Дмитрий Манасыпов

Метро 2035. Злой пес

© Глуховский Д. А., 2018

© Манасыпов Д. Ю., 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Пролог. Мертвые крылья

Господь создал людей равными.

Полковник Кольт дал некоторым преимущество.

Старший сержант Калашников опять уравнял шансы.

Неизвестный дежурный ракетной шахты уничтожил все одним нажатием кнопки.

Грязный снег почти сошел. Расползался черно-серыми комками, оставшимися от апрельских сугробов. Жирная жижа под ногами чавкала и старалась оторвать подошвы. Кто-то шел тут недавно и попался – из непролазного месива скалилась гвоздями желтая подметка. Лил дождь.

Мертвый город целился пустыми проемами окон, наваливался свинцовым безразличием. Ветер между высоток пел непонятное, заставлял останавливаться все чаще и чаще, спотыкаться и падать на колени прямо в вязкое месиво.

Проводник не прогадал с выходом, рассчитав время и день. Вернее, ночь. Весенняя буря обрушилась неожиданно для всех, кроме него. Люди выбирались наружу и топали в кромешной тьме, связанные в длинную цепочку. Шептались про нечистую кровь, про биологическое заражение на Ташкентской, где жил проводник, про…

Люди всегда шепчутся о ком-то или о чем-то, непонятном и пугающем. Долговязый проводник, в длинном кожаном плаще, лишь поводил глубоким капюшоном, надежно прятавшим лицо. Хобота противогаза или намордника респиратора у него никто не видел. Зато тот знал свое дело, как собственные… шесть пальцев правой руки.

Ни одна тварь не попалась ночью, когда он безжалостно гнал беглецов, порой даже зуботычинами. Никто не показался на мертвых улицах в едва занявшемся рассвете, превратившем черное в серое. Блестевший от воды плащ мелькал по сторонам, пропадал, снова появлялся и вел за собой – вперед и вперед. Быстрее, еще быстрее…

Люди шли. Двадцать человек, шесть семей с пятью детьми. Беглецы, что решили выбраться не только из подземного ада. Из преисподней, пожиравшей сознание тех, кто уцелел, все больше и больше. Ноги сами несли подальше от кровавой бездны, грозившей вот-вот поглотить всех, кто жил под несчастным городом на берегу реки.

Останавливались два раза. Проверить комплекты защиты, сменить фильтры, перемотать, если нужно, портянки. Некоторые так и тянулись к подсумкам с пайком, но замирали, заметив проводника, пугались черного провала капюшона. Тот, кто прятал под ним лицо, дал слово доставить к Красному Яру двадцать живых людей. И явно собирался сдержать обещание. Плевать ему на чей-то голод.

Двигались осторожно. От светлой громады «Союза», смотревшей в небо у Российской и до Аэрокосмического, прячась в старенькой бензозаправке напротив. Оттуда прямо, прижимаясь к Ботаническому саду и его живой лохматой гриве, к остаткам телецентра, изломанные вышки которого гудели в высоте.

Ночь и утро перетекли друг в друга совершенно незаметно. Вот-вот, где-то там, на востоке, светлела полоска, раскрашивая тьму в полутень и…

Серое заливало собой все вокруг. Наползало на бывшие когда-то бело-голубыми высотки с левой стороны, что тянулись от кондитерского комбината и до самой больницы Калинина. Прятало арку у входа в Ипподром и так и не выросший храм рядом. Стелилось по длинной змее Московского шоссе – его испещренная трещинами лента лежала прямо под ногами и вела к свободе… Или тому, что им хотелось увидеть в конце пути. За что заплатили проводнику, не-чистому с проклятой Пятнашки, двумя «семьдесят четвертыми», из тайника группы. Самому проводнику выдали аванс цинком «пятерки», распихав остатки по карманам и рюкзакам. Основная плата, семнадцатилетняя рыжая красотка, ставшая прошлой зимой сиротой, шла в середине группы, и ее прикрывали двое мужчин.

Серое вокруг клубилось туманом, сменившим дождь и шквал. Влажная тяжелая взвесь перекатывалась волнами, в ней едва проступал остов одинокого рейсового автобуса-великана, почему-то с четко видимой табличкой за лобовым стеклом.

Бугуруслан – Самара.

Одна из женщин остановилась и всхлипнула, задергала плечами. Фильтр ее противогаза подрагивал. Стояла и смотрела, смотрела на черные буквы – такие мирные и такие старые.

Проводник толкнул ее в плечо, кивнул вперед, на мертвые крылья ИЛа, все так же задорно глядевшего пропеллером в низкое свинцовое небо. Двадцать два года, пробежавших, пролетевших, проползших с Войны, не смогли справиться с этим чудом.

Зеленый сверху. Голубой снизу. С алыми звездами на крыльях. Штурмовик, «Черная смерть», легенда, рождавшаяся в цехах Безымянки, стоял на посту и смотрел на настоящих людей погибшего города, которые в первый раз за протекшие годы оказались рядом с ним.

Туман, захвативший огромный перекресток Московского шоссе и проспекта Кирова вдруг зарычал. Сразу с трех сторон. С боков и прямо перед ними. И, откликнувшись, чуть позже пришел ответный рокот из-за спин группы.

– Ты сволочь… – старший, обернувшись к проводнику, поднял АК.

В тумане свистнуло. Тут же, плотно чпокнув, старшего пробило длинной зазубренной стрелой. Свистнуло, еще, опять… Одна, вторая… Старший, захрипев, пропал в тумане, захлебываясь в булькаюшем кровью кашле.

Туман рычал двигателями, пялился желтыми злыми глазами противотуманок. Слоно испугавшись стали, крови и накатывающей злобы, мгла отступила, выпустив наружу ребристо-хищную морду бронированного гантрака.

Огромный КрАЗ – с треугольником тарана на вытянутой морде, с черепами по верхней части капота – выкатился первым. Встал, щуря черные проемы защитных экранов на стеклах. На высоких трубах, наваренных за кабиной, торчали остроклювые костяные головы крыложоров, колыхались на ветру огромные маховые, иссиня-черные, перья, вырезанные из крыльев.

Женщина, та самая, недавно плакавшая, стянула противогаз, блестя совершенно сухими глазами в россыпи морщинок. Сжала губы, глядя на проводника, державшего в правой, шестипалой руке короткого трехствольного уродца, направленного на группу.

– Ты из Черных воронов?

Проводник молча кивнул.

– Зачем мы вам? Мы же договорились…

КрАЗ скрипнул люком, прорезанным с тыльной части кабины. Звонко звякнули подкованные каблуки. Цок-цок-цок…

Высокая, узкоплечая и сутулая фигура вышла из тумана. Остановилась рядом с людьми. На бледном лице выделялась татуировка – пляшущие змеи. Почти черные, на выкате, глаза уставились на говорившую. Серо-синие губы шевельнулись, показав кривые острые зубы:

– Договариваться с вами, с чистыми? С чистыми людишками, живущими под землей, как черви? Ты смеешься?

– Зачем мы вам? – упрямо спросила женщина.

Она не успела заметить движения и не услышала выстрела. Ее тело глухо упало в туман под крыльями самолета-памятника.

– Ты – точно не за чем. А вот ваши дети и две вон те кобылки… Добро пожаловать в настоящую Самару, девочки и мальчики. В настоящий ад. Не то что ваш детсад.

Глава первая. Не робкий не голубь гордо реет…

Ветер пах весной. Самой настоящей, без придури и обмана. Сладко, как и должно в мае, если тот на календаре. Травой и листьями, редкой гарью от костра из сухостоя и подобранных веток. И подснежниками, мать их, натурально, вылезшими наконец-то сраными подснежниками. Подтухшими, само собой.

Хаунд втянул воздух, скаля в ухмылке клыки и ровные желтоватые зубы, втянул аромат жизни широкими ноздрями горбатого носа. Он доволен, да, очень доволен, так и есть. Было с чего. Хаунд любил весну. Все оживает, заполняет собой недавние бело-серые пейзажи зимнего города. Прыгает, скачет, бегает, ползает и летает, шайссе. Вот прям как сейчас…

Караван из четырех носильщиков и их хозяина замер, вжимаясь в щели между ржавыми останками машин на парковке. Верно, где еще охотиться крыложорам, как не на людных дорожках-тропинках? А уж автостоянка, охренеть какая огромная, у держащегося «Космопорта» очень оживлена и всегда под завязку наполнена вкусными людишками. Вот они сюда и тянутся, доннер-веттер.

Длинное серое здание торгового комплекса, торчавшего на самом высоком самарском бугре, облюбовано всякой пакостью давно. Еще бы, сюда люди снуют постоянно, за одним, за другим. Прячься себе, сиди и жди, пока завтрак-обед-ужин сам припрется на двух ногах. И оно, если вдуматься, неплохо. Ему-то, Хаунду, всегда найдется подработка. Пусть и не самая выгодная, но все же… Жизнь-то человеческая сейчас ни в грош не ставится, верно, а вот груз у носильщиков – дело другое.

Ни о каких консервах и жратве речь не идет, все давно протухло или превратилось в говно да прах с пылью. Но ведь громада комплекса манит совсем другим.

Остатки хозяйственно-бытовых отделов, что самостоятельных клетушек, что «Ашана», не говоря о громаде строительно-ремонтного «Леруа Мерлен»… Это же настоящий Клондайк, что и говорить. Даже цемент иногда находится вполне себе пригодный. Или пластиковые трубы с фитингами для водных систем… как сейчас, например. Вон, четверо бедолаг, подрядившихся тащить на себе серо-белые трубы и мешки с кранами да муфтами, жмутся, косятся на торгаша, лапающего старенький Иж.

Купец попался умный, охотничья двустволка сейчас в цене. Заводу «Коммунар» с Петра Дубравы пришлось несладко, но ему удалось уцелеть. И не просто уцелеть, а основать личное курфюршество по всему юго-востоку города. А как еще, если завод федерально-казенный делал порох и все, что взрывается? Запасы оказались хорошими, а главное сокровище – люди, – выжили. То-то. Потому гаденыш-барыга сейчас и хватается за свой «ижак», но защищать если кого и собирается, то только себя, натюрлих.

Крыложор и его потомство, три аспидные бестии, крутили восьмерки над своим запланированным перекусом. Дырявые паруса кожаных крыльев, натянутые на странно выгибающиеся суставы с ребрами, должны вроде как еле-еле носить тварей в воздухе… Только должны – не значит «обязаны». Свихнувшаяся в Войну матушка-природа класть хотела на нормальную аэродинамику. Потому крыложоры и не боялись одинокого человечка с ружьем. Их же трое.

В-ш-ши-и-х… Три метра размах крыльев, кожаные простыни, изъеденные болезнями и паразитами, свистят все ниже и ниже.

В-ш-ши-и-х… Черно-серые пятна над людьми вращаются, кружатся, притягивают взгляд, сбивают с толку.

– Да пошли вы!

Ха! Один не выдержал, вскочил, сдирая респиратор, чтобы не мешал хватать воздух, рванул вперед. Ага… У него за спиной удобный мешок, стянутый ремнями и крепко висящий на лямках, бежать можно. То-то дернулся торгаш, чуть не пальнув вслед, делая из него подранка. Вот люди, а?! Им помереть грозит, а барыга только о доходе и думает.

Не стал стрелять, успев задрать ствол на свалившегося в пике мелкого крыложора. Тот вывернулся штопором, ушел в сторону. А этот, бегун, чего там?

Не прокатило, йа…

Второй птенчик, страшилище размером с десятилетнего ребенка, с крыльями в рост Хаунда, рванул следом, ломано взмахивая своими парусами. Человек заорал, мечась зайцем и пытаясь скинуть груз… Крыложор, зайдя слева, перелетел наискосок, вынырнув из-за правого плеча и почти незаметно махнув крылом. А на сгибах-то у них кривые, с мелкими зазубринками, шипы. Куда там твоему серпу для подземных ферм… м-да…

Кровь брызнула с внутренней стороны бедра, алая, бьющая далеко и сильно. Верно, тварь знала, куда метить, а рассеченная артерия это… дер Тод, смерть. Может, отстанут пташки от них?! Не, не желают.

Правильно, запас карман не тянет, а эти вообще любят дохлятинку. Дольше в гнезде поваляется грудой, так и грызть-жевать мягче.

Хаунд оскалился, рассматривая почти переставшего дергаться бегуна. Ну, пора и появиться на сцене. Стать, мать его, спасителем.

Ракету в сторону крыложоров, картонный цилиндр, рвануть за шнурок. Красно-раскаленная точка со злым воем вычертила дымный след, отогнала крылатых, заставив людишек что-то там радостно загомонить. Эй-эй, ходячая зарплата, отставить радоваться, оно ненадолго, йа.

– Э, бедолага! – Хаунд, спрыгнув с крыши крайней одноэтажной галереи, в несколько прыжков оказался рядом с торговцем. Присел за просевший внедорожник, густо покрытый мхом и набежавшим после дня Рубежа зло-ковылем. – Патроны побереги, не пуляй, шайссе.

– Ты кто?! – по-бабьи пискнул барыга.

– Хаунд. Могу вывести тебя отсюда, даже товар заберешь у того вон, что подох.

– Что хочешь?

– Двадцать процентов с выручки, и сразу. Или одного из носильщиков.

– А ху-ху у тебя не того, а?!

О, надо же, чей это голос со стороны параши? Никак, кого-то из вьючных животных на двух ногах.

– Скальп сниму, осел.

– Кто осел?

– Точно не я… – Хаунд, пошарив вокруг, нашел камень, кинул на голос. Там ойкнули и заткнулись. – Ты кто, человече?

– Вадик…

– Это понятно. Ты каким ремеслом на жизнь пробиваешься, горемыка?

…

– Вот и я о том же. Если ты, шайссе, тупо носишь груз, так завали хавальник и не отсвечивай. Эй, купец!

– Да?

– Ты меня знаешь?

– Тебя все знают.

– Эт хорошо… – Хаунд хрюкнул от удовольствия. – Я слово держу. Носильщики жребий кинут, и…

– Двадцать процентов.

Да ну?! Хаунд удивился так сильно, что даже вылез наружу, глядя на него. Или на нее?

– Не продешевишь?

– Мое дело.

Ну, точно – девка. Молоденькая еще, добрая, жалеет дуболомов, умеющих только таскать на горбу чужой товар.

– Да как скажешь. Что там у тебя в патронах?

…

– Заснула?

– Оба с дробью.

– Шайссе…

Дробь против крылатых это как… как из пушки по воробьям. Каламбур, конечно, но результат один и тот же – нулевой. Ладно.

– Не высовывайтесь сейчас.

Хаунд проверил оружие. С этими-то, уже зло каркающими и легшими на обратный курс, иначе никак, а то мало ли… Дробь у нее с собой, предпринимательница… Еще два года назад наружу от подземников только сталкеры выбирались. Сейчас лезут все кто ни попадя, лишь бы добраться, да урвать. А потом спасай их, шайссе, рискуй.

Хаунд знать не знал, откуда у него с собой, когда в первый раз открыл глаза, оказался револьвер системы Галана и восемнадцать патронов к нему, считая со снаряженными в каморы. Он тогда мало чего помнил, если уж честно. Но важнее другое: «галан» служил хорошо, а переснаряжать патроны недавно стало очень просто.

Одиннадцать полных миллиметров или четыре с половиной линий калибра. Пуля в семнадцать граммов свинца, в медной рубашке, с надрезами на головке. Распускается внутри лепестками, смачно вгрызаясь в объект попадания. Начальная скорость, доннер-веттер, двести метров в секунду… Откуда он это знает, почему? Зачем – понятно, даже интересоваться не стоит. Полезно, что и говорить, но вот откуда?!

Одиннадцать миллиметров, семнадцать граммов, двести метров в секунду и надпилы надфилем… или просто надрезы его стальным другом «рихтером». Дураку все ясно, а не ясно, так сейчас поймет. Хаунд слово держит.

Крыложоры эти явно наприлетали издалека, местные-то поменьше будут, и это хорошо. Кучкуются поодаль, облепив старенькие руины двухэтажек по Булкина, а сюда соваться робеют. Эт верно, дерьмомонстры, тут вам не слабые человечки, тут вам новые короли воздуха, у них клювы с половину Хаундовой руки, а рука Хаунда, как известно, лишь чуть длиннее его же… Ладно, какая разница.

Что хорошего в револьвере? Гильзы сами по себе не улетают, йа-йа. Порох от «коммунаров» дорог, не настреляешься. Время сейчас не двадцать лет назад, «от пуза» давно никто не палит. А Хаунд таким дерьмом вообще никогда не страдал… на имеющихся нескольких годах своей новой памяти.

Крыложоры пошли в наступление. Выписывали вытянутые кривые и восьмерки, пестро рябили пятнами на крыльях, менялись, подныривая друг под друга и вдруг выскакивая сбоку. И не останавливались, ни на миг… Эт нормально, йа.

До них оставалось метров сто, отогнала их предпоследняя ракета, дала простора и времени. Но интересовали Хаунда не трое шедших в атаку, а несколько соседей, маячивших в отдалении и ждавших любой победы и объедков. Да, тут носильщики бы не проскочили, это верно. Продешевил, доннер-веттер, стоило загнуть все тридцать процентов.

Хаунд в несколько прыжков оказался у убитого… То есть у еще почему-то дышавшего и стонавшего бегуна. Хера се организм, ему ногу почти оторвало, а он еще за жизнь цепляется. Вундербар, просто настоящее чудо. Ну, бедняга, ты уж прости, тебе так и так помирать… А как говорил Суворов? Правильно – сам погибай, а товарища выручай.

Найн? Не заметил он во вдруг оживших и дико заблестевших глазах понимания. Да и черт с ним. Короткий двухлезвийный топор блеснул, коротко и мощно ударив, а разодранная нога осталась в темной ручище. Со стороны затаившихся носильщиков донеслись короткие хрюкающие звуки… Все верно, кто-то блевал… Что поделать.

Тройка крыложоров неслась стремительно, желая добраться до двуногого наглеца, рискнувшего попасться им на пути. Но еще быстрее, кувыркаясь и брызгая кровью, им навстречу неслась отсеченная нога. На кой ляд? Хаунд оскалился, видя, что затея удалась.

Мелкие местные крылатые, голодные уже черт знает сколько, не выдержали – так и дернули навстречу мясу, самому летевшему к ним в клювы. Или пасти? Рванулись вперед, сбивая троицу с выбранного курса атаки, мешая и мельтеша. Йа-йа, дас гут…

Бездымный порох у коммунаров не только жутко дорогой. Он еще и слабоват в патронах к «галану». Казус, но уж как есть. А вот дымный, наоборот, шарашит, как лошадь лягается. Знай успевай удерживать револьвер, чтобы вверх не бросило и прицел не сбился. Прямо как сейчас, йа!

Револьвер бил сильно, грохоча и плюясь огнем с раскаленным металлом, распуская целое облако дыма. Хаунд метался в сизом мареве черной хищной тенью, удерживая «галан» одной лапищей, замирал, целился, выбирал спуск. Одиннадцать миллиметров, семнадцать граммов, двести метров в секунду, надпилы-кресты… Как доктор прописал для людоедов с крыльями.

Дас гут, йа! В самого мелкого из тройки попал со второго выстрела. «Галан», дернувшись, ударил молнией, как пальцем ткнул точно между шеей и острой грудью, торчащей вперед лодочным килем. Раскаленная капля, проворачиваясь на входе в радиоактивное мясо, стукнула тупой головкой в плотный нарост перьев, полых твердых костей, тонкую тянущуюся пупырчатую кожу, красные эластичные маховые мускулы, стукнула и…

Надрезанный крест дрогнул, за мгновение распустился четырьмя широкими треугольниками-обрывками. Раздирая плоть, рассекая мышцы не хуже хирургического ланцета, прошивая вязко-прочного и такого легкого крыложора почти насквозь, стремясь выбраться из него.

У пули получилось, йа!

Серо-багровые пучки перьев и красные ошметки брызнули в стороны. Тварь качнуло, спиралью потянуло вниз, ведя на застывших крыльях. Кровавая комета кувырком неслась вниз, и ее, на лету, рвали в клочья налетевшие мелкие падальщики.

Второй поганец, увернувшийся от трех выстрелов, комком ушел вбок, выравниваясь на ходу и… удирая. Дас шёйн. Хаунд, прищурившись, ловил оставшуюся паскуду, разъяренную мать, летевшую на него черно-серым смазанным снарядом. Десять… пять… два метра…

«Галан» ударил рокочущим звериным басом. Рыкнул, снеся крыложору левый глаз и кусок глазницы. Мутант, раскрыв клюв, хрипло заухал, не останавливаясь и выставив лапы с выгнутыми костяными серпами.

Хаунд успел откатиться в сторону, когда коготь зацепил край длинного плаща, легко вскрыв плотную кожу, которую не всякий нож взять мог. Только Хаунда это волновало мало… Сейчас. «Галан» он так и не выпустил, а левая рука все это время была занята – сжимала друга-«рихтера», его острозаточенного «палача» с двумя лезвиями. Пригодился.

Хаунд прыгнул на тварь, пытаясь не дать той развернуться. Даже раненая и не успевшая взлететь высоко, мать была опасной. И рвалась назад, в родную свободу пустоты воздуха. Взмахнула крыльями, отбросив в сторону зачем-то выскочившую купчишку с ее двустволкой, взмахнула еще раз, подняв клубы пыли…

Он оказался быстрее. В прыжке ударил сапогами между крыльев, рубанул «рихтером» точно в основание шеи. Крыложор, просев вниз, хрипло крикнула, раскрыв черно-матовый клюв, острый, в кривых выростах-клыках по краям. Топор ударил еще раз, еще… хватило трех раз.

Узловатая сильная шея, поросшая чешуйчатой плотной кожей, не выдержала, разошлась под острой сталью. Хаунд, довольно скалясь, смахнул кровь с лица, развернулся, рыкнул. Купчишка, подняв «ижак», целилась прямо в ему лицо. А «галан» пустой…

Стволы качнулись вниз. И он рухнул. Грохнуло почти тут же, окатив горячей темной кровью вперемешку с чем-то липким. Последний из залетных крыложоров, крича, катался по дырявому асфальту парковки, отрыгивая склизкие кровавые комки из простреленной шеи и грудины.

– Дробь, йа? – Хаунд темным блестящим языком облизал содранное запястье. – Дробь?!

– Я женщина, мне положено не разбираться в мужских игрушках, – из-за намордника респиратора голос шел глухо, но она там… улыбалась? – Картечь, дробь… какая разница?

– Натюрлих… – Хаунд кивнул. – Данке.

– Что?

– Спасибо. Так…

Затея удалась по полной. Мелкие крыложоры, плевать хотевшие на людей с гром-палками, облепили незадачливого бегуна, дербаня его. Торгашка косилась на них и явно прикидывала – стоит ли тратить патрон, чтобы забрать мешок?

– Я бы оставил. – Хаунд повернулся к носильщикам. – Эй, один, ко мне.

И начал рубить головы крыложорам. И потрошить старшую, старательно добираясь до печени или что там у нее заменяло такой нужный орган.

– Ты обещал нас провести… – торговка стояла рядом, терпеливо наблюдая за ним.

– Йа, проведу.

– Чем ты занимаешься? Нам надо…

– Женщина… – Хаунд с хлюпаньем извлек пористую скользкую массу из крыложора. – Не мешай мне! Из-за вон тех обжор мне достанется куда меньше с моих же двадцати процентов. Ты знаешь, сколько стоит снарядить один патрон в револьвер? Знаешь? Не знаешь, поверь. Потерпи.

Носильщик, возможно, тот самый препирающийся Вадик, косился на его занятие и молчал. Рихтиг, это очень верно, молчи, человече, целее будешь. Хорошо быть Хаундом, все тебя знают и большинство опасается. Стоят, как бараны. Хорошо, не блеют. Почти…

– Эй, люди! В ряде мировых культур принято совершать погребение с помощью птиц. Они растаскивают и пожирают бренные людские останки. Тот одноногий товарищ, каким бы глупым он ни оказался, спас вам ваши же дерьмовые жизни. Окажите ему честь быть похороненным таким замысловатым способом, ай… Уяснили? Кто-то против?

Против никто не высказался. Хорошо быть Хаундом, одно слово.

Крыложоры, дико крича друг на друга, жадно жрали, подкидывая куски и глотая их на лету. Иногда даже дрались, но это мало кого волновало. На стрельбу и вопли никто не набежал, и то хорошо. Хаунд, закончив дело, вручил носильщику связку из трех огромных голов, нанизанных на относительно целый провод, выдранный из развалившегося внедорожника.

Печень Хаунд упаковал в снятый чехол подголовника, слегка полив водой из фляги. Не из своей, само собой, а взятой у Вадика. Злобный взгляд проигнорировал. За новые года трезвой памяти их накопилось куда больше, чем достаточно. Эт нормально и привычно…

А чего косятся? Тоже мне, вопрос…

Да ведь он – хренов мутант, чертова отрыжка свихнувшегося мира. И ему охеренно.

Глава вторая. Добрые люди не доброй Спортивной

Спортивная ему не нравилась. Докатившаяся два года назад, в тридцать третьем от Рождества Христова, очередная война Города и Безымянки оставила слишком много следов. От копоти по стенам и пулевых выщербин, исполосовавших вполне милую мозаику с хоккеистами, борцами и гимнасткой до нескольких колонн совершенно без плиток. Покрытые лишь застывшим цементом, те смотрелись отвратно и мерзко, как рот Кривоносой, местной бордельмаман.

Хаунд, насмешливо глядя на прошедших дегазацию носильщиков, встряхнулся, скидывая воду. Тугие длинные косы, связанные в пучок, мотнулись, окатив соседей целым водопадом. От взмахов плащом они сбежали подальше. Стояли, уже не скрывая отвращения и перешептываясь. Да, Хаунд-то и есть Пес, пусть и в людском обличье, вот и отряхивается ровно как собака.

– Спасибо.

О, хозяйка барахла образовалась. Никак пришла рассчитаться? Дас ист зер гут, очень, очень хорошо. Хаунд обернулся, глядя на нее сверху вниз. Два с небольшим метра роста позволяли. Надо же, какая храбрая мелкая глиста, выбравшаяся наверх… Жаль, не в его вкусе.

Круглые зеленовато-болотные глаза, курносый кроха-нос и светлые волосы. Да еще и тощая, что куриная ножка у Чингиза на Победе.

– Битте.

– Пожалуйста?

– Йа. Рассчитаемся?

Та вдруг вздохнула, явно ожидая чего-то иного. Эй, думкопф, дурная башка, что это мелькнуло в твоих глазах? Хаунд растянул темные губы, блеснув немалыми клыками. Это ему всегда нравилось, наблюдать за реакцией на его… отличия. Он же, мать его, хренов мутант.

– Рассчитаемся. Мне нужно полчаса.

– Гут. Буду в кабаке. – Хаунд ткнул пальцем в большую туристическую палатку, даже две, занимавших середину станции. Лукьян, хозяйничающий в «Ни рыба ни мясо…», его приходу не радовался, но и не раздражался. Палатки ему перепали через Хаунда, экономия вышла большой.

– Я Кро… Кротиха.

А? Хорошо. Хаунд кивнул.

– А если я не местная и удеру, не рассчитавшись?

Мутант остановился, чуть повернув голову, блеснув темными раскосыми глазами из-под густых тяжелых бровей.

– Ты знаешь, как это глупо, йа?

Та кивнула. Все знали: Хаунд всегда забирает свое. Не обманет девчонка, испугается.

– Я в кабаке.

Спортивная восстановилась быстро, оправившись от всех бед с несчастиями. «Космопорт», до конца так и не разграбленный, помог. Взаимовыручки-то тут, на Безымянке, отродясь не водилось. Местным еще повезло, что свои же не добили, превратив в трудовые, считай – рабские, ресурсы. Сейчас, как смогли, старались не допустить такой хрени, постоянно превращая станцию в настоящую крепость.

Тоннели с баррикадами из мешков и двутавровых балок, вогнанных наполовину. Стальные плиты между ними, поднимаемые вверх системой блоков, для остановки состава или боевой дрезины. И караулы теперь не в пример лучше, как пару раз говаривали знакомые сталкеры за едой в «Ни рыбе…».

Сталкеры к Хаунду относились по-разному. Многие недолюбливали, было с чего. Хрен с тем, что мутант, хотя половина поначалу желала выпотрошить серокожего ублюдка быстро и незамысловато. Пришлось доказывать остроту «рихтера» и слабость человеческого тела в рукопашном бою. Даже если опытных бойцов несколько. Максимально на него как-то навалились впятером, отчекрыжив даже кусок уха. Вместе с парой любимых серебряных колец, так мило звякавших на верхнем кончике. Черт знает, чего с этими серьгами связывало, но тогда Хаунд просто озверел – в отместку оторвал каждому по половине уха.

За два года с открытия Рубежа к мутантам, разумным и относительно нормальным, в городе попривыкли. Это верно, и даже сталкеры, похоронившие много товарищей, смогли угомониться. Почти…

Не любила его братия, шаставшая снаружи, за простейшую вещь. За конкуренцию. Хаунду наверху приходилось куда проще, чем обычным людям. Ему даже потерянная недавно маска с зеркальными линзами нужна была именно как защита от солнца, в последнее время вылезавшего все чаще… натюрлих. Слепота-то ему не грозила.

Так что…

В метро он себя ощущал вполне неплохо. Без напрягов. Хорошо, когда ты Хаунд, многое не колышет, йа. Так, натюрлих, надо бы поесть. Именно поесть, эссен, то есть по-человечески. Фрессен – жрут свиньи, йа. Но сперва надо сдать трофеи. И он прекрасно знает, кто купит, не торгуясь, эту вот самую печенку, а кого затащит от трех неплохих голов крыложоров. Люди такие люди… Чуть жизнь наладится, начинают окружать себя всяким дерьмом, типа охотничьих трофеев и мебели из натурального дерева.

Крохотная будка аптеки пряталась в правом дальнем углу, зеленея намалеванным крестом на относительно чистой простыне. Хозяйку аптеки, худенькую пожилую Марьпалну, Хаунд знатно уважал. Было с чего. Хотя это не мешало ему порой желать свернуть ее сухонько-цыплячью шейку.

Марьпална и две ее коллеги, сгинувшие в последующие послевоенные годы, прискакали на Спортивную через три минуты после «Атома». И не просто так, а нагруженные, как тягловые мулы, баулами и мешками. Но главное находилось в их головах. Знания и опыт, полученные за годы работы одной из немногих рецептурных аптек Самары, расположенной в двухстах метрах от входа на станцию. И как ни старались переманить ее, единственную выжившую, на Клиническую, Марьпална стойко заняла оборону, и будка ее белела всегда чистыми стенками и вывеской. За эту самую седенькую тонкую даму все окрестные бродяги, да даже и бугры Безымянки, готовы были сжить со свету кого угодно. Потому как Марьпална умудрилась найти обезболивающее в странной плесени, росшей в одном из тоннелей. И из нее же, странно живой и рыжей, пыталась выделить основу для антибиотика. И у нее даже получалось. Еще Марьпална, пусть и с помощью легендарного студента-медика Степы, вскрывала трупы мутантов и находила внутри странной требухи всякие нужные вещи. И даже вовремя предсказала вирус, выработав антидот на основе какой-то там железы. Правда, именно от пробы, введенной в руку, помер тот самый Степа.

Марьпална, провожая наверх каждого из сталкеров, просила приносить любую ткань для корпии, любую упаковку ват. Несколько лет назад, не струсив, добралась до своей же аптеки. Понятное дело, конвой у нее состоял из десятка головорезов, перед этим два дня зачищавших округу даже от обычных гнило-псов. Не приведи Господи, случилось бы чего с ней…

– Кого это к нам занесло?! – Марьпална, в отливающей молочной белизной косынке, повернулась и прищурилась. Прищур вышел одновременно оценивающим, показательно негостеприимным и полным ужаса от антисанитарии, насквозь пропитавшей плащ Хаунда. – Никак торговаться пришел, кровопийца?

Марьпална Хаунда не любила и нелюбви своей не скрывала, справедливо сознавая собственное безопасное положение. «Справедливо» уже маячило неподалеку в количестве двух обрезанных гладкостволок и одного заточенного пожарного багра. На Спортивной ценными жителями дорожили и безопасность их ставили превыше всего.

– Не люблю кровь, йа. – Хаунд аккуратно положил на стойку чехол от подголовника. – Неприятная на вкус.

– Да ну? – Марьпална изогнула аккуратно выщипанные брови. – Тебе-то, фашисту, кровь человеческая неприятна?

– Их вайс нихт.

– Чего? Я вашей фашистской речи не понимаю.

– Я не знаю, какова на вкус человеческая кровь… Хотя нет, вру. Довелось как-то горло перегрызать, если память не изменяет. Но вдруг это фантомная память, йа?

Марьпална фыркнула и не ответила, постучав огрызком карандаша по большой книге записей. И ткнула им в чехол.

– Что припер, кормилец?

– Кусок залетной птички. Печень вроде… целая, большая, кило на два.

– Тоже мне, весы нашлись. – Марьпална вытряхнула пористую сизую требуху, брезгливо прищурилась и неуловимо извлекла откуда-то большой ланцет. – Не шарахайся, сынок, мне пробу взять. Лена!

Лена, в толстом кожаном ошейнике, тут же появилась, как из-под земли. Хотя, судя по следам на теплом жилете, так и было. Холодильник аптеки находился в каком-то ответвлении коммуникаций под станцией, и колодец-вход как раз накрывала сама будка.

– Быстро на лед, сперва промой спиртом. И попробуй только урони!

Лена вздрогнула, отворачивая лицо с выжженным клеймом Спортивной, недавно вздувшимся поверх старого. Рабыня не из местных, скорее всего, с Металла, и появилась тут неделю назад.

– Что хочешь? – Марьпална смотрела на Хаунда с совершенно нескрываемой брезгливостью.

– Обезболивающее, рыжее, десять ампул.

– Не до хрена ли тебе, убивец?

– Нет, само то. Ты не торговалась, взяла товар, не корчи из себя благородство или честность. Честные и благородные на людей ошейники на цепляют.

– Позвезди еще мне тут, фашист.

– Я не фашист, женщина, говорил уже. Мне просто нравится немецкий язык.

– Ты уж точно не фашист… ты мутант.

Хаунд наклонился вперед и, растягивая темные губы, медленно улыбнулся. Ни у каждого гнило-пса можно выдрать на трофей такие клыки. Это точно.

– Обезболивающее.

– Да подавись… – Но ампулы выложила аккуратно, упакованные в небольшую укладку, проложенную корпией. – Головы бы купила.

– Обойдешься. Фашист сам распоряжается своими трофеями.

На ее фырканье Хаунд давно не обращал внимания. Все ждал плевка в спину, надеясь на него в глубине души… Если у него была душа, конечно. Тогда можно было бы сломать ей что-нибудь… Не до смерти. Например, нос.

А есть что-то в этих головах важное. Не так давно у одного городского хлыща аж глаза загорелись, когда он рассматривал красную рогатую голову смертодятла. Спорить с Хаундом, желавшим за нее две канистры топлива, тот даже не стал. Что-то крикнул шестеркам и бережно упаковал трофей в принесенный металлический двадцатилитровый армейский термос. И попросил обращаться еще в случае таких находок. Только сегодня ему было совершенно несподручно делать крюк в Город. Хотелось вернуться засветло.

Две головы он сбагрил заезжим хватам с Алабинской. Эти точно найдут, куда приткнуть новые образцы фауны, прямо по дороге завернут на Клиническую и толкнут втридорога врачам. Тех хлебом не корми, дай показать, как они работают на благо Города, отыскивая в страшно опасных радиоактивных останках новые вирусные культуры или паразитов, ага…

К упаковке обезболивающего добавился неполный магазин «пятерки», звякавший теперь в кармане при ходьбе. Но сбагрить такое палево Хаунд планировал уже вот-вот, вместе с оставшейся, самой большой, крыложорской башкой.

Место для этого имелось. В «Ни рыбе ни мясе» Лукьяну трепетно украшал свою харчевню всякими завидно-интересными фиговинами, типа недавно пойманного Котом вороненка с двумя головами. Одна даже вроде чего-то там могла почти думать, если судить по действиям птицы. Зачем оно надо хозяину кабака? Хаунд, натюрлих, не понимал.

В животе заурчало, и желание сожрать парочку… а лучше трех хорошо прожаренных крыс по-безымянски появилось просто неимоверное. Свиньями Хаунд порой брезговал, в отличие от хрустко прожаренных огромных грызунов.

– Здорово, – буркнул на входе Шамрай, кивнув лысой, блестящей башкой. – Сегодня три «пятерки» только за вход.

– Варум? – поинтересовался Хаунд.

– Какая Варум, ты чо? – Шамрай оскалился улыбкой панды, темнея прорехами через каждый зуб. – Девочки танцуют.

– «Варум» – это по-немецки «почему». А кто такая Варум?

– Ай, ну тебя, я ж забыл… Да, ё-моё, Хаунд, отстань. Платить будешь?

Девочки, да еще и абер лангзам-лангзам, крутя гладкими блестящими животами и всем остальным, наверняка в голом виде… Почему бы не заплатить?

– «Пятеркой», сам же сказал, йа?

Шамрай пожамкал вислыми губами, косясь на кулачище Хаунда, нырнувший в карман.

– Проигрался? – Хаунд хмыкнул, глядя на здоровяка, старавшегося не сталкиваться взглядом. О, йа, проигрался, в самое обычное «очко», судя по всему.

Шамрай вздохнул.

– Ну, это…

Карман издал призывное мелодичное позвякивание, заставившее сурово-скорбное лицо Шамрая неожиданно засиять искренне-детским ожиданием чуда. Разве можно тушить эдакий, почти ощутимо золотой и теплый свет, идущий от него?.. Можно и даже нужно.

– «Ну, это» что?

Вспыхнувшая надежда на волшебство растаяла, гонимая жестокими звездюлями жизни. А хули, майн фрёйнд, не в сказке живем. Давай, трепи болталом, раскрывая конфиденцильные тайны местного двора и закоулков, потешь онкеля Хаунда байками и малым количеством правды.

– Городские решили заняться железкой, от вокзала и до Мирной.

О, йа, голубчик, это каждому шпенделю известно, нашел, чем удивить.

– Наши договариваются о союзе, чтоб, мол, от Киркомбината и до Пятилетки участвовать и в доле быть потом.

Натюрлих? Именно так, и тут даже не надо шпионить, ползая в отростках бункеров на Куйбышева и Хлебной, все и так ясно. Город хочет брать Прогресс. А как его возьмешь, не имея преимущества, включая подвоз боеприпасов и людей? Восстанови хотя бы одну ветку, найди пару-другую тепловозов, да инженеров, да топливо и начни подтягивать силы к той самой Мирной, платформе в сторону Кинеля с Отрадным… Глядишь, выгорит, йа.

Но этого мало, хотя стоит подкормить Шамрая. Айн-цвай-драй-фир-фюнф, пять патриков с зеленой «трассирующей» головкой ловко спрятались в рыже-волосатой лапище.

– Э… еще?

Хаунд оскалился, довольно и в предвкушении чего-то стоящего. И побренчал в кармане.

– Новые рабы с Воронежских, Пятнашки…

Йа… дас ист фантастиш, натюрлих.

Так, значит, живая сила из районов, не тронутых ни Городом, ни Безымянкой. Почему нет? Тут же все ясно…

Самара еще не пришла в себя окончательно. Даже ему, мутанту с очень сильным организмом, подаренным кем-то наверняка совсем-совсем умно-гениальным, приходилось пользоваться защитой. Где противогазом, где химзой, где даже баллонами с воздушной смесью, продаваемой Прогрессом почти на вес золота…

Система бункеров в восточных микрашах Кировского и Промышленного районов справилась в Войну по-разному. Это Хаунд успел узнать еще в первые месяцы, как очнулся черт пойми где. «Черт пойми» оказалась Товарной, длиннющей улицей, разделяющей относительно городской Кировский район, Зубчаниновку и Заводское шоссе. Там, выстояв в ядерную бурю, мрачно высились громады цехов ракетно-космического завода «Прогресс».

Бункеры не справились. Трещины, просочившаяся вода, добравшаяся пыль, проникшая отрыжка биологического оружия в пару с радиацией. Нет, люди там не вымерли, не стали непонятными уродами, напрочь лишенными человеческого облика… Но практически преданные, брошенные в каменные мешки, ставшие западней, они оказались обречены на вырождение и перерождение – страшное, полыхающее болезненными пульсациями мутирующих тел и сознания. Им выпало стать не-людьми. Не-чистыми.

Для Города и Безымянки они никто. Отбросы, трудовой ресурс, почти не имеющий границы и запертый в городских границах. Рубеж пал, да, но там, за ним, вдруг уже скалились на бывшую губернскую столицу накопившие за двадцать лет силу княжества и республики.

Пока они не столкнулись, прощупывая друг друга. Пока налаживали контакты, начав получать топливо от железнодорожников Кинеля и летной анархо-вольницы Курумоча, кожу и вяленую рыбу водной коммуны Богатыря и Зелененького, овечьи шкуры и шерсть со стороны Большой Черниговки.

И везде, несмотря на своих собственных мутантов, парии изменившейся Самары встречали лишь один набор: кулак, приказ, колодки или ошейники, кнут или хлыст из рыбьего хлесткого уса, лопату, серп, кувалду, тяжеленную шпалу на плечо, кружку воды утром и вечером, две пайки дробленки и кусок мяса в выходные… А уж чье было то мясо, вряд ли кто из них спрашивал.

Хорошо быть Хаундом, если ты мутант. Хорошо быть мутантом, коли выпало родиться Хаундом. Вспоротые глотки и животы приучили не пытаться сделать ему плохое… Пока.

– Это, Хаунд… – протянул Шамрай… – Чо думаешь?

«А чего тут думать?!» – пару месяцев назад сказал врач с Клинической, глядя на найденную им красотку, лежавшую под рухнувшей стеной в Московском квартале.

«Чего тут думать? – повторил тогда врач, протирая тоненькие очочки, аккуратно запаянные посередке. – Перелом позвоночного столба, в районе… да какая разница? Она и говорить-то не может из-за этого. Внутренние органы, судя по всему, практически целые. Это… хорошо…»

Девчонка была с Пятнашки, татуировка на плече говорила сама за себя. Чего тут думать, не лечить же? Органы хорошие, можно попробовать спасти кого-то из шишек Города, все равно она… мутант. И совершенно нестрашно, что большой или маленький босс из бункеров Хлебной или Куйбышева будет чистить кровь мутировавшей печенью, ссать мутировавшим мочевым пузырем или… Такие, как Хаунд, не люди, йа. Просто ходячие швайне – свиньи, годные для употребления настоящими чистыми человечками. Натюрлих.

Окраины сейчас терпеть не станут. Даже странная и страшная жизнь на все еще фонящих развалинах лучше рабского ошейника. Но свобода никогда не дается без боя. И за нее можно и получить пулю, стрелу, свинцовый шар из пращи или нож под ребро. Хаунд это знал… Хотя и не помнил – откуда.

– Чо думаю? – Хаунд оскалился.

– Ну, это, ну да.

– Думаю, будет война. Большая война, ха…

– Ты чо?

– Заранее радуюсь. – Хаунд кинул еще пять патронов в его лапищу. – Я же убийца и фашист, майн фрёйнд, йа-йа.

Город у реки (Memoriam)

Дядюшка Тойво точил пуукко. Если есть время, почему не заняться собственным ножом? Недавно пуукко помог добыть еду, стоило подправить. Хотя и без того им можно бриться.

Пуукко был правильным, выкованным старым саамом на березовых углях, из железа, добытого на болоте. Резная рукоять ложилась в ладонь Тойво удобно и приятно, как рука старого друга. Отец Тойво, старый лесничий Ярви, стоял рядом с саамом все время, качал меха, подливал сладкого квасу в большую кружку, поддерживал, носил уголь и делал все нужное.

Пуукко для сына очень важная вещь, Ярви знал это хорошо. Дома, на полочке возле желтых дагерротипов, зеленоватых портретов Первой мировой, прочих фотографий, хранились ножи нескольких поколений. Зачем класть пуукко в сырую могилу, сказал как-то дед Микка, пусть напоминает обо мне, пусть его крутят в руках твои внуки, принимая силу прадеда через березовую рукоять.

Ему тоже надо бы выковать пуукко. Только у кого? Саама здесь не найдешь. Да и людей…

Город, где дядюшка Тойво прожил почти четверть века, ему не нравился. Не хватало простора, леса, речушек и мохнатых ковров болот. Камень, бетон, кирпич, ядовитая пыль и прах миллиона человек, сгоревших в одночасье или умерших за несколько месяцев после Войны.

Даже Река, теперь ставшая открытой в обе стороны, не могла исправить его отношения к Самаре, куда его забросило не иначе как по воле правого копыта Перкеле двадцать с небольшим лет назад. И, сидя в своем «гнезде» на макушке старого дома, построенного при усатом варваре, правившем красно-кровавой русской империей, дядюшка Тойво думал и думал, хотя это неправильно.

В «гнезде» не сидят просто так. Охотник уходит повыше только ради зверя, нужного для выживания или ради самой добычи. И, ожидая появления добычи, нужно стать лесом, лугом, горами или болотами вокруг тебя. Слышать не ушами, а телом, видеть не глазами, а внутренним зрением. Ярви научил сына этой науке давным-давно, и она пригождалась даже здесь, в холодном каменном мешке города у Реки.

Он старался все эти годы. Старания не прошли даром. Шведа искали многие, хотя где и как найти – знала лишь пара человек. Раньше были еще два. Но они оказались болтливыми, и Тойво, защищая семью от чересчур ретивых заказчиков, потерял второго сына, а он его любил. Эти люди здесь не хотели понимать простого желания жить и не лезть в большую жизнь подземного муравейника и его наружной части. Они даже не хотели понимать, что он, Тойво, не швед.

Высоченный, рыжий и скандинав – точно швед. А куда денешься от крови второго деда, Свена, уехавшего из Уппсалы ради крохи Анни, в ее родной Або? Тойво, проклюнувшаяся кровь викингов, так сильно вымахал единственным из всех сыновей Ярви. И не стеснялся этого. Сила деда Свена в самом начале жизни здесь позволила как-то раз убить сразу троих людоящеров-мэргов, напавших на него с женой. А из оружия был только пуукко, и все.

Тойво не жалел людей, убитых им. Они все были животным, вели себя как животные и заслуживали животной смерти. Чести и совести в них почти не было, потому десять лет назад ему пришлось прийти в бункер под штабом Второй армии и на Алабинскую, вырезав часовых и семьи тех, через кого знающие люди искали Шведа. После тех красных ночей никто не хотел самостоятельно отыскать выход на молчуна с огромной рыжей бородой.

Ветер гнал тучи по серому низкому небу, рвал хлесткие новые ветки выживших и выросших деревьев. Листья на них шелестели мертвыми голосами, впитав в себя смерть миллиона человек, рассказывали истории каждого, советовали, как лучше поступить дядюшке Тойво, вновь вышедшему на охоту.

Прямо перед ним, еще поблескивая нержавеющей сталью, лежал человек с крыльями в руках. Огромный старый памятник, не выдержавший Волну. Чернели бывшие газоны, а серый пепел от высоких деревьев на них давно разнес ветер-гуляка, рвавшийся в город с Реки.

Ее черное зеркало дядюшка Тойво мог рассмотреть во всех подробностях в цейсовский прицел карабина, привезенного на соревнования тогда, в тринадцатом году. «Манлихер» переходил из рук в руки, не старея и служа третьему поколению семьи Тойво. Дед Микка бил из него лосей и красных в Зимнюю войну, потом бил красных у Мурманска, потом в Карелии, отступая в Суоми. Семья Тойво умела стрелять и занималась этим последние двести лет. Потому ствол карабина и не пришлось менять. Зачем тратить много-много выстрелов и дорогих патронов, если можешь прицелиться и выпустить маленькую смерть всего один раз?

Старая набережная просматривалась до самого бассейна. Слева и справа огрызки домов. Если прямо, то Река. Река давно перестала быть Волгой. Дядюшка Тойво считал ее Туонелой, рекой мертвых. Там, за ней, лежит земля, там могут жить. Здесь, в городе, живут лишь мертвые. Даже если кажутся живыми. Хотя сами не чувствуют смерть в себе и в городе.

Сейчас город освободился, невидимые оковы границы спали, но люди остались те же и выбираться не хотели, боясь мира вокруг. Почему не ушел сам Тойво, так долго желавший оказаться на родине? Потому что Тойво умел думать и чувствовать. И предвидеть наперед.

Он почи сразу понял, что изменился. В первый же год после Войны ощутил в себе чужое. Испугался по первости, было дело. Но потом, вспоминая уроки дедов и отца, перестал ожидать плохого и зря тратить собственное спокойствие, дарившее силу. И даже смог убедить жену рожать, несмотря на страх. Йомми, их первенец, оказался почти здоровым мальчишкой, а шерсть, выросшая к десяти годам по всему телу… Ну, даже помогала зимой. На охоту отец выходил в утепленном комбинезоне, с годами превратившемся в плохо согревавшие обноски, а сын легко сносил мороз в легком маскировочном халате.

Дядюшка Тойво стал сильнее, стал лучше слышать и чуять. А странные наросты по бокам почти не беспокоили, хотя… Хотя иногда ему даже казалось, что внутри стучат два сердца, перебивая друг друга. Но к докторам на Театральную или Клиническую не ходил. Даже рожать жене помогала старуха-рабыня Хузямал, выкупленная на торжище Поляны. Татарка, задержавшаяся на свете куда больше положенного, зло смотрела на него двумя зрачками подслеповатого правого глаза и прикрывала левый, затянутый кожаной блямбой. И помогала рожать его Марии, взятой с Алабинской за два «калашникова» и цинк с «семь-шестьдесят два». Сейчас Мария его даже полюбила… Наверное. А тогда – боялась.

Странно не бояться огромного, рыжего и плохо говорящего по-русски финна, застрявшего в Самаре из-за охотничьей выставки и конкурса по стрельбе, невозмутимо прирезавшего при ней двух наглецов, решивших на выходе со станции отобрать старую винтовку и добротную куртку-натовку. Тойво тогда просто снял с пояса пуукко и отправил их в Похъёлу. В настоящую страну смерти, холода и чертей, где обоим точно будет как дома.

Почему? Дядюшка Тойво давно понял для себя ответ на такой вопрос.

Город сам стал Похъёлой, наполнился хитростью, злобой, жестокостью и завистью. Дядюшка Тойво не переживал. Ему жилось хорошо. Рыжего Шведа постоянно искал какой-нибудь заказчик-подонок, желающий избавиться от другого такого же подонка. А Тойво?..

Глаз не подводил, винтовка тоже, патроны он экономил, а пуукко всегда можно наточить. Особенно, если задача хороша. За хорошую задачу хорошо платят. Дядюшка Тойво ждал особенного хищника… Пса. Хаунда.

Глава третья. Пир во время чумы

В «Ни рыба ни мясо», так уж повелось, кормили гостей именно вторым и первым из названия. Хотя, как понял Хаунд, рыба появилась недавно. Как вскрылся тот самый Рубеж. А уж что это была за штука… Никто так толком объяснить и не мог. Или не хотел, да и хрен с ним.

По обыкновению гладко выбритый и чисто-красиво одетый Лукьян красовался сегодня в голубой рубашке под теплым темным жилетом, синих брюках и хорошо пошитых сапогах. Не начищенная кожа, а чистый хром, прыщи разглядывать можно. Дорогого, в полной мере этого слова, гостя встретил сам, лично и почти на входе. Или на выходе… Это как посмотреть.

– Здравствуй, Хаунд.

– Гутен таг… – Хаунд протянул ему мешок. – В коллекцию.

Лукьян с интересом сунулся породистым носом внутрь, довольно кивнул и позволил себе полуулыбку. По настоящему улыбающимся хозяина кабака никто и никогда не видел. Характер такой.

– Спасибо. Как обычно или погулять душа просит? У нас сегодня…

– Красивые голые фрёйляйн, слышал. Даже заплатить пришлось… – Хаунд огляделся, привычно скалясь в ухмылке.

Фирменный оскал всегда вовремя ставил на место подвыпивших местных и заезжих-забредших гостей, порой, по каким-то странным причинам, не слышавших о нем. Хотя иногда, под грустное настроение, Хаунд с самого порога напускал на себя пришибленный вид, такой правильный для мутанта, оказавшегося среди нормальных людей. А чуть позже поднимал настроение, выколачивая дурь и дерьмо из подвернувшейся тупой башки, купившейся на такое.

– Да, не ошибся. Тебе в углу подальше?

Хаунд кивнул. Ну, что тут у нас?

Косятся. Почти все рожи хоть и знакомые, но снова косятся. Упыри, шайссе. Коситесь, хер с вами. Один черт, если и полезете, только поможете снять напряжение. Очень уж хотелось выпустить пар одновременно с чьими-нибудь кишками, склизко и вонюче падающими из вскрытого брюха.

Нет ничего лучше, чем прижучить попавшего под руку поганца, если на душе вдруг грустно и черная меланхолия бродит в лихой крови. Порой не просто хотелось ломать лица и пускать кровь, а хотелось этого совершенно неимоверно. Что поделать, видать, гены сказывались. А они, гены-то, у него прямо на морде отпечатались всеми своими ломаными ячейками и нескрываемой агрессивностью. Так чего пытаться усмирять свое «я», если всегда найдутся желающие испытать?

Люди порой мнят о себе куда больше, чем есть на самом деле. Половина сталкеров подземки, мнящих из себя сраных странствующих рыцарей, на деле – самые обычные двуличные мрази. За наживу готовы продать кого угодно, и ни хрена не фигурально. Война всей этой толпе сделала просто царский подарок. Вернула возможность не таскать личины цивилизованных и культурных.

Йа, так и есть. Каждая вторая падла, сидящая в палатке, насквозь пропахшей мясом, жиром, спиртом и самогоном, только рада наступить на горло слабому. Хаунд жутко любил весну. Например, за хреновы подснежники, так охотно рассказывающие всю правду о людишках в ОЗК и противогазах, выставляющих себя благородными охотниками за сокровищами ради общего блага.

Раньше они так и трепались про кошмары наверху, набивая себе цену, нагоняя страха. Сейчас, когда вдруг стало проще и чище, ужас сам стучался к горожанам. И у него даже было имя.

Рейдеры. Чертовы поганцы из восточных районов. Изверги из трущоб-фавел за Пятнашкой, новостроек Кошелька, начавшего подниматься за пару лет перед войной. Как этим удалось выжить – непонятно. Но они выжили и сбились через двадцать лет в злобные волчьи стаи мутантов. Двуногие хищники, потрошившие мягкое подбрюшье Города, приходили, как бури после Войны: неожиданно, страшно и оставляя после себя ошметки, осколки и разруху.

Форпосты горожан, начавших экспансию по возвращении всей Самары, сгорали так же быстро, как и появлялись. И все повторялось…

Разорванные на куски тела тех, кто защищался, не желая сдаваться зверям, шедшим в бой с диким воем и улюлюканьем. Дикари, не щадящие даже жалкие остатки цивилизации. Убийцы, с малых лет наученные орудовать чем угодно, а если ничего нет, то рвать зубами, ногтями.

Двадцать лет жизни без устроенных подземных укрытий, без средств защиты, с тысячами умерших соплеменников, породили демонов. Не знавших ни жалости, ни сочувствия, и ничего из той жалкой кучки моральных ценностей, что еще теплилась в Городе. Безымянке или Прогрессе. Старики в сталинском бункере заносили самых прославленных на желто-ломкие страницы летописи города.

Историю пишут победители. Орис, став легендой, ушел куда-то далеко. Город присвоил его победу, рассказал о подвиге десятками ртов шпионов, всегда наполнявших жилые районы как бродячие мастера, торговцы-старьевщики, лекари, сектанты и даже, мать их, сраные перекати-поле певцы-барды. Орис победил страшную Безымянку, уничтожив Эрипио, стерев Рубеж и открыв Склады.

Только вот богатств Складов никто и не увидел. Даже главы Города.

Эрипио сдох? Да здравствует новый вожак. И еще один, да даже два!

Сдалась ли Безымянка? Хрена, никогда она не сдавалась. Только и не была такой уж страшной.

«Рейдеры» – вот как звучит страх в городе и его районах.

Рев вручную подогнанных движков бронированных громадных «медведей», хищных высоких «волков» и легких быстрых «гончих».

Резь дымного пороха из безоткаток, сваренных гениями в тайных мастерских.

Свист длинных стрел-гарпунов и летящих связанных шаров-боло.

Крик попавших бродяг, переселенцев и рабочих, восстанавливающих коммуникации.

Шелест над головой бича из выделанной кожи рогачей.

Вой рейдерской группы, выскочившей из ниоткуда и растворившейся в предрассветном тумане.

Звон цепей и стук колодок на угнанных людях, решивших, что наступило что-то хорошее, а опасности стало меньше.

И несколько районов, огромных, прячущих в себе тех, кого Город и Безымянка за людей не считали. И те отвечали такой же… любовью.

Хаунд, уже сидя в полутьме своего угла, скалился, прикидывая все расклады. Почти осязаемо они пахли кровью, болью, смертями, порохом, сталью, выпущенными кишками и… огромными барышами.

– Доброго дня. – Юджин, возникший рядом почти бестелесно и совершенно бесшумно, как и положено опытному шнырю, скучающе ожидал заказа. – Вам как обычно?

Опыт, сука, и еще раз опыт, хрен его пропьешь, растеряешь в разрушенной Войной жизни или кому подаришь. Шнырь Юджин, при крещении названный Евгением, имел возраста почти сто лет в обед, опыта, как у дурака махорки, и полное отсутствие желания заниматься чем-то, кроме работы в местах общественного питания. И делал он свое дело охренительно.

– Сурикаты под гранатовым соусом, вомбат, запеченный с тыквой, шиншилла в карамельной подливе… – Юджин задумчиво кивнул. – И…

– Тебе только людей веселить, – Хаунд отломил щепочку от столешницы и решил почистить зубы. – Я даже поверил, йа.

– Настроение наших гостей есть наше достояние, – Юджин, качнув плешивой головой, так и остался искренне серьезным. – Рыба, мясо, овощи, хлеб, горячее и закуски.

Сурикаты, вомбаты, шиншиллы и прочая галиматья, рассказанная с совершенно серьезным видом, скрывали под собой основу основ доходов Лукьяна: колонию донельзя выкормленных и огромных крыс, выращенную им и подельниками за двадцать лет в отнорках станции. И название кабака, «Ни рыба ни мясо…», нисколько не врало, мягко намекая на природу происхождения аппетитных антрекотов и котлет в вашей плошке.

Но времена меняются, и Лукьян после открытия Рубежа потащил к себе все богатства, предлагаемые неожиданно открывшимся миром вокруг Самары.

– Прям рыба, йа? – Хаунд даже заинтересовался, глядя на Юджина в ожидании заказа, веселящего себя перечислением блюд в собственной голове.

– Уха, головы, запеченные в кляре, и порционное филе.

– Вы, мать вашу, опять у речников сома купили, что ли? И сбагрить некому?

Жутких сомов-страшилищ, которых речные робинзоны ловили выше по течению, есть в метро не любили. Как ни утверждали на Клинической, что все в норме, но народ пока опасался. И хозяева харчевен, жаровен и даже пары пельменных выкручивались как могли.

Если бы не перечисление, включающее в себя столько пунктов, Хаунд мог бы ничего не заподозрить. Другое дело, что Безымянка любила простые законы для жизни. Узнал человек правду про скормленного ему сома-урода – имеет полное право дать в чухальник.

– Две обычные крысы, прожаренные, с подливкой. – Хаунд зевнул, блеснув клыками. – Литр воды. И две кружки.

Давешняя храбрая барыга заслуживала немного вежливости.

– Присяду? – Лукьян возник рядом с Юджином, выжидавшим чего-то дополнительно. – Жень, вали уже на кухню.

Хаунд кивнул. Просто так владелец кабака не присел бы. Явно, что не потрепаться о танцах полуголых девчонок.

Незаметные и невыделяющиеся люди порой опасны. Казалось бы – что может быть серьезного у хозяина единственной жральни на станции? А не скажите.

К кому идут сталкеры, захватив про запас немного больше, чем сделан заказ? К тому, кто купит излишек и заплатит хорошо. Чуть позже они идут туда же еще с чем-то, куда как дороже и нужнее. Потому как платят больше, чем руководство станции. Не все, наверное, Хаунд и не спорил… Но половина-то точно. Люди остаются людьми в любой ситуации, и вкусно жрать – мягко спать хотят так же, как и двадцать лет назад, даже больше.

Платил ли Лукьян за всякие ништяки лучше других? Посмотрите вокруг, оцените бродяг, наливающихся брагой, самогоном и жрущим, как не в себя, мяско, гляньте на их обвес и одежду. Платил-платил, сомневаться не стоило.

А потом – раз, и попал какой-то бродяга в должок, да еще в один… Сталкерская фортуна – девка изменчивая, куда захочет, туда и повернется. Частенько – своей жопой. И редко, когда голой и красивой, чтобы полюбоваться.

А раз так – то тут-то такой вот добрый, всегда ласково и понимающе смотрящий Лукьян свое возьмет, не сомневайтесь еще раз. Возьмет, не поморщившись от самих собой накидываемых процентов. Тут-то бродяга и попал. И платить ему теперь не только хабаром с поверхности, шиш с маслом.

Будет и контрабанду таскать, и других бродяг потрошить, на которых кто наводку даст Лукьяну. Кто даст? Да мало ли кто в долг возьмет да вовремя не рассчитается. Лукьян свое дело знает, двадцать лет как сыр в масле катается, и ничего ему не было. Ну, бывало, эвакуировался со станции, если беда какая… Как во время войны Города с Безымянкой два года назад. Пересидел свое где-то и вернулся. Вот палатки, вот кухня, вот девчушки без одежды, вот пойло, вот тепло для бродяг, вот сам дядя Лукьян в своих пастельных оттенков сорочках и теплой жилетке. Тут как тут, смотрит, улыбается, в голове костяшки щелк-щелк, знай, прибыль считает.

Хаунд знал не понаслышке, что даже остатки Волчат сливают трактирщику инфу и делятся той добычей, что оплачена людской и бродяжьей кровью и лучше бы ей не всплывать. А уж какие дела вели его к остальным станциям – лучше не копать, чтобы потом не пришлось, заляпавшись, экстренно чиститься с помощью стали и патронов. Так что…

– Внимательно слушаю.

– Да я о жизни поговорить, что как узнать…

Хаунд кивнул, косясь на помост посередке, подсвеченный красными и фиолетовыми лампами. О жизни… ну-ну…

– Мне бы встретиться, переговорить кое с кем с Прогресса.

Хаунд, подхватив с принесенной миски прожаренную до угольков тушку, вгрызся в нее, подмигнув Лукьяну. Жрать хотелось неимоверно, а приличий мутанту можно и не соблюдать.

– С меня магарыч, сам понимаешь.

Хо! Магарыч с него, жадины, хм…

– С кем?

Лукьян, услышав ответ, чуть дрогнул морщинками у глаз. Понял, что ему не отказывают.

– С фейсами.

Крыса хрустела на зубах, совершенно садистки наливаясь по языку сумасшедшим вкусом жарехи, прячущей внутри, казалось бы, сухой корочки, уйму мясного сока.

Фейсы ему нужны? С Прогресса? Хаунд, складывая одно с другим зауважал Лукьяна еще больше, натюрлих.

ФСБ на Ракетно-космическом центре «Прогресс» выполняла вполне прагматические защитные функции. Объект режимный, производил ракеты и прочее, враги вокруг вились, это понимал своей травмированной памятью даже Хаунд. Где технический прогресс – там и шпионы. Закон, сука, любого противостояния цивилизованных типа стран.

Странно ли, что сотрудники ФСБ, они же «фейсы», не просто выжили в аду военной бойни, но и взяли, на паритетных основах, власть в свои руки? Точно не странно. Это, мать его, закон природы, где сильные звери объединяются в стаи, если им такое свойственно, деля обязанности. И за что теперь отвечают фейсы? Точно! За безопасность анклава Прогресс, всех его умников и умниц, а также их детей, производство, запасы и будущее.

На хрена Лукьяну выход на фейсов и почему через него, Хаунда? Да тут-то, натюрлих, все просто:

Лукьян хочет в грядущих боях занять сторону заведомо лучшего союзника, его же руками порешив настопиздевший всем Город и оставшихся паханов Безымянки. Стоит удивляться? Да нет, Хаунду такое и в голову бы не пришло. Чересчур уж хорошо успел узнать все стороны грядущего противостояния.

Городской Триумвират, заседавший заседания в бункере Сталина, ничего нового, кроме диктатуры, людям метро предложить так и не смог. Это нормально, времена вокруг тяжелые, а тут и лечебные средства с врачами, и относительно нормальная подача два-три раза в день электричества, и, какие-никакие, а военные силы, в основном из сталкерской братии. Ты только слушайся, человече, что те старшие говорят, да не вякай, когда не просят… и все будет хорошо. И жена родит пятого-седьмого нормально, и дочке зуб выдернем, и сыновьям за водой просто с ведрами ходить, и сталкеры сапожки резиновые снаружи для деток принесут, а ты по талону и получишь. Ты норму работай, делай, что велено и положено, и все. Всосал, землячок? То-то, вот и работай.

Эрипио, подохнув, оставил за собой гребаное наследство, но не назначил никого прямым преемником. Ну, оно и понеслось. Хаунд, осознающий себя в мире вокруг почти новорожденным, разве что таким, что легко руку выдернет из сустава, если кто захочет без спроса погладить, наблюдал и не мог умилиться. До того, сука, чудные дела творились на четырех станциях, включая вернувшуюся к людям Победу.

Паханы Безымянки, первые пару месяцев как с цепи сорвавшись, так и резали друг друга… и делили-делили-делили… Наделились. За каждым осталось по станции и половина тоннелей в сторону соседа, ну, кому меньше, кому больше. Здесь, на Спортивной, хозяйничал Клоп. Клоп, сука, им и был. Кровь пил так, что мама не горюй. А остальные оказались не лучше.

Вот Лукьян и справедливо полагал, что схлестнись неожиданные союзники с Прогрессом, победитель будет один. И ни хрена не Город и местные подонки. Так что удивляться страстному желанию оказаться в рядах Прогресса Хаунд и не подумал.

Нужны фейсы? Значит, хочется ему продать инфу и застолбить местечко местного бургомистра, вот и все. Как бы там, на поверхности, не лучшало, город остается городом. Таит в себя много нужного для восстановления жизни, и метро будет истинной аристократией.

Интересно, натюрлих…

– Я вернусь, – Хаунд кивнул Лукьяну, – послезавтра.

Лукьян дернул носом. Надо же… Так быстро?

– Лучше завтра. Как бы поздно не было.

Хаунд пожал плечами и блеснул клыками в усмешке. Типа – да как скажешь, дорогой человек. Теперь даже весьма дорогой, сложно представить сумму.

– Ну, ты кушай, кушай, приятного аппетита. Думаю, договоримся?

Хаунд кивнул. И решил заняться приятным, наслаждаясь переливами красно-фиолетового на блестяще-выпуклом. Ведь всему метро известно, что лучшее в Окто, верно? Не знаете? Ха! Лучшее в Окто – ее сиськи. Ну и прилегающие окрестности.

Хаунд этого самого мнения придерживался и вполне себе собирался наслаж…

– Можно?

А! Шайссе!

Кротиха стояла у стола, изредка косясь в сторону манящего танца подрагивающих обводов и изгибов. Хаунд кивнул.

– Я из Города.

– Это как раз понятно, йа.

– Откуда?

– Такие наглые барыги типа тебя, как грибы в навозе не рождаются. И я каждого знаю лично. А тут даже девка и незнакомая. Откуда ты можешь взяться, если тебя приняли и ты торгуешь? С Города.

– Верно. Спасибо, вот твоя доля.

Надо же… даже в пачках.

Две упаковки «семерки» мягко звякнули под промасленной оберткой. Хаунд, неуловимо кошачьим движением, убрал их куда-то во внутренности плаща. Кивнул, подвинул кружку, плошку со второй тушкой и воду.

– Спасибо за воду, – Кротиха налила воды и покосилась на крысу. – От угощения откажусь, ты уж не обижайся.

Хаунд лишь пожал плечами и откусил половину, даря себе снова незабываемое наслаждение от простой еды. Проще оно лучше, йа-йа.

– Тебя знают даже у нас, в Городе.

Ну надо же, раскрыла страшный секрет.

– Ты не поверишь, фрёйляйн, но меня знают даже в Кинеле. И у тех отморозков, что летают по воздуху, пусть и редко.

Кротиха кивнула в ответ, вся такая постная, аж хотелось взять за шкирку и тряхнуть как следует. Не нравилась она Хаунду, если вдуматься. Причина простая: не верил в нее и ее басню, уже как… уже как секунд тридцать.

Из Города? Верно, йа, оттуда птичка.

Торговка? Хрена, шайссе, тут врет.

Кто заплатит за чертову арматуру к трубам столько, что хватит на два полноценных огневых контакта с АКМ? Да никто не заплатит, тут она промашку дала. Раз так, то, кто она такая? Сраная разведчица-энтузиастка, для каких-то своих надобностей что-то вынюхивающая на Безымянке. Или просто глупая шпионка, мнящая о себе больше, чем есть на самом деле.

Ну какой барыга, оказавшись в кабаке, откажется от еды во время переговоров или просто времени в чьей-то компании? Какой торгаш своротит нос от местной крысы, слава-то идет по всем веткам? Да и нормальный шпион так не поступит, особенно, если с заданием.

А эта… эта черт пойми кто такая. Сдать ее, что ли, малахольную? Шайссе…

Хаунд, наблюдая за неловкими попытками что-то да высмотреть внутри огромной палатки, вздохнул. Внутри себя. Ему даже не хотелось узнавать – кто она такая. Совершенно. Хотя, казалось бы, стоило использовать недавно купленный маникюрный набор, попавшийся на рынке Безымянки. В нем такие замечательные пинцет, ножнички и странноватая пилка, больше смахивающая на надфиль… любой язык развяжется, йа-йа. Особенно, если, не торопясь, вскрыть пару нервов и пройтись по ним, дергая, как струны на балалайке.

Он наклонился вперед, решив слушать интуицию и доверять чутью, доверчиво просившему отпустить странноватую дурочку. Та, не колеблясь, наклонилась навстречу.

– Слушай внимательно, повторять не буду. Считать нас здесь идиотами не следует. Надеюсь, у тебя хватит с собой патронов для покупки дрезины, хоть почтовой, хоть торговой, чтобы быстро драпануть отсюда куда подальше. И мой тебе совет, девочка… не лезь куда-то не подготовившись. Одной храбростью не отделаешься. Я тебе немножко должен, йа, своей башкой, оставшейся со скальпом и обоими ушами. Ну… остатками ушей.

Кротиха, замерев, смотрела в темные звериные глаза.

– Не приходи сюда просто так и не думай, что сможешь все как тебе хочется. Уходи. И не мешай мне делать вид, что ты просто обычная торговка. Вали!

Она и свалила. Так что… так что Хаунд оказался прав. И игра вокруг начиналась все серьезнее. Интересно, кого представляет эта девчонка? Хм…

А времени-то, похоже, и впрямь маловато. Надо действовать, чтобы не пришлось чуть позже заново устраиваться в поменявшееся социально-политическое устройство города. Мало ли, на что решатся победители, мало ли, как отнесутся к мутантам на своей территории?

Хаунд был доволен своей жизнью. Ведь у него есть:

Дом. Настоящий, полностью его устраивавший, безопасный, насколько возможно, и не протекающий. Да еще и с сюрпризами.

Мечта. Такая, осязаемая и ни хрена не воздушная. И к ней, к мечте, он шел, медленно, но упорно. О, йа, его мечта стоила многого.

Чего-то не хватает? Йа, есть такое. И не «чего-то», найн. Ему не хватало «кого-то», и «кого-то» не купишь, не принудишь и не заставишь. Это Хаунд понимал всей своей звериной половиной или кто там покопался в его геноме.

Окто выплясывала вокруг шеста на сцене, красиво и плавно потрясывая, подрагивая и выгибая. Хорошее тело, тут Хаунд не спорил с любым, глазеющим на нее. Ему порой даже хотелось ударить кулачищем по столу, завыть, заулюлюкать и засвистеть, глядя на эту роскошную самку, выгибающуюся на потеху заплатившим за нее. И, потом, несомненно сломав пару-тройку челюстей для разогрева, вскинув ее на плечо, утащить куда-нибудь подальше. Чтобы в полной мере насладиться всей скотской радостью осуществленного желания.

Но… во-первых Лукьян точно бы расстроился и совершенно не стоило цапаться из-за красивой, но все же обычной девки.

А, во-вторых, его «кто-то» стоила куда больше. Йа.

Глава четвертая. Великий, могучий, советский…

Хаунду не нравилось в скученном людском месиве, узких тоннелях и на платформах, забитых по последний миллиметр. Особенно сейчас, когда на поверхности становилось все меньше едкой и смертоносной пыли, остатки «котлов», где плескалось странное ядовитое содержимое, впадали в спячку, покрываясь осыпающимся грунтом и мусором. Но люди есть люди, им без респираторов и противогазов наружу выход заказан. Пока.

От Спортивной до Советской катишься вниз, под горку, легко и лишь вовремя успевая тормозить. Дрезины в две тележки, поставленные от щедрот Прогрессом, знай себе катались туда-сюда, весело прыгая к Советской и еле-еле заползая назад, движимые одними мускулами четырех наказанных граждан, прикованных к рычагу. Горючее лишний раз тратить? Глупости какие… А взятые под арест и трудом исправляющиеся перед обществом – этого добра на безымянкской части подземного города хватало с избытком.

На Советской Хаунд задерживался нечасто. Нечего тут особо делать, нечего от слова «совсем». За порядком тут следили оставшиеся бывшие копы с третьего, Советского, РОВД и их потомки. Было относительно спокойно, так уж повелось. Оружия они притащили с избытком, полностью очистив в день Войны все КХО и потом, выбираясь на поверхность, раздербанив оружейные магазины округи.

Сам Хаунд тоже побывал там, решив как-то проверить закрома. Много интересного не нашел, обшарили до него, ясное дело, йа. Но вот почему Советской так повезло со всякими ружбайками и почему именно здесь оказался основной оружейный рынок, стало ясно.

Скелеты, где целые, где разобранные падальщиками на запчасти, в рваной истлевшей ОЗК нашлись в каждом «Рыболове-охотнике». И у каждого в голове отыскались входные-выходные от контрольного… звонка в голову. И самого популярного калибра: пять-сорок пять. Такие дела. Стоило винить в чем-то людей, сейчас рулящих Советской? Хаунд точно не винил, на войне все средства хороши, а удар в спину и есть удар в спину. Да и мало ли, как оно тогда сложилось, в самом начале?

Светло-серые и бежевые стены, кое-где просматривающиеся через копоть, угнетали. Дома в округе стояли старые, выстроенные по большей части после Великой войны, и жили в них старые люди. Много старых и не очень богатых людей. И сейчас, оказываясь на улицах Советского района, от сталинских пятиэтажек по Победе и до двухэтажных времянок ближе к Промышленности, Хаунд не удивлялся безглазым домам. Рамы и двери, чаще всего так и оставшиеся деревянными, здесь вытащили полностью, протапливая все печки метро.

На месте старого парка Дружбы, на свою беду когда-то разбитого прямо у станции, остался только скелет какого-то здания в середине, а ржавые змеи американских горок, видневшиеся у Дыбенко, идущей поверху и параллельно улице Гагарина, кончавшейся у Советской, так и говорили: дерево есть лучшее топливо. Вырубленный парк тому подтверждение.

Но кое-где гладкие плиты отчетливо виднелись, заметно светлея через копоть и нагар. Суровая была станция Советская. Прямо как ее караулы, встречавшие путников с лихой и немного анархичной Спортивной.

– По одному выходим, баулы распаковываем, сумки открываем, оружие разряжаем. – Мансур, высокая громада, не прячущая лысую макушку, прохаживался у края платформы. – Быстрее!

– А чо такое, чо, а?! – зачастила тетка-перекупщица, везущая со Спортивной рулоны пряжи, продающиеся там по совершенно подозрительным ценам. – С каких пор…

– Рот закрой! – рявкнул Мансур. – А то подбирать будешь.

– Чо?!

– Не чо, рожа твоя нерусская, а что! – Мансур, татарин в двадцать каком-то поколении, продемонстрировал кулачище. – Зубы, епта!

Черно-красные, старательно сберегаемые мундиры оказались ближе, жадно смотрели на тетку широкими раструбами «ксюх». Тетка решила дальше не спорить. Наверное, не хотела питаться одними затирухами и жидкими кашками.

– Хаунд! – рявкнул Мансур. – Оружие разряди.

– Я пустой, – оскалился Хаунд, – стал бы сюда ехать, на рожу твою глядеть…

– Не соскучился, что ли? – поинтересовался Мансур.

– А чего по ней скучать, думкопф? – Хаунд оскалился шире. – Даже скучно. Ты опять хочешь на руках побороться, йа?

Патрульные и немногочисленные зеваки загудели. Спор у этих двоих длился давно, и Мансур все пытался взять верх. Но… Но не выходило.

– А чего? – оскалился в ответ татарин. – Что против твоего топора поставить, нелюдь?

– Две полных заряда пороха под мой барабан и пули. – Хаунд пожал плечами. Если дурак сам желает опозориться в черт знает какой раз, почему нет? – И…

– Отставить! – рявкнул, подходя, Щербаков. – Мансур, в прошлый раз ты сколько ручонку свою хилую лечил? Хаунд, увижу, с кем армрестлингом занимаешься, – ходу тебе больше сюда не будет. Дело есть какое?

– Патроны снарядить, йа… – Хаунд с огорчением проследил за расстроенным Мансуром, уходящим за колонны. Да, в прошлый раз у него что-то хрустнуло, натюрлих. – Так я пойду?

– Иди-иди, Воронков еще работает.

Воронков еще работал, как и всегда, впрочем. Это хорошо. С Кировской до Юнгородка запросто могло не оказаться транспорта, и тогда идти верхом. А там… Хаунд хотел пройтись без напряга и лишних потраченных нервов. Не то чтобы он боялся за свои нервы, они-то как стальные канаты, не… Просто хотелось немного уравновешенного спокойствия и порядка.

Торговцам и мастеровым на станции выделили место сразу у въезда со Спортивной. Если подумать, вполне логично. Вестибюль на станции издавна работал только один, на противоположной стороне. А здесь – огромный простенок из гофрированного листа, кучи мусора за ним. Открывать его и освобождать драгоценное место жители Советской не решались до сих пор. Сильна была память о неведомой заразе, заползшей с такого же медвежьего угла на Кировской. Выжила тогда ровно треть станционных.

– Цивилизация… – Хаунд, выжидая успокоения броуновского движения на рыночном пятачке, мотнул башкой, накрытой капюшоном. На Советской, так уж вышло, случилось одно из последних нападений роли. И мутантов тут, скажем так… не жаловали очень сильно.

Ничего нового, доннер-веттер, все как под копирку.

Три развала всякой дребедени, от выпрямленных и даже подчищенных в бензине гвоздей до нескольких запаянных чайников с содранной эмалью, топоров на кривых топорищах, выстроганных местными рукожопами или умело наваренных единственным мастером-сварщиком с Кировской.

Отдельная палаточка, поделенная пополам для примерки одежды. Одежду шили чуть дальше, в подсобке за платформой. Тут только примеряли, подгоняли и продавали уже готовое платье. Тут же, никогда не отдыхая, согнувшись дугой за собранным из трех-пяти, притащенных отовсюду, работал Чен. Старый, мать его, Чен-китаец, лучший сапожник по эту сторону границы Города и Безымянки. Хаунд, покосившись на собственные высоченные говнодавы на подошве из автомобильной покрышки, с защитными щитками на ремнях, незаметно положил старику в карман пачку переданных Кротихой, или как там ее, патронов. И три ампулы обезболивающего, пригодится. Почему так поступил? Просто так. Старик ему нравился. Чен кивнул, не отрываясь от чьих-то ботинок.

В будке, занавешенной плащ-палаткой, происходило чудо. Ну или мучения напополам с садизмом, это уж как пойдет. Рядом с красным крестом красовалась лицензия, выданная самой Марьпалной и свидетельствовавшая, что тут врачуют с применением ее спасительных средств. Правда то или нет, станционные не проверяли. Верили тупо, как верят в плацебо. Хаунд, лично сдавший недавно перебравшемуся в город откуда-то с востока Зазе упаковки давным-давно просроченного новокаина, оскалился. От удовольствия выслушать очередные вопли и наблюдать будку, ходящую ходуном.

Заза Цицишвили, явно удравший от кого-то серьезного из куда как благополучного железнодорожного Кинеля, пациентов не любил. Он любил вкусно пожрать, бухануть под настроение и телочек. Телочек он любил больше всего, обходились они в копеечку и усато-грудасто-волосатый красавец с носищем, как у маленького крыложора, ликвидировал проблему единственным доступным методом: демпинговал стоимости услуг Клинической, вдвое понизив цены на все свои.

Как правило, большая часть пациентов с удивлением узнавала о найденных на обеих челюстях страшных бедах, как-то: киста, саркома, абсцесс того или иного периода воспаления с формой… И, само собой, лечить весь этот сраный букет следовало радикально. То есть, вот ведь, удалить на хер половину оставшихся с рождения зубов. И стоит… всего ничего… почти. Вот прям как сейчас.

– Долотом работает, – уважительно прошептал какой-то дед, – ух…

Тетка, сидевшая рядом и слушавшая страдальца за занавеской, побледнела и осыпалась. Хаунд, чуть не подавившись смехом, пошел дальше, куда и собирался.

Воронков, квартировавший и работающий в одном месте, пользовался на всех станциях Безымянки заслуженным авторитетом. Мастер на все руки, технарь с двумя образованиями, включая полученное в аэрокосмическом имени Королева в нулевые и не растерявший знаний с умениями до сих пор. Его офицерская палатка, кое-где аккуратно залатанная, никогда не ходила ходуном, там никогда не орали почем зря даже самые наглые заказчики, а если и случался спор, выходили потрясенно-молчаливые и переваривающие в голове все свалившиеся на их головы инженерные мудрости. Ну и, заодно, свои возможности по оплате предложенных вариантов решения возникших проблем.

На входе, вытянув ноги и почитывая книжонку, сидел Шкворнев. Индивидуум прибился к Воронкову недавно, пришедши в компании Зазы со стороны Кинеля, и про себя говорил неохотно, и все тут. Единственное, что знали про него точно, было: десантура, возраст не помеха, если надо кому рыло начистить, и очень уж любит попиздеть. Именно попиздеть, не больше и не меньше.

А так – золото, не человек, хрен мимо него просто так пройдешь, если не по делу или если в карманах пусто. Золотые крохи науки и мастерства от Воронкова впитывал здоровяк хоть и легко, но явно неохотно, желая сильно не напрягаться и просто иметь теплый угол и чего бы пожрать. Да и ладно.

– У себя, майн фрёйнд? – поинтересовался, как мог вежливо, Хаунд.

– Здорово, бородатый! – Шкворнев довольно хмыкнул, расплываясь своей улыбкой панды. Про панд Хаунд знал немного, но вот в том, что зубов у них куда меньше тридцати двух помнил точно. Видать, хоть и заявился с Кинеля в компании Зазы-дантиста, не очень ему доверял. Или наоборот – раньше доверял чересчур.

– Гутен таг, Николас. – Хаунд кивнул на палатку. – У себя?

– Да-а-а… чего нового слышно? – Шкворнев уже крутил папироску, явно намереваясь потрепаться о том о сем и ни о чем, заодно постаравшись выудить что-то выгодное и имеющее свойство монетизироваться. – У нас вот тут в охоту за мутантами ходили. Целый табор решил через Южный мост откочевать куда-то. И, прикинь, не придумали ничего умнее, поперлись через Советскую армию. Ну и…

– Порох привозили? – Хаунд уже услышал, что хотел, и кое-что понял.

Движняк уже начался, мутанты начали разбегаться. И почему? Ха, тоже мне, секреты мадридского двора, кто-то слил, вот и все. Знают двое – знает свинья, говаривал папаша Мюллер. Вер ист дас папаша Мюллер – Хаунд не знал. И при чем тут вообще мельник? Папаша-то ладно, у каждого мельника, априори, должна быть сисястая дочурка, любящая две вещи: омывать белы груди в ручье за мельницей и проходящих мимо ландскнехтов. Да и с мыслью Хаунд соглашался полностью. Так что… так что неведомый мельник явно был мудрец, чего уж.

– Порох? Да конечно, слушай, Хаунд, а…

– Ничего нового. Я внутрь.

– Ну, давай.

Внутри оказалось как всегда. То есть деловито, немного творчески-беспорядочно и уютно из-за запахов за перегородкой, где жила вся семья Воронкова.

Заказчики, деловитые мотористы с Города, знакомые по постоянной контрабанде, кивнули Хаунду, вернувшись к разговору с Марией Владимировной. Мария Владимировна, младшая сестра мастера, аккуратно и подробно заполняла суть проблемы в толстенный гроссбух. Невысокая и ладная, моложе самого Воронкова лет на десять, сохранила девичью фигурку и была вся в брата, деловитой и излучающей надежность. Семья ведь дело такое.

Дас ист интериссирен, йа. Грамотные мужики, знающие свои шаланды как пять пальцев, припороли аж на Советскую, чтобы починить что-то. Интересно… а чего ж с инженеркой у них самих? Стоит сделать закладку в голове, чего уж.

Хаунд, поздоровавшись со старшим сыном хозяина, полностью разобравшего электроспуск заводской безоткатки, прошел дальше, к святая святых палатки. Огромному верстаку и двум лампам, светившим тут день и ночь, запитываясь от основного кабеля и резервно подключенным к генераторам станции. Руки и голова Воронкова стоили дорого, но они того стоили.

– Здорово, бородатый. – Мастер, нацепив сложную маску с увеличительными стеклами, задумчиво изучал вскрытый хитрый механизм. И, судя по всему, необходимый не иначе как для безопасности Города в качестве пыточного орудия. Больно уж серьезно смотрелся стальной вал и узкие зацепы на нем.

– Гутен абенд, майн фрёйнд.

– Ты бы по-русски, что ли… – Воронков, не глядя, взял из раскрытого портсигара плотную самокрутку дорогого кинельского табаку, прикурил от огромной зажигалки из снаряда к ЗУ. – Не люблю я немцев, знаешь ведь.

– Извини, – без оттенка сожаления буркнул Хаунд и сел, без приглашения, на стул, – воспитание, видно, плохое. Но я не помню, совсем.

– Ясно. – Воронков задымил, не обращая внимание на «Лё-ё-ё-ш» из-за перегородки. – Чего припорол? Патроны снова кончились?

– Йа, надо бы…

– Маша!

Маша, баюкая внука хозяина, появилась сразу же.

– Выдай человеку отложенное. В коробке на втором верстаке, рядом с труборезом. Там еще кошачий хвост к коробке приклеен.

– Хвост? – удивился Хаунд.

– Да. Ты ж любишь котов?

Хаунд не ответил. Юмор Воронкова он иногда не понимал, но против ничего не имел. Имеет право, с какой стороны ни посмотри.

Маша принесла коробку, неторопливо, по-воронковски, поставила на стол и ушла. Так же, само собой, неторопливо.

– Зер гут. – Хаунд покрутил в руках патрон, разглядывая на свет. – Сам сделал еще? Тут на два полных барабана.

– А чего лишний раз задрачиваться?

«Лё-ё-ё-ш» теперь прилетело и из-за перегородки и со стороны сестры.

Воронков махнул рукой, прищурился от дыма и хитро, наморщив не только лоб, но и совершенно гладкую голову, повернулся к Хаунду. Наконец-то.

– Что должен?

– Разберемся. Использованные принес? Новые времени делать нету. А ты, думаю, припорешь в следующий раз чуть ли не завтра.

Хаунд оскалился в ответ, незаметно показав глазами на дрезинщиков, никак не уходящих. Воронков понимающе подмигнул и мотнул головой куда-то за перегородку.

– Пошли кофе попьем.

– Вас?

– Кого вас, дубина ты фрицевская, кофе, говорю.

Хаунд, хохотнув, пошел за ним. Злиться на мастера было глупо. Развлечений у него мало, вот и веселится как может, понимая – безопасно. Не станет мутант с клыками, как у пса, если не больше, и с топором у пояса что-то ему делать. Так, перебранка от скуки, не больше. Подколки из-за странноватых для Самары словечек и все.

В заднем отсеке, между аккуратно сложенных сухих дров, примостился небольшой столик и два разнокалиберных кресла. Хаунду выпало что поменьше, в узор цветочками, с вытертыми лаковыми подлокотниками. Кофе, побулькивая в уже включенном древнем электрокофейнике, пах неимоверно прекрасно и интригующе. Прекрасно просто потому как кофе, а Хаунд хорошо помнил о своей любви к нему… где и когда даже не важно. А вот интригующе…

Откуда, йа, посреди две тысячи тридцать пятого года от рождения Сына Божьего и двадцать второго со смерти хренова мира, за коий тот принял муки, в чертовом никелированном кофейнике с клеймом ГОСТа может булькать кофе?!

– Все с Кинеля. – Воронков, прихвативший портсигар, прикурил еще одну. Налил, щедро, себе и гостю, придвинул дико дорогой сахар, поблескивающий застывшими комками. – Угощайся.

Ответ оказался донельзя прост и интересен. Видно, где-то и что-то поменялось, если такое событие прошло мимо Хаунда. Сахар, понятно, из найденного на Заводском состава. Его отыскали сталкеры Прогресса и понемногу торговали с Безымянкой, продавая, как при царе-батюшке, по фунту и беря взамен только драгметаллы, в учете три за один. А технического серебра, чего уж, у Воронкова хватало. Кабели и выдранные клеммы тащили к нему отовсюду. За двадцать-то с лишним лет вполне накопил, чтобы теперь побаловать себя с семьей.

А Кинель теперь стал еще привлекательнее и загадочнее. Насколько же надо умудриться быть умными да рукастыми, чтобы опираясь на наработки всего лишь «сельхоз-навоза», то есть сельзох-института, суметь вырастить в неведомых теплицах кофе?!

– Ага, удивил я тебя, ушастый! – Воронков довольно улыбнулся. – Не день, а сказка.

– Варум?

– Чего Варум? «Ля-ля-фа» она пела, помню в детстве…

– Почему, говорю?! – иногда Хаунду хотелось все же рыкнуть.

– Видал хренотень у меня на столе?

– Йа.

– Насос, Грундфос, настоящий, целый, как вчера с конвейера. Погружной насос, воду качает с глубины, а энергии ему надо шиш да маленько, понимаешь?

Сказка, не день, тут Хайнд согласился. Вода – вещь важная. Без нее даже ему долго не прожить. А тут, получается, качать можно. Водяные жилы под городом уже сами очистили себя, это Хаунд знал, воду такую пил и ничего не случилось. Имеет станция такой насос, да найдет выход подземной реки поближе к поверхности и…

– Вот-вот, и я о том же. Только вот рыть надо там… – Воронков мотнул головой наверх. – В парке, во как. Место там какой-то, сука, экстрасенс, уже нашел кривульками своими. Походил, помотал в руках рамки, говорит – вот тут, мать моя женщина, прямо целое озеро, качай не хочу…

– Дас гут, йа? – поинтересовался Хаунд.

– Хорошо? Ну… так-то вроде да, только рыть надо долго и вряд ли сразу чего найдут. А народ особо где взять? Последнее время присмирел народ, как пара торгашей с носильщиками не вернулись. Слышал, ходили они куда-то к госпиталю ветеранов, вроде?

Хаунд не ответил. Слышал – не слышал, какая теперь разница? В госпиталь он лишний раз соваться не любил. Сложно там…

– А рыть все же начинают уже на этой неделе.

– Пленные рыть будут?

Йа, мутантов же отловили сколько-то…

– Пленные-то пленные, только какие – непонятно. Тех-то никто уже и не видел на следующий день. Куда, скажи, тридцать голов подевались за ночь?

Куда-куда… Хаунд уже предполагал – куда точно. Ну, с поправкой на километра три-четыре от Киркомбината в любую сторону. Скорее даже к вокзалу, чего уж там.

– Стой… – Хаунд посмотрел в карие умные глаза. – Ты хочешь выехать на время?

Воронков не ответил, лишь снова прищурился, разглядывая его. Вот так, значит, потому и не говорит про плату за патроны. Схорониться хочет, переждать… Опыт и интуиция не подводят, понимает, что готовится в округе.

Хаунд отхлебнул кофе, поморщился.

– Чего?!

Воронков смотрел как-то прямо по-детски, обиженно.

– Шайссе… – Хаунд принюхался, сильнее втянув запах. – Это ячмень, цикорий и остатки растворимого порошка из тараканов, что раньше в банках продавали. Сварили, высушили, перемололи еще раз. Доннер-веттер, это же не кофе! Это эрзац.

Воронков, с тоской посмотрев в свою чашку, вздохнул:

– Все-таки, Хаунд, злой ты человек.

– Йа. – Тот кивнул. – Только я и не человек.

Город у реки (Memoriam)

У дядюшки Тойво не выросло хвоста, когтей, зубов, годных зверю, а не человеку. Наросты по телу он не трогал, стараясь не думать и аккуратно обмывая их в сауне. Да-да, сауну дядюшка Тойво ставил сразу, как только нашел нужное место для своего становища.

Уметь стрелять хорошо – занятие сложное. Но ему оно далось просто, так же, как все остальное. Если с детства колешь дрова, режешь топором затейливые узоры по просьбе деда, довольно смотрящего на них, то… то топор становится частью тебя самого. И летит в цель, как нужно тебе.

В первый раз в ладонях оказался гладкий ореховый приклад старенькой одностволки, учившей правильно целиться и отца Ярви, и деда Микку? Не бойся, возьми крепче, прижми к себе и погладь. Это твой друг, это продолжение руки и взгляда, просто прищурься и выстрели. Дед и отец довольно смеялись, тихо радуясь успехам маленького Тойво.

Сюда, в город у реки, ему выпало приехать по приглашению от русских. Оно оказалось одно и лесники с охотниками, посовещавшись, решили отправить молодого Тойво, зная, что не опозорит край и покажет, как умеют стрелять в Суоми. А Ярви, немного волнуясь, вручил дедовский «манлихер» и новый прицел, купленный для себя. Так Тойво и оказался в Самаре, где его настигла Война.

И здесь с его глазами случилось… Тойво не мог определить – плохое или как. Просто не мог. Правый, все такой же острый и меткий, остался как есть. Левый, вдруг потемнев, потерял радужку. Нет, как ни странно, дядюшка Тойво вполне мог им видеть, даже четко и далеко, да…

Только вот, совершенно внезапно, левый мог увидеть давнее, прошедшее, яркое и цветное. Как чью-то запись, почему-то вдруг решившую крутиться именно для огромного рыжего финна по кличке Швед. И контролировать его Тойво не мог.

И даже сейчас, сидя в засаде, ожидая Пса, чертова сына старухи Лоухи, хозяйки Похъёлы, ему пришлось приподнять повязку, обычно закрывающую левый глаз. Управлять этим свойством Тойво не мог, но предугадывать научился. Голову кололо изнутри короткими жгучими укусами, от затылка и все ближе к глазу. И тогда, если была возможность, повязка поднималась на лоб, и Тойво, предвкушая последующую боль, нырял в прошлое неизвестных людей и самого города.

Площадь Славы давным-давно выложили гладкими и идеально подогнанными плитами. Стоило весне просушить и прогреть город, по ним, постукивая и иногда поскрипывая, шелестя и вжикая, катились сотни колес и колесиков. Велики, ролики, скейты, с утра и до позднего вечера. Разноцветные пятна футболок, свитшотов и толстовок, бейсболок, бандан и панам. Стеклянные и пластиковые бутылки беспощадно пересахаренной газировки, чьи легко усвояемые углеводы безнадежно проигрывали молодости и желанию до дрожи в ногах укататься на любимых колесах с колесиками.

От Паниковского, стоявшего полвека над рекой и державшего в руках гуся, вверх, к серой «сталинской» громаде техникума и скверу, деревья, деревья, три невысоких фонтана с лавками вокруг. Весенний легкий дождь мочил липы, заставляя с совершенно детскими радостными криками убегать под них, прячась, девчонок-студенток «строяка», снявших невесомые сандалии и шлепающих по лужам босиком.

Красно-белые чешские трудяги-трамваи, старше каждой из красоток раза в три-четыре, блестя недавно крашенными боками, гулко стучали тележками по рельсам, убегая к Полевому спуску, позванивая старым железом на повороте.

Радуга, разбиваясь о Паниковского, тянулась к стеклам администрации губернатора, к голубым елкам перед ней и мокнущим гаишникам, белеющим парадкой. Капли стекали по пластику, прячущему за собой фотовыставки, одна за другой сменяющиеся все лето. Разноцветные и яркие снимки глянцевые, прятали в себе затоны Шигонов, разлив Сока у Красной Глинки, крест Царева кургана, сияюще устремляющийся в бездонную синь неба.

Шелестели и скрипели коляски со спящими или внимательно смотрящими вокруг детьми. Мамки не просто выходили погулять из старых сталинских домов вокруг площади и громады Администрации. Они приезжали со всех концов города, пусть и ненадолго, но все же пройтись по дорожкам, спускаясь от вечного огня к храму Святого Георгия и глядя на загнутый блин цирка. И замереть у самого спуска к бассейну ЦСК, к набережной, крутых трехсот метров зелени и дорожек, ведущих вниз… к Волге.

Река, бежавшая тут испокон века, блестела темно-зеркальной гладью, на том берегу переходившей в зелень берега и «Заволги». Когда-то там сине-белела полоска дебаркадера «Полежаев», с мая по август ждущего гостей, желающих удрать из города хотя бы на неделю.

Летом город калило насквозь безжалостным заволжским солнцем, добираясь обжигающими лучами даже в тени. Сорок – сорок пять, плавящийся асфальт и прогревающаяся до двадцати пяти холодная волжская вода. Песок пляжа парил, как сковородка, вытянутым коричневым языком распластавшись от речного вокзала и узко-высокой гостиницы «Россия», с качающимися на волнах последними речными трамваями и туристическими теплоходами, до Ладьи, серо-бетонной, вырастающей из первого холма по-над Волгой, убегал рваной линией до самого Загородного парка, устремляясь к Управе, теряющейся напротив Жигулевских ворот.

Пел вечером, моргая цветомузыкой, фонтан из двух каскадов, толпились стар и млад, просто смотря на игру зеленой, красной, лиловой, серебристой воды, то выстреливающей вверх, то плавно и по-волжски неторопливо опускающейся закрывающимися цветами. Ветер с реки, обычно наглый и лезущий поближе к телу, даже он старался стать тише, мягче, чтобы не закашляла потом девчушка, клюющая носом в коляске, засыпающая под мерно плывущую над головами «Издалека, долго, течет моя Волга…».

Шелестели покрышками под рыже-теплыми фонарями припозднившиеся жители Города, ведь Город именно здесь, у реки, десяток кварталов, прячущих среди стекла, бетона и стали новостроек старенькие кирпично-деревянные дома давно ушедших в прошлое купцов, чиновников, заводчика Вакано, чье хозяйство, пережив три революции, две мировых войны и конец двадцатого века, на всю страну одно варило настоящее «Жигулевское», янтарно-темное, пахнущее хмелем и чем-то непередаваемо местным, как-то так перекатывающимся на языке лишь тут, у невозмутимо бегущей Волги.

А волны, тихо раскатывающиеся и шуршащие белесой пеной, добегали до песка с последними, желающими еще немного лета, людьми, и…

Паниковский слепо смотрел в бездонное серое небо, изредка разрываемое черной точкой хищника, высматривающего добычу.

Перемолотые груды щебня, асфальта, песка и сгнивших деревьев, оставшиеся от набережной после Волны, прятали когда-то красивые статуи, и тоскливо поднималась вверх тонкая темная рука купальщицы, когда-то красиво стоявшей на постаменте напротив Волги.

Нос бетонной Ладьи погребенной под рухнувшими стеклянными башнями жилой «Ладьи», растрескался, покрытый илом, засохшими россыпями мэрговской икры и еле заметными остатками КС, выведенными какой-то бессмертной краской из баллона.

Чешская металлическая такса-трамвай, замеревшая и перевернутая набок, еще краснела несколькими пятнами бока, почти полностью занесенного мусором и черной мертвой листвой.

Дядюшка Тойво моргнул, возвращаясь назад из страны мертвых, Туонелы, забравшей к себе когда-то веселый теплый город у реки.

Глава пятая. Кому война, кому мать родна

Между Советской и возвращенной людям Победой подъемов-спусков и нет. Так, если чуток… Оставаться на станции ночевать, не говоря про жить, пока торопились немногие. «Пока», как знал Хаунд, затянулось на два года, но никого это не смущало. Станция стала огромным рынком, собиравшим в себя всех местных чистых людишек… да и не чистых тоже. Пока.

Дизель на такое расстояние тратить никто не хотел, и тележки тут катались на ручной тяге. Сейчас, за полтора часа до конца базарного дня, дрезина катила мягко и не торопясь. Хотя народа в ней оказалось больше, чем с избытком. Домой, на Безымянку и Пятилетку-Кировскую, по нескольким бункерам на Заводском, в выживший бомбарь на площади Кирова, под серо-мрачной громадой Дворца культуры. Человек восемь, не меньше, умудрились втиснуться в стальное корыто, наваренное на кустарно сделанную тележку.

Здесь качали неоступившиеся граждане, телега принадлежала Сидоровичу, крохобору и кровопийце, ростовщику и барыге, протянувшему свои жадные грабли везде, включая такой вот незамысловатый транспорт, как стучавшая колесами железная хренотень.

Хаунд, устроившись на заднем сиденье, накинул капюшон и пытался дремать. Ну, как бы пытался. Усталости он не чувствовал, но слушать треп попутчиков таким способом – самое оно то. Рвущиеся домой людишки, сделавшие удачные сделки, скатавшиеся к соседям не просто так и передающие воняющую кислятиной флягу с брагой, не молчали. Так и рвались поделиться друг с другом всем подряд, для чего-то доказывая собственную значимость в глазах неизвестного попутчика.

– У этой, на Спортивной, во-о-о-от такие сисяндры! Три, мать ее!

– А я, смекаш, гоню ему фуфло за нормальный четкий базар, а он…

– Трех кобылок взяли по пачке семеры, где такое видано? Девки первый сорт!

– Натуральный гипюр, да с кружавчиками, смотри, да ты потрогай… Куда лапы тянешь, сволота безымянская?!

– Три, точно те грю, у ентой, с синими волосьями-то! Да везде оне у ней синие, чтоб мне почесуху подхватить. Кум, почеши лопатку, а?!

– В общем, давай дальше трепать, мол, за базар нужно отвечать, да кто за тебя мазу тянет, туда-сюда, сука гладкая, стоит, носом своим поводит, и рубашка, слышь, чистый шелк, бля. Голубой…

– Да кровь с молоком, жопы – во! Здоровые, чистые, даже мылом пахнут, даром, что порченые и с Пятнахи. За каждую по пачке семеры зарядил Птах, падла рыжая, совсем обнаглел!

– И чулочки, представляешь, на подтяжках, ой, мой-то, придурок лагерный, не оценит… ну, есть кому что ль…

Хаунд, устав прикидываться спящим, достал из кармана прихваченную у Воронкова деревянную плашку, щелкнул садовой кривой раскладухой, начал резать. Нравился ему запах стружек. Да и настраивало на нужный лад, помогало фильтровать поток шайссе, вливающийся в уши и находить нужное.

Сисек у синевласки все же две, как бы чего ни думалось идиотам, сподобившимся наблюдать за красоткой Окто. Кружавчики и гипюр, само собой, штука красивая, но да и ладно, пусть ей радуется вовсе не придурок лагерный, а кто-то, кто живет там же… Вот же тоже, чулочки с корсетами, йа… на дворе черт-те что, а они и тут умудряются хвостами крутить и налево бегать. Красотка, чего уж, хотя с виду и не скажешь. Но есть плюс…

Хаунд, шевельнув носом, втянул запахи. Да, она-то, вон та, крепко сбитая и упругая жопастенькая, пахнет чем-то сладким и парфюмированным. Хороший знак, раз адюльтеры вовсю расцветают, жизнь точно налаживается. Лучше бы, конечно, электричество по линиям сделать и пару вагонов метрошных пустить, но хоть так.

А вот треп про носатого в голубой рубашке и три неведомых секси фрёйляйн с пятнашки, проданных за бесценок Птаху, это темы. Носатый в голубом, натюрлих, это Лукьян. И к нему за каким-то чертом приходил вон тот, с виду так себе человечек, сталкер, не отнять, но такой… из последних. Не гнушающихся ничем, даже распоследним дерьмом, типа найти и принести резиновую мотрю из секс-шопов, что по улице Победы натыкано было до усрачки. Такие-то, если вдуматься, весьма порой полезны бывают, они как крысы, в каждую дырку влезут и хрен их кто заметит.

Что касается задастых «грязных» с Пятнашки, то тут последки, наверное, от той самой партии не-горожан, взятых на Советской Армии. Само собой, не всех погнали на железку, идущую вдоль Заводского шоссе, йа. Милашек точно продали, найдут, как пользовать, от поз до извращений. А Птах, торгующий с Безымянкой, сидит на Товарной, в секретном бункере, о котором мало кто знает. Хаунд знал и положил себе наведаться туда, поговорить с красотками, если еще не перепродали куда дальше.

Так что слушать стоит дальше только этих вот четверых, хотя нет, троих. Это ж вон они кучкой сидят вместе с мечтателем, так и пускающим до сих пор слюну на воспоминания о блестяще-выпуклом в «Ни рыбе ни мясе…».

– Синие волосы, вот как тебя видел, да и волос-то там… но синие…

– Угомонись. Так чего этот, носатый?

– Дак, грит, надо мне от тебя вот чего на самом деле. Ну, помнишь, местечко есть у меня одно, ну…

– Я вам тут про…

– Да закрой ты пасть! Вам бы мужикам только про сиськи!

– Эй, любезная, пастенку-то прикрой… а то знаю я, кому ты тут чулки покупаешь и кто не увидит.

– Чо сказал, рожа зэковская?!

– Слышь, овца!

– Ты кого овцой назвал?!

Хаунд втянул воздух еще раз. И не стал убирать нож, ухватив удобнее и глядя на получающуюся поделку. Ему даже нравилось, и полезно – мелкую моторику поддерживает на высоком уровне. Так… скоро эти поймут-то?..

– Ой, мама…

Наконец-то…

Сырой воздух тоннеля прибавил несколько ноток в своем благоухании. Кроме вездесущей плесени, тоненько капавших струек грунтовых вод и ржавого железа вокруг пахло нечищеным оружием и опасностью. И острым молодым потом. Сложно вонять иначе, если ты Волчонок, а дрезина стоит, как вкопанная, перед толстенным обрезком двутавровой балки, лежавшим на путях.

Волчата появлялись из темноты один за другим. Света у них было немного, добавился к носовому и кормовому фонарю только один, пахнущий соляркой и нагревшимся стеклом колпака.

Самого пахана юных выродков видно не было. Татуированная гнида, давно перешагнувшая порог совершеннолетия, не любила работать своими ручками-ножками. За это Хаунд его не уважал и не давал спуска ни ему, ни его бандюкам-недолеткам. Но пока решил не вмешиваться.

Фонарь держал тощий высокий подросток в обрезанной шинели. Кроме жарко горящего светильника он же направлял на дрезину укороченную странную переделку из СКС, спаренного с обрезанной гладкостволкой. Остальные Волчата, теряющиеся в темноте, серьезно позвякивали металлом и даже, явно для эффекта, подтачивали что-то острое. Вжик-вжик, вжик-вжик… Кому-то уже страшно до самой, так сказать, усрачки, аж нос режет.

– Здрасьте, дяденьки и тетеньки, – не особо вежливо поздоровался оглоед в шинели и сморкнулся в сторону любителя сине-влажных мечтаний, – хороший сегодня денек, верно?

– Господь меня упаси от таких племянничков, – перекрестилась любительница кружев и плотской любви, – чего надо-то, юноша? Не видишь, домой едем, нет с собой ничего…

– Ой и верно, не подумал… – подросток, ухмыльнувшись всей своей вытянутой узкой мордочкой, облизнулся, глядя на ее гладкие коленки, торчавшие из-под теплой юбки. – Обычно ж как? Туда едут с товаром, а оттуда в очередной раз прокинутые и пустые, так что ль? Щас заплачу от жестокой жизни вокруг и жалости ко всем вам.

– Ты, пацан… – трепавший о разговоре с Лукьяном встопорщил бороду, запоздало потянувшись к поясу.

– Уж точно не чикса там или девчонка… Сидеть! – А играть на нервах он явно умел, сталкер дернулся, понимая собственную ошибку, от браги и до болтовни ни о чем. – Дернется кто…

Ствол шайтан-машинки качнулся, зло и жадно темнея дыркой охотничьего ствола.

– Предлагаю простой вариант.

– Это когда ты, шкет, пропускаешь взрослых людей и потом они тебе жопку с ушами не дерут или еще чего круче? – поинтересовался явно расстроившийся сталкер.

Хаунд, добравшийся до самого важного места своей деревяшки, ухмыльнулся. А чего ты расстраиваешься, родной, если сам бухал и по сторонам не смотрел?

Что плохого в Волчатах? Да всё, это все знают. Даже хозяйка круглых коленок, старательно закрывающая баул и пытавшаяся отодвинуться от чадившей лампы.

Волчатам на авторитет того же Сидоровича накласть. И на остальные авторитеты тоже, особенно на таких вот горе-сталкеров, проворонивших засаду. И пальнуть из своей демонической пукалки этому вот ничего не стоит. И потом расстрелять к чертям собачьим остальных. Это тоже все знают.

– Предлагаю простой вариант… – повторил узкомордый. – Не дергаемся, считаем все происходящее вашими личными вкладами в судьбу подрастающего поколения, нас, то есть. Делимся посильно, желательно всем имеющимся. И спокойненько едем домой. Как вам, дяденьки? И тетеньки, конечно.

Темнота зашуршала шепотом, на миг светанув бледное лицо и длинные волосы. Хаунд втянул воздух глубже, довольно оскалившись. Ну, а как же… женщины всегда женщины, даже если маленькие.

– А, да! – узкомордый качнул стволом в сторону круглых коленок и теплой юбки. – Эти вон, кружева там, чулки, обязательно надо сдать в пользу моих сестренок.

– И на кой же они вам? – тетка сердито засопела, явно прикидывая облом во всей своей любовно-левой связи.

– Платья куколкам сошьют, тетя, не тупи.

Тетка, зло блестя глазами, подтянула к себе баул, открыла было рот…

– Так-так, гражданка, не стоит меня злить, уж поверьте. Эй, ты!

Указанный «эй, ты», качавший рычаги, испуганно втянул голову в плечи. Скотский мир, где взрослый человек вот так боится какого-то отмороженного сопляка… Хаунд чуть не сплюнул от такого мерзкого зрелища.

– Ты ж знаешь, что меня злить не нужно?

«Эй, ты» закивал, да так, что того гляди башка отвалится.

– Вот именно. Так что…

Хаунду надоело. Да и время поджимало. Но убивать ему не хотелось. Пока.

– Эй, глупый юнге…

Узкомордый от удивления картинно приподнял бровь, прищурился, ища взглядом говорившего. А попутчики Хаунда, трусливые гниды, тут же подвинулись, открывая, сраные благодетели, вид на него, сидящего и так и не скинувшего капюшон.

– Это чего там за кукареканье со стороны параши, папаша?

У-у-у, дас ист вундербар.

– Кукарекает ваш цыплячий выводок, дурень… – Хаунд, приподняв деревяшку, полюбовался почти готовым результатом. И решил стругануть еще немного. – Да и сын, будь он у меня, был бы умнее тебя. И красивее. И выше.

– А если в лоб щелбан, да вот отсюда?

Стволы качнулись, остановившись на Хаунде.

– Щелбанка у тебя не доросла, думкопф.

Расстроенный сталкер, явно вздрогнув, косился на него уже куда как с надеждой. Сообразил, выходит?

– Да ты, посмотрю, папаша…

– Ты еще глупее, чем мне думалось. – Хаунд поднял голову, глядя на него. Свет что ли не падает на лицо или Волчата совсем потеряли берега? – Уходи, пока весь ваш выводок идиотов не получил хороших подсрачников. Вам они точно не помешают. Хотя, нет… Тебе достанется не подсрачник. Я тебе горло выдеру, для профилактики малолетней преступности. Внесу, как ты сказал, посильный вклад в строительство нового общества и воспитание подрастающего поколения. Вам всем, ублюдки, не помешает хороший пример наказания за плохое поведение.

Темнота молчала. Не шуршала, перестала звякать и потухла. Дас гут, йа.

– Да я…

– Я, я, я… Знаешь, в чем твоя проблема, айне юнге идиот?

Узкомордый, дрожа от злости, сплюнул, открыл рот.

– Не отвечай, мне уже очень тяжело переносить всю глупость, что несет твой поганый рот. И учти, возблагодарив кого угодно, сейчас к тебе повернулась моя добрая часть. Всем своим честным и искренним лицом, желающим тебе именно добра в виде оставшихся минут твоей никчемной жизни. Ты же помнишь про горло?

– Сейчас сдохнешь!

– Это вряд ли. Объяснить почему? Эй, выродки, слушайте и внимайте взрослому человеку, потом поделитесь с остальными. Видите?

Хаунд поднял руку, показывая наконец-то законченную деревяшку. Трещала лампа, плюясь огненными каплями, звенела вода, свет переливался на незатейливой свистульке.

– Знаешь, что главное, если перед тобой враг? – Хаунд оскалился.

– Я…

– Именно, что ты. Главное – отвлечь внимание.

Курок «галана» щелкнул, смазанный и готовый к бою. Темнота загустела запахом выступившего пота, того самого, от адреналина и страха.

– Не дергайся, майне кляйне кинда… – Хаунду очень понравилось смотреть на его узкую мордочку, сейчас заблестевшую глазами. – Вот эта свистулька сейчас может вызвать джинна. Ты знаешь, кто это?

– Я знаю! – пискнула тетка с кружевами.

– Гут, – кивнул Хаунд. – Вызвать джинна стоит недешево. И, мои попутчики, сейчас предлагаю вам сделку… Или вы вызываете джинна, спасающего ваши шкуры. Или, детки, все десять, включая двух за нашими спинами, я просто ухожу, оставляя вам с их барахлом. И, йа, горло все же вырву. Слово есть слово. Ну, кто-то хочет купить услуги джинна?

– Да!

Захотели все, в чем Хаунд и не сомневался. Следующая дрезина пойдет через час, доставляя последних пассажиров, это же знают и пассажиры, и Волчата.

– Гут. Слушай меня, малыш… И вы, детки в темноте. Эй, любительница кружев, лови, свисти.

Тетка поймала и свистнула. Хаунд встал, откинув капюшон и не убирая револьвера. Ствол смотрел на блестящую узкую мордочку Волчонка, дрожащего всем телом и обоими стволами своего странного огнестрельного чудовища.

– Я джинн, натюрлих. Очень меркантильный и очень злой. Меня зовут Хаунд, и мне очень не нравится, когда в меня тыкают стволами. А еще, майн кинда, мне очень не нравится, когда меня пытаются взять на понт, забывая о простой вещи. Знаешь какой?

– Нет…

– О логике. Ты слышал о логике, малыш? Я тебе расскажу, не переживай. Логика страшная наука, страшнее только физика и анатомия. Согласно законам физики вот эта самая одиннадцатимиллиметровая пуля не просто прошьет любого из твоих друзей, каждого из десяти, что я чую и слышу. Эта дозвуковая пуля порвет ваши растущие организмы согласно законам анатомии человеческого тела, особенно если хотя бы кто-то дернется и попытается убежать. Таких пуль в барабане револьвера шесть. И моя логика подсказывает, что каждая найдет себе цель.

Волчата вокруг замерли. Хорошо, когда твое имя работает на тебя.

– Я говорю с вами, кинда, по простой причине. Я очень сильно хочу жить в спокойном мире, и если для его приближения мне потребуется убить каждого из вас, сделаю это не задумываясь, йа. И мне насрать на ваши юные и только начавшиеся жизни. Сами виноваты, надо было думать головами и предположить, что наткнетесь на меня. И не надо, не надо пытаться сказать, что вы не подозревали. Я Хаунд, я живу здесь и могу в любой момент поехать куда мне захочется. Тряся перед моим носом вот этой дрянью, стоило подумать. Знаешь о чем?

Узкомордый явно не знал.

– Когда кто-то едет с Советской, то этот кто-то может быть серьезным и на Советскую катался не за чулками или чем-то еще. Куда отправится серьезный человек в первую очередь? Правильно, к оружейнику, йа. Ты, майн фрейнд, скорее всего отправился бы в тамошний дешевый бордель, надеясь получить сомнительное удовольствие. Все, умеющие думать, знают, что удовольствия там получить сложно, ведь там нет ни одной молодой шлюхи. А вот получить несомненный букет всякого дерьма, что потом не вылечишь, запросто, натюрлих… А вот если зайти к оружейнику, но узнаешь много интересного. Например, майн фрёйнд, то, что порох в последний раз подвозили в малом количестве. И он точно не попал бы к вам, крысам, живущим здесь. И твоя страшная и, несомненно, убийственная дура, сейчас тупо не заряжена. Но почему-то никто из вот этих засранцев, тойфельшайссе, даже не захотел подумать про это. И теперь они все должны мне, хотя дело стоило бы им, в худшем случае, чей-то проломленной головы и спертых с дрезины плохо лежащих вещей.

Теперь ты понимаешь, что логика не менее страшна, чем физика и анатомия?

– Я…

– Снова твое непомерно раздутое самомнение не дает тебе сказать что-то правильно… Эй, мужчины, заберите у паренька его оружие. И не дергайся, Волчонок, не стоит. А вы, остальные, уходите и расскажите остальным, что стоит быть вежливыми. Иначе вы все же меня расстроите и придется сходить к вам в гости. Ради равновесия хрупкого мира в нашем маленьком городке.

Темнота снова ожила, зашуршав и звякая. Звуки удалялись.

Дрезина тронулась через пару минут.

А горло он ему выдрал. Слово есть слово.

Глава шестая. Ожившая память и грязь цивилизации

Двадцать лет Победу обходили стороной, не задерживаясь и убегая, даже не оглядываясь. Аномалия, раз в сутки выжигающая ее полностью, держалась вместе с Рубежом. Тот рухнул, станция ожила. Пусть не полностью, пусть ночевали здесь единицы, опасаясь по старой памяти бушующего пламени, добиравшегося даже до середины тоннелей, но ожила.

Днем здесь бушевал главный рынок Безымянки, торгующий всем, всеми и для всех. Здесь же, за немалые деньги, живой товар, натуральный расчет, работал выездной медицинский состав с Прогресса. Клиническая возмущалась, чуя, как утекает монополия, и без того подпорченная в свое время деятельностью бывшего главврача одной из городских больниц на Театральной. Но что там, поговаривали, дядька входил в Триумвират, что тут, из-за опаски непонятного закрытого Прогресса, оставалось именно возмущаться, не более.

Двадцать лет пошли станции на пользу, оставив ее почти не загаженной к возвращению людей. И сейчас те знай себе старались наверстать упущенное. Пользуясь огромным полукруглым сводом – костры тут палили просто нещадно, постепенно уничтожая красоту, продержавшуюся так долго.

По стенам когда работали светильники, спрятанные в нержавеющие раструбы, цветками гвоздик распускающиеся на равных промежутках. Наверное, именно так архитектору виделся огонек коптилки в землянках победителей той самой войны, должной стать последней. Сейчас станция Победы наблюдала коптилки воочию. И впитывала в себя жирные черно-серые следы, все больше покрывающие когда-то белое огромное пространство купола, перечеркнутое плавными арками нержавейки.

Мозаика, показывавшая салют, разноцветная и красивая, идущая над спусками вестибюлей, пока держалась. Как и ордена Победы, поблескивающие бронзовыми лучами звезд. Неизвестно только – надолго или как? Хаунд склонялся к мысли, что не особо долго, учитывая усердие народонаселения, хозяйствующего на ничейной нежилой станции не просто как у себя дома. Эти, набегающие с утра тараканами, убивали станцию своим мусором куда хуже разрухи после тринадцатого года.

На открытую, без колонн, платформу вели прогибающиеся под людьми мостки-сходни. Несмотря на вечер, рынок еще суетился, собирался, совершал последние продажи-покупки, насыщаясь скоротечностью жизни и упиваясь таким редким спокойствием и миром.

Козырные места, мраморные круги вместо лавок посередке, пользовали как подмостки аукциона. Сейчас, например, явно добравшись через Зубчаниновку, несколько бойких селян-хуторян продавали знаменитых алексеевских свиней. Хрюшки, топоча ножищами по гладкому основанию под собой, верещали и явно не радовались перспективам. Ну, и правильно… Хаунд даже облизнулся, представив кипящий жиром кусок вырезки на сковороде. Или крупно накромсанное сало с мясной, в палец, не меньше, прослойкой.

Напротив, готовясь к последней большой отправке, звенели ключами и монтировками ремонтники, проверяя длинную гусеницу «дневного». Руководство Города, идя навстречу вновь приобретенным территориям и желая заполучить лояльность Безымянки, расщедрилось, подарив людям самый настоящий состав. Пусть и не такой красивый и удобный, как раньше.

Собранный с бору по сосенке, из трех бывших вагонов, обрезанных по самый низ, с бортами в мешках с песком, с тягачом, переделанным под пар, сейчас густо пускающий дым, разогревая котел. Два последних года позволили городским, через Вокзальную, добраться до депо за стеклянным склепом самого вокзала, набрать там нужного и склепать вот это чудовище, чадящее черным жирным смогом, густо ложащимся угольными хлопьями на побелку потолка.

Неимоверно тянуло, после созерцания свинячьих обжорных боков, поесть. Отказывать себе после гонорара, слупленного с попутчиков, явно не стоило. Тем более, на Победе Хаунд открыл для себя самое настоящее счастье простого вкусного перекуса.

Как вообще выжила Безымянка, до того, как получила первую помощь Прогресса? Да просто, как водится. Птичка помогла, йа-йа.

Ново-Вокзальная, уходившая от главной станции линии к югу, через километр упиралась в железнодорожные пути и станцию-тезку, ту самую Безымянку, подарившую свое имя и району, и метро.

Там, занимая пару-тройку гектаров, со стоянкой, забитой ржавыми скелетами машин и темнея прямоугольниками контейнеров, дарил все необходимое Птичий рынок. Инструменты, рабочая одежда с обувью, стройматериалы, много-много разного металла и даже мебель. Чего там только не было до Войны, ой-ой… Хаунд про рынок слышал от многих, закатывающих глаза и прищелкивающих языком. Сам он забредал туда нечасто, вычистили там под ноль давно и полностью, пропустив каждый контейнер и секцию невысокого здания, как через мелкое сито.

Только к выживанию это все имело самое малое отношение. Птичьим-то он назывался все же не зря. Пусть и небольшой, но кусок под птицу, домашних хомяков с рыбками, котятами и щенками там был. И хозяйственные опытные владельцы всего орущего, кукарекающего, мяукающего добра, заслышав «Атом», поступили по-разному. Но большинство, торговавших прямо с пикапов, рванули к метро. Говорят, какой-то дед въехал на саму станцию, оседлав древний и жутко проходимый гибрид мотороллера «Муравей» и не иначе как вездехода.

В его-то будке, набитой отобранным комбикормом, двумя флягами меда, совершенно бандитским обрезом с патронами, нашлось место клеткам с курицами-пеструшками и парой-другой петухов.

Так-то, отправляя наружу сталкеров, таскавших корм, Безымянка и оказалась с курятинкой. И смогла выдержать первые страшные месяцы и годы. А где курица, там что?

Йа, рихтиг, все правильно. Там и шаурма.

Ее-то, горячую и сочную, горбатый и чуткий нос мутанта Хаунда учуял еще в тоннеле. Несло так вкусно, поневоле желалось добраться и купить. Тем более, мука на Безымянке, чуть пропав после войны с Городом, вернулась с Кинеля. Пусть и дороже, но постоянно.

Чингиз, седой хитрый хозяин, державший едальню, довольно кивнул Хаунду, между делом затачивая огромный тесак для обрезания подошедшего мяска. Сколько бы электричества ни подавали на Победу, этот себе прошарил для гриля. Да никто и ничего не имел против.

– Как обычно, брат?

Хаунд кивнул, оглядываясь. Что тут интересного случилось, пока не наведывался?

Сектантов почти нет. Этих вообще становилось все меньше, верить их бредням после контактов с большим миром никому особо и не хотелось. Разве только количество неумелых рук в комплекте с недалекими мозгами выросло, да заметно. Эту особенность людской натуры Хаунд заметил давно. Стоит появиться возможности ни хрена не делать, только вещая о чем-то идиотски-высокопарном и дающем надежду, тут же набегают рукожопы и гуманитарии, разрывая задницу на британский флаг и горлопаня о правоте нового учения. Херовы паразиты, сосущие жизнь из едва выживающих людей.

Хаунд, при случае, никогда не отказывал себе в удовольствии как следует влепить поджопник чудовищу в балахоне, бормочущему о Космосе и пришельцах.

– Десятка, – Чингиз протянул тугой сверток, прячущий благодать и счастье. – На здаровья.

– Подорожала, йа? – Хаунд отсчитал нужное патронами, уже откусывая и чуть не рыча от наслаждения.

– Сам нэ дэржу кур, поставшык сказала, закупил почти вэс маладняк.

– Конкуренты?

Чингиз пожал плечами.

– Гаварят – на тушенк пустили.

О как… Хаунд кивнул, отходя от лотка. Тушенк, говорят, гут. Война-то так и стучится в двери, стоит лишь прислушаться и попытаться понять в этом стуке что-то стоящее.

Человеческой натуре Хаунд не удивлялся. Сам-то был не лучше, если не хуже, тут память подводила, никак не желая рассказывать хотя бы что-то о прошлом. Как вырезали лобную долю, йа… Осталось только вот это «йа», «шайссе» и понимание что мутант. Все.

А воевать люди как любили, так и любят. Делить куски однажды убитой земли, снова сжигая, расстреливая, разрубая и ломая друг друга. Не хватило последнего раза, надо начать новую войнушку, стоит только снова встать на ноги. Скоро, глядишь, до ракет кто-то додумается. Если уже не додумался. В технический прогресс Прогресса Хаунд верил. И не «почему-то», а точно зная причины. Типа той, что готовилась выбраться на улицы из его собственного дома-крепости и его гаража.

Оставь людишек наедине с бедой и страданиями, те справятся, не раз уже справлялись. Не случится мора какого-то с гладом, когда собственных новорожденных жрать станут, выживут, не хуже тараканов. И начнут заново ползать по земле, пусть пока и кутаясь в резину с пластиком, восстанавливая сменные фильтры противогазов и ища замену изнашиваемому оружию с боеприпасами.

Не спится кому-то, пока у соседа на пять пар сусликов опоросилось больше. Пока у еще одного вдруг нашелся рядом склад медикаментов длительного хранения, и там даже бинты можно использовать не кипятя и обрабатывая от вездесущей пыли с нуклидами. Или вдруг третий, или там третья, для разнообразия, вдруг заимеют в хозяйстве быстро бегающий внедорожник, работающий на говне, к примеру.

Это ж как так – у них есть дерьмомобиль, а у меня нет?! А вдруг они на нем на меня нападут? А договориться? Да ну на хер, договариваться, йа… Лучше пойду и заберу. Сраных сусликов с приплодом, боксы с детской присыпкой и бибику, гоняющую на гуано. А чо? То-то, что ничо. Хочу. И баста. И верно…

Ведь собственность, в принципе, это кража. Воровать некрасиво и отчасти не по понятиям, пусть и не везде. Другое дело – трофей, верно? То-то же, что так…

Хаунд, отойдя в сторонку от припозднившихся покупателей с торгашами, мерно двигал челюстями, жуя подостывшую курятину в лаваше. Смотрел вокруг и складывал дважды два. И, как ни смотри на факты, получается пять, как в плохом анекдоте.

Город с Безымянкой все же на самом деле решатся напасть на Прогресс. Осталось всего ничего, воздух просто пропитан будущей кровью. Это первое.

Прогресс ни хрена не пальцем делан, и разведка там налажена хорошо, значит… значит меры уже предприняты, а пока дезинформация во все уши, мол, заводчане спят и видят, как вместе с городскими начнут город восстанавливать. Ну да, точно. Это второе.

Пятнашка, зная, что ждет в районе Кинеля и Курумоча с Красным Яром, да даже у водных жителей Зелененького, так и будут стараться уходить в сторону Большой Черниговки, где воли больше и анклавов ощутимо меньше. И сопротивляться. Это три.

Металл, тесно сплетенный с рейдерами, как того им бы не хотелось, примут сторону банд, точно не желающих быть в стороне и, чем черт-тойфель не шутит, решивших оттяпать себе кусок жирнее. На своих сородичей с изломанными генами рейдерам частенько наплевать, да… Но воевать будут как бы их защищая, вот еще две стороны. Это четыре.

А пять…

Хаунд, рассматривая разложенные на расстеленной плащ-палатке ерундовины с хреновинами, продаваемые старьевщиком, дожевывал шаурму и рассуждал о себе самом. Как о той самой пятой стороне конфликта. Иначе и не получится. Вряд ли получится отсидеться, да ему оно и не надо, йа. Цель у него вполне ясная, пусть и сложно достижимая.

Хаунд хотел забрать себе всю юго-восточную часть города, с Металлом и Зубчаниновкой, чертовым безумным поселком отморозков и разномастных подонков. И огородников, втихую ставящих теплицу за теплицей, растящих всякие там мясные огурцы с живыми помидорами и все такое.

Зачем мутанту-головорезу такое счастье, как кусок города? За-ради будущего, установления династии и детишек. Ни того, ни другого у Хаунда пока днем с огнем не найти, но главное – поставить задачу и двигаться к ней. А это он как раз делал, и давно. Последние шесть месяцев.

И… династия, детишки и будущее связывал воедино с одной живой душой, что казалась близкой и которую хотелось.

С Девил.

Рейдершей, старпомом банды Черных воронов, умелой убийцей, воином до мозга костей и красавицей. И мутантом, само собой. Хотя что в ней не так – Хаунд не взялся бы сказать. Да и не получалось пока увидеть, как ни хотелось. Всю ночь протрепаться о том да сем – это битте, пожалуйста, то есть. И аллес.

Но это не страшно, йа.

Заприметив в дальнем от себя углу платформы голубую форму кого-то с Прогресса, двинул туда. Добраться до дома быстро, кроме как на их транспорте, не получится. Как-то так вышло, и Хаунд ничего против не имел.

Толпа раздавалась сама, без дополнительных пинков, тычков и подсрачников. Чертова жизнь последних двух десятков лет привила людям почти утерянные умения с возможностями. Интуицию, натюрлих… а как еще назвать такую вот штуку, когда расступаются, не оглядываясь, как если бы глаза на затылке выросли? То-то, что никак.

Не то чтобы Хаунд настолько сильно сейчас злился, так, что это чувствовалось, найн. Он просто никогда не был добрым. И с радостью, в любой момент, доставал «рихтера», револьвер или просто распаковывал коробку свежих звездюлей. Вот и все.

Когда война на носу, что самое важное?

Оружие? Йа, оружие важно. Но у испытанного стального друга вдруг лопнет пружина, сточится боек или треснет ствол. И найдешь новое, лучше или хуже, а пока не доберешься, будешь воевать всем, подвернувшимся под руку: битым кирпичом, осколком стекла, обломком трубы или собственными руками.

Боеприпасы? Натюрлих, так и есть. Что толку в тяжелой композиции из стали, дерева или пластика, если она не заряжена? Нет пороха – и у тебя, как сотни лет назад, только мускулы, умения и грубо прокованное копье, дубина из бейсбольной биты, утыканной гвоздями или найденный охотничий нож.

Союзники? Рихтиг, без них никуда. Только кто-то опоздает, прикрывая собственную шкуру, кого-то купят с потрохами, кому-то, приставив ствол к башке любимой третьей жены, прикажут убить тебя же. И, так случается всегда и просто обязательно, какой-то решит, что умнее тебя, и тупо предаст, надеясь словить куда большую выгоду.

Укрепленные пути отхода, схроны с едой, медикаментами и оружием, заранее приготовленные оборонительные позиции, транспорт и запас топлива, скрытые до поры до времени ловушки, куда надо заманить врага, правильный настрой твоих бойцов, подготовленный лазарет и ждущие своего часы отступные для семей погибших, чтобы потом забрать у них еще и еще мужчин с женщинами, готовых брать в руки автомат, винтовку, дробовик, обрезанную двустволку, самопал из стальной трубки и грубо вырезанного ложа, заточенную арматуру, наваренный на короткий лом топор, заточенное с двух сторон мачете из хозяйственного магазина, обожженный до каменной твердости деревянный острый кол, удавку из гитарной струны… О, да. Все это и много больше, все необходимо, когда наступает война.

Только всего не предусмотришь. Если не знаешь, что надо предусмотреть.

Информация, вот что самое важное. Крупицы, складывающиеся в крохотную горстку нужного. Слухи, треп, байки и домыслы, откуда выудишь чуть-чуть правды. Если нет возможности взять и примотать к стулу кого-то знающего, вогнать ему под ногти иголки из швейной мастерской, накинуть на яйца зачищенный провод полевого телефона с динамо-машиной и крутануть ручку, взять плоскогубцы с отверткой и стамеской для раззявленного и зафиксированного пересохшего рта… Остается собирать, тут и там, все подряд, просеивая через бредень логики и сопоставлений, отбирать самые дикие в своей неправдоподобности хреновины и изучать даже их… ведь иногда проще спрятать правду за глупостью, накрыть шлейфом идиотизма – и все, никто и не поймет, о чем речь.

Кто-то продал трех баб из Пятнашки пауку с Товарной? И?

Кто-то нарушает установленные правила. Что толку от трех девок? Не скажи…

Они знают, сколько их было. Они знают, кто и что умеет. Они знают, сколько и где пойдет народа дальше. Они знают, кто их продал. А тот, кто их продал, имеет доступ к тому, кто дал приказ ловить и не убивать «грязных», а использовать их для какой-то начинающейся бучи. Так что…

Так что сегодняшним днем Хаунд оказался доволен, йа. Началось утро с хорошей разминки, продолжилось первой нужной информацией и завершилось давно желаемым, но почему-то откладываемым, относительным актом правосудия и воздаяния. Разве это не прекрасно? Вот и он думал точно так же, натюрлих.

Шаурма закончилась, как и время на раздумья. Осталось только купить билет на поезд и отправиться в Юнгородок, желательно, не задерживаясь на Кировской. И стоило чуть поторопиться, сделать шнеллер-шнеллер, чтобы не упустить две бронированные дрезины и широкую платформу между ними, накрытую легким бронеколпаком. Прогресс, несмотря на положительные изменения в наружном и подземном мире, бдительности терять не хотел. Совершенно.

Голубое и белое, они любили использовать эти самые цвета. Как синь никогда не виданного неба и матовые бока ракет «Союз», готовящихся рвануться в космос. Не той, ржавеющей у Российской, а настоящих, когда-то уезжавших из Самары на Байконур.

Поговаривали, что настоящие культисты именно жители анклава Прогресс. Что там, в огромном цехе, выстоявшем в Войну, бережно сохраняемая и постоянно реставрируемая, спит настоящая красавица, готовая хоть сейчас, в реве и пламени двигателей, устремиться вверх, к звездам.

Но Хаунд в такое не верил. Слишком уж рациональны и серьезны были все его знакомые заводчане.

Как вот Савва, например. Высокий, чуть полноватый, несмотря на время вокруг, вроде бы кудлато-светленький, как барашек, но…

– Привет, Хаунд, – здороваться с мутантом за руку Савве было не в падлу. – Домой?

– По делам.

Не то чтобы Хаунд думал о страшной секретности места своего проживания. Нет. Если кто захочет найти, так всегда найдет, а уж в возможностях фейсов с Прогресса он и не думал сомневаться, йа. Но так оно казалось… более правильным, что ли.

– Вон там сядешь, на платформе. Эй, Курносов, вон то место занято. Что, гражданка? Занято, говорю.

– Как поторговали?

– Да хорошо. Новые ружья идут на раз-два, десять штук за сегодня продали.

– Это которые с замками?

– Да. Слушай, не поможешь с деревом? Не знаешь, где бы отыскать что-то хорошее на ложи?

– Помогу, йа.

Ружья с замками, оставшиеся пять штук, тот самый Курносов сейчас сдавал под роспись в бронедрезину. Кремневые замки, рассверленные граненые стволы, деревянные, выточенные на токарных станках ложи. Даже с узорами и покрытые лаком. В комплекте пороховница из пластика под рог с притертой крышкой, три сменных кремня и мешочек со свинцовыми шариками-пулями…

Хаунду не было смешно. Он все ждал, когда появится на рынке первая кираса и шлем с простеганным капюшоном и хауберком. Нарезное и автоматическое еще нужно найти, а складов в округе не так и много. Да и найденные… давно прибраны кем посерьезнее.

Обычный АК-74М шел в половину своего веса медикаментами, в три веса молодых и уже по разу нормально опоросившихся свиноматок, с десяток обычных сильных и молодых работников или одного мастерового. Ну или в двадцать литров рабочего топлива с хорошим октановым числом.

И это только начало. Потому-то в Петра Дубраве «коммунары» радостно потирали руки и разыскивали все залежи мусора с нечистотами, добывая в них драгоценную селитру для черно-зернистого дымного пороха.

А еще город жил постоянным страхом и ожиданием, все два года с похода клятого Ориса, страхом и ожиданием прихода военных с Черноречья. Бригада миротворцев, с танками, артиллерией, запасами всего на свете и… умением воевать. Но те пока не шли, почему-то.

– Хаунд?

– Йа, майн фрёйнд?

– Ты не встречал на неделе предложений по продаже… безоткаток?

О-о-о… вот оно и с этой стороны пришло. Дас гут, дас гут…

– Надо подумать.

Савва кивнул.

Безоткатки, самые простые реактивные гранатометы с запальником вместо электроспуска, делали на Металле. Делали так хорошо, что они всплывали последний год повсюду. И иногда били прямо по передовым постам Прогресса. А еще их очень любили рейдеры. Это точно.

И сейчас Савва, что уж точно не просто торгаш высокого уровня, почему-то интересуется этими изделиями. Любопытно…

Надо подумать.

Город у реки (Memoriam)

У дядюшки Тойво достаточно свободного времени. У хорошего охотника всегда так, а финны охотники отличные. Даже если полжизни провели в мертвом городе у русской реки.

Устроить правильный пийло, тайник, дело сложное. Дед рассказывал, как красные, вошедшие в Суоми, боялись «кукушек». Снайперов, засевших в деревьях и бивших наповал. Дядюшка Тойво, даже тогда, совсем мальчишка, знатно смеялся над такими сату, байками и дуростью. Ну, скажите, какой дурак сядет на дереве и начнет стрелять, подставляясь? Хороши леса на родине, но все равно увидят и расстреляют в упор, саданут из пулеметов – и все… А армия у них тогда и перед Войной была небольшая, каждый солдат на счету, а стрелок так особенно.

Другое дело, что все возможно. Один отвлекает, погибая и принимая огонь на себя, замерзает застывшей бело-красной статуей в ветвях берез или елей. А другой, сидя дальше и незаметно, делает один выстрел, точный и смертоносный, в кого-то важного. Такое ни один финн, если идет война, не сможет не сделать. Родина важнее жизни, твоя смерть ничто рядом со смертями детей и женщин.

Свои тайники дядюшка Тойво устраивал давно. Бродил по мертвому городу, прикидывал все варианты, мало ли, запас карман не тянет. Тут, там, еще в паре мест, так, чтобы потом было легче… охотиться.

В городе, казалось бы, куда как просто спрятаться среди руин, старых стен, провалов в домах и дырявых прогнивших крышах… ну-ну. Дядюшка Тойво ни с кем об этом не говорил, но сам с собой иногда даже спорил, разглядывая с разных сторон тайник, сделанный пару месяцев назад. А как еще проверить место, укрываемое тобой самим? Только через месяц, два, полгода. Тогда можешь и не рассмотреть, а если сам не рассмотришь, другой вряд ли догадается.

Здесь, на крыше старого колледжа, высившегося над Самарской, площадью Славы и почти всей округой, после того, как рухнули новостройки, секрет устроил еще пару лет назад. Сразу, как пропал Рубеж и в город потянулись гости. Те самые, приходившие с реки. Первый-то, чтобы все видеть, дядюшка Тойво соорудил в «Волге», старой гостинице почти на набережной, вернее, ее остатках. Почти всю ее как корова языком слизала в Волну и Войну, оставив выщербину, как у сломанного зуба, с правой стороны.

Здесь, рассматривая захламленную площадь, ему сидеть еще не доводилось. И это хорошо, с одного секрета два раза охотиться не стоило, вычислят, будут проблемы. Проблем дядюшка Тойво не хотел. Проблемы всегда пахли кровью и лишним порохом, хорошим довоенным порохом, которого больше не становилось.

Его собственный дом, и верхний, окруженный сложной системой вручную устроенных ловушек, закрытый самой настоящей стеной, со стороны выглядевшей обломками, и нижний, уходящий на глубину, был довольно далеко. И правильно, кто же занимается такой охотой рядом с домом?

Иногда, если такое случалось, Тойво уходил с места охоты километров на десять, петляя то в Городе, то заводя с собой преследователей до Московского шоссе… как-то раз пришлось уходить до Загородного парка, надеясь на глупость погони. Тогда ему повезло, десяток совершенно наглых военных из Города, потерявших важного человека, рискнули сунуться в темный лес, разросшийся там, где когда-то горожане любили чинно и важно прогуливаться с любимыми, с детишками.

Лес принял Тойво как своего с первого раза. Тогда он притащил с собой двух найденышей, мальчишку с девчонкой, бежавших от собственной банды с Безымянки. Уставшие и замученные, они легко попались в яму и петлю, верещали, призывая хищников. Но дядюшка Тойво, как и всегда, успел первым. Дурачок, болтаясь над землей, даже обрадовался, увидев его. А вот девка…

Ему пришлось сломать ей руки, наказывая за острую полосу железа, чиркнувшую под бородой и чуть не вскрывшую горло. Волчонок, связанный и материвший его, даже заткнулся, позеленев и едва не сблевав. Тойво тогда разозлился и решил не тратить приклад «манлихера», растянув деваху на асфальте и потоптавшись на тонких руках всеми своими пудами. Хрустело и перекатывалось под сапогами знатно, и кричала она так же, разрывая связки и горло, потом кашляла всю дорогу.

Он затащил их в парк и там, привязав к черным вязам, вымахавшим у самого входа в темный провал между деревьями, достал нож и вернулся к подросткам, обильно оросил их красным соком корни и землю, подарившую парку новую жизнь.

Тойво не звал каких-то там духов и не камлал, как саамский шаман. Он просто знал – так нужно. И сделал все правильно.

Иногда дядюшка Тойво даже думал – а не перебраться ли ему с семьей туда, в самую дикую пущу, отвоевывавшую у города квартал за кварталом? Но пока не решался. Его лес принимал как своего, а вот среднего младшенького, взятого на первую охоту, лес убил. Увел в чащу и там разорвал ветвями, оставив болтаться между деревьями, где Тойво его и снял.

После этого жертвы лесу он приносил чаще, украшая вязы у входа головами, ссыхающимися телами, их пальцами, врезанными в кору и вросшими полностью, и порой наматывая снятую кожу. Мало ли, вдруг лес хотел больше страха и боли?

Отсюда, с тайника над площадью, Загородный… лес он не видел. Лишь чувствовал, как присутствие старого доброго друга, и ему становилось спокойнее. Сейчас ему там нравилось куда больше, чем как в показанном левом глазом. Поверил бы дядюшка Тойво в такое тогда, двадцать лет назад? Кто знает…

…Горожане воевали за Загородный с самых «святых» девяностых. То один ушлый бизнесмен, то второй, включали парк в список собственных бизнес-проектов. Почему все касались только одного: продать землю под частную застройку. Странно… и с чего бы?!

Неужели со спуска к Волге, плавно и неторопливо, едва уловимо ухом, бежавшей у узкой полоски пляжа, начинавшейся возле старой единственной лестницы, ведущей к воде? Из-за покоя и несуетного достоинства самого места, откуда, сам посмотри… Жигулевские ворота – вот они, руку протяни и потрогаешь лохматые крутые спины двух горушек, пропускающих меж собой реку-матушку, такую темную и зеркальную осенью, когда рыжая листва парка сама тянулась к ней, облетая, и убегала вдаль, засыпая на невозмутимых волнах.

А летом? Летом, в марево жаркого полудня, когда даже птицы не цвикают, когда деревья не дернут ни веткой в парящей зноем истоме, на ней, на ее голубой ленте, завиваются белые барашки после прошедшей баржи или пробежавшего трамвайчика. И хочется прямо сейчас сбежать вниз и окунуться, наплевав на двадцать с небольшим градусов, желая хотя бы немного остыть в реке, так манящей своей гладью, открывающейся с обрывов парка сразу за последними деревьями.

И совсем рядом – конная школа, манеж, фыркающие красавцы и красавицы, гнедые, чалые, буланые, каурые. С вычесанными водопадами хвостов и переливающимися на солнце гривами, аккуратными, волосок к волоску, так и тянувшими потрогать и погладить. Гордая детвора, прикоснувшаяся тайн гиппологии и держащая спину на аллюрах по песочному кругу, заливистое ржание и перестук свеже-кованых копыт.

В чанах из нержавейки тихо булькает кукуруза. Масло, соль, пергамент, и ты снова где-то в собственном детстве, ведь кукурузу варят почти осенью, когда кто-то едет мимо полей.

Ветер в парке теплый и ласковый, разве что мазнет осенней паутиной или летним пухом, стараясь загнать в рот, приоткрывшийся от удивления, когда навстречу сладко запахнет самой обычной сахарной ватой, вдруг кажущейся той самой, когда тебе было пять лет, и вкуснее ничего-ничего не найдешь…

А суровые мужчины и не менее суровые юноши сурово подносят к плечу приклад страйкбольного автомата, выбивая сколько-то там из сколько-то, и неожиданно теряются, берясь за обычную складную воздушку, промахиваясь раз за разом по весело крутящим жестяными лопастями мельницам. Или по медведям, бьющим молотами по наковальне, или… да какая разница, ведь все равно они идут на второй заход, доказывая сами себе что… а что?

Парк разный. В нем по осени полыхает рябина, звонко шелестит опадающим золотом береза, грустно шепчет в высоте что-то тополь, пряча под собой подрастающие вязы с кленами. По ним растянуты канатные мостики и переходы, туго гудят канаты для детворы в шлемах и страховке. В детстве можно и нужно все лихое, рвущее тебя изнутри к приключениям и тем самым «мам, я чуть-чуть…».

Но эти деревья деревьями, все красивы и хороши, но… Главные в Загородном не они. Главные стоят по обеим сторонам аллеи, ведущей в глубину. Возле главных всегда смех детей и вспышки камер, ведь там, мелькая рыжими живыми снарядами, носятся туда-сюда белки, наглые парковые упитанные красавицы с кисточками на ушках и пушистыми торчащими щетками роскошнейших хвостов. А почему?..

Все просто.

Главные в парке – дубы. Кряжистые зеленые великаны, добродушно смотрящие на людей внизу и покойно гудящие ветром в широко раскинувшихся ветках и густой листве. Возле них, да-да, помните же, всегда много людей. И никто не уходил от великанов с недовольным лицом. Огромные теплые деревья, только подойди ближе, совершенно незаметно касались всех и каждого чем-то теплым, дружеским… касались, и тебе становилось легче и проще.

Может, потому и воевали горожане за свой Загородный, не отдавая очередному красавцу, решившему тупо заработать на земле, продав под коттеджи и гостиницы? Кто знает.

Дядюшка Тойво на самом деле больше любил новый загородный… лес.

Глава седьмая. Дом, милый дом

Тоннель с Кировской заканчивался где-то за полкилометра до Юнгородка, и потом состав лихо шествовал по поверхности. Люди посапывали через намордники респираторов, кто-то потел в полностью укомплектованном ОЗК, и только Хаунд, набросив капюшон, спокойно рассматривал пейзаж без этой резиновой благодати. Маску, правда бы, нацепить, глаза-то повреди – и все, не восстановишь… а плотная кожа и двойные светозащитные вставки из пластика и стекла, снятые с очков, помогали не щуриться. Ветер снаружи разгулялся будь здоров, гонял туда-сюда мусор с пылью. Только он ее просрал, и где – не помнил.

Юнгородок был единственной открытой станцией метрополитена. Серая лента платформы, простые, покрытые вечной коричневой плиткой, колонны навеса, два пути. Состав, пыхтя дизелем, вкатывался на левый, а правый, закрытый натянутой камуфляжной сеткой, светился изнутри вспышками сварочных аппаратов и нескольких прожекторов, работавших на полную.

У ограждения, за дополнительным постом из всегдашних мешков с песком, на подъезжающих смотрел ствол ПК. Вот как значит, йа…

– Трамвай решили запустить? – Хаунд повернулся к Савве.

– Хотим соединить завод и метро, удобно же будет, караваны сюда не нужны.

Йа-йа, он так и поверил. А работа велась серьезная, ведь растянутая маскировочная кишка уходила за недавно демонтированный бетонный забор, огораживающий несколько гектаров метрополитеновской земли. И за ним, за убранными плитами, как раз шла ветка трамвайных путей. И чуть дальше кольцо, а от него с полкилометра и такие же пути, ведущие через мост на Победу. И сейчас прогрессовские вдруг решили вытащить ветку прямо к заводу? Интересно…

Через КПП, выходящий на красные кирпичные дома и остатки стадиона, выпускали спокойно. Разве что идти предстояло через несколько постов и уходить в сторону перед мостом, уходящим к Елизарова и Товарной. Прогресс относился к своим территориям по-деловому, разрушив часть зданий, закрывающих обзор, а из нескольких, что пощадили – укрепления с постоянно меняющимся караулом.

Рабочая окраина, мусор, гоняемый ветром, редкие выжившие великаны-тополя, высаженные немцами-военнопленными после войны, корпуса авиационных заводов, где стоящие, где полностью разрушенные. Скелеты старых чешских трамваев «Татра» на кольце справа казались приветом из прошлого, с их облетающими хлопьями последних кусков красной и белой красок.

Группа, вышедшая через КПП, замерла. Встали все как один. Было с чего, это признал даже Хаунд.

Длинные дома в пять этажей, врытые в землю железные остатки палисадников, сплошь поросшие вьюнком и мхом, растрескавшиеся змеи вечно плохих самарских дорог, холмы сорняков и редких цветов, бывшие когда-то автомобилями, просевшие туши бело-голубых стареньких троллейбусов, светлые тоскливые позвоночники столбов и мертвые кишки электролиний под ними… прах и пепел, перемешанные с последышами суглинков, неутомимо превращаемых ветрами и погодой в мелко-серую самарскую пыль.

Ветер выл в рыжих, распадающихся по кирпичику высотках у самой платформы, играл в догонялки между провалов окон, гоняя там какие-то никак не разлагающиеся пакеты. Ломал ветки кривых черных, узловатых и не умирающих вязов-карагачей. Скрипел не желающим сдаваться рекламным щитом, кренившимся над расползшимся в гравий и крошку Заводским шоссе, светлеющим справа.

И, чертовой сюрреалистичной картинкой, попавшей сюда не иначе как из доброго детского сна, со старых чешских стальных такс, навеки заснувших на ржавых рельсах, красно-белым дрожащим облаком слетали ломкие бабочки краски. Слетали, кружась в прощальном танго с ветром, огорченно роняющим их в серый колыхающийся ковер пыли.

– Словами не передать… – гулко и сдавленно всхлипнула женщина, стоявшая рядом с Хаундом. – Это… это…

– Просто опизденительно красиво, йа… – Хаунд согласно кивнул и пошел себе дальше. Хватит ненужных сентиментальностей и глупой романтики. Вокруг все умерло, не надо вздыхать.

Тетка чего-то там забурчала, да и ладно, пусть ворчит. Романтику ей нарушили, ай-ай…

Плакат перед стадионом и красными… остатками буро-кирпичных пятиэтажек был простым. Стрелка направо и надпись «Жить – иди направо».

Фейсы Прогресса, объединившись со службой охраны, породили чертовски действенную штуку. И, проходя между двумя блокпостами, прячущимися в когда-то жилых корпусах то ли общежитий, то ли малосемеек, Хаунд иногда даже радовался, что между ним и Прогрессом не пробегала черная кошка. И, вроде бы, не планировала.

Рвы, заграждения, колючка, растянутая между домами, и только неширокий, как раз рельсы со шпалами уложить, кусок асфальта между ними. Стальные кабины старых грузовиков, вмурованные в кирпич и смотрящие через щели в бронеплитах, несколько прожекторов, сейчас включенных едва на четверть и просто подсвечивающих путь.

Сколько же их смогло выжить тут, в бомбарях огромных заводов и цехов? Хаунд считать не пытался и заказов на такую информацию не принимал. Ссориться с заводчанами в его планы не входило вообще. Но… но кое-что он все же понял. Не так много, и каждый человек на счету.

Следующие красные дома, их остатки, Прогресс, забирая назад свое, а строилось-то тут все именно под завод, развалил по кирпичику, потратив уйму времени и средств. Подходили к делу с выдумкой и инженерным образованием, используя самопальную взрывчатку и механизмы, что, наверное, применяли еще египтяне, строившие пирамиды. А завершили дело кувалды, сваи и кирки, превратившие когда-то по-советски уютные дома в пустырь, густо покрытый серо-красным крошевом.

Второй форпост, перед выходом к трамвайным линиям и узкой полоске асфальта перед корпусами и проходной, собрали, как конструктор, из контейнеров маленького рынка. Сварили те вместе, вогнав между ними несколько самосвальных кузовов, развернутых к тропке от метро. Пустырь вокруг сиял в свете прожекторов, весь усеянный битым стеклом, торчащим вверх острыми зубьями битых бутылок и стекол, уцелевших в первые дни после Войны.

Стены укрепления молчали, Савва, ведущий группу, просемафорил фонариком, закрывая ладонью лампу. Световые пароли менялись не просто каждый день, менялись три-четыре раза за сутки, и пройти просто так под стволами автоматического оружия не вышло бы, захоти кто отправить диверсантов.

Начал накрапывать мерзкий мелкий дождь, старательно лезущий за плотно застегнутый плащ и быстро начавший стекать с капюшона. Под ногами, квасясь от сырости, расползалась серо-желтая грязь. Площадь перед Прогрессом тонула в вечернем тумане, плевать хотевшим на дождь и собиравшимся здесь, изо дня в день, последние двадцать лет.

Крайний внешний рубеж обороны Прогресса проходил и тут, темная полоса вала и вынесенных постов виднелась вдалеке. Но сегодня Хаунд в ту сторону точно не собирался. Переговоры по делу Лукьяна можно провести и попозже, все равно понятно многое. А сейчас…

– Данке, Савва. – Он повернулся к вожатому группы. – Про дерево помню, йа. Займусь, скоро получишь ответ. Ауфвидерзеен, майн фрёйнд.

– Пока.

Савва, как-бы торговец и самый настоящий преемник коренных фейсов, смотрел ему в спину. Отчего-то Хаунду сильно хотелось нацепить бронежилет.

По мосту раньше ходили машины и трамваи. Параллельно шел еще один, железнодорожный, чьи рельсы разбегались сразу на несколько предприятий. Кордон Прогресса перекрывал все, но Хаунд прошел в стороне, решив не показываться на глаза. Сложно ли двухметровому набору мускулов, жил и крепких костей, весом за сто кило, провернуть такую штуку? Кому да… но не мутанту, тут природа-матушка и геном-батюшка сильно постарались.

По пологому спуску вниз, к застывшим остатками состава, в день Войны шедшего на восток. Металлические коробки для угля и открытые платформы с разобранными комбайнами. Фон вокруг них давно пропал, но практичные жители Прогресса пока состав не трогали. И правильно делали. Тупоносый локомотив ВЛ застыл как раз перед пешеходным переходом, чуть дальше моста к Безымянке, а хвост убегал к Кировскому мосту, надежно закрывая один путь. Остальные тоже не пустовали.

Старая автобаза, ставшая домом, белела впереди. Хаунд, до чертиков наевшийся на сегодня людей, страшно любил возвращаться к себе. Вот прямо как сейчас.

Объект ГО и ЧС, находившийся внутри большого прямоугольника из бетонных плит, номера не имел. Когда Хаунд наткнулся на него, то внутри обнаружил много интересного. И не очень.

Советский Союз готовился к Третьей мировой серьезно. Мирные советские атомные ледоколы комплектовались орудиями и зенитными установками, спрятанными в отсеках с допуском не для всего офицерского состава. Часть гражданских автомобилей всегда состояла на учете, как имеющие вездеходные данные, и, становясь водителем «Нивы» постоянно стоило ждать повестки на неожиданные сборы. Предприятия по выпуску сигарет и папирос в мгновение ока легко переключались на производство патронов, а завод по производству вагонов производил танков больше, чем вся корпорация, работающая над «абрамсами».

Что уж говорить про автохозяйства и автобазы…

Тогда, года три-четыре назад, Хаунд был как новорожденный. Котенок, не человек. Тыкался туда-сюда, ничего и никого не понимая, тысячу раз смотрелся в стекла. Лужи, осколки зеркал, пытаясь понять – кто же он такой? Как котенок, ничего не понимающий и не знающий без мамы-кошки, но уже умеющий шипеть и показывать клыки. Только ему приходилось их и применять, ведь мамы-кошки рядом не наблюдалось.

Почему он пошел сюда, что потянуло, что заставило забраться внутрь большого ангара с полуобвалившейся кровлей? Сложно объяснить. Не иначе как животное чутье, передавшееся через гены кого-то из родителей, подаривших не только звериное обличье и чувства, но и его сраное чутье-интуицию. А может, просто-напросто обостренное обоняние уловило практически незаметный запах консервации, идущий через трещины и щели накрытия убежища.

Людей тут укрылось не очень много, военных среди них оказалось только двое, если судить по жетонам. Остальные пыльные желтые обглоданные скелеты ничем не отличались друг от друга и тысяч растасканных падальщиками по городу. Этим не повезло. Нет, радиация или биологическое заражение внутрь не проникло… во всяком случае, напрямую. Косвенно… это да, натюрлих.

Бункер погубили крысы. Не те пищащие и вкусные куски мяса с фермы Спортивной, нихт.

Рассматривая расколотый черепок с зубищами длиной с палец, Хаунд сразу же решил найти место, откуда те проникли внутрь. Нашел. Завалил. Натаскал с реалбазы на Елизарова цемента, силикатных блоков, принес несколько канистр воды и заложил, замуровав дырищу в нижней части убежища. И ходом тем, поневоле манящим возможностью черного выхода, так и не пользовался. Интуиции, этому странному чувству, Хаунд доверял.

На кой, доннер-веттер, ляд оно вступило тогда до такой степени?

Из-за «Урагана», стоявшего внутри большого отсека с пандусом, поднимавшимся простейшей механической системой и следов направленных взрывов, обрушивших кровлю. Раз такое случилось, то машина была на ходу, хотя и выглядела ужасно. И завалившаяся кровля никак не перекрывала выезд и оказалась простейшей маскировкой. А кто же в здравом уме откажется иметь в хозяйстве огромную машину, явно заранее переоборудованную под решение боевых задач в условиях разрушений и проблем?

Правота оказалась неполной… йа, шайссе!

Машина имела чудесный отбойник под тупым носом. Заранее наваренные решетки, закрывающие обзорные стекла. Систему автоматической подкачки каждого из восьми огромных колес. Установленную за самой кабиной и двигателями герметичную конуру КУНГа. Запасные покрышки, две штуки по бокам. Лебедку и даже возможность установки курсового вооружения.

Не автомобиль – сокровище…

Крысы сожрали не только его экипаж, после сигнала «Атом» оказавшийся, на удивление, в месте дислокации. Твари уничтожили проводку и часть сложного двигателя, включая всякие важные патрубки и прокладки из резины и каучука.

Хаунд, глядя на мрачного великана, сплюнул и понял: первая осознанная цель новой жизни появилась. С того все и началось.

Чем проще уловка, тем сложнее ее отыскать. Ход в дом Хаунда спрятан так, что ни за что не подумаешь, что это правда. Говорят, такой же есть у грандиозного основного бункера Триумвирата Города, бункера, выстроенного для Сталина. Там «сезам, откройся» находится в подсобке прямо под основной лестницей Кулька, академии культуры. Да, тряпки, швабры и ведра. И дверка, ведущая в холод стальных тюбингов, винтовой лестницы и закрытых проходов-ответвлений.

Тайный лаз в личную подземную крепость Хаунда прятался среди трех огромных распределительных щитков и честно предупреждал еще видимой надписью – осторожно, убьет! И, йа, ни капли не врал. Двое дотошных искателей спрятанных сокровищ, разок наведавшиеся точно по нужным координатам, умирали долго и мучительно. После всего услышанного Хаунду пришлось на несколько дней уйти. Не скрываться, нихт.

Устроить крохотный геноцид в бомбаре координационного центра ГО по Промышленному району. Кто-то умный из тамошней колонии умудрился вскрыть сейф и найти карты нескольких секретных объектов, еще советских, почему-то вовремя не утилизированных или не переданных по назначению силовикам.

Внутрь Хаунд попал быстро, хотя недовольство никуда не пропало. На всякий случай пришлось тащить с собой рюкзак инвентаря для проведения крайне откровенных бесед с жителями. А инвентарь включал в себя даже паяльную лампу, редко применяющийся аргумент для получения искренней правды и желания ею поделиться.

Но вылазка оказалась не напрасной, и больше никто его не тревожил. Включая фейсов Прогресса. Эти знали, йа… Хаунд даже не сомневался. Но его услуги оказались нужны заводчанам, и пока никто его не трогал. Ну, а если захотят, сюрпризов он заготовил достаточно.

Сложнее оказалось найти нужных помощников. Работать и жить в компании не самой доброй личности с явным отпечатком мутации не то что на лице, по всему телу, никто особо не стремился. Но вода камень точит, и многое поменялось.

Кулибина Хаунд отыскал на железке, между Стахановской и Киркомбинатом. Оставленный нанятыми Прогрессом безымянкскими сталкерами, Кулибин готовился помереть. От болевого шока, разрывающего все его тело и, особенно, раздробленные ноги, или от зубов гнило-псов, уже кружащих вокруг. Напасть до прихода Хаунда паскуды не решались из-за буйного поведения калеки, час назад бывшего нормальным, и его фокусов.

Собственно, натюрлих, именно фокусы, раздающиеся по округе выстрелами крупного калибра, и заставили Хаунда свернуть с прямого пути к огрызку контейнерной станции. Там, если верить наводке Шляпкина, искренне поделившегося инфой после оторванных мультитулом двух ногтей, пряталось сокровище. Шесть дизельных генераторов в заводской упаковке. Мелкий поганец с почему-то дырявыми ушами где-то раздобыл бланки накладных, заполненных вместо принтера, ручкой.

Кулибин, уже дрожащий от боли и страха после почти полностью растворившейся ампулы промедола, спрятанной в подстежке бушлата, как раз заканчивал концертную программу. Та состояла из подсумка с гайками да болтами, огромного куска полиэтилена, доброжелательно подкинутого зевакой-ветром, и двух коробков спичек. Подкидываемые крохотные взрыв-пакеты с серой шарахали сильно, а в окружении стальных гробов морских контейнеров так совсем убедительно.

Такое желание жить и смекалка Хаунду понравились. И он даже решил внести свой вклад в судьбу человека без ног. Дать ему шанс, разогнав облезлые куски гнилого мяса на четырех лапах, вколов еще обезболивающего и дотащив до Спортивной. До метро Хаунд пер Кулибина по простой причине: до дома было в падлу. В компенсацию Кулибину пришлось терпеть ампутацию на остатках наркоты и ноль-пять самогона. В какой-то момент даже показалось, что тот помрет прямо сейчас.

Но Кулибин, как потом подсказала дурында-медсестра, по гороскопу оказался Овном. А те, как повезло узнать Хаунду, отличаются несколькими вещами:

Завышенным самомнением и самооценкой, дающими дополнительный заряд энергии.

Желанием меряться всем, со всеми и всегда, особенно с ожиданиями других по его поводу.

Абсолютным наплевательским отношением к желанию жизни укотрапупить Овна.

Умением, даже будучи привязанным ремнем к хирургическому столу и потеряв обе ноги по колена, показать судьбе вполне себе рабочий половой член. Ибо нехер.

Кулибин выжил, оброс бородищей не хуже Хаунда, смог передвигаться на карачках, ползком, на специальной тележке из скейта и мотоциклетного сиденья и даже на собственноручно сделанных протезах. Настоящий, тойфельшайссе, мужик.

На вопрос одного из фейсов, не особо скрывающегося и как-то попросившего Хаунда на чашку спирта в кабаке Безымянки, имелся вполне четко-однозначный ответ. Нет, инженер одного из отделов, отправленный с группой сталкеров, не выжил. Притаскивал, йа, но он помер по дороге, пришлось закопать на поверхности. Где? Прямо вот тут, во дворе школы с углубленным изучением английского языка, под крайним левым тополем от ворот. Там даже памятный знак стоит. Арматурина с гордо смотрящим вверх ярко-красным фаллоимитатором, взятым в ближайшем секс-шопе, их же на Победе пруд пруди. На кой там этакая херовина? Чтобы внимание привлекать, а табличку Хаунд тоже оставил, перманентным маркером написав поверх диска с 4-м энергоблоком и чудаком в капюшоне, отстреливающимся из «макара» от псов. Что написал?

«Тут гниет дебил, поверивший в братство и честь сталкеров». Коротко и ясно.

А Кулибин, не имевший на своей второй родине-заводе ни семьи, ни завалящей бабенки, никуда особо и не рвался. «Ураган» захватил калеку так же, как самого Хаунда.

Дом встретил звоном цепей, передвигающим по балкам, идущим по всему периметру потолка, сиденье с Кулибиным. Запахом горевшей в светильниках по стенам смеси технического масла, мертвой соляры и какой-то жидкости для мытья, давно превратившейся в пасту и горевшей за милу душу. И ворчанием, явно предназначенным именно Хаунду.

Калека колдовал над правым двигателем, ковыряясь в горбе за кабиной, прятавшим оба. Правый для колес своего борта, левый, само собой, для оставшихся. У их «Урагана» отцы-создатели предусмотрели два сердца… прибавив проблем неожиданным владельцам и ремонтникам.

– Кого у нас тут принесло? – поинтересовался Кулибин, дымя самокруткой и отхлебнув из фляги. Судя по запаху – собственного изготовления политуры, настоянной не иначе как на напильниках и химикатах для очистки канализации. Этого-то говна в загашниках бункера оказалось на удивление много.

– Гутен абенд… – Хаунд снял плащ, расстегивая портупею и раскладывая на верстаке все ковырялки и дробилки, носимые под ним. – У нас гости, йа?!

Гостем пахло с самого порога, нос не обманывал.

– Твой чертов дружок-балалаечник изволил пожаловать. Сейчас дрыхнет, сука, как садовая медовая соня. Чуешь, как воняет онучами и его драными казаками?

Хаунд кивнул, дух шел знатный. Ладно… Если Эдди решил поспать, пусть дрыхнет. Его появления он ждал давно.

– А чего ты недовольный, майн фрёйнд?

– Он, сука, опять стырил скотч и замотал свои сраные сапоги. Они у него скоро на молекулы распадутся, а этот гребаный менестрель никак новые не закажет. Отец, мол, подарил еще тогда-тогда…

– Не любишь ты людей, Кулибин. Тяжело так жить, особенно калеке. Как ты со мной уживаешься, йа?

– Ты и ни хрена не человек.

– Рихтиг. Есть хочу.

– Жратва в сковородке, не маленький, разогреешь.

– Что там?

– Жабья икра с подкопченой половинкой некрещенного младенца, что дружок твой принес… Мясо, Хаунд, чего еще там может быть?

Хаунд пожал плечами, вытягивая ноги к небольшой печке, малиновой от жара. В бункере было холодно, несмотря на май. Метров шесть под землей, чему удивляться?

– Мало ли… йа. Вдруг ты решил испечь эту… как ее… кулебяку?

Кулибин, крякнув, не сразу нашелся, что ответить. Но все равно сказал все, что думает, пусть и позже. Хаунд, оскалившись, довольно кивнул. Домашний уют и тепло, что может быть лучше?

Глава восьмая. Это моя собственность

Его разбудило звяканье… ложки по кружке. И запах сушеных ягод и листьев, запаренных в кипятке, кому-то явно желалось завтракать прямо под носом Хаунда. Хотя почему кому-то? Очень даже Эдди, вчера завалившемуся под вечер, Эдди, никогда не церемонящемуся и, пробудившись, явно заскучавшему.

– Тебе неймется, йа? – Хаунд просыпаться не хотел. Тепло и удобно в огромном офисном кресле, заново обшитом кожей.

– Время – деньги, дружище, ты же знаешь.

– Деньги? Давно они тебя волнуют?

Эдди, по простоте душевной и легкому отношению к чужой собственности, чаще всего забирал понравившееся, предпочитая решать вопросы бывших владельцев по мере поступления.

– Деньги не могут волновать, дружище, без них скучно, грустно и неуютно. Тем более, без них в последнее время не часто можно порадовать красоток чем-то эдаким.

– Йа… ты, думкопф, опять нашел себе новую мотрю и теперь тебе надо станцевать перед ней брачный танец по всем правилам?

– Чего сразу мотрю?

– А не так? – Хаунд, пошарив слева, нащупал небольшой столик. Только не нашел необходимое.

– Ты знаешь… – Голос Эдди приблизился, а ноздри Хаунда дрогнули, улавливая странно прекрасный запах. – Я тут случайно отыскал интересную заначку. Решил вот тебя порадовать.

Хаунд безошибочно вытянул руку, нежно и бережно ухватив приношение. Поднес к носу, чуть помяв и втягивая совершенно сумасшедше-сладкий запах настоящей сигары, только что освобожденной из цилиндра Эдди.

Сигару положено резать гильотинкой, но Хаунд предпочитал в крайних случаях просто откусывать кончик зубами. Позволяли, чего уж. Вот прямо как сейчас. Спичка из плотного металлического коробка, оклеенного непромокаемой плащовкой, фосфорные, идущие в город от щедрот хозяев пороха. Чирк по собственному ногтю, не открывая глаз, огонек к сигаре…

Хаунд, выпустив дым через нос, приоткрыл глаза, уставившись на Эдди.

– Рассказывай, чего хочешь.

– То есть в мою душевность и желание просто дать другу немного счастья ты не веришь?

Кулибин, уже ковырявшийся в движке, хохотнул. Хаунд, покосившись на него, вернулся к Эдди:

– Душевности твоей хватает на неделю развода очередной барышни, получающей на прощанье поцелуй в лоб и пожелания счастливой жизни в довесок к беременности твоим очередным ублюдком. А просто так ты ни хрена не делаешь, йа.

– Грустно слышать такое про себя.

Хаунд пожал плечами, затягиваясь и гоняя по рту дым.

– Рассказывай, чего приперся и какая афера созрела в твоей патлатой голове.

Эдди относился к редким экземплярам горожан, любивших отпустить волосы. Утверждал, мол, это полностью соответствует его внутренней гармонии и желанию соблюдать определенный стиль. Хаунд, собственную гриву заплетающий в мелкие тугие косички и убирающий их за спину, перетягивая плотной кожаной оплеткой, не спорил. Его прическа не раз спасала шею от удара по ней тяжелыми или острыми предметами, заставляя те подпрыгивать, отлетая в сторону. Так что… так что его внутренний настрой полностью соответствовал виду, и спорить с Эдди по вопросам санитарной гигиены и вшей не хотелось. Самого Хаунда всякие ползучие твари избегали. Подарок от мамы с папой, не иначе, йа.

– В городе что-то назревает.

– Удивил… в нем постоянно что-то назревает, прямо как чирей на жопе. Главное, не попасть под нарыв, когда тот прорвет.

Эдди, пьющий свой травник, хмыкнул, дернув курносой головой. Его тезка, в честь которого самый обычный Пашка решил взять такое имя, кивнул с заношенной футболки.

Лохматый ворюга, прохвост, шельма и бард, сидящий в гостях у Хаунда, был своеобразной личностью. Непонятного, от тридцати пяти до сорока с небольшим лет возраста, застрявший в одной поре что по образу мыслей, что по внешности. Порой Хаунду казалось, что Эдди вечно восемнадцать. Ничем другим объяснить дурости и совершенно дикие поступки этого нахала не получалось.

Эдди любил баб, залить крепкого, как не в себя, оттянуться с обязательно сисястыми бабами и брякать на струнах своей гитары. Гитара, само собой, смахивала на бабу, особенно с обратной стороны, удивительно реалистично расписанная неведомым художником под мечту Эдди, пронесенную через годы. Мечту крутобедрую, обязательно-грудастую, черноволосую и называемую Моникой. Несомненно, что Моника, любовно выписанная на инструменте и покрытая лаком, была абсолютно без одежды, давая возможность рассмотреть все свои анатомические особенности и нюансы.

Еще Эдди любил вокально-инструментальный ансамбль «Железная Дева» и всегда расстраивался невозможности послушать их через динамики. Восполнял этот пробел, никого не удивляя, собственноручными бряканьями на струнах их песен и, вполне красиво-мелодично, напеванием песенок. Некоторые, особенно медленные, котировали даже простые жители. И даже выдавали Эдди, от щедрот, поесть-попить и место для спанья. Так как своего собственного у музыканта к почти полувеку жизни не оказалось. От слова «абсолютно».

Одетый и обутый в кожу, от косухи и до своих срано-романтично-разваливающихся казаков, бард шлялся по метро, забирался в дальние анклавы-бункеры, знал всех и вся, умудряясь выпутываться из собственноручно заваренной каши, клепать детишек, порой по три за год, одновременно разно обожаемым женщинам, не ввязываться в боевые столкновения и, вообще, давно стал чем-то вроде детали интерьера или необходимой частью всего сложного механизма выжившего города.

Подозревали ли Эдди в шпионаже? Несомненно.

Город регулярно закрывал барда в карцер, сажая на воду и трех, не особо хорошо прожаренных, мышей в день, требуя раскрыть пароли-явки сети Безымянки или Прогресса.

На Безымянке, просто и по-пацански, Эдди пару раз в квартал пытались развести на то же самое.

Фейсы Прогресса, поступая дальновиднее и цивилизованнее, подкупали шлындрающего взад-вперед скомороха благами и сулили выделить собственную конкуру взамен прямого сотрудничества.

Иногда, и довольно давно, Эдди даже пытались пытать. Но такие попытки рассосались сами по себе и давление на перекати-поле с гитарой становилось все более психологическим.

Причина оказалась простой.

Сержантов Меликяна и Батюшина, отходивших барда резиновыми палками в ответвлении между Советской и Спортивной за отказ слить нужные данные, потеряли. Нашли где-то через неделю, в том самом отнорке, закрывающемся изнутри и начавшем нестерпимо жутко вонять падалью. Нашли подвешенных к потолку за большие пальцы рук и с сицилийскими галстуками. Кто-то из вскрывавших конуру работяг, не выдержав зрелища трупов, дернувшихся от проникшего сквозняка, заблевал хмурых паханов Безымянки. Кто же спорит, что сизо-красные языки, выпущенные наружу через вскрытое горло, есть зрелище мерзкое и поучительное? Йа-йа, так оно и было, и Хаунд даже не думал спорить.

Чекиста с Алабинской, решившего показать Эдди, как легко открывается душа после сдернутого плоскачами ногтя, особо не теряли. Все знали, как тот любил задержаться на тяжелой работе, проводя дополнительные исправительные занятия с более-менее привлекательными заключенными женского пола. Этого обнаружили пришпиленного к собственному столу, с пятью-семью гвоздями в каждом из размочаленных пальцов. Рядом лежали ножны от наградной шашки из музея военного округа. Сама шашка смотрела в потолок орденом Красного Знамени, закрепленным на эфесе… потому как росла, подобно сюрреалистичной гвоздике, из широко распахнутого рта чекиста, пялившегося задумчивыми и мертвыми глазами в потолок.

Фейсы Прогресса… эти сразу не делали чего-то подобного, и выводы у них тоже оказались правильными. А разбираться в личности неумолимого наказания, вступившегося за Эдди, почему-то никто особо не спешил. Наверное, из-за высокохудожественной мясной нарезки, оставленной неизвестным, впечатлившей многих.

Неизвестная личность, имевшая склонность к предельно высокому уровню агрессивности, дымила сигарой и наслаждалась уютом, глядя на волосатого пустобреха, нашедшего лазейку в черную душу Хаунда. Ну и, да, Эдди шпионил и за Городом, и за Безымянкой, и за, само собой, Прогрессом. В пользу, кто бы сомневался, бородато-клыкастого мутанта, жившего у платформы Юнгородок.

– Слышал про пропавших инженеров с Театральной? – Эдди, хитро блестя глазами поверх кружки, сделал, натурально… театральную паузу.

Хаунд, глядя на мерцающий кончик сигары, ухмыльнулся мыслям. Вот кусочек пазла и сложился, вот почему городские мотористы вчера окучивали Воронкова на ремонт своих шаланд. Инженеры пропали?

– Трое из десяти. – Эдди, понимая важность сказанного, довольно улыбнулся.

Хаунд, забрав у него кружку, выхлебал ее полностью.

– Вот ты невоспитанная скотина, Хаунд…

– Если верить любому ответвлению авраамической религии, я и есть скотина, Эдди. Главное тут определиться – бездушная ли, либо сволочь, порожденная кознями Диавола и имеющая внутри только мрак и темноту всех адских глубин. А ты о воспитании…

– Дальше рассказывать?

Бард сопел, как обидевшийся ребенок. Хаунд, блеснув клыками, кивнул на стальной ящик под верстаком Кулибина.

– Там есть кофе, растворимый. Возьми и не надувай губы, не мальчик маленький, смотрится идиотски.

– А сахар?

– Может, тебе еще на грудь нассать, чтобы морем пахло? – каркнул Кулибин, добравшийся до поршневой группы «Урагана». – Это, так-то, мой кофеек.

– Жадина ты, Кулибин.

– Сахар возьми там же и ври дальше. – Хаунд, пошарив во внутренностях кресла, где сам сделал специальный тайник, достал пузатую бутыль, отгрыз запаянный пластик горлышка и хлебнул. – Кулибин, а бурбон-то твой выдержанный… а-р-р-р… хорошо, до самой простаты пробирает. Так и тянет, чую, на приключения.

– Бурбон? – Эдди покосился на бутылку.

– Если гнали с кукурузы, так бурбон, йа… – Хаунд, хлебнув еще, закупорил и убрал назад. – На дубовых щепках настаивали.

– Красиво жить не запретишь. – Эдди, мешая кофе, облизнулся.

– Бурбон еще заработать надо, – прокомментировал Кулибин, – а пока одни байки и нагнетание жути. Ну, пропали те инженеры, и чего?..

– Вот черствый ты человек, Кулибин, – посетовал Эдди, – коллеги же твои, да еще и детишки там были.

– Детишек определенно жаль, – согласился калека, – а коллеги, чего уж, такое случается. Вокруг, если ты по своей идиотской привычке, замечать, думать и говорить только о лярвах, раньше не заметил, просто адов пиздец и самая настоящая разруха с элементами фильмов ужасов. Тут люди постоянно пропадают и мрут, сука, так же последовательно, как полярники с «Террора» от дерьмовых консервов.

– Раз ты говоришь о пропаже, то, надо полагать, – Хаунд окутался дымом, – их искали-искали и, вот ведь, нашли?

Эдди кивнул, развалившись на продавленном диване.

– Типа того…

– Я тебе сейчас вот этим, сука, разводным в башку засвечу, – серьезно пообещал Кулибин, заинтересовавшийся и переставший звенеть, стучать да хрустеть металлом. – И, оцени мою доброту, именно разводным, потому как профилактика. Походишь недельку с окровавленной замотанной башкой, так тебя твои курвы да шалавы с прошмандовками еще больше любить станут. И жалеть.

– Хера себе доброта… – Эдди на всякий случай отодвинулся дальше. – Чего сразу шалавы-то?

– Доброта, майн фрёйнд, именно так, йа. – Хаунд блеснул клыками в усмешке. – Если бы со зла, то у него там есть молоток. А кидается он – залюбуешься, как точно. Тюк, в лобец, и поминай как звали, был Эдди и сплыл. Знаешь, почему шалавы?

– Варум?

– Это его фишка, хренов ты балалаечник, – фыркнул Кулибин, – смотри, нах, обидится.

– Потому что, камрад… – Хаунд, с удовольствием затянувшись, откинулся на спинку, – они все у тебя как одна, замужние. Значит, прав Кулибин, настоящие шалашовки. Слушай, Эдди, а чего ты всегда мутишь только с теми, у кого мужики дома не сидят… Адреналина не хватает, что ли?

– Ну…

– Гну! – Хаунд махнул на него. – Хрен с ними, с твоими фемм-фаталями. Чего дальше-то случилось?

– С кем?

– Бля… – Кулибин потянулся к чему-то из инструментов. – Он даже мне зубы заговорил, я и забыл, о чем раньше говорил. С инженерами и их детишками, херов ты акын.

– А… Да, нашли. У Самолета, икебану, сделанную из того, что осталось. Детей и молодых баб увели, а этих… в общем, оставили как предупреждение. Разобранных… на запчасти.

– И почему сразу предупреждение? – Кулибин, вздохнув, снова загрохотал инструментами. – А не просто их подрали звери, а оставшиеся убежали, ведь баб с дитенками точно мужики решили прикрыть, нах.

– Во рту у одного записка была. – Эдди кашлянул. – Типа… Не суйтесь сюда. Это наша земля.

– Все инженеры погибли? – Хаунд заинтересовался еще больше.

– Не знаю, говорят, не нашли только молодых и…

– Гут. – Хаунд кивнул. – Чем тебе снова надо помочь?

– Ну, в общем…

– Обломишься… – проворчал Кулибин, звеневший цепями своего «скакуна» уже в углу. Рядом с выходившими туда окулярами хитрой оптической системы зеркал, просматривающей рухнувший ангар изнутри. – Сегодня прям в гости к нам так, сука, и рвутся.

– Я ж вчера пришел… – протянул Эдди.

– Да какая, на хер, разница!

Хаунд, нехорошо оскалившись, мягко встал. Достал «рихтера», готовясь выйти наружу.

– Пацаненок… – сообщил Кулибин. – Стоит, прямо как ждет кого-то.

– Мальчик? – переспросил Хаунд, почему-то насторожившись. Что-то… что-то вдруг затанцевало в воздухе, чуть больно покусываясь.

– Пацаненок же, сказал.

– Велика разница… – Эдди, не заинтересовавшись, вернулся к кофе.

– Вот потому ты балбес, – прокомментировал калека, – что не видишь разницу в мелочах. Мальчик, сука, это когда сиську сосет или вот только бросил сосать. И то, блядь, потом мальчуганом становится, этим, как его нахуй… подростком. А пацаненок – это…

– Ага, – Эдди кивнул, – пацаненок-то круче. Типа самостоятельная единица, есть за что уважать.

– Вот вроде не дурак… – Кулибин хмыкнул, не отрываясь от слежения. – Чего не всегда такой?

– Пацан из рейдеров, йа? – Хаунд втягивал воздух, вдруг запахший настоящей бедой.

– Откуда знаешь?

Хаунд оскалился, понимая, какой ответ получит на следующий вопрос. И задавать его не хотелось, а внутри, разгораясь все сильнее, плавился настоящий гнев, тот, что приходит не часто.

– Есть щиток на плече?

Щитки на плечах рейдеры носили свято, возведя в культ собственную религию, преклоняясь перед великими призраками не случившегося апокалипсиса. Перед актерами и персонажами когда-то и кем-то из старых рейдеров виденных фильмов.

Большие наплечные щитки, жилеты, обтянутые кожей, желательно снятой с врага, боевой раскрас, шипы и заклепки грубых наручей или перчаток с крагами. И щиток всегда использовался как знак, указывающий на клан. Больше всего Хаунду сейчас не хотелось одного определенного ответа.

– Есть.

Тойфельшайссе!

– И что там?

Эдди, дружище Эдди, пару раз помогавший ему встретиться с… с Ней, неожиданно все понял. И даже начал вставать, бледнея от раскаленного и ощутимого гнева Хаунда, становящегося все сильнее.

– Черный вороний череп.

Шайссе!

Хаунд шел к озирающемуся мальцу в коже, тяжеленных ботинках и сраных наплечниках, слишком ему больших. Выбритая голова с торчащим черно-красным ирокезом, красный кушак, смотрящийся чересчур аляповато и ярко. Уши… совершенно еще детские уши, тонкие и почти прозрачные, торчащие, как у неведомого зверя Чебурашки.

Хаунд шел бесшумно, все же надеясь на кого-то наглого, решившего взять дом Хаунда обманом и знающего наверняка ход его мыслей, появись в ангаре малолетка-рейдер. Но надежды не осталось, когда, повернувшись на намеренный хруст гравия, пацан кивнул самому себе и двинулся к мутанту, подходящему все ближе.

– Ты кто?

– Зуб. – Он оскалился, показывая торчащий айсбергом немалых размеров клык.

– Что надо?

Зуб насупился.

– Девил пропала.

Город у реки (Memoriam)

На краю крыши, каркая и посматривая кроваво-алым глазом, подпрыгивала жуть-ворона. Поганые твари налетели недавно, совершенно не похожие на привычных крыложоров. Они и на обычных-то, довоенных птиц, не походили… почти.

Перья жуть-вороны торчали островками, значит, птица скоро превратится в мерзкую кожистую тварь, больше смахивающую на крохотного крылатого змея из бабушкиных сказок. Пока же, склизко поблескивая красно-кровавой кожей, жуть-ворона оставалась почти птицей.

Черный лебедь Туонелы, несшей воды забвения так далеко, даже во снах казался красивым. Тут лебеди не водились, не считая убийц, живших на огромном озере, разросшемся из паркового пруда на Металле. Здесь не водилось троллей, зато хватало своих тварей, от гнилопсов и до почти пропавших ролей. Паскудства, шарахающегося по мертвому городу, хватило бы на все песни Вяйнемяйнена, захоти старый мудрец рассказать про творящееся на земле русских.

Дядюшка Тойво, придирчиво рассматривающий патроны, покосился на мерзкую тварь, квохчущую и примеряющуюся начать орать. На карканье обычно слетали жуть-вороны всей округи, начиная нарезать круги и мешая охоте. Поди-ка не попадись, когда над тобой кружит стая. Для таких случаев дядюшка Тойво обычно не жадничал, делился с птицами кусочком сала или вяленого мяса собственного пайка… Заранее выкладывая чуть в стороне и понимая, что окажись тварей парочка, дело может закончится даже хуже.

Эта тварь жрать угощение отказалась, спихнув приятно пахнущий диким чесноком и круто просоленный кусок сала. Дядюшка Тойво, не желая разговаривать с глупой не-птицей, только пожал плечами. Пусть жуть-ворона и дрянной, но все же хищник, и он, главная опасность округи, предлагал ей мир. И угощение.

Охотник Ляминкайнен, как-то обманутый старухой Лоухи, проспал много дней на дне самого глубокого и черного болота Похъёлы, а спасла красавца и любимца баб Калевалы мать, единственная женщина отправившаяся на его поиски. Будь Ляминкайнен поумнее, не ходил бы охотиться к Лоухи, не говорил бы с ней и всегда имел с собой веревку, чтобы выбраться. Дядюшка Тойво, всегда старавшийся быть умным, многое брал про запас. Особенно, если нести не тяжело.

Самострел с катушкой тонкого нейлонового шнура ему сделал Хром, личный кузнец и просто мастер на все руки. Конечно, куда ему было деваться, если прикован за шею, а в ступнях, сразу разрезанных хозяйственным Тойво, под грубо зажившей кожей, больно кусают мясо конские волосы, срезанные с дорогих обувных щеток. Тут, пожалуй, только и остается хромать и выполнять нужное хозяину.

Тугая тетива щелкнула, а жуть-ворона не успела каркнуть. Четырехгранная стрела-гарпун пробила грудь, вышла со спины, почти порвав не-птицу пополам. Почти.

Катушка подтягивала легкую добычу сама, стоило спустить скобу. Жуть-ворона, косясь еще живыми глазами, пыталась что-то там крякнуть. Только как это сделать, если легких уже нет? То-то, что никак.

Хороший охотник редко берет с собой еду, хотя с ним всегда есть несколько сухарей, сало и фляга со спиртом. На то он и охотник, пусть вокруг и не родные леса, а сам Тойво давно уже… не сам. Просто не сам. Все равно.

Да, соль с собой надо брать всегда. А мясо, хорошенько посолив, можно съесть и сырым. Жуть-ворона еще цеплялась за свою нечестивую не-жизнь, когда крепкие зубы отхватили ногу и начали жевать.

Хорошо, левый глаз пока не чешется…

Первый макдак открылся в Самаре в конце девяностых. Чертова двухэтажная хибара встала на Полевом спуске, из-за лестницы порой считавшимся главным спуском города. Знакомый всем путешественникам запашок утренних свиных котлеток плыл над городским проснувшимся народом, спускаясь даже к набережной. Но никто не жаловался, макдак был в новинку и далеко не все могли купить самый обычный гамбургер, что-то там мерявший по собственному курсу в плане доходов населения.

Макдак, надежно и прочно вросший в самарскую землю на улице Самарской, видел многое и многих. Мимо него, размахивая имперками, много лет подряд проходили, заканчивая почти тут же свои марши, самарские правые. Борьба за настоящее-русское-домашнее-православное никак не отрицала «рояля с сыром» после окончания мероприятий.

Желто-коричневый дом, вписывающийся и в зиму, и в лето, осенью тянул к себе до первых заморозков гулявших романтиков-студентов, идущих от Строяка и Политеха, высившихся на Молодогвардейской. Медики, стажировавшиеся повыше в Пироговке, сбегали вниз не так охотно, все же столовая и стипендия не позволяла.

В две тысячи втором, когда японцы уделали россиян на ЧМ, отголоски гневной волны разбежались по всему городу, начавшись от конца Льва Толстого, всей своей стеклянно-вокзальной громадой высившегося над экраном привокзальной площади. Но никто не разбил даже окна, хотя над ВАЗовскими тазами особенно оголтелые поглумились от души. Карма, не иначе… ну или просто вкусный молочный коктейль.

С грохочущей техники, разъезжающейся по улицам и грузовым платформам в День Победы, частенько соскакивала пара фигур в камуфляже и, быстро-быстро ловя поворот, закрытый гайцами, неслась внутрь. Выскакивала с охапкой пакетов, заранее приготовленных сметливыми продавцами быстрых бутербродов и кофе с картошкой фри. Что там впихивали вместо трехэтажного чудовища с двумя котлетами… знает только история и экипажи боевых машин.

Макдак помнил две тысячи седьмой, мокрый декабрь и черно-фиолетово-розовые кеды с куртками под челками, закрывающими души замерзших эмо, прущих сюда погреться с Сипы, фонтана на Осипенко. Менеджеры, украдкой куря у забора оставшихся деревянных домишек по Самарской, матерились и пытались забирать коньяк хотя бы у каждой второй компании, пока стаканы с кофе не начинали пахнуть круче, чем винные подвалы производства «Арарат».

Каждый день города макдак переносил с сильно ощущаемым внутренним напряжением. Прибыль прибылью, но почему смотреть салют лучше в компании нескольких коробок, через пять минут после выдачи пахнущих совершенно одинаково, пусть внутри прятались, вперемешку, пластиковая курочка и резиновая котлетка, не говоря о ненастоящем кусочке рыбы… Бог весть. Хуже приходилось только таджикам Росзеленхоза, выпускаемым ранним утром, аки спецназ на штурм, только тут им выпадало нечто более страшное: уборка набережной, ее газонов, песка, асфальта и прочего, густо покрытого красно-белыми картонками и серо-красными бумажными пакетами.

Суровейшим летом десятого года, когда градусники в тени показывали тридцать пять к одиннадцати дня, стекла дверей макдака отразили немыслимое, запуская реликтового, как непойманная Несси, скинхеда в майке с орлом Третьего рейха, подвернутых джинсах и берцах с белыми шнурками. Пораженно молчали утренние офисные хомяки, ожидая латте и капучино, настороженно косились из-за касс закабаленные студенты в красных козырьках, и даже заехавший после дежурства наряд пэпсов сосредоточенно и молча пил колу из огромных стаканов, наблюдая, как восставший то ли из Ада, то ли из зада индивидуум, прикрыв нижнюю часть совершенно лысой башки одноразовой маской с кельтским крестом, закажет себе густой молочный коктейль с клубничным вкусом и тот самый утренний горячий сандвич с яйцом и сраной куриной котлеткой.

Первый самарский макдак, когда наступит настоящие Рагнарек и апокалипсис, наверняка выживет и встретит новых жителей планеты, каких-нибудь сухопутных кальмаров, своими золотыми арками, пусть и потускневшими.

А жуть-ворона попалась дядюшке Тойво хорошая, упитанная такая каркалка, с жирком…

Глава девятая. Непутевое дитя, смертоубивец и абракадабра

Зуб ел. Закидывал в себя все подряд: сало, вручную закатанный крысо-тушняк, черемшу из крохотной теплицы Кулибина, лаваш от Чингиза, банку персиков, выданную от щедрот из рюкзака Эдди… ел, ел, ел…

Хаунд, забрав припасенный подарок, дымил уже второй «коибой». Ни в чем себе не отказывай, завтра может не наступить. Хороший принцип, ему нравился.

– Ты не лопнешь, деточка? – медово поинтересовался Эдди, с неожиданной тоской косясь на быстро исчезающие персики.

– Нет.

– Неправильно ты, дядя Зуб, отвечаешь…

Зуб оторвался от заворачивания сала в кусок лаваша и зыркнул на Эдди. Открыл было рот, чтобы явно вякнуть гадость, но…

Кулибин отвесил парнишке леща, кивнув на Хаунда, с каждой минутой наливающегося ледяной злобой все сильнее.

– Жрать приперся? – ласково поинтересовался мутант.

– Да я…

– Ты мне за каждый потраченный на тебя углевод принесешь какую-то пользу. – Хаунд пожевал сигару. – Заканчивай и начинай вещать, йа.

Зуб быстренько впихнул в себя последний кусок и, грустно проводив банку с персиками, вернувшуюся к Эдди, включил свою радиоточку:

– Вчера должна была вернуться к вечеру, утром херак и нету, я к Чифу, тот меня на хер и чуть ухо не отрезал, а потом…

– Вы еще и каннибалы? – поинтересовался Эдди. – И часто вот так, куски отрезаете друг у друга на завтрак?

– Да я…

– Пасть закрой. – Хаунд выдохнул дым, нахмурился. – Чиф, Эдди, это капитан Черных воронов. Прозвали за любовь к разным диким развлечениям с соперниками, конкурентами, врагами и просто случайными прохожими бродягами, не вовремя подвернувшимися под руку. Он из них фуд-шоу устраивает… доннер-веттер. В кипятке варит, в масле поджаривает, на фарш пускает, отбивает… как антрекот. Типа шеф-повар, потому и Чиф.

– А с чего капитан должен тогда рассказывать малолетнему юнге про пропажу кого?..

– Эй, слышь!

– Леща?

Хаунд кивнул. Зуб успел открыть рот еще раз…

Дыщ!

– Ай!

– Думай, когда, кому и что говорить, щенок… – Хаунд закутался в дым. – Он брат Девил. Вроде как, не уверен, но она за ним присматривала. А сама Девил старпом.

– Кто?! – Эдди явно удивился.

– Старший помощник. У них там в головах что только не намешано, тойфельшайссе… Пропала? Почему думаешь, что украли?

Зуб, косясь на Кулибина и его руки-клешни, потер затылок, посопел.

– Рожай быстрее! – рявкнул Хаунд. – Мне просто не терпится выпустить метров двадцать кишок, юноша, чтобы снять напряжение и злость. Не заставляй меня, из уважения к твоей… сестре, вместо этого сломать тебе пару пальцев. Ну, шнеллер!!

– Мы продали пару девок этим… что по Волге стали спускаться. Торгуем с ними, раз в месяц, два… Последний раз с ними пришлепали хуепуталы какие-то, типа с аэропорта. И там, один, все на нее пялился, к Чифу бегал, перетирал что-то.

– И?

– Соляры нам пять бочек передали на прошлой неделе, специально пригнали с Зелененького барку. Заколебались выгружать, стрела у нашего кран…

Хаунд протянул руку и взял его лицо в пальцы. Просто растопырил пятерню огромным волосатым пауком и сжал. Зуб охнул, брызнул слезами, шумно задышал перекошенным ртом.

– Дело говори…

Лицо паренька стремительно краснело и только в местах, где его сжали живые тиски, кожа осталась мертвенно-бледной.

– В общем, тот хмырь на лодке снова приплыл. И все зыркал на нее, опять с Чифом договаривался о чем-то. А вчера…

– Куда она отправилась вчера и с кем?

Зуб, моргнув, замолчал. Хаунд кивнул Кулибину.

– Да скажу, скажу! В общем, наши взяли тут же не только молодых тех, но и мужика инженера. И…

– Стоп.

Хаунд передал недокуренную сигару Эдди, откинулся и прикрыл глаза. Тойфельшайссе, что за абракадабра творится вокруг и каким боком тут замешана его… его женщина? Что имеется и как все это связать вместе?

– Инженера повезли к кому?

– На Прогресс.

Вот как…

– Чиф из него рагу сделал перед этим?

– Отбивную сделал, киянкой. О чем говорили – не знаю. Лекарь наш потом весь вечер с ним проторчал.

Так…

Капитан банды Черных воронов отправляет свою старпома Девил с пленным инженером Города на Прогресс.

Перед этим тот с товарищами хотели удрать из города, но не прокатило.

Город и Безымянка, отыскав военный состав, решили взять и нагнуть Прогресс, оставшись основной силой Самары, чтобы потом разобраться между собой.

Заводчане в курсе всего и готовятся, и с помощью информации, предоставленной Чифом, будут на шаг впереди.

Но…

– Говорят, что вы порешили всех взрослых у Самолета, оставив предупреждение, йа?

Зуб замялся. Покосился на Кулибина, хмуро почесывающего скучающую ладонь и:

– Младший Треф накосячил, Чиф ему башку и снес. Треф же с нормальной стрижкой ходил, а рожу ему Чиф подпалил. Типа вот городские мертвяки, все по счету.

Так… То есть в Городе считают, что все, знающие про основной этап готовящейся войны, мертвы.

– Чиф хочет забрать под себя всю Пятнашку и Приволжский, понятно. Если он поддержит Прогресс, а к тому оно и идет, может рассчитывать на их помощь. – Хаунд хмыкнул. – Интересно, йа…

– Зачем ему Приволжский? – поинтересовался Эдди, доедающий персики.

– Река. По реке пошла торговля, на реке начали ловить рыбу, хотя в основном рыба ловит рыбаков… пока. Это, майн фрёйнд, сила, богатство и власть. Сложно не понять Чифа.

– Это-то ладно… – Эдди опрокинул банку, выпив сироп. – А прифем тут эфа… фтафпом?

– Повар ее ненавидит, – буркнул Зуб, глядя в пол, – вот и…

– Он ее боится. – Хаунд кивнул. – Девил умнее Чифа. А тот не понимает, что время сдирания кожи и четвертования прошло, видит, как к ней относятся в банде, и злится. А тут возможность не просто избавиться, но и еще заручиться поддержкой ребят с Зелененького, да водных торгашей, покупающих людишек, и этих… авиаторов, доннер-веттер… Мне вот только интересно – инженера-то они доставили на Прогресс? На чем Девил уехала и с кем?

– Ее «гончая» и Гарпун на «волке».

Хаунд рыкнул, встал и заходил взад-вперед. Злость внутри мешала правильно думать, гнала по венам давно забытую дикую ярость… И он не мог справиться. Хотелось решать все прямо сейчас, решать так, как не поступал давно…

…Добраться до ублюдков, всех, приложивших свои лапы к ее пропаже, вырвать каждый палец, медленно, фалангу за фалангой, раскаленным шилом выжечь глаза, переломать кости кувалдой, заставляя плакать и орать от боли, выйти на след и, найдя кого надо, устроить траханую мясорубку, залив кровью всю базу Черных воронов, Серых волков, Братьев ветра, всех…

Хаунд взял стоявшую на верстаке гипсовую голову Ленина, сжал, хрустя и брызгая белой пылью, сжал сильнее, треща ею, кроша в ладонях ни в чем не повинный пресс для бумаг Кулибина.

– Успокоился? – спросил калека, хмуро рассматривая неожиданно выросший на полу сугроб. – Новую, ебаный насос, принесешь.

Хаунд кивнул. Принесет. Голову Чифа, облив эпоксидной смолой и поставив в банку, для красоты, как трофей.

– Сам Гарпун тоже не вернулся?

– Да. – Зуб смотрел на него странно и… восхищенно?

– Ни о чем не говорит, конечно…

Говорит. Если Девил выехала на Прогресс, взяв собственную «гончую», боевую скоростную тачку, укрытую легкой броней, то с ней не должно было быть механа. Она наслаждалась, оказываясь в машине одна. И тогда бы прошлую ночь красноволосая дикарка провела бы у него. Пила кофе, вела разговоры и потешалась над Кулибиным, краснеющим от ее выреза на груди и разрезов на бедрах. Раз так…

– Какой маршрут она бы выбрала?

Зуб задумался.

База Черных воронов находилась в старом торговом центре на Димитрова. В Колизее, месте удобном и крепком. И…

– По Алмаатинке до Кокаколы и на Товарную, потом через мост. Братья ветра взялись охранять дорогу, проехать можно быстро. А Чиф с ними сейчас дружит.

Алма-Атинская, мимо ТЭЦ к огромному пустырю завода газировки, через мост и по длинной Товарной, продуваемой ветром. Все верно, такой путь самый безопасный и мимо Металла, где тоже явно мозгуют – чью сторону принять.

Так…

– Она была на «гончей», а ты прошел весь ее путь пешком?

Эдди, настраивавший гитару и, казалось, потерявший интерес к разговору, взглянул на Зуба с уважением. А Кулибин, хмуря брови, полез в свой рундук и выдал недавнему ловцу лещей каменной твердости плитку «Щедрой души». Да, такой вот калека добрый, пусть пацан погрызет, глядишь, сломает чего себе.

Зуб прошел дорогу быстро, один, наплевав на опасность. Смог не попасться и нашел Хаунда, а про него-то и его дом могла рассказать только сама Девил. Хрен его знает, может, она ему и впрямь сестра… йа.

Пацан точно заслуживал уважения за такой поступок.

– Кулибин?

– Чего?

– Ты видел ее «гончую»?

– Еще бы не видел, если ты ее час маскировал и потом с метелкой прошел всю базу, заметая следы, блядь. Поразительное зрелище, дружище, наблюдать, как ты изображаешь из себя дворника. До слез, сука, повеселил, помню.

– Дас гут, йа, смех продлевает жизнь. Что думаешь про машину?

Кулибин, вертя в руках отвертку, скорчил рожу. Одобрительную рожу.

– Чумовая тачка. Я б в ней поковырялся.

– Йа, ты бы поковырялся, а кто-то бы и порулил. Особенно, если есть, что залить в бак.

– Ты к чему клонишь?

Хаунд усмехнулся. Клонил он к простой вещи, и до нее додуматься довольно легко. Если знать все исходные данные. Кулибин не знал, в отличие от него.

– Ты знаешь, где искать?! – Зуб даже подскочил, глядя на него.

– Я знаю, откуда начинать, чтобы не ошибиться, юноша.

– Да я…

Дах!

Ой!

– Не перебивай, старших… – Кулибин потряс рукой, покосившись на пацаненка. – До чего ж у тебя, охуярок, башка крепкая, даже заболело все.

– Ты впрямь знаешь, откуда надо начинать? – поинтересовался Эдди.

– Йа…

– Поделишься?

– Тебе зачем?

– Хочу помочь, надо разобраться что к чему, мало ли…

Хаунд, фыркнув, покосился на него.

– Камрад, тут тебе заработать не удастся, и толку не…

– Плохой ты человек, Хаунд, не веришь в людей.

– Я не человек. А толк будет, йа. Для тебя самого. Пойдешь со мной.

– А я? – подскочил Зуб.

– И ты. Только переоденешься для начала. И хохолок свой петушиный спрячешь.

– Это у меня…

Дах!

– Ой!

– Майне кляйне кинда… – Хаунд навис над Зубом. – Вот именно сейчас мое мнение о твоем родстве с Девил, как никогда, хрустит и ломается пополам. Знаешь почему?

– Нет… – буркнул Зуб, держась за затылок.

– Это я вижу, йа… С одной стороны, думкопф, такую наглость и неуважение ко всем подряд видел только у нее. С другой, натюрлих, никак не наблюдаю в тебе хотя бы проблеска ее высокого интеллекта. Да и красоты тоже, йа. Переодеться, чтобы никто сразу не понял, что ты имеешь к ней отношение, чтобы никто не увидел вот этого черного воробья на щитке, чтобы никто не понял, йа, кто ты такой… И…

Зуб, наблюдая за взглядом Хаунда, остановившийся на его башке с гордым красно-черным гребнем волос, побледнел.

– Эдди, побрей его налысо… рихтиг, так будет правильно.

– А… – Зуб отодвинулся от Кулибина и его ручищи. – Может, шапку?

– Хуяпку! – рявкнул Кулибин. – Совсем уже в край оборзел! Здесь вам не ваши засратые фавелы, тут люди друг друга и свои дома, блядь, уважают, в шапках в гостях не сидят. Понял?!

Зуб кивнул, косясь на Эдди, с довольным видом доставшего и раскрывшего… настоящую опасную бритву.

– А куда мы пойдем-то все-таки? – уже сдавшись, протянул юный рейдер, грустно проводя ладонью по почти оставшемуся в прошлом боевому ирокезу.

Хаунд, наконец-то дождавшись чего-то по делу, а не трепа с демагогией, кивнул:

– Туда, где нет труда, натюрлих. Труда там, кстати, совсем нет. Там торговля, дикие и оттого легкие барыши, попрание морали, половое разложение и никаких принципов.

– Это же восхитительно-о-о… – протянул Эдди, совершенно точно загоревшись. – И где находится такое сказочно-прекрасное место?

– В полутора километрах отсюда.

Кулибин кашлянул, глядя на Хаунда, кивнул головой и спросил:

– Куда ты, чудовище, попрешься, мне уже ясно. Непонятно только одно, бля… на хера?

– Я тут один сижу и чувствую себя идиотом? – Эдди пожал плечами. – Чего вы тут общаетесь, как два аналитика биржевого рынка, забредшие в гости к ансамблю народной песни с пляской и решившие поумничать?

– Я тоже… идиот. – Зуб поерзал на табуретке. – Чо такое ансамбль?

Кулибин покосился на свою ладонь и вздохнул. Хаунд, блеснув клыками, хохотнул:

– Сейчас не за что, камрад. Ладно, поделюсь мыслями. «Гончая» Девил стоит сколько, как думаешь, Кулибин?

– До хера.

– Даже больше, натюрлих. Скоростная машина, на ходу, высокая база, бронирование из легких материалов… сокровище. Ее хозяйка, возможно, на самом деле… прикрой рот, юноша… Ее хозяйка, возможно, похищена ее же бывшими боевыми товарищами. Гарпун, а с ним, надо полагать, два чертовых карлика, брата-акробата, как их…

– Фили и Кили… – протянул Эдди, чему-то грустно улыбнувшись.

– Щука и Ерш, – проворчал Зуб, – и они не братья.

– Да хоть сестры… – Хаунд достал бурбона и хлебнул из горла. – Они жадные, все трое, Девил говорила. Жадность, юноша, губительна. И что-то подсказывает, что для них губительна, в первую очередь, глупость и слепое следование приказам вашего… капитана. Но и жадность губительна. Ведь если я прав, йа, то меня больше ничего не сдерживает.

– Я иногда тебе завидую, – поделился Эдди, – мне бы так языком молоть, дружище.

– Три этих идиота, а больше их никак не назовешь, решили не просто доставить Девил куда им было сказано. Готов поспорить на твою золотую фиксу, Эдди, что «гончую» эти дауны решили толкнуть по дешевке. Угадайте с трех раз, кто может быстро купить машину рейдеров, имеет с ними контакты, скрываемые от всех, и находится на Товарной?

– Наглая рыжая морда? – Кулибин явно не удивился, сам сообразив то же самое.

– Она самая. Вот к ее хозяину мы и отправимся. Возможно, назад придем не пешком. Как наш малыш, кстати?

Хаунд кивнул на «Ураган» и повернулся к Кулибину.

– Топлива бы побольше. Чтобы взять с собой сколько-то или залить в подвесные…

– Топливо будет. Готовь машину и начни устанавливать оружие.

– Она на ходу? – Зуб сглотнул, косясь на громаду, занимавшую половину бункера-ангара.

– Еще как на ходу, епта. – Кулибин принял гордую позу. – У меня она еще лучше стала, охуеете, увидев, как должна рвать настоящая военная техника.

– Хватит трепаться. – Хаунд, выгребая из кармана дополнительные патроны, снаряжал пояс-патронташ. – Собирайтесь.

– Это… – занервничал Энди. – Это все оружие, что ты берешь?

– Йа, а что?

– Ну… ты ж вроде как идешь разбираться, забирать купленную кем-то машину, а…

– Ты видел когда-нибудь, как я сворачиваю шеи?

Эдди побледнел.

– Видел, как умеешь проткнуть человека длинной стальной ковырялкой. До сих пор снится… брр-р…

– Тонкая ты и впечатлительная натура, гусляр сраный… – поделился мыслями Кулибин. – Тазик дать, если блевануть решишь? Зеленый вон весь.

– Да иди ты!

– Как скажешь, убирать потом сам будешь.

Зуб, завороженно обходящий «Ураган», покосился на барда с насмешкой.

– Эй, ты опять леща захотел?! – Эдди, покраснев, шагнул вперед.

– Горло перегрызу, – проинформировал нахальный юнец.

– Хаунд…

– Вас? Что, в смысле?

– Меня, вообще-то, оскорбляют.

– Могу сломать ему палец, хочешь? Не… два? Или глаз выдеру пальцами и сожру. Глаза полезны… наверное. Башку не побрили… идиоты. Кулибин, выдай шапку малолетнему, йа.

Кулибин, вздохнув, зазвенел цепями, покатился в дальний угол, к стальному шкафу-ящику, выкрашенному в защитный цвет. Загрохотал там, вытаскивая на свет швабру, тряпку и ведро.

Деревяшка и кусок грязно-серой мешковины приземлились рядом с шумно дышащим Эдди. Кулибин, сплюнув, покачал головой:

– А я, долбаный ты мудак, предлагал тебе тазик. На вот, дерьмодемон, убирай теперь.

Глава десятая. Наглое, рыжее и немного злости

Наверное, Товарную раньше латали частенько. Но хреново. Оттого и дорога, где пришлось идти, давно раскрошилась на разномастный пирог слоев в десять. Дыра на дыре, трещина на трещине, хруст гравия совершенно любого калибра.

Базы, базы, базы… заборы, рухнувшие и стоящие. Несколько старых домов, обычных хрущевок и высоких, в девять этажей. Короткие пни когда-то высоких тополей, ушедших за двадцать лет в печи живущих на длинной улице. Хотя и было тех… не так и много.

Застывшие вдоль выщербленных неровных бордюров стальные скелеты динозавров-фур. На Товарной, в этой узкой кишке, проходившей поперек края города, переходившего в Зубчагу, умудрились поставить таможню. Десятки длинных полуприцепов и их бензиновые тягловые тяжеловозы вросли в асфальт, оплетенные местным черным плющом, став целым рядом похоронных курганов, вытянувшихся по обеим сторонам проезжей части.

Здесь практически не водились мутировавшие звери, сожранные полчищами огромных крыс, тех самых, когда-то добравшихся до бункера Хаунда. Потом пал Рубеж, и они, сбившись в огромные стаи, ушли штурмовать новые пространства. И где-то там сгинули. Жалеть о них Хаунду не хотелось. Живые грызуны ему не нравились, особенно опасные и жрущие любое встреченное существо.

С правой стороны показалась пожарная часть, та самая, подарившая жизнь доброй полусотне людей с округи. Один из двух бомбарей ГО находился как раз тут, уходя своим узким длинным аппендиксом под соседнюю базу. Ту, где Хаунд хотел найти первые ответы на нужные вопросы. И вопросы, связанные с надвигающейся войной, и просьбы жителей Безымянки его волновали сейчас меньше всего. Война план покажет, йа, эту простенькую мудрость голова, приходящая в себя после амнезии, подсказала одной из первых. И Хаунд верил в нее полностью. Потому что война и бардак являются синонимами.

Как ни готовься к ней, наперед на сто процентов не справишься.

Сделал необходимые закладки и схроны?

Хех, уж поверь, что самый затюканный боец с какой-либо стороны, решив сходить в кусты, случайно обнаружит половину из них.

Запасся вроде бы годными боеприпасами и топливом, типа – какой ты молодец?

Отсоси, братиш, не выгорит. Проверенные герметичные бочки по факту, но потом, окажутся ржавыми изнутри, а сам дизель в них уже начал превращаться в студень на дне, и до нужного дня боя не дотянет. А не проверив все ящики с нужным калибром… найдешь вместо пять-сорок пять что-то другое. Например, снаряды для КПВТ, те, что четырнадцать с половиной. Кому-то тоже хочется заработать.

Устроил запас жратвы на пару месяцев затяжных позиционных боев и надеешься растянуть их почти на полгода?

Лучше не тянуть и ужраться чуть раньше. Все равно вздуются, утонут в неожиданном паводке или наводнении. Это, мать его, настоящий закон бардака на войне, и справиться с ним никак не выйдет, как ни старайся.

И никакие меры не помогут осторожному трактирщику и скупщику хабара, хозяину кабака и барыге, продающему мутантам Пятнашки порох и запчасти для изношенных стволов.

А данное слово? Нарушать не стоит, бизнес строится на уважении и честности. Хотя далеко не всегда, да и бизнес тут, на родине слонов и эффективных менеджеров, скорее был, есть и будет наебизнесом во всех его различных поджанрах.

Да и приоритеты порой стоит расставлять несколько иначе. Дела и есть дела, если только они не связаны с личным. Что может быть личнее, чем женщина, которую сильно хочешь и которая также, как ты, хочет взять в свои красивые руки власть над куском города, построив там целую династию и, само собой, настоящий родовой замок.

Может быть, даже с гербом.

Хаунд качнулся, оглядываясь.

– Противогаз нормально работает?

Эдди кивнул.

– Тут иногда выходит наружу то ли излучение, то ли остатки биологического… голова не варит и всякое дерьмо в нее так и лезет, йа.

Зуб присвистнул:

– А я думаю, чо за херня в башке…

– В башке у тебя опилки, а не херня… – Хаунд прописал леща. – И неизвестно, дер юнге, что для тебя хуже – херня или опилки. Херня имеет свойство выветриваться, а вот опилки, как правило, гниют, превращаясь в липкое расползающееся говно. А говном думать нельзя, сам понимаешь. Подумай над этим.

Зуб, почесывая затылок, фыркнул и промолчал. Очень, надо полагать, благоразумно, лапища Хаунда была потяжелее кулибинской.

– А сюда мы идем, если правильно помню, искать точилу? – поинтересовался Эдди, кивая на двор пожарки, на два красно-бурых холма, бывших раньше машинами. Радостно приветствующая май одолень-трава уже покрыла обе густым мохнатым ковром, шевелящимся и тянущимся к людям. Ну, или к человеку и двум антропоморфным мутантам.

– Сам увидишь, – Хаунд остановился, пристально рассматривая трещины площадки перед гаражами, – тут чисто… С базы закатывали внутрь ласточку, йа… Гут, это не страшно.

– Постовых нет… – поделился Зуб, оглядываясь.

– А на кой они хрен, если у Птаха пяток отнорков, а внутрь попадешь только если взорвешь вход? – Хаунд хмыкнул, заходя внутрь левого гаража. – Да и воевать они тут не любители, все больше по найму узких специалистов. Барыги, йа.

Внутри оказалось темно, хоть глаз выколи. Эдди спотыкался, щурясь высматривал бодро идущего вперед Хаунда, которому темнота была нипочем. Мутант, он и есть мутант…

Тот остановился у большого щита, где когда-то давно, наверняка, висели багры, лопаты и конусы для песка. На фига? Ответ оказался прост, рассмотреть не позволяла темнота. Конструкция с одной стороны крепилась к стене на самых обычных петлях, даже не смазанных, люто заскрипевших, когда Хаунд распахнул щит-маскировку.

За ним обнаружилась стандартная по текущим временам толстая стальная гермодверь, а как же еще? По ней, с равными промежутками, загрохотал кулак Хаунда. Стучал тот с оттяжкой, разнося вокруг гулкий звон. Эдди даже опасливо оглянулся, опасаясь заметить парочку голодных с утра зверей, решивших полакомиться нагло зовущим завтраком.

Какие признаки рассказали Хаунду о внимании и людях с той стороны – непонятно, но к звону добавился голос:

– Открывай лиса! – гаркнул Хаунд. – Медведь пришел… Открывай, не то сломаю.

Ждать пришлось недолго. Герма, в отличие от щита, не скрипела совсем, мягко проворачиваясь на полностью рабочем механизме. И встретили их…

Встретили их вовсе не наставленные стволы, как того справедливо ожидал Эдди. А просто взглядом с укоризной.

Молодой, но уже поплывший в стороны на явно хороших хлебах привратник грустно смотрел из-под густой шапки черных волос.

– Хаунд, неужели нельзя уважать чужую приватность и безопасность, не грохоча на всю ивановскую?

– У-у-у, йа… – протянул Хаунд, рассматривая его, – смотрю, Гуцул, тебе полностью идет на пользу хорошая сладкая жизнь у Птаха. Сколько еще наел, килограммов пять? Второй подбородок прям хорош, гладкий, наверное, если побреешься… бабам нравится? И слова какие узнал… на всю ивановскую, йа. Умнеешь на глазах.

Гуцул промолчал, но глянул так, что становилось ясно: гордый он человек, даже чересчур.

– Рыжий у себя?

Привратник кивнул, закрыв щит и закатив назад герму. Общаться ему почему-то не хотелось. Да Хаунд, судя по всему, и не рвался.

Из глубины бункера тянуло хорошей жизнью. Натурально, тянуло всеми ее благами, такими простыми и такими дорогими сейчас.

Горячей мясной едой. Теплом от горящего дерева без малейшей примеси краски или лака, как когда палили доски, сдираемые с домов или заборов. И брагой с самогоном, да так, что впору подивиться.

– Птах торгует с мелкими слабыми кланами и общинами, – пояснил Хаунд, идя по длинному коридору, – перекупает самое необходимое у всех подряд и потом перепродает втридорога. Если кто решит поступить так же – душит ценой или даже нанимает умельцев, умеющих проводить агрессивные формы переговоров, йа. Вот и живет хорошо, лопает жизнь-жестянку в два горла, боится, что закончится в любой момент. А всех местных он выжил, было их… много.

Из краснеющей полутьмы впереди наплывали звуки. Те самые, обещавшие разврат, чревоугодие и все остальное, заставившее Эдди встрепенуться и ускориться. Он-то и нырнул первым за поворот, отодвинув брезент, наполовину закрывающий вход. И застыл, сумев лишь выматериться и присвистнуть:

– Хаунд, это же просто… сказка какая-то…

Внутри оказалось не очень просторно, но душевно. Особенно по нынешним сложным и тяжелым временам.

У дальней стены, где в потолок, уходя в систему вентиляции, убегал кирпич трубы, идущей от огромного очага. Расточительно? Да, только не для всех. Здесь и сейчас как раз тот случай, когда можно и нужно.

Очаг гудел, бросал вокруг красновато-золотые блики и разносил запах жарящегося мяса. Тут не мелочились, насадив на вертел сразу среднюю такую свиную тушку, уже золотившуюся корочкой. Свинью крутил седой незаметный человек, не отвлекающийся больше ни на что.

Фантазии и самомнения хозяина хватило на доступную любому пониманию картинку, ярко кричавшую: вот он, вот, даритель счастья, тепла, жратвы и благ, сидит во главе длинного стола, сколоченного из толстых досок и средних катушек для провода, сидит, величественно, да на огромном офисном кресле искусственной кожи, поставленного на специально сваренный каркас.

– Здорово, рыжий! – грохнул Хаунд, останавливаясь у дальнего конца стола, выходившего прямо на вход, и с удовольствием втягивая воздух своим кривым хищным клювом. – Гляжу, все жируешь на людских бедах?!

Сидевшие даже замолчали, молча развернувшись к креслу, тихо поскрипывающему, поворачиваясь туда-сюда. Эдди уставился вместе с остальными, в первый раз видя хозяина Товарной. Вот, значит, как… не всегда внешность говорит о людях что-то настоящее.

Не рыжий, скорее светлый с рыжиной, скучное вытянутое лицо и вислый грустный нос. Какие-то блеклые светло-голубые глаза и оттопыренные уши. Рубашка из хлопка, подтяжки, теплые хорошие брюки. Спокойствие и достаток в общем. А вот почему Птах?.. Это Эдди решил выяснить потом, если выпадет случай.

– Здравствуй, Хаунд, – с ленцой протянул рыжий, – чего голосишь?

– Это у меня тембр голоса такой… – поделился мутант, – да и шумно у тебя тут, чего шептать-то?

– Ты по делу или так, поорать зашел?

– А если просто так, ты против, что ли?..

Хаунд, заведя руки за спину, улыбнулся. Мерзкой и опасной улыбкой, сулящей простые и доступные пониманию вещи: выпущенные кишки, отрубленные конечности и много боли. Очень много боли вперемешку с кровью. Как такое возможно пообещать только улыбкой… Эдди, зная мутанта последние почти пять лет, все время терялся, пытаясь отыскать ответ на этот вопрос.

Какое-то время слышался только треск поленьев в очаге. К запаху мяса добавилось ожидание беды.

Птах кивнул, резиново улыбнулся:

– Садись, будь гостем, угощайся, на всех хватит.

– Другое дело, йа… – Хаунд сел на прогнувшуюся скамью. – Дела нормально, сразу видно. В гору пошел?

– Я с нее и не спускался. – Рыжий, взяв кружку, отхлебнул. Судя по запаху – спиртное. – Сам как?

– Неплохо, йа… – протянул Хаунд. – Дело пытаю и от него не лытаю.

Народа за столом сидело немало. Десяток приближенных, сколько-то молодых баб, одетых качественно и дорого. Хотя той самой одежды на них красовался минимум. Эдди, масляно глядя на смуглый четвертый размер справа, тут же покосился на третий, сливочно-белый, чуть дальше, и совсем уж задержался на пятом, покрытом мелкими яркими веснушками. Где-то размеры прикрывали полупрозрачные довоенные кружева, где-то и их не наблюдалось.

Зуб на разномастные богатства внимания не обращал. Сидел, то уставившись в стол, то кидал на рыжего злые короткие взгляды.

Веселый шум застолья возвращаться не спешил. Мужчины, кое-кто даже ссадив с колен красоток, косились на Хаунда, придвинувшего себе целую тарелку свинины и поедающего ее с видимым аппетитом. На окружающих мутанту явно было накласть и растереть.

– А чего это твой паренек так зыркает, а? – Как бы типа лениво, пряча заметное напряжение, поинтересовался Птах. – Я его знаю?

– Вас? – Хаунд отложил знатный прожаренный ломоть, вытер губы рукавом плаща, покрутил головой, остановившись на Эдди. – А… что зыркает? Так красота такая вокруг, видишь, глаза разбегаются. Эй, землячок, ты что, с рыжей, ты ж ничего против не имеешь, что мой друг на твою красотку смотрит, йа?

Хмурый коротко стриженный тощий тип начал вставать, но…

– Я не о нем, Хаунд, чо ты дурочку включаешь? – протянул Птах, вертясь на кресле. – Говорю ж, про паренька речь. Чо он на меня так пялится, а? Эй, ты, я тебя знаю?

Хаунд, облизав пальцы, побарабанил ими по столу.

– Рыжий, ты ничего не путаешь?

– Я редко когда что путаю, Хаунд… Не борщи, слышишь. Приперся, притащил с собой двух каких-то мудаков, и еще не даешь тому отвечать… Ты не охренел?

Хаунд, протянув руку, взял у тощего любителя рыжих кружку, отхлебнул.

– Нехеровая брага, однако… Ты ж не против, землячок?

– Хаунд! – Птах, привстав, начал краснеть. – Я…

– Я, я, я… – Хаунд рыгнул. – Головка… от противотанковой гранаты. Знаешь, рыжий, за что люблю текущее время?

– Чего?!

– У меня с дикцией все в порядке? – поинтересовался Хаунд у смуглой хозяйки двух красиво-округлых богатств, таких… каждое почти с голову. – Вот и думаю, что да. Не клыки же мне могут мешать говорить, рихтиг?

– Хаунд! – Птах завел руку за спину.

– Так вот, рыжий… – мутант оскалился. – Обожаю текущий год за любую форму проведения переговоров. Особенно за безнаказанно агрессивную.

И ударил соседа, темненького крепыша, в горло. Рубанул, как ножом, короткими, крепкими, острыми черными когтями. Он же сраный мутант, сама природа на его стороне.

Эдди успел подхватить футляр с гитарой и огреть соседа, начавшего вставать, по башке. Больше ему ничего сделать не удалось. Тупо не хватило скорости и силы.

В отличие от Хаунда.

Кружка, мелькнув белым боком, врезалась Птаху в голову. Громко и звучно, откинув того на спинку кресла. Каркас выдержал, лишь хрустнул шарнир и рыжий сполз вниз, закатив глаза, уже залитые кровью из рассеченного лба.

Нож, нужный смуглянке с сиськами резать мясо, блеснул, крутанулся, воткнулся тощему в глаз. Тот замер, моргнув оставшимся, наклонился, упал… стукнувшись о стол и вогнав нож еще глубже.

Черная огромная тварь с косичками на голове вылетела из-за стола, скакнула на него, сверкнув выхваченным «рихтером», тут же хрустнувшим ближайшей башкой, врубившись по середину лица. Вторая рука Хаунда тоже делала свое дело, «галан» загрохотал раньше, чем мертвец с топором упал.

Банг!

Огромные пули вылетали с диким грохотом.

Банг!

Попав в грудь вбежавшего автоматчика – сломала того, бросила в темный проем двери.

Банг!

Привратник, переваливаясь всем телом, помнившим былую скорость, не успел выстрелить из обреза. Пуля вошла в бедро, оторвала правую ногу. Вой ударил под потолок.

Ба-банг!

Повара бросило прямо в очаг, сразу же завоняло палеными волосами, одеждой, кожей. Еще один вооруженный, выскочив со стороны входа, схлопотал в лицо, разлетевшееся мелкими осколками кости и красными густыми ошметками вперемешку с верхней челюстью.

Банг!

Пуля прошила навылет светленькую, подхваченную невысоким и широким, смахивающим на черного секача, колобком, вытянувшим ПМ. Прошила бедную, попавшуюся под выстрел шлюху и прошла дальше, раскрываясь лепестками подпиленной головки, превращая требуху в фарш и лоскуты.

Зуб, орущий что-то нечленораздельное и воющий волком, всаживал-доставал-всаживал-доставал-всаживал короткий прямой нож в шею и грудь единственного живого за столом, не успевшего расстегнуть кобуру на бедре.

Хаунд, подхватив автомат у первого убитого караульного, нырнул в проход, ведущий внутрь бункера. Оттуда загрохотало, закричали, потянуло новой порцией крови, пороха, перемолотого семеркой кишечника…

Эдди, вовремя сообразив, подскочил к Птаху, начавшему шевелиться, добавил в ухо, для надежности, покрутил головой, дикими глазами ища…

– На… – Зуб, весь в блестяще-красном, протянул несколько ремней, снятых с трупов. – Вяжи крепче, сейчас говорить с ним будем. Я этой падле все зубы раскрошу, все узнаю…

– Я тебе раскрошу… – проворчал незаметно подошедший Хаунд, смотря на совсем неодетых девок, сбившихся в кучку. – Шепелявить начнет, хрен пойми разбери, что расскажет. А «гончая» здесь, стоит в ангаре наверху. Шайссе… живых, кроме этого и вон той группы клевых сисек, не осталось, йа?

Город у реки (Memoriam)

Дядюшка Тойво не очень любил окраины города. И не видел в этом ничего странного.

Запанской, зажатый между Самаркой и путями вокзала с локомотивным депо, развалился после Волны, лежал в руинах больше двадцати лет и до сих пор смердел илом и утопленниками.

Ташкентская, тянущаяся от Ново-Садовой почти до ТЭЦ, с ее полуразвалившимися или вообще стертыми из жизни многоэтажками, полюбилась крылатым огромным убийцам, объявившим улицу своей охотничьей территорией. А патроны дядюшка Тойво экономил, особенно крупнокалиберные для штуцера, найденного в доме на какой-то из просек.

Зубчаниновка, разбитая, как клумба, на тысячи неровных кусков земли, увенчанных еще более разномастными домами, пахла странной и опасной жизнью, где человеческого иногда не находилось вообще. Когда-то ее называли цыганским поселком, и дядюшка Тойво порой хотел увидеть на ее темных кривых улочках тех самых, разноцветных и странноватых обитателей.

Заводское шоссе, начинаясь от Прогресса, убегало к Южному мосту, где водились совершенно немыслимые по размерам твари и гнило огромное количество машин. Там, в старых цехах заводов, превращенных в базы, оптовки, снова базы и еще раз базы, водилось что угодно, кроме нормальных людей.

Чересчур много воровали, чересчур много забивали… убежища, выстроенные в СССР на окраинах, превратились во что угодно, кроме самих себя. Сколько людей, работавших на еле-еле, но дышащих предприятиях промзоны, пытались добраться туда, сколько добирались и надеялись?..

Дядюшка Тойво не любил окраины, но не любить и делать там дело – две большие разницы. Он прошел их все, от начала и до конца, от асфальта до серого пыльного грунта, от редкой тротуарной плитки до склизко-топких берегов Самарки, от Земеца и до Смышляевки.

Видел желтые костяки, обточенные мышами и крысами, сухих желтых мумий, не сумевших выбраться из-за вставших намертво старых запорных механизмов, ублюдочных недочудовищ, изменившихся до неузнаваемости и ни капли не напоминающих людей. Раскидывал грозди маленьких черепов, ища в лабиринте старого бункера монстра, шившего из детской кожи кукол, развешенных по стенам. Не из-за справедливости или мести, стучащей в горящем сердце. Дядюшку Тойво наняли местные бугры, опасаясь за исход рабочей силы.

Но больше всего рыжий финн не любил Товарную. Ему не нравилось в ней все:

Вытянутые мертвые гусеницы фур и рефрижераторов

Нелепое и дешевое нагромождение быстрых, тяп-ляп, офисных зданий

Несколько стай местных псов, совсем даже не гнилых и пропавших только из-за крыс

И выжившие людишки, сбившиеся в несколько кланов, жадных до одури

И ни за что не согласился бы узнать о ее прошлом хотя бы немного. Но сатанинский левый глаз его не спрашивал. Даже сейчас, мешая следить за площадью внизу, неумолимо тянул начинавшимися покалываниями, готовясь бросить в черный омут, прореживаемый красными молниями, чтобы дать вынырнуть в больном, до стеклянной рези внутри, прошлом.

Дядюшка Тойво очень надеялся на что-то другое в его собственном кинотеатре, ведь Товарную с окрестностями ему уже довелось видеть. И ничего интересного для себя он не нашел…

…Жизнь штука смешная. И часто грустная. Люди пишут, снимают, рисуют что-то, передающее неуловимое ощущение ее живой эмоции. И это правильно, куда без такого?

Другое дело, когда видишь это «что-то» не в галерее, не на премьерном показе, не между строк книги. А просто рядом. На самой обычной улице.

Улицы всегда разные. Невский, к примеру. Кто не знает Невский? Все знают. Кому-то Невский это как магнит, тянущий и манящий к себе. Да-да, так оно и есть, Невский лицо Питера, а Питер, сами понимаете, стоит того… Ну, чего-то того, такого, понятного не всем. Ведь сырой туманный Питер романтичен, высокодуховен и просто богемен. А уж Невский…

Другой или другому куда ближе Тверская, если честно. Не, на Невском достаточно яркого и интересного, а его Казанский просто прекрасен, и лучше Казанского совершенно точно собора нет. Даже если рядом высится Исакий с его золотым огромным куполом. Но Тверская, как и Маросейка, Пречистенка, Крымский вал, все равно ближе и роднее гораздо большим, чем любители города святого Петра.

Только все это парадное, красивое, туристическое. А многие знают улицу Героев Хасана в Перми, Индустриальное шоссе Уфы, новороссийскую Шоссейную? Кто живет – точно знает. А ведь именно они, эти убитые странные и длинные-длинные улицы, кормят, одевают и обувают. Но то ладно.

Любой город живет по расписанию. Город же не просто прямо-ровные или вычурно-кривые улицы, коробки из кирпича, бетона, стекла, дерева и еще каких-то стройматериалов, включая переработанный мусор. Это люди. И их расписание.

Если возвращаться домой в одно и то же время, проезжая по Товарной, веришь этому.

Она божественно прекрасно курит. Даже на ходу, устав после рабочего дня. Её «божественно» и «прекрасно» подтвердит любой встречный. Любой, ровно в семнадцать с половиной, каждый день, когда, грея заждавшиеся машины, недовольно топчутся на месте, куря «на дорожку» на парковке. Именно тогда можно поклясться на Библии, принести присягу на крови или дать зуб, кому что по душе.

Она идет со стороны моста по уставшей, пахавшей, как лошадь, принимая на свой асфальт фуры, «газели», самосвалы и орду легковушек, с семи до шести, рабочей Шоссейной. Плавно, не торопясь, наплевав на все вокруг. Просто движется себе вперед, к ежевечернему нарушению ПДД по проклинающей легковушки, тягачи, самосвалы и фуры улице. Автобусы здесь редки, и улица может их любить, кто знает?!

Она переходит через серый и уже дряхлый асфальт так же ровно. Ее пропустит даже женщина за рулем, самое нахальное и не уважающее женщин-пешеходов создание. Возможно, дорога переходится не менее божественно.

Она не красавица, не молода, не смахивает на Монику Беллуччи, чтобы ее пропускали не менее наглые и срать хотящие на всех пешеходов водители-мужики. Но сигарета дымится волшебным едва уловимым шлейфом, а балетно-гимнастическая «шишка» на голове напоминает про классную в школе. И любой автомобиль не свистит рассерженными тормозами.

Грустно лишь одно. Она может курить просто божественно, femme fatale of long-long-street, молчаливое синтоистское божество Товарной, дымящее своим Kiss-ом с ароматом зеленого пластикового яблока. Но Божество не может жить здесь. Просто не может. Это и грустно…

Дядюшка Тойво, просматривая такое вот кино, даже начинал порой грустить и подумывать вырезать глаз. Или выжечь.

Глава одиннадцатая. Разговор по душам и немного правды

Птах приходил в себя долго. Хаунд даже начал беспокоиться, поэтому Зуб, переживающий не меньше, решил прижечь рыжего угольком из почти остывшего очага.

– Сука! – зашипел Птах, встрепенувшись.

– Живой, йа… – Хаунд довольно кивнул. – Посадите его удобнее и примотайте к креслу. Руки, ноги, корпус… разговор будет сложным, натюрлих. А я…

Он повернулся к девкам, сидевшим, как было сказано, тихо и не рыпаясь.

– Идите сюда, шёйне фрёйляйн. – Хаунд сел на лавку, с любопытством разглядывая молодых женщин. – Одежонку снимите… у кого что осталось. Быстро. Эй, Зуб, ко мне!

– Чего я там не видел! – вспыхнул тот, тем самым сразу выдавая себя: понятно было, что если он и видел когда-то что-то, то явно немного.

– Думкопф… – протянул Хаунд. – Внимательно смотри, йа? Понимаешь?!

Пацаненок с багрово-красными щеками совсем растерялся от смущения.

– Куда ты смотришь, шайссе… – Хаунд рыкнул, поднял руку и влепил парнишке затрещину.

– Ай, бля! – вскрикнул тот.

– Зуб… Ты слушал, о чем мы говорили дома? Мотаешь своей тупой башкой, того и гляди оторвется, йа… только толку никакого. Понятно, куда ты пялишься, но смотреть надо на другое. Эй, повернулись все… О, гут. Вон та, с веснушками, видишь… Это что?

Зуб проследил траекторию и конечную точку выставленного пальца. Присмотрелся.

– Хвост?

Хаунд блеснул клыками.

– Рудимент, юноша. Так это называлось до войны… а сейчас, изволь видеть, просто мутация, йа? Фрёйляйн, вы же с Пятнашки?

Девушка с короткими рыжими волосами кивнула. Хаунд снова оскалился.

– Зуб, принеси их одежду и положи вот здесь, рядом со мной. И отойди. Так… красивые девы, подходим ко мне по очереди, шепчемся и потом, в зависимости от результата, одеваемся или… Или посмотрим. Рыжая, ком цу мир, шнеллер!

Веснушчатая, постукивая зубами, подошла, не смущаясь ни хвоста, ни своей наготы. Почему она стучала зубами? Потому как упавший в очаг повар и сорванная с вертела туша полностью погасили огонь. И стало холодновато. Вон, аж побелела рыженькая…

Шу-шу-шу… Хаунд шептал девушке на ухо, поглаживая ее по спине, по… ниже спины, по окрестностям спины… Она шептала что-то в ответ.

– Гут. – Мутант кивнул головой, тряхнув косичко-хвостом. – Одевайся. Та-а-а-к, теперь…

– Эй, паскуда!

Хаунд обернулся, глядя на восставшего к жизни Птаха, который сверкая глазами через корку крови на лице, шумно дышал, налившись ненавистью.

– Зуб, заткни ему пасть. Стащи с него сапог и сними его портянку. Только руки потом помой.

– Если там носок или чулок, тоже снимать?

– Леща?

– Да я так…

– Охренел совсем?! Ты, сука, себе приговор подписал! Я тебя гвоздями приколочу к этому самому столу и нарежу из тебя живого отбивных…

Зуб, верно проделав все манипуляции, вломил Птаху под дых и тут же воткнул ему в рот вязаный цветной носок. Потом добавил, для верности, пару оплеух.

– Не переусердствуй, юноша, – посоветовал Эдди. – Может задохнуться.

– Нос не сломан, – отрезал Зуб, – нормально все.

Гитарист вмешиваться не стал, лишь пожал плечами и вернулся к осмотру своего драгоценного инструмента.

Хаунд, поманив пальцем смуглую девицу, снова принялся за свое: шу-шу-шу, по теплому, гладкому, покрытому мурашками и…

– Гут! Следующая…

Следующая получила одобрительный шлепок по качнувшимся филеям, и взор Хаунда обратился на последнюю – тонкую блондинку, смотревшую зло и с вызовом.

– Так… ты, думаю, точно не с Пятнашки.

– Еще бы я была с той помойки! – Блондинка вздернула губу, блеснув поразительно целыми, белыми и ровными зубами. – Я человек, не то что эти шалавы!

– Это верно, йа… Ты точно не они. – Хаунд ухмыльнулся. – Ты же, если правильно помню, личная плотская любовь вон того наглого рыжего, что жрет шерсть с родным запахом из своих же сапог. Я тебя помню.

– И чо?

Хаунд пожал плечами.

– Да ничо, к слову пришлось, йа. Ком, ком, фрёйляйн!

Блондинка не сдвинулась с места.

– Храбрая… – уважительно протянул Хаунд. – Или дура, натюрлих. Зуб, свяжи ей руки. За спиной.

Девка, злобно поглядывая на молодого рейдера, все же не дергалась. Пока тот, сделав необходимое, не отошел немного, всего на пару шагов. Прикрыться пацан не успел. Тонкая блестящая коленка, по-кошачьи ловко и быстро, въехала ему прямо между ног. Зуб, охнув, согнулся, тут же заработав ногой в лицо. И…

Больше блондинка ничего не успела. Хаунд, оказавшись рядом в два прыжка, просто схватил ее за голову обеими ладонями и очень ласково свернул ей шею. Эдди, повернувшийся на хруст, икнул и… и, не успев отойти, начал блевать.

– Дура! – Зуб, охающий и вытирающий хлещущую из разбитого носа кровищу, сидел на полу и переводил дыхание. – На хера?

– Хайло на меня подними! – рявкнул Хаунд. – У-у-у, вундербар, как красиво. Глянь, Эдди… Эдди? Тебе точно надо показаться на Клинической хорошему врачу по требухе с потрохами. Чего ты блюешь постоянно, стоит тебе увидеть дерьмо какое-то? И чего не блевал, когда мы тут воевали?

– Я знаю?.. Ох… – протянул тот, стоя на карачках. – Она же женщина, Хаунд!

– Нам повезло, майн фрёйнд, что эта самая валькирия просто решила немного отомстить самому младшему из нас, йа… Будь у Зуба пистолет, она бы его забрала и начала палить.

– И ты б ей дал?!

Хаунд пожал плечами.

– Это же как русская рулетка, Эдди. Интересно, бодряще и с неизвестным исходом. Зуб, сядь на тот стул, сними с этой твари ремень и прикуси.

– Зачем?!

– У тебя твой назе… нос, под левым глазом. Надо выправить, йа. Ремень прикуси и смотри на меня. Шнеллер!

Парень, дрожа, выполнил приказ – зажал зубами тонкий ремешок и уставился на темно-волосатое лицо. Девки с Пятнашки, одевшись в бушлаты и куртки убитых, зачарованно наблюдали за шоу. Эдди, застонав, ушел в дальний проход.

Хаунд, критично осмотрев и прощупав объект операции, не обращая внимания на брызгавшие из глаз пациента слезы и его вой, недовольно поворчал, покачал ушастой головой и отправился следом за Эдди. Зуб, получив отсрочку, растекся по стулу.

– Надо вправлять, – поделилась смуглянка, – правда…

– А то совсем страшно, – вздохнула рыжая.

– И дышать никак не получится, – согласилась русая.

– Надо помочь мальчику, – проворковала темненькая, – и доктору. Подержать голову бедняге. Девочки, вы не против?

Те были не против. Зуб шумно сглотнул. Когда теплые мягкие женские руки легли сзади на его плечи, сглотнул еще раз. И засопел. Вышло потешно и страшно одновременно. Булькало и хлюпало внутри его собственной головы ужасно.

– О-о-о, фрёйляйн, вы решили мне помочь? – Хаунд, появившийся из самого нутра бункера, довольно кивнул. – Дас гут, йа. Рыжая, возьми бинты, они прокипяченные, сделай два тампона вот такой толщины, длиннее моего среднего пальца и чуть короче, чем… чем, йа. Смотри сюда, рейдер. Запоминай, пригодится. Вас?! А… Что, девочки?

Девочки смотрели на Зуба со странной смесью страха и нездорового удивления. На его голову. На так и не сбритый ало-черный ирокез.

– А-а-а… йа, фрёйляйн, наш юный друг самый настоящий рейдер, из Черных воронов, отважный и безжалостный бродяга, убийца и грабитель. Вы же любите таких, рихтиг?

– Я очень люблю, – пропела смуглянка на ухо Зубу, – особенно за храбрость.

– Дас гут, йа. – Хаунд подошел к погасшему очагу, ногой отодвинул подпаленного повара, присел на корточки. Кинул на едва тлеющие угли щепки для розжига, несколько раз, как-то особенно, дунул. Огонь появился сразу, жадно лизнул затравку, разгорелся, вцепился в предложенные тонкие чурочки.

– Знаешь, что такое дезинфекция, Зуб? – поинтересовался Хаунд. – На всякий случай поясню. Сейчас мне надо простерилизовать инструменты для операции. Какие, йа? Смотри.

Зуб глянул и задрожал сильнее. Хаунд притащил с собой две длинные и широкие плоские отвертки. Заметив дикий взгляд парня, направленный на начавший краснеть в пламени металл, мутант хохотнул.

– А как еще, йа, мне править твой клюв? Никак. Не бойся, дам им остыть.

Слово он сдержал – дал инструментам остыть, затем протер их и руки самогоном из найденной большой бутыли. Протянул Зубу, заставив хлебнуть пару-тройку раз прямо из горла. Пацан, закашлявшись, моментально осоловел и теперь только часто моргал, глядя на отвертки, медленно приближающиеся к его сломанной носовой перегородке.

– Потерпи, – промурлыкала смуглянка и провела тонким светло-коричневым языком по коже парня – от подбородка до уха, напоследок куснув. Так Зуб и пропустил момент, когда отвертки оказались внутри него. А потом…

– Обморок… – проворчал Хаунд, отбрасывая красно-склизкие инструменты, подправил пальцами сломанный хрящ, сильно нажав на него и замерев, нашел взглядом рыжую и рыкнул: – Тампоны суй, думкопф!

Пальцы Веснушчатой оказались на диво ловкими: они быстро скрутили длинные куски бинтов и пропихнули их внутрь плавающего в беспамятстве Зуба. Тот пришел в себя уже под самый конец операции, ошалело глядя на ее лицо.

– Бинтуй! – Хаунд кивнул на нос, превратившийся в плотно-раздувшийся гриб. – Так, на затылке затягивай… йа, гут.

Смуглянка, обойдя пациента, довольно повела чуть курносым носом, одобрительно щурясь.

– Слышал, – Хаунд звонко шлепнул ее по заду, – ты тут десерт обещала юному храбрецу?

– Да, – промурлыкала та, – обещала.

– Забери его. – Черные глаза мутанта на миг задержались на ней. – Подальше.

Смуглая, покосившись на кресло с забытым всеми Птахом, кивнула. И, взяв Зуба за руку, потащила того в темные манящие глубины умершей общины торгашей.

– Эдди… – Хаунд посмотрел в ту же сторону, нахмурился. – Эд…

– Зачем он тебе? – спросила русая, застегивая теплую жилетку, которую стащила с тощего, смешно покачивающего раскрытой челюстью. Нож, торча из его глаза, бликовал медной накладкой рукоятки. – Он крови боится.

– А ты не боишься, йа?

– Боюсь, – призналась русая, – но мне хочется тебе помочь. Думаю, никакой другой благодарности тебе… почему-то… не нужно.

– Спорный момент, – Хаунд облизнулся, глядя на нее, – но предложение мне нравится, йа. Хочешь остаться здесь хозяйкой?

Русая не ответила, пожав плечами. Повернулась к рыжей, мотнула головой в сторону:

– Найди гитариста. Он тоже… нас освобождал.

– А нас освободили? – всхлипнула та вдруг.

– Йа, – согласился Хаунд, – только смотрите не пожалейте о такой свободе.

– Не переживай, хотя… – русая грустно улыбнулась. – Чего это я, не переживай. Ты же не переживаешь?

– Найн.

– Мы справимся.

– Гут. Эй, рыжая, найди моего друга и покажи ему все интересное и необычное, что только сможешь. Поверь, он сам попросится остаться здесь… на время. И тебе это время понравится, йа.

Хаунд проследил за девицей, скрывшейся в темноте, и повернулся к пыхтящему Птаху, завозившемуся в кресле.

– У тебя отличная мастерская, майн фрёйнд. – Хаунд снял плащ и подошел к пластиковому чемоданчику, стоявшему на столе. – Сейчас оценишь, йа.

Русая, открыв крышку и достав ручной коловорот, причмокнула, любуясь сверлом для дерева, заряженным в патрон. И, подворачивая рукава, бросила:

– Я Ла…

– Найн, – пробурчал Хаунд. – Даже не пытайся, женщина.

– Что?!

– Ты красивая, тебя не считают человеком, и ты сильна. Это очень притягательно, йа, но… не трать силы на меня. У меня своя цель. Очаровывай кого-нибудь другого, у тебя это хорошо получается, рихтиг. Сейчас мы с тобой просто напарники, вот и все.

Русая, чуть дернув щекой, не ответила. Она положила коловорот на место и, взяв чемоданчик, направилась к Птаху. Тот, пусть и крепко стянутый, задрожал, заскрипев металлом кресла.

– У него сопли, – сказала она, подойдя ближе, – ручьем… И глаза красные. Плакал?

– Нихт. – Хаунд подошел, внимательно разглядывая пленника. – Аллергия, йа. На шерсть. Надо достать кляп.

Носок, заметно мокрый, вышел изо рта с хлюпаньем.

– Хаунд, падла, ты чего творишь?! – захрипел Птах.

– Справедливость, – тот прижал к лицу рыжего пальцы, сжал. – Помогаю местным жителям, избавляя их от кровопийцы и паука, пьющего их жизни.

– Чо за пурга?

– У-у-у… – Хаунд оскалился, глядя ему в глаза. – Пурга, майн фрёйнд, это природное явление. А сказанное мною – всего лишь моральное обоснование сегодняшней бойни для потомков… или любопытных. И вот для нее, новой хозяйки твоей берлоги, йа. Если она не справится – натюрлих, это ее проблемы. А справится – сам понимаешь, всем будет накласть на тебя.

– Зачем тебе все это?! Какая, на фиг, моральная… моральное…

Хаунд сжал его шею, сжал сильно, заставив побагроветь. Засопел, выдохнув слюну, заблестевшую на коже.

– Я шел поговорить с тобой, Птах, просто поговорить. Надеялся на понимание и уважение с твоей стороны. Хотел увидеть добрососедский поступок, подставленное плечо… а ты решил обозвать меня, попытался оскорбить при друге и женщинах.

– Чо за хрень! – просипел рыжий. – Ну, занесло меня немного, бывает же со всеми… А ты, ты!

Хаунд отпустил его, подтянул ближе стул и сел, не обращая никакого внимания на русую, ошалело слушавшую всю эту галиматью.

– Ладно, уговорил…

Птах, смотря на него, судорожно сглотнул.

– Насрать мне на местных, йа. Все просто – я очень злой. И становлюсь совершенно ужасным, когда кто-то, без спроса, нагло и нахально, берет мое. А ты, рыжая наглая морда, косвенно, но имеешь к этому отношение. Хочешь возразить?

– Ты о чем, Хаунд? Никогда не лез в твои дела, ты же знаешь… Да…

– Найн, найн, майн фрёйнд! Во-первых, все же лез, когда думал, что умнее всех вокруг и, особенно, умнее одного мутанта. Знаешь, вся проблема в искусственно введенной тут, в городе, градации населения, ферштейн? Не понимаешь, вижу… Сейчас объясню. Пока – следи за руками и подумай о простейшей вещи – много ты знаешь про меня?

Из чемоданчика медленно и не очень жизнеутверждающе начали появляться такие, казалось бы, обычные и привычные вещи: шило, деревянная киянка, молоток, тот самый коловорот, набор надфилей, плоскогубцы, кусачки, большой канцелярский нож, сапожная игла, напильник с крупной насечкой…

Русая с явным удовольствием наблюдала за струйками пота, бегущими по лицу рыжего торговца.

– Я даже нашел у тебя, натюрлих, вот это…

Хаунд достал вслед за тонкой стамеской пару изогнутых хирургических зубных щипцов.

– Не поверишь, как радостно зашевелилась внутри моя черная и любопытная душа, йа. Ни разу, ни разу, майн фрёйнд, так не везло… Ни разу не смог ими воспользоваться. Либо объекта поблизости не находилось, либо за щипцами никто не ухаживал, а лезть в раскрытый и жаждущий быстрее сказать правду рот ржавыми… нихт, я так не могу. Это же зараза, нагноение, абсцесс и медленная мучительная смерть от заражения крови. Я же не зверь, в конце концов, рихтиг?

Птах, нервно сглатывающий каждые полторы секунды и дико косящийся на инструментарий, раскладываемый на еще одном стуле, явно был не согласен с последним утверждением. Не зверь? Выражение лица рыжего совершенно точно говорило об обратном.

– О, сейчас ты все делаешь правильно, уж поверь мне. – Хаунд, завершая показ товара лицом, залез в карман пояса, извлек огрызок сигары и прикурил, пуская дым прямо в лицо собеседника. – Знаешь, почему я так считаю?

– Нет… – Птах заерзал, сопя и пытаясь… отодвинуться. – Ты – придурок, у тебя крыша поехала, я понял, понял!

– Найн… – Хаунд огорченно помотал головой. – Нельзя так говорить, не имея оснований. А процедура, с которой тебе предстоит познакомиться, применялась и применяется огромным количеством людей для выяснения правды, йа. Скоро ты испытаешь катарсис от полноты собственного желания быстрее все закончить, доберешься до пика своего страха, будешь готов выдать все, известное и выдуманное. Для понимания всего этого, йа, мне пришлось произвести немалое количество подобных процедур в прошлом… И, хотя я совершенно не помню – с кем и как именно, мне ясно одно…

Рыжий, дергая веком правого глаза, начал пришлепывать губами, наблюдая, как рука Хаунда зависает то над одной металлической штукой, то над другой.

– Сейчас у тебя предпоследний этап внутренней подготовки твоей психики. Тело подготовить не получится, ведь для этого нужно испытать чуть больше, чем тебе уже пришлось. А вот серая штука, находящаяся в твоей голове, уже рисует много разных картинок и ощущений, йа… И это хорошо. Поэтому ты сейчас молчишь, потеешь, как свинья, и дрожишь. Жаль, не нашел паяльную лампу. Но… красавица, не разожжешь еще раз огоньку? Он так помогает, в…

Журчание услышали все трое. Запах мочи разнесся по помещению чуть позже.

– Во-о-от… – Хаунд хищно оскалился. – Чувствуешь катарсис? Им аж запахло…

– Чего тебе надо?!

– Интересно стало, йа?

– Интересно… – Птах плюнул, но слюна, не долетев до цели, повисла на его же рубашке. – Ты убил всех моих людей, теперь сидишь напротив с этой разложенной передо мной херней, киваешь на вон ту суку и говоришь с ней про мой, слышишь, мой бункер, как будто я уже умер!

– А ты думаешь, что жив? – поинтересовался Хаунд. – Йа?!

– Хер на! – Рыжий дернулся. – Да я обоссался при тебе, что может быть хуже?!

– Хочешь не только обоссаться от новых ощущений?

Птах замолчал, но недолго. Спустя минуту он снова спросил:

– Чего тебе надо?

– Гарпун приехал к тебе с «гончей» и женщиной.

– Да.

– Ты купил тачку, только решил убрать ее до поры, до времени, рихтиг?

– Да.

– Куда повезли женщину? Я не поверю, что такая тупая жадная и завистливая мразь, как Гарпун, не распустил свой язык, нахлебавшись твоего пойла, и не выложил еще что-то. Куда?!

– Он сказал, что ее заберут в городе.

– Неверный ответ… – Хаунд взял щипцы, повернулся к русой. – Возьми еще ремень и примотай его голову к подголовнику. Любовь к красивым вещам иногда вредит, майн фрёйнд.

– Через два дня! – крикнул Птах, глядя на никелированную изогнутую сталь. – Он это время хотел пересидеть не у себя, где-то в… в…

– Где? – Хаунд встал и вцепился пальцами в нижнюю челюсть рыжего. – Где-е-е?!!

– У него топливо закончилось почти. А из «гончей» я не дал слить, даже пришлось за стволы взяться, Хаунд!

– Молодец…

Хаунд потрепал торгаша по щеке. Отбросил щипцы и начал раскуривать потухшую сигару. Русая, ничего не понимая, стояла рядом с ремнем.

Мутант, покосившись на нее, отмахнулся.

– Я же не садист, на самом деле. Из него больше ничего не вытянешь. Но развязывать его я тебе не советую, йа. Ну и, если хочешь, можешь сама развлечься.

– Ты не сделал ему ничего. А зачем тогда выгнал всех? А-а-а?

Хаунд довольно хохотнул.

– Да, красавица, да… Выгнать всех, напустить страху, сделать так, чтобы этот страх жрал изнутри. Никто не хочет, чтобы в нем ковырялись, никому не хочется боли. Так зачем лишний раз причинять тому, кто и сам все расскажет, лишь намекни ему о его будущем. Он же не партизан… Ты не партизан? Видишь, говорит, что нет, йа…

Птах, насквозь мокрый, заплакал. Как ребенок, обиженный незнакомыми старшими хулиганами, сидящий в сторонке и знающий, что никто не придет их наказать.

– Ты молодец, йа. – Хаунд потрепал рыжего по сухому колену. – А вот с ней – сам договаривайся. Веришь, нет… но она хуже меня. Она женщина, а ты разрешал обращаться с ней как кому захочется. Сам виноват.

Глава двенадцатая. Точный расчет и выверенный маршрут

«Гончая» Девил стоила половину своего веса патронами – пятеркой, не иначе. И то, только из-за топлива, которого не нальешь на заправке через каждый километр. А так… а так она была настоящей мечтой.

Перед Войной легковые машины напоминали мыльницы – тонкие жестянки вместо металла и пластик, где только возможно. Таких, превращенных двадцатью годами в труху, по городу встречалось до сих пор много – замшелые надгробья мира развитого капитализма, чистой незамутненной жажды наживы и постоянной принудительной гонки за новомодными выкидышами автопрома.

Рейдеры свое дело знали хорошо и «гончих» делали не из иностранного дерьма, взятого двадцать лет назад в кредит. А «Камаро» или «Мустангов» в городе не водилось… в большом количестве. Так что…

Нужна «гончая»? Не вопрос. Нужно-то всего ничего: выжившая под крышей и в относительной сухости советская точила; материальная база из найденных запчастей, обвеса и, само собой, умелые механики; источник топлива, постоянный и надежный.

Выгодно ли вкладываться в затею с такими закавыками? О, да…

«Гончая» Девил с наваренными на передние двери пластинами, закрывающими водителя и стрелка, любила порыкивать оборотами не скрываясь, нагло, с вызовом. Сетка на стеклах да острые штыри, торчащие вверх и прикрывающие от атак с верхних этажей. Почти наглухо закрытая задняя часть, прячущая дополнительный бак, защищенный сталью. Врезанный люк, раскрывающийся бронированными лепестками, прикрывающими стрелка-гарпунщика. Трубы одноразовых безоткаток, уложенные с багажника на крышу и бьющие настильным огнем. Мощный таран из труб, прикрывающий радиатор и сращенный с усиленной рамой. Курсовой пулемет, смотрящий через стальную пластину, установленную напротив пассажирского кресла.

Девил любила свою малышку и старалась пользоваться ей в одиночку, иногда гоняя по городским улицам, сжигая драгоценное топливо и выискивая что-нибудь интересное. Скука сжигала ее, не давала сидеть на месте, гнала на поиски опасности, острых ощущений.

Хаунд, рассматривая намалеванный на капоте силуэт ворона, любовался «гончей». Так же, йа, как всегда любовался ее хозяйкой. Да они и были чем-то похожи – в своих стремительных, опасных и таких агрессивных обводах.

– Полный бак… – прогнусавил Зуб. – А вот дополнительный – так себе… меньше половины.

– Дас гут, йа… – Хаунд кивнул. – Эдди, открой нам. Ты не передумал?

Судя по блаженному лицу гитариста, передумывать он не собирался. И уж точно забыл свою последнюю пассию, заставляющую его заниматься совершенно несвойственной ему работой – искать средства для ее содержания.

– Дам вам совет… – Хаунд посмотрел на него и на русую. – Трупы не жгите в котельной базы. Где-то тут – найдете по запаху – держали свиней. Там же, скорее всего, – пара-тройка свинарей. Им все равно, на кого работать, натюрлих… Скормите тела гребаным хрюшкам, так будет лучше. Только не забудьте выдрать зубы, они могут повредить кишечники зверюшек. Птаха… пока попридержите. Разберетесь. Эдди… Если тут начнется война, йа, а она начнется, не лезь. Лучше заранее найми пяток-другой ребят с Земеца, скажешь, что от меня. Они честнее других, не должны кинуть… Йа… Ауфвидерзеен, камраден. Зуб, поехали, время поджимает.

Открывшиеся ворота впустили день в ангар, заставленный и заложенный всем подряд. Это был обычный серый день, мало напоминающий весну. Хаунд, уже собираясь садиться на место стрелка, задержался. Свет от фонаря Эдди блеснул на чем-то выпуклом. Мутант присмотрелся и, ухмыльнувшись, вытащил кожаную маску – плотную, промасленную, с вшитыми в нее большими линзами-каплями от очков.

Чутье его не обманывало: в этот год солнце все же выберется, да так, что впору будет ослепнуть. А ему такого расклада не хотелось, особенно с его чувствительным зрением, позволяющим видеть в темноте. И потерянной недавно маской, почти такой же.

Кресло, снятое с хорошей импортной машины, заново обтянутое кожей, хрустнуло. Хаунду пришлось пригнуться, забираясь внутрь. Дверь лязгнула, закрываясь и отсекая звуки. В салоне пахло маслом, разогретым двигателем и бензином. На заваренных задних дверях, превращенных в глухие стенки, закрепленные ремнями, висели снаряженные коробки к ПК, установленному внутри. Его, забираясь, Хаунду пришлось двигать. Второй, со стороны водителя, оказался танковым, зафиксированным в одном положении.

– Гарпун явно не одарен мозгами, – проворчал Хаунд, – надо же было додуматься продать «гончую», не сняв оружие и боеприпасы. Хотя… Птаху-то умения убалтывать не занимать.

– Зачем ты оставил своего друга? – Зуб, почесывая нос под уже грязной повязкой, шмыгал.

– Так надо, йа. Хватит нескольких дней, чтобы во всем разобраться. Если Эдди прибежит с воплем: «Хаунд спаси, грабят», – то все ясно, йа.

– Грабят?

– «Убивают» он будет кричать во вторую очередь. Ему на голову свалилось несомненное богатство, только пользоваться он им не сможет: та, русая, все подгребет под себя, рихтиг.

– А зачем тогда?

– Эдди расскажет, как тут идут дела. Я объяснил ей, пока ты там кувыркался со смуглянкой, какой процент идет мне. И Эдди оставил присматривать… Неужели ты не понимаешь, натюрлих, что он остался только из-за желания каждую ночь проводить с этой рыжей кобылкой, йа?

– Да не…

– Гут. Помолчи и веди машину. Мне надо подумать…

«Гончая», фыркая всеми своими «лошадками», от души накормленными пахучим авиационным топливом, катилась мягко и плавно. Прямо, налево, за высоченный скелет бывшей двенадцатиэтажки, сложившейся в Войну, прямо, до виднеющейся Товарной, опять налево, домой.

Дорога, подкидывая бывшую «двадцать четвертую» надежно закрепленную на базе от «соболя», шелестела почти неслышно. Закованная в доспехи «волжана» надежно прятала пассажиров от окружающего мира.

Виляя между фурами и холмами-легковушками, Зуб уверенно вел «гончую» в нужную им сторону. Водителем пацан оказался стоящим, заинтересовав Хаунда этим умением. Парень следил, как переключаются скорости, как слушается мощная махина, бывшая раньше просто большой и хорошей машиной, как мерно, без рывков и рева, рокочет движок.

«Да, Зуб определенно рос в нужной среде… талант к вождению у него был несомненный. Учителя попались хорошие, йа, не отнять. Такое просто так не появляется – только приобретается, Йа, так и есть… не врет насчет сестры?! Проверит, обязательно проверит».

– Ты знаешь, где Девил?

Надежда… надежда была в этих словах, в голосе, во взгляде.

Хаунд, рассматривая Товарную через прорезь прицела ПК, не ответил. Ему жутко хотелось подстрелить гнилопса, задорно удирающего от страшно рокочущего чудовища на колесах. Но стрелять поутру здесь было накладно: кто-то да вылезет, кто-то да увидит, куда катит по своим делам красно-черная «гончая» рейдеров.

– Ты…

– Помолчи, – Хаунд примерил маску с очками. Села она прекрасно. – Веди, не отвлекайся, йа.

Пацану явно хотелось узнать больше, но… Имелись на Зуба у Хаунда планы… имелись. Мысль использовать «Ураган», пришедшая до получения на руки «гончей», никуда не делась, но пока… на какое-то время была отложена. На день, не больше.

А пока… «А пока Зубу предстоит помочь Кулибину привести стальное чудовище в высшую степень готовности. И никак иначе, йа».

– Объезжай вдоль железки, справа, метров через пятьсот, будет пролом, ныряй туда… ферштейн?

– А?

– Понял?

– Да. Следы заметаем?

Хаунд ухмыльнулся.

– Нас с тобой на весь район слышно… как думаешь, думкопф, много здесь машин катается с утра? Вот-вот, йа, ни одной. Там заезжать удобнее, прямо к ангару и прокатимся.

– А если…

– Если бы да кабы, росли во рту грибы, майне кляйне кинда, я в лес бы не ходил бы. В округе хватает банд, но они ко мне не сунутся. А Прогрессу нужна моя дружба… пока.

– Почему не сунутся?

Хаунд снова ухмыльнулся и кивнул головой.

– Смотри.

Зуб, покосившись в указанную сторону, шмыгнул носом, зашипел от боли и выругался.

– Это кто?

– Кто совался в свое время. Все до единого – бугры, главари и атаманы. Иногда мне нравится заниматься скульптурой, особенно если не надо месить глину или резать камень. Считаешь одного мутанта, живущего в собственном бункере, охреневшей тварью – добро пожаловать, милые гости. У Хаунда всегда найдется чем встретить-приветить, йа.

Въезд со стороны железки украшала гордость Хаунда – экспозиция «Память людской охреневшести», составляемая им долго и постоянно, хотя последний штрих он добавлял уже давно, полгода, если не больше, назад, когда пятерка отморозков, катавшихся в город из Кинеля, решила осесть здесь и начать работать охотниками за головами. Умнее, чем выкурить Хаунда, им ничего не придумалось. Хотя сам Хаунд подозревал, что не обошлось без вмешательства Птаха, явно направившего ублюдков к нему. Откуда такая уверенность? Интуиция и звериное чутье подсказывали.

Скульптурно-дохлая композиция состояла из мумий, костяков, черепов и шкур разной степени сохранности. Фауна, а порой и флора бывшего Промышленного района находила вычурно расставленную тухлятину весьма аппетитной, регулярно ей подкармливаясь.

Природа человеческая Хаунда не переставала удивлять. Задумываться о причинах ему никогда не хотелось. Хаунд просто жил и наблюдал за людьми: ему-то проще было, ведь он не человек.

Голубая когда-то планета, умершая, сожженная собственными детьми, воскресала. Потихоньку, но куда быстрее всяких расчетов и прогнозов, становилась иной, но точно не царством смерти последних двадцати лет. Разгоняла тучи над головами, разбавляла кислотные дожди обычными, ураганы и аномальные морозы превращала в тяжелые, но не убийственные. Даже вода подземных рек практически полностью очистилась природными фильтрами-слоями.

Тварей на поверхности становилось все меньше, месяц от месяца. Хотя пока опасностей все-таки оставалось предостаточно, если уж честно. Самая-то главная тварь планеты Земля, выжив и набрав немного жирку, стала еще хуже. Что за тварь?

Люди, кто же еще.

Нате, падлы, вот вам еще один шанс, берите, стройте, восстанавливайте или просто начинайте с нуля. Не впервой же, случалось и раньше дерьмо на многострадальной земле, бывало… справитесь. Чего проще, казалось бы, взять и сесть за стол переговоров… Но проще всегда другое.

Забрать, что плохо лежит. Ударить в спину. Подставить ногу союзнику и добить. Отжать найденный родник у того, кто слабее.

Попробовать сделать хотя бы небольшой кусок большого города лучше для всех? Дас ист зер идиотишен мыслен. Даже сам Хаунд поморщился от собственных мыслей. То-то же, йа. Так-то были его мысли, он же чертов мутант, отребье и отрыжка адовых пучин, не иначе. А вот люди?

– Я Гарпуну позвоночник вырежу к чертям собачьим… – поделился сокровенным Зуб. – И его дебилам…

– Ты маньяк, – сказал Хаунд, – ничем иным такие мысли и не объяснишь. Ты точно брат Девил?

– Точно, – обиделся Зуб. – Куда дальше?

– Прямо и направо, заезжай в ангар.

Кулибин выбрался на поверхность сам, сразу, как Хаунд начал разминаться, неожиданно осознав, что тесновато внутри «гончей», йа. Или он все же начал стареть.

– Хороша… – протянул калека, выкатившись на своей каталке и отталкиваясь от бетона руками. – Ох и хороша…

– Здесь сможешь проверить двигатель? – Хаунд двинулся внутрь, решив пополнить боезапас. – Мне надо будет отъехать… на ней. А вы вдвоем доведете малыша до готового состояния.

– Без меня?! – Зуб даже покраснел от злости. – Да я…

– Рот закрой, юноша. – Посоветовал Хаунд. – А то сам заткну.

И ушел, игнорируя ворчание за спиной. Ворчали оба, пацан и калека, явно не обрадовавшись неожиданно свалившейся на них перспективе. Но Хаунду было на это наплевать: «Пусть хоть сожрут друг друга… главное, чтобы “Ураган” был готов к выходу завтрашним утром. Это важнее прочего, йа».

Ничего лишнего с собой он брать не стал: рассудил, что хватит револьвера и топора. Ножи спрятал в рукава, а остальное… а все остальное – это он сам, самое страшное оружие, если все делать правильно.

Выбравшись наверх, он застал Кулибина в хорошем настроении.

– Ну?

– Кобылка хороша… – протянул, улыбаясь, калека. – Хоть женись на такой. А на кой черт мне такой помощник, как этот вот юный организм, не понимаю. Из него механ – как из меня балерина.

– Да я…

– Почему? – мрачно поинтересовался Хаунд, разглядывая Зуба на предмет того – куда втащить так, чтобы не покалечить.

– Стоите вы друг друга, водители… – хохотнул Кулибин. – Запасной бак, вот ведь дела! Ладно хоть ты не залил вон с той бочки в него дерьмища, привезенного с Кинеля.

– Варум?

– Как ты меня задолбал своей болтовней этой ненужной, а?! Потому что там – не запасной бак! Там второй, с другим топливом, понимаешь?

Хаунд мотнул головой. Зуб, явно удивленный, подошел ближе.

– Господи, почему ты делаешь людей настолько тупыми? – поинтересовался Кулибин у гофры потолка. – Он второй, Хаунд… ты просто понюхай, неужели ты, с твоим носом, не почуял разницу?

Хаунд, смотря на калеку чересчур подозрительно, фыркнул, показав клыки.

– Основной бак – на нем просто прешь, используя двигатель. На втором, переключив распределение в карбюраторе, – летишь. Только не особо долго и аккуратно, иначе хана движку. Это как закись азота, только в баке – просто авиационное дерьмо, чистое, как пропердольки у младенца.

Хаунд, покосившись на него, залез внутрь «гончей», лязгнул замком на баке и принюхался. Вынырнул назад, сплюнул и хлебнул прихваченный с собой бурбон.

– Ты больной, Кулибин. – Мутант поморщился. – Натюрлих, совсем больной на всю свою голову. Как можно отличить одну вонь от другой?

– Ну, понятно… – протянул калека. – В общем, борода, ты понял фишку?

Хаунд кивнул. Допил пойло и кинул бутылку Зубу.

– Готовьте малыша.

– А ты куда?

Хаунд не ответил. Нажал на кнопку запуска двигателя, вслушался в ровно взявшийся мотор и тронулся, выкатываясь из ангара.

– Обалдеть, какие мы загадочные… – Кулибин сплюнул. – Ну, чего стоим? Надо работать, чую, завтра будет сложный день. Знаешь, чем пахнет у нас сложный день?

Зуб мотнул головой, проводив глазами стальной щит, закрывающий «гончую» сзади.

– Кровью, дерьмом из выпущенных кишок и еще раз кровью, просто гекалитрами кровищи.

Хаунд, выехав на кольцо, остановился. «Орднунг ист орднунг, и импровизацию у Птаха надо исправлять точностью оставшихся сегодняшних дел. А их, йа, немало, – размышлял он. – Куда мог отправиться жадный тупой Гарпун, не получив топлива у торгашей Товарной? Ни хрена не загадка: имеется в городе Самара такое место. И уж кто-кто, а рейдеры его точно знают. Порой даже участвуют в его защите, если просит хозяин.

Карно, король бензоколонки ТТУ на Фадеева, вот куда три этих альтернативно одаренных личности и отправились. Десяток километров, не больше. С полными баками добраться – не вопрос. Только спрятать “гончую”, не светить раньше времени.

Карно наплевать на чистоту генного материала, мутации и прочую хрень. Он бизнесмен, йа, ему все равно. Его запасов, сохраненных и восстановленных, хватило до прихода углеводородов из-за Рубежа».

А еще Хаунд подозревал существование прямой связи Карно с Петра Дубравой и тамошними химиками-коммунарами. Чем еще можно было объяснить сохранность и использование соляры и девяносто второго после двадцати лет, как не вмешательством этой чудесной науки?

Рейдеры, пользуясь его помощью, топливом и мехмастерскими со слесарями, выжившими вместе с хозяйством, не покушались на драгоценные цистерны, шедшие к нему из Кинеля. Наоборот, шли охраной, подхватывая два-три наливника у въезда со стороны Зубчаги. Даже поставили заново пост на месте бывшего ДПС. Так что там-то Гарпуну должны были залить бак в долг.

А вот если не солоно хлебавши у Птаха, тот отправился туда на «подсосе»… Было еще только одно место. Больница Семашко, на Вольской, и ее бывшая «травма». Вот туда-то Гарпун и отправился.

Хаунд, довольно оскалившись, тронулся под мост, к красно-кирпичным домам заканчивающейся тут Победы. «Импровизировать… это хорошо, но спланировать правильно – куда лучше. Дорогой Гарпун, за тобой уже выехали. Жди. С любовью к твоим скоро вышибленным мозгам, зпт, Хаунд».

Город у реки (Memoriam)

Когда-то давно, двадцать лет назад, здесь любили гулять молодые мамашки с колясками. Про коляски дядюшка Тойво не был уверен на сто процентов, но в грудастых молодках не сомневался. На набережной таких всегда было пруд пруди.

В день Волны, прошедшей по Городу, набережная должна была стать огрызком самой себя. Но кое-что выдержало, превратившись в охотничьи угодья мэргов. Рыбочудов дядюшка Тойво не любил всей душой, порой приходя сюда и отстреливая их как можно больше. Кладки с икрой он заливал серной кислотой, принося химикат в найденном большом термосе со стеклянной колбой. Иногда брал два и щедро орошал вязкие кучки рыбьих яиц, отстреливая специально оставляемых стражей.

Воняющие и склизкие туши тварей, населяющих реку, превращали ту в Туонелу еще больше. Это раздражало дядюшку Тойво, заставляло порой ворочаться по полночи, думая о дополнительных зачистках. А утром, едва черное небо начинало сереть, он вставал, шел к емкости с кислотой, найденной на небольшом производстве неподалеку и отправлялся на промысел, раздражающий ноздри едкой вонью.

Иногда дядюшка Тойво брал на «рыбалку» пару домашних – в смысле, рабов. Наиболее бестолковых из них и не умеющих делать простейшие вещи. Тогда приходилось ругаться с супругой и тащить заодно и кого-то из сыновей. А как еще, если рыбачить надо было только с наживкой, а та никак не хотела лезть в воду по своей воле?

Так что, как ни хотелось заниматься делом в одиночку, брать кого-то из подрастающих щенков приходилось постоянно. С другой стороны, оно было и лучше: хотя бы чему-то правильному учились, не прячась за мамкиным передником. Переживал ли Тойво за их жизни? Конечно, доверять же можно лишь семье, а «рыбалка» на набережной давно превратилась в дело опасное. Но…

Но приходилось поступать именно так. Переживал ли Тойво за жизни горожан, попадавших в его руки и ходящих в ошейниках? Нет. Плохого в этом рыжий огромный финн не видел. Да и они, к слову, у себя в подземельях относились к любому, кто имел какие-либо проявления мутации, как к дерьму. Так что, нарушая библейские заповеди, дядюшка Тойво творил справедливость, восстанавливая ее в страшной вселенной города Похъёлы.

Связывать руки наживке никогда не стоило: рыба шла на любую, но дергающаяся привлекала самых серьезных тварей. Да и давало, дядюшка Тойво старался быть честным, шанс самому человечку, вооружаемому битой с гвоздями. Заодно – дополнительный экзамен сыну, выбранному в тот или иной раз. Наживки часто решались идти на бой с любым из них, предпочитая драку до смерти зубам и острым концам плавников. Вступать в схватку, пристреливая таких наглецов, дядюшка Тойво не спешил. Смотрел, оценивал работу каждого отпрыска, прикидывал – насколько хорош. Проиграет сразу – слабый, зачем такой сын в такое время? Убьет сам – можно доверять серьезные дела. Ну, а если поединок затягивался, кровью и сумятицей у берега привлекая хозяев воды… тут приходилось стрелять, тратить драгоценный патрон. И выжившему сыну доводилось несколько дней выполнять работу погибшей наживки, даже самую грязную, вроде вычерпывания сортиров. Это знали все и старались доводить дело до конца сами.

А так… длинный прочный брезентовый ремень, несколько шлеек, бита – и вперед, на глубину…

Сыновья, в высоких, по пояс, болотных сапогах и с длинной пикой-погонялкой, шли следом, выпуская поводок. Наживка, входя по колено, обычно замирала, тут и приходилось подкалывать, загоняя ее дальше, пока дядюшка Тойво проверял тонкий тросик двулучного арбалета, сделанного ему инженером специально для «рыбалки». Трехзубые гарпуны к нему стоили дорого, и дядюшка Тойво старался их не терять.

– Начали… – бросал он, и наживка шла вперед, подстегиваемая уколами, сразу начинавшими сочиться кровью.

А уж хозяева воды ее чуяли за много метров. И шли полакомиться, надеясь получить легкую добычу. Иногда еда сопротивлялась яростно, как Курнос, выдержавший пять «рыбалок» и освобожденный дядюшкой Тойво от любой другой работы.

Курнос своей битой убил двух мэргов, двух их подростков, выскочивших одновременно, маленького сома, ощетинившегося усами-иглами, и щучку. Назвать огромную тварь с крокодильей пастью щукой дядюшка Тойво не захотел, хотя голова ее сразу же повисла в обеденном зале, лакированная и почти полностью смятая с левой стороны.

Каждая рыбалка стоила Курносу дорого. Мэрги подрали его с боков, но мясо наросло, покрывшись странной сизо-зеленоватой чешуей поверх кожи. Мэргеныш, второй, подкравшись под водой, оторвал у парня кусок ляжки, но упорный Курнос дотянул до дома и выжил. Сом лишил его глаза и прошелся по всей левой стороне усами, оставив глубокие шрамы. Щучка откусила два пальца на руке и чуть не лишила яиц.

Но Курнос, сменивший ошейник на толстую серебряную цепь, стоившую дядюшке Тойво двух пачек патронов-двенашки и десяти браслетов из ювелирного, не сдавался и рвался в бой. Был ли он полоумным? Дядюшка Тойво так не считал. В бункере, откуда шестнадцатилетнего пацана продали за изнасилование сборщицы грибов, ему постоянно доводилось чистить свинарник, выкачивать насосом содержимое общественных туалетов, выгребать хлам из-под платформы – и все…

А здесь, в доме Тойво, он получил место за столом, жирные куски, почет, собственную теплую конуру и подметальщицу – худенькую Аню с подрезанными связками на ногах. Курнос был доволен жизнью и хотел прожить как можно дольше.

Настоящая щука, пришедшая после снятия Рубежа, перечеркнула его планы к чертям собачьим, откусив ему обе ноги и, перед тем как умереть от гарпуна в голове и двух зарядов «манлихера», разгрызшая Курноса почти пополам. Второй средний сын Тойво остался в тот день одноглазым, с лицом, половину которого как будто провели по выщербленному асфальту рейдеры, привязав парня за ноги к «гончей». Но огромная башка сына, замшелая, покрытая наростами-ракушками, заняла свое самое важное почетное место посреди зверья и рыб. В главном зале, само собой.

Черная красотка, отлитая из металла, стоявшая прямо напротив любимого места «рыбалки» дядюшки Тойво, видела многое. И в ее вытянутую к Волге руку он положил выловленную голову своей лучшей наживки, примотав рядом биту, не спасшую Курноса в последний раз.

Идущие на смерть приветствуют вас… Да-да, дядюшка Тойво, не чуравшийся почитать книги перед сном, как-то раз захватил с собой баночку краски из Города и написал давние слова на постаменте, почтив тем самым память храбреца, не дожившего до семнадцати лет.

Эта набережная помнила многое…

Когда-то тут орали колонками рыгаловки, прячущиеся под полосатыми разномастными тентами. С того берега, с «Заволги», мешанина звуков доносилась слитной орущей песней без начала, конца, ритма и мелодии. Набережная, заросшая деревьями, темнела старым треснувшим асфальтом и пахла жарящейся собачатиной, бодяженным пивом, принесенным с собой со «Дна» в баклажке на пять литров. Тут били морды, выбивали зубы, устраивали истерики и дикие потанцульки с размахиванием стрингами и лифчиками.

Если днем набережная еще держалась и семьи с детьми могли ходить здесь спокойно, зажимая уши чадам через раз, слыша мат со всех сторон, то ночью набережная брала свое. Наполнялась пьющими, как не в себя, отдыхающими только в сопли и грибы, чтобы порой валяться до утра в кустах с дамами, зачастую дарившими сомнительное удовольствие и несомненный триппер.

Хотя видела старая набережная и другое, теплое и доброе, ухваченное цепкой памятью каждого в городе: и закаты над Волгой, красящие небо в ярко-розовый цвет, чередующийся с синим; и бегущие вдоль нее речные трамваи, оставшиеся еще крылатые скороходы, неторопливые баржи и белые точки катеров с лодками, густо усеивающими реку; и удивление приезжих, своими глазами видевших выхваченного из летней воды голавля в полруки и отправленного в пакет со своим же трепыхающимся собратом; и совсем дикое выражение взглядов гостей, когда с приемной комиссии пединститута на Горького веселой стайкой, тонкие и загорелые, в Волгу влетали будущие математички, русички и физички с химичками.

И… старая набережная видела многое и разное.

Конец ей пришел как раз перед Войной, когда новый мэр, решительно и неотвратимо, после пожара очередного «Старого как-то там», вымел шатры разливаек и очистил газоны от старых жухлых кустов с корявыми ненужными деревьями. Появились плитка, детские площадки, места для баскета и волейбола с футбиком, штук семь стационарно-дорогих и серьезных заведений с кухней и официантами, гнутые под старину фонари, велосипедная дорожка… она, правда, выдержала всего два сезона.

Полиция стала гулять здесь чаще и кучнее, детей появилось – как грибов после дождя, пить пиво со «Дна» стало опасно, да и сложно таскать несколько полторашек в одном пакете, а пятилитровку ни в какой не завернешь. Иногда останавливали и штрафовали даже за сигареты. Готовились поставить памятник князю, тому самому воеводе Григорию Засекину, что при царе-батюшке Иване Четвертом Грозном и основал город. Готовились, но…

А так…

…Дядюшка Тойво жалел, что не смог сам застать поющий фонтан у бассейна ЦСК, это да. Наверное, было бы приятно стоять и наблюдать за зелено-красно-сине-серебристыми переливами танцующей воды. Или, как пьяно хвастался один из пригласивших молодого финна охотников, здоровенный патлато-бородатый Вова Алексеенко, стоять у Ладьи и смотреть прямо с баржи посреди Волги на праздничный фейерверк, распускающийся над рекой огромными вспышками неуловимо-сияющих гвоздик и одуванчиков, тут же разносимых ветром.

Да… порой дядюшка Тойво грустил после собственных фильмов, показываемых его мертвым левым глазом, и снова и снова хотел выжечь его головней из очага. Но почему-то каждый раз не спешил это делать.

Может…

Может, из-за желания хотя бы иногда окунаться в прошлую – яркую и спокойную – жизнь, где не надо кого-то и за что-то убивать ради выживания.

А возможно, из-за отсутствия собственного врача и боязни получить заражение крови, не иначе.

Глава тринадцатая. Суровое место серьезных людей

«Гончая» Девил имела собственное имя, прямо как корабль какой-то. Лихая выпендрежница с красными волосами любила затейливые имена. Многие ли поняли смысл четырех букв, выведенных короткими злыми буквами по бортам?

FATE.

Судьба. Хаунд понял, хотя откуда пришло это понимание – разобраться не мог. Просто всплыло само собой в голове, и все. Девил, хмыкнув, покосилась на него и ничего не сказала. Но балл в свою копилку Хаунд явно заработал. А это как раз в его случае было крайне важно.

Женщины ценят в мужиках разное. Хотя и говорят, что любят не за внешность, но… она-то бы Хаунду, учитывая его далеко идущие планы насчет красноволосой фурии, не помешала. А тут…

Нихт, самому себе Хаунд очень нравился. Рост два метра, сто с лишним килограммов мускулов, жил и крепко-каменных костей. Серая кожа помогала ему не выделяться даже в редкие солнечные дни, сливаясь воедино с темно-пятнистым старым верным плащом. Жирные волосы, убранные в мелкие косички, не пропускали всякую мелко-ползучую гнусь, а стянутые в пучок и упрятанные в чехол из вываренной кожи да с металлическими кольцами, они надежно закрывали шею, дотягиваясь до лопаток. Ну и, по мелочи: например, шерсть, густая и завивающаяся, согревала не хуже одежды.

Рыло? Харя? Морда? Последнее Хаунду нравилось больше, йа. Горбатый нос с хищными ноздрями, густые хмурые брови, борода, роскошно расчесанная и разделенная на два хвоста, темные оттопыренные губы, едва скрывающие клыки. И почти черные глаза. Звериные жестокие буркалы… Красавец.

Только вот любили Хаунда обычно только дорогие шлюхи. И любили за увесистые пачки патронов, найденное им золото, потом оседающее в зубодральне Зазы Цицишвили, и прочее барахло. Кому, натюрлих, еще нужен был такой вот урод? Йа, никому.

Нельзя сказать, что Хаунд, в который раз прогоняющий такие мысли под толстенной, не каждая бита возьмет, лобастой черепной коробкой, расстраивался. Он смотрел на свое отражение в большом зеркале внутри «гончей», кокетливо украшенном крохотным птичьим черепком в перьях цвета волос хозяйки машины.

«Ко-ко-ко» – так свое костяное и безглазое уродство называла Девил.

Но, все равно, урод… йа… Хотя и излучающий харизму, так и пышащий ею.

– Шайссе… – посетовал Хаунд. – До чего у меня самого пафосные мысли, а? Даже стыдно, натюрлих.

Из рухнувшего корпуса двенадцатиэтажки, где «гончая» была спрятана от лишних глаз, он покосился в сторону дороги. Пришлось потратить с десяток минут на то, чтобы, еле фыркая двигателем, пробраться сюда. Броская адская машина рейдерши была хорошо знакома Карно и его прихвостням, а зачем злить тигра, дергая его за усы? Незачем.

Хаунд сам себя не обманывал, он понимал, что Карно наплевать на его… его женщину, и что раз Чиф решил заняться бизнесом с парнями из Курумоча, то Карно его только поддержит. Аванс за дело в качестве старпома Черных воронов? Да и черт с ней, какая разница? Вряд ли Гарпун прятал Девил в багажнике, добравшись сюда… Так что Хаунду стоило прятать ее точилу. И пока никак иначе.

Ему, идущему вдоль блестящих трамвайных рельсов, тут никто не удивился бы – явление привычно-обычное, прямо как два угнездившихся падальщика-крыложора средних размеров на уцелевшем куске дома. Тех порой подкармливали проштрафившимися «рельсовиками».

Самого Хаунда точно так же не удивляли отполированные до зеркального блеска пути. Все просто – Карно проводил ходовые испытания. Чего? Боевых трамваев. Вернее, пока прототипов в количестве трех штук. Идиотски звучит? Йа, именно так. Выглядело это не менее идиотски… поначалу.

Как Карно пришла в голову мысль запихнуть внутрь сохранившегося подвижного состава на коленке собранный паровый двигатель – история ТТУ умалчивала. Равно как и сам факт появления булькающей и посвистывающей халабуды, вполне, впрочем, сносно работающей. Натюрлих, так и было, первые сто метров хода звеневшего и хрустевшего всем своим телом транспорта Хаунд наблюдал с одного из почетных мест – со специально выставленного ряда кресел кинотеатра, бывшего во времена оные в «Парк-Хаусе» по соседству. Натурально, развалившись в кресле и потягивая через коктейльную трубочку, их тут таскали с «Перекрестка» того же молла и кипятили после каждого использования, коктейль «Либерал-висельник».

Политические взгляды Карно склонялись к тоталитарной деспотии, фактически приведенной в действие на куске городской земли от парка Гагарина и до Нововокзальной. Так что коктейли, изготавливаемые из спирта, самогона, браги, грибного пива и сиропа из пережженного сахара, разбавленного поварскими красителями, растворенными тем же спиртом, носили очень приятные слуху названия. На политический окрас Хаунду, как и обычно, было наплевать, а вот вторые половинки названий чуток, но веселили.

«Анархист на колу», «Коммуняка в кляре», «Нацик со свинцом» и прочие «Демократы без головы» на презентации случившегося чуда расходились на раз-два. Девил, потягивающая из тонкой высокой посудины «Реакционера-вари-в-масле», только присвистнула, разглядывая чудовище, окутанное черным дымом, исходящее белым паром и подающее свисток. Тележки, прикрытые бронеюбкой, несли на себе ржаво-сварного монстра, выкрашенного, видно, из ностальгии, в красное с белым. Косая труба посередке, таран с обеих сторон, идущий отвалом и разгребающий завалы на рельсах.

Узкие щели бойницы и прямоугольники крышек по бортам чудовища Хаунда не удивляли. Но заставляли задумываться о содержимом и…

Откатившись на сто метров, бронетрамвай встал, грохоча и скрипя. Люки, следуя натянутым тросам, поднялись, оскалившись тремя безоткатками с Металла, скрипнул соседний борт, открывая свои амбразуры. Грохнул залп, пламя шарахнуло тремя жадными языками, свинцовые недорогие болванки, применяемые вместо гранат, улетели в цель – в проржавевший эвакуатор со стрелой-краном, стоявший на задворках ТТУ, и раздолбали его к едрене-фене.

Идиотской затею Карно больше никто не считал. А испытания он все проводил и проводил, собирая по округе вагон за вагоном и горя желанием вывести на рельсы армаду своих стальных грохочущих ведер.

За прошедшие годы само трамвайно-троллейбусное управление перестало быть просто депо, превратившись в крепость. Вырыли ров в два-три метра шириной и глубиной, утыканный острой ржавой арматурой и битым стеклом. Стену нарастили, сделав несколько огневых точек на углах и вдоль через равные промежутки. Выросли укрытые мешками и нарезанными стальными пластинами-сендвичами площадки для безоткаток, так интересовавших Савву.

Гениальное изобретение, ставшее нужным после выхода в самарский свет таившегося до времени завода «Коммунар», – пушки, стреляющие ядрами, быстро сделавшие популярными поиск карданов от КамАЗов и прочих тягачей. Станок, труба, просто и грубо сварганенный раструб для выхлопа, вытравное отверстие для стартового заряда. И болванки с редко применяющимися грубыми гранатами, снабженными пока только фитилями разной длины, бьющими на сто – триста метров. Этого хватало, рейдеры, сперва решившие попробовать потрогать Карно за подбрюшье, быстро перестали рисковать людьми и машинами.

Такой вот новый довод новых корольков с царьками. Люди никогда не изменяют себе, оставаясь постоянными в своих привязанностях к силовому решению любых вопросов. Стабильность – признак мастерства, йа.

– Кого там нелегкая несет? – поинтересовался выступ на стене, прячущийся в тени барбакана, сделанного из закрепленного на двутавровых балках инкассаторского микроавтобуса. – Никак Хаунда к нам занесло?

– Йа… – мутант остановился, давая возможность рассмотреть себя. – Отдохнуть и поесть хочу.

– Пароль?

– А в ухо?

– Какой молодец…

Пароль, во всяком случае, для Хаунда, почему-то никогда не менялся. И почему-то самих караульных он не видел. Ни разу. Вот высунулся ствол откуда-то взявшегося древнего «дегтяря» с лентой – пожалуйста, смотрит на тебя, весь из себя наглый и ждущий возможности засадить пол-ленты, не меньше.

Внутри Карно организовал целый лабиринт, оставив прямой лишь направляющую рельсов. Да и ту перекрыл со всех сторон старыми вагонами, притащенными прогнившими «рогатыми» и прочим хламом. Саму направляющую закрывал внутренний пост из целого блока арбалетов, стреляющих не хилых размеров стрелами, смотрящий прямо на узкую калитку входа в стальных воротах.

И лабиринт из древнего хлама, высящийся в два этажа остатками седанов, паркетников и прочих авто-кадавров, удерживаемых врытыми столбами, стянутых тросами и колючкой. Захочешь – просто так не пройдешь, не перелезешь и не сбежишь. Карно шутить с незваными гостями не любил. И еще…

Хаунд втянул воздух, рыкнув. Будь ты хоть на девяносто процентов человеком, оставшиеся десять зверя возьмут свое. Как сейчас, когда он чуял дополнительную охрану ТТУ: бродящих между железно-ржавыми стенками лабиринта откормленных и покрытых кольчужно-кожаными попонами мертвохватов. Чертовых огромных кошек, появившихся в городе после первого десятка лет внутри Рубежа. Кошек, выглядящих как давно вымершие махайроды, саблезубые тигры миоцена. Дымчато-белые, с темно-серой полосой-гривой по холке, крохотным хвостом, клыками-саблями и странно умными желтыми глазами.

Мертвохваты стоили дорого, и все из-за одного свойства: котята, попавшие к людям, только-только открыв глаза, приручались. Причем до смешного легко.

Хаунда мертвохваты Карно не любили. Искренне и всей своей кошачьей душой. Готовы были подрать его на сотню маленьких Хаундиков, только щелкни пальцами, порвать его в клочья с ошметками. Зверь, спящий внутри мутанта, ощущал это яснее, чем если бы на стене ТТУ висел плакат «Хаунду входить опасно из-за лютой погибели».

И каждый раз, явно наслаждаясь моментом, его не впускали во внутренний коридор, дожидаясь появления серо-белых смертей на мягких лапах. Вот прямо как сейчас.

Проход вдоль рельсов был перекрыт пыхтящей стальной громадой, смотревшей на Хаунда бронеплитой с амбразурами и отвалом-тараном впереди. И намалеванным красным и голым оком. Оставалось принять правила игры и ждать окончания добродушной шутки, не вытаскивая даже «рихтера» – запах стали, а уж пороха тем более, заводил мертвохватов не хуже валерьянки.

Но… то ли что-то случилось, то ли настроение поменялось, но моторисса на базе ремонтного вагона откатилась практически сразу. Прямо вот иди себе, ушастый, тебя приглашают. Тянуть Хаунд не стал, переоценивать собственные силы – вещь глупая до тупизны.

Сто метров прямо и двадцать вниз по двум лестницам. Стальная дверь гермы, стук, скрип механизма, свет в лицо, плотно застегнутый плащ, душ дезактиватора и никакого полотенца, чтобы вытереть голову. Само высохнет, йа, грешно недочеловеку давать что-то полезное и нужное, сжигать еще потом придется.

– Оружие! – Борисов, зло косясь одноглазым лицом, украшенным затейливыми шрамами, обрезанного дробаша не опускал. Ствол глядел прямо на… на часть Хаунда, должную все-таки подарить в будущем наследников.

Сволота Борисов, кривой на правый глаз, урод, ненавидел Хаунда так сильно, как пятка ненавидит вылезший из подметки гвоздь. Есть с чего, йа.

– Журнал?

– А больше…

– Угомонись, Борисов. – Из караулки вышел Ткач, спокойный, подтянутый и еще больше поседевший. – Хаунд, ножи, топор, револьвер – все сюда.

– С чего такие предосторожности, майн фрейнд?

– Времена неспокойные.

– Так они чуть не четверть века неспокойные, Ткач, йа… – Хаунд не торопился. – Давно забираете вот так, на входе?

– Ты смотри, распереживался… – Борисов, кривя рожу, снова поднял обрез. – За душонкой есть чего-то гнилое, да, выродок? Боишься к честным людям без шпалера с мессерами заходить?

– Так то к честным, Борисов, а когда ты тут со своей двуствольной любовью, поневоле не по себе становится. У меня души нет, я ж дите сатаны-диавола, как поп ваш говорит, а вот твои паскудные мысли так и читаются по лицу.

– Ты ж пид…

– Борисов! – Ткач не выдержал, принимая у Хаунда все имеющееся оружие и уже опасливо косясь на руки гостя, нырнувшие внутрь плаща. – А на фига мне твоя игрушка?

Игрушка Хаунда, йо-йо, сине-красное, зависла в воздухе. Йа, иногда приходилось баловаться и такой фиговиной.

– Мало ли…

– Хаунд, ты нас за дебилов, что ли, держишь? Иди ты со своим шариком на нитке куда подальше! – Ткач, разозлившись, сплюнул. – В прошлый раз карандаши надумал сдавать, и такую же рожу корчил: мол, мужчины, нехорошо поступаете, дескать, если чо, чем отгонять мутантов или рейдеров – газовыми зарядами из задницы? Что ты за человек-то такой, а?..

– Так я и не человек, Ткач, чего ты… – Хаунд довольно блеснул клыками, убирая йо-йо в боковой карман. – А карандаш, при желании, страшная вещь. Борисов вон знает, да, Борисов?

– Ах ты…

– Борисов! – снова рявкнул Ткач. – Марш проверять внешнюю галерею!

Одноглазый прекрасно знал разницу между простым карандашом и хорошо заточенным карандашом от Хаунда. Черная заплатка на пол-лица красноречиво свидетельствовала об этом… натюрлих, глаз-то выбил именно Хаунд, поссорившись на почве крысятничества при дележе барахла, взятого с каравана переселенцев.

– Ты чего вообще заявился, дело? – Ткач, выдав расписку о принятом арсенале и проводив Борисова, чуть успокоился.

– Устал, есть хочу.

– А… Ну, проходи.

– Данке.

– Чо?

– Спасибо, Ткач… Невоспитанный ты, неграмотный… нищий, натюрлих, душой человек.

– Еб… Хаунд!

Хаунд, хохотнув, пошел дальше, к двери с двумя коптилками, рыжими и ровными, выхватывающими из темноты большие буквы из пластика. Чувство юмора у Карно было, как и многое другое, своеобразным и не всегда понятным. Скажем, кому в голову придет так назвать часть собственного хозяйства, дающую как бы постой, вроде как еду, типа относительно спокойный отдых и прочее, – «Последний Приют»?

А ничего, йа, привыкли. Даже нравилось, точно… Хаунд, к примеру, всегда веселился, пытаясь понять – почему он «последний»?

Последний из-за того, что кто-то умудрялся пропивать здесь все имеющееся, наделать долгов и навсегда оказаться на привязи ТТУ? Карно все долги помнил и ничего никогда не забывал. А потом этот кто-то, придя в себя, удрал в метро или на окраину или, наоборот, приходил в себя здесь же, только на цепи? Чтобы каждый день, в палящий зной или трескучий мороз, ворочать плиты и кирпич, выстраивая защитные метровые стенки вдоль путей по Фадеева? Да легко.

Или, может, последний, потому как, севши за карты с парой местных катал, по глупости, незнанию или подстегнутым зазывными словами какой-то местной красотки, приходилось потом отправиться выполнять взятое обещание из-за проигрыша? Да легко. Попытаться типа уйти и сбежать… смотри пункт первый, йа.

А может, последний только потому, что добраться до станции, Советской или Победы, все же можно за день? Верно, так оно и есть. Так что… да легко.

Последний – чисто по факту? Ведь влезть в свару тут – как два пальца об асфальт, как и, нарвавшись на кого круче, оказаться в компостной яме для свиней на заднем дворе. Да легко.

Хаунд, пройдя поворот и каменно-спокойных ребятишек на входе, нырнул за занавесь из нескольких флагов, бывших и что-то значащих: черно-желто-белой «имперки», красно-бело-синей «конфедератки» и черного с черепом и костями. Натюрлих, вкусы и юмор у Карно были очень своеобразные.

Огромный зал бывшего бомбаря, первый, где оказывался вошедший, поражал всех подземников-горожан моментально. Так тратить место в метро никто не привык: не экономя, не огораживая каждый свободный клочок и не впихивая туда чуть ли не крохотный раскладной небоскреб из подручных материалов. Карно и ТТУ позволяли себе многое, и «Последний Приют» – в первую очередь.

Серые стены, выложенные почти по самый верх белой плиткой, натасканной и наклеенной должниками местного «крестного отца», отражали яркий свет сотен плошек со свиным топленым салом, жирно чадящих фитилями. Электричество на освещение Карно не пускал, справедливо полагая, что это нецелесообразно. Какая разница, в каком освещении бродяга, идущий со стороны Телецентра или Москвы, нахрюкается для «снять нервное напряжение»? Сожрет, натюрлих, рагу из ежей напополам с мышами? Потискает сдобных и даже накрашенных мамзелек, очень сильно любящих сталкеров, караванщиков, почтальонов и, особенно, их дорожные кошели на расходы, не забывая о найденном хабаре? То-то и оно, что бродяге этому на то, какое при всем этом будет освещение, фиолетово. Да и жранина в полутьме смотрится лучше, а бабец кажется красивее и моложе… Дело свое Карно знал, экономя на всем и сдирая три шкуры с гостей. Деваться-то некуда, ничего более безопасного в округе не случилось.

А на любителей заночевать в мертвых домах почему-то частенько устраивали охоту. Кто? Да… кто только не устраивал. Само собой, чаще всего мутанты. Типа мутанты… или даже не совсем мутанты. Во всяком случае Хаунд, встречавший, натюрлих, пару таких бедняг, никогда не видел, чтобы они вскрывали горло наточенным клинком. Или разбивали голову дубиной.

Если, конечно, то не мутанты на двух ногах и с остатками разума. Например… например, жители той же Пятнашки, нанятые за половину свиной туши и несколько канистр чистой воды, добываемой ТТУ из найденного и разработанного артезианского источника прямо в одном из отнорков бункера.

Веселое место этот «Последний приют», ничего не скажешь. Столы из перевернутых катушек или сбитые из паллет для грузов. Разномастные стулья с табуретами. Барная, йа, настоящая барная стойка, с зеркальной стенкой, забранной сеткой. Открытая кухня в углу с двумя большими дровяными плитами и большой решеткой для жарки. Пианино в углу и наяривающий на нем мужик в шляпе. Говорили, Карно любил в детстве какой-то фильм про чудака, приехавшего в ковбойский городок и начавшего там всех исправлять. Натюрлих, с помощью кинематографа. Говорят, там такое же пианино было. Сам Хаунд ничего такого в детстве не видел, и, тем более, самого детства не помнил. Но верил, потому как разухабистые мотивчики, звучащие в зале, слышал неоднократно.

В общем, йа, самое нормальное место для брутального подонка вроде него. И дебила-рейдера, забравшего его… женщину. Ну, что ж… рихтиг, будем искать.

Глава четырнадцатая. Настоящие никогда не бывают бывшими

– Здорово, Хаунд.

На зверя всегда придет ловец. Во всяком случае, Карно выглядел именно охотником, решившим самолично пообщаться с гостем. Логично, ведь не так давно Хаунд сиживал здесь же с Девил, рассматривая чудо-боевой агрегат хозяина ТТУ.

– Гутен таг.

Карно, при своем небольшом росте и немалом возрасте, опасным казался даже незнакомому человеку. Бывших борцов не бывает, даже если те обросли жиром. А этот человек, боровшийся когда-то в легком весе, жиром обрасти не мог по определению. Сухой, подвижный, коротко стриженный, с ломаными ушами и острым носом, он будто заглядывал сразу прямо в душу.

– По делу или так, развеяться?

– Поесть.

– Пожрать?

– Поесть. Жрут свиньи… фрессен. Люди едят, эссен.

– Век живи, как говорится, век учись… Ничего не заказываешь?

– Принюхиваюсь.

Карно усмехнулся своей острой и зло-веселой улыбкой.

– Понял… То есть ты, Хаунд, гулял где-то неподалеку и решил зайти перекусить?

– Ходил, искал кое-чего, подумал, чего не заглянуть к старому знакомому?

– И не говори, не подумал сразу.

– Как сам?

Карно, оглянувшись вокруг, дернул ртом.

– Просто прекрасно, если разбираться. Стабильность сейчас, как говорится, штука бесценная, а у меня ее, стабильности, как говорится, вагон и тележка… много тележек. Знаешь ли, Хаунд, я ею дорожу.

Гость кивнул. «Сложно не согласиться, йа… Один пианист чего стоит. Пианистка?»

– Вер ист дас?

– Чего?

– Кто это, говорю, за музыкальным гробом?

– А… Куколка…

И Карно произнес это так невозмутимо и скучно, что сразу стало ясно – Куколка тут не просто так.

– А куда делся, ну… этот, с мордой узкой…

– Хорек?

– Йа, Хорек.

– Да, понимаешь, дружище, какое дело… крысой, как говорится, оказался наш Хорек. Исподтишка гадил мне прямо в утреннюю кашу.

– Какую кашу, камрад, у тебя тут крупы не водится, сожрали давно.

– Это, дружище Хаунд, образное устойчивое выражение.

Хаунд даже удивился, выслушав этакий речевой оборот от него-то, никогда не любившего пользоваться лексиконом, непонятным своей банде.

– Репетитора нанял?

– Чего? А, нет…

– Хрен с ним, с оборотом… Говоришь, нагадил Хорек тебе прямо в свежую яишню с беконом?

– Вот-вот, дружище, как говорится, в точку. В яблочко, я б сказал. Начал приторговывать там-сям услышанным. Нос свой совал повсюду. Сядет, представляешь, к моим бродягам, нальет им, как говорится, чего подушевнее…

– Откуда у такого хмыря чего душевнее?

– Это отдельный вопрос, Хаунд… Ты не против, что сижу тут, время твое отнимаю?

– С умным человеком чего бы не поговорить?

– Приятно, как говорится… Хорек, дружище, попалился-то как раз на джине синего цвета, представляешь? Хрен бы там с чем-то желтым, прозрачным… этого добра, как говорится, как грязи, на чем только не ставят и не гонят. А он, представь, решил окучить зашедшую к нам лярву откуда-то с Города. Вот, кстати, что за времена, как говорится, пошли, скажи мне, Хаунд? Шляются все куда попало, нет на них старых-добрых мозгокрутов с желейками.

– Желейки?

– А, все забываю про твою, э-э-э, память, как говорится. Такие, знаешь, мерзкие полупрозрачные сопли. Заползали куда повыше, растекались и ждали. А потом идешь, бывалоча, глянь-ка… стоит бродяга, который превратился в, как говорится, статую. Стоит весь как засахаренный, переливается со всех сторон. Парализовывали они, что ли, не знаю… питались долго одним человеком, потом сваливали.

– И ничего с такими не делали?

Карно вздохнул.

– Вот ты зверь, Хаунд, ты ж подумай: он стоит, глаза открытые, и, как говорится, парализованный. Что с ним сделаешь?

Хаунд дернул губой, блеснув клыками.

– Сжечь? Вместе с этой скотиной, йа?

– Да уж, дружище… Ты, как говорится, не…

– Йа, я не человек, знаю. Пулю в голову и тут же сжечь. Заодно тварь помрет.

– Угу…

Судя по всему, самому Карно такая мысль в голову не приходила. Или… про «или» думать не хотелось. Вряд ли ползучий желатин разбегался далеко. Почему не лез в бункер? Видно, ТТУ знало, как с этим бороться. А такая охрана по округе, особенно когда начали ходить за топливом, инструментами, мастерами-слесарями… и пожрать желейкам случалось всегда, и периметр один черт защищен. Темные дела творятся ночью, а кто ночью разглядит такую штуку над собой, йа?

Карно в глазах Хаунда стал еще серьезнее.

– Шайссе, что там с какой-то лярвой, Хорьком и синим пойлом?

– А, точно… Так это, как говорится, где такое видано было, чтобы с Города шлялись по поверхности? Вот и я о том же, всего два года назад только бродяги, только этот, как его…

– Хардкор?

– Точно, он самый. А тут пришлепала к нам с носильщиками тощая сивая лахудра с Города, принесла медикаментов на обмен, на четыре канистры соляры. Попробовать, чтобы, как говорится, прямой торговлей в мелкий опт у себя заняться. Минуя, о как, Безымянку и все такое. Соплей перешибешь, а гонора…

Хаунд неожиданно хмыкнул, сопоставляя одно с другим.

– Не Кротиха?

Карно на секунду замер, глядя прямо ему в глаза.

– Знаешь?

– Видел. Торгашка, йа. Стройматериалами торговала на Спортивной.

– Интересно… – почему-то стало понятно, что «интересно» от Карно сулило нагло-тощей не-торгашке что-то нехорошее, тут Хаунд не сомневался и даже понадеялся, что в «Приют» та больше не сунется. – А кроет ее, значит, типа Еж.

– Да ну? – тут-то удивился Хаунд. Про этого Городского супермена слышать ему доводилось. Но не встречаться.

– Точно тебе говорю. Это, как говорится, ее и спасло. Не, ты подумай, припереться ко мне, к, как говорится, моим орлам, с пенициллином и двумя обычными мужиками, даже без стволов?

– Йа… А ты, рихтиг, как вежливый хозяин решил вначале разузнать, что и как?

Карно кивнул.

– Я, как говорится, не трус, ты знаешь. Но и не дурак. Про кренделя ее слышал, странно, что сам он с ней не пришел. Говорят, правда, что Еж этот, как говорится, малахольный немного. Со странностями.

Хаунд пожал плечами в ответ.

– Да и какая, как говорится, баба, попрется с медикаментами вот просто так через весь город? С Города?

О… Истинно самарская заморочка. Есть город и есть Город. Город с большой буквы – это все, что где-то от Полевого спуска к Волге и до Хлебной площади. Вот это Город. А все остальное… город. И, да, Карно думал верно.

– Йа, с этой сивой крохой все несколько непонятно. И?

– Я и говорю, дружище, что тут сразу много интересного случилось. Началось, не поверишь, когда я решил посмотреть – чего это мой пианист с кралей городской тусит? На что ту уламывает и чего сам такой весь, как хозяин тут? Подхожу, ба-а-а… а у них в кружках так и плещется джин «Сапфир». Голубой, как говорится, аки небо над головами раз в полгода.

Хаунд хмыкнул. На мелочах прокалываются только идиоты.

– Ну, я его отозвал, мол, туда-сюда, нужен, кое-что спросить… Смотрю, у него, как говорится, ноги от страха почти заплетаются. Ну, думаю, вот и дела какие-то…

– Кто?

– Кто-кто… Прогресс. На них он шпионил и сливал, что мог. А я ведь его, как говорится, с улицы подобрал. Его ж бросили, когда шли на Московскую с БКК. Он ногу подвернул, идти не мог. Лежит, сученыш, помню, весь в химзе и снегом уже припорошен, а через стекла, как говорится, слезы горючие так и блестят, так и катятся…

– У… сейчас растрогаюсь. И ты, йа, проявил форменное благородство, подобрав пацаненка, воспитав его, дав кров над головой и место за столом. И все это, надо думать, из человеческого сострадания и милосердия… А вовсе не из-за набора химзащиты, противогаза и человеческой души, после выздоровления потянутой ножки направленной на самую грязную работу и бесплатно, йа? Ну… как бесплатно… за миску жратвы и две кружки воды в день.

Карно перестал улыбаться.

– Хаунд… ты, как говорится, сволочь. И негодяй. Не веришь в добро людское.

– А вы сами-то верите? Мне положено, я же не человек.

– Да? Точно, как говорится, забыл. Ну, понимаешь, на Прогресс он работал. И попалился этим бухлом, что ему передавали раз в неделю, а у него склад свой был. Вон теперь, смотри, мой бар, как говорится, прямо настоящий.

Что верно, то верно. Зеркальные стенки, пусть и убранные сеткой, отражали добрых два десятка бутылок с цветными этикетками.

– Да этого добра вон там, в молле, как грязи.

– Так то – просто упаковка, как говорится. А тут настоящее…

– Йа… действительно. Так, а эта фрейляйн, брякающая на пианино, откуда взялась?

Карно пожал плечами.

– Нашли. В общине одной, неподалеку.

Хаунд кхекнул.

– Что? – Карно недоуменно посмотрел на него.

– То есть, натюрлих, выглядит это так…

Хаунд, вздохнув, мотнул головой:

– Пропадает у тебя тапер-штирлиц, и тут, неожиданно, в какой-то там общине, находится милашка, умеющая тренькать на клавишном инструменте, да еще и вся из себя… вундрбар шёйн, хм…

– Так… – Карно, постучав пальцами по столу, наклонился вперед. – Ты, это, как говорится, к чему клонишь-то?

– Я не клоню, камрад. Я прямым текстом тебе говорю, что поговорка про седину в бороду и беса в ребро чаще всего правильная. Иначе с чего вдруг ты, двадцать лет держащий в кулаке всю местную шоблу, вдруг не замечаешь очевидного, йа…

Карно, непонимающе косясь на красотку за роялем или чем там было музыкальное средство, начал сопеть. Сопящий Карно, как правило, сопровождался в скором времени крайне быстрым и жестким потоком ярости, конкретно направленным на кого-то. И находиться рядом с ним в такие минуты любили не многие.

– То есть, Хаунд, ты, как говорится, считаешь…

– Йа. Именно так и считаю.

– Ну, Хаунд…

Карно ушел. Даже жаль, с одной стороны… с другой – гость полностью обезопасил себя, заняв хозяина на весьма приличное время. А как еще? Карно умный, хотя иногда хотел верить во что-то хорошее. Сейчас вот, к примеру, поверил в отношения с молоденькой как бы музыкантшей и, судя по всему, знатно расстроился, понимая правду.

Вряд ли было как-то иначе до Войны. Если молоденькая красотка или юный красавец вдруг оказывались в любовниках у кого-то гораздо старше… Ни хрена это не любовь. Что угодно, но не чувства. Расчет чаще всего, решение каких-то проблем или, вот как сейчас, шпионаж. В последнем Хаунд был уверен на сто процентов. Почему? Звериное чутье, йа.

Так что подвернулась та самая не совсем пианистка вовремя. И уж наверняка пара близких Карно человек, давно думающих, как Хаунд, сейчас радостно потирали жесткие потные ладони, ожидая, как доберутся до нежного девичьего тела и примутся вытаскивать из нее правду всеми возможными способами.

Хаунд, со стороны грустно оценив хрупкую тонкую фигурку, сидящую к нему спиной, даже немного пожалел Куколку. Но недолго. Своя женщина всегда дороже, и, пока Карно злился и готовился к неприятной беседе с красоткой, пора было подумать о личных проблемах.

– Здорово, Хаунд.

О, йа, прямо день добрых пожеланий. Теперь от Беса, возникшего за столом как по желанию. А вот Бес, кстати, весьма мог пригодиться.

– Гутен таг.

– Смотрю, с боссом поговорил и расстроил старика?

Хаунд пожал плечами.

– Чего не заказываешь ничего?

– Думаю…

– О чем?

– Что лучше заказать. Нюх подсказывает наличие на кухне нескольких прекрасных мясных изделий: запеченного кота, выдаваемого за кролика; вчерашнего неудачного рыбного улова с Города, что можно есть только в сильно пережаренном виде; свинью, умершую третьего дня от болезни или, скорее всего, самых обычных глистов, сожравших ей печень. И как-то, Бес, мне совершенно не хочется тыкать пальцем в меню, йа.

– Ты бы потише, что ли…

Хаунд оглянулся. Интереса к их разговору никто не проявлял.

– Это ты мне предлагаешь сейчас посекретничать?

Бес кивнул.

– Ну, давай, натюрлих.

– Босс там сейчас предается грусти и ярости. Расколотил привезенный парнями красивый комод – с узорами, дерево и медь. Хорошая штука, прямо для девичьей светелки или семейного гнездышка.

– Иногда нервам надо давать выход, йа.

– Даже не спорю. Только, Хаунд, дело вот в чем… Ты, конечно, нам в чем-то почти свой, забить нам тут на твою… твои…

– Эй, Бес, я понял. Вам все равно на тот факт, что я мутант, так?

– Да. Но, как тебе объяснить… мутант мутанту рознь. Вот, к примеру, ты, если разбираться, вообще мужик хороший. Помогал нам часто, иногда просто выручал, и…

– И сейчас Карно нужен повод, чтобы от меня избавиться?

– Знаешь, Хаунд, очень приятно говорить с умным чел…

– А с не особо умным рейдером говорить не так приятно, что ли? Или мелкие неудобные точки сглаживаются ароматом наживы и хорошим барышом?

– Вот, Хаунд, что ты за чел…

– Я не человек, Бес, не юли хвостом, йа. Давай прямо говори, а я послушаю.

– Босс сильно расстроен, а ты знаешь, как мы все дорожим его нервами и стараемся помогать, если тот переживает. Он же тут каждому как отец родной. Как…

– В общем, Хаунду нужно собраться и валить к чертовой матери отсюда… Йа? И радоваться, что дали уйти?

Бес, потешно приподняв брови, кивнул, вздохнул, отвернулся.

– Твой босс не боится одной простейшей вещи?

– Это какой?

– Что справедливость вещественна и не любит, когда ее отодвигают в сторону из-за бизнеса?

– А?

Хаунд, покопавшись в карманах, выудил сигарный огрызок. Чиркнул спичкой по недавно вшитой металлической молнии куртки Беса, прикурил. Тот, щурясь, отдернулся. Видно, мелькнуло что-то в глазах Хаунда… наверное.

– Гарпун был здесь вчера… позавчера?

– Это ты о…

– Это я, натюрлих, о здоровенном дебиле, носящем красную бандану и всем врущем что, дескать, это – знак отличия, пожертвованный ему самим Чифом, на манер красных революционных шаровар. А на самом деле, Бес, Гарпун лысый. Видел такого? У него еще рожа рябая, как будто черти горох молотили, йа…

Бес моргнул. Именно моргнул, а не подмигнул кому-то за спиной Хаунда. Да, не случилось там никого, а зря. Идешь нажимать на Хаунда – иди не один. Особенно если ты, мил друг, пусть и с положением, но всего лишь шестерка, йа.

Пустив струйку дыма, Хаунд скрипнул пальцами по столешнице, выдирая дерево и оставляя на поверхности длинные борозды. Бес испуганно косился на темные поблескивающие ногти и молчал. Видно, йа, представлял, что будет, если их хозяин решит провести ими по его горлу. Ну, или воткнуть в глаза, чтобы они звонко лопнули и потекли разбитыми яйцами, мешаясь с кровушкой. Страшно было Бесу, натюрлих, очень страшно.

– Так видел?

– Был.

– Отлично. А с ним еще два странно похожих немыслимо тупыми рожами, с элементами деградации и мутаций, коротышки, верно, майн фрейнд?..

– Ну-у-у… – Бес все смотрел на ногти Хаунда. – Наверное…

– А если подумать? – хмыкнул Хаунд.

– Были.

– Дас гут, йа… – гость чуть огорченно посмотрел на медленно и верно тлеющую сигару. – Нет таких? Точно? Дас ист шлехт.

– А?

– Плохо, говорю. Скажи, Бес, почему ты вдруг перестал быть уверенным в себе?

– Я?

– Ты. Не я же. Гут, не отвечай, могу сказать за тебя, ты ж не против?

Бес явно был не против. И даже вид сохранял относительно спокойный.

– Знаешь, майн фрейнд, что меня злит? Не отвечай, это риторический вопрос. Предваряя твое любопытство, отвечу, не строя умное лицо… Риторический вопрос не требует ответа и задается самому себе. Злит меня, Бес, простая вещь… Болтовня вокруг меня последние несколько дней. Слушаю, внимаю, проникаюсь, впитывая, и говорю-говорю-говорю, шайссе! Если бы кто наблюдал за мной, йа… подумал бы, что Хаунд – просто трепло, только и умеет, натюрлих, молоть языком. Ты считаешь меня треплом?

– Нет, Хаунд, я…

– Головка от сто двадцатой мины, йа. Я – простая личность, Бес, и мне нравятся самые обычные вещи. Спать, есть, пить, выпускать кишки подонкам, выбивать им их тупые мозги, ломать гребаные кости и заставлять выть от боли и понимания своей неправоты. Своей, заметь, неправоты. Но… плюсы надо искать во всем, майн фрейнд Бес, йа.

Хаунд достал йо-йо, начал крутить туда-сюда, поставив руку на стол. Глаза Беса следили за разноцветными кругляшами не отрываясь.

– Ты знаешь, Бес, зачем я приперся к вам. Карно знает, потому и подошел сам. Ты видел её?

– Кого?

– Ай-ай, майн фрейнд, нехорошо обманывать дядю Хаунда… Мою Девил. Ее украли, а перед тобой я так широко распахиваю душу по простой причине – иногда проще сказать правду, не пытаясь юлить. Раз уж вы тут все только и ждали меня, а так оно и есть, то Карно идет еще один плюс в копилку уважения. И нам с тобой точно не нужно сидеть и, натюрлих, точить лясы просто так. Как бы время не вышло в ближайшие минуты. Бес, хочешь, покажу, как могу сломать ножку стула, сжав в кулаке?

Тот помотал головой.

– Не стоит пытаться встать, дернуться или отодвинуться. Я могу, майн фрейнд, такое оценить как начало атаки. Обрати внимание, Бес, как спокойно и добродушно я разговариваю с тобой. Ты ее видел?

Бес мотнул головой, хотя тут же начал открывать рот.

– Хорошо, и не стоит меня переубеждать, майн фрейнд. Данке, сразу снялся один из вопросов. Теперь самый важный… готов?

Тот опять кивнул.

– Куда Гарпун ее повез? Ну, давай думай, думай, Бес! Шнеллер, шнеллер, скрипи мозгами, вспоминай, ну!

– Не знаю я!

– Кто знает?!

Бес покосился в сторону.

Когда находишься где-то в опасном месте, важно запоминать расположение стратегически важных мест: дверей, ведущих на свободу или наоборот, толщину и материал стен, если вдруг понадобится прятаться от стрельбы, и вообще – что да как расположено, йа.

Бес смотрел в сторону небольшой конуры, где Карно устроил собственный рабочий кабинет. И даже сделал большое окно, установив туда стальную плиту с амбразурами. Нормально так, если разбираться, рихтиг.

– Странно, если бы получилось иначе… – Хаунд ухмыльнулся. – Бес, почему вы не освободили ее?

– Ты дурак, Хаунд?

– Думкопф? Найн, майн фрейнд. Смотри, как бы идиотами не оказались вы сами.

– Ты дурак, Хаунд… а я-то думал… Кому нужна какая-то там баба, пусть и красивая? Была бы она еще адекватная, а так… с такой придурью, что даже не по себе становится. У нас дела делаются, Хаунд, а ты тут пришел и выкобениваешься… рыцарь, блин, благородный.

– Знаешь, Бес, почему хорошо иметь в наличии все зубы?

– Есть чем жевать?

– Это тоже. Но самое главное, майн фрейнд, наличие всех зубов – это в первую очередь наличие обеих челюстей. А это, йа, как ни крути, признак жизни.

– Ты к чему?

Хаунд сгреб собеседника за воротник, рванул к себе, впечатав лицом в стол. Хрустнули, ломаясь, нос и передние зубы. Бес булькнул, хрипнул, пытаясь закричать. Не успел.

Гость, встав, впечатал свою мощную ладонь в приоткрывшийся рот шестерки Карно. Бес вытаращил глаза, замычав. Вокруг, увидев это зрелище, заорали посетители, тоненько завизжала какая-то баба.

Хаунд, рыкнув, уперся свободной рукой в лоб Беса, напрягся, рванул второй рукой вниз и на себя. Тетка завизжала еще громче.

Бес снова ударился лбом об стол. Тело шестерки задергалось. Карно, выглянувший на крики из кабинета, вытаращил глаза. Нижняя челюсть Беса, разбрызгивая кровь и липко мотыляя связками, шлепнулась под ноги хозяину заведения.

– Хаунд… – Он, покраснев, хлопнул себя по боку, ища кобуру. – Стой на месте, сволочь! Взять его и ее тоже!

Вломившиеся внутрь помещения из коридора серьезные парни, запнувшись, зашарили глазами, затем, как собаки на инстинктах, двое рванули к серокожему мутанту, двое – к пианистке. Только та не собиралась ждать своей участи: она, бойко простучав каблуками сапожек по ближайшей накрытой поляне, ловко спрыгнула, оказавшись прямо за Карно. И…

Выдернула его ТТ и приставила ствол к голове бывшего борца.

– Стоять!

Хаунд, уставившись на нее и двух замерших ребятишек с обрезами, ухмыльнулся.

– А она красотка, Карно.

– Да пошел ты.

– Пасть закрой, – спокойно посоветовала заложнику Куколка. – Сейчас ножками будем двигать и уходить отсюда. Скажи своим дебилам, что нам с тобой ОЗК нужны и прочая хрень. И не забудь от щедрот своих, отец всеблагой, выдать мне автомат и пару магазинов к нему.

– На ремни порежу.

– Пасть, говорю, захлопни, козел старый. Могу ведь и не сдержаться.

– Сука.

– Еще какая. Злая и опасная сука. Двигай давай, дядя, прямо вон туда, к ушастому. Знаю я, где у тебя отнорок, сам показал. Туда и пойдем.

«Ушастый», крутя в скользких от крови пальцах шнурок йо-йо, снова ухмыльнулся.

– Отнорок, красотка, это хорошо. Провожатый не нужен?

– Сама справлюсь.

Хаунд пожал плечами.

– Там опасно, а станет еще опаснее. На своих двоих не доберешься… куда там тебе нужно?

– Не твое дело, нелюдь.

– Как скажешь.

– В сторону!

Мутант, глядя в холодные глаза Карно, кивнул. Но не отошел.

– Ты, может, еще подумаешь, фрейляйн?

– Ты…

Закончить Куколка не смогла.

Йо-йо – штука не самая сложная. И не особо опасная… для обычных людей. Но игрушка эта, с подшипниками внутри, двумя кругами из алюминия, работающая по принципу гироскопа, превращалась в руке мутанта в настоящее оружие.

Куколка на своих выпендрежных сапожках с каблуками возвышалась над Карно, как вышка телецентра над округой. Это и показалось Хаунду удобным для совершения задуманного.

Раскрученная йо-йо ударила не в лицо девицы, прикрытое головой Карно, а в ключицу, податливо треснувшую с мягким хрустом. Куколка ахнула, разжимая от боли пальцы… дальше Карно все сделал сам. Захват, смещение, бросок, ТТ – ногой в сторону, удар в лицо, еще удар, еще…

– Убьешь ведь, майн фрейнд… – протянул Хаунд. – Йа, забьешь ее, как кролика.

Тот, оглянувшись, ощерился, блеснув багровым потным лицом.

Хаунд, не целясь, пнул пистолет, крутанувшийся к хозяину. Карно, глядя на это, замер.

– И?..

– Что и? Я тебе жизнь спас вообще-то, все видели, йа.

– Сука…

– Э-э-э… так-то, натюрлих, я кобель. Да еще какой. Но смысл верный.

Повернуть оружие против спасшего тебе жизнь… Тем более что все это видели…

– Чего надо, как говорится?

Хаунд, показав клыки, мерзко улыбнулся.

– Давай на ушко скажу… гут?

Карно, мотнув головой в сторону захлебывающейся кровью Куколки, встал.

– А если она с Прогресса, Хаунд? Ты же с ними точно путаешься, как говорится…

– И? Все видели, я предлагал этой думкопф помощь, а она отправила меня, натюрлих, в дальнее путешествие, йа. Да и какой Прогресс, о чем ты? И, майн фрейнд, кроме пошептаться, мне бы еще кое-чего.

– Что?!

– Прицеп автомобильный. Знаю, есть такой у тебя. И в него – две бочки соляры. Точно так, майн фрейнд. И пошептаться.

Город у реки (Memoriam)

Как-то, в самом начале, дядюшка Тойво взял хороший заказ. На банду странноватых ребят, повадившихся грабить караванщиков, идущих от складов у железки к метро. Почему странных?

Дядюшка Тойво, занявшись делом, долго рассматривал все имеющиеся следы, ведущие куда-то за рельсы. Тогда ему приходилось носить противогаз и жалеть, что нельзя втянуть носом воздух, понять, чем пахнет дичь на двух ногах. Сам он, с ног до головы в резине, изучал простые следы от обычной обуви и не мог в толк взять, почему эти странные люди не носят чулки ОЗК.

Тогда осознать и принять простую вещь, так спокойно сделавшую его не человеком, дядюшка Тойво не мог. Но мог и умел он многое другое: финны – охотники хорошие и след возьмут всегда и везде, если тот есть. А эти люди даже не прятались, почему-то уверенные в собственной безнаказанности.

Тойво, тогда молодой и немного горячий, что не совсем характерно для финнов (сказывалась, наверное, шведская кровь), пошел по следу сразу. Карабин, пуукко, запас патронов, три новых фильтра, фляга воды и сушеное мясо. Что или кто мог бы его остановить?

От стаи гнилопсов дядюшка Тойво смог оторваться, только добравшись до разбитого товарняка на путях. Под резиной по телу стекал липкий пот, хлюпая уже даже в сапогах. Псы гнались следом, отставая метров на пятьдесят. Он успел, добежал до накренившегося вагона, ухватился за сцепку, подтянулся, втаскивая себя вверх с насыпи. Клыки рванули воздух, но не зацепили.

Он шел по крышам до локомотива, стараясь не упасть. И только на середине пути, осознав, что не слышит привычного треска, понял – потерял счетчик. Сколько ядовитой дряни проникло тогда внутрь, отравляя тело и меняя его почти незаметно? Наверное, именно тогда Тойво и начал меняться.

По следу… по следу Тойво пошел после решения проблемы. Он не хотел стрелять, не хотел привлекать внимания, но псы шныряли внизу, поднимали свои мертво-разлагающиеся морды, выли и пускали слюну. Пришлось сжигать патроны, целых десять штук надежных, привезенных из дома патронов. «Манлихер», привычно ударяя в плечо, не подкачал, уничтожив всю стаю.

Дядюшка Тойво не ошибся. Его ждали – пальба никого не оставит равнодушным. Особенно, когда живешь разбоем.

Так ему и выпало познакомиться с Заводским…

…Заводское длинное шоссе, начинающееся от Южного моста, ведущего на Кряж, Стошку и к казахской границе с Большой Черниговкой, не говоря о Рощинском с миротворцами и Нефтегорске, тянется к юго-востоку. Идет вдоль всей железки, важно бегущей на Урал и в Сибирь. Там, в конце этого шоссе, высятся громады цехов РКЦ «Прогресс», где до сих пор, выжив в перестройку, девяностые и начало нулевых, собирают «Союзы».

Заводское было самим собой много лет – испещренное предприятиями, малыми, большими, средними и, вот ведь, даже секретными. Сколько их таких загнулось – не сумевших справиться с рыночной экономикой, сколько превратилось в базы и склады с гипсокартонными офисами? Чересчур много, к сожалению.

Заводское не делалось для людей и никогда не желало таким стать. Пыльное, грязное, снежное и нечищеное, шоссе это каждый день издевалось над машинами, пытающимися не убиться на нем. Серая неровная лента асфальта изгибалась, как ей хочется, наплевав на логику, СнИПы и постоянные точечные ремонты. Оно пустовало ночью, но ни один владелец скоростного корыта или прокаченного ТАЗа ни за что не устроил бы на нем гонку, даже за бабло.

Заводское шоссе было прекрасно в своих зигзагах и раскиданных как на душу придется адресах, в фурах, стоящих чаще всего не по обочинам, а прямо на проезжей части, и превращающих две полосы в полторы от силы. И если кусок Заводского от Двадцать второго до Земеца еще был как-то цивилизован, вплоть до трамваев, то вот в сторону Южного…

Пытаться найти здание номер… бис, не зная всех его хитростей, не имея карты или навигатора, полагаясь на логику в расположении зданий, равносильно было моральному самоубийству. О, смотрите, вот номер семнадцать! Значит, восемнадцатый через дорогу, да! Ага… тут восьмой, ну… проедем, пройдем еще немного… черт!.. тут восемь бэ, а там восемь дробь семьдесят пять. Здравствуйте, не подскажете… а-а-а… кто знает таджикский… вы узбек, блин, извините… Ладно, пошли дальше.

Поймать машину? Да бросьте, не выйдет, тут каждый водитель жутко занят и спешит добраться до склада, взяв накладную из офиса и проезжая еще полтора километра вон туда и прямо в поворот. Почему нельзя снять склад на базе, где находится офис? Кто знает, может, так неинтересно и скучно?

Решили дальше пешком, экономите? Прекрасно. Какой, говорите, номер? Восемнадцать? А начали от моста с Двадцать второго партсъезда, где восьмой номер был… Отлично. Покрутите головой по сторонам и потом посчитайте с помощью Яндекс-карт, сколько пройдете пешком в поисках страшно таинственного восемнадцатого номера на своих двоих от рынка «Норд» и до… и до «Маяка» с «Мягкой кровлей», уютно прячущихся в тени самого Южного моста. О, вот и он, восемнадцатый, у-вау… Смотрите, дошли!

Катарсис, чего уж.

Но…

Заводское, эта корявая грязная окраина, билось настоящей артерией города. Заводское, с его старыми корпусами и новенькими, частенько слепленными из чего придется базами со складами давало городу жизнь. Тут пыхтели остатки производств, катая металлопрокат и сэндвич-панели, выпекая прямоугольники силиката и красного кирпича, брызгалось крошкой неудачной выгрузки еще горячее стекло, сладко пахла сахаром, ненастоящей ванилью и двусменным женским потом кондитерка «Палыча».

Заводское гудело двигателями самолетов на испытаниях, рвущих воздух с аэродрома авиационного завода, пылило бесконечными гусеницами разнокалиберных грузовиков, выстраивающихся в очередь на гипсовом и кислородном заводах, пробирающихся на огромные склады аппендикса Береговой, шелестело километрами зелени режимного «Авиакора», баюкающего в себе остатки СССР, грохотало стальными грузовыми вагонами, катящимися по своей отдельной ветке еще дальше, к крайним производствам у Самарки, гудело муравейником бывшего ЦСКБ, все делающего и делающего наши ракеты, рвущиеся в космос.

Заводское, устало вздыхая дряхлыми тротуарами, воспитывало уже какое поколение детишек, живущих в нескольких кварталах коричневых девятиэтажек и кирпичных ленинградок Юнгородка. Звенело тележками голубых вагонов на самой первой станции метро, выкатывающимися тут наружу. Откликалось вслед ударам мяча на вновь поднимающемся стадионе бывшей ДЮСШОР, качалось тополями у красных бывших общаг, тополями, высаженными пленными немцами.

Заводское, такое простое и некрасивое, жило настоящей жизнью, пахнущей рабочими руками, лентами производств, сваркой самолетных туш и космических сигар, злыми и цепкими, как репьи, сильными подростками, не спускающими пустых слов и следящими за каждым лишним.

Рабочие окраины, совсем не парадные и такие не туристические, хранили в себе настоящее, то самое, чем Самара может гордиться до сих пор. И даже боевые офисные бурундуки, гнездящиеся по клетушкам офисов вдоль всего Заводского, знали, что продают и считают совсем не воздух. А он сам, особенно весной, в майские дожди, прокатывающиеся через кварталы вдоль петляющей узко-старой дороги, пах тополиной свежестью. И самой жизнью…

С той охоты у дядюшки Тойво на память остались два шрама. От шеи и до ребер. Но не от ножа или когтей. От кольев, врытых в ловушку, просмотренную молодым финном. Только дядюшка Тойво умел терпеть боль и, как вся его родня, умел выживать. Он и выжил. А те пятеро – нет. Голова вожака, покрытая татуировкой, стала первой в его коллекции.

Глава пятнадцатая. От Шипки до дома порой тяжело

Хаунд дремал в «гончей», загнав ту на найденную как-то раз базу на Карла Маркса. База была приметная, у въезда какой-то знатный умелец поставил здоровенного робота, почему-то соединенного с деталями машины. Колеса, во всяком случае, на нем точно были. Ровно четыре штуки. И кое-где еще просматривалась желтая краска.

Зачем дремать, только выбравшись из ТТУ? Это же так просто, натюрлих.

Карно понятия выдержал: дал уйти, рассказал нужное и выдал тот самый прицеп и горючку для «урагана», йа. Только, скажите на милость, кто запретил бы ему отправить за Хаундом партию своих ребятишек? То-то, что никто, рихтиг. А лишний раз воевать сейчас Хаунду не хотелось. Подбить несколько имеющихся в хозяйстве Карно суровых переделанных под штурмовые гантраки УАЗы было нечем. С голыми руками против такой техники не выстоять было даже Хаунду.

Так что, шнеллер-шнеллер свалив с ТТУ, он сделал финт ушами, вывернул за мечеть напротив парка Гагарина и укатил вниз по Двадцать второму до перекрестка с Карла-марлой, потом встал на «переждать» через хитрый и незаметный проход за дряхлой пятиэтажкой.

Дремать здесь было как-то некомфортно, сказывалось, видать, наличие внутри ароматов бензина и прочего горюче-смазочного дерьмища, поэтому и мысли плавали странно пьяные. Хаунд, глядя в полусне на Кулибина, сидевшего на месте штурмана-стрелка, внимал мудрости, исходящей от него.

– Слушай, морда бородатая, умного человека… глядишь, пригодится. Помру, кто будет за твоим хозяйством следить? Ты? Я тя умоляю. Чего? Дубина ты ушасто-стоеросовая… человек умелый… а, все равно не поймешь, чучело мохнатое. Хрен с тобой, просто слушай и не перебивай ненужным своим немецким бредом.

Вот прямо про эту точилу тебе же рассказываю…

Все нижесказанное является рассуждениями не очень еще старого человека, водителя с почти двадцатилетним стажем и наездом в несколько сотен тысяч километров. Да, морда мохнатая, человека, у которого в свое время была во владении самая натуральная «баржа»… да не речная, а «Волга», настоящая ГАЗ-3110 с двигателем ЗМЗ-402… Впитал мудрость, дружок? Слушай, дальше.

Сам-то я, в меру своей испорченности и неуемного любопытства, интересовался тюнингом «Волг». На истину в последней инстанции не претендую, рассказываю, как видел, читал, слушал и искал в Сети. Да не в той, которой рыбу достают, а в Интер, мать его, нете. Что это такое? Хаунд, порой мне тебя даже жаль, сколько ты, раздолбай, пропустил в своей жизни.

Локаторы разверни на меня, бородатый упырь, и слушай.

Начнем с двигателя как с узла, отвечающего непосредственно за жизнь машины. В качестве рабочих вариантов те идиоты, что сотворили такое непотребство с красавицей-волжаной, могли выбрать три.

Штатный заводской ЗМЗ-402. Самый обычный рядный четырехцилиндровый двигатель архаичной по нынешним меркам конструкции объемом в два и пять литра, с номинальной мощностью в сто лошадок. Чугунный блок, чугунная же головка блока, нижнее расположение распредвала. Были инжекторные версии, но в основном оснащался карбюратором. Тяжелый, шумный, маломощный. Но при этом почти неубиваемый и всеядный…

Хаунд зевнул, клацнув клыками, потер глаза. О, йа… какая же только муть не приснится…

Покосился на часы на панели, где, кроме тумблеров и пары ручек для переменной подачи топлива, ничего не было, натюрлих. Два часа. Его не нашли, он даже выспался, дас гут. Пора ехать.

«Фейт», довольно фыркнув, выкатилась на Карла Маркса. Хаунд, подумав, повернул направо. Внутреннее чутье вовсю уговаривало его не ехать по короткой дороге, к Ново-Вокзальной и вниз, йа… именно так. А интуицию Хаунд привык слушаться, особенно после нескольких случаев, когда он поступал вопреки ее призывам. Никогда и ничего мутант не имел против хорошей драки, получая опыт в каждой, но отбиваться от десятка осатаневших местных, это – перебор. Особенно когда с собой из оружия с собой только топор.

До перекрестка с Советской Армией, бегущей в горку к Антошке, тут было всего ничего. Хаунд, водитель так себе, если честно, старался одновременно ехать и быстро, и осторожно. Хорошо, хотя бы сам проспект, а Карла Маркса считался именно проспектом при двухполосном движении, на этом куске был чист: несколько ржавых горбылей машин, вросших в остатки асфальта, густо покрытые травой и вьюнком, – вот и все.

Нос «гончей», прикрытый «кенгурятником», сваренным из труб и ребристых пластин, высунулся на перекресток. Хаунд, рассматривая окрестности через щели, закрытые сеткой, щурился. В последние два года небо вело себя просто безобразно. Чертово солнце так и лезло повсюду, пользуясь моментами, прорывалось через благословенные низкие тучи, желая потыкаться лучами в землю. Маска с очками пришлась к месту, хоть что-то было видно… Что это?

Слева, на лысом пятачке земли, у просевших стальных гробов каких-то гаражей, на странно-зеленом пятне необычной травы, желтели точки. Пушистые яркие точки – прямо как несколько свежих яиц кто-то тут кокнул. Вас ист дас, йа?

Айн, цвай, драй…

Хаунд выбрался, не сумев удержаться. Оглянулся, держа «галан» в руке. Вслушался… тихо. Ветер подвывал в разбитом корявом здании слева – то ли офисном, то ли еще каком-то таком… бесполезном.

Желтое нечто манило. Притягивало, звало к себе. С этим стоило разобраться.

В длинном узком рундуке, установленном на двери машины, лежал толстый длинный шнур. Его Хаунд на всякий случай примотал к стойке, обвязав свободный конец вокруг пояса: если что пойдет не так… можно будет выбраться.

Свежие ловушки-аномалии не появлялись в городе давно, а старые, хорошо известные, потихоньку сходили на нет. И если эта вот золотящаяся желтизна – новая… надо было попробовать понять, что это такое, йа.

Болты нашлись там же, в рундуке. Девил, кроме приятной глазу красоты, была к тому же умна. Дьявольски умна и хозяйственна. Милая, милая Девил… Хаунд, весь в предвкушении скорой встречи, улыбнулся.

Первый болт приземлился у края зеленой травы. Упал, примяв нагло торчащее светлое перышко. И ничего.

Второй Хаунд кинул дальше, целясь точно в центр между желтизной и краем зелени. Опять ничего, рихтиг…

Третьим болтом мутант срезал один из странных наростов.

– Дурная голова порой без ног остается, – он поделился мудростью с пустотой и странностью, стоя на ее границе, и…

Шагнул на мягкий ковер метра в два диаметром. Шагнул еще, ожидая хотя бы чего-то, держа в свободной руке шнур, натягивая его, не отпуская и готовясь рвануть, если что. Но…

Загудело слева, высоко, у головы. Повернуться Хаунд не успел.

Покачиваясь, тяжело и с ощущением собственной силы, мимо пролетело что-то мохнатое, черно-желтое и явно суровое. Пусть и небольшое, оно уверенно спикировало к наглым и почему-то не угрожающим цветам, да-да, цветам… спикировало на один из них, деловито-басовито ворча.

– Шмель, – констатировал Хаунд. – Это, йа, шмель. В книге видел. А это…

Одуванчик. Желтый раскрывшийся одуванчик, вылезший в мае на солнце. Просто одуванчик, один из…

– Их тут сотни. – Хаунд огляделся. – Сотни, натюрлих.

Свежая трава оккупировала все вокруг. Сейчас, приглядываясь, он рассмотрел весь перекресток, от красно-белой умершей заправки слева и до светлых торцов, украшенных мозаикой, справа, через дорогу. Зелень поблескивала молодыми перьями повсюду. И в ней, не таясь, желтели сотни цветков.

Хаунд осторожно, стараясь не спугнуть работающего шмеля, оторвал один. Принюхался. Цветок пах едва уловимо и нежно чем-то сладким и теплым.

– Доннер-веттер…

Где-то далеко по правую руку, со стороны парка Гагарина, чихнул, заводясь, движок. И еще один. И еще…

Долбаный романтик, йа…

«Фейт» рванула налево, уходя к кольцу. Тележка с бочками, усиленная, с рессорами, закрепленная к форкопу намертво, подпрыгивала всеми четырьмя колесами. Звук двигателей Хаунд узнал. Этих ребят не стоило подпускать так близко к горючке.

Братья ветра, оседлав своих двухколесных коней, мелькали позади, пока еще напротив Торгового городка. «Эти, шайссе, не отстанут теперь, будут гнать до последнего… Хорошо, если стрелять не начнут. Бензин-то нынче дорог, а он им и нужен».

«Гончая», поскрипывая трубчатой рамой и рессорами, перла вперед. «Если успею сделать поворот, то смогу подстрелить кого-то из этих кентавров в кожаных жилетах. Надо успеть».

Мелькнул слева прямоугольник бывшей Экономической, так и оставшейся в городе как Плановый институт, высоченные деревья, разросшиеся за двадцать лет, почти скрыли академию, густо покрытую чем-то вроде лиан. Тут Хаунд даже чуть сбавил, опасаясь въехать бортом в раскорячившиеся еще со времен Войны седаны. Машин тут было много, вернее, их останков. И какие из них не превратились в труху, Хаунд не знал и…

Скррр…

Левый борт, всеми своими небольшими острыми выступами, приваренными к раме, прошелся по металлическому кадавру, поддавшемуся и полетевшему в сторону рыжей крошкой ржи.

Скррр…

Хаунд втопил газ, плюнув на осторожность. Братья ветра любили эндуро, ища по всей Самаре и собирая из трех один мотоцикл, готовый скакать козлом где угодно. Сейчас первый, все же нагнав «гончую», несся прямо по тротуару, пролетев невысокий кирпичный Гандурас, когда-то кормивший менее состоятельных, чем хозяева мертвых машин, студентов.

«Фейт» неслась резво, с высоты новой рамы, поставленной Черными воронами, плюя на неровности асфальта, распираемого попершей из земли зеленью. Эндуро, рыча движком, не отставал, срезая по прямой, стараясь выйти на «гончую» до Блюхера, аппендиксом уходившей направо.

А, йа, вон чего…

Хаунд, снеся крохотный «матиз», газанул, чуть мотнул машину из стороны в сторону, давая этому двухколесному поверить в свою силу. Пусть ближе подберется, обормот.

«Гончая» и эндуро почти поравнялись, серая полоска Блюхера замаячила впереди, мотоцикл сильно поднажал, стараясь успеть. Что там? Точно, «гребенка».

Металлическая трубка с наваренными на нее шипами, торчащими во все стороны, раскручиваемая байкером на короткой цепи, – готовится швырять под колесо и уходить в сторону. Ну, натюрлих, давай…

Брат ветра поздно понял ошибку, заметив в темноте за щелью-амбразурой не профиль красноволосой Вороны, а совершенно чудовищный ствол «галана». Заметил, да ничего не успел сделать.

Дах!

Эндуро, в последний момент подстегнутый седоком, рванул вперед.

Мотоцикл, ревя, встал на дыбы, подпрыгнул на бордюре. Полетел, сбрасывая ездока, обмякнувшего после потери половины грудной клетки. Пронесся прямо над «гончей», задел задним колесом, кувыркнулся, закрутившись, и грохнулся на асфальт. Но Хаунд, перед этим отпустив руль, открыл дверку и, почти вися над землей, выстрелил еще раз.

В бензобак эндуро.

Красно-рыже-черный цветок распустился с грохотом, засвистев разлетающимся металлом. Братья, несущиеся по дороге, горохом брызнули, кто успел, в стороны, перелетая прямо на разросшиеся кусты газонов и гостеприимно темнеющую голую землю.

Один, самый торопливый, йа, успел нырнуть прямо в ревущее и жрущее кислород пламя. Вылетел оттуда весь в полыхающих потеках, разбегающихся по куртке и шлему.

Кто-то встал, кто-то ревел движком по бокам, пока Хаунд, втопивший газ, уже выворачивал руль на кольцо, радуясь, натюрлих, гению, поставившему усилитель руля. Пока план срабатывал.

«Гончая», воя от натуги, вошла в поворот, скрипя креплениями тележки с бочками. Лишь бы не вылетели, йа… придется останавливаться и поднимать.

Выбраться через люк, перетащив туда пулемет, Хаунду не дали. Звонко застучала дробь из коротких обрезов. Братья, приваривающие на них приклады-петли, опускающиеся на предплечье, палили прямо на ходу, не останавливаясь. Машине-то было все равно, а вот ее колесам… колесам – нет…

Мутант, зарычав, бросил «гончую» дальше, вниз по Антонова-Овсеенко, торопясь успеть до Вольской, где хотел оторваться по прямой. Спускаться ниже, к Свободе, с ее убитой еще до войны дорогой, или к станции Победа, где могли шарахнуть с наружных постов, не стоило. Проще отрываться, йа.

Мимо высоких флагштоков автосалона, мимо светло-коричневого здания с сохранившейся надписью о веломастерской какого-то Петровича, мимо техникума, мимо остатков заправки Роснефти, желтых торцов «хрущевок» – к трамвайным линиям впереди…

Сзади, собравшись в стаю, рокотали движки Братьев. Волчья двухколесная стая шла по следу, желая расквитаться и забрать свое. Хаунд, оскалившись, вывернул влево, влетел в дырку между застывшим оплавленным трамваем и самосвалом, скрежетнул левым бортом по бамперу последнего, вырвался на Вольскую.

Кран, кран… точно.

Чтобы заставить «Фейт» не ехать, а нестись, нужно было переключить подачу топлива. Кран, вот он, справа под рукой, сразу за узлом, объединяющим патрубки от баков. Шайссе, долбаная тележка, если бы не она…

Эндуро, воя от злости, мелькали метрах в двадцати, чернели рваными хищными тенями. Попарно, повинуясь кивку шлема с высоким жестяным гребнем, разошлись по флангам. Справа – заняли пешеходку, скатившись к ней у бывшего военкомата Советского района. Слева – рывком перемахнув бордюр, взвыли на длинном газоне, разделяющем улицу пополам.

Ну, йа, это нормально…

Хаунд повернул кран, остановив красную половину рычага на красной стрелке. И…

«Гончая», взревев, скакнула дикой козой, когда-то красовавшейся на гербе Самары. Даже басовитые порыкивания мотоциклов пропали, перебитые к чертовой матери новым звуком двигателя, йа…

Двадцать четвертая, рванув вперед, почти вбила Хаунда в кресло. Тот завыл, восхищенно глядя на замельтешившие по бокам дома – серые, грязно-салатовые, бело-кирпичные…

…Только лететь недолго, чтобы двигатель не спалить к чертям…

Данке, данке. Кулибин! Хаунд, перестав скалиться, приближался к перекрестку с Ново-Вокзальной.

«Гончая», повинуясь своему новому хозяину, сделала все так, как требовалось.

На перекресток машина выскочила резко, но Хаунд справился. Сбросил газ, рванув ручник, крутанул руль, разворачивая «Фейт» и опрокидываясь на пассажирское сиденье. Больно клацнули зубы, но он успел сделать все, да еще и взвел ПК, вжимая приклад в плечо.

Семь шестьдесят два из засады прекрасен. Особенно, когда у тебя коробка на двести, йа. Братья ветра, явно злые после гибели одного из своих, не успели понять и разобраться. А вот Хаунд, проделав все задуманное, только довольно хакнул, от удовольствия вывалив язык. И…

Кинжальный огонь семь-шестьдесят два страшен и волшебен.

Он перемалывает тела в фарш и раскидывает крохотные их кусочки повсюду.

Разрубает мясо и кости, протыкает железо и крошит в труху все, что попадется.

А уж если у целей еще и бензобаки имеются, да боеприпасы…

Взрывалось и грохотало все это недолго. Дымило и чадило куда больше.

Надо же… как иногда тяжеловато просто добираться до дома, йа…

Глава шестнадцатая. Малыш делает первые шаги

– Чем ты думал, Хаунд? – мрачно поинтересовался Кулибин, разглядывая покоцанные борта «гончей». – Полагаю, не головой… А задницей, не иначе.

Хаунд, поднимающий бочки с соляркой, рыкнул. Кулибин иногда зудел, доводя до тошноты, даже хотелось дать ему в ухо. Но не сегодня.

Зуб, пройдясь рукой по вмятинам с правой стороны, совершенно по-детски огорченно посмотрел на Кулибина:

– Братья же друж…

– Дружба, выдумал тоже мне… Какая, к черту, дружба, когда речь о горючке? Молчишь? Вот и молчи, не зли меня, – не выдержал калека, тоскующий от вида покореженных бортов «гончей».

Хаунд, закрепив бочку на направляющей, пинком отправил парнишку за воронкой и шлангом. Сел в кресло.

Кулибин, ворча больше обычного, расхаживал по бункеру на пружинящих карбоновых кривульках, найденных лично Хаундом на нетронутом складе какой-то компании-перевозчика в конце Двадцать второго.

– Скажи-ка мне, майн фрейнд, куда это ты, натюрлих, намылился?

– На кудыкину гору, – отрезал калека, все подтаскивая и подтаскивая пластиковые кейсы к лестничке, ведущей в КУНГ.

– Нет такого топонима в нашей карте. В моей карте.

– Да мне и начхать. – Кулибин, застегивая монтажный пояс с ячейками, начал комплектовать его ключами, отвертками и большой кобурой, цепляемой на бедро, – явно не пустой.

Где злобный калека взял обрез, Хаунд догадывался. Ключи от оружейного шкафа были у обоих. Сам мутант укороченные ружья не жаловал, но выбор механика одобрил. Вон, и патронташ сделал, даже два, крест-накрест по груди.

– Прямо вот взять и начхать, натюрлих? – поинтересовался Хаунд.

– До чего ж ты нудный порой, а? – пожаловался на него самому себе Кулибин и, как обычно в минуты редкой экзальтации, задрал голову вверх, начиная свой личный разговор с кем-то там, наверху. – Господи Боже, скажи, за что ты послал мне на голову такого дебила? За что ты наделил его здоровыми ногами, мускулами и… всем остальным?

– Чего ты такой злой? – спросил вернувшийся Зуб.

– Да задолбала забота о моей персоне! Хаунд, чего ты сидишь и так грустно, до блевоты, смотришь на меня, а?!

Хаунд ничего не ответил. Кивнул на кобуру.

– Повыше подними, йа.

– Без тебя знаю!

Хаунд, вздохнув, встал, навис над Кулибиным, злобно сверкающим светлыми глазками из-под кустистых бровей.

– Страшно, йа?

Калека сплюнул, чуть не попав ему на сапог.

– Аж штанишки намочил, папочка, блин…

– Ты решил идти вместе со мной, камрад?

Кулибин, пыхтя, скривил лицо.

– А куда ты, оглобля такая, без меня денешься-то? Ты ведь не к теще на блины собрался, да?

– Рихтиг.

– О Господи! Вот ведь послала судьба на мою голову такого… такого…

Хаунд сжал его плечо, ухмыльнулся и пошел собирать арсенал. «Тут топором и револьвером не обойдешься. Надо запастись серьезнее, взять то, что берегли на черный день. А тот, судя по всему, не просто настал… а шпарит вовсю уже вторые сутки подряд, йа».

Время забирало свое. Как ни старались люди, как ни вкладывали самих себя, знания, умения, найденные материлы, но… время всегда немилосердно.

Когда Хаунд приходил в себя, очнувшись где-то на площади Кирова, в ходу еще вовсю были автоматические тарахтелки с пукалками. И даже патроны к ним, отыскиваемые с огромным трудом, не стоили, как сейчас… неподъемно много. Сейчас…

Изнашивается многое, металл изнашивается порой очень быстро. Так что «рихтер» и «галан» с ним были всегда не просто из-за лихости… Хаунд просто умел правильно рассчитать – когда нужно брать что-то более серьезное, а когда можно обойтись малой кровью.

Кулибин уже прошелся по полкам, выгребая все необходимое для себя и Зуба, не трогая любимые игрушки самого Хаунда. Например… например, его АПС, оказавшийся в руке во время того пробуждения. Старый товарищ давненько не грохотал, подремывая в глубине оружейного ящика, и сейчас шепотом, тихим и едва слышимым только хозяину, даже немного ругался. Ворчал так, по-стариковски, но не очень зло. Чуял, стальной убивец, что скоро разойдется не на шутку – успевай подкидывать магазины.

Большой «Вепрь» с переделанным под него диском барабанного типа удобно лег в ладони – матово-черный, обманчиво-неповоротливый и ленивый. Патроны для него Хаунд снаряжал сам, помечая разноцветными точками содержимое. Картечь, рубленая и отлитая, пули-боло, на коротком расстоянии бьющие еще страшнее, оперенные стрелы с надрезами по длине, ввинчивающиеся в плоть, бетон, дерево – как хорошее победитовое сверло.

Гранаты Хаунд бережно хранил, скупая их где только получалось или забирая силой. Разок ему повезло найти целый ящик, только целыми в нем, с не тронутыми коррозией чеками или взрывателями, оказалась половина. Но и ту Кулибин, ласково перекатывая в пальцах, перезарядил и подготовил к работе.

Ну и… почти жемчужина коллекции, найденная после бойни у Шоколадки. Короткий и удобный ЭфЭн Миними со всеми прилагающимися ручками на ствольной коробке, планками Пикаттини, правда, без обвеса и все такое. Бывший хозяин, сгинувший куда-то, любил сложное бельгийское смертоубийство, ухаживал… даже дал имя.

На прикладе, поверху, ломаными готическими буквами шло легко читаемое – Круз.

Почему Круз – Хаунд не думал. Но если так назвали, так тому и быть. Мало ли, вдруг неизвестный Круз был знатным стрелком? Хм…

– Все никак не налюбуешься… – проворчали сзади. – Хаунд, зачем тебе женщины, если тебя так прет оружие?

– Берега не путай, камрад.

– Да я так, к слову… Хаунд?

– Йа?

– Куда мы – со всем этим инструментарием?

Хаунд, выложив на верстак дополнительную коробку к пулемету, сел.

– Айн – Советская, цвай – Спортивная. Я бы заехал еще к Прогрессу, но, йа, опасаюсь, что глянутся им наши обновки. А доказывать, натюрлих, мое право собственности на них, здоровья не хватит. Мне оно к завтрашнему обеду потребуется, йа…

– Логично… А на кой нам в эти серпентарии надо?

Хаунд улыбнулся.

– Надо, камрад, надо. Не переживай.

– Ну, ху… хорошо. Проверил я твою новую тачанку, катиться будет. Она нам нужна?

– Йа. Зуб на ней пойдет впереди, как разведка.

– Тоже мне, разведка…

– Уж какая есть, – фыркнул Зуб, все слышавший.

– Гут. – Хаунд сложив оружие в сумку, отнес ее в кабину. – Все, надо выдвигаться.

Только вот выдвинуться сразу не получилось. Их ждали.

Фейсы расположились у ангара как у себя дома, рассыпавшись и не пряча оружие, включая зеленые трубы граников.

– Не одна крыса у Карно, йа… – Хаунд, пересчитывая суровых мужчин в черном и глухих шлемах, поразился. – Я вот думаю, камрад, зачем так им нужен, что они приперлись караулить и притащили с собой боеприпасов с оружием столько, что Кировскую можно купить. Ну, половину станции точно.

– Кто ж его знает, товарищ майор… – Кулибин, решивший сесть за руль «Урагана», тоскливо вздохнул. – Гранату с реактивного не выдержит наша защита… Если попробовать проделать дыру вон там, как думаешь, может, не станут…

– Зачем им наш вездеход?

– Точно…

Один из фейсов вышел вперед, снял шлем, маску.

Хаунд спустился вниз, встал напротив.

– Здравствуй, Хаунд.

– Гутен таг, Савва. Решил зайти в гости и прихватил друзей?

– Надо поговорить.

– Это, натюрлих, хорошо заметно.

– Да? – Савва оглянулся. – Страховка… Обзавелся автопарком?

– Йа, решил заняться ралли по городу.

– «Ураган», надо полагать, чтобы препятствия расшибать его мордой?

– Рихтиг…

– Ты был у Карно.

Хаунд кивнул. Десять человек, два ПК, четыре одноразовых граника и один старенький седьмой. Раз не видно было никого с винтовками, значит, двое как минимум затаились где-то недалеко.

– Там…

– Там попалась ваша женщина, йа.

– Не просто попалась. Ты помог.

– Я предлагал ей уйти вместе со мной, предлагал помощь. Вот эта ласточка ждала неподалеку, йа.

– Типа документально ты прав?

– Савва…

– Что?

– Ты пришел не за этим. Если бы вам захотелось начать мстить, йа, вы открыли бы огонь, не дожидаясь нашего появления.

Тот усмехнулся.

– И, йа, основной резидент у Карно так и остался. Все эти музыканты с синим бухлом, натюрлих, развели самого Карно.

– Вон там, в кабине, сидит как бы погибший инженер с завода… для трупа он удивительно хорошо выглядит. Правда, как мне кажется, стал меньше росточком.

– Случилось чудо, йа… – Хаунд оглянулся. – Он пришел прямо сюда.

– Без ног?

– Сделал себе протезы-деревяшки, йа. Нагрыз из елок зубами, как бобер. Или бобр?

– Хаунд, чересчур много странных вопросов по твоей персоне.

– Так задавай, пообщаемся. Только быстрее, йа, и четко. Я тороплюсь.

Савва, все такой же спокойный, тоскливо посмотрел ему в глаза. Почему тоскливо? Да все просто, натюрлих. Хаунд, так часто старающийся держать себя в руках, последнее время изрядно злился. Вот прямо как сейчас, рихтиг. А его злость, так уж выходило всегда, крайне огорчающе действовала на всех окружающих, ощущаемая на уровне интуиции. Крайне, йа, неуютно становилось людям рядом со злым Хаундом.

– Э-э-э… а куда, если не секрет?

Хаунд фыркнул, пытаясь не заводиться.

– В город. Спрашивай, Савва.

– Нам нужны твои услуги. Надо выяснить кое-что, найти пару-тройку серьезных человек на Безымянке, организовать нам переговоры и…

Хаунд сплюнул и мотнул головой.

– Савва, ты все-таки молод. Такие разговоры надо вести не при таком количестве народа. Думаешь, твои люди все до единого преданы Прогрессу и никому не хочется получить больше, чем имеется, йа?

– Хаунд, я…

– Сегодня на Победе к тебе подойдет красивый носатый мужчина в чистой цветной рубашке и теплом жилете. Он хозяин «Ни рыбы ни мяса…», дальше все решай сам. А еще, тогда же, тебе потребуется отправить отряды на выходы с Безымянки в сторону Птички и на Победу в ту же сторону. На вас выведут целую семью Воронкова. Такие люди тебя устроят, майн фрёйнд?

Савва, задумчиво смотря под ноги, кивнул. Но…

– Тот инженер, с Города, знает не все. Вы готовитесь, это понятно, йа… – Хаунд кивнул. – Тебе нужны безоткатки? Я даже знаю зачем.

– И зачем?

– Чтобы взять к себе под крыло Черных воронов, Братьев ветра и остальных. Пустить их как пушечное мясо, пообещав им поддержку при захвате метро. Наглости у них хоть отбавляй, натюрлих, стаи большие – заодно поредеют, техника есть, и респираторы не сильно нужны. Пока еще, во всяком случае. А вот с порохом и огнестрелом беда… и со всякими приспособлениями типа арбалета – особенно много не навоюют. А у вас людей не так много, рихтиг?

– Экий ты умный, – усмехнулся Савва, – и с чего вдруг такие выводы?

– С твоего вопроса, йа… Я нашел тебе безоткатки. И даже не попрошу за них ничего, кроме двух вещей, что ничего не будут вам стоить. А получите больше.

– Что именно?

Ох, этот тон, йа… Как много можно узнать только по произношению обычных слов. И так-то ясно было, что Савва не прост, что он не какой-то там министр-администратор, заведующий коммуникациями и торговлей с метро. Но вот сейчас, даже без «такие вопросы я не решаю, мне нужно посоветоваться», интересовался он только выгодой своего анклава. Вывод?

Савва – один из принимающих решения на Прогрессе, свежая поросль, молодая кровь, взросший после Войны человек будущего. Яволь, зер гут…

– Братья ветра никому не подчиняются. И у вас с ними будут проблемы. Чиф, что у Черных воронов, давно контачит с нашими соседями и явно мечтает исподтишка ударить по твоему дому вместе с ними, йа?

– Мы их к себе пускать не собираемся.

Не собираетесь, верно… Только вот что-то мелькнуло на миг в глазах Саввы. Что-то неуверенное, йа. А почему? Все просто же, натюрлих… Людей у них маловато, это верно. Потому никаких вопросов по семье Воронкова, ведь кто откажется принять почти десять человек, да еще и умных, умелых, спаянных любовью друг к другу?

А рейдеры… рейдеры наберут у себя, в разбитых кварталах вдоль Москвы, целую армию, если захотят, и ее бросят на Прогресс. Казалось бы, натюрлих, какое дело Хаунду? Да такое… в прогресс и развитие с Прогрессом он верил. А с рейдерами можно было верить только в хаос и скатывание в первобытно-людоедский строй всего города. Так что сторону он уже выбрал, рихтиг.

– Я уберу для вас проблему Чифа и остальных. Как убрал десятку Братьев недавно. Первая просьба простая: не лезть в мои дела с Воронами. Если не выгорит – Прогресс ничего не потеряет, а выгорит… вы получите совершенно лояльного союзника. Меня.

Савва, еле заметно кивая, слушал, молчал, прикидывал что-то в голове.

– А второе?

Хаунд, оскалившись, подошел ближе и наклонился к его уху.

Тут Савва кивнул один раз, но твердо. Зер гут, Хаунд, зер гут.

– Успеете? – Хаунд уставился на фейса.

– Да. Это…

– Вас?

– Безоткатки, Хаунд, не заговаривай мне зубы. Договорились по двум твоим пунктам, так докажи, что есть, чему верить.

– Гут. Знаешь бункер Птаха?

– Да.

– Там сейчас Эдди, отправься туда сам, он тебя знает. Скажи, что трубы со склада Птаха, десять штук, – это наш вклад в общую победу в войне.

– То есть, если все выгорит, они так и так к тебе вернутся?

– Йа.

– Хитрая ты сволочь, Хаунд.

– Даже хуже.

– Хорошо. Ладно, удачи тебе… или успеха.

– Данке.

Савва дал своим отмашку, отходя в сторону и погрозив пальцем Кулибину. Калека, пожав плечами, дал гудок. Явно не удержавшись и решив похвастаться.

Великан, шелестя всеми восемью огромными покрышками, важно покатил вперед, в первый раз за хренову тучу лет выбираясь из-за стен, сдерживающих его. И, будь он проклят, доннер-веттер, Хаунду искренне казалось, что машина рада. По-настоящему рада: чинно и сурово высунула свою внушительную тупую морду наружу, фыркнула выхлопными трубами и, удивительно плавно для долго стоявшей громадины, выкатилась под мост. Потом, выйдя прямо на красные кирпичные дома Победы, повернула налево и покатилась в сторону Советской.

– Не забудь притормозить перед Победой, йа, – буркнул Хаунд, – у меня там дело.

– Океюшки, шкипер… – фыркнул Кулибин. – Господи, как же здорово ощутить себя человеком, а? Я всем своим чахлым организмом ощущаю силу земли-матушки. Горы могу свернуть…

– Ну-ка, дыхни… – мрачно буркнул Хаунд.

Город у реки (Memoriam)

Иногда дядюшке Тойво становилось скучно. Такое случалось редко, откуда взять время на такую дурь?

Когда в жизни появилась Мария, Тойво, как и любой правильный финн, а финны, так-то, все правильные из-за воспитания, немедленно взялся организовывать быт и семейную жизнь. Тогда он ушел с Алабинской, где вроде начинал устраиваться. Тогда еще ничего с ним не случилось, но люди, жившие на платформе, все их переживания, болезни, суета и постоянное, несмолкающее бормотание, выводили рыжего здоровяка из себя… иногда до серьезных драк.

Место – бомбарь в одном из институтов города – Тойво нашел без проблем. Проблемой оказались жильцы, пяток зачуханных и трусливых выродков, не умеющих даже привести в порядок свое жилище. Когда дело дошло до осмотра отхожего места и грамотно устроенной выгребной ямы, Тойво не выдержал… и сорвался.

После его срыва дела у местных, быстро смекнувших, кто в доме хозяин, пошли как-то живее. Голова старшего по бомбарю, закатанная в банку и залитая формалином из найденной фляги, только подстегивала их к этому. Формалин и подсказал Тойво принадлежность института, а проверив это, он полностью подтвердил свою догадку. Медицинский, хотя по всем документам почему-то институт проходил как техникум… Был ли в Самаре такой техникум – Тойво разбираться не стал.

Рядом находилась Пироговка, больница Пирогова. Ход к ней, используя жителей бункера, Тойво тщательно завалил за три дня. Одна из женщин, к сожалению, экипировалась неправильно и скоро, схватив неведомое заражение, начала ходить под себя кровью, разметавшись в горячке по матрацу. Когда у нее вывалились волосы с зубами, Тойво, завернув сухую и еле дышащую мумию в чехол из ее же постели, отнес страдалицу наверх. Нет, он не оставил ее живой, просто не захотел резать женщину при выживших.

И все терялся потом в догадках – почему они ничего не сделали ему самому?

Возможно, просто струсили. Хотя повели себя по-разному. Двое, мужчина и женщина, остались. Третий выживший, худой тощий юнец, удрал. По его следу Тойво шел долго, не останавливаясь ни на минуту. Подонок решил бежать к Клинической, плутая в пышащих оставшимся жаром развалинах. Дорогу, что заняла бы максимум час, оба одолели за половину дня.

Чтобы не выдать себя, Тойво прошел в систему вентиляции, скинув ОЗК и решив поставить на кон все здоровье. Дозиметр показывал почему-то почти нормальный фон, и он рискнул.

Юнца провели через всю платформу, скрывшись в ответвлениях, ведущих в сложную систему ходов и переходов от самих клиник. Посадили, заперли, ушли за кем-то важным. Тощий красноглазый бандерлог, решивший, что все позади, даже задремал. Но дядюшка Тойво решил подарить ему совершенно другой сон, бесшумно скользнув вниз из вентиляционного короба.

Пуукко забрал жизнь легко и просто. Уходя, Тойво вырезал на лбу беглеца руну своего имени – машинально, не думаю о причине.

Первый заказ на устранение неудобных пэпээсников, уверенно берущих власть в свои руки на Московской, к нему поступил через три дня. Человек, сев к Тойво, степенно хлебавшему жидкий суп в столовой Алабинской, прямо в жирной кляксе пролитой подливы пальцем написал руну.

Посредник до сих пор радовался правильно сделанным логическим выводам и достатку, позволившему приобрести две комнатки в остатках убежища бышего 4-го ГПЗ.

А сам Тойво, получив урок на будущее, с тех пор применял несколько простых и действенных средств: подрезал связки на ногах, вскрывал подошвы, набивая раны рубленым волосом, и сажал на цепи с ошейниками вне работы.

Жизнь – тяжелая и сложная штука, не каждый найдет в ней свое место. А дядюшка Тойво, как ни крути, стал постоянным работодателем, предоставляющим кров, еду, тепло и даже выходные… пусть и редко. За все надо платить, так что…

Где же тут, за такими-то заботами, скучать? Двадцать лет промелькнули незаметно, и бесцельно проведенного времени в этот период практически и не случалось. Ну а если все же находило на него состояние, когда хотелось или уйти в Ботанический сад с Загородным, шататься там, ревя и корежа деревья, или сбежать от всех и веселиться, пытаясь заглушить тоску, пожирающую его внутри, дядюшка Тойво старался выбрать не последнее.

Ну не нравились ему люди, особенно когда их собиралось много. Просто не нравились. И как они могли жить раньше в таких муравейниках, Тойво не понимал. Совершенно не понимал…

…Москва… Для Самары это Московское шоссе. А столица – Мск.

Москва шла почти через весь город, разрезая его в паре-тройке километров от вокзала, что «конец Льва Толстого», и убегая в сторону, само собой, Первопрестольной, хотя со стороны это покажется глупым. Мск – на западе, а Москва неслась на северо-восток. Ну… такая особенность, Волга же, ее еще переехать надо было как-то… поезда – да, те прямо через Самарку, раз-два, и бежали по правой стороне реки.

Самара – город как город, хотя исторический центр и географический находились в двух разных сторонах. Тут тоже ничего странного – это Волга, и город начинался от нее, карабкаясь по холмам выше и выше. Народа здесь где-то года с 2010-го было никак не меньше двух миллионов в учебный год… если не больше. И пусть себе Росстат вовсю говорил о миллионе с небольшим… на заборе тоже порой написано было не то, что соответствовало истине.

Овально-вытянутую блямбу города почти параллельно делили три прямые: Московское шоссе, Ново-Садовая и Гагарина, плавно переходящая в Победу.

Москва – самая широкая трасса города, не иначе как все же завидующая прекрасной Салаватке Уфы, шоссе Юлаева, соединяющему «гантелю» города над Белой вместе, от памятника Дружбы народов и до самой Черниковки.

И Москва, начинающаяся расписными когда-то стенами крытого рынка «Караван», расположенного напротив умершего 4-го Государственного подшипникового завода, зажатого между самим шоссе и параллельной улицей Мичурина, резво скакала вверх, к высоченной ромашке «Вертикали», к метро Московская и клиникам Медунивера.

Говорят, что никто и никогда не видел настоящий вывоз продукции с 4-го ГПЗ. Мол, и это правда, тут нет ж/д ветки, и из-за растворившихся во времени серых стен с колючкой никогда не выезжало нормальное количество автомобилей. А завод-то был огромным… Говорят о тех самых подземных коммуникациях, соединяющих ГПЗ то ли с Безымянкой, то ли с ЖД, то ли вообще убегающих куда-то в Жигули на ту сторону Волги. Ну, о чем о чем, а о такой штуке, как самарские подземелья, что «город еще купцы при царе Горохе изрыли», будут говорить столько же, сколько стоит сам город.

Москва разная. Одно несомненно – она все же главная и самая широкая, просторная, дышится на ней легко и свободно. Старых домов на ней и не видно, не считая странно-одноэтажного куска от автовокзала и до Связи. Какой связи? Института же, как ни назови, а Связи.

Новые районы-кварталы росли тут постоянно, высились вверх, торчали разномастными зданиями, нависали над головой. Где-то там терялось самое раньше высокое здание всей Москвы – гостиница «Октябрьская», серая, незаметная, автовокзальная. А дома вдоль Московского шоссе все лезли, лезли и лезли куда-то к небу.

Здесь был кусок добра и счастья. Парк Гагарина, пропитанный самым главным теплом Парк Гагарина – детский. Когда-то тут даже стоял «Антошка», самый настоящий пассажирский АН, где детям крутили мультики и фильмы про пионеров-героев в Гражданскую войну. Здесь даже зимой детского смеха было больше, чем где-то еще, а летом, в рабочие дни, в праздничные, выходные… только яркие и броские цвета, только веселая музыка и только сладкий запах готовящейся сахарной ваты, масляная кукуруза и щелчки призовых тиров. Парк Гагарина, зеленый, громкий, звонкий, теплый и добрый…

Даже когда его пытались превратить во что-то иное. Даже если в нем появлялись камни с надписями о расстрелянных в тридцать каком-то году людях… Память всегда должна быть, все верно. Вопрос только один: зачем оно надо было здесь, в месте, где самые неоплаканные и замученные души всегда успокоятся от детского смеха?

А Москва, вдохнув чистой ребячьей энергии, бежала дальше, к плывущему над округой царству булочно-кондитерского комбината. Ой-вей, и не говорите, что проходя, проезжая да даже проползая мимо и хорошо отдохнув-залившись, вам не хотелось, втянув все эти чертовы смеси сахара, сдобы, корицы, ванили, масляного крема и… и еще чего-то, оказаться там внутри и, прямо из печи, взять и сожрать эклер. Самый обычный эклер с БКК, даже не торт весом в килограмм и украшенный завитушками, нет… просто эклер. Даже если вы не товарищ прапорщик.

Дальше-дальше-дальше, на велике, от Гагарина и до самолета минут десять, если не спешить. Если быстрее – уложишься в семь, даже со светофорами. До перекрестка Кирова и Москвы, где машины ныряли в тоннель… Тоннель, кольцо, перекресток… без разницы. Полвека над ними стоял он. Пожалуй, один из нескольких настоящих символов города. Как костел, или Паниковский, или Ракета… а он – просто Самолет.

Просто ИЛ-2, просто зеленый штурмовик, поднятый из болот Карелии и восстановленный из железного ломаного хлама, превращенный в себя самого. Вы не видели Самолет? Вы не были в Самаре.

Грохотала трамваями Ташкентская, строго смотрели корпуса детской областной имени Калинина, что потом стала называться как-то иначе, по имени бывшего главного врача. Тут кончался сам город.

Этот город был странным, обычным, приветливым, иногда ворчащим, непонятным и очень простым, пахнущим черемухой и сиренью, пылью и бензином, тополями и свежими плюшками, Волгой и шаурмой, пивом и старыми теплоходами… Этот город пах самой Россией, которая, настоящая, пряталась именно здесь, в провинции, в глуши, пусть и не в Саратове, спокойном и неторопливом соседе Самары.

Когда Тойво в первый раз увидел огромные руины комплекса «Города мира» за автовокзалом, то даже сперва не поверил, что там охотно жили люди. Но можно ли легко такое понять охотнику из зеленых лесов, прячущихся в многокилометровых болотах, окруженных голубой россыпью озер?

Какая ему, если разбираться, была разница? Никакой. Дядюшка Тойво жил здесь, не сам выбрав такую судьбу, и жил так, как считал нужным. Жестоко? А другие справлялись как-то по-другому, особенно, если понимать простую вещь – он-то был здесь чужим.

А если кому-то из ходящих в ошейнике там, дома, захотелось бы что-то изменить, забрать себе всю жизнь Тойво, перерезав ему горло сточенным ножом или размозжив череп колуном или ломом-пешней для льда, или отравить найденным крысиным ядом, или спалить вместе со всей семьей? Значит, так тому и быть. Пока Тойво успевал увидеть и понять любой позыв нанести вред ему или домашним куда раньше, чем само это существо успевало задуматься о таком всерьез.

Хотелось ли дядюшке Тойво, порой сгибающемуся от боли в дугу и смотрящему через левый мертвый глаз настоящие и такие живые фильмы… фильмы цветные, объемные, звучащие жизнью и пахнущие ей же, вернуться назад, в то прошлое? Финн старался не думать об этом – такие мысли отвлекают от настоящего и ежедневного. Оно, не дающее забыть о себе ни на минуту, своей обыденной насущной простотой легко доказывало свою силу.

Проснуться без неожиданной боли где угодно, без вдруг отказавших рук-ног или ослепшему.

Сунуть ноги в обрезанные сапоги с чулками из меха нормальных псов, изредка попадающихся в городе, и отправиться к самому обычному сортиру, сухому и непродуваемому ветром.

Пройтись по дому, внимательно проследить за всем тем, что каждое утро должно повторяться, оставаясь незыблемым и правильным: от Кривого, таскающего воду в емкости, до Марии, разделывающей своими руками подросших кроликов, которым старший выдрал зубы с когтями для ожерелий на рынок.

Проверить ловушки и капканы на подходах к дому, добив попавшееся зверье, и оставить его Рыжему – освежевывать, потрошить, выдирать, если есть, клыки и когти, а потом – туда же, на рынок, идиотам, любящим дарить такие штуки подружкам.

Осмотреть все щели дома, ища просочившуюся воду, проросшие корни деревьев, растущих поверху, отыскать насекомых, указав среднему залить кислотой все найденные их кладки и дорожки, разыскать лазы грызунов, подсказать Сиплому, как правильно заделать дыру.

Выбраться наверх, в собственное гнездо-пийлу, прихватив «манлихер» и бинокль с поляризованными стеклами, рассмотреть окрестности, померить давление, ветер, и определив, ждет ли сегодня их какая-то беда с неба или подарок от любого времени года: ливень, снегопад, сухой жадный ветер, рвущий дерн и траву, закрывающую покатую спину-крышу дома, – поискать любого мыслящего засранца, решившего, что такой богатый и добрый дом должен стать его. Или их.

Прикормить несколько прирученных гнило-псов, охраняющих периметр, явно вспомнивших свою настоящую службу и больше не желающих есть людей… тех, что живут под медвежье-лохматым рукотворным холмом в глубине неприметного двора на окраине города.

И, наконец-то выполнив все необходимое, отправиться поесть.

Настоящее всегда легко вымывало глупые мысли.

Да и скуку тоже.

Глава семнадцатая. Доброе слово и нужное дело

– И на кой же, прости Господи, черт, мне тут сидеть?

– Вам. – Хаунд, разглядывая большой двор, зажатый между красных «сталинок» у Двадцать второго, кивнул сам себе. – Зуб остается с тобой. Я пойду один.

– Зачем? – Рейдер явно ощущал себя ущербным и ненужным. – А я…

– Затем, – пробурчал Кулибин, – что у тебя в голове, юноша?

– Опилки… – обиженно буркнул парень. – И сам я есть не что иное, как антропоморфный древомутант, Буратино.

– Во, видал! – Кулибин хрюкнул в противогаз. – Если такие высокоорганизованные и интеллектуально развитые существа, как собаки, поддаются обучению, что говорить о нашем друге? Ясен пень, рейдер наш, если разбираться, одарен мозгами и стоит где-то на уровне бандерлога, а это – все же прогресс.

– Вам, если что пойдет не так, нужно делать ноги, натюрлюх… – Хаунд покачал головой. – И выступать потом, шайссе, дуэтом. Люди на двух таких цирковых уродов и клоунов будут валом валить, йа.

– Если ты пытался меня оскорбить, – проворчал Кулибин, – так у тебя ничего не вышло. Ибо самые умные и интеллектуально развитые частенько рядятся во всяких скоморохов. Так легче жить среди дебилов, идиотов, социопатов, психов, маньяков, да и просто пришибленных. А таких в нашем дерьмище, как бы оно хреново ни звучало, все больше и больше. Тут никуда не денешься и в клоуны легко запишешься.

– Философия, камрад, – не твой конек, йа… Да и отдает как раз социопатией и, натюрлих, декадансом. А учитывая весь мрак вокруг нас, последнее просто смертельно.

– Я… – Зубу явно не терпелось вставить свое слово, о наболевшем. Но привычка следить за клешней Кулибина и врожденное умение делать правильные выводы взяли свое. Рейдер точно ждал разрешения продолжить.

– Соглашусь по поводу тренировок и послушания, – кивнул Хаунд, – но я тороплюсь, майне кинда, так что изрекай быстрее.

Кулибин, судя по хитро блестящим через стекла глазкам, оказался заинтересован не менее. Если не более. Прямо ощущалась гордость учителя, взявшего на поруки сложное великовозрастное дитя. Хотя, и тут Хаунд полностью понимал калеку, такое чудо природы куда как проще пристрелить, чтобы не мучиться, но эго, собственная гордость и заносчивость творили чудеса.

– Вы оба больные, – изрек Зуб, – вы разговариваете прямо как в книжках. Ненормально это, проще быть надо. Балаболите так, что я половину не понимаю.

– И где это ты книжки читал-то, честной отрок? – поинтересовался Кулибин. – Неужто в вашем цирке, по скудоумию называемому бандой, имеется библиотека, э?

– Чо?

– Господи, чего ж ты такой деревянный-то, Зубик? – вздохнул калека. – Как твои юные мозги, состоящие из опилок, студня и еще чего-то, подозрительно напоминающего словарный запас попугая, не могут знать – уот из ит есть библиотека?

– Я передумал… – Хаунд хмыкнул. – Оставь вас двоих, вы так и будете ворковать, йа. Пошли со мной, юноша.

Депо рядом с Победой сталкеры Безымянки облюбовали давно. Разбили на собственные отдельные норы, имеющиеся здесь в избытке, отдыхали, делали схроны, отлеживались. Хаунд знал каждый закуток и сейчас шел целенаправленно в гости в один из них.

Благо рыже-смугло-русая троица дев с Пятнашки, проданных в обход правил Птаху, не особо и скрывала имена продавцов: Буба, Клеф, Лапоть и Калашников – четверка жадных упырей. Лучше не придумаешь.

– Открывай, Буба! – Хаунд, спустившись с Зубом по лестнице в подвал, барабанил в дверь. – Вы здесь, йа, отметку сделали.

Отметки сталкеры оставляли на подходах, и разбираться в этих знаках могли далеко не все. Хаунд, провернув с четверкой пару дел, разбирался.

– Ты их хорошо знаешь? – поинтересовался Зуб, ожидая, пока им откроют… ну, или наоборот.

– Отлично знаю, прямо как облупленных, йа. – Мутант прислушался. – Идут, мазурики.

Впустили их только после сдачи оружия.

На парнишку сталкеры косились мрачно, но убивать не спешили. Возможно, прав был Хаунд, считавший, что хороших людей нет. Сам Зуб, окажись у него под руками сталкер, скорее всего, захотел бы спустить тому шкуру, причем медленно, чтобы помучился.

– Гутен таг, мужчины. – Хаунд, оседлав стул и положив руки на спинку, довольно рассматривал сталкеров. – Как вы сами тут, ничего?

– Да пойдет… – Буба ел что-то, смахивающее на большую кошку, отрезая куски ножом. – А ты…

– А я, понимаешь ли, йа, решил зайти к вам и размяться… – Хаунд улыбнулся ему как можно добрее и мягче. И, не дожидаясь хотя бы какой-то реакции от хозяев, сделал сразу несколько дел.

Швырнул стул в двух сидевших поодаль, одновременно отломив бедному предмету мебели ножку, которую всадил прямо в шею конопатому, стоявшему сбоку. В один прыжок оказался рядом с Бубой, ударил растопыренными пальцами тому в глаза, подхватывая разболтанный АКСУ и направив его на оторопело смотревших из угла первых двоих, лежавших на полу вместе с обломками стула.

Буба, зажав лицо руками, заорал, потом стал пытаться нащупать то одной, то второй ладонью кобуру на боку. Липкие от крови пальцы скользили, ничего не получалось, и сталкер просто выл.

Конопатый, выплескивая из горла постепенно уменьшающийся фонтан крови, скреб ногтями по лицу и тоскливо смотрел на Зуба. А того вдруг вырвало.

– От Эдди заразился? – поинтересовался Хаунд. – Умыться не забудь, а то воняет сильно, йа. Лапоть, Калаш, встали, медленно, руками уперлись в стену. И не дергаемся… йа?

– Зачем… – Один из них, что пониже, косился на орущего Бубу. – Мы ж… ты… Хаунд… Буба вон…

– Ты, прав, Лапоток, – кивнул Хайнд, – рихтиг. Бубу жалко, калекам в нашем мире не место.

Буба взвыл, а мутант подхватил нож и воткнул, как в масло, в затылок Бубы. Вой оборвался.

– Зуб! Забери оружие, аккуратно, йа. А вы пока слушайте, зайки-побегайки…

– Хаунд…

– Рот закрой. – Хаунд, дожидаясь Зуба, все же не торопился начинать что-то объяснять. Смотрел, держа ствол наготове.

Кивнул, когда рейдер все закончил.

– Знаешь, Лапоть, в чем ваша ошибка?

– В чем?

– Вы жадные и глупые. Зачем баб продали Птаху?

Сталкеры молчали.

– Ладно хоть не отказываетесь, йа. Знаешь, почему погиб Буба?

Лапоть скорчил рожу.

– Просто ты – псих.

– Колено или ухо?

– Чо?

– Ухо.

Выстрел звонко шарахнул, отразившись от стен убежища. Лапоть, тонко всхлипывая, зажал ладонью развороченную правую сторону головы.

– Не слышу «спасибо» за меткий выстрел, подаривший тебе, швайне, жизнь.

– Спасибо.

– Осталась у них еще совесть, как думаешь, Зуб? Я вот полагаю, что это не совесть вовсе… а страх.

Парнишка спорить не спешил, в душе полностью соглашаясь с мутантом.

– Ваш вожак вырезал на смачной заднице рыжей девки свои инициалы. Разве можно так относиться к женщинам, Лапоть, насиловать, резать… а?

– Она мут…

Хаунд зловеще оскалился.

– Смотри, Зуб, вот тебе еще одно подтверждение их глупости. Лаптя – уж точно. Не стоит говорить о мутациях, мутантах и их правах в нашем обществе, да еще и так пренебрежительно, йа? Вот-вот…

Второй, Калашников, пнул товарища в ногу, явно призывая заткнуться.

– Ба-а-а, – протянул Хаунд, – а вот и самый смышленый пришел в себя. Штаны не загадил, майн фрейнд?

– Тебе-то какое дело?

– Для интереса. Ну, Калаш, вещай.

– Что надо?

– Деловой разговор. Ты же понимаешь, натюрлих, что если весть о продаже девок дойдет до бугров Безымянки, то вам вряд ли светит что-то хорошее? Как думаешь, успели с девками перетереть фейсы?

– Сволочь…

– Сволочи, я бы сказал, йа. И очень злые на вас, чертовы вы идиоты.

– Договоримся? – Калашников, не отрывая рук от стены, все же расслабился.

– Рихтиг, еще как договоримся. Дело простое: вывести с Советской и Победы Воронкова и семью. Сегодня, до вечера, свести их вместе где-то на Птичке и сопроводить на Прогресс… Если вдруг вас фейсы раньше не встретят.

– Обманут, – брякнул Зуб. – Точно обманут.

– Найн, юнге. Знаешь почему?

– Не-а…

– А я сейчас расскажу, йа. Лапоток, Калашников, слушайте, вас касается…

Хаунд, покопавшись в карманах умершего Бубы, достал портсигар и закурил, затягиваясь горьким сизым дымом.

– Прогресс отпустит их после передачи нужных людей только из-за самой семьи. Фейсы хорошо помнят подонков, пакостивших им. А вот эта самая банда крутых ребят, йа, таких из себя рыцарей без страха и упрека, полгода назад выловила у гипсового двух разведчиков и лаборантку заводчан. Разведчиков, не парясь, шлепнули, а вот девочка… девочке повезло меньше – на то время, пока дядя Хаунд ее не нашел и не вернул домой, пусть и не совсем физически целую.

Но с памятью у нее все хорошо, и тех утырков девушка запомнила четко и ясно, хоть и не по именам-погонялам – тут вам хватило ума не называться. Только меня, братцы-кролики, не проведешь, и кто там был, мне стало ясно сразу, и догадками своими я уже поделился с весьма серьезным фейсом.

Понимаете, Лапоток и Калаш, как для вас все оборачивается? Доведете Воронкова – фейсы вам не выпустят кишки. Я попросил, обещав убить Бубу и Клефа… Дадут вам возможность уйти. Только их головы принесете с собой.

Если вы решите драпануть прямо сейчас – хуже времени нет, сами знаете: Прогресс на усилении, Зубчага перекрыта от Товарной и до поста, Алмаатинку стерегут рейдеры, йа…

Сталкеры молчали. Зуб тоже молчал.

– Через Южный мост не выйдете, думаю, – там ваши и посты, стерегущие всех подряд. Ну а сунуться через город – то же самое. В Пятнашку вы точно не попрете. Выход один, ребятки, – сделать дело и пересидеть всю катавасию здесь, натюрлих. Но дело сделать… угадайте почему?

– Ты, если что, вернешься? – догадался Калашников.

– Я, если что, вас сдам буграм, и они вас отсюда выкурят, вот и все. А так, глядишь, забудут. Но если все же не сделаете дело, я сам сделаю и, думаю, успею. Но за вами вернусь, рихтиг. Договоримся?

– Да. – Лапоть, рассматривая красную ладонь, косился на мутанта зло и обиженно.

– Гут. Я предупрежу Воронкова, а вы будьте умничками, майне фрейнде. Пошли, Зуб. Да… Я оставляю вам все стволы и боеприпасы как символ моего к вам доброго отношения. Делового, мужчины… Сделка важная, свои жизни покупаете. Смотрите, натюрлих, не вздумайте глупить.

Зуб, идя за Хаундом, недоверчиво мотал головой, думал… Недолго.

– А если они просто сдадут Воронкова?

– Не сдадут.

– Почему?

– Они все помнят про одного следователя, решившего поиграть в шашкоглотателя.

– Ну… – Зуб усмехнулся. – У нас как-то шахматную пешку один идиот съел… ну… не вскрывали, обошлось, само вышло.

– Так шашка, камрад, не игровая. А стальная, заточенная и длинная. Следак ей подавился, натюрлих.

– Ты помог?

– Говорят, что я. А я и не отказываюсь, но и не признаюсь, загадочно и многозначительно молчу. Репутация, юноша, – штука такая… работаешь на нее, работаешь, а потом – раз, йа, и она впахивает на тебя. Но не сразу, сам понимаешь.

– А зачем тебе вообще выводить Воронкова с семьей, чего в нем особенного?

– Ничего… кроме двух технических образований, совести и порядочности, йа. И услуги, оказанной Прогрессу в жест добрых намерений будущих добрососедских отношений.

– Каких?

Хаунд усмехнулся.

– Я, камрад, планирую в скором времени основать собственное курфюршество рядом с Прогрессом.

– А… разводить кур – выгодно, – довольно кивнул Зуб, – яйца, опять же…

– Шедевральный необразованный глупец… – Хаунд вздохнул. – Если ты останешься живым после всего, что случится завтра, быть тебе у меня просто шутом. Для смеха, с тобой никакой цирк не нужен. Хотя, йа, кот был бы лучше, коты веселее.

Зуб замолчал, явно обидевшись. И даже захотел что-то вякнуть, но…

– Курфюршество, брат своей сестры, – это что-то вроде княжества. Не? Это как Чиф и районы, что он крышует, только круче, натюрлих. Понял?

– Ага. Мы сейчас в метро идем?

Хаунд хрюкнул от удовольствия: такую наглость и лихость ему доводилось видеть нечасто.

– Мы – нет. Я – так уж точно. Тебя там, Зуб, могут без всяких церемоний повесить, йа.

– Как повесить?

– За шею, натюрлих. Веревку на шею, узел сбоку, саму – через блок, двое резко тянут и наматывают на штырь конец. Отработанная технология, йа. Зрелище незабывемое: человек висит, сучит ногами и руками, краснеет, синеет, чернеет и, как следствие пережатия дыхательного горла и основных сосудов, снабжающих кислородом мозг, окочуривается. Дер тод, очень некрасивая и мерзкая, врагу не пожелаешь.

Зуб, переварив услышанное, невольно коснулся рукой горла, сглотнул и шмыгнул носом.

– Ну, ладно…

Глава восемнадцатая. Разные грани непростых человеческих натур

– Здравствуй, Хаунд.

– Гутен таг.

Спортивная к обеду, как всегда, наполнялась людьми под завязку. Сторожа на лестнице, проверив Хаунда для вида, посторонились.

Дух войны, витающий повсюду в воздухе, здесь не ощущался. Абсолютно. Метрошники жили себе, стараясь заполнить серые будни не менее серыми делами.

Мало кто думал о таком и тогда, пару десятков лет назад. Война? Я вас умоляю, о чем вы… Жить в метро?! Чо за бред вы тут несете… Мне убирать свиное дерьмо, копошиться в грибницах, посадках лука и топинамбура, мне?! Я же… Я… Твою…

А сейчас, на платформе, всем было без разницы – кем являлась во-о-он та личность. Наплевать. Менеджер среднего звена, бухгалтер, кадровик, секретарь, инженер по надсмотру за исполнением требований внутреннего трудового распорядка, инженер по технике безопасности, кассир, продавец, мясник… извините, прям мясник? И ножи точите и туши разделываете? Вы нам нужны, извольте отправиться на Клиническую и поучиться на медбрата с возможностью в дальнейшем помощи хирургам-недоучкам, а то они порой, когда старшие умелые товарищи заняты, не могут соединительную ткань от мускула отделить, если необходимо… ну, если впрямь необходимо… почему в моргах не пропадали, помогая прозекторам? Да кто их знает-то, так вот как-то вышло…

Беда сразу делит человеков на людей и людишек. Не умеешь особо ничего делать руками, но есть характер и воля? Найдешь, чем заняться. Сидела на попе ровно, перебирая бумажки, но дачу любила? Фермы и оранжереи созданы для тебя… что значит, не хочу?

А чего это вы делаете с шаровым краном и запоркой? Мастерите водоотвод, чтобы дети могли хотя бы руки мыть? Хм… а не желаете поучаствовать в жизни общины? Ну, да, первое время дневать и ночевать будем в коммуникациях, туда-сюда, проверки, наладки… да, конечно, за семью не переживайте, нет-нет… так, поставьте… вон ту женщину и мальчика?.. вон ту женщину и мальчика на довольствие патруля… не орите, гражданка… чем заниматься?.. Вы что умеете? Воспитатель? Очень хорошо, вот прямо сейчас и соберем детей, чтобы они под вашим чутким руководством вели себя подобающе. А родителей? Ну, как куда? Вот вам кирка, две лопаты и лом, извольте идти вон с тем хмурым гражданином, вооруженным АК, и рыть в указанном месте канаву нужной глубины. Зачем? За надом.

Хаунд иногда даже восхищался современной администрацией, особенно если та не перебарщивала с желанием из руководителей добраться в цари. Ну, или царицы, тут уж как выходило, йа.

Люди, к сожалению, порой не готовы ко многому, а уж к сложностям, терпению и жертвенности – так особенно. И, даже пройдя через лишения и беды, мигом забывают о прошлом, глядя на других бедолаг, как на скот, рабочие руки или просто как на говно. Но это лучше, чем если на кого-то смотрят как на полуфабрикат, состоящий из антрекотов, филеек, рулек и прочей мясной нарезки.

Спортивная, выживающая давно и привычно, в этот серый, совершенно не похожий на майский, день, жила своей обычной жизнь.

Дети, выполнив задания с уроками, уже носились взад-вперед, мешая и толкаясь.

Наказанные граждане, звякая позорными цепями, идущими от ошейников к поясам, мели, чистили, мыли и таскали что-то там. Хаунд, по опыту и никак не желавшей подчиняться памяти, прекрасно понимал – «что-то там» всегда найдется, было бы кого припахать.

У многих шалашей, палаток и картонных домишек вовсю пыхтели дымками жаровни. Несколько бродяг, без роду и племени, пригретых станцией, сидели у лестницы, тоскливо косясь на шипящее и булькающее под руками хозяек. Смотрели и пускали самую настоящую голодную слюну.

В закрытом тоннеле грохотали ремонтники. Откуда-то сверху доносился стук, явственно говоривший о заботе Клопа о населении. Чем там могли стучать? Да только вентиляцией, не иначе.

Вдалеке, у закрытого вестибюля, в своих палатках собирались аристократы, и даже отсюда было хорошо слышно недовольное скрипение Марьпалны.

А по путям особо провинившиеся катили большущую ванну на колесиках, прикрытую сверху туго натянутым брезентом. И как бы ни торопились товарищи-ассенизаторы, запах от них, ставших на неделю золотарями, выгребавшими общественные сортиры, шел тот еще…

Хотя даже это не мешало хозяйкам мешать и переворачивать свое варево-жарево, бродягам пускать слюну, а тем, кто был богат на монету, закрывать за собой клапан палатки «Ни рыба ни мясо…». И Хаунду следовало идти туда же. Только вот постоянное желание полюбоваться броуновским движением станции удерживало.

Терять время, конечно, не стоило, но и торопиться было опасно. Само место, где его женщину будут завтра передавать каким-то ушлепкам, было опасно: много открытого пространства, засядь хороший стрелок где подальше – и все может провалиться. По-настоящему толковых стрелков в городе было не так много, и Хаунд знал о каждом. Только легче не становилось от такого понимания, йа.

Но беспокоило его и кое-что другое. Вернее, кое-кто, натюрлих. Кто-то, кому мутант хотел выдрать язык прямо руками. Чиф.

Внутри «Ни рыбы…» воздух пропитался парами спиртного, запахами пота, табака и засохшей крови, исходившими от братии, густо сидевшей за столами. Хотя слово «густо» сейчас казалось почти кощунственным – сталкеров-то было тут не так много. Оно и верно, рихтиг, война на носу, нечего им прохлаждаться.

Лукьян оказался рядом не сразу – ходил, разговаривал, балагурил, подсаживался ко всем. Опасался, сразу видно было, и опасался все же своих – что могут сдать, йа… Люди-люди…

– Здравствуй, Хаунд.

– Гутен таг. – Мутанту пришлось отвлечься от заказанной маринованной крысы.

– Рад, что сдержал слово. – Клюв Лукьяна трогательно качнулся вслед полуулыбке.

Хаунд не ответил.

– Вышло?

Он кивнул и вопросительно поднял бровь.

– Что я тебе должен?

Хаунд, разорвав пополам крысу, чуть помолчал, потом выдал:

– РПГ и три заряда. Желательно хотя бы один кумулятивный. Если не все, йа.

– Что получу взамен?

– Тебя встретят, если понадобится, отвезут, оставят. Думаю, натюрлих, ехать тебе надо одному и сейчас. Без семьи. Разговор может сложиться.

Лукьян кивнул, уставился на Хаунда. Выдержал паузу, переварив информацию, и встал.

– В вестибюле встречу тебя сам. И сам все передам.

Так и вышло.

Вьюк с зарядами и сам РПГ в чехле приятно оттянули плечо. Хаунд зауважал Лукьяна еще больше.

– На Победе найдешь ребят с Прогресса. А там тебя ждет Савва – высокий, плотный, волосы светлые. Он все решит на месте.

Лукьян кивнул и незаметно растворился в тени небольшого прохода, спрятанного за совсем уж крохотной дверкой.

– Обалдеть… – протянул Кулибин, рассматривая бережно уложенные Хаундом смертоносные штуки. – Хаунд, мы собираемся воевать с танками?!

– Против «медведя» ни с чем другим особо не попрешь. И даже если ему пару колес пробить, на остальных выкатится. А у Чифа – «медведь»… То еще животное, – высказался Зуб.

– У него КрАЗ, натюрлих, – поделился Хаунд, – здоровенный, бронированный и даже отчасти блиндированный КрАЗ-лаптежник.

Кулибин присвистнул и сказал:

– И где же, юный бандерлог, они умудряются заправлять эту махину, жрущую бензин, как ты сейчас собственные сопли?

– Чо? Я не…

Зуба перебила прилетевшая от калеки затрещина.

– Ай! – вскрикнул мальчишка.

– Не перечь старшим, сколько раз говорить?! – Кулибин потряс ладонью. – Ходишь, шмурыгаешь своим хоботом и глотаешь, когда никто не видит… Тоже мне, взрослый суровый рейдер, опасный, как, как… как… Да ну тебя, юноша, достал ты меня, прости Господи.

– Топливо идет с Кинеля. – Хаунд кивнул своим мыслям. – Вороны вместе с Братьями взяли остатки железнодорожного музея в Зубчаге, а железо оттуда кинельским сильно нужно. Вот и торгуют, все нарываются на неприятности. Раньше так нагло «медведи» по городу не гоняли, а сейчас – точно поедет, йа. Против него кумулятивный – просто зер гут, камрад.

– Ну да… – Кулибин крякнул. – Кто фигачить-то с этой шайтан-трубы станет?

– Зуб.

– Я?!

– А кто, я, что ли? – Кулибин вздохнул.

– Хватит. – Хаунд зыркнул гневно на обоих. – Нашел время лаяться, механик-водитель… Поехали отсюда, пора двигать в Город.

– Город? – Кулибин вдруг заерзал на сиденье. – Город?!

– Карно сказал, что Гарпун попросил навесить на «волка» отвал, чтобы добраться до точки. Щепетильная сволочь, йа… и не сказал вроде ничего прямо, и должен мне не остался. Где нужен отвал для «волка»-внедорожника?

Где, где… в Городе. Там Волна прошлась так, что до сих пор ходить по улицам проблематично: куски кровель, выбитые рамы, поваленные мумии-деревья, прогнившие остовы автомобилей, рассыпавшиеся шлакоблоки старых домов, мусор с реки… Там отвал нужен был машинам даже с высокой посадкой, на базах джипов.

– И где там искать, не подскажешь, а?

Хаунд кивнул.

– За Девил, скорее всего, придет не лодка. За ней прилетят, на аэростате. А где такому пузану лучше приземлиться, чтобы выгрузить пять-шесть бочек горючки, закачанной в подземных хранилищах Курумоча?

– От ведь, пес, а… – протянул Кулибин. – Бассейн?

– Найн… – Хаунд усмехнулся. – Площадь Славы.

– Не Куйбышева?

– Там Город, йа… опасно. А до площади Славы просто так не доберутся. Самарская забита обломками, а Молодогвардейская… одну улицу они удержат, йа. Так что нам, полагаю, куда-то в район Пироговки надо двигать. Там пересидим, а утром и выкатимся, натюрлих.

– Пироговка?! – Зуб шмыгнул. – Ты правда хочешь идти туда?!

– А что, юноша, страшно? – усмехнулся Кулибин.

Парень побагровел, сопя и сочно булькая носопыркой. В Пироговку ему не хотелось совершенно. Слухи про нее, обвалившуюся и продуваемую насквозь, ходили разные. Только хороших среди них не было. Совсем.

– Не дрейфь, и не в таких местах бывали, да, Хаунд?

– Йа. – Мутант зевнул. – Оттуда и прогуляться можно, присмотреться, найти что-то полезное. Рихтиг, хорошее место.

– Да ну вас… – Зуб помотал головой. – В Пироговку, по собственной воле?

– Еще раз говорю, дикое ты создание, – ласково пропел Кулибин, – хватит ныть, все будет отлично.

Первый след от отвала заметил Зуб. Остановился в самом начале Полевого спуска, почти впритык к тротуару и ограде ТТУ.

«Фейт», подрагивая красными боками, урчала двигателем. «Ураган», остановившись в нескольких метрах от нее, даже не скрипнул тормозами.

Хаунд, чувствуя неладное, выбрался наружу. Прошелся по стертому временем асфальту, остановился возле кучи мусора, рядом с которой стояла «гончая». Присел, пытаясь что-нибудь рассмотреть в толстом сером ковре пыли. Обнаружив следы протекторов, махнул рукой Зубу.

– Гарпун, – подтвердил рейдер, оказавшись рядом.

– Почему?

– А вон второй след, вон… – палец парнишки уперся в еле различимые отпечатки. – Там покрышка нормально стоит, протекторы по ходу движения. А тут, наоборот, в обратную…

– То есть ты хочешь сказать, что среди Воронов нет таких же, как он, лентяев?

– Дебилов таких же нет, – буркнул Зуб. – А лентяев – хоть отбавляй.

– Так, гут… – Хаунд вышел на перекресток, прячась за покалеченным кленом, присмотрелся. Присмотреться помогла труба. Самая настоящая, доннер-веттер, медная подзорная труба. Восстановленная для него на Прогрессе, само собой: все же линзы – вещь тонкая, а хранили ее плохо.

Поворот на Арцыбушевскую, налево. Одинокий и наполовину уничтоженный временем трамвай. Ржаво-рыжий автобус-маршрутка, несколько легковушек, похожих то ли на могильные холмики, то ли на спящих зеленых медведей. Скелеты новостроек и выстоявшая светлая высокоэтажка на Ленина.

И еле заметный корпус Пироговки, грязный и серый, с дырками в кирпичной кладке, с просевшими верхними этажами. А вот ворота с вывеской уцелели.

И пока Хаунд не заметил никаких признаков Гарпуна или самого Чифа.

Он уже собрался уходить, когда…

Темная длинная точка мелькнула вдалеке, на Мологвардейской, почти незаметно. И еще одна, и… Хаунд прищурился, стараясь разглядеть эти точки, всматривался до рези в глазах, пока…

Огромный КрАЗ, вытянутую морду которого прикрывал треугольник тарана, катился первым.

Хаунд оскалился, скрипнул клыками, прикусил рукав плаща, стараясь сдержать вспыхнувшую в душе злобу, которую можно было потушить только одним средством – кровью гребаного Чифа, уже приехавшего к месту встречи.

Город у реки (Memoriam)

Жизнь возвращалась. Это дядюшка Тойво видел собственными глазами.

Иногда рыбаки вылавливали почти обычную рыбу. Жители водной колонии Зелененького, первыми добравшиеся до города после падения Рубежа, привозили самых простых раков, не больше ладони в длину. Хотя, конечно, опасных тварей в Волге водилось по-прежнему много.

Как-то раз над дядюшкой Тойво пролетел клин красивых белых птиц. Он долго смотрел им вслед, смотрел, надеясь, что не ошибся. Такое с ним случалось редко, но в такие моменты ему хотелось бросить все, собрать мешок, взять карабин и патроны, сесть в давно ожидавшую своего часа лодку с палаткой, мачтой и веслами, забрать семью и уйти по реке вверх – уйти домой по остаткам каналов, через павшую Москву, через Питер.

Ему жутко хотелось увидеть родные березы, клюкву и морошку, зеркала сотен озер…

Потом дядюшке Тойво становилось стыдно за такие мысли, и он уходил в Город, злой на всех и на себя самого. Бродил несколько дней, пытаясь унять раздражение. С таким настроем обычно ничего хорошего не выходило. Кроме охоты.

Охотиться в Городе ему даже нравилось. Как ни постаралась Волна, многие дома выстояли, пусть и обросли илом, засохшим в корку, и ракушками.

Дядюшка, памятуя о старом добром Ляминкайнене, великом охотнике Калевалы, всегда старался поступать по совести даже там, в страшном городе, и с любой добычей на его пути: будь то сталкер, просто какой-то неизвестный человек, забредший сюда по незнанию, или даже мутант. Только мэргов дядюшка Тойво расстреливал без всякого уважения, со спины, издалека и… Он и впрямь их не любил.

Таясь в узких двориках Фрунзе или Молодогвардейской, начинавшихся сразу после огромной пустоты площади Куйбышева, дядюшка Тойво дожидался неосторожного звука тех, кто должен был помочь ему избавиться от страшной жажды выпускать чужую кровь. И он заранее приносил небольшую жертву, зарезая поросенка или пару птиц.

Жертва искупала забранные жизни, просто попавшиеся на пути дядюшки Тойво, выпускавшего злость на улицах Города. У самой жертвы он тоже просил прощения, чувствуя, как с убегающим внутренним теплом умирающих из него самого выходит вся чернота.

Иногда он оставался тут на ночь. Дядюшка Тойво, морщась от головной боли, забирался поглубже в Город, пил рыжие пилюли, которые приносил средний со Спортивной, и терпел. Боль отступала с появлением в небе тускло-серебряной красавицы, неожиданно выныривающей из темноты.

Она выходила, разогнав мрак, и Город становился еще загадочнее. Возвышался перед дядюшкой Тойво ломаными линиями развалин и темнеющими громадами уцелевших зданий. В этом, совершенно ином, ночном городе просыпалась самая странная и интересная добыча. Выползала откуда-то из тайных подземных ходов, пряталась в дрожащих под луной тенях и сама начинала искать его, не совсем человеческое, тепло.

Дядюшка Тойво любил охотиться в старом городе…

Он начинался от того самого первого макдака, если разбираться. Совершенно не прятался от Арцыбушевской, где старые деревянные дома стояли себе, смотрели окнами на пробегающие трамваи и неторопливо идущих людей. Но…

На самом деле Город раскрывался от памятника Чапаеву и драмтеатра, Струкачей, первого городского парка, лежащего чуть ниже, и, конечно, пивзавода, краснеющего полуторавековыми корпусами вдоль Волги. И если набережная тянула к себе сразу, то Город принимал позже, но совершенно иначе.

Старый Город, как почти любой провинциальный губернский, очень похож был на своих собратьев. Здесь можно было увидеть обязательные капители и колонны, грустно смотрящие вниз кариатиды и суровые маски греческих трагедий, так живописно вырезанные или отлитые почти двести лет назад из алебастра.

Да, в Самаре много было красиво-старого, нужно было только уметь разглядеть и, иногда, найти эту красоту. Смешно, но не все те, кто родились и выросли тут, знали о маленьких незаметных бриллиантах своей родины.

Костел… костел сложно было не заметить.

Ломаные готичные шпили польского храма, выстроенного до революции, манили сфотографироваться на его фоне всех приезжих. Темно-рыжий кирпич, подогнанный один к одному, казался живым, странная мозаика над стрельчатым входом пугала и притягивала пустым пятном на месте лица Мадонны. Огромные прозрачные окна, впускающие солнце, заливали костел светом, наполняли звоном сам воздух.

Все знали сказочно-пестро-игрушечный дом Клодта, стоящий почти рядом со Струкачами, почти всегда закрытый для обычных туристов. Ромбы кровель, переплетения решетки над входом и оградой, кусты роз и весело-зеленый плющ. Тут каждые выходные мелькали вспышки камер и останавливались на пару минут прохожие.

Любой горожанин рассказал бы, как найти эти визитки города, показал пальцем или даже чуть проводил бы, верно.

Но все ли могли показать фахтверк на Фрунзе? Самый настоящий, конца девятнадцатого века. А именно такие места стоили того, чтобы их поискать в Самаре, гуляя по ее тихим спокойным улочкам.

Старая Самара помнила многое.

Земля Города была пропитана кровью на несколько метров вглубь. Здесь КомУЧ стрелял в горожан-большевиков, тут белочехи штыками добивали краснофлотцев Волжско-Камской флотилии, там ворвавшиеся конники Железной дивизии Гая гнали и рубили с потягом уходивших в родное Оренбуржье казаков Дутова. И памятник Василию Ивановичу стоял тут неспроста.

Старый Город помнил многое.

…Дядюшка Тойво всегда дожидался появления редких ночных хищников и начинал охотиться сам.

Тени и он, больше никого.

И дядюшка Тойво всегда возвращался, разве что не приносил с собой голов. Иногда он приносил странно-остро-длинные – даже для мутировавших людей – зубы.

Глава девятнадцатая. Не только глупцы попадают в силки

– Проснулся? – поприветствовал Зуба, вылезшего из «гончей», Кулибин. – Ну, что, как тебе спалось в таком страшном месте?

Тот не ответил. Сидел, морщась и растирая лицо руками. Хаунд, кинув пацану кусок вяленого мяса, подмигнул. Рейдеренок нужен был ему бодрым и полным сил.

Хаунду, как всегда перед боем, не спалось. Хотел отправиться сразу туда, к Девил, но все же передумал. Он понимал, что ее хорошо охраняют, поэтому лучше было дождаться, пока пленницу не выведут наружу. А там – импровизировать.

Чиф в кои-то веки поперся на встречу с покупателями почти в одиночку. Почему? О, йа, Хаунд хорошо знал ответ.

Женщина всегда остается женщиной. Она думает иначе, видит по-другому и ощущает мир вокруг именно по-женски. И даже если вместо мира откроется сама Преисподняя, женщина подстроится, подчинит себе сотню отборных головорезов с измененным генокодом. Такая она, Девил, чертова красноволосая дьяволица Черных воронов.

Она понимала многое такое, что не доступно было Чифу, который словно завис где-то в прошлом. Но оно закончилось, а Чиф этого так и не понял. Он продолжал резать «чистых», подставлять союзников, обкладывать непомерной данью кусок города от Новосадовой и до Чекистов. И власть Чифа, зиждящаяся на плечах его воинов, потихоньку начинала раскачиваться.

Девил действовала гибче: она умела находить подход к усиливающимся общинам и кланам; она могла договориться даже с Городом; она не зажимала данников и получала с них в результате даже больше, пусть и потом.

А еще она была хороша собой, чертовски харизматична и вообще…

Так что когда нашелся идиот, решивший, что сможет ее купить, Чиф раздумывал недолго, видя в этой сделке сразу несколько плюсов для себя: авиационная горючка, деловые отношения с летунами и, самое главное, избавление от конкурентки. Зер гут, йа.

А туман…

Туман появился под самое утро, йа. Выплеснулся со стороны черной полосы реки, разом пропавшей в его вязкой серой глубине. Накрыл собой почти все вокруг, оставив участочек в десять метров, где удавалось рассмотреть хотя бы что-то. И сходил очень неохотно.

– Зуб… – Хаунд, нюхая воздух, махнул рукой, подзывая пацаненка.

– Да?

– Фейт может ехать тихо, рихтиг?

– Да.

– Гут. Задание простое – быть засадным полком.

– А?

– Зуб… – Кулибин, поскрипывая своими протезами, двигался вроде умело и быстро, но так неуклюже… – Я сам займусь твоим образованием, вот честное слово. Если останемся живы и сделаем все как надо. А запас…

– Когда выживем и сделаем все как следует, йа. – Хаунд ухмыльнулся. – Моральный дух воинов перед битвой должен быть приподнятым.

– Ага, – Кулибин сплюнул.

– Про засадный полк я знаю, – сказал Зуб. – Сестра меня без ужина оставляла, когда уроки не делал.

– Хорошая сестра… – калека присвистнул. – Хаунд, а я готов поменять мнение о твоей красе и перевести ее из разряда красивой мотри в умную даму.

– Дас ист фантастиш, йа… Зуб, постарайся не попасться и не упереться в Театральную. Доберись до Ульяновской и встань там, во дворах, поближе к площади. И слушай.

– Я понял. – Зуб кивнул. – Ну, это… я…

– Ни пуха. – Кулибин хлопнул его по плечу. – И это…

– Да? – Парень, шмыгнув носом, уставился на ставшего вдруг серьезным калеку-инженера.

– Чересчур не геройствуй.

И ухромал, не оглядываясь.

– Возьми граник. – Хаунд протянул упакованное оружие и заряды. – Будь готов, мало ли.

– А тебе?

Хаунд кивнул на «Ураган»:

– Мое дело, йа, его отвлечь. И убрать «волков».

Зуб кивнул, сел в «гончую», больше не задавая вопросов. Хаунд, глядя вслед машине, снова кивнул. Интуиция не молчала, но и не орала. Спокойно и уверенно заявляла всю правоту доверия к пацану. Он должен был справиться.

– Мы с тобой, Хаунд, – ухмыльнулся Кулибин, – точь-в-точь как те ненормальные люди, что опускались в Марианскую впадину, и не иначе.

– А Зуб?

– Чо Зуб, Зуб он… ну… – он махнул рукой. – Жалко, если пропадет засранец. Мне он понравился.

– Надеюсь, не пропадет, йа.

– Ну да… черт с ним, тро…

– С Зубом?

– Да нет. – Кулибин усмехнулся, глядя перед собой через узкую щель защитного экрана, установленного на лобовом. – Пацан мне и впрямь нравится, это я так… подкалываю его, скучно мне.

– Плакать будешь, йа?

– Да иди ты, морда бородатая, плакать я тут, ага, буду!

– Дас гут, зер гут, друг. Трогаем.

«Ураган», фыркнув, тронулся вперед, плавно покатившись под горку. Хаунд, выставив «Миними» в амбразуру, старался высмотреть в тумане хоть что-то.

Он думал о том, что если все выгорит, то им придется всего лишь вытащить из-за двух «медведей» машину Чифа и сжечь ее вместе с хозяином. Этот идиот считал КрАЗ живым воплощением Силы, якобы переданной ему после Войны кем-то из-за границы этого мира. Девил, говоря о такой ахинее, йа, только вздыхала.

Лишь бы Зуб не подкачал, и…

Ворчание услышали оба. Оно раздалось прямо за ними.

Кулибин переключил скорость, наподдал газа.

– Вот, черт, рухнули все наши планы…

«Ураган», послушно откликнувшись на приказ человека за рулем, ускорился. И больше уже не прятался: двигатель взревел так, что его наверняка слышно было до самой Театральной и Алабинской. Только и преследователи не отставали. Хаунд, покачав головой, полез назад, прихватив пулемет.

Вездеход, развернувшись налево по Самарской, взвыл мостами, цепляясь за крошащийся асфальт. «Волки», огромный «Тахо» и скромная «Буханка», поставленные на базы 66-х, догоняли «Ураган».

Рейдеры пока не стреляли. Ошибся ли Хаунд в оценке интеллекта Чифа, сдал ли мутанта Карно – план в любом случае провалился, и теперь оставалось только воевать.

Хаунд, выбравшись в КУНГ, выглянул в амбразуру. О, йа, проблема вырисовывалась вполне серьезная. Он понимал, к чему все идет. Их загоняли – как зверя на охотника.

Шайссе…

«Миними» ударил пробной очередью, заставив «Тахо» вильнуть, выбивая искры на защите стекла. По колесам? Йа, можно было попробовать и по колесам, только там были наварены выступающие крылья…

С «буханки» палили картечью, но стенка КУНГа выдержала. Больше всего Хаунд боялся, что стрелок быстро сообразит, что колеса «Урагана» ничем не прикрыты, и начнет бить в беззащитную резину, йа. Подкачку-то Кулибину сделать не удалось…

«Ураган» зарычал, пытаясь оторваться от погони. Подпрыгивающие на самой макушке «Тахо» черепа чуть отдалились, еще чуть и… И «волки» пошли вперед, выплевывая целые клубы черного дыма.

«Ураган», воя обоими двигателями, пер вперед, разнося в хлам все попадающееся на пути. Со стороны «буханки» продолжали палить картечью… ублюдки старательно пытались подбить восьмиколесного великана в самое его уязвимое место. Пока держались экраны, поставленные Кулибиным, но они же были не из броневой стали, йа!

«Миними» ударил в сторону противника, высекая искры по листам, прикрывающим УАЗ.

Хаунд упустил из виду коллегу любителей советской автоклассики, самого, йа, Гарпуна. Мутант обернулся ровно в момент, когда тот, высунувшись в люк, показал ему средний палец и взвел мощную пружину страшилища, подарившего хозяину имя.

Толстый, с широкими рогами, арбалет целился зазубренным клювом прямо в правый борт «Урагана»…

Гарпун, прижимая приклад к плечу, нажал на скобу спуска. Трос, натянутый до звона, щелкнул громко, этот звук пробился даже через рев моторов. Мелькнула стрела. Скрежетнуло, тут же громко хлопнуло, лопаясь, заднее правое колесо. «Ураган», не ожидавший такой подлости, металлически охнул, чуть просев справа.

Машину повело, Хаунда подкинуло. Он сильно, до клацания зубов, приложился макушкой о потолок. Кулибин справился, выровнял «Ураган», начал снова набирать скорость.

Щелкнуло, мелькнул еще один гарпун, настоящий, с тросом на конце. Звонко лопнул металл КУНГа, четырехгранный наконечник блеснул, показавшись, и ушел назад, раскорячившись в металле и вцепившись в него намертво. «Тахо» засвистел тормозами, заходил ходуном, бросаемый несущимся великаном из стороны в сторону.

Слева шарахнуло дуплетом, «Ураган», низко загудев, просел сразу всей кормой. «УАЗ», воспользовавшись моментом, смог дотянуться с двух стволов и продырявил левое заднее.

Хаунд, рявкнув, выбил люк, выпрыгнул на кузов огромной черной тенью.

По нему тут же выстрелили, картечины зацепили правую руку, сразу налившуюся полыхающей болью. Это только подстегнуло его злость… Но и у него имелись для них подарки.

Граната, закрутившись в воздухе, рванула за УАЗом, рыскнувшим в сторону. «Тахо», сбросив скорость, завизжал тормозами, заставив Гарпуна, так и торчавшего в люке, удариться лицом о металл и сползти вниз. Хаунд рванул АПС, прицелился…

Сбоку, из улочки, спрятанной в тени высоченной сталинки, раздался оглушительный механический рев. Мутант успел обернуться, понимая уже, что увидит.

КрАЗ Чифа, воя сигналами, вылетел, разнося в хлам древний деревянный дом, приютивший под обломками замаскировавшийся гантрак. Тяжело подпрыгнув, потянулся тараном-отвалом к «Урагану», опрокидывая восьмиколесное чудовище с Хаундом, болтавшимся на стальной спине машины.

УАЗ, не успевший откатиться дальше, закричал сминаемыми мостами, ударившись о борт остроносого «медведя». Хаунд, вцепившись в металл, полз назад, к КУНГу. АПС, так и не попробовавший чужой крови, улетел куда-то в сторону, нырнул в пыль Самарской.

Кулибин, выжимая из поврежденной машины оставшиеся силы, кинул ее вбок, она вломилась в бывший сквер, ставший уже почти леском. «Ураган», почти настигнутый КрАЗом, избежал удара, лишь тряхнуло, когда отвал зацепил корму с краю.

Хаунда подбросило вверх и вперед, впечатало в КУНГ. Воздух вылетел из его легких, по волосам и лицу побежала горячая кровь из рассеченной головы.

Заскрипев, «медведь» заложил кривую. Махина, ревя всеми имеющимися «лошадками», выбросила черно-серую волну асфальтной крошки, перемешав ее с землей. Треугольный отвал, замерев на миг, пока водитель перебрасывал передачи, отразил верхним углом солнечный луч.

Кулибин, раскидывая носом вездехода разлетающиеся в щепки деревья, пер к трамвайным путям. Не жалея своего железного друга, механик старался оторваться от начавшего разгон «медведя» Чифа, решившего пойти на таран.

Грузовой вездеход, созданный для тайги, песков, болот, в умершем городе был как щука в пруду с карпами. Взревев, выбросив черно-жирный дым, «медведь», набирая скорость, покатился следом за покалеченным «Ураганом».

До площади Славы оставалось… всего ничего. Хаунд, тряся головой, пытался прийти в себя, тянулся к КУНГу, но… Тело пока не слушалось.

Позади нагонял «медведь» Чифа. Насмешливо кивали на гнущихся трубах головы крыложоров, согласно вторили черепа на капоте. Главный Черный ворон все же поймал чересчур самоуверенного собрата-мутанта и сейчас, не жалея двигатель собственного джаггернаута, старательно несся вслед, желая раскатать мохнато-клыкастую проблему в кровавую лепешку.

«Тахо» Гарпуна, пришедшего в себя и колдовавшего со следующей стрелой, порыкивал сбоку, подпрыгивал на размозженной плитке и утопленных в асфальте трамвайных путях. Помирать от стрелы Хаунду не хотелось. Только вот его руки почему-то безвольно мотались из стороны в сторону. И…

Они пронеслись мимо засыпанных мусором низких фонтанов, снесли остатки остановки, оказавшись почти на самой площади, украшенной лежащим Паниковским.

Гарпун, наконец-то справившийся с арбалетом, навел металлический клюв на Хаунда. Снова показал средний палец и прищурился, подняв на лоб маску-очки. Шайссе…

Вдруг со стороны Строяка, обгоняя «медведя», вылетел красно-черный болид «гончей» и врезался в «Тахо» всеми своими усиленными килограммами.

– Думкопф! – заорал Хаунд, видя, как мотнулся за рулем Зуб, который по плану должен был стрелять из РПГ и который вместо этого решился пойти на таран, чтобы спасти…

«Волк» Гарпуна, жутко хрустнув, подлетел в воздух, перевернулся, крича ломающимся и рвущимся железом. С диким воплем из люка вывалился Гарпун, успевший только поднять руки, прежде чем «Тахо» похоронил его под собой.

«Фейт», подскочив на метр, перевернулась на крышу, тонко загудев разлетающимися экранами и решетками.

А Хаунд, услышав рык КрАЗа, успел повернуться, мазнуть глазами по тарану, вдруг занявшему все видимое пространство.

Удар.

Грохот.

Визг тормозов и металла, влетевшего в огромную статую.

Темнота.

Глава двадцатая. Точку ставят восемь миллиметров свинца

Хаунд, лежавший на чем-то твердом и холодном, пошевелился. Покосился в сторону, заметил смотрящее на него в упор каменное лицо воина в шлеме. Памятник.

Мутант кивнул ему и встал.

Над площадью, примотанный двумя канатами к руке Паниковского, низко болтался дирижабль. Самый настоящий, пусть и не очень большой.

«Ураган» смятой мордой грустно смотрел на своего незадачливого хозяина. Кулибин, связанный по рукам, с отломанными карбоновыми ногами, сидел у колеса вездехода. Маску с него сорвали. Калека зыркнул на Хаунда и промолчал. Зуб, лежавший куском сырого мяса рядом, не шевелился.

УАЗ торчал в тени КрАЗа, а прямо перед ним… стоял Чиф.

Высокий, узкоплечий, сутулый, с татуировкой на бледном лице, с черными выпученными глазами, скалящий серо-синие губы, открывая кривые острые зубы.

– Пришел в себя, падла лохматая?! – поинтересовался Чиф. – А у меня для тебя сюрприз.

Воронов с ним оказалось пятеро. Верно, двое с КрАЗа и те, с криво стоящего «волка», направившие на Хаунда три коротких ствола, снаряженных картечью. И Девил между ними. Его Девил.

Красноволосая, в короткой куртке, длинной юбке-хвосте, кожаных штанах и высоких ботинках, с черным вороньим черепом на щитке левого плеча, с завязанным ртом. Красавица, удерживаемая руками Воронов. Она зло смотрела на Хаунда.

– Порадовался? – лениво поинтересовался Чиф. – Это хорошо. Смотри, скот, как сейчас я ее продам.

Сбоку весело хохотнули. Хаунд посмотрел на покупателя. Вот как, значит… хорошее знакомство вышло с летунами из Курумоча.

Летная куртка, свитер с горлом, респиратор, очки на пол-лица, щегольские синие брюки. Кобура на боку, светлые веселые глаза. И десять бочек под присмотром двух стрелков, вооруженных… ППШ.

– Это, как я понимаю, влюбленный сэр Ланселот, только без телеги? – Летун снова хохотнул. – Сложно не понять, она такая… такая… ух, просто. Продешевил ты, Чиф, надо было требовать пятнадцать, отдал бы.

– А если не отдам? – поинтересовался глав-рейдер.

– Ничего не получишь. – Летун кивнул. – Договор дороже денег, договорились на десять – так их я и привез.

– Эй, ты, в наморднике…

Кулибин, морщась, потер разбитое лицо.

– Это кто? – поинтересовался летун.

– Покойник… – пожал плечами Чиф, потянувшись к поясу, баюкающему нож.

– Нет-нет, подожди… так даже интереснее.

Летун подошел к Кулибину. Попинал культяпки с торчавшими из них карбоновыми обломками.

– Ты почему такой невежливый, инвалид?

Кулибин, прищурившись, смотрел снизу вверх.

– А с чего бы мне быть вежливым с работорговцем? Я б тебя повесил.

– Не любишь, когда торгуют мутантами?

– Не люблю, когда люди становятся зверями. Такими вот бандерлогами, как ты.

– Хочешь полетать?

– Это на твоем раздолбанном корыте с надутой грелкой, что ли?

– Не… на нем ты поднимешься. А полетаешь вниз, сюда, своей тупой башкой. Хотя… лучше полетаешь в Волгу. Чиф, заверните мне это тело с собой.

– Легко. – Главрейдер сплюнул. – Ты ему только чо потяжелее привяжи, а то такое говно не тонет.

– Спасибо за совет. Так, ладно… хватит мелодрам с прощаниями, пора лететь. Или ты, Чиф, хочешь прихлопнуть эту бородатую обезьяну у нее на глазах?

Чиф открыл рот, и…

– Я тебе горло выдеру… – прохрипел Хаунд.

– Он дурачок, да? – Летун хохотнул. – У вас тут, как я погляжу, одни клоуны…

– Сейчас ему будет очень весело, – пообещал Чиф. – Я тебя, Хаунд, убивать стану медленно. Прострелите ему колени…

– Поединок. – Хаунд сплюнул красным, засунул пальцы в рот, пошевелил ими и, хрустя, вытащил зуб. – Чиф, паскуда, я из-за тебя пятерку сломал.

– Чо ты там ляпнул? – Тот прищурился. – О каком таком поединке, ты, урод ушастый, мне тут трешь?

– Я мутант… – Хаунд подмигнул Девил. – И я бросаю тебе вызов, как у вас, долбаных романтиков, принято. Поединок – или твои люди будут знать, что ты струсил.

– Да не вопрос… – Чиф ухмыльнулся, кивнул летуну. – Дело много времени не займет, раз так. Оружие выбираю я… Ты, Хаунд, дебил, если думаешь, что я стану рубиться с тобой сталью. И это не трусость, а верный выбор.

Хаунд, проследив за его руками, оскалился. Чиф достал свой любимый ТТ, украшенный позолотой.

Мутант вынул из рукава два коротких метательных ножа, взял их в левую руку, выставил правую на Чифа, изображая большим и указательным пальцами пистолет.

– Совсем крыша поехала… – Главрейдер усмехнулся. – Ну, давай, стреляй.

Йа… сейчас.

Большой палец курком отогнулся назад, чуть задержался, пошел вперед и…

Банг!

Голова Чифа разлетелась брызгами белого и красного.

Хаунд, бросившись вбок, метнул ножи в автоматчиков у бочек.

Банг! Банг! Банг! Банг!

Вороны разлетались в стороны, получая каждый ровно по пуле в голову.

Зуб, все же не полностью вырубленный, связанными ногами подсек летуна, бросая его к Кулибину. А тот, как настоящий технарь все верно рассчитав, дождался момента и, бросившись всем телом вперед, ударил головой в лицо летуна, рассекая собственный лоб о респиратор с очками, потом ударил еще, еще…

Девил оказалась рядом в три прыжка, добавила летуну ногой в пах, в живот.

Хаунд, уже сцапав ППШ, целился вверх, ожидая, когда с дирижабля начнут стрелять. Но…

– Канаты! – рявкнул Кулибин. – Канаты!

Поздно…

Перерубленными змеями те упали вниз. Раскоряченная черепаха, несомая ветром, плавно полетела в сторону реки.

– Стреляй, стреляй!

Кулибин, размазывая кровь по лицу, брызгал слюной.

Хаунд сплюнул и сказал:

– Не рви душу, друг. Не стоит убивать тех, кто просто крутит руль. Мало ли, йа… вдруг пригодятся.

Он повернулся в сторону, откуда стреляли. Поднял руку с большим пальцем вверх и кивнул. И только потом отправился развязывать Девил.

– Хаунд! – красноволосая злилась. – Кто стрелял?

– Швед, йа… – Хаунд пожал плечами.

– Какой еще швед?

– Который финн, майне либе.

– Да ну… – протянул Кулибин. – А откуда он тут взялся?

Хаунд пожал плечами.

– Швед работает с Прогрессом. Попросил Савву сообщить где будут передавать ее…

И кивнул на Девил. А та все злилась.

– А почему он не начал стрелять сразу?

Хаунд хмыкнул.

– Чиф стоял за гантраком. Я вывел его на открытое место. А когда мы тут носились, йа, как умалишенные, никакой снайпер не смог бы нам помочь. Да и Шведу я передал просьбу о подстраховке и стрельбе только в крайнем случае, натюрлих. Сам хотел все сделать… Теперь должен.

– А откуда ты знал, зараза, что он точно здесь?

Хаунд посмотрел на нее с явным недоумением:

– Это же Швед. Он всегда делает заказ до конца Рихтиг.

– Обалдеть… – Кулибин, растирая развязанные руки, сплюнул. – То есть ты, мохнатая морда, мог просто откинуть кони, изображая «пиф-паф» своими корявыми культяпками, если бы этого самого Шведа тут не оказалось?

Хаунд не ответил. Ну зачем объяснять простые вещи…

Что ветер дул со стороны вон того высоченного здания. Что Швед давно стал не-чистым, а запах у каждого индивидуален. И что нос Хаунда, йа, все же достался ему не от обычного человека-родителя, а от второго… Знать бы еще, от кого.

– Хаунд… – Девил, развязав Зуба, помогла тому встать.

Пацан по-щенячьи радостно смотрел на нее.

– Вас?

– Спасибо. – Девил улыбнулась. – А еще ты теперь должен мне новую «гончую».

– Гут.

Он подошел к ней, смотря сверху вниз в ее голубые глаза. Смотрел, понимая, что тонет в них…

– Эй, голубки! – возмутился Кулибин. – Вы, случаем, не офигели тут пялиться друг на друга? У нас дел, как у дурака махорки. Хаунд, подгоняй вон ту халабуду с сараем к нашему «урагану» и цепляй жесткую сцепку. Зуб, помоги ему. А ты, красотка, пока поищи в той «буханке», что не проедет и километра, цепи.

– Зачем?

Кулибин сплюнул.

– Бочки, что нам за твою красивую задницу достались, закрепить. Чего лыбитесь, идиоты? Жизнь продолжается, а горючка стоит… много, короче. Все, хорош трепаться, пора работать и сваливать отсюда, а то городские набегут.

Эпилог

В его… в их домашнем очаге смолисто и сладко потрескивали настоящие вишневые полешки.

Кулибин, матерясь и баюкая сломанную руку, умотал на Товарную, обнаружив там самую настоящую ремонтную базу, несколько кранов-козлов, вполне себе работающих от генератора, и все остальное. А может быть, он просто решил оставить наедине двух взрослых людей, интересующихся друг другом очень сильно, и, что куда важнее, разнополых, и не совсем людей, йа.

Хаунд, вытянув ноги к огню, курил трубку или, вернее, самый настоящий чубук, склеенный из янтарных пластинок и кости.

Табак из Кинеля ему нравился все больше. Как и перспективы работы с железнодорожниками. Оставалось только решить вопрос с собственной платформой-фортом на железке – и дело в кармане, йа.

– Всегда мечтала именно о таком тихом счастье, – поделилась Девил, с ногами забравшись в новое кресло, найденное в закромах Птаха. – Сидеть, смотреть на огонь и мирно наслаждаться твоим глубоким молчанием.

Почему-то слова ее так и отдавали сарказмом. А его Хаунд не очень жаловал.

– Правда, йа?

– Ну… – Девил намотала алую прядь на палец. – Нет. Зачем мне тупо сидеть и пялиться на огонь твоего недоделанного камина? Ты, часом, друг сердешный, не почитываешь ли любовные романы на досуге?

Хаунд засопел.

– Да и дымишь ты… Бобик… как паровоз.

Кому еще он мог разрешить называть себя Бобиком, как не любимой женщине?

– Значит, так… – Девил решительно опустила вниз босую ногу, наступила на холодный бетон и тут же вернулась в прежнее положение. – Для начала надо бы как-то тут утеплиться, что ли.

– Завтра привезут ковры. Настоящие, шерстяные, красивые.

– Это хорошо. А во-вторых, милый, расскажи-ка мне, почему вдруг ты так спокойно наслаждаешься жизнью, когда под боком Прогресс и затевающаяся войнушка?

Информацию из него Девил вытянула еще по дороге домой. Вцепилась клещом и не отпускала, пока уставший Хаунд не закончил рассказывать.

– Мы теперь их союзники.

– Мы?

– Ты и я. Вороны. Может, даже Братья, хотя надо бы скататься к ним и бросить вызов вожаку.

– У Братьев нет вожака, дурило лохматое… – Девил красиво взяла тоненькую чашку и начала пить давно остывший кофе. Тот самый эрзац, найденный в загашниках бункера на Товарной. – Они все решают на вече, и вызов там бросать бесполезно, а то я давно загребла бы их под себя. А когда я успела согласиться стать союзником Прогресса, м-м-м?

В этом ее кошачьем мурчании так и сквозили стальные острые нотки. И Хаунд вдруг огорчился.

– Так будет лучше.

– Лучше… – Девил отставила чашку и подперла ладонью подбородок. – Ты мой стратег, ушастый, бородатый и страшный.

Она явно издевалась, понимая, что ему сейчас совершенно не хочется цапаться с ней. Только… йа, не обманывал ли он себя и не обвела ли эта красивая, умная и опасная баба его вокруг своего изящного пальца?

– О-о-о… – Девил улыбнулась. – Какое интересное выражение лица, милый…

– Вас? – Хаунд опешил.

– Что – «что»?

Она улыбнулась. Открыто и красиво. Мало что казалось Хаунду красивым в этом сумасшедшем мире.

Ему очень нравились звезды.

Его заводили матовые плавные изгибы хорошего оружия, идеального в своей лаконичности и непередаваемо прекрасных формах.

Очень грел его душу «Ураган».

И она. Сильная, умная, жесткая, знающая себе цену и… улыбающаяся ему.

– Ты же Хаунд. Ты – чудовище, кровожадный монстр, медведь в почти человеческом обличье, считающий своей территорией весь этот гребаный город. Ты плевать хотел на всех и вся, но заключаешь союз с Прогрессом. Сколько раз тебя пытались убить, Бобик?

Он не считал. Много.

Девил знала это.

– Тебя боятся… Многие боятся, и не зря. Ты, вместе с калекой и пацаненком, зеленым соплячком, спас меня, убрал Чифа и его людей, забрал себе Воронов и оттяпал за несколько дней такой кусок территории. И не отдашь ведь теперь, милый мой Бобик, никому и никогда. Только через твой труп, а это, все знают, очень сложно устроить.

Хаунд, затянувшись, смотрел на ее руку, жестикулирующую в такт словам. Слушал, слушал, слушал и… готов был слушать еще и еще.

– Тебя боятся, – повторила Девил, – а ты сидишь и не знаешь, как найти подход ко мне. Ты – мой личный плюшевый мишка, добрый, мягкий и теплый… узнай кто, ведь не поверит. Ты же Хаунд, ты почти сама смерть, пусть и звучит это до жути глупо. Но так и есть.

– Гут, и?

Хаунд, вернувшись к созерцанию огня, шумно выпустил дым через нос.

– Не обижайся, милый… Всему свое время, и нам с тобой его должно хватить.

– Мы как будто сделку обсуждаем, йа… Это…

– А кто тебе сказал, Бобик, что семейная жизнь проста и приятна? Это работа, не проще наших с тобой текущих дел.

Хаунд кивнул и… осклабился.

– Чего? – Девил непонимающе уставилась на него.

– Приятно, йа, когда женщина сама говорит, что и как, не дожидаясь каких-то там правильных мужских шагов.

– Вот ты сволочь!

– Редкостная, йа.

– Ну, Бобик, смотри мне, если…

– Йа-йа, майне фрау, мне все понятно. А нападения со стороны Прогресса ожидать не стоит, йа, я уже сказал – мы с тобой выгодные союзники. Пока.

– Ты хочешь заняться железкой? – промурлыкала Девил, прищурившись. – Это так будоражит…

– Я всегда знал, что хорошие мозги вам, женщинам, нравятся больше смазливого лица, – довольно хрюкнул Хаунд, – или точеного торса с, мать их, кубиками, йа.

– Мне больше нравится вот такой медведь, как ты. – Девил прошлепала по полу к бутылям, стоявшим на верстаке. Набулькала себе и Хаунду бурбона Кулибина.

Выпила, и…

– Он его что, из наждачки гонит? – просипела она.

– Из кукурузы, настаивает на дубовой щепе, йа… – Хаунд даже обиделся. – Мягкий, как молоко матери.

– Ух… жестокое пойло. А что там насчет войны?

– Война… – Хаунд выпил, с удовольствием ощутив жидкий огонь внутри. – Война, как и всегда, обязательно начнется. Но мы к ней практически готовы.

– То есть нам есть с кем воевать и против кого, а в результате ты уверен?

– Йа… Мне хочется свое курфюршество.

Девил скорчила рожицу. Блеснула глазами, обещающими в будущем пламя, стрельбу, лихую рубку и много-много смертей врагов.

– А я хочу быть герцогиней. Сделаешь?

Хаунд допил бурбон и посмотрел на нее. Внимательно, впитывая в себя свое свершившееся будущее.

– Йа. Ты будешь герцогиней. И никакой, натюрлих, демократии. Я здесь власть.

Самара, апрель – май 2018-го

Здравствуйте вам, уважаемые и обожаемые (с)!

Если вы опять здесь, то… То на самом деле это вовсе ничего не значит. Будем честными – книги воруют полностью, включая номер заводской партии печати. Так что, тем, кто не пожалел немалых денег на эту книгу – спасибо огромное. Остальным? А ничего остальным.

Как вдруг получился «Злой пес»? Да вот как-то так сложилось и, скажу честно, больше так не будет. Потому что книга все же должна, как хороший коньяк, выстояться и только потом попасть к читателям. К вам.

«Злой пес» мог не появиться совсем, но вышло как вышло, правильные слова прозвучали и написались, точки с запятыми встали на нужные места, глаголы заняли верную временную нишу… И вот она книга.

Это роман о городе, где я живу последние восемнадцать лет. Написанный по той причине, что в рассказах и книгах, вышедших раньше в ВМ 2033, про саму Самару не сказано почти ничего. А если и сказано, то субъективность отношения к той же Безымянке меня задевает. Равно как и полное игнорирование огромного куска настоящей жизни, лежащей не у Волги, а идущей вдоль реки Самары, которая в эту самую Волгу впадает.

Это книга не о романтиках, как бы того ни хотелось большей части читателей, хотя тут могу и ошибаться. «Злой Пёс» должен был стать «Большим кушем» и «Рок-н-рольщиком» Вселенной, смешанными в равных пропорциях с данью Тарантино и Балабанову. Но, с другой стороны, хорошая книга сама выбирает какой ей стать где-то к своей середине. Даже если ты придерживаешься плана, расписанного по главам.

Это книга о Хаунде, с огромной благодарностью к нему же, пять лет дремавшему в глубинах флэшки. Дождавшись собственного сольного выхода, он превратился в нечто большее. Процитирую слова Басмача: «Пес вполне логичный получился, пусть я с ним не согласен в мелочах… но жизненно. Мне думается, что он чутка сложноват для постапа. Ему место при дворе какого-нибудь короля, где полно интриг с подковерными играми, где эта зубастая падла сыграла бы роль серого кардинала…»

И не поспоришь ведь, да?

Это книга в какой-то мере отдает дань мне двенадцати-тринадцатилетнему, когда я в первый раз прочитал «День триффидов», увидел «Безумного Макса» и «Водный мир», восхитился «Киборгом» и «Считанными секундами». Пусть кто-то этого и не заметит, но так оно и есть. И за это отдельное спасибо проекту ВМ 2035, который подарил мне такую возможность.

Стоит ли ждать продолжения? А это зависит от вас, читатели. Только вам определять судьбу проекта, что на бумаге, что в электронке, ведь на одном энтузиазме далеко не уедешь. Именно так, йа-йа, натюрлих.

Но, тем не менее, вы вполне можете проголосовать в отдельной теме-обсуждении в группе «Вселенная метро 2033» за дальнейшее. И своими мнениями легко решите несколько простых вопросов:

Суждено ли встретиться злому Псу и доброму Коту?

Увидятся ли они и хитрый Ёрш?

Будет ли следующая трилогия?

P.S. Чуть не забыл самое главное!

Автор говорит спасибо:

Администратору сайта «Сталкер-Бук» Татьяне Соколовой aka Джинни.

Шамилю Алтамирову ака Басмач, написавшему о том, о чем думать несколько опасался.

Илье Евсееву за участие, Эдди (да-да, именно так) и любовь к технике СССР.

Павлу Бондаренко, упорно делающему облик серии лучше и интереснее.

Ирине ака Devil Майер, согласившейся сделать книгу красивее.

Еще одно огромное спасибо – редакторам, победившим меня самого.

Отдельное – Славе Бакулину за его спокойствие и дипломатичность.

Анастасии Калябиной за помощь в последние несколько месяцев.

И, само собой, большому, суровому, прямому, честному Вадиму Чекунову.

Ауфвидерзеен, камраден!

Content

Дмитрий Манасыпов
Метро 2035. Злой пес

Пролог. Мертвые крылья

Глава первая. Не робкий не голубь гордо реет…

Глава вторая. Добрые люди не доброй Спортивной

Город у реки (Memoriam)

Глава третья. Пир во время чумы

Глава четвертая. Великий, могучий, советский…

Город у реки (Memoriam)

Глава пятая. Кому война, кому мать родна

Глава шестая. Ожившая память и грязь цивилизации

Город у реки (Memoriam)

Глава седьмая. Дом, милый дом

Глава восьмая. Это моя собственность

Город у реки (Memoriam)

Глава девятая. Непутевое дитя, смертоубивец и абракадабра

Глава десятая. Наглое, рыжее и немного злости

Город у реки (Memoriam)

Глава одиннадцатая. Разговор по душам и немного правды

Глава двенадцатая. Точный расчет и выверенный маршрут

Город у реки (Memoriam)

Глава тринадцатая. Суровое место серьезных людей

Глава четырнадцатая. Настоящие никогда не бывают бывшими

Город у реки (Memoriam)

Глава пятнадцатая. От Шипки до дома порой тяжело

Глава шестнадцатая. Малыш делает первые шаги

Город у реки (Memoriam)

Глава семнадцатая. Доброе слово и нужное дело

Глава восемнадцатая. Разные грани непростых человеческих натур

Город у реки (Memoriam)

Глава девятнадцатая. Не только глупцы попадают в силки

Глава двадцатая. Точку ставят восемь миллиметров свинца

Эпилог