Анна и Сергей Литвиновы, Валерия Вербинина, Влада Ольховская, Людмила Мартова, Екатерина Барсова, Татьяна Полякова, Евгения Михайлова, Марина Крамер

Он, она и пушистый детектив

Анна и Сергей Литвиновы

Экклезиаст ведет расследование

Из рассказов частного детектива Паши Синичкина

Весной все обостряется.

Первыми это замечают влюбленные, врачи-гастроэнтерологи и психиатры.

Но и частные сыщики — тоже. На этот период приходится бум слежек за неверными супругами — да и за партнерами по бизнесу тоже. Поэтому в апрельские денечки ко мне в офис порой натуральная очередь стоит. Так и в этот раз. Чтобы принять следующую посетительницу, мне пришлось выпроваживать предыдущую через запасную дверь, ведущую прямо из моего кабинета в другой коридор. Промариновав просительницу еще минут семь, я попросил мою Римку ее ввести. «Ладно», — буркнула секретарша в интерком весьма неласково, из чего я досрочно понял: клиентка будет девушкой видной. И в моем вкусе. Уж что-что, а за годы совместной работы секретарша мой вкус познала лучше меня самого.

И впрямь: девчонка, пришедшая ко мне, оказалась особой эффектной. Длинные ноги. Короткая юбка. Высокие каблуки. И, главное, глаз горит. При взгляде на нее я сразу понял: что-то между нами да будет.

— Присаживайтесь, — бросил я. — Что привело вас ко мне?

Она уселась, целомудренно одергивая юбку — а на деле привлекая дополнительное внимание к своим ножкам.

— Я работаю в газете, — она назвала, я такой никогда не слышал, — и хотела бы взять у вас небольшое интервью. — Девушка достала из сумочки и протянула мне визитку. Екатерина Маврина, никогда не встречал. Да и откуда мне встретить, я ведь газет не читаю. Разве что «Советский спорт», да и то в Интернете.

— Слушаю вас внимательно.

— Вы не возражаете, если я воспользуюсь диктофоном? — Девушка положила на мой стол свой мобильник, включила видеокамеру и нажала пуск.

Далее последовали вопросы, на которые я уже замучился отвечать — от знакомых и журналистов, которые, да, и раньше встречались в моей жизни. Случались ли в моей практике перестрелки, потасовки и прочие силовые действия? Кто из знаменитостей к моим услугам прибегал? Доводилось ли мне нарушать закон и какие у меня отношения с правоохранителями?

Я ответствовал, коротко и емко. Когда мне надо, я умею произвести впечатление. Екатерина смотрела на меня почти восхищенно.

Когда интервью подошло к концу, она сказала: «Когда я напишу, я позвоню вам. Согласуем статью». А я на это: «А зачем тянуть? Начнем согласовывать прямо сейчас. Например, рядом с моим офисом расположен парк «Кусково». Погуляем по аллеям. А как проголодаемся, зайдем в кафе или ресторан. Я угощаю».

Екатерина мне отвечала в смысле, что ход моих мыслей ей в принципе нравится, но сегодня она никак не может разделить со мной досуг или трапезу, сильно занята, но вот если я ей позвоню на недельке, то она, типа, сможет пересмотреть ради меня свое расписание. Так и договорились, и я проводил гражданку Маврину мимо своей Римки, которая смотрела на нас разъяренной мегерой.

С секретаршей моей Римкой отношения у меня сложные. Мы мирно проработали несколько лет, покуда она не возомнила, что влюблена в меня и хочет за меня замуж[1]. Я дал слабину, и мы даже съездили вместе за границу. Но после пары месяцев совместной жизни она сказала, что допустила ужасную ошибку и просит меня освободить ее от своего присутствия. И ушла из личной жизни моей, и с работы уволилась. Я перебивался с разными бездарными и туповатыми помощницами битый год, пока Римка наконец не возникла снова и не попросила меня принять ее обратно — пока только на роль секретаря. Притом что не раз и не два она мне заявляла, что мы не созданы друг для друга, она в то же время крайне негативно относится к гражданкам, к которым я проявляю не служебный, а личный интерес.

А Екатерина меня, признаюсь, захватила. Поэтому вечером, из дома, я даже пробил ее, а также средство массовой информации, которое она представляла, по всем возможным базам и социальным сетям.

А еще через пару дней она сама позвонила мне, щебетала весело и кокетливо (весна все-таки), и мы в результате беседы уговорились пропустить пункт «культурные мероприятия» и приступить непосредственно к мероприятиям развлекательным, а именно посещению ресторана. Я предложил проверить «Настойки и наливки» на Маросейке.

В заведение она пришла одетой гораздо более скромно, чем первый раз. Оно и понятно: изначальное впечатление Екатерина произвела. Теперь начиналось самое интересное: флирт. Своего рода танец для двоих, который облегчает (или утяжеляет, как получится) совместный путь в койку. И подогревает градус будущей любви.

Моя профессия предполагает умение допытываться и внимательно слушать, а мало что бывает более приятно девушке, чем неприкрытый интерес к ее особе. Я выспрашивал Катрин о ней, любимой. Она охотно щебетала. В ее рассказе она представала служительницей всех возможных муз, нечто вроде да Винчи в юбке. Екатерина, оказывается, не только статьи писала, но и картины акварелью, и в театре играла, и в кино. «Правда, в кино пока одни эпизоды, но тут меня в сериал утвердили, подруга героини, пять съемочных дней».

— А в театре ты кого играешь?

Екатерина скромно потупилась:

— Кормилицу в «Ромео и Джульетте». И Белочку в утренниках.

Попутно я не забывал вливать в нее заявленные в названии ресторана настойки и наливки. В итоге, когда прибыло вызванное мной такси, мы уселись вместе на заднее сиденье и начали целоваться, когда водитель не выехал еще из ресторанного двора. Поэтому ничего удивительного, что следующее утро застало меня в ее постели.

Так начался наш короткий и бурный роман. В кровати девушка оказалась особой страстной, в меру умелой и ласковой. А по ходу дела я узнавал симпатичные подробности ее жизни. Выяснилось, что Екатерина родом не из Москвы, по окончании театрального, три года назад, зацепилась за столицу. Снимает квартиру на пару с подружкой, тоже актрисулей. Бегает по кастингам и пробам. На телевидении порой играет маленькие роли в дневных шоу. Разные сплетни, что становятся ей известны по ходу, сливает, под псевдонимом, в газету «ХХХ-пресс». Она даже прониклась и подарила мне акварельку собственного производства. Я в живописи понимаю слабо, но картина мне понравилась. В основном позитивным мироощущением. Изображены были берег моря, лодки, маяк, жара, парус. Я сказал Кате, что повешу акварель в офисе.

— Смотри, чтобы твоя секретарша ее не изрезала, — предостерегла Катя, из чего я сделал вывод, что она не только умна, но и наблюдательна.

— Ничего, — успокоил я, — не скажу, что она твоя. Скажу, что художника НН, с которого я снял обвинение в педофилии.

По ходу нашего романа выяснилось, что на длинные майские выходные ни она, ни я из Москвы никуда не уезжаем. В связи с ростом курса цены за границей для русских возвысились катастрофически. Но я вкручивал Катерине иное: зачем выезжать, ведь лучше мая ничего прекрасней в столице не бывает — и не кривил душой. А она заверяла меня, что не отправляется на отдых оттого, что весна — время запусков разнообразных сериалов, поэтому ей придется бегать на кастинги.

На самый Первомай она пригласила меня на дачу к своим друзьям. По каким-то мало уловимым признакам я понял, что мое общество для нее в этот раз важно. Коль скоро далеко ее родители, она, видать, хотела, чтобы меня оценил ее круг. А я что? Я себя не стесняюсь. Готов предстать пред взыскательными взорами ее друзей в полной своей красе.

Дача, где нас ждали, оказалась от Москвы настолько далеко, что была, скорее, близко к Петербургу. По праздничным пробкам мы тащились туда так долго, что неоднократно пришлось останавливаться: первый раз на заправке, по Катерининой просьбе, чтобы справить естественные надобности, другой раз по моему требованию, чтобы пообедать, и в третий — в глухом тверском лесу (по обоюдному согласию), чтобы предаться стремительной любви.

Если друзья Кати, когда выбирали место для возведения собственного особняка, искали самую глухомань, то они достигли своей цели. Дорога с автострады плавно ухудшилась до изрытой ямами двухполоски, а потом до покрытой лужами грунтовки. Промелькнул поселок — половина домов заколочена, в бывшей церкви давно провалилась крыша. Еще километров десять, и мы подобрались к нашей цели. В блеске весеннего солнца бликовала река. «Надеюсь, это не Енисей», — пошутил я. Моя спутница оценила шутку.

По-над рекой, почти на самом крутом берегу, возвышался особняк. Никаких заборов или плодовых деревьев. Счетчик километража показывал триста пятнадцать от Москвы. Вокруг нетронутая трава, а в ней — пара живописно разбросанных автомобилей: неслабых — «Рейндж Ровер», «Порше Кайен». «Гости уже собрались», — шепнула мне Катя.

Мы выбрались из машины. Воздух и впрямь был чистейший, хоть закупоривай его в банки и отправляй в столицу на продажу. Наперебой заливались весенние пичужки. Неподалеку от особняка начинался лес, одевающийся, словно в зеленый пух, в молоденькие, многообещающие листочки.

Я достал из багажника наш скромный вклад в грядущую трапезу: пару бутылок виски, джин и сухое. Катерина вытащила собственноручно испеченные пирожки с рисом-яйцами: «Как бабушка делала». Разумеется, пирожками ей хотелось произвести впечатление не столько на своих приятелей, сколько на меня. Скрывать не буду, ей это удалось.

На высокое крыльцо вышла встречать нас хозяйка. «Марина, — шепнула мне Катя. — Актриса. Жена». Марине было лет под сорок, а может, все сорок пять. То ли оттого, что моя спутница сказала, что женщина из артистических кругов, то ли потому, что внешность у нее была самая типичная, мне показалось, что я хозяйку где-то видел. Типаж у нее был свойской бой-бабы. Полная, но не рыхлая, а плотно сбитая. Мощные руки, короткие толстые пальцы с вызывающим алым маникюром. Такими в старых советских фильмах изображали продавщиц пива и прочих буфетчиц.

— Явились — не запылились, — густым, хорошо поставленным голосом приветствовала нас хозяйка. — Ну, давай, Катюха, знакомь меня со своим. Ишь, какого молодчика отхватила! — И она, еще до представления, фамильярно шлепнула меня пониже спины. От того, как зажглись при виде меня ее глазки, и от исходящего от нее крепкого запаха алкоголя я понял, что баба она и впрямь не промах, и муженек (если только он у нее имеется) от нрава ее, вероятно, немало страдает.

После процедуры знакомства мы вошли в дом. Внутри он оказался с легким индуистским привкусом — что совершенно контрастировало с хабалистым образом хозяйки. Где-то курились благовония, наполняя воздух ароматом жженого дерева. В прихожей всех встречал Ганеша в половину человеческого роста из черного дерева. Свет был приглушен, задрапирован цветастой материей. Исподволь наигрывала восточная музыка: ситары всяческие или, я не знаю, саранги.

К нам подошел и стал знакомиться, обнюхивая, абсолютно черный наглый кот.

— Брысь, Экки, — отогнала его хозяйка.

— Экки? — удивился я. — А какое полное имя?

— Экклезиаст.

«Ого», — только и оставалось воскликнуть про себя.

Тут возник хозяин — и вот он к реквизиту из фильма «Зита и Гита» подходил идеально: бледный, болезненно худой человек лет сорока пяти. Буквально кожа и кости. Глубокие тени под глазами. «Гена», — сказал он и подал холодную, влажную руку.

«Он тоже актер», — шепнула мне Катя, когда мужчина отошел. Но его я нигде раньше не видывал — впрочем, может, в массовке заключенных концлагеря.

Мы прошли в гостиную-столовую. Она была в два цвета и огромной, площадью метров пятидесяти. Как полагалось в архитектурных журналах, делилась на две зоны. Одна — для отдыха, с длинным диваном, креслами, камином, здоровенным телевизором. И вторая — столовая, где царил длинный стол с восемью пока не занятыми стульями.

Стол оказался накрыт закусками. Мы с Катей передали хозяйке наш вклад в трапезу. Часть моих бутылок отправили в холодильник, часть выставили. Катины пирожки вывалили на блюдо. Наскоро мне были представлены остальные гости.

С особенным почтением все присутствующие относились к стройной даме в эффектном брючном костюме. Немудрено, если род занятий ее произносился собравшимися с придыханием: Эльвира, продюсер. Даме на вид было лет тридцать пять, что означало в действительности, что ей под пятьдесят. Ее сильно выдавала неестественно натянутая и блестящая кожа на лице. Когда нас представляли друг другу, в ее глазах, как и у хозяйки дома, вспыхнул огонек специфически женского интереса. Вспыхнул — но, слава богу, сразу погас. А то потом не отобьешься, и никакая юная Катерина не поможет — тем более что она, как и большинство здесь собравшихся, была от продюсерши Эльвиры, похоже, сильно зависима.

Присутствовала еще одна пара: седой и длинный, молчаливый господин и его супруга, легко годящаяся в амплуа: «графиня со следами былой красоты». Господин сам представился мне, протянув руку: «Вениамин, брат». На мой резонный вопрос: «Брат — чей?» — он ответствовал просто: «Хозяина, Гены». «Графиню со следами былой красоты» звали Верою.

Наконец суматоха, вызванная нашим приездом, утихла, и хозяйка пригласила всех к столу. Рассадку она осуществила таким образом, что мы с Катей оказались лицом к брату Вениамину, «графине» Вере и продюсерше Эльвире. Еще одно место напротив нас оказалось вакантным. В одном ряду с нами оказались исхудавший хозяин, а также дебелая хозяйка.

Хозяйка вдруг зычно выкрикнула, адресуясь куда-то на второй этаж: «Андрей, к столу!» Через пять минут спустился меланхоличный Андрей — полный молодой человек лет двадцати, со скучающей и презрительной физиономией. Из уха его тянулся проводочек наушника. Вот для кого пустовало место — Андрей занял его напротив нас.

Со стороны кухни, смежной со столовой, выскользнула девушка с блюдом румяных, горячих пирожков.

— Это самосы! — провозгласила хозяйка Марина. — Национальное индийское блюдо. — И скомандовала: — Арина, раскладывай!

Если б не столь ясно обозначенный статус девушки: за стол ее не посадили и «Арина, раскладывай!», — я бы принял ее за дочь хозяйки. Девушке было годика двадцать три, и была она столь же, как Марина, мощна и ядрена, с крепкими плечами, руками и икрами. О том, что она является прислугой, свидетельствовала также ее одежонка: чистенькая, но застиранная и очень бедненькая, прямо-таки грошовая.

Провозгласили первый тост, за Первомай. Все (кроме прислуги, скрывшейся в кухне) выпили, поели, а потом начался всеобщий разговор: как всегда, когда собираются незнакомые и малознакомые люди, обо всякой ерунде: продуктах в магазинах, планах на отпуск, сериальных премьерах. Затем сбились на киношные байки, и тут солировали хозяйка Марина и продюсерша Эльвира. Хозяин Гена в основном отмалчивался, но иногда вставлял пару-другую реплик и охотно смеялся шуткам продюсерши (и криво улыбался на рассказы жены).

Потом оказалось, что многие курят. Все встали, пошли во двор. Ближе к вечеру птицы, и без того наяривавшие в столь укромном уголке, разгалделись вовсю. Наконец хозяйка позвала всех в дом и возвестила: «А сейчас — горячее! Всех прошу за стол!» Прикрутили наконец звучавшую под сурдинку назойливую индуистскую музыку и включили яркий свет: огромную люстру под потолком и настенные светильники. Девушка Арина вынесла из кухни огромное блюдо с рисом и кусками курицы. «Курица в соусе карри и рис по-индийски!» — торжественно провозгласила Марина. Попробовали, «графиня» Вера воскликнула: «О, как вкусно!» — создавалось впечатление, что она подлизывается: «Мариночка, как ты это готовишь?» Хозяйка, торжествуя, давала пояснения:

— Рис варю, как обычно. Потом сливочным маслом, растопленным, заливаю и прогреваю минут десять в духовке. А в цыпленке все дело в соусе. Я тушу его в бульоне, куда добавляю муку, лук, собственно карри и яблоки.

Тут вдруг высказался ее муж, задохлик Гена. Он произнес отчетливым шепотом, в стиле «реплики в сторону» — но так как дикция у него была по-театральному поставлена, то слышно оказалось абсолютно всем:

— Только готовила это совсем не ты, а Аришка.

Хозяйка метнула в него обжигающий взгляд. И тут произошло нечто, смысла чего в первый момент никто не понял. Кто-то — например, брат хозяина Вениамин — даже рассмеялся, решив, что его родственник просто дурачится. Да и все поначалу решили, что это прикол такой. Хватив виски, хозяин, субтильный Гена, вдруг захрипел, стал ловить ртом воздух. Потом он неловко осел на стуле. На губах его показалась пена. А затем он, опрокинув свой стул, повалился на пол.

— Ну, будет, Гена! — недовольно высказалась Марина. — Полно дурачиться!

Но только Гена не отвечал. Он неловко дернулся на полу, а потом вытянулся и недвижимо замер. Все словно остолбенели. Марина бросилась к мужу и стала трясти его:

— Гена, Гена, да что с тобой!

Но тот не отвечал, и только голова его безвольно моталась по полу.

— Марина, оставь его! — гаркнула продюсерша Эльвира. А потом обратилась ко всем: — Есть здесь врач? Умеете оказывать первую помощь? — Меня когда-то, в школе милиции, учили — но было это кучу лет назад, и к живому человеку свои скромные умения я бы применять никогда не рискнул. А так как никто, включая меня, не двинулся с места, она бросила: — Надо вызывать «Скорую», — схватила свою сумочку и нажала на телефоне кнопку быстрого доступа.

Дальнейшие события показали, насколько современный человек, не исключая такого бравого мэна, как я, бывает беззащитен и беспомощен перед лицом вдруг нагрянувшей смерти. Да, мы попытались что-то сделать. Неумело орудовали, вроде осуществляя искусственное дыхание. Расстегнули Гене рубашку до пупа. Пытались вдувать ему воздух в рот. Но все было бесполезно. Он не шевелился и не дышал. Постепенно до нас стал доходить весь ужас создавшегося положения. Прямо на наших глазах уходил из жизни сравнительно молодой, полный жизни (несмотря на всю свою худобу) человек. Да, практически — ушел. Он не дышал, лицо его замерло и обострилось. И мы ничем не смогли ему помочь, только растерянно и бестолково толкались у тела. Марина подложила своему мужу подушку под голову. Она тихо заплакала. Полный ее сын Андрюша выглядел остолбеневшим — проводок из уха он тем не менее не вынул. На пороге кухни стояла и смотрела во все глаза на происходящее Ариша.

Примерно через двадцать минут — удивительно быстро, учитывая чертову даль, в которую мы забрались, — явилась «Скорая помощь». Фельдшер со скучающим лицом послушал пульс, даже приладил на безжизненной руке хозяина манжетку переносного кардиографа. Но из прибора потянулась печальная, ровная, не отягощенная зубцами линия. Все было кончено. Фельдшер снял с дивана покрывало и накрыл им бедного хозяина с головой.

— Внезапная смерть, — проговорил он на прощание. — Возможен криминал. Я должен сообщить в полицию.

Марина снова заплакала. На лице брата Вениамина вдруг промелькнула мгновенная торжествующая гримаска. И только прислуга Арина, прибежавшая из кухни, вдруг бросилась сверху на прикрытое пологом тело Гены и стала по-бабьи причитать над ним и плакать.

Я подошел к кушаньям и напиткам, что потреблял перед смертью покойный. Понюхал. Его бокал источал очевидный запах миндаля.

— Господа, — проговорил я, — а ведь хозяин, вполне вероятно, был отравлен.

На миг воцарилась тишина. Замерла и затихла на теле оплакивавшая Геннадия прислуга. А затем послышался строгий голос продюсерши Эльвиры: «Внимание! Я прошу всех выслушать меня! Кто это сделал? Я предлагаю тому, кто совершил убийство, признаться прямо сейчас, до прихода полиции».

Моя Катя, вся побледневшая, ни кровинки в лице, вцепилась мне в руку. Ее ноготки впились мне в ладонь. Немая сцена продолжалась. Все переводили взгляды друг на друга. Эльвира — на Марину. Вениамин — на юношу Андрея. Вера — на нас с Катей. И только Ариша, казалось, не замечала ничего, стояла на коленях у тела и оплакивала формально чужого ей человека. Впрочем, чужого ли? С какой стати она так убивалась?

И тут снова высказалась продюсерша. В пиковой ситуации особенно заметно стало, что она женщина, привыкшая командовать и повелевать.

— Раз никто не хочет признаваться — я не желаю, чтобы в моих делах и моей личности копались всякие малограмотные районные полицейские. Екатерина мне поведала, — ее взгляд устремился прямо на меня, — что вы, Павел, являетесь частным детективом. Это так? — Я смиренно подтвердил, что она права. — Тогда вам следует, — голос дамы звучал непреклонно, — раскрыть это дело, здесь и сейчас, до того момента, как тут начнут шнырять отечественные полисмены, доморощенные Шерлоки. Чтобы мы им предъявили уже готового обвиняемого, желательно вместе с его признанием.

Признаться, я слегка потерялся.

— Но дело так быстро не делается. — Пробормотал: — Подумать только, вы хотите, чтоб я раскрыл убийство, да еще в пожарном порядке, до приезда полиции.

— Не кокетничайте, — отрезала Эльвира. — Кто знает, когда полицейские до нас доберутся. Сегодня праздничный день, все пьют, и полисмены не исключение. Берите, Павел, бразды правления в свои руки.

Я оглянулся по сторонам. Катя смотрела на меня с надеждой. Она шепнула: «Давай, дорогой, у тебя получится». Да и остальные — Вениамин, «графиня» Вера, хозяйка Марина и даже малахольный Андрей взирали на меня, словно я был если не мессией, то его младшим братом.

— Ради бога, — развел я руками. — Я попробую. Но я ничего не обещаю. — И я как бы мысленно нацепил на себя мундир расследователя и через минуту, ощущая себя в новом качестве — на работе, обратился к вдове: — Я вижу, в доме много видеокамер. Как и где я могу получить к ним доступ?

Взор Марины заметался:

— Я… я не знаю. Этим только муж занимался. Я представления не имею, как тут все устроено. Есть ли пульт какой, или он через компьютер всем управлял? Нет, нет, я совершенно ничего не знаю.

— Тогда это отложим. Давайте так. Я побеседую с каждым из вас. В отдельной комнате. А остальные, прошу вас, по ходу, не обсуждайте с товарищами по несчастью обстоятельства дела. А первой, — я обратился к продюсерше, — я попрошу вас.

Она криво усмехнулась:

— По принципу, кто предложил, тому и отвечать? Что ж, идемте. — И она сама указала мне на кухню. Да, это помещение, смежное со столовой-гостиной, и мне представлялось наиболее удобным для опросов свидетелей. Все рядом, далеко ходить не надо. Мы вошли в кухонное помещение, и я закрыл за нами дверь в столовую. Продюсерша первая заняла место за столом. Я уселся напротив.

— Кто убил Геннадия? — с места в карьер спросил я, внимательно отсматривая реакцию визави.

— Помилуйте, откуда я знаю?!

— Вы убили его?

— Нет. — Тут, по моим наблюдениям, она, как мне показалось, не соврала. Но все-таки что-то она скрывала, какой-то камень за пазухой имела. Я продолжил опрос:

— Кому выгодна смерть Геннадия? Кто выгодоприобретатель?

— Представления не имею.

— Наверное, Марина? — подсказал я. — Она жена. Она и сын, они ведь все после него наследуют?

Продюсерша покачала отрицательно головой:

— Не так все просто. Насколько я знаю, они официально были не расписаны. Жили, что называется, во грехе. И только собирались пожениться. Вроде бы этим летом, на Петра и Февронию, планировали и обвенчаться, и расписаться.

— А сын, этот Андрей?

— Он только ее, Марины, отпрыск. К Гене никакого отношения не имеет. От первого Марининого мужа — они развелись лет пятнадцать назад.

— Как они вообще жили, хозяйка и покойный? Насколько были обеспечены? Чем зарабатывали?

— Я с ними знакома давно, сначала с Мариной, потом и с Геной. Они вместе живут уже лет десять или, скорее, двенадцать. Гена из очень богатой, старой артистической семьи. Тоже, как и Марина, закончил театральный. Особых звезд с неба не хватал. Как я понимаю, все — дом, карьера и деньги — было на ее плечах. А он по жизни порхал. Увлекался то тем, то другим, то пятым, то десятым. В последнее время, например, стал упертый веган и йогой очень серьезно занялся. В Индию ездил за просветлением. Впрочем, эпизодики и кое-какие небольшие роли режиссеры ему подкидывали. Сказывалась поддержка Марины и старых друзей, — под «старыми друзьями» продюсерша, похоже, имела в виду себя. — Однако Гена изначально был человеком небедным, и не все родительское состояние успел профукать. Этот дом, к примеру, где мы находимся, — как я знаю, построен на Генины деньги. Они как раз продали участок, доставшийся ему от родителей — запущенный, зато находящийся рядом с Москвой, и на вырученные средства этот дом возвели и обустроили. Вдобавок ему осталась роскошная квартира в центре Первопрестольной, они с Мариной ее сдают.

— Так, значит, формальный наследник покойного — его брат? Этот самый Вениамин?

— Думаю, да. Больше родственников у Гены нет.

— А Вениамин кто таков?

— С ним я знакома мало. Он не из наших сфер, — последнее продюсерша произнесла так, что становилось ясно: всех тех, кто непосредственно не занят делами киношными-телевизионными, она считает гражданами второго сорта. — Занят каким-то бизнесом. По-моему, родители и его тоже неплохо обеспечили, однако давали ему при жизни деньгами, чтобы Веня раскрутился. Так что он не должен быть на Гену в обиде — впрочем, чужая душа потемки.

— Да и деньги никогда лишними не бывают. Выгодоприобретателем смерти, выходит, становится Вениамин?

— Похоже, что так, — пожала плечами Эльвира.

— А прислуга Ариша? Почему она так убивается? У них с Геннадием что, имелись интимные отношения?

— Понятия не имею. Ни он со мной на эту тему не делился, ни Маринка никогда не жаловалась.

Я видел, что продюсерша в целом искренна со мной, хотя чего-то недоговаривает. Хотелось бы мне знать чего. Впрочем, у расследователя имеется свое преимущество: спрашивать обо всем без обиняков.

Эльвира в ответ на мой прямой вопрос, о чем она умалчивает, только расхохоталась.

— Я скрываю? Разве только то, что вы мне нравитесь. Нравитесь — и как мужчина, и как герой. Вы, Павел, умный и харизматичный. Хотите, я вам пробью шоу на телевидении? Идею и тему продумаем вместе? — Она испытующе поглядела на меня и покрутила на пальце кольцо с бриллиантом — бриллиант был огромный, карат на пять.

Я сделал отстраняющий жест руками:

— Давайте мухи — отдельно, котлеты — отдельно. Я сейчас веду расследование, по вашему же заказу. И вы, наряду со всеми остальными, находитесь под подозрением. Поэтому, — с легкой учтивой улыбочкой заметил я, — ваше предложение можно расценить как попытку подкупить следствие.

Она хрипло засмеялась:

— А вы, Паша, не столь просты, как кажетесь на первый взгляд. Ладно, отыщите убийцу, тогда и поговорим о вашем будущем шоу.

— Я вас больше не задерживаю.

Эльвира встала. Пока я провожал ее до дверей, то размышлял, кого мне вызвать на допрос следующим. Отравление — преступление преимущественно женское, подумалось мне. Выпуская из кухни продюсершу, я выглянул в гостиную и оценил обстановку. В глазах Катерины, когда мы вдвоем с Эльвирой показались на пороге, промелькнула ревность. Юный Андрей, Вениамин и его супруга Вера выглядели совершенно индифферентными — иными словами, болтались по гостиной, как не пришей кобыле хвост. Хозяйка Марина сидела за столом, закрыв лицо руками. И в точно такой же позе глубокой скорби пребывала Ариша. А на тело покойника, укрытого с головой покрывалом с дивана, взгромоздился, свернувшись калачиком, кот Вельзевул — или, тьфу, черт, как там его звали — Экклезиаст? Его никто не гнал.

Я в последний момент придумал пригласить к себе на допрос Веру — «графиню со следами былой красоты». По двум причинам: и преступление, по ходу, женское, и выгодоприобретателем, судя по словам Эльвиры, является эта семейка.

Я указал женщине на стул и с лету спросил, вперившись ей в зрачки:

— Вы убили Геннадия?

Она нервно расхохоталась:

— Господь с вами, с чего вы взяли?

— Его отравил ваш муж?

— Да нет же, отчего?!

— Вениамин и вы — прямые наследники Геннадия.

— И что, значит, сразу надо убивать?

— Вы знали, что они с Мариной формально не женаты? Что вот-вот собирались пожениться?

— Знала — и что?

— А то, что, когда бы они поженились, вам с мужем ничего б не обломилось.

— Перестаньте! И потом, они с Мариной много лет прожили вместе. Я думаю, она и сын ее в любом случае имеют право и на дом этот, и на квартиру в Москве.

— Нет, согласно Семейному кодексу, ни на что она права не имеет.

— Мы, во всяком случае, ее выселять отсюда не станем.

— Вы говорите, что не вы Гену убили. Хорошо. А кто — как вам кажется?

Женщина нервно оглянулась и понизила голос:

— По-моему, это сделала сама Марина.

— С чего вы взяли?

— А кто, кроме хозяйки, имеет свободный доступ ко всем блюдам? Напиткам?

— Но зачем ей убивать своего сожителя?

— А вы видели, как Гену оплакивает Ариша? Она горюет явно больше, чем Маринка. Наверняка между нею и покойным что-то было. А какая нормальная жена потерпит, чтобы ее муж ей изменял — да с кем? С прислугой! Только я вам ничего не говорила. Еще не хватало нажить мне в лице Маринки врага. Она, знаете ли, особа мстительная.

— Я понял вашу позицию, — заметил я. — Что ж, я вас больше не задерживаю.

Я проводил Веру. Сначала я думал, что следующим вызову мужа Вениамина, но после того как женщина безапелляционно указала мне на Марину, я пригласил на кухню жену убитого. Попутно я оглядел мизансцену, сложившуюся в гостиной. Все пребывали на своих местах, находясь в разной степени уныния. Черный котяра продолжал возлежать на прикрытом трупе. Я взял со стола бутылку виски и вызвал к себе свежеиспеченную вдову. Марина безропотно встала и прошла ко мне на кухню.

— Хотите выпить вискарика? — предложил я.

Она испуганно отшатнулась.

— Нет, зачем?

Я понюхал горлышко бутылки: нет, цианидом не пахло.

— Вы подлили яд в бокал своему мужу?

— С чего вы взяли?!

— Вы знали, что ваш супруг и прислуга Арина находятся в связи?

Женщина поникла.

— Да, я знала.

— У вас есть мотив. Вы хотели отомстить супругу за измену и поэтому его убили.

— Нет-нет-нет! — прокричала она. — Он обещал мне, что все прекратит! А Аришку мы договорились уволить, я бы ее рассчитала, со следующего месяца! Нет, нет, я не убивала.

— Так у кого, по-вашему, поднялась рука на Геннадия?

— Вы ведь понимаете, что точно я знать ничего не могу, что у меня могут быть только подозрения?

— Да, я все понимаю. Говорите.

Женщина понизила голос:

— Я думаю, она, Ариша, и убила.

— С какой стати?

— Только она подавала еду и напитки — кому, как не ей, было проще всего подлить яд моему супругу?

— А мотив‐то какой у нее, по-вашему, был?

— Она была девушкой. Он совратил ее. Он испортил мои отношения с нею. Теперь она лишится хорошей работы, теплого места.

— С трудом верится, чтобы это могло стать мотивом для убийства.

— А Арина, насколько я узнала ее, особа странная, не вполне адекватная. Даже если б не ее связь с Геной, я бы ее все равно уволила. Вдобавок она по образованию фармацевт. Где-то у себя в Тмутаракани соответствующее учебное заведение окончила. Поэтому в ядах толк понимает.

— Хорошо, я вас услышал.

Я проводил Марину и пригласил на кухню Арину. Она села скромненько, на краешек стула. Глаза у нее были заплаканные. Эта посторонняя, не сильно образованная, провинциальная девушка и впрямь убивалась по покойному гораздо более сильно и искренно, чем жена или же брат.

Я ее с места в карьер огорошил:

— Расскажите, Арина, как вы подлили яд в стакан вашему любовнику.

— Это не я.

— То, что покойный был вашим любовником, вы не отрицаете?

— Чо уж тут отрицать, теперь все видят.

— А кто, по-вашему, отравил Геннадия?

И тут она молвила — совершенно спокойно и убежденно:

— Андрюшка.

— Андрей?! — поразился я. — Сын Марины? С какой стати?

— Слабый он до меня, — эпически начала девушка. — Много раз приступал. А он мне как до фонаря, если по-простому говорить. Гнала я его. А Андрюшка знал, что я с Геной замутила. Ревновал. Бесился. Вот и приговорил отчима-то. — Тут она вдруг спохватилась и заговорила быстро-быстро: — Но у меня против него никаких улик или, там, алибей нет! Это я гипотезу такую построила.

— А сама ты, значит, Геннадия не убивала?

— Нет! Не дура же я.

— Я тебя понял.

Я выпроводил Арину и пригласил к себе в кухню Андрея. Времени поразмыслить у меня особенно не было, но, подумал я, если допустить, что Геннадия ухайдокали домашние — сожительница, пасынок или любовница, — почему понадобилось делать это прилюдно? С нашим участием? Почему не замочить его келейно, втихую? Или расчет был перевести стрелки на кого-то из нас, гостей?

Я усадил молодого человека, сказал ему наконец вытащить наушники и спросил, он ли убил отчима.

— Ты че мне паришь, дядя?

Я не стал пенять на его лексикончик, лишь спросил:

— Арина говорит, что ты в нее влюблен, поэтому ревновал ее к отчиму. За это ты и убил Геннадия.

В ответ юнец разразился длиннейшей и гнуснейшей речью, пересыпанной грубыми ругательствами. Из нее, в кратком и цензурном изложении, следовало, что Арина страдает чрезмерной похотливостью, вследствие чего находится в невменяемом состоянии и потому воздвигает на него напраслину.

Мне захотелось промыть его рот хозяйственным мылом, но некогда было заниматься воспитательным процессом. Поэтому я только прервал его излияния и спросил:

— А кто тогда, по-твоему, отчима убил?

— Конечно, брательник его, Веня, — сказал тот без тени сомнений. — Ты че, сыщик, закон не знаешь: кому выгодно, тот и убил. Вениамин теперь все схарчит: и дом, и хату. А мы с маманей сосем.

— Иди уже отсюда, Цицерон, — поморщился я. Сделав оборот, колесо снова замкнулось на Вениамине. Я выпроводил юнца и попросил брата погибшего пройти в кухню. Но тот в ответ буркнул: «Не пойду я. С какой стати? Кто вы такой и кто вас уполномочивал? Самозванцы вы тут все какие-то».

— Не самозванцы, — вступилась за меня продюсерша. — Назначить Пашу следователем — солидарное решение всех присутствующих в этом доме. И если вы, Вениамин, уклоняетесь от беседы — есть основания полагать, что вы замешаны в преступлении.

— Нет ни у кого никаких оснований! — отрезал Веня. — Не буду я с ним разговаривать, да и все.

Я не стал настаивать. Беседы все равно меня не слишком продвинули в раскрытии убийства. Однако у частных детективов имеются и другие методы, помимо допросов подозреваемых. Например, наблюдения.

Или — включить мозги.

И я подумал: Катя. И вспомнил о том, как в первый же вечер нашего знакомства мониторил Интернет и социальные сети в поисках издания, где она работает, и ее личных публикаций.

Потом я еще раз осмотрел огромную гостиную. Четыре видеокамеры в разных углах, надо же. И еще две на кухне. И не исключено, что есть дополнительно скрытые.

Потом я подумал о черном котяре, который, уютно свернувшись, по-прежнему дремал на теле покойника. И о том, как Эльвира вызывала «Скорую помощь». И тут я все понял.

— Катя, пойдем-ка, — поманил я свою девушку. Только пригласил ее не в кухню, а во двор — прямо из гостиной на улицу вела дополнительная дверь. Тщательно закрыв ее за нами, я огляделся. Видеокамер во дворе видно не было.

Весенний день неспешно угасал. Птицы трещали не умолкая, решая насущные вопросы продолжения рода.

Я подступил к Кате вплотную и напрямик спросил:

— Кто из собравшихся знает? И кого вы используете втемную?

Она сделала лицо кирпичом, но зрачки у нее, я успел заметить, предательски заметались. Она пробормотала:

— Не понимаю. Ты о чем?

— Эльвира, положим, знает, — продолжил я. — Она, скорее всего, кашу и заварила. А остальные?

— Что ты несешь? — с раздражением выпалила девушка, но негодование ее выглядело наигранным, и я, не обращая внимания, продолжал:

— В первый же день нашего знакомства я просмотрел, много ли статей подписано в московских газетах фамилией «Екатерина Маврина». И что бы вы думали? Ни одной.

— Я ведь говорила тебе, что пишу под псевдонимом, — буркнула она.

— И тебе, якобы журналистке, ни разу не хотелось выступить под своим настоящим именем? Не верю, как говорил светоч вашей профессии товарищ Станиславский. Вот в то, что ты актриса, я верю. Не мне судить, хорошая или нет, но меня ты развела знатно. Да и роль руководителя кастинга тебе, я считаю, удалась. Спасибо, что пригласила на главную роль. А я еще недоумевал, зачем, в самый первый день, ты меня на видео снимаешь? Обычно ведь журналисты только диктофон используют — им информация важна, а не то, как человек держится.

— По-моему, ты бредишь, — зло проговорила девушка.

— Значит, меня Эльвира на главную роль в итоге утвердила? Она ведь у вас тут всем рулит? Интересно бы узнать, участвовали ли в кастинге другие частные детективы? И как далеко в ходе отбора ты заходила с ними?

— Ты явно сошел с ума.

— Да? А яркий свет, который, как специально, включили перед тем, как подали горячее? А видеокамеры, которых в доме полно, но просмотреть которые невозможно? А «Скорая помощь», которую Эльвира вызвала нажатием одной кнопки, я это точно заметил. Одной, быстрым набором. Но у многих из нас телефон спецслужб в быстрый набор забит? Только у детей. А «Скорая помощь» — почему она в такую глушь приехала через пятнадцать минут? А полиция все не едет? А кот, который пригрелся на покойнике и спит?

Но так как Катя не признавалась — хотя губы у нее задрожали, — я распахнул стеклянную дверь и, больше не обращая на девушку внимания, вернулся в гостиную. Ни на кого не глядя, я подошел к лежавшему на полу телу, согнал кота: «Брысь, Экклезиаст!» — а потом размашистым жестом содрал с покойника покрывало, укрывавшее его с головой. Надо отдать ему должное — лицо его при этом не изменилось, не дернулось. Видать, Геннадий и впрямь йогом оказался умелым. Поза «шавасана», или «мертвого человека», удавалась ему что надо. Он и не дышал, казалось. И пульс не прощупывался.

— Ну-с, господа, — провозгласил я, — не настал ли тот момент, чтобы еще раз внимательно осмотреть покойника? Например, где, спрашивается, трупные пятна? За это время — прошло почти два часа — они уже должны были появиться.

Краем глаза я отсматривал реакцию присутствующих. Эльвира хмурилась. Ясное дело, я срывал ей историю — но притворяться я не хотел и не умел. Довольно они меня дурачили. Но все остальные — казалось, они ни в чем не были осведомлены и теперь глазели на меня и на мои манипуляции с трупом как на богохульника или умалишенного. Я распахнул пошире рубашку покойника на груди.

— Ой, беда, — глумливо проговорил я. — Нет, нету никаких трупных пятен. А рефлексы?

И тут я поступил жестоко — но товарищ, морочивший всем голову, того заслужил: я отвесил щелбан по его глазному яблоку.

— А! — заорал «труп», схватился за лицо и сел.

— Итак, господа, — проговорил я прежним усмешливым тоном, — мы воочию наблюдаем воскрешение Лазаря. И это достойный финал той трагикомедии, которую поставила гражданка Эльвира при участии Екатерины Мавриной. Браво!

Я видел, как меняются лица собравшихся — Марины, Вениамина, Веры, Ариши, Андрея, — и понимал, что их всех, как меня, и впрямь обвели вокруг пальца. Никто из них не знал и не ведал, что покойник ложный, а смерть — инсценировка. Тем интереснее было наблюдать за их реакцией — я, догадавшийся чуть скорее остальных, каюсь, находил в этом определенное удовольствие. Можно сто раз винить Эльвиру в изощренном коварстве, но она точно все рассчитала: любопытство и желание подглядеть в замочную скважину — базовое свойство человека, которое кино, а особенно телевидение, прекраснейшим образом эксплуатирует.

Оживший Геннадий поднялся на ноги. Вид у него, надо признать, был довольно виноватый.

Лицо Марины в минуту изменилось от недоумения до потрясения, а затем и гнева. Она сделала пару шагов по направлению к бывшему покойному и залепила ему мощную оплеуху — у него голова чуть не оторвалась.

Ариша, в свою очередь, уселась на стул, закрыла лицо руками, пробормотала: «Господи боже ты мой», — и облегченно заплакала.

Вениамин проорал, адресуясь к брату: «Черт, какой же ты все-таки идиот! Как я тебя ненавижу!» Я видел, что он тоже готов засветить Геннадию в пятак, но Марина счастливо опередила его — два раза лупить шута было перебором, и поэтому он только трахнул кулаком о собственную ладонь и отошел в сторону.

Юноша Андрей разразился длиннейшей и витиеватой матерной тирадой, поминая отчима, его и свою мать, а также присных до пятого колена.

Вера вздохнула: «Боже мой, какие вы все идиоты. Одно слово, артисты».

Вид Кати, вслед за мной вернувшейся со двора, был виноватый — но непонятно с чего: то ли передо мною — за то, что обманула, то ли перед Эльвирой — оттого, что я довольно быстро сорвал им игру. И только Эльвира сохраняла спокойствие — возможно, лишь наружное. Она громко хлопнула в ладоши и провозгласила: «Съемка окончена. Всем спасибо, все свободны!»

Тут воскресший Лазарь вдруг опустился на колени и проговорил: «Простите меня, пожалуйста, все», — и поклонился до земли, уткнувшись лбом в пол. Я бы, может, и извинил его, на него я зла не держал, он мне был никто, и я его не оплакивал — да только не уверен был: отпущение грехов, о коем он молит, — чистая монета или снова игра?

— Вставай, шут гороховый! — зло проговорила Марина, но я заметил, что в глубине души она, пожалуй, восхищается актерскими и йогическими талантами невенчанного супруга, которому удалось провести и ее, и всех прочих на мякине.

Эльвира выглядела довольной.

— Теперь нам надо, — проговорила она, — урегулировать кое-какие юридические формальности. Начнем с вас, Павел. Вы прекрасно держались.

Она достала из своей объемистой сумки отпечатанную на принтере бумагу официального вида и протянула ее мне. То был договор между мною, Павлом Синичкиным, и продюсерской компанией «Эльвира-плюс»: за исполнение роли в документальном шоу «Кухонное следствие» и последующее отчуждение в пользу компании прав на использование моего изображения мне полагался гонорар в размере 6000 (шести тысяч) рублей. Подготовились, значит, заранее и фамилию мою вписали.

— Да вы смеетесь, что ли? — Я вернул документ продюсерше.

— Идемте, — она решительно взяла меня под руку и вывела во двор, где не было никаких видеокамер.

— Вас что, не устраивает сумма? — начала она. — Нормальный гонорар для начинающего актера. Сто долларов за съемочный день.

— Я не актер, и я не хотел сниматься. И не хочу.

— Хорошо, пусть будет триста долларов.

— Вы меня не поняли. Я не желаю освещать своим присутствием это ваше «шоу», построенное на лжи и обмане.

— Пятьсот баксов, но это потолок.

— До свидания.

— Послушайте, Павел! Я, конечно, не видела отснятый материал и могу судить только по своим впечатлениям на площадке, но, поверьте мне, у нас получилось прекрасное шоу. У него будет отличный рейтинг, и его мало того что будут смотреть — о нем начнут говорить, а это гораздо более значимое достижение. Вы в одночасье станете знаменитым, популярным. Это и вашему бизнесу очень поспособствует — вы даже не представляете, насколько сильно. И потом: это только начало. Я и впрямь готова делать постоянное шоу с вами. Я сделаю вас звездой!

— Вы не поняли меня, — вздохнул я. — У вас одно на уме: шоу, рейтинг, звездность. Вы, телевизионщики и киношники, на этом помешались. Вы думаете, что в мире ничего, кроме этого, не существует. Что на этой ерунде свет клином сошелся. И люди, ради того, чтобы засветиться на экране телевизора, готовы на все.

— А это разве не так? — иронически проговорила Эльвира.

— Нет, моя дорогая, не так. Совсем не так. И я вам это докажу. Хотя бы тем, что ничего подписывать я не буду и ни в каких ваших представлениях участвовать не желаю.

Я отстранил ее и зашагал к своей машине. Если признаться, чувствовал я себя довольно тошно. Эльвира, при деятельном участии Кати, развела меня как лоха. А я купился: весна, девушка-артистка, акварелька в подарок. Фу. Я не любил, когда меня разводят и когда я покупаюсь.

Я подошел к своей машине, но тут меня нагнала Катя. Я не знал, этот порыв — ее ли собственная инициатива, или продюсерша надоумила. Выглядела девушка искренней, но кто их знает, актрисуль, где у них кончается искренность и начинается игра.

— Послушай, Паша, — заговорила она, — ты прости меня. Прости, ради бога. Да, это была идея Эльвиры, и это по ее заданию я искала тебя. Наврала про журналистку. Но я ведь нашла. И никто ведь не заставлял меня ни быть с тобой, ни спать с тобой. Я все сама, по своей инициативе и зову сердца. Шоу — это все бред и тлен. Не хочешь, и не надо, Господь с ним. Ты только, пожалуйста, не уходи от меня, только останься.

Да, возможно, и даже наверняка, в ее монологе был элемент игры — но женщины ведь всегда играют, не правда ли? Но надо отдать ей должное: она меня впечатлила.

— Я подумаю, — сказал я. — Но здесь я оставаться больше не хочу.

— Я поеду с тобой.

— Нет. Мне надо побыть одному, подумать.

— Кто же меня в Москву довезет?

— Попросишь свою Эльвиру.

— Пашенька, ну как ты поедешь, ты ведь пил?!

— А ты разве не заметила — весь сегодняшний вечер только минералку. Как знал, что мне фигурять в главной роли.

— Пожалуйста, будь осторожен.

Я сел за руль, закрыл дверцу.

Катя с виноватым видом помахала мне на прощание.

Через пару минут я въехал в лес. Грунтовка вела через сосновый бор, в нем уже стемнело, и птицы, что гомонили здесь с самого рассвета, наконец утихли. Фары дальнего света выхватывали то песчаную дорогу и лужи на ней, то мох пообочь и янтарные стволы сосен. Я выключил кондиционер и открыл все окна. Свежайший, холодный весенний воздух наполнял машину и мои легкие.

Вот продышусь, проветрюсь перед Москвой, думал я, а завтра, на свежую голову, пойму, как мне быть и что делать дальше — с Катей и вообще.

Авторы благодарят за помощь в подготовке рассказа частного детектива Олега Пытова.

Валерия Вербинина

Богиня весны

1

Ах, как хороша, как нежна, как упоительна весна — но вдвойне хороша она в прекрасном городе Париже. Вдоль бульваров каштаны распустили зеленые гривы, воздух пронизан золотом, и даже лошади, уносящие в сказочные дали какой-нибудь ладный, словно игрушечный, экипаж, цокают копытами по-особому звонко. Всюду праздник — в беззаботном смехе детей, в глазах кошек, которые щурятся на солнце, лежа на подоконниках, в оживленных лицах хорошеньких женщин. Даже угрюмый Рейно, в чьи обязанности входит приглядывать за порядком на улице Риволи, и тот преподнес мадемуазель Николетт, горничной из дома двести бис, букетик собственноручно сорванных цветов. И плутовка приняла подарок, даром что предметом ее мечтаний был вовсе не этот усатый брюнет с унылой физиономией язвенника, а слесарь Монливе, блондин и весельчак, который не так давно чинил в особняке замок. Но в конце концов, мало ли что — вдруг слесарь, к примеру, окажется женатым, тогда и унылый полицейский на что-нибудь сгодится. Николетт была так создана, что не строила далеко идущих планов.

Только один человек в этот день оставался совершенно равнодушным к чарам весны и, похоже, даже не радовался ее приходу. Это был старый седой слуга из ничем не примечательного домика, каким-то чудом затесавшегося среди богатых особняков, модных магазинов и обветшавших аристократических дворцов улицы Риволи. Каждое утро Рейно видел, как слуга выходит на прогулку в сопровождении дряхлой собаки неопределенной породы с длиннющим пятнистым туловищем, смахивающим на колбасу. Лапы у собаки были короткие, как у таксы, в глазах застыла вселенская грусть, а уши свисали до самой земли. По словам Николетт, чем собака уродливей, тем она породистей, и это чудо природы, вероятно, считалось в собачьем царстве чем-то вроде принца крови; но хотя Рейно для виду согласился с горничной, он все же не мог избавиться от ощущения, что эта колбаса на кривеньких ножках — не собака, а недоразумение. Вообще, по его мнению, и пес, и слуга были вполне под стать друг другу — оба старые, медлительные, неповоротливые и молчаливые. Вот и сейчас они неторопливо прошли мимо и, как обычно, направились к саду Тюильри.

Сад был полон трепещущих солнечных лучей, детского смеха и женского говора. По дорожкам прогуливались влюбленные парочки, одна или две старушки, сидя на скамейках, что-то с увлечением вязали, прочие женщины делали вид, что присматривают за детьми, но на деле обменивались последними сплетнями — какое платье сшила Берта на помолвку, когда выходит замуж Люсиль и как едва не разорился какой-то Франсуа, но все-таки не разорился, потому что успел получить наследство от тетки Сюзетты. Проходя мимо той, что с увлечением обсуждала с соседкой неведомого Франсуа, слуга вздохнул так громко, что собака с удивлением оглянулась на него. Женщины проводили старика сочувственными взглядами и вновь углубились в беседу об общих знакомых.

А слуга в сопровождении безмолвного пса продолжил свой путь, и чем дальше он уходил от беззаботных парижанок, тем печальнее становились его мысли. Он думал о том, как скверно быть стариком, на которого никто не обращает внимания, а если и обращает, то лишь для того, чтобы сразу же его забыть. Впрочем, так как он питал некоторую склонность к философии, то сразу же утешил себя, что быть старым и больным хуже, чем просто старым, а еще хуже — старым, больным и нищим. Собака трусила возле него, и ее длинные уши мотались из стороны в сторону. Старик поглядел на нее и подумал, что человеку приходится нелегко, а собаке, должно быть, совсем невмоготу, хотя этой еще повезло: недаром же ее хозяин — знаменитый ученый Мезондье, который души в ней не чает. Правда, ученый скуповат, и ему, Антуану Валле, назначил гораздо меньше того, что полагается приличному слуге, но Антуан на него не в обиде. В конце концов, в его возрасте уже можно довольствоваться малым, да и хорошее место отыскать не так-то легко.

Пес вопросительно смотрел на своего спутника, виляя хвостом. Антуан очнулся от размышлений и увидел, что они находятся уже возле выхода из сада. Пора было возвращаться. Покинув сад, слуга и собака вернулись на улицу Риволи и медленным шагом двинулись по ней. Вероятно, в тот день они бы прибыли домой без всяких приключений, но тут мимо них проехал открытый экипаж, из которого выглядывала злобного вида морщинистая дама в бриллиантах, а на руках у нее была белая болонка. Болонка тявкнула, и тут с безразличным ко всему на свете спутником Антуана произошла невероятная перемена: он залаял и, натянув поводок, помчался за экипажем.

— Не так быстро! О, боже мой! Не так быстро! — кричал бедный Антуан, который едва поспевал за псом.

Увы, погоня за мечтой окончилась тем же, чем кончается любая такая погоня: экипаж с болонкой и сопровождающим ее существом женского пола скрылся из виду. Пес нехотя остановился, признав тщету своих усилий, и Антуан получил возможность перевести дух. В пылу погони они свернули с улицы Риволи и теперь оказались где-то в глухом переулке, который не редкость в самом центре Парижа. Сделав несколько десятков шагов в обратном направлении, Антуан узнал ближайший дом: это был особняк двести бис. Слуга вспомнил, что его снимала какая-то богатая русская, которая жила здесь наездами, — не то княгиня, не то княжна, если верить болтушке Николетт. Верный своей философии, Антуан подумал, что хорошо быть богатым русским, особенно если ты не слишком стар. Впрочем, княгиня и в самом деле была молода — слуга пару раз видел ее издали. Он со вздохом поглядел на закрытые окна и повернулся, чтобы уйти, но тут откуда-то из глубины дома донесся мягкий фортепианный аккорд, и слуга замер на месте. Ему показалось, что он знает эту мелодию, но никак не мог вспомнить, кто ее автор.

В следующее мгновение окно во втором этаже распахнулось, из него вылетел какой-то предмет и упал недалеко от Антуана, стоявшего за деревом. Фортепиано умолкло, заглушенное взрывом беспечного смеха, а окно закрылось так же быстро, как и отворилось.

Антуан в изумлении покосился на собаку, словно только она могла втолковать ему, что происходит, но, разумеется, никакого объяснения не получил. По привычке вздохнув, слуга наклонился и подобрал неведомый предмет, оказавшийся мешочком из довольно плотной ткани. Запустив руку внутрь, Антуан вытащил из него несколько колец с крупными камнями и ожерелье, сверкающее яркими рубинами.

Тут философия начисто отказала Антуану, зато включился здравый смысл. И здравый смысл весьма кстати шепнул ему, что ожерелья не бросают куда попало, что ожерелья с настоящими рубинами вообще не бросают, особенно из окон, даже самые эксцентричные и самые что ни на есть богатые русские и что, если вдуматься, все происходящее выглядит довольно-таки подозрительно.

Неизвестно, какие именно выводы сделал Антуан, зато доподлинно известно, что пять минут спустя полицейский Рейно видел, как неповоротливый обычно старик непривычно быстрым шагом возвращается домой, держа одну руку в кармане пальто. Возле слуги бежал, пыхтя от напряжения, верный пес.

2

Дзззззыыынь!

Давно известно, что неожиданный звонок в дверь производит совершенно разное действие на людей, у которых совесть нечиста, и на тех, которым нечего скрывать. Если первые бледнеют, краснеют и стремятся делать вид, что их нет дома, то вторые пожимают плечами, разводят руками и спрашивают у своей половины (двадцать лет совместной жизни, полгода любви, девятнадцать с половиной взаимного безразличия, трое детей, один от соседа напротив — не считая того, что у мужа на стороне от дочери консьержки, но об этом жене знать не обязательно, так же как и мужу о соседе):

— Мари! Это, случаем, не твоя маман? А то я вспомнил, что уже давно не уезжал за город проветриться.

— Обойдешься! — с типично парижским шикарным презрением отвечает супруга. — Наверняка этот твой папа, который уже спустил все свои деньги в карты и теперь хочет спустить наши! Ты как хочешь, а я считаю, что ему у нас делать нечего! Если хочет отобедать, пусть идет в ресторан!

— Ну, нехорошо как-то, — сомневается супруг, — и потом, он же мой отец, что скажут соседи?

Жене отлично известно, что соседи — к примеру, сосед напротив — ничего не скажут, а если и скажут, никакого значения это иметь не будет. Но страх перед общественным мнением делает свое дело, и она поджимает губы, меж тем как муж велит служанке — неповоротливой, как все служанки, — открыть дверь.

За дверью и в самом деле обнаруживается шестидесятилетний папа, сияющий, как фальшивая монета, с белым цветком в петлице. Папа обнимает сына, пропускает мимо ушей слова невестки о том, что у них ну прямо совсем нечего есть и Аннетта до сих пор не ходила за провизией, и сообщает, что он женится на вдове генерала такого-то, имеющей годовую ренту в десять тысяч полновесных золотых франков.

Сын бледнеет, невестка краснеет, а счастливый жених добавляет, что не смеет больше их беспокоить, и вообще, они с женой сразу же после венчания укатят в Монте-Карло, где будут вдвоем в счастье и согласии просаживать состояние покойного генерала. Но сына с супругой они будут рады у себя видеть при условии, что те не будут занимать деньги и вообще являться с визитами слишком часто.

…Ах, отчего у Антуана нет супруги и трех законных детей, пусть даже один из них от соседа напротив? Тогда бы он не вздрагивал, заслышав проклятый звонок, и не съеживался, делая вид, что его нет дома, в то время как его сердце стучит так громко, что его наверняка слышно на том конце улицы Риволи!

— Полиция! — донесся с той стороны двери начальственный голос. — Немедленно отворите!

И он пошел, шаркая ногами и горбясь, и отворил дверь.

За нею обнаружился складный светловолосый господин с проницательными глазами, какие и подобает иметь настоящему полицейскому при исполнении служебных обязанностей. Увидев эти серые неприятные глаза, Антуан съежился еще больше.

— Это дом Фредерика Мезондье? — осведомился молодой полицейский, прямо-таки сжигая слугу взором.

Еле слышным голосом Антуан подтвердил, что это именно так.

— Ваше имя и звание? — безжалостным казенным тоном продолжал полицейский. Как-то незаметно он просочился в дом и теперь наступал на Антуана, который пятился от него к двери гостиной.

— Антуан Валле, — пробормотал старик, угасая. — Я… я слуга. Господин Мезондье сейчас в Египте на раскопках. Он… он ученый.

Господин полицейский соблаговолил слегка притушить свой смертоносный взор.

— Мне известно, кто такой господин Мезондье, — сухо промолвил он. — И разумеется, я в курсе его заслуг перед Францией.

Судя по его интонации, если бы не эти неоспоримые заслуги, господин Мезондье заслуживал по меньшей мере немедленной казни через замуровывание заживо в египетский саркофаг. Однако Антуан сделал попытку улыбнуться.

— Простите, месье, но чему мы обязаны чести…

— Мы? — тотчас же подхватил въедливый тип. — Значит, вы в доме не один?

— Нет, — честно ответил Антуан и показал на пса, который стоял на пороге гостиной, с любопытством глядя на незваного гостя. — Есть еще Сарданапал. — Господин полицейский озадаченно нахмурился, и слуга поспешно пояснил: — Так его назвал господин Мезондье.

И тут случилось невероятное: господин полицейский улыбнулся.

…Он улыбнулся, и Антуан почувствовал, как у него отлегло от сердца.

— Любопытная у вас тут компания, я погляжу, — уронил полицейский. — Кстати, что вам известно о княжне Орловой?

Это было вовсе не «кстати», и слуга отлично понял, что скрывается за этим вопросом.

— Почти ничего, — ответил он, не погрешив против истины. — Кажется… то есть я почти уверен, что она живет где-то неподалеку.

— Так оно и есть, — подтвердил полицейский. — Княжна Мари Орлова, русская… богатая дама, между прочим… А проживает она в доме двести бис по улице Риволи.

И он вновь предпринял попытку испепелить Антуана своим убийственным взором, но на сей раз старик даже ухом не повел. Ибо даже самые смертоносные взгляды обладают способностью терять свою силу при слишком частом применении.

— Разумеется, вы ее не знаете, — добавил полицейский.

— Боюсь, — дипломатично ответил старый слуга, — что мы вращаемся в разных кругах.

— Ну да, ну да, — протянул полицейский, и взгляд его сделался еще более колючим. — А об Огюстене Бернаре вам что-нибудь известно?

— О ком? — искренне изумился Антуан.

— Огюстен Бернар — знаменитый вор, — пояснил полицейский. — Несколько раз мы выходили на его след, но нам пока не удается его поймать. Неужели вы не читали о нем в газетах?

— Э… — пробормотал Антуан в замешательстве, — дело в том, что месье Мезондье… не слишком поощряет… Я хочу сказать, современность его интересует меньше, чем…

— Ясно, — вздохнул полицейский. — Так вот, сегодня Огюстен Бернар пытался ограбить княжну Орлову.

— О боже! — воскликнул Антуан и на всякий случай побледнел.

— Но ему это не удалось, — продолжал его собеседник, — потому что ему в этом помешали. Вы!

— Я? — пролепетал старик. — Но как я мог…

— Все очень просто, — отозвался полицейский. — Огюстен Бернар проник в дом — как мы полагаем, под видом слесаря Монливе, которого вызвали чинить замок. Он запомнил расположение комнат, втерся в доверие к горничной Николетт и испортил другой замок. Дальше все просто: его снова вызывают, он отвлекает горничную, крадет драгоценности княжны и выбрасывает их в окно, рассчитывая подобрать их после того, как выйдет из дома. К несчастью, он не заметил человека, который прятался за деревом.

— Я не прятался! — возмутился Антуан. — Я слушал му…

И он умолк, поняв, что выдал себя с головой, с потрохами и прочими органами.

— Дорогой, дорогой господин Валле, — с бесконечно презрительной жалостью промолвил полицейский. — К чему все это? Вы же видите, я все знаю. Одного моего слова будет достаточно, чтобы вы оказались в тюрьме, откуда вам не выбраться до конца ваших дней. Вы старый человек, и я полагал, что вы окажетесь умнее. К чему вам эти украшения? Вы не знаете ни скупщиков краденого, ни ювелиров, которые согласятся взять их у вас и не выдадут вас полиции. Отдайте их мне, и мы разойдемся по-хорошему. Потому что, дорогой месье, — добавил он вкрадчиво, — мы можем разойтись и по-плохому. Но плохо от этого будет только вам.

Пес, откликающийся на имя Сарданапал, шумно вздохнул и опустил голову. Антуан беспомощно поглядел на него. Что, в самом деле, старик мог сказать этому молодому полицейскому?

— Я хотел вернуть эти украшения, — пробормотал Антуан. — Я вовсе не собирался…

Полицейский нетерпеливо кивнул:

— Разумеется, разумеется. Вы вернете драгоценности мне, а я отдам их хозяйке. Потому что, скажу вам по секрету, сегодня у меня еще много дел. Так где они?

Антуан с тоской поглядел на Сарданапала, как будто именно пес выдал его, и шагнул в гостиную. Полицейский остановился на пороге. Из-под стопки книг, которые были как попало навалены повсюду, старый слуга вытащил мешочек с драгоценностями и нерешительно повернулся к полицейскому.

— Я бы только… — начал Антуан неуверенно. — Не надо говорить, что я их брал, хорошо? Ведь я же ничего… Я только нашел…

Полицейский вздохнул и забрал мешочек из его цепких старческих пальцев, которые никак не хотели отпускать неожиданное сокровище.

— Я и понятия не имел, что их украли… — пролепетал Антуан и угас.

Сарданапал покосился на солнечный луч, падавший сквозь пыльное стекло, и чихнул. Полицейский спрятал драгоценности и сухо улыбнулся.

— Разумеется, вы никак не могли об этом догадаться, — сказал он. — До свидания, месье Валле. И в следующий раз, если под ноги вам упадет неожиданное сокровище, будьте поосторожнее. Мало ли кому оно принадлежит.

Он кивнул совершенно раздавленному Антуану, осторожно переступил через Сарданапала, стоявшего на пороге, и двинулся к выходу. Шаркая ногами, слуга проследовал за ним и запер дверь.

Полицейский вышел на улицу, поправил шляпу и приосанился. Дальнейшие его действия, вероятно, слегка озадачили бы Антуана, если бы тому вздумалось следить за незваным гостем. Меж тем тот двинулся не к дому двести бис, где хозяйка украденных украшений второй час оплакивала пропажу, а в совершенно противоположном направлении. Однако точности ради следует заметить, что далеко посетитель Антуана Валле все равно не ушел.

Недалеко от перекрестка с полицейским поравнялся фиакр — невзрачный, обшарпанный, с разбитым фонарем. Экипаж остановился возле тротуара, а затем случилось нечто совершенно неожиданное. Средь бела дня полицейский увидел разом все звезды, но причиной тому была вовсе не аномалия астрономического порядка, а чей-то крепкий кулак, с размаху въехавший ему в челюсть. Дело, впрочем, не ограничилось омерзительным и перечащим закону рукоприкладством, ибо через минуту прохожие могли наблюдать, как какие-то личности весьма подозрительного вида затаскивают в экипаж светловолосого молодого человека, причем последний сопротивляется изо всех сил. Полицейскому, который стал жертвой нападения, почти удалось вырваться, но тут какой-то угрюмый тип схватил его за воротник и швырнул внутрь, после чего захлопнул дверцу. Изнутри некоторое время доносились звуки борьбы, но в конце концов они стихли. Очевидно, банда, схватившая излишне ретивого стража закона, сумела заставить его замолчать, и методы, которыми она действовала, не оставляли никаких сомнений в ее намерениях.

3

— Так я и знала, — произнес укоризненный женский голос. — Это опять вы!

Полицейский, которого угрюмый тип с размаху бросил на пол, осторожно поднял глаза. Сначала он увидел изящные туфельки цвета слоновой кости, затем подол светлого платья, расшитого розовым и сиреневым, потом маленькую ручку, которая сердито стиснула расписной веер. Взор полицейского поднялся выше, еще выше — и наконец достиг лица. Оно принадлежало хорошенькой белокурой молодой даме с карими глазами, которые то ли от солнца, то ли от весеннего воздуха казались в это мгновение почти золотыми. За спиной дамы виднелись очертания фортепьяно. На пюпитре стояли растрепанные ноты. Кроме дамы, в комнате находились еще трое — растерянный дворецкий, полицейский Рейно, тот самый, который столь нелюбезно приволок сюда своего коллегу, и еще одна дама лет двадцати пяти в голубом платье, сидевшая на софе. За дверями кто-то всхлипывал и сморкался.

— Слесарь Монливе, — уронила дама в пространство. — Вы меня поражаете, Валевский! Мне всегда казалось, что ваша специальность — вскрывать замки, но уж никак не чинить их.

Лжеполицейский, он же пан Валевский, подданный российского императора, он же Васнецов, он же Красовский, он же Дюмурье плюс десятка полтора других имен, мрачно покосился на нее.

— Должен признаться, сударыня, я просто сражен, — объявил он на чистейшем русском. — Вы всюду следуете за мной, как верная жена! Куда бы я ни поехал, я непременно натыкаюсь на вас!

— Ну, если я и следую за вами, — парировала белокурая дама, — то уж в верности вы меня точно не заподозрите!

Валевский растерянно моргнул. Ах, ведь не зря же про баронессу Корф говорят, что она за словом в карман не лезет! Но до чего же неприятно, что именно баронесса, в чьих сыщицких талантах он уже не раз имел несчастье убедиться, вновь оказалась на его пути!

— Я не понимаю, Амалия, — беспомощно промолвила дама в голубом. — Ты что же, знакома с этим господином?

— О да, Мари, — сказала Амалия. — Это господин Валевский, авантюрист и проходимец, каких поискать. Кроме того, он польский патриот и большой поклонник Наполеона, в честь сына которого и взял себе имя[2]. Помимо всего прочего, у господина Валевского есть особый талант — сколько его ни сажали в тюрьму, он всякий раз сбегал оттуда. Господин Валевский! Полагаю, вы уже знакомы с княжной Орловой?

— Совершенно верно, — кротко подтвердил пленник, поднимаясь на ноги и трогая распухшую скулу.

— А я‐то думала, что он слесарь, — проговорила княжна удрученно. — А он, оказывается, вместе с Николеттой захотел ограбить меня!

За дверью отозвались громким плачем.

— Николетта тут ни при чем, — хладнокровно возразил Валевский. — Не в моих привычках делиться, знаете ли. И вообще, если бы госпожа баронесса не наведалась к вам с визитом, вы бы никогда меня не нашли.

— Мы с Мари давние знакомые[3], — отозвалась Амалия с улыбкой. — Кроме того, я не верю в случайности. Когда в доме происходит ограбление, а незадолго до этого в нем было постороннее лицо, чинившее замки, я сразу же начинаю подозревать его… А когда мне описали вашу внешность, у меня отпали последние сомнения. Где драгоценности?

— Откуда мне знать? — отозвался ее собеседник. И вслед за тем с непостижимой быстротой ринулся к окну.

Всхлипнуло и развалилось на части стекло, ахнул дворецкий, закричала княжна Орлова — но Рейно успел в последний момент ухватить супостата и втащил его обратно в комнату. Амалия укоризненно покачала головой.

— Обыщите его, — велела она Рейно.

И как ни упирался Валевский, но мешочек с драгоценностями был у него изъят и передан княжне.

— Разрешите я позабочусь о нем, сударыня? — мягко спросил Рейно. Не то чтобы он страдал излишним служебным рвением — просто ему совсем не нравился этот тип, из-за которого Николетту, честнейшую девушку, заподозрили в воровстве. И Рейно, злопамятный, как все язвенники, решил, что просто так он этого блондину не спустит.

— Разрешаю, — ответила Амалия после паузы. — Только заприте его понадежней. Надолго это, конечно, не поможет, потому что он опять сбежит, но все-таки постарайтесь.

Рейно кивнул и покрепче ухватил Валевского за руку, чтобы не дать тому возможности вновь попытаться прыгнуть в окно или еще куда-нибудь, но внезапно в беседу вмешалась княжна Орлова:

— Амалия!

— В чем дело? — насторожилась баронесса.

— Это не мои украшения! Амалия, это совсем не они! Это не жемчуг, то есть не настоящий жемчуг… и не мое ожерелье с рубинами! Это дешевая бижутерия из большого магазина! Боже мой, Амалия, он обманул нас!

Баронесса обернулась к Валевскому, намереваясь потребовать у него объяснений, но изумление, написанное на лице вора, лучше всяких слов говорило, что он тут ни при чем. Валевский перевел взгляд с расстроенного лица княжны на стеклянные бусы, лежавшие перед ней на столике, и неожиданно разразился беззаботным мальчишеским смехом.

— Чертов старик! — проговорил он в перерывах между приступами хохота. — Такой тихоня с виду и все-таки провел меня! Ну надо же! И ведь кто бы мог подумать, в самом деле!

— Что за старик? — уже сердито спросила Амалия. — И имейте в виду, Валевский, вам придется рассказать мне все!

4

Дзззыыынннь! Дзыынннь!

— Наверняка он уже скрылся с драгоценностями, сударыня, — прошептал Рейно. — Если ему удалось обвести вокруг пальца даже такого, как этот Валевский… — Он поморщился, как от боли, и с удвоенной силой вцепился в звонок, который возмущенно взвизгнул и умолк. Сколько ни дергал Рейно, звонок больше не подавал признаков жизни.

Изнутри донесся сердитый собачий лай.

— Кто-то идет, — внезапно сказала Амалия.

Рейно приосанился и стиснул в руке полицейский свисток, чтобы в случае чего звать подкрепление. Свободной рукой он несколько раз стукнул по двери, чтобы поторопить слугу.

— Боже мой, ну что такое, в самом деле… — С этими словами человек, находящийся внутри дома, открыл дверь.

Полицейский озадаченно моргнул. Стоявший на пороге оказался вовсе не Антуаном Валле. Это был господин выше его, шире в плечах, а главное — гораздо моложе, лет сорока или около того. Он заметил Амалию, приосанился и поправил очки.

— Прошу прощения, сударыня, но слуга, как нарочно, куда-то запропастился, так что мне пришлось самому открывать дверь… кхм! С кем имею честь говорить?

— Простите, месье, но кто вы такой? — спросил Рейно, в котором полицейская настороженность взяла верх.

Господин, казалось, сильно изумился.

— Однако! Вы битых полчаса звоните в дверь, не зная, кто вам нужен?

— Нам нужен Антуан Валле, — коротко ответил Рейно.

Господин покосился на его униформу и, судя по всему, решил, что дальнейший разговор будет куда более уместен в помещении. Он пошире отворил дверь и жестом пригласил полицейского и его спутницу войти.

— Прошу, сударыня, и вы, месье… Не знаю, что там натворил Антуан, но искренне надеюсь, что это недоразумение скоро разъяснится.

Вслед за Рейно Амалия вошла в гостиную, которая больше походила на библиотеку или запасники в каком-нибудь музее — столько в ней было книг, гравюр и различных предметов старины. Посреди гостиной стояли два больших чемодана, возле которых блуждала смешная собака с туловищем, похожим на колбасу.

— Мои извинения, но я только что приехал… буквально с четверть часа тому назад, а Антуана почему-то не оказалось дома. — Господин говорил и одновременно убирал чемоданы, после чего принялся освобождать кресло от стопок книг. — Сарданапал, не мешай!

— Сарданапал? — удивленно переспросила Амалия.

Господин улыбнулся.

— Да, так зовут мою собаку. Я Фредерик Мезондье, — пояснил он. — Хозяин этого дома. Возможно, вам доводилось слышать обо мне. — И он с надеждой покосился на Амалию.

— Баронесса Амалия Корф, — представилась молодая женщина. — Кажется, вы занимались раскопками в Италии?

— О, Италия, Древний Рим — это в прошлом, — отмахнулся Мезондье. — Теперь я живу одним Египтом. Там необъятное поле для исследований, в отличие от Италии, в которой не копался только ленивый. Представьте себе…

— Вы не знаете, где мы можем отыскать Антуана Валле? — напрямик спросил Рейно, которому наскучили археологические тонкости.

— Хотел бы я знать, — пожал плечами ученый. — Я нанял его, чтобы он ухаживал за моей собакой, пока я занимаюсь исследованиями в Египте. Все-таки Сарданапал слишком стар и может не выдержать поездку со мной. — Он сел на диван, и собака тотчас же подошла и преданно улеглась у ног. — А в чем дело, собственно? Неужели Антуан совершил что-то… противозаконное?

— К сожалению, — ответила Амалия. — Он украл драгоценности у моей подруги, княжны Орловой.

Ученый всплеснул руками.

— Быть не может! — вырвалось у него. — Помилуйте, но это же совершенно безобидный старик! Как он мог?..

— И тем не менее он это сделал, — отозвалась Амалия и рассказала, как известный вор Валевский проник в особняк под видом слесаря, чтобы украсть драгоценности, и выбросил их в окно, рассчитывая позже подобрать. Однако Валевскому не повезло, потому что драгоценности попали к Антуану, который выгуливал собаку. После чего Антуан подменил их, обвел вокруг пальца знаменитого грабителя, как младенца, и, судя по всему, скрылся в неизвестном направлении.

— Нет, это поразительно, просто поразительно! — вскричал Мезондье. — Простите, сударыня, но я… Мне надо проверить, не прихватил ли он с собой чего-нибудь из моего добра. А ведь с виду такой скромный человек!

Он заметался по комнате, выдвигая и задвигая ящики.

— Так, папирус… средневековый манускрипт… на месте… и шкатулка… Слава богу! Похоже, у меня он ничего не взял.

— Нам нужно узнать об этом Валле как можно больше, — вмешался Рейно. — Как вы его наняли? У вас остались его рекомендации?

— Да, разумеется! — вскинулся ученый. Он подошел к секретеру и стал выдвигать и задвигать ящики. — Прекрасные рекомендации… одна от графа, другая от почтенной вдовы… где же они? — Он в недоумении остановился.

— Что такое? — спросила Амалия.

— Их нет! — сердито воскликнул ученый. — Я же прекрасно помню, они лежали сверху… Кроме того, в этом ящике я хранил несколько золотых монет, которые привез с раскопок… они тоже исчезли.

Рейно вздохнул.

— Значит, он забрал рекомендации, потому что они могли привести к нему, а заодно прихватил и монеты, — подытожил он. — Вы не помните, от кого были его рекомендации?

— Вы полагаете, меня интересуют такие мелочи? — высокомерно осведомился ученый, поправляя очки. — Я нанял его, потому что он согласился на жалованье, которое я готов был платить. Может быть, оно было не слишком… гм… значительным, но все же… Мои монеты! — Он сокрушенно покачал головой. — Согласен, я платил мало, но разве это повод, чтобы обворовывать меня? — Он сурово поглядел на собаку. — А ты, Сарданапал! Как ты мог позволить, чтобы меня обокрали! Ты должен был задержать его, слышишь?

Сарданапал зевнул и отвернулся.

— Мне придется искать нового слугу, — сердито продолжал Мезондье. — Ох уж эти слуги, вечно они норовят содрать с хозяев побольше, а работать как можно меньше… Мучение, честное слово! — И он поник головой. — Придется осмотреть и остальные комнаты. Мало ли что он мог с собой унести…

— Но вы хоть что-то помните о нем? — настаивала Амалия. — Место, где он родился, или как зовут его жену, или…

— Он не женат, насколько я помню, — отозвался ученый. — А откуда он родом… Сам он вроде бы упоминал, что из Бордо. Хотя, может быть, это была Бретань. Я не запоминаю такие подробности, право! Интересно, а те монеты, которые я нашел в Помпее, он тоже с собой прихватил? Хотя вряд ли они могли его заинтересовать, они серебряные…

Ученый нырнул в шкаф, заставленный бронзовыми фигурками и коробками с какой-то рухлядью. Амалия и Рейно обменялись выразительными взглядами.

— Если нам потребуются ваши показания… — начал Рейно, поднимаясь с места.

— О да, непременно! — подтвердил Мезондье. — Я еще напишу заявление по поводу монет… однако! Я‐то думал, Антуан их унес, а они, оказывается, здесь! Получается, он их не брал! Сарданапал, это, наверное, ты ему помешал? Умница!

Он весь сиял от радости. Сарданапал положил голову на лапы и, казалось, задремал.

— Мое почтение, — буркнул Рейно и двинулся к двери, но неловко взмахнул рукой и опрокинул одну из статуэток, которая стояла на комоде. Однако прежде чем фигурка коснулась пола, Амалия каким-то непостижимым образом успела подхватить ее. Подоспевший Мезондье осторожно водрузил статуэтку обратно на комод.

— Извините, профессор, — проговорил полицейский. По правде говоря, он желал как можно скорее убраться из этого странного дома.

— Любопытная статуэтка, — заметила Амалия, кивая на фигурку. — Что это у нее на одежде — цветы?

— Да, — важно подтвердил ученый, поправляя очки. — Это Церера, римская богиня весны.

— Ах, ну да, конечно же, — вежливо промолвила Амалия. — Всего доброго, месье. Если вы что-нибудь услышите об Антуане Валле, прошу вас, дайте нам знать.

Мезондье заверил их, что он ничего в жизни не желает так, как помочь родной полиции найти преступника, который втерся к нему в доверие. И ведь подумать только, у этого Валле был такой скромный вид!

— Ну, внешность часто бывает обманчива, профессор, — ответила Амалия, улыбаясь каким-то своим потайным мыслям. — До свидания, месье Мезондье.

Сарданапал, приоткрыв глаза, смотрел, как Амалия уходит вместе с Рейно — изящная, стройная, гибкая. Но еще долго в комнате чувствовался тонкий запах ее духов.

5

— Поезд на Лион отходит через пять минут! Пять минут до отправки поезда на Лион, дамы и господа! Прошу вас занять свои места!

Пять минут…

Он сложил газету, окинул взглядом попутчиков. Ни одного интересного лица. Достал часы из жилетного кармана, взглянул.

Уже три минуты.

Пар, сутолока, локомотив готов тронуться с места, кондуктор ходит вдоль вагонов, озабоченно косясь на вокзальные часы.

— Поезд отправляется! Сударыня, поезд отправляется!

…Пожалуй, больше всего на свете он любил это мгновение — когда состав, кряхтя, отправляется в путь. Сначала вздрагивают вагоны, потом медленно начинает уплывать назад здание вокзала, потом…

Перестук колес, поля, равнины, мосты.

Новые города.

Свобода.

А ведь еще его дедушка и бабушка не знали, что такое железная дорога. «Отличная все-таки вещь этот технический прогресс», — смутно подумал он, разворачивая очередную газету.

Политика. Русский царь заявил… а германский канцлер… а австрийский император…

Скучно.

Он хотел сложить газету — и внезапно услышал возле себя чье-то тяжелое дыхание. Это была не то одышка, не то сопение, которое издавало довольно неповоротливое и крупное — во всяком случае, для особей своего рода — существо. И помимо всего прочего, он отлично знал, кто именно мог так дышать.

Но это совершенно невозможно!

Тем не менее он медленно, очень медленно опустил глаза — и увидел возле своего ботинка черный нос, свисающие до пола уши и пятнистое туловище на странно коротких лапах.

— Добрый день, месье, — сказала Амалия Корф.

После чего села рядом, не отпуская поводок.

— Простите, сударыня, мы знакомы? — пролепетал ее сосед.

Это был молодой брюнет самой обыкновенной, самой неприметной внешности, словно нарочно созданной для того, чтобы ее обладателю было легче затеряться в толпе. Не красавец и не урод, роста не высокого и не низкого, словом, человек, каких при желании можно найти в одном только Париже десятки тысяч, если не сотни.

— Я полагаю, да, месье Бернар, — ответила Амалия. — Вы ведь Огюстен Бернар, не так ли?

Брюнет ничего не сказал, но слегка отодвинулся от нее к окну. Сарданапал шумно вздохнул и улегся у ног Амалии.

— Мне кажется, мы все-таки незнакомы. — Брюнет улыбнулся, одновременно бросив быстрый взгляд в сторону прохода.

— Как Антуана Валле я вряд ли имела честь вас знать, — задумчиво уронила Амалия. — Но зато как Фредерик Мезондье вы успели произвести на меня впечатление. Не стоило вам бросать собаку — в конце концов именно она помогла мне найти вас. Вы отлично умеете запутывать следы, но животное с таким тонким нюхом не обманешь.

— Ах, черт! — пробормотал лжеученый, он же лжеслуга. — Только не надо возводить на меня напраслину, сударыня. Я никого не бросал, я оставил собаке достаточно еды, а завтра вернулся бы болван Мезондье, он бы позаботился о Сарданапале.

— Вы чертовски предусмотрительны, — заметила Амалия. — Так и должно быть, впрочем. Итак, как все было? Вы решили присмотреться к особняку моей подруги и с этой целью устроились слугой к ученому, который жил на той же улице?

— В общем, да, — подтвердил Бернар. — Кто станет подозревать неповоротливого старика со старой собакой? Прислуга, которая живет на одной улице, легко сходится, и из болтовни горничной я много чего узнал. Да и прогулки мимо особняка по несколько раз в день тоже не прошли даром…

— Но пока вы бродили вокруг да около, господин Валевский, известный своим решительным нравом, опередил вас, — усмехнулась Амалия. — Однако и тут вам повезло. Выбрасывая драгоценности из окна, он не заметил вас, что и немудрено. Полагаю, вы все-таки старались, чтобы из особняка вас не заметили.

— Да, в какой-то мере мне повезло, — согласился Бернар. — Однако это везение, как понимаете, создало для меня некоторые неудобства.

— Почему вы не бежали с драгоценностями сразу же? — спросила Амалия.

Огюстен Бернар пожал плечами:

— Я не мог бросить собаку. Надо было купить ей еды про запас и… И потом, мне в голову пришел отличный фокус. Я не сомневался, что вор явится ко мне гораздо раньше полиции.

— А когда к вам слишком быстро пришла настоящая полиция, вы перегримировались и изобразили рассеянного ученого, — подхватила Амалия. — Чемоданы, которые вы собирали, вы выдали за чемоданы человека, который только что вернулся из путешествия. Ничего не скажу, ловко придумано.

— И все-таки вы обо всем догадались, — усмехнулся Бернар, не переставая зорко следить за Амалией. — Получается, я где-то допустил ошибку?

— Да. К примеру, вы сказали, что платили слуге мало. Однако настоящий скряга никогда не считает, что кому-то недоплачивает. Напротив, он думает, что это в порядке вещей. Затем вы заявили, что только что вернулись из Египта, но для человека, который приехал из жаркой страны, у вас слишком бледная кожа.

— Ах, черт, — пробормотал расстроенный Бернар, — об этом я не успел подумать! Ладно, в следующий раз учту.

— Даже если бы вы это учли заранее, — отозвалась Амалия, — я бы все равно поняла, что вы вовсе не Мезондье.

— Это почему? — насупился вор.

— Из-за Цереры. Вы сказали, что Церера — богиня весны у древних римлян. На самом деле она богиня земледелия. Богиню весны зовут Флора. Как мог такой крупный ученый, как Мезондье, не знать элементарных вещей?

— Сдаюсь, — вздохнул Огюстен. Странно, но почему-то теперь, когда все разъяснилось, он уже не боялся этой красивой, загадочной и, как он только что понял, непростительно умной дамы. — Но у меня есть смягчающее обстоятельство: мне пришлось действовать экспромтом. Пари держу, что Рейно, к примеру, ничего не заподозрил.

— Что говорить о Рейно, если вы даже Валевского сумели провести! Но учтите, он обидчивый малый и наверняка попытается вам отомстить.

— А Бернар? — внезапно спросил мошенник. — Кто вам сказал, что это был именно я? Или вы решили, что никому другому это и в голову прийти не могло?

— О нет, — пренебрежительно отозвалась Амалия. — Не обольщайтесь, сударь, но сама проделка довольно заурядная. Просто Валевский, передавая свой разговор с вами, упомянул, что вы вздрогнули и переменились в лице, когда он назвал имя Бернара. Он-то не обратил внимания на этот факт, ну а я обратила. Кроме того, по поводу вашего замечательного грима я вспомнила, что Огюстен Бернар когда-то был актером в провинции.

— И не только, — улыбнулся Огюстен. — Я еще и в цирке выступал.

— Ну да, ну да, — кивнула Амалия. — Поэтому вам не составило труда казаться то выше, то ниже. Достаточно было лишь двигаться сгорбясь, как старик, или, наоборот, держаться прямо, расправив плечи. Да и очки, конечно, сильно меняют лицо. А теперь отдайте мне драгоценности.

— У меня их нет. — И вор улыбнулся еще шире.

— Месье Бернар, — сказала Амалия спокойно, — я надеюсь, вы не думаете, что я для того выслеживала вас, чтобы прокатиться в вашем обществе до Лиона. Моя подруга очень дорожит этими вещами, это фамильные драгоценности, которые передаются в ее семье из поколения в поколение. И вы мне их вернете.

— Боюсь, это невозможно, — отозвался Огюстен. — Я же сказал: у меня их нет. Больше нет.

Молодая женщина вздохнула.

— Вы их продали? — без гнева, без раздражения, совершенно будничным тоном спросила она.

— Ну да, — лучась улыбкой, подтвердил Бернар. — Ваш знакомый, этот Валевский, так меня напугал, что мне не найти нужных скупщиков, что я поторопился избавиться от вещичек еще в Париже. Не повезло вам, сударыня. Столько труда — и все напрасно!

— Ну, это вряд ли, — отозвалась Амалия. — Во‐первых, я сумела задержать вас и уже дала знать кому надо, так что на первой же станции вас арестуют. А во‐вторых, драгоценности у меня.

— То есть как? — спросил ошеломленный Огюстен.

— Ну вы же не думаете, что я четверть часа беседовала тут с вами лишь для того, чтобы помочь вам уяснить ваши промахи? — спросила Амалия, и взор ее полыхнул золотом.

Огюстен некоторое время смотрел на нее, словно не понимая, на каком он свете, затем схватился за внутренний карман — и испустил слабый стон, поняв, что тот пуст.

— Видите ли, — снисходительно пояснила Амалия, — вы не первый вор, с которым я общаюсь, и поневоле мне пришлось перенять кое-что из вашего профессионального арсенала. А так — ничего особенного, обыкновенная ловкость рук. Кстати, это, случаем, не ваши часы?

И она задорно качнула в воздухе теми самыми часами, которые — Огюстен был готов поклясться — всего несколько минут назад мирно лежали в его жилетном кармане.

Вор тяжело вздохнул и вскинул вверх руки.

— Сдаюсь, — объявил он. — Вы меня переиграли вчистую. Как ловко вы обо всем догадались — просто потрясающе. Нет, в самом деле! Я горжусь, что именно вы поймали меня. Хотя на самом деле…

И в следующее мгновение он вскочил с места и, метнувшись мимо Амалии в проход, с невероятной быстротой бросился прочь.

— Бернар! — крикнула баронесса. — Вам все равно не уйти!

Она хотела подняться, но оказалось, что неповоротливый Сарданапал запутал свой поводок вокруг ее ног. Собака мирно дремала.

— Сарданапал, — сердито проговорила Амалия, распутывая поводок, — знаешь, кто ты такой? Ты предатель!

Пес приоткрыл один глаз и протестующе гавкнул.

— Я понимаю, он о тебе заботился, — горячилась Амалия, возясь с последней петлей, — но он же преступник, пойми! А ты — сообщник преступника!

Сарданапал в ответ только зевнул и устроился поудобнее, всем своим видом выражая снисходительное презрение к этим смешным людям, которые вечно устраивают переполох из-за каких-то пустяков.

Драгоценное время было безнадежно упущено. «Неужели уйдет? Да нет, из поезда некуда деваться… Или он попытается спрыгнуть на ходу?»

Амалия выбежала из вагона на открытую площадку для курильщиков, которая моталась из стороны в сторону. В который раз недобрым словом помянув про себя моду, предписывающую женщинам носить такие неудобные и непрактичные наряды, Амалия стала со всеми предосторожностями перебираться на площадку идущего впереди вагона, когда услышала чей-то веселый голос:

— Госпожа баронесса!

Подняв глаза, Амалия увидела поезд, который шел по параллельному пути в обратном направлении. На крыше вагона сидел Огюстен Бернар. Сняв шляпу, он несколько раз взмахнул ею.

— Меня еще никто никогда не поймал! Можете гордиться — вам это почти удалось! Счастливо оставаться!

И — мошенник эдакий! — имел наглость послать Амалии воздушный поцелуй.

Составы разошлись. Лионский поезд засвистел и выбросил облако пара. Он миновал канал, где под мостом плыла медлительная, как Сарданапал, баржа, выехал на простор и прибавил ходу. Мимо бежали луга, поля, деревушки, сирень в цвету — и над всем этим парила невидимая Флора, богиня весны.

Влада Ольховская

Галактика со вкусом рома

Любовь — это купание, нужно либо нырять с головой, либо вообще не лезть в воду. Если будешь слоняться вдоль берега по колено в воде, то тебя только обрызгает брызгами, и ты будешь мерзнуть и злиться.

Сергей Есенин

— Сильная, независимая женщина, и у меня есть кот! А сегодня я буду преследовать мужчину. Ты ведь понимаешь, что я себя персонажем анекдота чувствую?

Зуоми в ответ посмотрела на нее с укоризной и не проявила ни следа сочувствия. Во‐первых, она была кошкой, а не котом, а во‐вторых, ей было все равно. Лера только покачала головой; устроившись на холодных камнях, она ближе подтянула к себе сумку.

В этот ранний час кошка была ее единственным собеседником. Город за спиной у Леры только-только просыпался и делал это медленно. Испанцы, похоже, раннее начало дня не особенно любили, и следовало ожидать, что в себя они придут ближе к полудню, а первыми, следуя примеру вестготов, город завоюют туристы.

Перед ней мягко двигалась вперед широкая блестящая лента реки Тахо. Потревожить одного из испанских гигантов могли разве что пороги, напоминающие миниатюрные водопады. Там река брызгалась светлой пеной, а дальше снова дремала. От зеленоватых вод пахло свежестью, и Лере стало любопытно, бывают ли здесь льдины зимой.

Сейчас так точно не было. Ранний март в Толедо баловал тем теплом, на которое дома Лера могла надеяться лишь к середине апреля.

Кошка, стоявшая рядом с ней, издала странную трель, словно напоминая о себе. В целом Лера не любила кошек и уж точно не собиралась заводить их. Когда год назад подруги притащили ей крошечную Зуоми, она была совсем не рада.

— Что это такое? — с недовольным видом осведомилась она, именинница. — И почему у нее нет хвоста?! Вы что, котенка покалечили, чтобы на жалость надавить?

— Никто ее не калечил. Это курильский бобтейл, они без хвостов рождаются! — гордо заявили подруги. — Редкая порода. Ты же хотела собаку с компактностью кошки?

— Я пошутила!

— А мы серьезно нашли. Принимай!

Прошел год, и отчасти они оказались правы. На базовый кошачий комплект Зуоми недотягивала, зато проявляла не свойственные для ее рода собачьи черты. Вот и сейчас она не собиралась ложиться и мурлыкать, она вопросительно смотрела на хозяйку, явно чего-то ожидая.

— Штучку хочешь? — поинтересовалась Лера.

Услышав знакомое слово, кошка издала радостный писк. Тщательно скрывая улыбку, девушка достала из сумки игрушку. В целом под определение «штучка» у Зуоми попадало все, с чем она могла играть, — от пивных крышечек до теннисных мячиков. Но в фаворитах всегда оставались блестящие вещи, поэтому ее любимую игрушку Лера сделала из рыболовных снастей: сняла с приманки для щук крючок, оставив только переливающуюся на солнце рыбку.

Как только игрушка появилась в руках хозяйки, Зуоми позабыла обо всем на свете. Пушистое тельце напряглось, зрачки расширились, напоминая два маленьких портала в космос. Кошка сейчас была похожа на пружину, готовую в любую секунду сорваться.

Когда рыбка легким движением руки девушки была послана в полет, Зуоми попыталась перехватить ее в воздухе. Как показывал опыт, представительница дикой фауны Курил могла подпрыгивать вертикально вверх на полтора метра без каких-либо усилий и ловить непропорционально толстыми лапами летящий на нее предмет. Однако в этот раз координация Зуоми подвела, и она грузным меховым мешочком плюхнулась обратно на землю, а рыбка полетела дальше. Это задержало кошку лишь на секунду, скоро она снова уже бежала за добычей, по-заячьи подбрасывая длинные задние лапы.

О том, что кошка убежит, Лера не беспокоилась: на Зуоми были подтяжки, пристегнутые к четырехметровому поводку на рулетке. Умение выгуливаться на поводке без особых проблем было еще одним замечательным свойством курильского бобтейла.

Пока Зуоми была занята со своей игрушкой, у Леры имелось время подумать. Она для этого и пришла на пустынный берег Тахо в такое время: ей не спалось ночью. Путешествие, которое должно было пойти по стандартной схеме, сделало неожиданный поворот. Она собиралась преследовать человека!

Лера уже два года жила кочевой жизнью. Это было не прихотью, а работой: она вела несколько блогов и сообществ в социальных сетях, самыми популярными из которых были кулинарные и «путевые». Начиналось все как хобби, а теперь у нее имелась своя целевая аудитория, рекламодатели, и увлечение превратилось в настоящий бизнес.

В какой-то момент девушке потребовалось решить, что делать дальше: нанять помощников или самой мотаться по разным странам, делая записи, снимая фото и видеоролики. Лера выбрала второе. Во‐первых, это было гораздо интереснее, чем сидеть в офисе. Во‐вторых, она втайне надеялась, что хотя бы так удастся с кем-нибудь познакомиться. Она-то думала, что причиной ее неудач в личной жизни были офис и женский коллектив! Но нет, кочевой образ жизни ей тоже особо не помогал. Восьмого марта ей должно было исполниться тридцать, а просветов в личной жизни даже не предвиделось. На что и намекали «добрые» подружки, когда год назад вручили ей котенка. Мол, задумайся, до превращения в безумную старушку-кошатницу — всего ничего, первый шаг уже сделан!

Ее это не радовало, и все же Лера смирилась. Может, просто судьба такая: кому-то везет своего человека встретить, кому-то — нет. Она не раз повторяла и окружающим, и самой себе, что в жизни не будет преследовать мужчину. Но вчера принцип пришлось пересмотреть.

Зуоми в очередной раз принесла ей рыбку, явно довольная собой.

— Ты еще не устала? — усмехнулась Лера. — Не мешай, я тут думаю, как до него добраться!

Ее шпионские планы кошку не интересовали, и она снова безумным зайцем унеслась за своей добычей. Когда она достигала такой скорости, казалось, что пухлая попа с хвостиком-пупочкой вот-вот ударит по не в меру пушистым ушам.

Планы Леры не были связаны с романтикой. Скорее, ей хотелось приключений. За два года даже поездки по разным странам немного приелись. Она все еще наслаждалась новыми впечатлениями, но былого адреналина уже не было. Да и в сообществах, которые она вела, наступило затишье: аудитория не прибывала, и нужен был серьезный толчок, чтобы раскрутиться, актуальная тема, скандальный фактор…

И вчера этот скандальный фактор прошел перед ней по похожей на рыбью чешую брусчатке Толедо, когда она ужинала в уличном кафе. Лера чуть кофе не поперхнулась от неожиданности, решила, что ей мерещится! Но нет, ее не подводили ни глаза, ни рассудок.

Волею судьбы в одном крошечном городке с ней оказался Александр Богданов собственной персоной. Обыватель мог его и не узнать, но в мире людей, связанных с социальными сетями, он уже успел стать легендарной личностью.

По сути, он был спортсменом и персональным тренером, однако прославился не этим. Богданов примкнул к числу людей, которые творили невозможное. Он забирался на вершины небоскребов, проходил по канатам, натянутым на умопомрачительной высоте, поднимался по вертикальным стенам старинных замков и крепостей. И все это — без страховки. Даже на видеороликах было видно, как бьет по нему тот особый ветер, что бывает только на высоте, а он все равно стоит, улыбается даже, как будто умеет летать…

Хотя в некотором смысле он действительно это умел. Александр был аэройогом, вел свой курс. Лере доводилось видеть его ролики; казалось, что этот человек вообще гравитацию игнорирует! С помощью пары тканевых лент он плыл в воздухе, как в воде, и движения, которые казались Лере невероятными, ему давались без особых усилий.

Он не зря прибыл в Толедо. В средневековый город, где уникальных зданий столько, что теряется ощущение времени! С ним были оператор и пара помощников, возможно, юристы — те, что потом вытаскивают его из полиции, когда его задержат за очередной трюк на высоте. Будет что-то уникальное! И если Лере удастся снять это, лучшего способа привлечения внимания к своим страницам и не придумаешь! А еще в глубине души ей просто хотелось посмотреть, как он это делает в реальности, действительно ли умеет побеждать притяжение, или это всего лишь трюк для зрителей…

Чтобы не упустить нужный момент, ей и приходилось преследовать его. Богданов своими планами не делился никогда, ходил по городу в больших зеркальных очках, не хотел быть узнанным. Лера не отставала от него, потому что иначе не могла узнать, где он живет и какими именно зданиями интересуется.

А следить за кем-то в таком городе — неблагодарное дело. Улицы в некоторых местах такие узкие, что остановись, раскинь руки — и ты сможешь коснуться двух параллельных зданий одновременно. Это все равно что ползти за кем-то по трубе, вплотную, и с непроницаемым лицом заявлять: «Мужчина, вы двигайтесь, двигайтесь, я не за вами, и не важно, что мы двое русских в толпе испанцев, это лишь совпадение!»

Толпа испанцев, кстати, ее жизнь тоже не упрощала. Среди них Лера выделялась, как чайка среди стайки воробышков. Девушка была выше их почти на голову, отличалась белой кожей, светло-голубыми глазами, да и прическа у нее была приметная — коротко остриженные волосы, выбеленные под лен. Богданов был еще выше, он вообще людской поток на улице, как ледокол, разрезал, но ему-то скрываться и не надо было!

Вчера ей удалось остаться незамеченной, но что будет дальше — Лера понятия не имела, ей было неловко от собственных действий, однако азарт не давал отступить. Ей бы сейчас подумать о том, какой рецепт показать читателям своего блога, какие фотографии сделать, а у нее Богданов из головы не идет!

Задумавшись о нем, Лера упустила момент, когда кошка перестала появляться рядом с ней. Это открытие ей совсем не понравилось, Лера подскочила с камней, оглядывая крутой склон, поросший кустами и кактусами.

— Зу! — крикнула она. — Зуоми! Тебя куда унесло, шар пушистый?!

Ответа не было, и немного успокаивало лишь то, что поводок все еще натянут. И все равно это странно, обычно кошка реагировала на свою кличку не хуже собаки. Уже предчувствуя недоброе, Лера потянула за тонкую бечевку, привязанную к рулетке.

Сначала на том конце было сопротивление, потом оно исчезло, и из высокой травы выбежала вполне довольная собой Зуоми. Вот только хозяйка ее радость разделить не могла: кошка была мокрой от кончиков ушей до того шарика, что ей хвост заменял.

Плавала. Ну конечно, стоило догадаться.

— Ты можешь вести себя как нормальные кошки?! Бояться воды, не лезть в реку, не кидаться на змей, в конце концов! Почему тебя на секунду из виду выпустить нельзя?! — возмутилась Лера.

Разгадав не самый дружественный тон, Зуоми оскорбленно выплюнула блестящую игрушку и направилась к переноске, всем своим видом показывая, что игры закончены, царица спать желает. Лера, продолжая бубнить нелестные характеристики в адрес всех курильских бобтейлов, направилась к игрушке, чтобы забрать ее с собой.

Вот только это была совсем не та рыбка, что она кидала. Предмет, принесенный кошкой, сиял и переливался на солнце, да и по размеру подходил, и все же им оказалась далеко не приманка для щук.

Зуоми притащила откуда-то медальон из дамасской стали. Не узнать такое украшение было сложно: гордость Толедо и радость всех туристок, эти изделия обладали оригинальным стилем. Черная основа и изящный золотой узор на ней ни с чем не перепутаешь, а то, что солидные клыки крупной кошки не оставили на металле и следа, свидетельствовало, что это не подделка.

Украшения из дамасской стали продавались в Толедо в избытке. Настоящие выглядели великолепно и стоили недешево. Они впечатлили Леру, и она планировала обзавестись собственным, однако потом ее отвлекло появление Богданова, и она совсем забыла о ювелирных салонах!

А теперь круглый медальон сиял у нее на ладони. Цепочки при нем не было — скорее всего, унесло водой. Вещица была в идеальном состоянии, возможно, вообще новая! Наверняка какая-нибудь раззява-туристка уронила, когда снимала очередную панораму с моста!

Лера не любила чужие вещи, но и выбросить медальон здесь не могла. Какой от этого толк? Она еще раз огляделась вокруг, однако берега Тахо были пустынны, казалось, что людей поблизости вообще нет, а прямо над ней на холме возвышается город-призрак из прошлого.

— Ладно… — задумчиво протянула Лера. — Допустим, это мне компенсация за все нервы, потраченные на этот пушистый комок шерсти!

Она убрала медальон в потайной карман куртки, защелкнула переноску и направилась к съемной квартире, которая на эту неделю стала ее временным жилищем.

Остановиться в отеле было бы дешевле, но такой вариант Лере давно уже не подходил. Ей нужна была полноценная кухня для съемок видеороликов, да и потом, далеко не каждый отель был готов принять Зуоми. Путешествовать с кошкой вообще оказалось чуть ли не дороже и сложнее, чем с ребенком.

После прогулки к реке Лера планировала сразу направиться к отелю Богданова, но один неугомонный курильский бобтейл вмешался в ее планы. Кошку пришлось срочно купать, чтобы, высохнув, она не приобрела характерный зеленоватый оттенок реки. Зуоми вынесла это стоически, и лишь в огромных глазах застыло страдание всех кошек этого мира.

— Веди себя прилично, — предупредила Лера, не особо надеясь на результат. — Будешь паинькой — получишь персик.

Персики, мед, клубничное варенье и огурцы входили в праздничное меню Зуоми. К рыбе дочь Курильских островов относилась философски.

Прихватив с собой фотоаппарат, Лера направилась к пункту наблюдения. Она надеялась, что Богданов еще не покинул отель, все-таки вчера он лег поздно. И вместе с тем какая-то часть ее была бы не против, если бы все сорвалось по независящим от нее обстоятельствам. Все-таки страшно было вот так, не вытирая ноги, соваться в чью-то жизнь!

Он остановился в отеле в самом центре, высоко на холме. Чем ближе Лера подходила к нужному зданию, тем сильнее колотилось сердце девушки. Ее не могли отвлечь бурлящие потоки туристов или любопытные взгляды местных, только-только открывавших сувенирные лавки. Она думала лишь о том, что сейчас будет за кем-то следить — и какой скандал начнется, если она все же попадется.

Несмотря на раннюю весну, Толедо радовал зеленью. Окошки средневековых зданий были украшены многочисленными горшками с цветами, балкончики поражали пестрым уютом, незримые туристам городские служащие уже поработали над клумбами. Небо над серыми каменными стенами города было прозрачно-синим, ясным, и солнце пока не обжигало, а щедро поливало улицы теплом. Чувствовалось, что здесь спокойно не только сейчас, а вообще всегда, и настроение осталось на века…

Лера устроилась на небольшой лавке под старым развесистым деревом, обзавелась стаканом кофе в качестве маскировки и стала ждать. Чего — она и сама не знала. Она просто смотрела на дверь отеля, на флаги, развевающиеся на синем небе, на башни собора в стороне и старалась успокоиться.

Он ведь мог уйти! А как это узнать? Спрашивать у всех подряд: «Вы тут не видели такого русского — рост где-то с метр девяносто, волосы русые, глаза серые, но этого под очками не видно вообще-то, и тело вообще идеальное? Не видели? Ну, не повезло же вам!»

Она и слов‐то столько на испанском не знала!

Кое-как Лере все же удалось успокоиться — помогала мирная обстановка Толедо и горячий кофе. Но стоило из дверей отеля появиться не очередному пухлому туристу, а Александру Богданову, как сердце совершило очередной кульбит.

А когда мужчина прямиком направился к ней, она вообще чуть не пролила кофе на джинсы — что было бы не лучшим первым впечатлением при встрече с ним. На этот раз Богданов был без свиты, вместо очков маскировался капюшоном байки, но вид у него все равно был неприветливый.

— Ну и зачем? — с ходу поинтересовался он.

Возмущение, мгновенно вспыхнувшее в душе девушки, немного заглушило волнение.

— Во‐первых, здравствуйте! — парировала Лера.

— И вам не хворать. Какая тут вежливость, если ты за мной второй день бегаешь? Давай начистоту, я не в духе.

— Это я уже вижу…

Образ изящного небожителя, скользящего по воздуху, разбивался на глазах. Правда, Лера и сама не могла толком сказать, каким Богданов должен быть — но уж точно не таким!

— Говорить будешь или нет? — поторопил он.

— Звучит как допрос, — констатировала девушка. — Я могу и уйти!

Она действительно хотела уйти: ей было стыдно, да и восхищение Богдановым растворилось где-то в ясном весеннем небе. Однако он неожиданно сменил гнев на милость — заигрывать с ней не стал, но агрессии в голосе поубавил.

— Ладно, не дергайся, у меня просто настроение ни к черту, а тут еще и ты. Пошли, прогуляешься со мной по городу — так бы все равно следом ходила, а тут хоть рядом будешь. Расскажешь заодно, кто тебя послал.

— Никто. Это была собственная творческая инициатива.

После недолгих раздумий Лера все-таки решилась рассказать ему о мотивах своей неудавшейся шпионской миссии. В этот момент девушка на него не смотрела: не хотела видеть его реакцию, не хотела показывать собственные пылающие от смущения щеки, а еще — не хотела вспахать носом улицу. Характерная манера укладывать крупную гальку на ребро, зародившаяся здесь много веков назад, пешим прогулкам не способствовала. Мало того что гладкие камни скользят, так все это еще и под наклоном! Теперь Лера понимала, почему не видела здесь девушек на шпильках.

А еще она понятия не имела, куда они идут. У Толедо была средневековая планировка, и жителям современных городов, которые в паутине улиц искали хоть какую-то логику, здесь приходилось туго. Когда ей начинало казаться, что она понимает, куда движется, за поворотом оказывался совершенно новый пейзаж. Лера теперь была даже не уверена, что найдет обратную дорогу домой!

Зато Александра лабиринт нисколько не смущал; то ли он так хорошо ориентировался в пространстве, то ли ему просто было все равно, где он идет. Мужчина слушал ее так внимательно, что Лере просто было неловко замолчать. Казалось, что, как только она закончит объясняться, начнется скандал… Но нет. История завершилась, а возмущения со стороны Богданова по-прежнему не было.

— Давай тут присядем, — предложил он, кивая на деревянные лавки у наблюдательной площадки.

Отсюда открывался великолепный вид на Тахо и древние каменные мосты. Того места, где Лера играла с Зуоми, было не видно, но девушку это не интересовало. Ей достаточно было видеть перед собой зеленеющие холмы… А еще — украдкой поглядывать на своего спутника.

— Я думал, ты фанатка, — признал Богданов.

— Нет… Но меня можно в этой ситуации назвать паразитом. Вроде тех рыбок, что к акулам прилипают…

— Перестань. Это же Интернет, здесь все себя ведут не слишком честно.

— Справедливости ради хочу сказать, что ничего особо бесчестного я не планировала, — уточнила Лера. — Просто хотела снять то, что снимал бы твой оператор, только худшего качества!

— Не боялась, что на тебя юристы моего работодателя накинутся?

— А что с меня взять? Кошку без хвоста и блог с рецептами — большая добыча!

— Не слишком высоко ты себя ценишь, — отметил Александр. — Я не в обиде, мне без разницы, кто меня снимает. Только трюка, скорее всего, не будет.

— Ты не ради него приехал в Толедо?

— Приехал ради него. А выполнять не буду.

— Почему так? — удивилась Лера.

— Потому что впервые в жизни контракт не прочитал! Я был уверен, что они хотят, чтобы я залез на какую-нибудь из старых башен, например на ворота Пуэрта-дель-Соль — там камни крупные, можно и по ним…

— Ты вообще паук или человек? — не сдержала изумление девушка.

— Я аэройог, но, кстати, навернуться мог и я. Всякое бывает… Может, и лучше бы, если бы навернулся. Мог и по Алькантаре побродить…

— А это что, напомни?

— Да мост тот здоровенный, из желтоватого камня… Не суть. Я думал, что такое будет — скандальное, как обычно. А они хотят, чтобы я на той стене покувыркался, где цепи висят, видела такую?

— Видела…

— Ну вот. Только я делать этого не буду, — заявил Александр. — Нашли обезьяну… У меня тоже какие-то принципы есть! Во‐первых, это стена церкви, а по церквям я никогда не лазаю. Во‐вторых, цепи эти — с рабовладельческих судов, в которых рабы сюда плыли и умирали… Невелика радость. Короче, я не буду. И если мы с боссом моим не сойдемся на светском объекте для шоу, то я поброжу тут туристом, куплю себе магнитик и уеду — все, конец!

— А это не повредит… ну… карьере твоей?

— Да мне без разницы, — пожал плечами мужчина. — Не заплатит этот — наймет кто-то другой. В моем деле конкурентов мало, что мне на руку, могу и характер проявить. Жаль тебя разочаровывать, но ты, скорее всего, останешься без халявной рекламы.

Лера не была уверена, что она получила бы что-то, даже если бы сняла ролик. Это только со стороны казалось, что за Богдановым можно наблюдать незаметно. Даже теперь, когда она открыто гуляла с ним и они вроде как были одни, за ними постоянно наблюдали два мрачных типа.

Сначала Лера вообще не обратила на них внимания. Кого можно выделить в толпе туристов! Тем более что эти двое были смуглые и невысокие, как местные. Однако они слишком часто мелькали рядом, да и теперь никуда не уходили. Они были такими же дилетантами в этом деле, как и девушка, что не делало их присутствие менее ощутимым.

Ей было даже жаль Богданова. Мало того что к непонятным и опасным поступкам подталкивают, так еще пройтись спокойно не дают!

— Я переживу отсутствие рекламы, — заверила она. — Как вообще вышло, что ты не до конца знал условия, когда ехал сюда?

— Повелся, потому что хотелось повестись. Либо сюда бы поехал, либо сел бы, наверное…

— Хорошенькое начало!

Она не ожидала от него такой откровенности. И не была уверена, что он продолжит. Он ведь не знает ее… Он не спросил даже ее имя! Ему было все равно.

Но в этом для Александра, видно, и заключалась вся прелесть. Он не был похож на человека, который легко делится своими проблемами. Сейчас ему хотелось поговорить, и идеальным собеседником как раз и представлялся кто-то без имени; человек, с которым он больше никогда не увидится.

— Я подумывал о том, чтобы прибить нового кобелька своей бывшей, — горько усмехнулся он. — Я даже не заметил, когда она завела этого питомца! Я не верил, что он тот, про которого мне говорили. Метр в прыжке, ходит в маминой кофте и бабочке. Как можно было заменить меня на него? Я решил, она просто чудит, на ревность нарывается. Я планировал изобразить ревность, но не получилось. Когда на него смотрел, смех перевешивал… Я же не могу ревновать ее к вешалке! Он — неодушевленный предмет, я был уверен, что она не сделает такую глупость.

— А когда вы с ней расстались? — осторожно спросила Лера.

— Она со мной рассталась, я с ней — нет. Полгода назад.

— Ого!

— Да не ого это! — отмахнулся Александр. — Уже бывало такое! С тех пор как мы стали жить вместе, она стабильно ныла. Ей не нравилось, что я часто уезжаю, что у меня работа не в офисе, что я рискую, что я не починил крышу на даче ее мамы, хотя постоянно лазаю по крышам… Короче, ей хотелось от меня стабильного графика с восьми до пяти, а потом с пяти до восьми — времени, посвященного ей. Но так же никогда не было! Мы познакомились на борту самолета, она любила путешествовать… Или говорила, что любила. Куда это вдруг исчезло за пару месяцев?

Лера затаилась, даже дышать боялась. Она понятия не имела, что делать с обрушившейся на нее информацией, как правильно реагировать. Она была только рада, что два мрачных типа не подходят ближе — не нужно им такое слушать, это личное.

— Таня несколько раз от меня уходила, — продолжил он. — Сначала я испугался, потом — нет. Она всегда возвращалась. Мне даже нравиться стали ее уходы! Я хоть от скандалов отдыхал… Но я был уверен, что она никуда не уйдет! Когда полгода назад она упаковала вещички и съехала, я думал это очередной финт ушами…

— Какого размера должны быть уши для таких финтов! — не выдержала Лера. — Полгода! Тебе это ни на что не намекнуло?

— Нет… Я был рад покою и не хотел прерывать его.

— Зачем тогда вообще держаться за нее, если без нее тебе лучше?

— Потому что при моем образе жизни это нужно — держаться. Я понимаю претензии Тани, и я не должен был ожидать, что она примет эти разъезды. Женщинам нужно семейное гнездо, нужна стабильность, и я должен был подстраиваться, чтобы сохранить нечто важное… Ты не поймешь.

— Куда мне! — фыркнула девушка. — Уж два года дома не живу — какое тут понимание!

Он не заметил намек; он был слишком сосредоточен сейчас на себе.

— Короче, когда я начал всерьез волноваться, Таня объявила мне, что у нее новая любовь и она наконец «гнездится». Стабильность, спокойствие, радость. Сначала этот хмырь был мамина радость, теперь — ее!

— Тебя больше задело то, что у нее новый мужчина, или то, что он вроде как хуже тебя?..

— Да все вместе, — вздохнул Богданов. — Я притормозил все проекты, начал ее возвращать. Я согласился на эту поездку только потому, что Таня давно хотела увидеть Испанию, и я собирался сделать ей подарок! Она согласилась поехать со мной! А потом, уже когда я был в аэропорту с командой, сбросила мне сообщение, что у нее с «маминой кофтой» все возобновилось, он — любовь всей ее жизни, а я — бревно неотесанное.

— И ты подписал контракт вслепую, лишь бы улететь?

— Начинаешь понимать, — кивнул Александр. — Мне нужно было это тогда. Его ж одним щелбаном можно прибить, там сопля такая… Короче, цирк полный.

С этим Лера была солидарна; ей было и смешно, и обидно. Вот так живешь всю жизнь и думаешь: что с тобой не так? Вроде и внешность есть, и образование, и карьера, а человека близкого нет. А где-то в параллельной вселенной мужчина, который по средним канонам тянет на «Мистер совершенство», пытается изменить себя, чтобы его не променяли на «мамину кофту».

Впрочем, от личностных качеств Богданова идеальностью не веяло, так что Лера решила, что не все так однозначно. Вот пусть и идет к своей Тане! А у нее кошка есть… бесхвостая…

Александр не заметил ее очевидную грусть. Он достал из кармана байки небольшую коробочку из вишневого бархата, повертел в руках. Уже по размеру коробки можно было догадаться, что там внутри. Когда он ее открыл, Лере стало ясно, что интуиция ее не подвела.

На подушечке из белоснежного атласа сияло кольцо. Первым, что поражало в нем, был бриллиант: крупный, многогранный, словно излучающий свет изнутри. Это точно не кристалл Сваровски! Вокруг него разместились камушки поменьше и алмазная крошка, а основой служило белое золото. Несмотря на размер, кольцо оставалось изящным, что лишь подчеркивало его дороговизну.

«По сути, он только что достал из кармана маленький автомобиль — стоимость та же», — подумала Лера.

— А я ведь ей предложение делать собирался, — покачал головой Александр. — На полном серьезе эту дуру замуж позвать хотел, потому и потащился в Испанию, как она мечтала!

— То есть собирался прожить жизнь с человеком, с которым у вас мало общего?

— Ну а что делать? Я не молодею тут! Это не депрессия, просто я чувствую, что семья уже нужна. Я хорошо знал Таню, она не была моей фанаткой, это сам по себе большой плюс. Не люблю, когда на меня слюни пускают. Но это все в прошлом… Эх, швырнуть бы эту штуку в реку, да ведь не докину же, кто-то носить будет… Так, а ну-ка дай руку!

Его тон так резко сменился с задумчивого на деловой, что Лера невольно подпрыгнула.

— Зачем?

— Да не бойся ты, дай!

Не дожидаясь ее реакции, он перехватил руку девушки, достал кольцо из коробочки и без лишних сомнений надел его на безымянный палец Леры.

— О, точно по размеру! — с довольным видом заявил Александр. — Носи на здоровье, считай, это компенсация за твою сорвавшуюся рекламу.

— Ты с ума сошел?! Это же целое состояние стоит!

— И что? Я или отдам тебе, или выкину.

— Но…

— Серьезно, выкину!

Он не шутил, Лера по глазам видела. Он действительно собирался выбросить кольцо, как минимум из упрямства. А ей было жаль изящную вещицу… К тому же она не была уверена, что он не передумает.

— А что, если вы с Таней снова сойдетесь? — полюбопытствовала она. — Жалеть же будешь!

— Не сойдемся. Она мне прислала фотку, где она с этим кофтоносцем в постели. Я такое не переношу… Я в этом плане брезгливый парень, не поверишь. Даже если хотел помириться с ней, теперь уже обратного пути нет. Вот поэтому у меня фиговое настроение, которое я чуть не выместил на тебе. Но у тебя теперь есть поощрительный приз, так что вариант не худший.

— А я так не могу! — Лера поспешно достала из рюкзака ручку и визитку, написала адрес своей квартиры. — Вот здесь я живу. Хорошенько подумай, что делаешь! На чек посмотри. Если возьмешься за ум, приходи, я отдам тебе твою побрякушку!

Он принял визитку, сунул в карман, не глядя на текст. По его лицу было видно, что стоимость кольца его не волнует и он не передумает.

— Счастливо тебе. — Александр поднялся со скамейки первым. — Наслаждайся отдыхом. Город-то и правда красивый.

Он ушел, не дожидаясь ее ответа; Лера следила за ним взглядом, пока он не растворился в толпе. Почему-то хотелось плакать, и было ощущение, что она что-то сделала не так, упустила важную возможность. Но какую? Прокручивая их встречу в памяти, девушка понимала, что все сделала правильно, иначе и не могла.

Пожалуй, ей было просто обидно, что он не спросил ее имя…

Ей нужно было работать, а не впадать тут в депрессию. Чтобы отвлечься, Лера продолжила прогулку по улицам Толедо. Шла сама не зная куда, прикидывая, что бы приготовить. Кольцо все еще искрилось на пальце… Она почему-то не решалась его снять.

В своей бесцельной прогулке по серому лабиринту Лера и сама не заметила, как оказалась у серых стен. Подняв глаза, она увидела перед собой грандиозную постройку — и вместе с тем воздушную. Под руками умелых мастеров камень словно становился мягким, превращаясь в кружево. Он завис в пространстве, как облако пепла, и с него на Леру смотрели лики святых, перед ней расцветали цветы и вились тонкие узоры. Похоже, в своем желании подняться повыше она и оказалась перед кафедральным собором Девы Марии.

Вот о чем ей нужно было думать сейчас. Не об Александре Богданове с его странностями, а об этом кружевном соборе, о хранящихся внутри сокровищах испанских королей, об удивительных бриллиантовых переливах с картин Эль Греко, о том, что художник тоже бродил по этим улицам… В переулках Толедо так много сокровищ, что глупо думать о чем-то чужом, преходящем!

А еще пепельные стены с легким кремовым оттенком наконец подсказали ей, какой ролик создать. Теперь Лера не могла поверить, что не додумалась до этого раньше.

До своей квартиры она добралась удивительно быстро, она уже привыкла к здешнему лабиринту. Девушка поспешно установила камеру, настроила свет, подготовила кухню. Зуоми наблюдала за ней с легким любопытством; она была не из тех кошек, что трутся о ноги. Скорее, своей задачей она считала охрану территории.

Лере казалось, что она уже оправилась после дневного разговора и все хорошо. Но она не сняла перед съемкой кольцо, хотя и знала, что руки будут крупным планом. Она и сама толком не понимала почему.

Когда красный огонек оповестил о начале съемки, она жизнерадостно улыбнулась в камеру.

— Привет, любители путешествий и традиционных рецептов! Сегодня мы с вами в Толедо — древнем городе, который уступил звание столицы Мадриду, настоящей средневековой сказке и потрясающе красивом месте! Хотите оказаться вне времени? Пройдитесь по здешним мостам, побродите по улицам, только надевайте удобную обувь — и все будет прекрасно! А знаете, чем еще знаменит этот город? Толедским марципаном! Он здесь повсюду, и даже зарегистрирован как отдельное национальное блюдо! Из марципана делают начинку выпечки, конфеты, я даже ликер попробовала, когда закупалась ингредиентами для сегодняшнего рецепта! Для меня сладковат, но это дело вкуса, попробовать однозначно стоит! А сегодня мы с вами научимся готовить марципановые фигурки на дому — может, не такие крутые, как в Толедо, но зато свои! Кого мы сделаем? Правильно, свинку!

Она понятия не имела, почему свинку. У старика Фрейда наверняка нашлось бы объяснение на сей счет, но Лере было не до самокопания.

— Ингредиентов нам понадобится — всего ничего! Конечно же, миндальные орехи, еще — сахарная пудра, миндальная эссенция, розовая вода. Тут возможны варианты: кто-то берет чистый сахар, но вы помните, что я не люблю сильно сладкое. Миндальную эссенцию можно исключить, и все-таки не нужно, она для аромата. Розовая вода — для вкусового оттенка. Но убедитесь, что вы берете именно кулинарную розовую воду! А то потом сами будете мне в комментариях на жизнь и несварение желудка жаловаться! Те, кто рвется доказать, что уже взрослый, могут вместо розовой воды брать коньяк, ликер — словом, что-нибудь в этом же духе. Только не переусердствуйте, ведь до конфет могут добраться дети! Будете потом по дворам ловить пьяного ребенка. Еще в марципан по некоторым рецептам добавляют белок, но я не буду — вы знаете мой принцип: не употреблять яйца без термической обработки.

Это была ее стихия. Мир, где нужно улыбаться, где ты при деле, и не обязательно помнить, что самое близкое для тебя существо — это кошка, которая больше похожа на плюшевого медведя в комбинезоне или эвока из «Звездных войн».

— Для начала чистим миндаль, кожица у нас тут под запретом! Берите орехи сладких сортов, пару штук горьковатых можно примешать чисто для аромата. Самый простой способ очистить орешки — кинуть их на минутку в кипящую воду. Но староверы считают, что от этого блюдо много теряет, так что можете замочить на ночь в холодной воде, если ночи не жалко! — Она подмигнула в камеру. — После этого кожица счищается очень легко, в одно движение. Вот, смотрите!

Она поставила камеру на паузу, чтобы почистить миндаль. Память за монотонным занятием напоминала, что послезавтра у нее день рождения, который она проведет совсем одна… Точнее, вдвоем с Зуоми, которой все равно. Снова подозрительно щипало глаза, и Лера поспешила включить камеру. Это был ее лучший оберег от слез.

— Готово! Совет для ленивых: если вам не хочется возиться с орехами, покупайте сразу миндальную муку. Теперь дробим орехи в блендере, пока они не превратятся в муку таким нехитрым способом. Затем туда же, в блендер, добавляем сахарную пудру. Она должна быть того же объема, что и использованные орехи — но по весу орехов у вас все равно будет больше, все помним физику! Дайте блендеру перемешать все это, он справится лучше нас. Добавляем эссенцию — некоторые советуют чайную ложку, но мне хватает четырех капель. За ней — чайная ложечка розовой воды, и снова мешаем. Смотрите на консистенцию — должно быть как мягкий пластилин! Если видите, что густо настолько, что блендер впадает в депрессию, доливаете кипяченой воды, но совсем чуть-чуть! И вон наш марципан готов. Берем шарик нужного размера, капаем три капли разведенного в воде розового красителя и перемешиваем, чтобы наша свинка стала одного цвета…

Рождение свинки шло полным ходом, когда прямо перед объективом прокатился большой спелый персик, а за ним прошествовали четыре толстые мохнатые лапы. Зуоми было наплевать, идет съемка или нет. Она решила, что пришло время охотиться на добычу.

Пришлось снова ставить камеру на паузу.

— Зюзище! Ты же знаешь, что я терпеть не могу монтировать! Так гладко все шло! Что мне теперь, опять начинать? Снова орехи чистить! Ну уж нет!

На Зуоми упреки не действовали. Ее возмущало лишь то, что и ее, и персик сбросили на пол. Опасаясь за трофей, кошка с трудом подняла его зубами, намереваясь оттащить в убежище.

Лера же хотела вернуться к фигурке свинки, но судьба была против этого. На сей раз девушку отвлек стук в дверь. Сердце невольно вздрогнуло, а взгляд переместился на кольцо.

Неужели все-таки?..

Стараясь не выдать себя шумом, Лера подбежала к двери и выглянула в глазок. Ее догадки подтвердились, но лишь наполовину, и от этого на душе стало тяжело, гадко даже. Александр действительно захотел вернуть кольцо, однако не пришел за ним сам, а прислал своих ассистентов, которые следили за ними в городе.

Это разозлило Леру, усилило и без того кипевшую обиду. Девушке хотелось побыстрее покончить с этим. Она резко распахнула дверь и зло поинтересовалась:

— Что нужно? Кольцо? Да без проблем!

Она вела себя как минимум негостеприимно — и все равно не ожидала последовавшей реакции. Один из мужчин бесцеремонно втолкнул ее в квартиру, второй поспешно закрыл и запер дверь. На нее налетели с двух сторон, и не успела Лера опомниться, как ее запястья уже были скручены скотчем, а заклеенный рот не давал вымолвить ни слова.

Ее связали за секунду и просто швырнули в угол, туда, где не было мебели. Только там она начала приходить в себя после первого парализующего шока. Мужчины же вообще потеряли к ней интерес. Они метались по квартире, переговариваясь между собой на испанском.

Это не было розыгрышем. Доказательством служили синяки, которые уже начинали формироваться на руках девушки, бесцеремонность в отношении к ней и то, что эти двое сейчас громили ее квартиру. Они старались не шуметь, однако в остальном не сдерживались.

Они лезли в ее чемоданы, нашли сумку с кошельком, камеру, всю аппаратуру… И все это их не интересовало. Мужчины бегло осматривали банковские карточки, презрительно отбросили в сторону наличные деньги, и даже небольшая шкатулка с украшениями их не заинтересовала.

Это вконец сбило Леру с толку. Она привыкла путешествовать одна, привыкла к тому, что с ней ничего не происходит. Но сейчас она связана, беспомощна, дверь и окна закрыты, ни один человек не видит, что здесь происходит! Она одна в этой стране; никто не заметит, если она исчезнет, и на помощь не придет!

Один из мужчин подлетел к ней, прижал нож к горлу и стал быстро что-то говорить на испанском. За время путешествия Лера выучила несколько фраз, но сейчас это никак не помогало. Что он тараторит, брызжа слюной во все стороны, вообще непонятно! Девушка могла думать лишь о том, какое острое лезвие у этого ножа…

Очевидно, мужчина просто вымещал на ней злобу, он и не надеялся получить ответ. Он даже скотч с ее лица не снял! Он по ее полным слез глазам видел, что она ничего не знает, и все равно вопил. Угомонился он лишь тогда, когда нажал на нож слишком сильно и на него брызнула ее кровь.

В какую-то секунду Лера решила, что это конец. Местный псих убил ее, пусть и случайно, но убил! Однако жутких алых потоков, которые показывают в кино, не было. Похоже, нож просто немного надрезал кожу из-за остроты.

Но это отрезвило и Леру, и нападавшего. Мужчина отстранился, снова вернулся к поискам. А Лера поняла, что ее жизнь теперь зависит только от нее самой. Эти двое, похоже, не киллеры — но они сильно напуганы. Они делают то, к чему не привыкли, и могут убить ее случайно. Убьют, если придется! Она запомнила их лица. Они не могут не понимать этого. Чего они хотят — уже отходит на второй план. С этим пусть полиция разбирается, а ей спасаться нужно!

Вот только вопрос — как? У нее не было сил, чтобы порвать скотч, незаметно раскрутить — тем более. Это было бы слишком долго и шумно. И все же человеческое сознание настроено на жизнь в любых условиях, поэтому, вспомнив нож у шеи, Лера мгновенно нашла выход.

Помогло то кольцо, из-за которого она и впустила этих двоих так легко в свою квартиру. Не сводя с них глаз, девушка сняла украшение и стала осторожно, медленно, но упорно надрезать скотч острым бриллиантом. Это удавалось с трудом, и ей казалось, что результата совсем нет… а он был! Понемногу, мучительно медленно, но узы на ее руках все же поддавались.

Удача не спешила покровительствовать ей. В какой-то момент один из мужчин заметил, что она притихла, посмотрел на нее и нахмурился. Возможно, он и проверил бы, что к чему, если бы его не отвлекли. К этому моменту он имел неосторожность приблизиться к убежищу Зуоми. Кошка решила, что теперь-то она загнана в угол и пора нападать, чтобы спасти себя. Она не царапалась, к этому она была не склонна. Безобидный на первый взгляд «плюшевый мишка» подался вперед и совсем не безобидными клыками прокусил ногу мужчины.

Существенной раны там быть не могло, но внезапная боль напугала, заставила мужчину закричать. Лера поняла, что это ее единственный шанс: если помедлить, то и Зуоми зарежут из мстительности, и ее не пощадят.

Отчаянным усилием она разорвала остатки надрезанного скотча и кинулась к двери. Несмотря на волнение, руки девушки не дрожали, действовала она четко и быстро. Лера отперла дверь, выскочила на улицу, и только там, уже на ходу, содрала скотч с лица.

— Помогите! — крикнула она. — Кто-нибудь!

Увы, армия полицейских на помощь не спешила. Позднее время давало о себе знать: в этой части города было тихо и безлюдно, жизнь сосредоточилась ближе к центру. Нет, конечно, крики Леры вряд ли остались незамеченными. И все равно у нее не было оснований останавливаться. Полиции поблизости нет, за ней гонятся, и вряд ли кто-то из местных будет рисковать собой, чтобы спасти ее!

Так что она продолжила бег по ночным улицам. Судя по звуку у нее за спиной, ее преследователи падали на камнях, она — нет. Лера не помнила, когда у нее последний раз было столько энергии. Адреналин делал свое дело — ей очень хотелось жить.

У нее не было конкретной цели, она полностью доверилась своему подсознанию — и внезапно обнаружила себя перед тоннельным эскалатором, соединяющим Старый город на холме и автовокзал у его основания. Полиции не было и здесь, только случайные прохожие, которые шарахались от нее как от огня!

Выбора не было, она продолжила спуск, но — тут уже не могла помочь никакая фора, металлические ступени замедлили ее. Мужчины настигли ее на площадке между двумя механическими лестницами, прижали к плитам пола. Она знала, что тащить ее обратно они не будут. И, наверное, правильнее для них было бы убить ее… но такого она точно не хотела!

А помогать ей никто не спешил. Немногочисленные люди, что находились здесь, разбежались, и лестницы были пусты. Даже теоретически никто бы не успел добежать до нее!

Но это если пользоваться лестницей. Как оказалось, на площадку можно было попасть и другим путем. Кто-то скользнул по склону между эскалаторами, так быстро и ловко, что Лера даже решила, что ей почудилось.

Однако на реальность происходящего указал тот факт, что один из нападавших слетел с нее, одного удара для этого было достаточно. Второй попытался поднять Леру, чтобы использовать как щит, но такого девушка позволять не собиралась. Она вырывалась настолько отчаянно, что он быстро понял: удержать ее не удастся.

Злоумышленник уже был слишком зол, чтобы отпустить ее. В следующую секунду Лера почувствовала, как ее с силой толкают в сторону — туда, где начиналась темнота обрыва. Она даже успела перелететь через перила, увидеть бездну, в которую могла упасть, и все же кто-то удержал ее. Сильная рука сомкнулась на ее запястье, увлекая обратно на безопасную территорию, и через бесконечно долгую секунду Лера почувствовала рядом с собой защищающее тепло.

— Не бойся, — над ухом наконец-то зазвучала русская речь. — Все уже закончилось.

Когда испанские полицейские изволили явиться, работы для них осталось немного: двое нападавших валялись на земле без сознания. Лера отправилась вместе с ними в участок, ее словно подхватил ураган вопросов, на которые у нее не было ответов. Да еще и на чужом языке! Если бы она оказалась в эпицентре этого одна, она бы уже поддалась истерике.

Но она была не одна. Александр, прекрасно говоривший по-испански, не покидал ее ни на секунду и даже руку ее не отпускал. Благодаря ему Лера и узнала, почему ее чуть не убили.

Мужчинам действительно нужен был предмет, который находился у нее и о котором она благополучно забыла. Медальон из дамасской стали, который утром нашла Зуоми. Впрочем, ради украшения ценой не более пятидесяти долларов никто бы такую погоню не устроил. Подвох заключался в том, что это был совсем не медальон.

В причудливом золотом узоре скрывался компьютерный код, замаскированный под украшение. Курьер должен был доставить товар заказчику, но запаниковал, когда его остановила полиция, и сбросил груз в воду. Полиция ограничилась банальной проверкой документов, а товар нужно было возвращать.

Из семи медальонов, сброшенных в Тахо, курьер и его напарник за сутки нашли шесть. Они решили передохнуть, а когда вернулись, то заметили у интересующего их участка берега Леру, которая держала что-то блестящее в руках и явно была удивлена! Они обо всем догадались, но сразу напасть на девушку не решились.

Они следили за ней весь день, узнали, где она живет. Когда сочли время подходящим, вломились в ее квартиру; тут она невольно помогла им. Обычно они таким не занимались, и у них не было нужного опыта. Но они прекрасно понимали, что будет, если они потеряют микросхему, и пошли на отчаянный шаг. Лера была права: они могли убить ее, готовились к этому. В какой-то момент и они утратили контроль над ситуацией, став еще опаснее.

И то, что не убили ее, пока что не успокаивало до конца. Девушку колотила крупная нервная дрожь, она и сама не заметила, как оказалась в разгромленной квартире. Но здесь почему-то было легче, чем в полицейском участке. То ли потому, что Зуоми требовательно горланила у миски: война войной, а обед почему не по расписанию?! То ли от того, что и теперь она была не одна…

— Спасибо, — слабо улыбнулась она. — За мной должок… который я вряд ли смогу вернуть. В Интернете правильно писали: ты летаешь.

— Я не летаю. — Александр присел рядом с ней, обнял за плечи. — Просто бегаю быстро. Да не трясись ты так! Все уже закончилось…

— Я плакать хочу.

— Да пожалуйста! Если бы я на твоем месте был, я бы уже ревел в три ручья, — подмигнул он девушке. — И тебе не нужно сдерживаться, Лера…

— Ты мое имя знаешь? — поразилась она, забыв даже о страхе.

Как оказалось, он знал не только имя. После того как они расстались, Александр, к своему удивлению, не мог перестать думать о ней. Он осмотрел визитку, залез на ее блоги, почитал статьи о ней. Она стала ему любопытна. И вечером он пришел к ее дому, потому что хотел снова увидеть. Да только войти не решался, не знал, с чего начать. Так и стоял допоздна — пока не увидел, как она выбегает из дверей, перепуганная, а за ней несутся двое явно обозленных мужчин.

— От удивления я сначала даже замешкался, — признал он. — Потому и догнал вас не сразу.

— А потом все-таки прилетел, — улыбнулась Лера. Секундой позже улыбка померкла, и она начала торопливо снимать кольцо, которое не желало покидать палец. — Вот, я должна вернуть…

Но Александр мягко остановил ее:

— Оставь. Слушай, я вот тебя спросить хотел… Почему твой блог называется «Галактика со вкусом рома»?

— Потому что есть такая научная теория — что у центра нашей галактики вкус рома и запах малины. Ученые определили это по предполагаемому молекулярному составу.

— Ничего себе! — хохотнул Александр. — Это какие же ученые? Британские?

— Американские вроде, но не суть. Я понятия не имею, правда это или нет, но… Мне приятнее воспринимать вселенную так, чем как безликую пустоту! А ты тему не меняй и забери кольцо.

— Оставь, я серьезно.

— Это сувенир?

— Это предложение!

Лера засмеялась, но он ее не поддержал, и смех быстро угас. От удивления девушка даже отшатнулась от него:

— Ты серьезно?!

— А почему нет? Общие интересы у нас есть, тебе подошло кольцо, мое будущее выглядит невнятным, твое — тоже. Я много лет растягивал отношения с Таней, и ни к чему хорошему это не привело. Я не хочу идти по накатанной, я хочу принципиально новый старт.

— Это безумие! Мы можем быть совсем разные…

Александр и бровью не повел:

— Тем интереснее. Тебя что, после сегодняшнего еще что-то пугает?

Девушка огляделась по сторонам, потом снова перевела взгляд на него. Хотелось улыбаться, и кончики губ сами ползли вверх, однако она заставила себя оставаться серьезной.

— Мы знаем друг друга один день, у меня есть кошка, которая не совсем кошка, пара блогов, странички в социальных сетях, твое кольцо и недоделанная марципановая свинка. А инстинкта к гнездованию нет. Ты уверен, что это потянешь?

— Звучит намного лучше, чем то, что у меня было, — уверенно ответил он.

Лере казалось, что кольцо на безымянном пальце излучает тепло, хотя такого быть, конечно, не могло.

— Тогда сам виноват: я согласна!

Людмила Мартова

Обжигающее счастье

Она пристегнула страховочный трос и еще раз проверила, все ли в порядке. Эта привычка — несколько раз убедиться в том, что все сделано по правилам и спуск будет безопасным, — въелась в плоть и кровь. Мозг фиксировал надежность креплений и карабинов автоматически, на это даже отвлекаться не приходилось. Яна и не отвлекалась.

Сейчас она думала о том, что уже весна. Снег практически совсем сошел, оставив грязные, будто изъеденные прожорливым жучком ноздреватые кучки, конфузливо съежившиеся на уже теплом, хотя еще и не обнаглевшем солнце. Листвы еще не было, да и глупо ее ждать в середине апреля-то, но деревья уже были готовы явить ее миру. Почки набухли, как губы женщины на позднем сроке беременности. Вокруг них даже появилась какая-то робкая, больше похожая на фантастическое марево легкая зелень. С высоты крыши Яне было особенно хорошо видно, как она накрывает город тончайшей, заметной только самому внимательному глазу кисеей.

— Готова? — спросил ее Илья.

— Готова. — Она шагнула к краю крыши и легко скользнула вниз по туго натянутой веревке. Илья держал ее на совесть, да и закреплена веревка была прочно, не оборвется.

Тяжесть собственного тела, как всегда в свободном падении, на долю секунды удивила и тут же сменилась всепоглощающим восторгом. Вот только ради этого чувства Яна и занималась роупджампингом. Мама не понимала ее увлечения. Впрочем, мама практически ничего не понимала в ее жизни.

Мимо глаз проскальзывали окна. Они отражались в Яниных зрачках, как сама она отражалась в стеклах. Мимолетно, несерьезно, на миг, не более. Веревка спружинила, и Яна с огорчением поняла, что достигла цели своего короткого путешествия. До земли было не более метра. Можно было подождать, пока Илья потравит веревку, чтобы опустить ее на газон, а можно было отцепить карабины, держащие основной и страховочный тросы, и спрыгнуть вниз самой. Так Яна и сделала, неожиданно оказавшись нос к носу с нелепым мужчиной средних лет, держащим на поводке разлапистого, тоже чуть нелепого щенка.

Щенок при ее появлении с размаху сел на попу, а мужик, наоборот, чуть подпрыгнул, видимо, от неожиданности. На нем была клетчатая красно-зеленая кепка, делающая его похожим на клоуна Олега Попова, замшевая коричневая куртка, застегнутая на все пуговицы, зеленое кашемировое кашне и очки на довольно крупном, чуть вздернутом носу. Из-под кепки во все стороны торчала буйная шевелюра, тоже точь-в‐точь как у Олега Попова. Только красных кругляшков на щеках не хватало для завершения образа, да еще клоунского носа на резиночке.

— Вы что? Вы откуда тут? — спросил «Олег Попов» и даже голову задрал, чтобы посмотреть наверх. Там была только нескончаемая синь весеннего неба, с которого, по его разумению, никак не могла появиться странная девица в цветастом непромокаемом комбинезоне и каске на голове. — Вы строитель или домушница? Вы что, из окна выпали?

— Нет, с крыши спрыгнула, — честно призналась Яна. — Мы — роупджамперы, к соревнованиям готовимся.

— Роуп… кто?

— Джамперы. — Яна решила по возможности быть вежливой. Ссориться с жильцами, а судя по собаке, мужик жил именно в этом доме, ей не хотелось. Их право тренироваться именно здесь руководство клуба отстаивало несколько месяцев. Дом был подходящим — высотным, с глухой торцовой стеной, на которой они сделали стальные скобы для подъема и натянули трос. Конечно, via ferrata[4] получилась так себе, очень условная, но тренироваться где-то было надо. Все лучше, чем ничего. — У нашего клуба договор с вашим ТСЖ. Председатель не против, что мы тут тренируемся. У нас соревнования, кстати, скоро, — неизвестно зачем добавила она. Мужик пожал плечами и смешно почесал свой крупный нос.

— Да прыгайте, на здоровье. Кто ж вам мешает, — пробормотал он. — Кто как с ума сходит, Штефан, пойдем.

Щенок вопросительно посмотрел на хозяина, потом на Яну, неохотно поднялся и гордо понес себя к тротуару.

— Я ему его дела сделать не дала, — запоздало поняла Яна. Они для этого на клумбу залезли, а тут я, как снег на голову. — А это какая порода? — спросила она скорее из неудобства, чем из искреннего интереса.

— Акита-ину, — не оборачиваясь, ответил «Олег Попов». — Фильм про Хатико видели?

Фильм про Хатико Яна видела. Обрыдалась вся. Но то, что независимо цокающая лапами уже по асфальту собака ни при каком приближении не может считаться акита-ину, она видела прекрасно.

— А вы уверены? — вырвалось у нее. — Ну, что это акита-ину?

— Конечно, уверен, — мужчина высокомерно пожал плечами. — Я, правда, на выставки ходить не собираюсь, поэтому купил его без родословной. Так гораздо дешевле, но собака, несомненно, породистая. Я видел ее маму, когда ходил забирать Штефана.

— А вы охотой увлекаетесь?

— Почему? — на лице повернувшегося мужика было написано такое изумление, что Яна даже рассмеялась.

— Потому что акита-ину — это охотничья собака. Японцы, которые вывели эту породу, называли таких собак матаги кэн — собака для охоты на крупного зверя. Ну, кабан там, или олень, или медведь.

— Господи боже ты мой, девушка, какой медведь, — мужчина даже засмеялся от такого нелепого предположения. — Ни на какую охоту я не хожу. Я профессор, литературу преподаю в нашем университете. А собака… Порода нынче модная. В квартире содержать можно. Ухода особого не требует. Два раза в неделю вычесал, и все. Вот и выбрал. И правильно сделал. Отличная оказалась собака. Да, Штефан?

Услышав свое имя, пес усиленно завилял хвостом, поднял морду и преданно посмотрел на хозяина.

— Не хочу вас расстраивать, но у вас дворняжка, — мягко сказала Яна. — Вас обманули.

— То есть как? — «Олег Попов» ошарашенно смотрел на нее. — Что вы глупости говорите? Откуда вы можете это знать?

— Янка, ты идешь? — с крыши свесилась голова Ильи, практически неразличимая снизу. — У нас еще три прыжка по плану.

— Иду, — заорала она. — Да просто все, — она снова повернулась к хозяину и его собаке, — я ветеринар. В собаках разбираюсь. А акита-ину моя лучшая подруга разводит, так что про них я знаю вообще все. Для акита-ину допускаются только три окраса: рыжий с белым уражиро, тигровый с белым уражиро и белый без единого пятнышка.

— Что такое уражиро?

— Внутренние поверхности лап, груди и маски морды. У вас пес рыжий, маска у него белая, а грудь и лапы — черные. Такого быть не может, если собака породистая.

— Когда я его брал, у него лапки тоже рыжие были, — сообщил мужчина растерянно. — А потом потемнели. Я думал, такое возможно.

— Возможно. Если вашего щенка перед продажей покрасили. А потом краска смылась. Вы же лапы ему после прогулки моете?

— Как покрасили? — голос мужика вообще упал до шепота.

— Нормально, краской для волос. Так всегда делают мошенники. Вы извините, мне идти нужно. Меня ждут.

— А что же мне теперь делать?

— Не знаю, — Яна пожала плечами и пошла в сторону угла дома. — Надеюсь, выгонять собаку на улицу вы не станете.

* * *

Заполнять анкету на чешскую визу с непривычки было трудновато. Да еще на английском языке. Яна даже язык от усердия высунула. В мусорной корзине уже «отдыхали» обрывки трех испорченных анкет. Сейчас она пыталась четкими печатными буквами заполнить четвертую, боясь ошибиться снова.

— Ипатова, там тебя спрашивают, — в кабинет заглянула сидящая в регистратуре Лена.

— Сейчас иду, — откликнулась Яна, обрадовавшись, что ненавистную анкету можно отложить. — Там кто, кошка или собака?

— Там мужчина. — Лена пожала плечами. — Один, без питомца.

Клинику, в которой она работала уже пять лет, Яна обожала. Еще учась в институте, она мечтала попасть именно сюда — в ветеринарный центр, открытый доктором Цыплаковым. К Владимиру Владимировичу ездили не только со всего города и даже области, но и из соседних городов. Он был не просто хороший врач, а отличный. Брался за любые, даже самые сложные операции и делал их с блеском.

У них весь коллектив был хороший — дружный и слаженный. Цыплаков — директор и хирург, сама Яна — терапевт и дерматолог, Ольга Дмитриевна — стоматолог, Павел Семенович — кардиолог. Это Цыплаков придумал — сделать в ветеринарной клинике узкую специализацию. Он был уверен, что нельзя одинаково хорошо лечить все, хоть у человека, хоть у собаки, хоть у ежика, поэтому его врачи специализировались по профилям, он отправлял их на семинары и конференции, заставлял читать специализированные журналы и даже самим писать в них статьи. На данный момент в клинике также работал новичок Ленчик Макаров. Он был еще студентом, поэтому специализацией не обзавелся, оставался у всех на подхвате.

Несмотря на весьма еще юный возраст, Ленчик был женат чуть ли не с первого курса, и его жена Маша ждала уже второго ребенка. При этом семья жила в общежитии, ютилась в четырнадцатиметровой комнатке.

— Ленька, зачем вам второй ребенок? — схватилась за голову Ольга Дмитриевна, когда гордый Макаров сообщил, что скоро станет отцом во второй раз. — Куда вы нищету плодите? Сами еще почти дети. Надо же на ноги встать, квартиру приобрести, а уж потом плодиться и размножаться.

— Так как же, — искренне удивился Ленчик. — Меня же иначе в армию заберут. А так я институт в июне закончу, а к июлю справочку в военкомат представлю, что детей двое. Машка как раз в конце июня родить должна. А деньги — дело наживное. Будут.

Оптимизм Ленчика поражал Янино воображение, но в принципе сильно она не удивлялась. В каждом домушке, как известно, свои погремушки. Если уж так хочется отмазаться от армии, живя вчетвером в облезлой общежитской конуре, так ради бога.

Сейчас Ленчик работал не покладая рук, ловко раскидывая собравшуюся очередь. Высокоспециализированной помощи никому не требовалось, поэтому Яна вполне могла поговорить с тем, кто ее спрашивает, а потом вернуться к ненавистной анкете. Выйдя в самую первую комнату, в которой и располагалась регистратура, она увидела мужчину, скрашивающего ожидание чтением стендов с полезной информацией:

— Здравствуйте, это вы меня спрашивали?

Он повернулся, и Яна невольно оторопела. Перед ней стоял тот самый «Олег Попов», под самый нос к которому она спланировала с крыши неделю назад. Клетчатой кепки на голове у него не было, а вот куртка и кашне были теми же, что и в первую встречу. Кудрявые буйные волосы в беспорядке торчали вокруг головы. Без кепки мужчина напоминал то ли Игоря Корнелюка, то ли Валерия Леонтьева, правда, слегка подстриженного.

— Вы? — удивленно спросила она. — Как вы меня нашли?

— Вы сказали, что вы — ветеринар, и я объехал несколько клиник с вопросом, не у них ли работает девушка, увлекающаяся роупджампингом, — на полном серьезе ответил он.

— Но зачем?

— Я вас искал, потому что вы должны мне помочь. Мы можем поговорить?

— Можем. — Яна пожала плечами. — Пойдемте в мой кабинет, только недолго, а то у нас очередь собралась.

Проведя мужчину в свой кабинет, она усадила его по другую сторону стола и приготовилась слушать.

— Давайте хоть познакомимся, — как ей показалось, жалобно сказал мужчина.

На секунду у Яны мелькнула мысль, что именно это и было целью его визита — познакомиться, но она тут же отогнала ее как неконструктивную. Никогда ни один мужчина не мечтал с ней познакомиться после внезапной встречи. В ней не было ничего привлекающего внимание. Яна сама знала, что обладает совершенно неброской, незапоминающейся внешностью. Не могла же она привлечь этого мужика только тем, что спустилась с неба на глазах у изумленной публики…

— Меня зовут Яна, — сказала она. — Яна Ипатова.

— А меня Ярослав Васильевич Петранцов. Можно просто Ярослав.

Ярослав Васильевич — это ничего. Нормально. Судя по его внешнему виду и манере одеваться, его вполне могли звать как-нибудь иначе, более эпатирующе. Лаэрт Никанорович, например. Лаэртом Никаноровичем звали нового маминого мужа, с которым Яна никак не могла найти общий язык. То ли из-за дурацкого имени, то ли из-за невыносимого снобизма и дурного характера.

— Итак, Ярослав Васильевич, вы сказали, что я должна вам помочь. В чем именно?

— Моя собака… Штефан… Он действительно оказался беспородным, вы были правы.

— И что теперь? Вы хотите сдать его в приют и не знаете, с чего начать? Или вы предлагаете мне его усыпить? — Голос Яны прозвучал резко. Сидящего напротив нее человека она в эту минуту презирала.

— Что? Нет, я не собираюсь его усыплять, что вы. — В голосе ее нового знакомого промелькнула растерянность. — И в приют сдавать не собираюсь. Он — мой друг. Ну, вы понимаете. В конце концов, мне совершенно все равно, породистый он или нет. Мы с ним прекрасно ладим вдвоем. Мама всегда говорила, что мне нужен кто-то, о ком можно заботиться, и вот теперь, когда мамы нет, у меня появился Штефан, и я его никому не отдам. Вот только этого человека, который мне продал щенка под видом породистого, его же нужно найти.

— Зачем? — не поняла Яна. От того, что Ярослав Васильевич не собирался выкидывать своего беспородного пса на улицу, у нее как-то потеплело на душе. Неприязнь к собеседнику разом прошла, и она вдруг заметила, что он — вовсе не старый, сорока еще нет, и довольно симпатичный. А что одевается непривычно глазу, так что ж с того.

— Ну как вы не понимаете? — Он вдруг разволновался. — Я провел расследование, несколько часов сидел в Интернете и хочу вам сказать, что мой случай — не единичный. Этот человек уже несколько раз так поступил. Он преступник, мошенник. А значит, его нужно остановить. Обезвредить.

— Так этим полиция должна заниматься. — Яна все еще не понимала, чего он от нее хочет. — Вы обратились в полицию?

— Господи боже ты мой, — он даже, кажется, рассердился из-за ее бестолковости. — Яна, что вы, какая полиция? Кто будет заводить дело из-за какой-то перекрашенной собаки? Нам нужно найти всех обманутых людей, объединиться, собрать заявления, чтобы их было как можно больше, и уже только после этого обращаться в полицию. А еще можно попытаться поймать этого негодяя на живца.

— Как?

— Да очень просто. По объявлениям по продаже собак. Вот тут-то мне и нужна ваша помощь. Со мной он больше встречаться не станет. Я же видел его в лицо. И телефон мой у него наверняка в базу данных занесен. Впрочем, телефон не проблема. У меня есть запасной. Я уже попытался ему позвонить, не скрою. Его аппарат вне зоны. И думаю, что после каждой сделки он меняет номер. Именно для того, чтобы не быть пойманным.

— План ваш мне ясен, — сказала Яна. — Признаю, что он не лишен смысла. Но все равно, почему вы решили обратиться за помощью именно ко мне? Вы же меня только один раз в жизни видели.

— Да это же просто, — рассмеялся он. — Вы разбираетесь в собаках. Более того, вы их любите и жалеете. Вам невыносима мысль, что кто-то может выбросить на помойку своего пса только потому, что он оказался дворняжкой. Именно поэтому вы наверняка согласитесь мне помочь. А еще вы решительная. Нерешительные девушки не станут заниматься этим вашим роупджампингом и сигать с крыши.

В его словах была логика. Яна подняла голову и внимательно посмотрела в его лицо — открытое славное лицо, которое вовсе не портил крупный вздернутый нос.

— Кроме того, я тоже могу быть вам полезен, — вдруг сказал он. — Как говорится, услуга за услугу. К примеру, я в два счета помогу вам оформить чешскую визу. И вообще, я очень хорошо знаю Чехию, более того, у меня свой дом в Праге, то есть не дом, а небольшая квартирка в доме на две семьи, но это не важно.

Теперь уже Яна смотрела на него чуть ли не с испугом.

— Откуда вы знаете, что я собираюсь в Чехию? — спросила она чужим, ставшим скрипучим голосом. — Вы что, справки обо мне наводили?

— Да не пугайтесь вы так, — он, кажется, всполошился. — У вас на столе лежит анкета, заполненная лишь наполовину, а в мусорном ведре обрывки. То есть я понимаю, что вы подаете документы на визу впервые, и у вас это вызвало затруднение. А то, что виза чешская, на ней написано. Яна, я ничего про вас не выяснял, я даже как вас зовут, узнал только что. Просто я довольно наблюдательный.

— Да уж, — сказала она сухо. — А по вам и не скажешь. И уж про дом в Праге — тем более. А я действительно собираюсь в Чехию. Правда, не в Прагу, а в Дечин. Там оборудовали отличную via ferrata. Это трассы для альпинистов, их там пять. На Пастыржской скале. Это место еще называют Чешской Швейцарией.

— Слышал, но бывать не приходилось, — отозвался Петранцов.

— Ну, в общем, у нас там соревнования через месяц. С этой скалы роупджамперы тоже прыгать могут. Вот мы и тренируемся сейчас. А Прагу я, конечно, очень хочу посмотреть. Всегда мечтала там побывать, но боюсь, что не смогу себе позволить еще и это. Дорого.

— Вот! Я и говорю, что могу быть вам полезен, — с воодушевлением заметил он. — Когда ваши соревнования закончатся, вы можете приехать в Прагу и поселиться в моем домике. На жилье сэкономите. А питание там совсем недорогое. Тем более что можно продукты в магазине покупать и самой дома готовить.

— Заманчиво, — признала Яна. — Но так далеко мы пока заглядывать не будем. Пока вы мне действительно помогите заполнить анкету, а то я с ней совсем замучилась, и будем искать вашего злоумышленника. Сегодня я до десяти вечера работаю, а потом у меня два дня выходных. Тренировки, конечно, есть, но я думаю, что мы все прекрасно успеем. Тренируюсь я на доме, в котором вы живете, так что давайте договоримся, что завтра я к вам приду, и мы все решим. Хорошо?

— Отлично, — вскричал он. — Тогда завтра я вас жду. И Штефан тоже. Мы живем в сто семьдесят пятой квартире.

* * *

Заниматься расследованием оказалось неожиданно увлекательно. Яна даже и не ожидала, что ее так захватит выслеживание таинственного продавца беспородных собак, выдаваемых за элитных.

В первый раз придя домой к Ярославу Васильевичу Петранцову, она с удивлением обнаружила, что мошеннический промысел в их городе поставлен на поток. Петранцов нашел в социальных сетях четырнадцать человек, пострадавших так же, как и он, вступил с ними в переписку и собрал всю необходимую фактуру. Глядя на составленную им табличку с датами, адресами, именами владельцев, породой и кличкой собак, а также уплаченными суммами, она невольно почувствовала уважение к этому человеку. Работу он проделал огромную и всю информацию собрал качественно и системно.

— Ну а как же, — ответил он на высказанное вслух удивление, — я же ученый. Собирать и систематизировать факты — моя работа. Как говорится, кто на что учился. Кстати, в том, что я попался именно на такую удочку мошенника, тоже есть некоторая закономерность.

— Какая же? — заинтересовалась Яна.

— Видите ли, я специалист по творчеству Ярослава Гашека. Знаете такого чешского писателя?

— Конечно, знаю, — обиделась Яна. — Он про похождения бравого солдата Швейка писал.

— Не только, хотя это и не важно. Пусть это и нескромно, но я — один из лучших в мире экспертов в этой области. У меня несколько монографий вышло. Я лекции читаю о творчестве и жизненном пути Гашека, причем не только в России, но и в Праге. Собственно, у меня и квартира там есть, потому что я регулярно веду курс в Пражском университете. У меня несколько грантов было от чешского правительства, потому что они ценят мой вклад во всемирное продвижение их главного писателя, национальной гордости. Но, впрочем, я не об этом.

Дело в том, что в биографии Гашека был один маленький эпизод. Он, знаете ли, вообще был, так скажем, хулиган. Ему на одном месте не сиделось и не работалось. Он нигде удержаться не мог, потому что его тянуло путешествовать. Бродяжничать даже. И пока он не начал зарабатывать себе на жизнь написанием юмористических заметок в различные чешские газеты и журналы, его отовсюду выгоняли.

Вообще в биографии Гашека накопилось изрядное количество легенд. Большинство из них было основано на сплетнях или вообще представляло собой анекдоты, которые он сам о себе охотно распространял, но тем не менее его биографы все это тщательно собирают. Как и полицейские протоколы, поскольку его частенько приводили в полицию.

Яна слушала не очень внимательно. Творчество Гашека ее нисколько не интересовало, даже про бравого солдата Швейка она в детстве начала читать и бросила. Ей не понравился ни стиль, ни содержание. А тут надо же, человек научную карьеру на этом построил. Интересно, чем его этот Гашек так зацепил? Тем, что их зовут одинаково, что ли…

Краем уха она вдруг зацепилась за слово «кинология», мелькнувшее в речи Ярослава.

— В общем, после этого Гашек открыл свой «Кинологический институт», — азартно рассказывал Петранцов, не замечая ее слабого интереса к теме, — попросту это была контора по продаже собак. Однако денег на то, чтобы начать разводить породистых щенков, у него не было, поэтому он просто ловил дворняг, перекрашивал их, как этот наш пока еще не пойманный мошенник, выправлял липовую родословную и продавал.

— Да вы что? — ахнула Яна. — И вправду любопытное совпадение. И долго ли этот бизнес продолжался?

— Недолго. Гашек попал под суд, причем вместе со своей женой Ярмилой, которая значилась совладелицей «Кинологического института». В общем, теперь ты понимаешь, почему я считаю своим долгом разыскать этого мошенника?

— Понимаю, — пряча улыбку, ответила Яна. Она заметила, что он перешел на «ты», но решила, что ничего не имеет против. В конце концов, они собирались вдвоем вести частное расследование, а это сближало. — Так, и что мы теперь будем делать?

— Мы выпишем телефоны из газет частных объявлений и будем обзванивать владельцев, предлагающих породистых щенков. Я купил Штефана именно по такому объявлению. Звонить будешь ты. Потому что мой голос преступник мог запомнить. Кроме того, ты, в отличие от меня, разбираешься в собаках, поэтому сможешь лучше задать наводящие вопросы, которые позволят понять, что это — тот человек, которого мы ищем.

— Хорошо, — покладисто сказала Яна. — А скажи мне, когда ты списывался с этими людьми, которых тоже обманули, они говорили тебе, что они сделали со своими собаками, ну, после того как узнали, что те беспородные?

— Меня этот вопрос тоже волновал, — понятливо кивнул Петранцов. — Из четырнадцати владельцев только один отвез собаку в приют. Остальные сказали, что быть лохами, конечно, обидно, но собаки в этом не виноваты, поэтому они их никому ни за что не отдадут. Будут любить просто так, без родословной. Хороших людей больше, чем плохих. Да, Штефан?

Щенок, услышав свое имя, отчаянно застучал хвостом по ламинату.

Всю следующую неделю все свободное от работы и тренировок время Яна и Ярослав посвящали обзвону и объезду потенциальных мошенников. Конечно, отводить на это получалось не больше часа-двух, да и то не каждый день, но с каждой новой встречей с очередным продавцом росло число вычеркнутых номеров телефонов, занесенных в сделанную Петранцовым еще одну специальную табличку.

Они ездили смотреть на лабрадоров и колли, американских кокер-спаниелей и птибрабансонов, московских сторожевых и чихуа-хуа. Как гласила таблица номер один, подделки касались практически всех пород без исключения. Найдя щенка, подходящего по внешнему виду, преступник красил его, выбривал шерсть и даже приклеивал скотчем уши. Породистые и непородистые щенки практически ничем не отличались. По крайней мере, заметить подмену мог только опытный глаз. Именно такой, какой был у Яны. Примерно на третьем визите она поняла, почему Ярослав так настаивал, чтобы она вела расследование вместе с ним, и признала правильность его решения.

Она уже успела заметить, что он все делает правильно и как-то основательно, что ли. Давно уже была заполнена и сдана в визовый центр ее анкета вместе с остальными документами, куплен билет на самолет и забронирована недорогая гостиница в Дечине.

— Вам с Ильей номер на двоих? — невзначай поинтересовался Ярослав, и Яна улыбнулась, заметив его отчаянный, но тщательно маскируемый интерес.

— Нет, мы с ним просто друзья, — мягко сказала она. — У Илюхи жена есть. Это моя самая близкая подруга. Та самая, что акита-ину разводит. Я тебе говорила, помнишь?

— Помню, — радостно ответил он. — Я все помню из того, что ты рассказываешь.

— А я одна, — почему-то добавила Яна. Вообще-то не в ее правилах было делиться личными переживаниями с практически незнакомыми людьми, но Петранцов вызывал у нее доверие. — Два года жила в гражданском браке, все думала, что привыкну, что он ко мне привыкнет, что стерпится, слюбится и сгладится. Но не срослось. Слишком мы оказались разными. Я все время работала и прыгала с крыш, а он лежал на диване, пил пиво и запрещал мне ездить на соревнования, потому что это деньги на ветер. А ты?

Он понял, что она хотела спросить, и так же легко ответил:

— А я тоже один. Сначала был вдвоем с мамой, а теперь один. Так сложилось. У меня было много работы, наука, Гашек, лекции. А мои подруги, они, конечно, появлялись регулярно, как же без них, я же нормальный мужик, интересовались только тем, как это все можно монетизировать. Моя зарплата в университете их оскорбляла. А вот счет в чешском банке, наоборот, вдохновлял. А я никак не мог взять в толк, почему я должен делить свои счета с человеком, который не разделяет моих интересов. Мне хотелось, чтобы меня любили безусловно, вот как Штефан.

— Всем бы хотелось, — согласилась Яна. — Ну что, звоним по следующему телефону?

* * *

Сегодня они пришли по объявлению о продаже породистых щенков джек-рассел-терьера без родословной. Владелец в телефонном разговоре совершенно точно ответил на все Янины вопросы, призванные вывести на чистую воду мошенника, так что она даже хотела предложить Ярославу обойтись без визита, но потом передумала.

Ей нравилось вести это расследование. Нравилось встречаться с Петранцовым в чужих дворах, вместе смотреть на умильных толстопузых щенков с разъезжающимися лапами. Нравилось вдыхать терпкий собачий дух, смотреть в ревнивые, чуть печальные глаза собак, которые, казалось, понимают, что у них хотят отобрать очередного дитенка. Ей нравился сам Ярослав. Его неспешность и обстоятельность, занудность даже, которые отчего-то совсем не раздражали. Она старалась не думать о том, что рано или поздно преступник будет найден, и после того как они сдадут его в полицию, их больше ничего не будет связывать. На сегодня у них было одно на двоих приключение, а в скором завтра Яну ждала поездка в Дечин и, если повезет, Прагу.

Говорят, что каждый человек о чем-то мечтает. Яна мечтала увидеть Прагу. Почему-то ей казалось, что это — город счастья, после визита в который все в жизни должно измениться до неузнаваемости.

Она подписалась в Фейсбуке на сообщество ценителей Праги и теперь каждый день, затаив дыхание, рассматривала красные пражские крыши, Карлов мост, туман над Влтавой, величественный храм Святого Витта, оригинальные часы на Староместской площади, крутой подъем к Пражскому граду, узкие, бесконечно запутанные, извилистые улицы Старого города.

— А ты все это видел? — спросила она у Ярослава. Они пришли по адресу, который назвал им владелец джек-рассел-терьера, но не рассчитали время, дома еще никого не было. Теперь сыщики топтались на пятачке перед подъездом простой панельной пятиэтажки. Ярослав почему-то выглядел растерянным и все оглядывался на подъездную дверь.

— У нас минут сорок еще, — сказал он, посмотрев на часы. — Вон скамеечка есть, пойдем посидим. Тепло уже.

Весна уже действительно пришла насовсем. Снег сошел. Обещание скорой зелени было уже настолько искренним, что становилось ясно — природа не обманет. Асфальт просох, и Яна сегодня впервые рискнула сменить привычные ботинки на модельные лодочки. Немного стесняясь, она призналась самой себе, что это из желания произвести впечатление на Ярослава. Ноги у нее были красивые, а он до этого момента видел ее только в брюках.

Ноги произвели должное впечатление. Это она отметила сразу. И сейчас, сидя на залитой молодым солнцем скамеечке, Петранцов то и дело косился куда-то вниз и вбок, словно проверял свое первое впечатление, не обманулся ли. Яну это очень умиляло. Вот тут-то она и спросила его про Прагу.

— Конечно, — кивнул он. — Я еще в первую свою поездку обошел ее пешком практически всю. Это было как раз весной. Я приехал заранее, до начала лекций оставалась почти неделя. Я выходил из отеля в семь утра, понятно, что никакой своей квартиры у меня тогда не было и в помине, и шел куда глаза глядят. Бродил до глубокого вечера, пока темно не становилось. Где-то останавливался, где-то ел. Каждый раз это было очень сытно и очень вкусно. Вокруг было все время так красиво, что дыхание останавливалось. Когда я с Карлова моста посмотрел вдаль на Влтаву, как раз зажглись фонари, и в этот момент я перестал дышать. У меня даже слезы выступили на глазах. Понимаешь?

— Понимаю, — тихо сказала Яна. — Примерно так я себе это и представляю. И мечтаю увидеть воочию.

— Увидишь, обязательно, — с горячностью сказал Петранцов. — А пока ты мне расскажи, как тебе пришла в голову мысль начать прыгать с крыш?

— Экстрима захотелось, — честно призналась Яна. — Знаешь, у меня не очень хорошие отношения с матерью, поэтому я со скандалом ушла из дома, сняла квартиру и начала жить самостоятельно. На особые развлечения денег не хватало, какие зарплаты у ветеринара, а тут еще за квартиру платить надо. Моя подружка как раз вышла замуж за Илью, а он оказался роупджампером со стажем. Разговорились, он предложил попробовать, я рискнула, мне понравилось. Вот, собственно говоря, и все.

— Это же страшно, наверное. Я бы не смог, — Ярослав зябко повел плечами.

— На самом деле не страшно. Там же очень сложная система амортизации из альпинистских веревок и снаряжения. Это все придумал американский скалолаз Дэн Осман. Он понял, что из-за страха сорваться со скалы не преодолевает сложные маршруты, и стал приучать себя к намеренным срывам, чтобы убедиться, что при правильном подходе к делу падать не страшно. Потом у него появились последователи и роупджампинг перерос в отдельный вид спорта.

У профессиональных команд дублированы все страховки. Все двойное — веревки, карабины. Поэтому если одна веревка рвется, то вторая все равно выдерживает твой вес. Правда, так стали делать только после того, как сам Осман погиб. Как раз веревка оборвалась. Он тогда совершал прыжок с трехсот метров.

— Со скольких? — В голосе Ярослава послышался священный ужас.

— С трехсот. — Яна засмеялась. — Ты что, это еще немного. К примеру, в 2010 году в Норвегии был поставлен мировой рекорд — 360 метров падения, из них 280 свободного. А в этом году в январе команды из Хабаровска, Владивостока и Москвы совместно совершили серию прыжков с самого высокого в мире моста Siduhe Bridge[5]. Его высота 496 метров, а глубина их свободного падения составила 392 метра.

— А ты с какой высоты прыгала? — тяжело сглотнув, спросил Ярослав. Но она не успела ответить. Их внимание привлекла женщина, подходившая к нужному подъезду, держа на поводке красивого джек-рассел-терьера. Яна толкнула Ярослава локтем в бок. Локоть у нее оказался острый, так что он даже поморщился невольно.

— Простите, вы в этом подъезде живете? — спросила Яна, невольно любуясь собакой. — Мы к вам, наверное.

Женщина посмотрела на них с легким недоумением.

— Вовсе нет, — ответила она. — Мы по делу пришли. Пошли, Бонни.

Они скрылись в подъезде, и спустя несколько минут женщина вышла оттуда уже одна.

— Странно, — задумчиво сказала Яна. — Зачем она оставила кому-то собаку? И почему не появляется наш продавец щенков?

В этот момент у нее зазвонил мобильный. Не основной, с которым она ходила все время, а дополнительный, выданный Петранцовым для их спецоперации. «Это мамин», — коротко пояснил он. Звонил заводчик, которого они ждали на лавочке.

— Здравствуйте, — ответила на вызов Яна. — Мы не опаздываем. Мы давно уже здесь. Это вас нет дома. Как? Мы звонили в дверь, но вы нам не открыли. Не слышали? Хорошо, мы уже идем.

— И впрямь странно, — заметил Ярослав, когда она положила трубку. — Выходит, все это время он был дома, но откликнулся только после того, как в этот же подъезд привели такую же собаку? И это при том, что нам обещали показать мать щенков. Яна, ты понимаешь, что, кажется, это то, что мы искали.

— Не делай скоропалительных выводов, — осторожно сказала она. — Он мог быть в ванной и действительно не слышать звонка в дверь. А женщина привела свою собаку совсем в другую квартиру.

— Подожди. — Ярослав вдруг схватил Яну за рукав стильной кожаной курточки, которую она надела сегодня, тоже чтобы покрасоваться перед ним. — Квартира… Я все думал, откуда мне знаком этот адрес. А сейчас вспомнил. Эта квартира сдается. На час-два.

— В смысле? — Яна непонимающе посмотрела на него. Ярослав покраснел.

— Видишь ли, при маме я никогда не водил своих женщин в дом. Ей это не нравилось. Поэтому, когда у пассии не было собственного жилья, я снимал квартиру на несколько часов. Всегда одну и ту же, поскольку так было безопаснее. После первого визита уже понимаешь, что тебя ждет. Так что я был в этой квартире. Давно, нечасто, но был.

Яне вдруг стало скучно жить. Весенний мир вокруг вдруг разом превратился из цветного в черно-белый, из весеннего — обратно в зимний. У этого мужчины, с которым было так хорошо просто разговаривать, причем обо всем на свете, были женщины. Он водил их в съемные квартиры, а после смерти матери необходимость в них отпала.

Сейчас они зайдут в этот подъезд, схватят за руку злоумышленника, который одолжил у кого-то породистую собаку, чтобы выдать ее за мать щенков, вызовут полицию, а потом Ярослав вернется в свою прежнюю жизнь, в которой есть домик в Праге, лекции про жизнь и творчество Гашека и подруга для плотских утех, но в которой нет места для Яны. Ее роль подруги на час никогда бы не устроила.

Не подозревающий о ее душевных терзаниях Петранцов потянул ее за руку.

— Пойдем, я просто убежден, что это именно он. Ты только держись позади меня, хорошо? Он меня обязательно узнает, в конце концов, я купил Штефана не так давно, и вряд ли он успел меня забыть. Так что реакция его непредсказуема. Вдруг в драку полезет?

— Хорошо, — уныло сказала Яна, неохотно плетясь за его спиной, вдруг оказавшейся неожиданно широкой и надежной.

В полном молчании они зашли в подъезд, поднялись на третий этаж, и Ярослав нажал пимпочку звонка. Пару секунд ничего не происходило, затем послышался громкий лай, бряканье замка, дверь распахнулась, и Яна, выглянув из-за спины Ярослава, вдруг охнула, отступила на шаг назад, а затем бросилась через порог и вцепилась в джемпер на груди стоящего на пороге молодого субтильного парня.

— Осторожно, это он, — вскрикнул Ярослав. — Он продал мне Штефана!

— Да, это он, — тяжело дыша, отозвалась Яна. — Наш стажер Леня Макаров.

Услышав свое имя, парень, вначале остолбеневший от неожиданности, громко взвизгнул, отряхнул вцепившиеся в него Янины руки и оттолкнул ее. Не ожидавшая толчка Яна отлетела в сторону, упала и больно ударилась о дверь в комнату, из которой выглядывала любопытная щенячья мордочка.

— Ах ты сволочь, — взревел Ярослав, бросился к Макарову и впечатал свой кулак тому в челюсть. Коротко вздохнув, Ленчик как подкошенный упал к его ногам и потерял сознание.

* * *

Размазывая по лицу кровь и то и дело шмыгая разбитым носом, Ленчик рассказывал, как ему пришла в голову идея заняться продажей фальшивых собак. Денег на жизнь катастрофически не хватало, учась на дневном отделении, он мог подрабатывать в клинике Цыплакова, беря всего несколько смен в месяц.

Жизнь в обшарпанной комнате была тяжела и беспросветна, к тому же жена Маша ждала второго ребенка. Макаров судорожно искал, на чем заработать, но все предложения оказывались либо малооплачиваемыми, либо неинтересными, либо у него не хватало для них нужной квалификации.

Однажды на прием в клинику пришла пожилая женщина, которая хотела сделать прививку своему щенку.

— Это у вас лабрадор? — из вежливости поинтересовался Ленчик. Псина была очень похожа на лабрадора — черная, с гладкой шерстью, в меру длинной мордой и аккуратно сложенными по бокам головы ушами.

— Да откуда у меня деньги на лабрадора? — засмеялась женщина. — У пенсионерки-то. Дворняжка это, может, полукровка. В приюте взяла. Одной скучно, а с ним веселее. Да и ему спасение от тяжкой доли.

В голове Ленчика забрезжила смутная идея. Съездив в собачий приют, он обнаружил там достаточное количество щенков, которые при минимальных усилиях вполне могли бы сойти за породистых. Маленькие, симпатичные, не вызывающие ничего, кроме умиления, щенки сразу цепляли за душу потенциальных владельцев.

Взяв на пробу одну собаку, Ленчик купил баллончик с краской, на общежитском балконе произвел все необходимые манипуляции, а затем разместил в газете и на интернет-сайтах объявление, что недорого продаст породистого щенка лабрадора без родословной.

Звонков от заинтересовавшихся покупателей было так много, что Ленчик обрадовался. Скорое обогащение казалось ему вполне возможным, а главное — необременительным. Покупательнице «лабрадора» он объяснил, что у жены началась аллергия на взятого щенка.

Затем он забрал в приюте трех рыжих лохматых щеночков, которых легко сбыл с рук под видом шелти. За одну неделю он заработал шестьдесят тысяч рублей, сумму, еще вчера казавшуюся ему невероятной. Обдумав детали, предприимчивый Ленчик поставил дело, сулящее несусветный барыш, на поток.

— Я ведь как рассуждал, — говорил он, жалобно глядя то на Ярослава, то на Яну. — Все хотят купить приличную собаку, но не готовы выложить за нее по тридцать-сорок тысяч рублей. А на выставках и чистопородном разведении помешаны далеко не все. Поэтому большинству покупателей сумма в пятнадцать тысяч кажется разумной и доступной. Поэтому у меня отбоя от покупателей не было.

У таксистов Макаров приобретал симки от сотовых телефонов, номера которых указывал в распространяемых объявлениях. Симки он менял после каждой сделки, во‐первых, чтобы его нельзя было отследить, а во‐вторых, чтобы кто-нибудь не обратил внимания, что с одного и того же номера предлагаются щенки разных пород. Квартиры, на которых он встречался с покупателями, он каждый раз тоже снимал разные.

Все шло гладко. За три месяца, на протяжении которых процветал его бизнес, предприимчивый Ленчик заработал почти полмиллиона. Собак он отвозил и в соседние города, а также продал несколько кошек, подвернувшихся ему под руку и за милую душу сошедших за перса, ориентальную и невскую маскарадную. Впрочем, с кошками возни было больше, желающих приобрести их меньше, а цены ниже, поэтому Макаров принял решение сконцентрироваться именно на собаках.

— А как ты не боялся, что кто-то из твоих жертв придет к нам в клинику со своим питомцем и тебя опознает? — задумчиво спросила Яна.

— Риск был, конечно, — пожал плечами Ленчик. — Но, во‐первых, клиника в городе не одна, и я визитки раздавал с телефоном и адресом «Усов, лап и хвоста». Говорил, что это лучшая клиника в городе, и я рекомендую при любых проблемах обращаться именно туда.

— К конкурентам, значит. — Яна нехорошо сощурилась.

— Да и, кроме того, я же не собирался долго у Цыплакова прозябать. До конца института только. А потом мы бы с Машей в соседний город уехали, там, где у нее родители живут. Квартиру бы там купили. Там цены ниже, так что еще месяца за три-четыре я бы вполне на однушку бы заработал. А если нашу комнату в общежитии продать, то и на двушку бы наскребли. Эх, если бы не вы, все могло бы получиться, — он посмотрел на Яну и Ярослава с неожиданной ненавистью.

— Ты бы все равно попался, — спокойно выдержала его взгляд Яна. — Любая мерзость обязательно наказуема. А такие подлецы, как ты, обязательно получают по заслугам.

— Можно подумать, я один подлец, а все остальные — святые, — огрызнулся Ленчик.

— А ты знаешь, так и есть, — спокойно сказал Ярослав. — Никто твоих собак на помойку не выбросил и обратно в приют не сдал. Один человек только. А остальные себе оставили, любят, воспитывают и ничуть не жалеют, что им именно такой друг достался. Но тем не менее тебя они без наказания вряд ли оставят. Заявления в полицию я со всех уже собрал, так что вместе с тобой мы их туда и сдадим. Графа Монте-Кристо из тебя не вышло. Придется переквалифицироваться в управдомы, как говаривал товарищ Бендер.

— Может, пожалеете? — угрюмо спросил Ленчик. — Янка, ты же знаешь, у меня жена беременная, ребенок маленький, мне через месяц на диплом выходить.

— Нет. — Яна покачала головой. — Если тебя простить, то немного пересидишь, пока волна уляжется, и снова за прежнее возьмешься. Проучить тебя надо, чтобы запомнил хорошенько. Да и деньги пострадавшим вернуть. Ты же не все на шестые айфоны истратил, осталось же что-то, наверное.

Ленчик густо покраснел. Свекольная волна залила его щеки, нос и даже лоб.

Спустя час все было позади. Вызванный наряд полиции записал показания Яны и Ярослава, недоверчиво покосился на кипу заявлений от потерпевших и забрал Ленчика до выяснения всех обстоятельств. За джек-рассел-терьером пришла недоумевающая хозяйка, которая так и не поняла, зачем улыбчивый парень из ветеринарной клиники попросил у нее одолжить на часок ее собаку. Ключи от арендованной квартиры тоже были возвращены владельцу, и Яна с Ярославом вышли на улицу, держа на руках смешного щенка, пятна на шкурке которого были выкрашены хной.

— И куда его теперь? — задумчиво спросил Ярослав. — Не думаю, что Штефан одобрит такое соседство.

— Себе заберу, — усмехнулась Яна. — Надо же посоревноваться с тобой в благородстве. Давно собаку хотела, да все не решалась. Это ж ответственность за живое существо, а в моей жизни чего с перебором, так это ответственности. При моей матушке у меня и так вся жизнь — борьба.

— А что, у тебя плохие отношения с мамой? — сочувственно спросил Ярослав.

— Не плохие. Сложные. Ее папа в свое время избаловал. Она всегда была пупом земли, у которого все жизненные неурядицы решались по щелчку пальца. Потом папе надоело, и он ушел. А привычка, что окружающие делают жизнь необременительной, осталась. И в качестве главного распорядителя по необременительной жизни была выбрана я. А я с этим не согласилась. Мама сочла это жутким оскорблением, а так как в ее жизни к этому времени появился новый муж, тоже согласный, чтобы я их обстирывала, готовила, покупала продукты, причем исключительно на свои деньги, и надраивала полы, то он тоже счел себя оскорбленным, когда я от них съехала. Так что теперь мы сухо поздравляем друг друга с праздниками. Как-то так.

— Бедняжка, — искренне сказал Ярослав. — Это же счастье, когда мама — главный друг, соратник и помощник. Вот у меня, к примеру, замечательная мама. Ты ее обязательно полюбишь, когда я вас познакомлю.

— Как познакомишь? — тупо спросила Яна. — А разве твоя мама не умерла?

— Типун тебе на язык. С чего ты это взяла?

— Ты говорил, что взял Штефана, когда мамы не стало.

— А‐а‐а‐а. Я имел в виду, что мама уехала. Она живет в Праге. Год назад вышла замуж за профессора Пражского университета, мировую знаменитость, специалиста по Гашеку. Это к нему я в Прагу езжу по работе. Однажды взял с собой маму, чтобы показать ей этот чудный город, они познакомились и вот… Мама вышла замуж. А я остался здесь один и, помыкавшись, взял Штефана, чтобы не скучать в одиночестве. Впрочем, знаешь что?

— Что? — Яне почему-то показалось, что сейчас он скажет что-то очень важное.

— Мне кажется, что одиночество мне больше не грозит. И дело тут совсем не в Штефане.

Эпилог

Над городом плыл запах каштанов и сирени. Розовая и белая, она была повсюду. Мутные воды Влтавы, успевшие отдохнуть от ледяных оков, деловито рассекали прогулочные кораблики.

Стоя на Карловом мосту, Яна вдыхала воздух, который пах счастьем, и представляла, как вечером поплывет на таком маленьком кораблике и будет смотреть на уже полюбившийся ей город с воды.

Справа и слева от нее вздымались в бесконечное небо шпили пражских башен, накалывая на себя облака, как использованные билетики в кино в далеком Янином детстве. В кино они ходили вдвоем с папой, и мало что могло сравниться с воспоминаниями об этих походах. Они были… теплые, как объятия Ярослава.

Яна посмотрела на часы. Он задерживался. Опаздывал с лекции, которую читал сегодня. Они договорились, что встретятся здесь, на Карловом мосту, затем по Парижке выйдут к Староместской площади, заглянут в полюбившийся Яне музей шоколада, чтобы купить маленькие подарки подругам, коллегам, Илье, уже улетевшему домой, ну и, конечно, маме с Лаэртом Никаноровичем. Присутствие в ее жизни Ярослава как-то примирило ее с несовершенством матери и отчима.

Яна волновалась. Сегодня их ждали в гости мама Ярослава и его отчим-профессор. Трусила она отчаянно.

— Привет, — он появился, как всегда, неожиданно. Яркое кашне развевалось на майском, совсем теплом ветру, делая его образ немного странным, но невообразимо стильным. — Ну что, проголодалась? Мы сейчас доберемся до трамвая, и я тебя уверяю, что через полчаса ты будешь есть блюдо, вкуснее которого в жизни не встречала. Ты мне веришь?

— И что именно мы будем есть? — спросила Яна, улыбаясь. Глядя на него, она улыбалась почти всегда.

— Печеное вепрево колено, — серьезно ответил он.

— Что-о‐о???

— Это национальное чешское блюдо. Моя матушка умеет его готовить как никто другой. Вот представь. В идеале берется нога дикого вепря, ну, кабана. Но так как это возможно не всегда, то матушка моя обходится свиной рулькой. Кусок мяса промывается, просушивается полотенцем, обсыпается смесью душистых трав.

— Каких трав? — заинтересованно спросила любившая готовить Яна.

— Перец обязательно, соль, само собой, петрушка, майоран, имбирь, лавровый лист и тмин. Затем все это великолепие заливается двумя литрами темного пива. Чешского, разумеется. Кастрюлю плотно закрывают крышкой и варят рульку примерно три часа, не меньше.

— А в скороварке нельзя? — усомнилась Яна.

— Ни в коем случае. Важно именно три часа, иначе все будет не то. Затем вареную рульку выкладывают на сухой, прогретый в духовке противень, как следует натирают чесноком, поливают соевым соусом, обмазывают медом и снова посыпают перцем. А затем сбрызгивают оливковым маслом. Томят в течение получаса в духовке и подают прямо к столу. Знаешь, как вкусно? Ум отъесть можно.

— Откуда же мне знать, — засмеялась Яна. — Я же до этого момента никогда не была в Чехии. И ты знаешь, — тут она стала серьезной, — у меня такое чувство, что раньше я вообще не жила. Я имею в виду до встречи с тобой.

— Наша жизнь только начинается, — так же серьезно ответил он и привлек ее к себе. — В ней все будет, не только печеное вепрево колено. Я тебе обещаю.

Яна уткнулась носом ему в плечо, сморгнула непрошеные слезы и вдруг увидела, как по Карлову мосту удаляется от них пожилая пара — мужчина и женщина, ведущие на поводке двух собак. Акитаину степенно вышагивала рядом с хозяином, а вертлявая и юркая собачонка породы джек-рассел-терьер так и норовила выскочить вперед, натягивая поводок в руках старушки.

Над Влтавой, над городом, над башнями плыл и плыл запах сирени и каштанов, разливался задорный собачий лай, и от острого чувства счастья Яна вдруг на миг перестала дышать.

Екатерина Барсова

Тропическое танго, или Разгадка исчезновения Агаты Кристи

— Осторожно, двери закрываются, следующая станция «Тургеневская».

Поток людей, едва не расплющив, внес ее в вагон поезда.

— Простите, простите, — автоматически повторяла она. На правую ногу уже наступили, а слева навалился двухметровый амбал.

— Садитесь, пожалуйста, — неожиданно обратились к ней. Немолодой мужчина в коричневом пальто поднялся, предлагая занять его место.

«Ну, вот уже и место в метро уступают, совсем стала бабушкой», — подумала она. А, впрочем, хорошо — не стоять в толпе усталых раздраженных людей и не мучиться от того, что тебя сдавили со всех сторон.

— Спасибо, — она вздохнула и закрыла глаза.

Вечер, час пик, все разъезжались по домам или спешили на вечерние мероприятия. Весна! Середина марта! Еще одна весна, еще одно лето… Вдруг до нее донеслось слабое, как будто бы дуновение ветерка: «Маришка-подаришка»… Наваждение, не иначе. Но на губах невольно появилась улыбка. Боже мой, откуда это? Из каких глубин памяти.

— Мариш…

Марина открыла глаза. К ней склонился тот самый мужчина, что уступил место. Высокий, импозантный, в хорошем пальто, с седой щеточкой усов. Голова тоже почти седая — про такие волосы говорят: «соль с перцем». Темные волосы чередуются с пепельными — как соль и черный перец, свет и тень… Мужчину она не узнавала, а вот его глаза… Глаза были удивительно родными. Марина ахнула и вскочила с сиденья.

— Слава! Это ты?

— Ну, я, — голос звучал слегка ворчливо. — Я тебя зову-зову. А ты будто уснула.

— Задремала, — виновато призналась она. — Разморило. Весна.

— Женщина, вы садитесь или как? — пробурчала толстуха в бежевой куртке, протискиваясь через толпу.

— Нет-нет, садитесь вы…

Толстуха плюхнулась на сиденье и прижала к себе сумку.

— Ты где выходишь?

— На «Третьяковке».

— Вот как. Я тебя провожу.

— Там пересадка, а на самом деле мне дальше.

— Можем выйти и погулять, раз уж встретились. Пройдемся немного. Или ты торопишься домой? Семья, дела…

— Можем прогуляться, — Марина все еще не могла прийти в себя: столько лет они друг друга не видели, а сейчас случайно столкнулись в метро, удивительно! Она уже не думала, что когда-нибудь встретит Славу, но судьба иногда подкидывает нежданные сюрпризы, как в книжках со счастливым концом.

— Станция «Третьяковская»!

Двери вагона открылись.

* * *

Они направились к эскалатору.

— Ты совершенно не изменилась, — сказал Слава таким знакомым густым приятным голосом. — Все такая же легкомысленная и ветреная.

— С чего ты решил? — возмутилась Марина.

— На улице еще холод, а ты без шарфа, ботиночки явно не по сезону, и перчатки, наверное, ты, как всегда, забыла дома.

— Зато ты выглядишь как… иностранец.

— Может быть, и так. Было дело, — уклончиво отозвался он. — Пахали мы вдали от родных берегов, не зная ни передышки, ни покоя.

Она даже не вслушивалась в слова, просто наслаждалась звуками его голоса… Боже мой! Как все было давно!

Вышли на улицу, было уже темно, и только свет фонарей отбрасывал мерцающие золотистые дорожки на тротуар, здания, людей.

— Куда направляемся? — спросила Марина.

— Собственно говоря, все равно. Можем по нашему любимому маршруту — в сторону музея Тропинина. Помнишь — мы любили там гулять.

— Пойдем, — тихо ответила она. — Как в старые времена…

Они медленно шли, свет фонарей казался тусклым, сырость витала в воздухе, асфальт блестел от влаги.

— Как жизнь? Как муж? — преувеличенно бодро спросил Слава.

— Я с ним развелась, — меланхолично откликнулась Марина. — Пятнадцать лет назад. Дочь и внук в Америке. А ты как?

— Я был женат дважды. Есть сын от первого брака, но отношения с ним… — он махнул рукой… — Сложные. Характер у Вадика частично в меня, частично в мать. Отсюда и проблемы. Но я не жалуюсь. Единственный сын, и Вадьку я очень люблю, несмотря на то что между нами случаются ссоры и размолвки, это все быстро проходит.

Они шли и разговаривали. Марина с ужасом и трепетом думала, что милое прошлое, которое их связывало, может вернуться, и все станет как было тогда — горьким и одновременно сладким. Чем-то таким, от чего хочется убежать и вместе с тем остаться и впитывать, как весенний воздух, — жадно, замерев от волнения.

— Слава! — прервала она его рассказ о последней работе. — Как так получилось, что мы не общались?

— А я почем знаю, — проговорил он после паузы. — Так получилось — и все.

— Тебя не было ни на одной встрече одноклассников, и никто из ребят не знал: где ты и что с тобой.

— Я не хожу на встречи одноклассников, — сказал он.

— Из-за меня? — тихо спросила Марина.

— Из-за кого же еще?

— Ну и глупо!

— Теперь уже поздно читать нотации, не находишь? Прошло столько лет!

— А я ребят постоянно спрашивала, где наш Полковник. Помнишь, я тебя так все время звала? Ты же просто бредил военной карьерой, всегда говорил, что у тебя перед глазами пример деда, служившего в артиллерии.

— А я и стал полковником.

От неожиданности она даже остановилась.

— Серьезно?

— Куда уж серьезней! Работал военным переводчиком. И дослужился до полковника.

— Полковник, — пробормотала Марина. — Кто бы мог подумать!

Она глубоко вздохнула: порыв ветра принес запах талой воды, и вместе с этим запахом словно долетел и аромат прошлого, пробудивший воспоминания, которые жили в ней подспудно, раньше ничем себя не обнаруживая… А сейчас забурлили, зажурчали, как половодье по весне. Вот они, девятиклассники, идут по этой же самой дороге, взявшись за руки, и о чем-то говорят, перебивая друг друга, а тополиный пух кружится, оседая в волосах белыми снежинками. Как ни странно, Марина всегда любила тополиный пух, аллергиями не страдала и находила его очень красивым.

— Помнишь, дорога тогда была в два раза шире, — тихо сказала она. — И здесь росли тополя.

— Это было давно…

— Тебе сколько лет? — спросила Марина.

— Осторожней, — Слава подхватил ее под локоть и загородил собой, — машина едет. Пятьдесят пять.

— Значит, мне пятьдесят четыре. Ужас, правда?

— Я бы так не сказал. Ко времени надо относиться по-философски. Я вот себе дело одно завел, чтобы скучно не было.

— Какое?

— Расскажу после как-нибудь, — загадочно улыбнулся он.

— У меня тоже есть хобби, которое не дает соскучиться, — сказала она, но тоже уточнять не стала.

* * *

После прогулки Марина пришла домой в странном смятении. Эта встреча разбередила старую боль. Почему она так глупо, нелепо и бездарно прожила свою жизнь. Почему? Мечтала стать дизайнером или архитектором, а выучилась на финансиста и работала сначала бухгалтером, потом экономистом, потом банковским работником. Меняла одну фирму на другую. И вот уже год, как она вышла на досрочную пенсию.

Пенсионерка! Сначала ее это слово пугало — потом привыкла. Никуда не надо торопиться, бежать, вставать утром… Не надо общаться с разными ненужными тебе людьми. Тишина, покой. Дочь Татьяна с семьей в Америке.

И через пару месяцев безработной жизни Марине стало тоскливо, показалось, что жизнь закончилась, словно она сошла с поезда и очутилась на заброшенном полустанке. И что делать дальше — абсолютно непонятно. Она записалась на курсы вышивания при местном Доме культуры, но все это отдавало нафталином, а главное — непроходимой скукой. Потом были компьютерные курсы. Но это все не то. Она смотрела на себя в зеркале и с содроганием видела, что стареет буквально на глазах: взгляд становится тусклым, волосы — не блестят и словно истончаются, уголки губ опускаются вниз. И вдруг эта встреча! Вот уж, как говорится, нежданно-негаданно.

Славка по-прежнему интересный мужчина, и наверняка у него есть женщина. Полковник в отставке, и все при нем: внешность, обаяние, достаток, судя по хорошему пальто и дорогим кожаным ботинкам… А она! Марина критически взглянула на себя со стороны — обычная увядшая пятидесятилетняя женщина.

Марина налила полную ванну горячей воды, легла, закрыла глаза и задумалась. Никогда еще мысль о бесцельности жизни так не пугала ее. Самое большее, что ждет в ближайшем, — еще одни курсы по вышиванию, выжиганию, причитанию… Одинокая бессмысленная старость. А ведь ей всего лишь пятьдесят четыре, не шестьдесят и не семьдесят. Хотелось плакать. Марина поднялась из ванны, прошла в комнату, оставляя после себя на полу белые ажурные комки пены. Почему она не может у себя дома пройтись обнаженной? Живет одна, может позволить себе любую вольность. Да и полы сама моет… Марина встала перед большим зеркалом шкафа-купе, покрутилась, придирчиво рассматривая отражение.

— Ничего! Очень даже ничего! — фигурка стройная, почти девичья. Ела Марина мало. Сладким не увлекалась, да и генетика не подвела — мать и бабушка оставались тоненькими и моложавыми до самой старости. И ноги у нее красивые, длинные и почти не потеряли формы. Вот только лицо и глаза не те, что были в юности…

Глаза были усталыми, утомленными от жизни, потухшими и равнодушными. Такие глаза сразу выдавали возраст, образ жизни и полное отсутствие интереса к этой самой жизни. Надо было что-то делать! Но что? Марина поплелась обратно в ванную, сняла с крючка махровый халат, закуталась в него и пошла на кухню. Впервые за долгое время она изменила своему вечернему ритуалу: налила себе в чашку не ромашковый чай, а коньяк, подарок коллег на позапрошлый день рождения, и выпила его залпом. На душе было тоскливо.

* * *

Утром сложился четкий план действий. Марина решила пройтись по магазинам и привести себя в порядок. Полковник может позвонить в любой момент, они же обменялись телефонами — и мобильными, и домашними, договорились созвониться и куда-нибудь сходить, посидеть… Что же она предстанет перед Славой в таком виде — одинокой несчастной женщины? Так не годится, она должна быть в полном порядке: ухоженной и выглядеть на пять с плюсом. Деньги у Марины были, она сдавала материнскую квартиру в хорошем престижном районе, имелись кое-какие накопления, а тратила она очень аккуратно. Берегла на черный день или просто на будущее, которое обычно представлялось туманным и расплывчатым, как дождливый пейзаж.

Но теперь казалось, что будущее постепенно приобретает контуры. И напоминает зеленую лужайку. И на этой лужайке можно посадить разные цветы, они расцветут, и поплывет по воздуху медовый запах. Марина сняла в банке приличную сумму и начала свой «Большой поход Венеры Милосской» — шопинг и визит в салон красоты.

Домой Марина вернулась только вечером — усталая и довольная. Она приобрела чудесное светлое пальто длиной до колен. И это алое платье — прелесть. Пусть и немного вызывающее: откровенное декольте и тоненькие бретельки, но цвет! И как же ей идет! Марина смотрела в зеркало в примерочной и ощущала себя совсем другим человеком — смелым, решительным, с авантюрной жилкой. И еще туфли на шпильках. Столько лет она не носила каблуки, почти отвыкла, но красота требует жертв.

Потом был поход в салон красоты. Дома, свалив покупки в коридоре, она долго и придирчиво изучала новую себя в зеркале — да, она изменилась, стала интересней: стрижка каре, волосы шоколадного оттенка, а не мышино-русые, как раньше, но понравится ли это Полковнику? И вообще, можно ли дважды вступить в одну и ту же реку? Древние говорили, что — нет.

Марина открыла балкон — ей не хватало воздуха. Глубокий черный вечер вползал в комнату. Шел мелкий дождь. Она опустилась в кресло, не раздеваясь, как была в куртке, вспомнился такой же вечер много лет назад…

* * *

Маришка дружила со Славой с первого класса, и все были уверены, что они непременно поженятся, когда вырастут. Они всегда были вместе, в школе, после школы и даже ходили в один и тот же танцевальный кружок.

Тем вечером шел весенний дождь. Они гуляли по улице, следом увязалась какая-то дворняга, Марина кинула ей кусок пирога: собака поймала на лету, они с хохотом рванули вперед, свернули и оказались под аркой, ведущей во двор. Их шаги гулко отдавались в тишине. И было так удивительно — свет падал со стороны улицы, а со стороны двора — зияла темнота… Они поцеловались один раз, другой… И началось это странное томление-наваждение. Слава собирал языком капельки дождя, повисшие на ее ресницах, на губах… В груди разливалось приятное тепло: острое и щемящее, сердце стучало где-то в горле и отдавало в висках. Марина закрыла глаза. Они стояли так, тесно прижавшись друг к другу, что было трудно дышать. Легкие поцелуи порхали по лицу, касались ее губ, скользили по шее… Мир качнулся и замер, а когда она открыла глаза, то услышала шепот: «Пойдем ко мне, я сейчас один, все разъехались. Родители в гостях, а бабушка осталась ночевать у старой подруги».

Но почему в ее голове вертелась дурацкая мысль, что если она переспит с Славой, то он ее непременно бросит. Почему?

— Я… — она покачала головой. — Я не могу…

— Почему?

— Потому…

И почему она не пошла? Потом была весна, выпускной, и следующий день после выпускного, когда они отчаянно поссорились, разругались и расстались. Как оказалось — на целую вечность. На тридцать восемь лет… Она вздохнула. Звонил ли он ей?

Марина проверила автоответчик. Нет, никаких звонков. А если он вообще никогда не позвонит? Зачем ему вспоминать школьную любовь? У него, наверное, есть женщина, молодая, красивая. А мимолетная ностальгия прошла, Слава поразмыслил и решил поставить точку, не встречаться больше с Мариной. И так тоже могло быть. А она уже вообразила себе бог знает что!

Слава не позвонил ни на второй, ни на третий день. Ровно неделя прошла с тех пор, как они встретились в метро и расстались… Все? Окончен бал?

Теперь надо жить так, как будто бы и не было той встречи, то есть — не жить!

Обновки отправились в шкаф, а Марина запретила себе мечтать и проверять автоответчик после каждого выхода на улицу…

Та встреча… Лучше бы ее и не было! Теперь яд воспоминаний разъедает душу, позабытые образы вторгаются в сны, горькие мысли отравляют реальность. Пару раз Марина принимала за Славу совершенно незнакомых мужчин на улице, шла за ними, с трудом сдерживаясь, чтобы не окликнуть, а потом, когда убеждалась, что это — не он, тоска сжимала сердце. Только подумать — она прожила без него всю жизнь, как это вообще могло произойти?!

В конце недели Марина не выдержала и позвонила сама. Мобильный был заблокирован, и она стала звонить по домашнему. Снова и снова набирала его номер. Тишина. Никто не брал трубку. Может быть, Слава обманул ее и назвал неверные цифры?

Ее неожиданно охватила ярость. Трус! И много лет назад он был трусом! У него не хватило смелости объясниться с ней после той ссоры, он избегал ее, когда она хотела найти его и поговорить. И вот теперь после стольких лет снова убежал, оставив ее ни с чем.

Ну, нет! Черта с два! Теперь она достанет его хоть из-под земли, прижмет к стенке и спросит: почему он не захотел тогда пойти на примирение? Почему? А потом гори все синим пламенем, она бросит ему в лицо это презрительно-звонкое: «Трус!» — и уйдет…

Марина была полна решимости найти Славу и порадовалась, что навыки, приобретенные на компьютерных курсах, пригодятся в жизни. После кропотливых поисков и некоторых непростых манипуляций она нашла в Интернете его новый адрес. Как оказалось, жил Слава на северо-западе Москвы.

И в тот же день Марина поехала к нему.

Один за другим тянулись дома из красного кирпича, новый микрорайон был выстроен не более десяти лет назад. Проскользнув вместе с молодой парой в подъезд нужного дома, Марина поднялась на девятый этаж и нажала на кнопку звонка у двери Славиной квартиры.

Раздалась заливистая трель. Раз, другой, третий… Дверь никто открывать не спешил. Он вполне мог куда-нибудь уехать и не должен ставить ее в известность. Кто она ему? Никто! Марина ничего о нем не знает: когда они встретились, Слава о себе говорил уклончиво, все больше сыпал шутками, вспоминал прошлое и разные смешные истории. На пенсии он сейчас или работает? Вроде бы на пенсии, как и она, но подрабатывает. Но Марина не расспрашивала, на что он живет, чем занимается, куда ходит… Когда они гуляли, все ее мысли путались, она с восторгом слушала его, говорила невпопад, боялась, что вот сейчас он снова исчезнет из ее жизни, хотела продлить, остановить эти мгновения.

Та мимолетная встреча была — как вдох и выдох. Она ничего не узнала о нем, а теперь его — нет. Командировка? Уехал отдыхать? Или просто задерживается на работе? Время, правда, позднее — уже восемь вечера, но, может быть, какой-нибудь аврал?

Она позвонила в соседнюю дверь. Через пару секунд дверь распахнулась, на пороге появилась молодая женщина с младенцем на руках, за нее пряталась девочка лет пяти с плюшевым розовым зайцем под мышкой.

— Вам кого? — спросила женщина, прищуриваясь. Она была одета в черные легинсы и белую просторную футболку.

— Добрый вечер! Вы не знаете, где Вячеслав? — она кивнула на дверь соседней квартиры. — Ваш сосед.

— А вы кто?

— Просто знакомая. Дело в том, что мы договорились созвониться по одному делу, но в назначенное время Вячеслав не позвонил. И я не могу с ним связаться, ни по сотовому, ни по домашнему. Не знаю, что и думать, вот и решила подъехать — узнать все на месте.

Младенец на руках женщины внимательно рассматривал Марину и вдруг улыбнулся.

В холле было три квартиры, и, судя по всему, отношения между жильцами были вполне добрососедские: в узком пространстве находились два велосипеда — один детский, другой — взрослый, коляска, лыжи и галошницы. И еще старомодный сачок. Там, где отношения осложнялись вечными разборками, холлы обычно пустовали — никто никому не доверял и вещи без присмотра не оставлял. Марина очень надеялась, что Слава с соседями общается и они смогут что-то подсказать.

— Я не видела Вячеслава Александровича уже неделю. Он обычно редко из дома выходит, лет пять как на пенсии. И никогда так надолго не пропадал. По вечерам я иногда оставляю у него Леночку, — кивнула соседка на дочку, выглядывающую у нее из-за спины. — Предварительно звоню ему, и мы договариваемся, когда подойти. А на прошлой неделе я привела, как условились, а дверь мне никто не открыл. Я еще так удивилась, человек он обязательный, как скажет, так и сделает. А тут — пропал. Потом еще пару раз звонила, но к телефону никто не подходил и дверь тоже не открывал. Может быть, куда уехал? Но он обычно предупреждает и ключ оставляет. Животное кормить. — Она поджала губы. В квартире раздавался звук работающего телевизора, бодрое уханье стиральной машинки, чье-то громкое шарканье ногами по полу.

— И что делать? — растерянно пробормотала Марина.

Женщина пожала плечами.

— Не знаю. Ждать, наверное.

Ждать! — чуть не фыркнула Марина. Она уже прождала его целую вечность и один день. И ждать больше не намерена. Ни минуты, ни секунды.

— Спасибо! А можно я оставлю вам свой номер телефона, вы мне позвоните, когда Вячеслав появится, или я ваш запишу и сама перезвоню? Как вас зовут?

— Наталья.

— А я — Марина. Вы мне поможете, Наталья?

— Сейчас я возьму сотовый, чтобы записать…

Наталья ушла в квартиру, девочка по-прежнему пряталась за нее.

Марина еще раз окинула взглядом холл: вот эта галошница явно Славина. Мужские элегантные ботинки, крема для обуви, губки. Стоп-стоп! Ее бросило в жар, она вспомнила, как на старой квартире Славиных родителей около двери тоже стояла галошница, и в губке для обуви под бумагой прятали запасные ключи. Интересно, изменил ли Слава этой давней привычке? Марина быстро наклонилась к галошнице и взяла футляр. Открыла. Так и есть! Ключи под тонкой бумагой! Шаги Натальи приближались.

Марина быстро положила футляр обратно и вернулась к двери.

— Диктуйте свой телефон, я запишу, — в правой руке Наталья держала сотовый — почти на уровне глаз.

Женщины обменялись телефонами. И Марина ушла, но домой ехать не хотелось, она все надеялась, что Слава сейчас приедет, и ходила возле его дома, вспоминала прошлое, школьные годы, их дружбу… Мартовский вечер был теплым, но Марина почувствовала, что замерзла, и спохватилась, что бродит по чужому двору, в незнакомом районе, уже почти четыре часа. Время уже одиннадцатый час. Ехать домой, или… Знакомая подъездная дверь открылась, выпуская собачника, и Марина решила, что это знак, и вновь поднялась к квартире Славы. В холле она аккуратно вывернула лампочку и, подсвечивая себе телефоном, достала ключ из тайника, вставила в замок.

В квартире было тихо. «А ведь соседка Наталья говорила про какое-то животное! — вспомнила Марина. — Собака? Кошка?» Но никто не выбежал в прихожую, собака бы отозвалась лаем, когда она еще днем давила на кнопку звонка. Да и кошка бы истошно мяукала, так надолго оставленная хозяином в пустой квартире…

Марина нащупала кнопку выключателя и щелкнула. Свет залил маленький коридор. Никого…

Только ее собственное отражение в большом зеркале с тяжелой бронзовой рамой. Это зеркало было из старой Славиной квартиры.

— А в чужие дома врываться, голубушка, нехорошо, — сказала Марина сама себе. — Уголовным кодексом попахивает. — Она вздохнула, поправила шарфик. Выглядит она неплохо, даже очень неплохо, и глаза горят…

Но где же Слава? А вдруг он болен, потерял сознание и лежит где-то в комнате? На полу или на диване? Она поспешно обошла уютную двухкомнатную квартиру. Никого. И никаких подсказок: куда же делся хозяин.

А вот на кухне Марину ждал сюрприз. Террариум, в нем сидело нечто и таращило на нее, как ей показалось, грустные и одновременно испуганные глаза. Это нечто напоминало дракончика, маленького и испуганного.

На стеклянной стенке была надпись: «Я Зинуля. Прошу любить и жаловать». Марина не удержалась и фыркнула. Зинуля! Ну надо же, не иначе как назвал в честь мымры-физкультурницы, которая и вправду была похожа на эту игуану. Учительницу звали Зинаида Юльевна, но за глаза все называли Зинулей. Ну, Полковник, ну дает, завел себе… Живность! Марина усмехнулась. Ее же, наверное, накормить надо. Она столько дней голодная. Еда в пакетике находилась рядом, Марина насыпала ей полную миску, и Зинуля принялась шумно чавкать.

Куда же Слава пропал? Скоропалительно уехал, не успев предупредить соседку? Или случилось что-то страшное?! Но что? Что могло с ним случиться?! Марина внимательно осмотрела кухню. Это было просто чудо, а не кухонька, похожая на чайный домик. Здесь все напоминало о чае. На стене висели картины, где изображались сказочные пейзажи: горы, уходящие в небо, зеленые поля, маленькие фигурки людей и везде необыкновенное небо — нежно-серебристое, словно в легкой дымке тумана. И под каждой картиной подпись: «Остров Цейлон».

Целый шкафчик был заполнен разными сортами чая. Она рассматривала их и читала вслух. «Дарджилинг», «Нилгири», «Цейлонский чай Оранж Пеко», «Оолонг», «Пай Му Тан» — эти названия звучали как музыка. Рядом на полках разместилась глиняная и фарфоровая посуда. Специально для чайного ритуала, как поняла Марина.

— А ты оказался любителем чайных церемоний, Полковник, вот уж не знала.

Над овальным столом висел плакат с надписью крупными буквами: «Все дело в чае!»

— Если бы так, — вздохнула она, — все было бы намного проще…

Марина включила электрический чайник и взяла с полочки чай под названием «Синий».

Попробую, решилась она. Здесь было так уютно, так хорошо, Марина представила, как Слава сидит вечерами на своей кухоньке, заваривает чай, потом проходит в гостиную, смотрит телевизор или читает. Он всегда любил читать. В гостиной стояло большое кресло, в котором любила сидеть еще его бабушка Виолетта Георгиевна. Марина обратила внимание, что много вещей перекочевало из родительской квартиры. Она их помнила еще по тем школьным временам, когда часто бывала в гостях у Славы.

Синий чай имел красный цвет и обладал резким насыщенным вкусом. «Интересно, почему он называется синим? Надо будет спросить у Славы», — подумала Марина.

Выпив чашку чая, она прошла в комнату. Здесь стены пестрели от развешанных фотографий. На большинстве из них запечатлен паренек, похожий на Славу в юности, судя по всему, это и есть его сын Вадим. Снимки из разных мест, кажется, Вадим любитель путешествий. То он на вершине плоской, как подошва, горы, то в джунглях и за его спиной длинные лианы сплетаются в причудливый клубок, то на берегу океана — с серфинговой доской под мышкой.

Снимков, на которых изображен сам Слава, — гораздо меньше. И всюду он в основном в компании мужчин — видимо, друзей, коллег и сослуживцев. И тоже он и в горах, и в тропическом лесу.

Перед Мариной приоткрылась новая страница его жизни, которую она не знала, но которая теперь казалась зримой, живой. В спальне на маленьком прикроватном столике стояла фотография в рамке — она взяла ее в руки. Школьный снимок — весь их класс шестой «б». Они стоят рядом — Слава нахмуренный, а Мариша — улыбается. И такая у нее радостная счастливая улыбка. И два хвостика, туго стянутые бантами. Она бережно поставила фотографию на место, вернулась в гостиную, присела в кресло с протертыми подлокотниками, на котором лежал плед в зелено-красную клетку. В него любила укутываться Славина бабушка…

На столике около кресла лежала трубка! Ох, он курит трубку! Марина закрыла глаза и представила Славу с трубкой, провела по ней пальцем — полированное темное дерево, чуть стертое сбоку. Марина прижала трубку к щеке, как будто бы она хранила еще запах и тепло его губ. Где он? Что с ним? Почему он ей не позвонил?

Марина тяжело вздохнула. Ей захотелось заварить еще одну чашку чая и как следует подумать. Домой возвращаться не хотелось, очень уж было хорошо у Славы. Она словно стала ближе к нему. А дома только тоска и одиночество.

Она обвела взглядом книжные полки. Слава всегда любил читать. Его любимой книгой были «Севастопольские рассказы» Толстого. Эта же книга служила обычно ширмой. За ней, как за тайником, он прятал свои «секретные материалы». Интересно, а теперь? Марина улыбнулась, осторожно потянула книгу с полки и увидела за ней темно-коричневую папку, на которой крупными буквами было выведено: «РАССЕКРЕЧЕНО». Она провела по папке ладонью, задумалась, но решительно вытащила это рассекреченное, вернулась в кресло и раскрыла папку. В ней обнаружились разные материалы: газетные вырезки, распечатки файлов, листочки бумаги с записями от руки. Здесь хранились разные истории, события, случаи, преступления, ограбления. Она прочитала о перевале Дятлова, «Титанике», убийстве Джона Кеннеди — разнообразные версии, связанные с этим «преступлением века»…

И наконец, увидела на одном из листов запись от руки: «С детских лет меня волновала тайна исчезновения Агаты Кристи». Марина чуть не вскрикнула: ну конечно, Славу всегда влекли загадочные истории. А его бабушка была поклонницей Агаты Кристи, в их доме несколько полок занимали произведения английской писательницы. Она вновь подняла глаза на библиотеку. Вот те самые детективы. Но кто бы мог подумать, что Слава до сих пор интересуется загадками!

Марина погрузилась в чтение:

«3 декабря 1926 года вечером из своего дома в графстве Беркшир пропала известная писательница Агата Кристи. На следующий день вблизи города Ньюлендз Корнер, в пяти милях от Гилфорда, на краю обрыва, обнаружили ее автомобиль, который был пуст, не считая шубы и чемодана с женской одеждой. Дамской сумочки не было.

Полковнику Арчибальду Кристи сообщили об исчезновении жены, но он заявил, что ничего не знает о ее местонахождении. Супруги вот как уже год жили в состоянии беспрерывных ссор из-за желания Арчибальда Кристи получить развод и жениться на своей любовнице Нэнси Нил. Он сразу оказался под подозрением. Обнаружилось, что Арчибальд Кристи получил от Агаты письмо, в котором она его упрекала, но это письмо сжег. Секретарша Агаты Кристи, Шарлотта, сказала, что ничего странного за последнее время за писательницей не замечала. Домашние слуги добавили, что, прежде чем уехать, хозяйка поцеловала спящую дочь Розалинду, погладила свою любимую собаку, как делала всегда.

Через некоторое время поиски Агаты Кристи приняли национальный масштаб. Многие склонялись к тому, что писательница покончила жизнь самоубийством. В пользу этой версии говорили следующие факты: Агата не использовала тормоза, когда автомобиль катился вниз по склону, не взяла с собой собаку, которая везде ее сопровождала, она была измучена ссорами с мужем.

Вскоре выяснился факт, который еще больше все запутал. Брату Арчибальда Кристи пришло письмо от Агаты с лондонским штампом, проставленным утром 4 декабря. То есть в то время, когда обнаружили автомобиль. Появилась робкая надежда, что Агата жива, хотя секретарша могла быть в сговоре и отправить письмо по личной просьбе писательницы. Но если она жива, то где? И почему не дает о себе знать? Что случилось с Агатой Кристи? Вся Англия терялась в догадках. В розыске принял участие сам сэр Артур Конан Дойль, который раздобыл перчатку миссис Кристи и отдал ее экстрасенсу Горацию Лифу. Тот утверждал, что ее владелица жива…

Развязка наступила неожиданно. Агата Кристи обнаружилась в одном из отелей в Харрогейте. Она прибыла туда в субботу, на следующий день после своего исчезновения, и зарегистрировалась под именем Терезы Нил из Кейптауна. В полицию о ней сообщила горничная отеля. Вызвали полковника Кристи, и тот опознал жену. Супруги мирно поговорили, а потом поехали домой. Впоследствии Агата Кристи объяснила свое поведение амнезией, потерей памяти и утверждала, что не помнит, как оказалась в отеле. Будто бы когда машина съезжала с холма, она обо что-то ударилась и потеряла сознание…»

Марина дочитала и недоуменно нахмурилась.

Поверх листа рукой Славы было приписано: «Что это было? Почему она сказала, что приехала из ЮАР? Из Кейптауна?»

Из глубин памяти всплыла чья-то цитата: если хочешь начать новую жизнь — нужно поехать туда, где тебе было хорошо…

Марина захлопнула папку. Задумчиво посмотрела перед собой, на глаза попалась очередная картина с пейзажами острова Цейлон. Пожалуй, она знает, где искать Славу.

* * *

К счастью, виза на Шри-Ланку[6] оформляется по прибытии. На следующий же день Марина заказала билет и быстро собрала чемодан.

…Перелет до Коломбо длился девять часов, Марина успела выспаться и насмотреться на белые облака, проплывающие мимо. И когда она, пройдя таможенный контроль, вышла из аэропорта — чувствовала себя бодрой, отдохнувшей, с ясной головой.

Марина остановилась в отеле в центре Коломбо. Управляющий отеля оказался очень милым отзывчивым человеком и согласился помочь красивой русской туристке найти ее друга, прилетевшего на остров несколько дней назад.

К вечеру того же дня Марина уже знала, где остановился Вячеслав Денисов. Его отель находился в нескольких километрах к северу от Коломбо.

Она сразу же наняла машину и отправилась к нему. Марина сидела на переднем сиденье, рядом с водителем, и с интересом наблюдала, как пальмы вдоль дороги, послушные ветру, будто огромные подсолнухи, разворачивались вслед за ней…

Славу она нашла возле бассейна в ротанговом кресле, перед ним на круглом столике стояли бутылка водки и пустой стакан.

Он будто бы ничуть не удивился, увидев ее.

— Приехала? Ну, хорошо…

Марина взяла его руку и сжала пальцы.

— Я здесь, рядом, — негромко сказала она. — Мы справимся.

Слава поднял на нее глаза, но ничего не сказал.

— Ты думаешь… — пробормотал он. — Я не уверен.

Таким усталым, надломленным она его никогда не видела.

— Я только что с дороги. И привезла твою трубку. А также привет от Зинули.

Слабое подобие улыбки появилось на его лице.

— Каким образом?..

— Ты всегда прятал ключи в галошнице. Я это помнила. И вообще, Полковник, ты вел себя не как джентльмен, не позвонил, внезапно исчез. И заставил даму поволноваться…

Марина достала из сумки трубку.

— Вот. Теперь рассказывай все по порядку. Ты решил исчезнуть, как Агата Кристи? — Она похлопала по сумке. — Извини, но я немного похозяйничала у тебя и нашла материалы об исчезновении Королевы Детектива. Сейчас я приму душ с дороги и снова к тебе. Я так торопилась тебя увидеть, что оставила чемодан в номере — и сразу рванула сюда. На ресепшене мне сказали, где тебя искать.

Через полчаса Марина вернулась к бассейну. Она сменила дорожный костюм на длинное легкое платье. Полковник сидел и курил трубку.

Около воды горели огоньки.

Марина опустилась в кресло рядом с ним.

— Я заказал нам коктейли.

— Лучше чай.

— Да, чай — лучше. Сейчас попрошу.

Официант записал новый заказ и ушел.

— Ну, рассказывай.

Слава переменил положение, положил ногу на ногу и развернулся к ней.

— Меня давно занимала тайна исчезновения Агаты Кристи…

— Может быть, сначала о тебе.

— Обо мне — после. И пожалуйста — не перебивай меня. Прошу…

— Хорошо. — Марина сделала глоток чая — ароматный, с легкой кислинкой.

— Загадочный случай из биографии Агаты Кристи занимал меня с того самого возраста, как об этом рассказала моя бабушка. Ты же знаешь, она была страстной поклонницей английских детективов, и Кристи была ее любимой писательницей, она даже называла ее — «Моя Агаточка». И ее загадка преследовала меня всю жизнь. Всплывала время от времени. Но по-настоящему я занялся этим вопросом, когда вышел на пенсию и у меня образовалось много времени. Заново изучил все материалы. Существует много статей, публикаций, были изданы даже книги, посвященные этому странному эпизоду в жизни Королевы Детектива. Но почти все они однообразны, словно написаны под копирку. И предлагают всего два объяснения: первая версия — миссис Кристи хотела таким своеобразным способом отомстить мужу. Исчезнуть, чтобы подозрение пало на него и его любовницу Нэнси Нил. Она даже зарегистрировалась в отеле под ее фамилией, назвавшись Терезой Нил. Считают, что расчет был такой: после исчезновения все всплыло бы наружу и Арчибальду предъявили бы обвинение в смерти жены. Агата, конечно, планировала вскоре вернуться, но нервы неверному супругу потрепали бы изрядно. Вторая версия — она уехала из дома в состоянии сильного нервного потрясения. Ее подкосили недавняя смерть матери и бесконечные ссоры с мужем, который хотел развода. Агата попала в аварию и потеряла память, бросила автомобиль и отправилась в отель, где, непонятно по каким причинам, зарегистрировалась под чужим именем и выдала себя за прибывшую из Южной Африки. Итак, месть мужу и потеря памяти — две основные версии. При этом одна по умолчанию исключает другую. Если это месть, то, ясное дело, все совершено обдуманно и с холодной головой, если — потеря памяти, то человек действовал наобум, спонтанно. И все же для потерявшей память она действовала на редкость логично. И представь себе, Мариша, меня, старого пня, эти обе версии категорически не устраивали. Смешно сказать: столько людей ломали себе головы над этим, ученые, профессора, а я, простой полковник из Москвы, берусь разгадать эту загадку.

Запах табака из его трубки был приятен. Чай — божественен, вода в бассейне тускло поблескивала глубокой синевой. Марина поймала себя на мысли, что сидела бы так и сидела…

— Сама Агата ссылалась на потерю памяти, утверждала, что в результате внезапной остановки машины она ударилась головой…

Позже, по мнению некоторых исследователей, она приоткрыла тайну своего исчезновения в книге «Неоконченный портрет». Главная героиня романа, узнав о том, что муж хочет ее оставить, — предпочитает уйти из дома сама, предварительно поцеловав дочь. Настолько ее страшит само слово «развод» и крушение всей прежней жизни. Она не знает, как быть и как с этим смириться. Мужа героини звали Дермот. И это следует запомнить.

Но, на мой взгляд, если какая-то книга и объясняет, что произошло с Агатой Кристи, то это книга «Голубой поезд». Кристи начала ее до загадочного происшествия, а закончила уже после. Так или иначе роман является «слепком» ее мыслей и размышлений, даже если она и не собиралась ничего рассказывать. Но творчество — такой процесс, что не знаешь, какие реплики и обрывки твоих собственных размышлений вдруг окажутся на листе бумаги… Это я где-то читал, — пояснил Слава. Марина кивнула, его рассказ очень ее захватил.

— В начале книги одно из действующих лиц — Руфь, дочка миллионера, и она находится в разладе с супругом, которого — внимание! — зовут Дерек, — продолжал Слава. — И Дерек, и уже вышеупомянутый Дермот из книги «Неоконченный портрет» — мужчины одного склада, и даже имена у них схожи. Условно говоря, это «Арчибальд Кристи» собственной персоной. Обаятельный эгоист, безответственный тип, который думает только о себе.

«Голубой поезд» — символ жизни, которая, как известно, — путешествие в один конец…

Сама же Агата Кристи, ее литературный «образ» в этой книге как бы «раздваивается». С одной стороны, это Руфь со множеством мирских привязанностей, с жаждой жизни. Она очень похожа на Агату, какой та была до исчезновения. Но в романе развода требует Руфь, а не Дерек. И если верить психологам — это персонифицировались мысли Агаты. Отрицание реальности. Она не может допустить, что брошена. И, в ее воображении, это она добивается развода, но не Дерек-Арчибальд. По сюжету Руфь убивают. У нее похищены драгоценности — рубины, которые символизируют страсть, эмоциональность. Но с кем находит свое счастье Дерек — идеальный мужчина Агаты Кристи? Он в итоге остался с Кэтрин Грей — спокойной, мудрой, уравновешенной леди. Может быть, Агата показывает, что поняла: чтобы быть любимой идеальным мужчиной — нужно стать другой. Такой как Кэтрин Грей. Но чтобы стать ею — нужно убить себя, прежнюю. Пройти своего рода инициацию…

«Голубой поезд» выходит в свет в тысяча девятьсот двадцать восьмом году, «Неоконченный портрет» — в тридцать четвертом. Интересно, что в тысяча девятьсот тридцатом году появляется новая писательница. Мэри Уэстмакотт. От ее имени Агатой Кристи будут написаны шесть романов. И первый же роман «Хлеб исполина» — о том, что в какой-то момент амнезия главного героя дает ему шанс прожить жизнь другим человеком. Что ты скажешь? — Слава выжидающе посмотрел на Марину.

— Агата стала другим человеком после этой истории?

— Совершенно верно. Она не теряла память. Вряд ли можно совершить в беспамятстве столько действий: купить билеты на поезд, отправиться в йоркширский отель… И поведение Агаты в отеле говорит о том, что она страстно хотела жить: она общалась с постояльцами, играла в бильярд, музыканты отмечали, как она весело отплясывала чарльстон. Она просто очень хотела измениться, стать другой. И ей это удалось.

— Да! — хлопнул он себя по лбу. — Еще есть версия, что Агата Кристи все заранее обдумала и подстроила с помощью подруги Нэн Кон, чтобы насолить мужу. Подруга была в курсе всего, и Агата ночевала третьего декабря в Лондоне в ее доме, а вечером уехала в Харрогейт. И вот в таком неприглядном свете предстает любимая писательница моей бабушки. Какая-то здесь грандиозная несостыковка. Агата очень серьезно относилась к жизни. К своему долгу жены и матери. Она изо всех сил старалась стать Арчибальду хорошей женой, боялась развода, боялась, что разрушится вся ее привычная жизнь. А тут — прямо французский водевиль. «Не похоже на мою Агаточку», — как сказала бы бабушка. И была бы права. Мало кто задумывается на тем, что Агата Кристи была намного разумнее и серьезней, чем это кажется. У нее интересный взгляд на жизнь и житейские ситуации, достойные внимания философские рассуждения. Это надо понять и разглядеть. Ты, наверное, устала? — без всякого перехода спросил Слава.

— Устала? — Марина вздрогнула. — Нет, все в порядке. Я слушаю.

— Я совсем забыл, что ты с дороги, совсем тебя заболтал. Тебе надо отдохнуть. Давай отложим разговор до завтра.

— Но ты не сказал, что случилось с тобой. Да и про Агату, кажется, еще не закончил…

— Все завтра! — он постучал трубкой о столик. А потом неожиданно взял Марину за руку.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что ты приехала… Я уже не думал тебя увидеть.

Марина посмотрела на него. Глаза Славы подозрительно блестели.

— Ты плачешь? — удивилась она.

— Глаза слезятся. И здесь чертовски высокая влажность, которой пропитываешься буквально насквозь, — ответил он, улыбнувшись.

«Позвольте не поверить», — промелькнуло в голове у Марины, но вслух она ничего не сказала.

Они встали из-за столика. Он притянул ее к себе и легонько прикоснулся губами к щеке. Марина замерла: несколько секунд в его объятиях — ради этого стоило выдержать девятичасовой перелет и оказаться на другом краю земли. Она обняла его в ответ, но он отстранился.

— До завтра!

— Спокойной ночи!

* * *

Марина проснулась среди ночи: очень уж реалистичным был кошмар, который ей приснился. Она брела по длинному тоннелю, в густой непроницаемой темноте, она увязала в этой темноте, и ее шаги становились все медленней. Тьма как будто бы твердела, Марина боялась, что еще шаг — и она наткнется руками на стенку. Вдруг раздался чей-то громкий крик, и она проснулась. В номере было темно и хотелось пить, так что в горле пересохло. Крик из ее сна раздался снова. «Павлины!» — сообразила Марина, вспомнив, что видела возле отеля несколько красивых птиц.

Спать больше не хотелось, она оделась, выскользнув из номера, и постучалась в комнату Славы, он жил этажом выше. Ей никто не ответил. Она повернула ручку двери, номер оказался не заперт, Марина вошла внутрь. Его постель нетронута, кровать застелена, все на своих местах. Номер будто не жилой, и Славы не было. «Господи! — испугалась Марина. — Куда же он делся?»

Внизу на ресепшене на ее расспросы ответили, что господин Денисов вышел из отеля буквально несколько минут назад. У него есть арендованная машина, и он захотел проехаться. Во сколько вернется — не сказал. И вообще вид у него был ужасно расстроенный, пояснил администратор, словоохотливый молодой человек.

Недослушав, Марина выбежала из отеля, с силой толкнув стеклянную дверь. На улице стоял туман — густой, белый, плотный. Ничего не видно, куда идти?.. Справа вроде бы раздался звук мотора. Или ей послышалось? Нет, точно! Она бросилась туда. И едва не попала под колеса автомобиля, он резко затормозил, остановившись в нескольких сантиметрах. Фары мигнули и погасли…

— Мариша, ты? — раздался безжизненный голос Славы.

— Ну, я! Опять захотел удрать! Не получится! — она скрестила руки на груди. — Не для того я гонялась за тобой и чуть ли не на край земли примчалась, чтобы ты вот так просто от меня уехал.

Он не ответил, с удрученным видом сложил руки на руле и смотрел мимо нее. Марина открыла дверцу и села рядом.

— Слав! — она взяла его за руку. — Да что случилось-то?

— Катастрофа! Настоящая катастрофа, и нет выхода…

— Выход есть всегда, — она потерлась щекой о его ладонь. — Ну ты чего? Я же — рядом. А ты захотел стать героем и справиться в одиночку? И почему ты даже не смотришь на меня?

— Мариш! Я скотина и подлец.

— Раньше я за тобой подобного не замечала.

— Даже не смешно. — Он наконец повернулся к ней. — Ну как тебе все это рассказать?..

— Попробуй начать сначала. Тогда точно получится.

— Ну хорошо — рискну.

Он заглушил мотор. Вокруг плескалось белое море тумана, и они словно были отрезаны от всего мира.

— Много лет назад я работал в Южной Африке и познакомился там с одним китайцем — большим знатоком чая. Встретились мы при трагичных обстоятельствах. Меня тяжело ранили, я находился практически при смерти, он меня выходил, этот китаец, в том числе и при помощи чая. И с тех пор я полюбил чай. — Слава умолк, ненадолго задумавшись, и тихо продолжил: — Он любил говорить: «Все дело в чае». Причем вставлял эту присказку при любом удобном случае и с разными интонациями. И эти слова я вспомнил позже, через несколько лет, когда вышел на пенсию. Мне было скучно, и я вдруг заинтересовался чаем. Стал скупать книги о нем, распознавать сорта… Так у меня появилось два увлечения. Преступления прошлого и чай. Досуг бывшего военного на пенсии. — Он замолчал.

Марина по-прежнему держала его за руку и ждала продолжения рассказа.

— Жизнь текла довольно монотонно, но вот однажды в метро я встретил одну женщину, девушку, которую любил всю жизнь. — Марина замерла. — Мы с ней поговорили и расстались… Но я, проехав две остановки, вернулся и снова прошелся по дороге, где мы гуляли. Я вдруг почувствовал необыкновенный прилив сил, вдохновение, ощутил такую бешеную жажду жизни, как будто бы мне было не пятьдесят с лишним лет, а двадцать и передо мной лежат все дороги мира. Мне хотелось бросить к ногам своей любимой весь мир. Но что я мог ей предложить? И тут кто-то крикнул: «Да что ты медлишь, начни новое дело!» Я повернул голову, но никого не увидел. Но слова слышал так отчетливо. Наверное, это была подсказка свыше. Ведь так случается, что плакат, нечаянно услышанные слова, обрывки чужих разговоров подсказывают нам, что делать. Так было и на этот раз. И я понял, что должен открыть собственное дело, например фирму по поставкам чая. Тем более что я стал почти знатоком в этом вопросе. И решение, откуда взять деньги, тоже пришло мгновенно. Мы, военные переводчики, часто встречаемся друг с другом, обсуждаем дела, спорим… Есть крепкий круг знакомых, боевых друзей, к которым я всегда могу обратиться. Я подумал, что они помогут мне взять кредит у надежных людей на выгодных условиях. И я начну собственное дело. Так и получилось. А вот потом… — и Слава вновь замолчал.

— И что потом? — мягко уточнила Марина.

— Потом через два дня я увидел, что какая-то контора, офшорный банк, сняла с моего счета деньги. Взломала счет и сняла. Так что у меня остается только один выход. Люди в меня поверили, а я их подвел… У меня нет денег возместить этот кредит. Даже если продам квартиру. Я не хочу видеть, как друзья во мне разочаруются, я всегда был человеком чести, лучше смерть, чем позор… Я был уже на Цейлоне два раза, не мог отказаться увидеть его напоследок.

— Слава, мы найдем выход…

— Не думаю…

— А я знаю, что найдем, даже не надеюсь, я уверена, милый мой Полковник, — мы справимся! Но все это потом, а сейчас едем… на экскурсию.

— Ты думаешь — я могу развлекаться, когда…

— Один день уже ничего не решит, а тебе нужно отвлечься. Так что — вперед! И побудь гидом, раз уж ты специалист по чаю. Кстати, у тебя дома я пила синий чай. Почему он называется синим?

— При определенном способе заварки чай приобретает бирюзовый оттенок.

— Но у меня он получился красный…

Слава слабо улыбнулся:

— Его цвет может быть от янтарно-желтого до красно-коричневого, но по классической рецептуре оттенок будет правильным. А еще существует белый чай, который не пьют со сладостями, а подают к нему соленые, рыбные и рисовые блюда.

— Надо же! Я не знала.

— Чай — наука тонкая. О нем можно говорить бесконечно, а ты хотела экскурсию.

— Тогда — не будем терять времени.

Они ехали по ночной дороге, и Марина искоса смотрела на своего спутника. Слава немного приободрился, но все еще был очень погружен в себя.

— Ну, рассказывай мне о загадочном острове Цейлон, — она хотела отвлечь его от мрачных мыслей.

— Я вообще-то не нанимался гидом, — проворчал Слава. — Но попробую, хотя не обещаю, что из меня получится хороший рассказчик. Первый интересный факт, который хорошо бы знать: Шри-Ланка переводится с санскрита как «благословенная земля». Второй любопытный момент: хотя и славится Шри-Ланка, то бишь Цейлон, своим чаем, чаеводство здесь начало развиваться сравнительно недавно — в шестидесятых годах девятнадцатого века. До этого на острове выращивали преимущественно кофе, но в середине девятнадцатого века почти все кофейные плантации погибли от болезни, и островитяне решили перейти на чай.

Марина чувствовала себя ужасно счастливой. Счастливой, несмотря ни на что. Ведь рядом был человек, который давно занимал все ее мысли. Наконец-то был рядом. А Слава продолжал экскурс в историю Шри-Ланки:

— Цейлонские чайные плантации — это целый мир. Здесь живут, женятся, умирают. На территории плантаций свои магазины, клубы, кладбища. Но туда мы поедем в другой раз, а сейчас я хочу показать тебе национальный парк и старинный город. Тебе понравится, я уверен.

Она кивнула, соглашаясь с любым его предложением, но увиденное превзошло все ее самые радужные надежды. Эта ночная поездка напоминала сказочный сон, только с той разницей, что была наяву, хотя временами Марине хотелось щипнуть себя и убедиться в реальности открывавшихся перед ней пейзажей.

Марина увидела чайные плантации, мягкими бархатными складками покрывавшие горы и низины между ними, побывала на обрыве высотой около километра, который назывался Край Света, полюбовалась водопадом Бейкер, веером низвергавшимся с каменных уступов. Это была завораживающая картина, когда мельчайшие брызги воды словно парили в воздухе.

Утром Слава привез ее в национальный парк Хортон-Плейс — холмистое плато, где поляны, заросшие травой почти в человеческий рост, чередовались с лесом. Деревья с толстыми искривленными ветвями напоминали пальцы великана, который вот-вот схватит тебя и утащит в чащу. Марина увидела обезьян с дымчатым окрасом и густой шерстью, которые ничуть не боялись людей. А один раз на тропу вышел грациозный дикий кот, повернул голову и, мягко перебирая лапами, исчез в траве. Над всем этим великолепием возвышались горы с белоснежными вершинами. Они почти касались неба, а внизу на зеленых склонах среди причудливых деревьев бродили красавцы-олени.

Слава с Мариной вышли на поляну, где деревья смыкались над головой и солнце просачивалось через зелень нежно-зеленым светом. Они молчали, застигнутые врасплох этой красотой, покоем, тишиной и умиротворением.

Сколько времени они так стояли и смотрели друг на друга, пока их руки не сплелись — несколько секунд, минут, часов, вечность?..

— Волшебство! — выдохнула Марина.

— Да. В другой раз съездим к слонам, а сейчас где-нибудь перекусим и в древнюю столицу Анурадхапуру. Там тебя тоже ждут сюрпризы.

…Это был древний город с монастырями, живописными развалинами, искусственными озерами, статуями Будды. Марина любовалась всем вокруг. Ей запомнились лунно-белые крыши храмов, напоминавшие по форме колокольчики. Одни были шире, другие — совсем узкие. Слава пояснил, что они называются ступами. Бродя по территории, где некогда кипела жизнь, они натыкались на старинные плиты, поросшие мхом, разрушенные колонны под раскидистыми деревьями. Кроме туристов попадались люди в белых и оранжевых одеяниях — монахи.

Марина с любопытством осмотрела священное фиговое дерево. Слава рассказал ей легенду, что оно выращено из отростка того самого дерева, под которым на Будду снизошло озарение. Потом они отправились в маленький храм на берегу водоема, что немыслимым образом располагался на отвесной стене с огромными валунами. И отражался в неподвижной зеленой воде как в зеркале.

— Я привык к дикой природе, но все равно каждый раз — трогает, — проговорил Слава. — Так все необычно и непривычно для наших глаз. Город напоминает мне смертельно раненного зверя, вставшего на дыбы. Еще немного, и этот зверь рухнет на человека и задавит его. Коробки домов, машины, толпы людей. А когда я впервые попал в зарубежную командировку — это была Африка… Такой контраст.

— Тогда же тебя и ранили? — спросила Марина.

— Нет. Это случилось позже. Спустя несколько лет. А ты хорошо запомнила этот эпизод.

Марина опустила глаза.

«Мне все интересно, — хотелось ей крикнуть. — Как ты жил без меня? Чем занимался? Кого любил? О чем мечтал? Кто были твои друзья и враги?»

— Так уж получилось. — отшутилась она. — На память я никогда не жаловалась. А что еще было в твоей жизни увлекательного?

— Так сразу и не расскажешь. Надо обо всем по порядку. И лучше потом, сейчас я не в том состоянии.

Марина положила руку ему на плечо.

— Слава, дорогой, я все понимаю… Все будет хорошо.

* * *

В отель они приехали только вечером. Поужинали и пошли в Славину комнату. Он показал ей счет, с которого сняли деньги, и тяжело вздохнул.

— Ну вот, — бодро сказала Марина. — Теперь мне есть задание.

— Что ты имеешь в виду? — удивился он.

— Хочу вернуть твои деньги.

— Но как? Разве это возможно?

— Придется применить хакерские навыки, — улыбнулась она. — Чем только не займешься на пенсии от скуки, особенно когда не чувствуешь себя пенсионеркой.

— Ты занимаешься хакерством?

— Я закончила компьютерные курсы повышенной сложности. А затем, — она озорно блеснула глазами. — Да, побывала и хакером. Из чистого любопытства. Знаешь, это совсем несложно. Особенно если у тебя математический склад ума.

Марина отправилась к себе в номер, достала ноутбук и взялась за работу. Она просидела над компьютером всю ночь, но так и не смогла взломать закрытую систему офшорного банка, укравшего Славины деньги. Под утро она задремала, но всего на пару часов, встала рано: за окном привычно кричал павлин. Марина выглянула в окно, птица важно разгуливала по террасе, волоча по земле пестрый хвост… Павлин повернул голову и посмотрел на нее, и пошел дальше. Зеленая трава, ярко-розовые цветы. Марине показалось, что она попала в райскую обитель. Ну-ну, голубушка, не очень-то расслабляйся, тебе пора за работу. Она приняла душ и, накинув белый махровый халат, вновь села за компьютер. Задумалась. Как же ей взломать этот почтовый ящик?

Прошло еще два часа. Кто-то прикоснулся к ее макушке губами.

— Доброе утро!

— Доброе!

— Ну как дела?

— Пока — ничего, — преувеличенно бодро сказала она. — Но все будет в порядке. Потерпи еще немного.

Слава слабо улыбнулся, кажется, он ей не верил, но спорить не стал.

— Идем завтракать, тебе нужен отдых, попробуешь завтра на свежую голову.

День прошел-пролетел: они старались не касаться в разговорах «запретной темы», а беседовали обо всем, только не о Славиной финансовой катастрофе. Утром Марина снова проснулась чуть свет, заварила чай и с чашкой в руке направилась к столу. Села за компьютер.

— Ну, давай же, — уговаривала она, — миленький, не подкачай, мне так нужна твоя информация, пожалуйста…

…Через час все открылось! Марина даже в ладоши захлопала от радости. Она выпила последний глоток чая и быстро пробежала глазами счета банка.

«А ведь правда все дело в чае!»

Она заварила пятую чашку, но не стала пить, ей хотелось поскорее поделиться хорошей новостью со Славой. Дверь его номера вновь оказалась не заперта. Он лежал на кровати одетый, лоб прорезала морщина, вид был страдальческий, усталый. Наверное, задремал только под утро. Марина села на стул рядом и хотела погладить его по лицу, но в последний момент одернула руку и тихонько позвала:

— Полковник, просыпайся! У меня для тебя отличные новости!

Он сразу же открыл глаза.

— Что? — Слава вскочил с кровати, нащупывая руками шлепки. — У тебя действительно получилось?

— Конечно! Я сняла со счета этого офшорного банка нужную сумму и перевела на твой счет. Хотя для этого мне пришлось порядком потрудиться и выпить четыре чашки чая. А ты знаешь, — сказала она весело, — твой давний знакомый китаец был, наверное, прав: все дело в чае! Но нам повезло: система компьютерной защиты оказалась так себе, слабенькая. Был бы серьезный банк или солидные мошенники — ничего бы не получилось. Так что чистая случайность.

— Мне уже достаточно много лет, чтобы верить в такое понятие, как «чистая случайность»! Ты гений, Мариша!

— Почти тридцать лет работы по финансовой части чего-нибудь да значат, я всегда была отличным финансистом и любила цифры и порядок. А на старости лет еще и компьютером увлеклась.

— А я был разгильдяем и авантюристом, поэтому и отправился бродить по свету.

— Да, мы были слишком разными…

Он нахмурился.

— Но это не важно,

Марина подняла брови, однако ничего не сказала.

Она вкратце рассказала ему о своих махинациях, Слава улыбался, складка на его лбу разглаживалась… А под конец он взял ее руку и с чувством поцеловал.

— Мариш, ты просто чудо!

— Я никогда в этом не сомневалась!

Марина подошла к окну. Окна в номере были огромные, во всю стену. Она смотрела на ухоженный садик, огромные, яркие цветы, гирляндами спускавшиеся с деревьев, павлины, пальмы, бассейн, поблескивавший зеркальной гладью.

— Как хорошо… — тихо сказала она.

Слава обнял ее со спины и прижал к себе. Они стояли молча и не шевелясь… Что-то зеленое, похожее на ящера, протопало и скрылось в кустах.

— Игуана, — проговорил он.

— А Зинулю ты почти бросил, — упрекнула Марина.

— Не бросил… Вадим иногда заходит, забрал бы. Игуаны, кстати, могут обходиться без еды длительное время.

Она чувствовала, как он вдыхал аромат ее волос и касался их губами.

— Один раз ты уже исчез из моей жизни, — тихо сказала Марина и почувствовала, как он напрягся. — Я пыталась тебя разыскать, но твои родители сказали, что ты уехал в дальнюю командировку. И никто не мог ответить — где ты. Я примирилась с твоим исчезновением, главное — ты был жив, пусть и не со мной.

— Я был страшно зол на тебя, ты так быстро вышла замуж, на первом курсе института, я когда узнал об этом, то почувствовал жуткую пустоту. Мне захотелось уехать куда-то далеко-далеко, чтобы не ходить по тем улицам, где ходишь ты, забыть твое имя и даже звук твоего голоса. Забыть вообще все, что связано с тобой.

— Тебе это удалось?

— Нет.

Они молчали.

Марина отстранилась от него.

— Мне пора. Я сегодня уезжаю. Вечером. Нужно собраться.

— Ты серьезно?

— Абсолютно. Я тебе помогла, как и обещала? Помогла. Ну, вот и все. А теперь мне надо возвращаться в Москву. Через два дня приезжает дочь с зятем и внуком.

Она поцеловала его в щеку.

— Не знаю, что и сказать… — Слава выглядел огорченным. — Но ты хотя бы выпьешь на дорогу чай? Я буду ждать тебя в баре. Договорюсь с барменом и сам приготовлю тебе чай по особому рецепту.

— Чашечка чая не помешает, ты прав. Жди. Я приду. Отдохну немного и приду. Встретимся часов в шесть.

* * *

Она немного поспала, пообедала в одиночестве, искупалась в бассейне, а потом позагорала в шезлонге. И ровно в шесть пришла в бар. Кроме Славы, там никого не было, он сидел за столиком в углу. Был в белом костюме, как будто собирался на торжественный прием. При полном параде: чисто выбрит, с запахом хорошего парфюма. Две чашки чая стояли на столе.

— Вот. Приготовил специально для тебя.

Марина села и сделала глоток.

— Божественно. Как ты это сделал?

Слава улыбнулся, но глаза оставались серьезными. Он смотрел на нее пристально, испытующе.

— Я взял лед с горных вершин Цейлона, молока, белого, как туман по утрам, апельсиновый бальзам, 2 чайные ложки черного чая, самый лучший сахар. А пропорции очень просты. Способ приготовления — тоже. На две чайные ложки чая — пол-литра молока, 100 миллиграммов любого бальзама и несколько кусочков льда. Сахар — по вкусу. Нужно вскипятить молоко, заварить чай молоком и дать настояться несколько минут. Чай процедить и добавить сахар, влить в чай бальзам и все перемешать. Положить на дно чашки лед и налить напиток.

Марина тоже не отрываясь смотрела ему в глаза.

— И как называется этот чай?

— «Колокольчик любви». А я, между прочим, разгадал загадку исчезновения Агаты Кристи. — Его глаза весело блеснули. — Может быть, из-за того, что я отчасти побывал в ее шкуре.

— Да… — Марина подперла щеку рукой. — Я вас слушаю, товарищ полковник.

— На самом деле Агата не собиралась наказывать своего мужа и устраивать злой розыгрыш не собиралась. — Слава замолчал, а потом выдохнул: — Агата Кристи решила уйти из жизни. И была настроена серьезно. Она испытывала сильнейшие душевные мучения и не хотела жить. И вот когда ее машина уже приготовилась съехать с холма и счет шел на секунды, появился человек. Как будто бы ниоткуда…

Марина вздрогнула.

— Откуда ты знаешь?

— Я это понял, когда еще раз мысленно прокрутил в голове ее творчество. Я несколько раз размышлял: почему своими любимыми персонажами Агата Кристи называет мистера Кина и Саттерсвейта. Ни Эркюля Пуаро, ни мисс Марпл, ни Ариадну Оливер, а этих героев, которые появляются в двенадцати рассказах. Сборник «Таинственный мистер Кин» был опубликован в тысяча девятьсот тридцатом году, и впоследствии еще дважды Агата Кристи обращалась к этому персонажу. Арли Кин — очень странный человек, который возникает как бы ниоткуда и в самый критический момент. Его одежда часто подсвечивается радужными цветами: так идет отсылка к Арлекину, а имя указывает на это прямо. Арлекин, Шут, Джокер — это интуитивное бессознательное. Шут символизирует мудрость и интуицию. Он — носитель тайного знания, которое спрятано под маской напускной дурашливости. А радуга — мост между небом и землей. Я думаю, что перед Агатой Кристи в самый переломный момент, когда она уже готова была распроститься с жизнью, возник «мистер Кин», который и спас ее. Посланец небес. В рассказах мистер Кин приходит и уходит когда хочет, его невозможно застать на месте, да и нет у него этого самого «места». Подумай, почему Агата Кристи одиннадцать дней скрывалась в одном из йоркширских отелей? Что держало ее там? Почему она не вернулась домой ни на второй, ни на третий день? Все объясняется очень просто. Давай реконструируем этот вечер.

Марина затаила дыхание и даже прикрыла глаза, слушая мягкий бархатистый голос Славы.

— Итак, в то мгновение, когда она собиралась покончить с собой, возник человек, буквально из воздуха — и с этим человеком у нее завязалась беседа. Агата Кристи удивительно сильная женщина, но человек, который ей повстречался, — необыкновенный. Он обладал стальной волей и характером; ему удается убедить Агату продолжать жить, когда она уже со всем простилась. Он возвращает ее к себе самой и назначает ей свидание в йоркширском отеле. Именно его она ждет все эти одиннадцать дней и продолжила бы ждать дальше, если бы ее не опознали служащие отеля. Нет сомнений, что впоследствии она пыталась разыскать своего спасителя, но ее поиски не увенчались успехом, и поэтому своему любимому персонажу — мистеру Кину — она подарила способность возникать словно бы ниоткуда и так же внезапно исчезать. Она сама с этим столкнулась воочию! Агата Кристи поняла, что мир куда огромней, чем она думала до этого. В тот момент, в ту ночь она пережила второе рождение. Своеобразную инициацию. Прежняя Агата Кристи умерла, вместо нее родился другой человек — мудрый, понимающий, что в мире нет полутонов, а есть бесконечные оттенки…

Слава замолчал, а затем спросил:

— Сколько у нас осталось времени?

Марина закусила губу и посмотрела на наручные часы.

— Пятнадцать минут.

— Я хочу пригласить тебя на танец. Помнишь танго, которое мы танцевали на выпускном концерте нашего танцевального кружка?

Марина хотела рассмеяться, но не смогла, Слава выглядел таким серьезным и сосредоточенным.

— Конечно, помню.

— Тогда минуту.

Он достал из кармана пиджака плеер и нажал на кнопку. Возник рваный упругий ритм танго…

Она вздрогнула и сцепила руки.

— Тогда и ты — подожди пару минут. Я только переоденусь.

Вскоре Марина спустилась в алом платье и туфлях на каблуках.

— Я готова.

Они вышли на веранду и танцевали под музыку далекой юности. Небо накрывало их мягким темным куполом. Она помнила себя: в бело-черном платье с пышной юбкой и красной розой в волосах. И Славу — сосредоточенно ведущего ее в танце. Тогда он тоже был серьезным, а глаза — улыбались.

…Музыка уже закончилась, а поцелуй длился и длился. Наконец она оторвалась от него.

— На самолет я уже опоздала.

— А ты думаешь, я тебя куда-нибудь отпущу, — услышала она в ответ. — И про приезд дочери ты выдумала, просто захотела уехать от меня, Мариш!

— Я хотела, чтобы ты сам попросил меня остаться.

— Ты плачешь?

— Полковник, это влажность. Глаза слезятся. И поставь-ка танго еще раз!

Татьяна Полякова

Человек, подаривший ей собаку

Все дело было в розе. Ярко-красный цветок на заснеженной скамейке привлек мое внимание, когда я шла через парк. Я невольно остановилась, рассматривая его, потом начала оглядываться. В общем-то ничего особенно необычного в появлении розы не было. Допустим, кто-то ждал любимую девушку, да так и не дождался. Ушел, а одинокий цветок остался лежать, точно символ чьих-то несбывшихся надежд.

Я подумала взять его, отнести в тепло, поставить в вазу, хотя, конечно, это было глупо. Цветок успел замерзнуть, а мне самой не до сентиментальных поступков и чьих-то надежд, но, несмотря на вполне здравые мысли, роза волновала и будоражила фантазию. Я сердито покачала головой и заставила себя пройти мимо. И тут заметила молодую женщину. За последнюю неделю я видела ее уже несколько раз, она неизменно привлекала мое внимание, хотя я и не могла объяснить, почему, хотя… хотя было в ней что-то, не позволявшее равнодушно пройти мимо. На вид лет двадцати семи, одета в белую норковую шубку с капюшоном, которая не могла скрыть округлившийся животик — женщина была на последнем месяце беременности. Но не это обстоятельство приковывало к ней взгляд, беременных в городе предостаточно. И не ее красота, хоть и была она удивительно красива. Наверное, все дело в ее взгляде, странном взгляде, насмешливо‐спокойном, мудром, точно было ей не двадцать семь, а втрое больше, и еще печальном. Так что облик женщины как нельзя лучше подтверждал известную истину: во многой мудрости много печали.

Увидев ее впервые, я подумала: должно быть, нелегко ей пришлось в этом мире. И сама удивилась своей мысли — несчастной женщина не выглядела. Она улыбалась, а взгляд ее был устремлен куда-то вдаль, так далеко, что отсюда не увидишь. Она чего-то ждала, впрочем, это как раз ясно: ждала рождения своего ребенка. И все равно не поддавалось объяснению, почему она так заинтриговала меня, почему будоражила воображение. Женщина шла по аллее, приблизилась к скамье с одинокой розой, села на краешек, огляделась и замерла, точно ожидая кого-то. Рука в коричневой перчатке коснулась цветка, погладила замерзшие лепестки, женщина вздохнула и закрыла глаза. А я поняла: роза предназначалась ей.

Точно загипнотизированная этой картиной, я устроилась на скамейке метрах в ста от нее, продолжая наблюдать. Минут пятнадцать женщина сидела не двигаясь, рука в перчатке закрывала бутон, теперь незнакомка смотрела себе под ноги, погруженная в свои мысли. Потом она тяжело поднялась и пошла по аллее. Лицо ее было грустным и нежным. И таким удивительно прекрасным показалось мне это лицо, что в груди вдруг защемило и захотелось плакать без всякой причины.

Женщина дошла до конца парка и вновь опустилась на скамью, взглянула на часы и сунула руки в карманы шубки. А минут через пять на аллее появился мужчина в темном полупальто с поднятым воротом — высокий, с хищным лицом и тяжелым взглядом. Он прошел мимо, мельком посмотрел на меня, а я невольно поежилась. Сердце вновь защемило, потому что стало ясно, куда он направляется. Женщина, увидев его, поднялась и пошла ему навстречу. Он обнял ее, и теперь они удалялись от меня, и я видела только их спины. В жесте, которым он обнимал ее, было что-то неприятное, что-то до того собственническое, что меня возмутило, и женщина рядом с ним показалась нереально маленькой и трогательной до слез. Они обогнули парк по кругу и вышли к стоянке, мужчина открыл дверцу «Хаммера» и помог женщине сесть в машину, захлопнул дверь, а потом сел на водительское кресло. Машина тронулась, и они уехали.

Но их исчезновение вовсе не избавило меня от мыслей о женщине и ее спутнике. Конечно, странно, что все это так занимало меня, как будто своих забот мало. Я гнала ненужные мысли прочь, но они упорно возвращались. Кто она такая, та женщина? И кто ее спутник? Муж? Любовник?

Ясно, что он богат, если раскатывает на «Хаммере», но я не могла поверить, что женщина с такими глазами способна быть с кем-то из-за денег. Тогда почему? Почему типа с суровой физиономией и жестким взглядом она предпочла тому, другому? В том, что другой существует, я не сомневалась. Он и оставил ей розу. Она любит его, а он ее, но они почему-то не могут быть вместе. «Все дело в мужчине, — подумала я с досадой. — Не зря он так по-хозяйски ее обнимал. Наверное, это ее муж, она вышла за него, а потом встретила того, другого. Мужа она просто боится, что неудивительно».

Мне стало так горько, точно не она, а я сама страдала в заточении, как птица в клетке, без надежды, без радости…

«Глупости, — буркнула я, злясь на свое разыгравшееся воображение, поднялась со скамьи и направилась в другой конец парка, взглянула на часы. — Через десять минут они должны появиться», — пробормотала я себе под нос. Дурацкая привычка, приобретенная после смерти бабушки. Около трех месяцев я почти ни с кем не разговаривала, зато научилась беседовать с собой. Может, я чокнутая? Наверное.

Я ускорила шаги, боясь пропустить их. Но в тот день они опоздали.

Неторопливо прогуливаясь по аллее, я увидела, как открылась калитка дома напротив, трехэтажного, за высоким забором. Дом больше походил на дворец, впрочем, отсюда его особо не разглядишь, только окна третьего этажа, круглый балкон да крышу. Калитка была кованая, тяжелая. Первой появилась девушка в куртке с капюшоном, вслед за ней вышел мальчик лет трех. Впрочем, я точно знала его возраст: три года и два месяца. Знала и имя ребенка: Максим. Няню он называл Ирой. Они перешли дорогу и оказались в парке, мальчика Ирина взяла за руку, я держалась в стороне, чтобы не привлекать к себе внимания. Быстрым шагом они направились по аллее, я на значительном расстоянии шла за ними. Предосторожность совершенно излишняя, девица ни разу не обернулась.

Обобщая двухнедельные наблюдения, я могла констатировать: к своим обязанностям девушка относилась без особой серьезности. Вот и сейчас — начала болтать по телефону, как только поняла, что из окна дома ее не увидят, малыш плелся рядом, тщетно взывая к ней с каким-то вопросом. На том конце парка была детская площадка, туда они и направлялись. Площадка большая, с качелями, песочницей, засыпанной снегом, и горкой, возле которой резвилась малышня. Днем здесь всегда многолюдно, мамаши из ближайших домов приводили сюда детишек. Максим сразу же устремился к горке, забрался по обледеневшим ступенькам наверх и лихо скатился вниз. Ирина устроилась на скамейке довольно далеко от горки, на мальчика внимания обращала мало. К ней подсела какая-то дамочка, судя по всему, ее знакомая, потому что они увлеченно что-то обсуждали, теперь Ирина сидела к горке спиной. Скатившись раз десять, Максим подбежал к няне, о чем-то спросил, она кивнула, и он удалился на другой конец площадки, где ребята постарше лепили крепость из снега. Прошел час, все это время Ирина болтала с дамочкой, ни разу не взглянув в сторону мальчика. Я удовлетворенно кивнула. Все как обычно. Няня из нее никудышная. На месте родителей я бы давно ее уволила. Впрочем, те вряд ли догадываются о том, как няня с Максимом проводят время.

Кто-то из старших толкнул Максима, он упал, поднялся и приготовился реветь, а я, взглянув на скамейку, где сидела Ирина, быстро приблизилась к нему. Отряхнула комбинезон, улыбнулась и сказала:

— Не обращай внимания.

— Он нарочно толкается, — надув губы, произнес малыш. — Вот вырасту, я ему задам.

— Конечно, — кивнула я. — А пока просто держись от него подальше. Ты с кем пришел?

— С няней.

— Беги к ней.

— Нет, я лучше здесь.

— Хочешь, помогу слепить снежную бабу?

— А ты умеешь?

— Конечно. Смотри, как это делается…

Ребятишки помладше присоединились к нам, через полчаса снежная баба была готова.

— В следующий раз принесу морковку, сделаем ей нос и глаза, — пообещала я.

— Здорово, — кивнул Максим. — Ты каждый день сюда приходишь?

— Нет. Иногда. Гуляю здесь с собакой.

— С собакой? А где она? — заинтересовался он.

— Вон там, — ткнула я рукой в сторону аллеи. — Жаль, что тебе нельзя уходить с площадки, я бы вас познакомила.

— Мы быстро, — начал канючить мальчишка.

— Давай как-нибудь потом.

Я помахала ему рукой и направилась к аллее.

— А как тебя зовут? — спросил вдогонку малыш. Я улыбнулась, сделав вид, что не расслышала.

Ирина все еще болтала с подругой. Я прикинула расстояние до вереницы такси, что замерли у торгового центра. Всего-то сотня метров, за кустами дорожку почти не видно. Если повезет, я смогу сделать это завтра… Нет, торопиться ни к чему, не стоит рисковать.

Выйдя на аллею, я обернулась. Максим успел забыть про меня и теперь катал на санках какого-то карапуза. Я поравнялась со скамейкой, где недавно сидела женщина. Роза все еще была там. Оглянувшись, я расстегнула куртку и спрятала цветок на груди, сама толком не зная, зачем это делаю.

На следующий день я пришла в парк раньше обычного и сразу увидела женщину. Она обошла парк по кругу и опустилась на ту же скамью, что и вчера. На сей раз розы не было. Мне показалось, отсутствие цветка ее огорчило. Впрочем, может, я ошибаюсь. Она посидела немного, наблюдая за птицами, затем продолжила свою неспешную прогулку, а минут через пятнадцать появился мужчина и увез ее. Как видно, это ее обычный маршрут. А вчера она ждала своего мужа в другом конце аллеи, потому что не хотела, чтобы он увидел оставленный ей цветок. И тот, другой, знал ее обычный маршрут, вот и оставил розу. Интересно, он был сегодня? Или он появляется время от времени, а вовсе не каждый день?

Видятся они хоть иногда или цветок — единственное, что он рискует себе позволить? Рискует? Наверное, так. У ее спутника очень решительная физиономия, вряд ли он потерпит соперника.

Кто он, тот другой? И почему его любимая живет с тем типом? Он боится его или есть еще что-то? И она, почему она согласилась с этим? Мужчина с женщиной уже давно уехали, а я все продолжала думать о них.

Хотя было неразумно болтаться здесь, рискуя привлечь ненужное внимание, на следующий день я опять пришла пораньше, чтобы увидеть женщину. Только я оказалась в парке, как она появилась. Сейчас с ней была собака — рыжая такса семенила с важным видом, то и дело оглядываясь на хозяйку. Прислонившись к стволу огромной липы, я наблюдала, как женщина приближается к скамейке, и тут поняла: не я одна слежу за ней. Напротив, метрах в двухстах от меня, мелькнул силуэт мужчины. Мелькнул и исчез, точно растворился в воздухе. Сердце вдруг скакнуло вниз, а я принялась осторожно оглядываться. Куда он делся? Не мог же он, в самом деле, просто исчезнуть… Он где-то здесь, за кустами, или вон за тем деревом. Взгляд мой вернулся к женщине. Она как раз подошла к скамейке. Такса бросилась вперед, достигла кустов и замерла настороженно.

— Иди сюда, — позвала женщина, и собака нехотя вернулась, то и дело оглядываясь.

Женщина достала из кармана мячик и бросила собаке. Такса неодобрительно тявкнула, но за мячом все-таки побежала.

— Тебе надо худеть, — смеясь, заметила женщина.

Я осторожно обогнула скамейку по кругу и теперь оказалась за стеной кустов. И не особо удивилась, никого там не обнаружив. А потом почувствовала взгляд — кто-то из-за деревьев наблюдал за мной. «Он там, — с сильно бьющимся сердцем решила я. — Можно пройти по тропинке и увидеть его».

Я не шла, а почти бежала, но, поравнявшись с деревьями, никого не увидела, однако ощущение, что некто смотрит мне в затылок, не оставляло. «Где же он?» — в досаде думала я, возвращаясь к аллее.

Рыжая такса бросилась мне под ноги, отчаянно тявкая.

— Привет, — сказала я, наклонилась, собираясь погладить собаку. Пес ловко увернулся.

— Он вредный тип, — с улыбкой заметила женщина, когда я приблизилась.

— А с виду симпатичный, — ответила я.

— Видимость обманчива, — пожала она плечами.

— Сегодня морозно, — желая продолжить разговор, произнесла я. — Наверное, не стоит вам долго сидеть на скамейке.

— Я тепло одета, — вновь пожала плечами женщина.

Мне очень хотелось спросить ее о розе, но я понимала: вопрос прозвучит глупо. То есть я совсем не знала, как нужно его сформулировать. Да и захочет ли она на него отвечать? И я просто сказала:

— Меня зовут Марина. А вас?

— Ольга. А этот рыжий тип — Сашка.

— Сашка? — удивилась я. — По-моему, не самое подходящее имя для собаки.

— Ага, — кивнула Ольга, как будто сама удивляясь столь необычному имени.

— Вы уже знаете, кто у вас родится? — спросила я, присаживаясь рядом.

Женщина машинально погладила рукой в перчатке свой живот и ответила:

— Девочка.

— А имя придумали?

— Анна.

Женщина улыбнулась. Теперь улыбка была насмешливой, а мне вновь очень захотелось спросить ее о розе, и вновь я не решилась.

— Красивое имя, — кивнула я.

— Да, красивое.

— Когда ваша дочка родится?

— Через несколько дней, ближе к Рождеству. Я вас здесь уже видела. Живете по соседству?

— Да. В тринадцатом доме, — соврала я.

— Учитесь, работаете?

— Учусь. Люблю приходить сюда после занятий.

Собака тявкнула, привлекая наше внимание, и припустила по аллее. Посмотрев в том направлении, я увидела мужчину в полупальто. Он приближался к нам, а я пожалела, что не ушла раньше, испытывая странное беспокойство. Он наклонился, погладил собаку и не спеша подошел к нам.

— Это мой муж, — сказала Ольга, и я вдруг поняла, что все мои вчерашние домыслы гроша ломаного не стоят.

Мужчина кивнул мне, повернулся к жене, и выражение его лица мгновенно изменилось, теперь в нем не было и намека на суровость. Он смотрел на нее с такой любовью, с такой нежностью, что мне стало досадно за свои недавние фантазии. И в ее взгляде, обращенном к нему, была любовь. Любовь, а вовсе не беспокойство и уж тем более не страх.

— Ты не озябла? — спросил он заботливо.

— Нет, — засмеялась она.

— Лучше, если мы немного пройдемся, — мягко добавил он и помог ей встать.

— До свидания, — сказала мне Ольга, взяла мужа под руку, и они направились по аллее. Вдруг она обернулась и заметила, обращаясь ко мне: — В тринадцатом доме бизнес-центр.

Я покраснела в досаде, но не потому, что так глупо попалась. Просто Ольга была из тех людей, чьим мнением почему-то дорожишь, а сейчас она вряд ли думала обо мне хорошо.

— Тринадцатый по улице Мира, — громко сказала я. И это было правдой. Вот только болтать об этом не следовало.

Я наблюдала за тем, как они удаляются. Такса метнулась к огромной липе возле фонтана, но супруги, занятые только друг другом, не обратили на собаку внимания, а я напряженно вглядывалась, не особо надеясь увидеть того, другого, но увидела. Мужчина в серой куртке быстрым шагом направился в сторону супермаркета.

Забыв обо всем на свете, я бросилась за ним, на мгновение увидев его в полный рост: куртка с капюшоном, руки в карманах, уверенная походка. Он шагнул на проезжую часть и, ловко лавируя среди машин, перебрался на другую сторону улицы. Я хотела его догнать, но машины пошли сильным потоком, мне пришлось ждать зеленого сигнала светофора, а когда движение замерло, переходить дорогу не было уже никакой необходимости — мужчина исчез. Я досадливо чертыхнулась и все-таки побежала к торговому центру, бестолково снуя в толпе и высматривая серую куртку, потратив на это минут пятнадцать. Потом взглянула на часы и вернулась в парк.

Они опаздывали. Прошло полчаса, а Ирина с мальчиком так и не появились. Я успела замерзнуть, подумала, не заглянуть ли в кафе выпить чаю, но так и не решилась. Еще минут через двадцать я собралась уходить, поняв, что привычный распорядок дня почему-то изменился, и очень беспокоясь из-за этого. И тут калитка дома напротив открылась, на тротуар вышла женщина с коляской, потом появился Максим. Значит, сегодня Максим отправился на прогулку со своей матерью. Они перешли дорогу и оказались в парке, не торопясь двигались в сторону детской площадки. В отличие от няни, мать не оставляла мальчика без внимания. Гуляли они минут сорок, и я все это время, наблюдая за Максимом и его матерью, думала не о них, а об Ольге, хоть и злилась на себя за это.

Точнее, я думала о парне в серой куртке. Кто он? Бедный студент, безнадежно влюбленный в чужую жену? Мне очень понравилась моя догадка. Да, бедный студент, который случайно встретил ее в парке, а теперь каждый день приходит туда, прячется за деревьями, не решаясь приблизиться. Но однажды не выдержал и оставил ей розу, чтобы она знала о его любви. Мне стало очень жаль его, он представлялся мне глубоко несчастным и совершенно одиноким, таким, как я. Может, завтра мне повезет больше, и я увижу его… Повезет? Что за глупость лезет в голову? У меня есть дело, о нем я должна думать, о нем, а не о чьей-то неразделенной любви.

Максим с матерью покинули парк, и я побрела домой. Выпила чаю, потом долго сидела возле окна, не включая свет. Когда темнота сгустилась, стало ясно: я больше не могу здесь находиться. И, схватив куртку, бросилась из квартиры.

К вечеру мороз усилился, болтаться по улицам было холодно, и я пошла в кино. Оказавшись почти в пустом зале, пялилась на экран, мало что понимая из увиденного. Когда сеанс закончился, заглянула в кафетерий неподалеку, с тоской понимая, что возвращаться домой все равно придется.

Я открыла дверь, вошла в прихожую, бросила сумку на тумбочку и немного постояла, прислушиваясь к тишине. Сняла куртку, сапоги и прошлепала на кухню, не включая свет. Хотела поставить на плиту чайник — и ошарашенно замерла. За столом сидел мужчина. Свет фонаря во дворе едва доходил сюда, виден был только его силуэт, и в первое мгновение я решила: у меня глюки. Но тут он сказал:

— Привет.

Я охнула и прижала руку к груди, пытаясь понять, что происходит.

— Вы кто? — все-таки смогла произнести я.

— Сам иногда задаюсь тем же вопросом, — усмехнулся он.

— Как вы вошли? — Я немного осмелела, хотя следовало, наоборот, испугаться еще больше.

— Это нетрудно, замок у тебя хлипкий.

— Вы грабитель? — догадалась я. И тут же зло чертыхнулась: — Нет, грабители так себя не ведут.

— Беседовать с тобой одно удовольствие, — вновь усмехнулся он. — Задаешь вопросы и сама на них отвечаешь. Если хочешь, включи свет. Удовлетворишь свое любопытство.

Я потянулась к выключателю, свет вспыхнул, а я зажмурилась и на мгновение подумала: вот сейчас открою глаза и никого не увижу. Но почему-то такой вариант очень меня расстроил. Глаза я открыла и увидела его. Мужчина сидел за столом, небрежно откинувшись на спинку стула, и смотрел на меня с ухмылкой. На грабителя он был не похож — ничего злодейского в физиономии. Симпатичный блондин с насмешливым взглядом светлых глаз. Вот только что он делает в моей квартире? Внезапно я подумала испуганно: «Что, если мои ежедневные прогулки в парке не остались незамеченными, и Сикорский прислал этого типа?» Я нахмурилась, пытаясь решить, как мне тогда следует себя вести, и тут он сказал:

— Ну, как я тебе?

— Выглядите вполне прилично.

— Слава богу, а то я боялся тебе не понравиться.

Ясно, он попросту издевается. Но в голосе издевки не было, и улыбался он весело. Улыбка у него необыкновенная, и я, как последняя идиотка, в ответ растянула рот до ушей.

— Тебя как звать-то? — со вздохом спросил блондин.

— Марина. А вы…

— А я такой добрый, что потакаю твоим маленьким слабостям.

— Каким слабостям? — не поняла я.

— Ты же хотела меня увидеть. Ну так смотри на здоровье.

Признаться, челюсть у меня отвисла, потому что я начала понимать, кто передо мной. Только на бедного студента он был вовсе не похож. Если честно, я затруднялась представить, кем он вообще может быть.

— Вы… — промямлила я. — Там, в парке…

— Точно. Там в парке ты припустила за мной, а я был не в настроении с тобой знакомиться. Потом настроение изменилось, и я подумал: почему бы и нет?

— И пришли сюда?

— По-моему, с моей стороны это очень любезно. Или нет?

— Не знаю, — окончательно смешавшись, ответила я.

— Ты можешь сесть, — кивнул он на стул напротив. — Я не кусаюсь.

— Хотите чаю? — неожиданно для самой себя предложила я. Нет, с головой у меня точно проблемы. Какой-то чокнутый вломился в мою квартиру, а я ему чай предлагаю.

— Можно, — пожал он плечами.

Я наконец-то поставила на плиту чайник, сервировала стол. Привычные движения успокаивали. Впрочем, если честно, не особенно я и боялась, просто чувство было странное — абсолютной нереальности происходящего.

Минут пять мы провели в молчании, потом я не выдержала и спросила:

— Это вы оставили розу там, в парке?

Он нахмурился, как будто мой вопрос вызвал досаду. Не отвечая на него, сказал:

— Сегодня ты с ней разговаривала.

Он не спрашивал, он просто констатировал факт.

— Да, — кивнула я.

— О чем?

— Так… — пожала я плечами. — У нее смешной пес. Его Сашка зовут. Странно, правда?

— Чего же странного? Меня тоже так зовут.

— Вас зовут Саша?

— Ага.

— Я не слышала раньше, чтобы собаку называли таким именем.

— Уверен, ты много чего еще не слышала. Значит, ты спросила, как зовут собаку, а она ответила. Что дальше? Кстати, ты всегда пристаешь к незнакомым людям с вопросами или это был особый случай?

Я попыталась найти достойный ответ, но не преуспела.

— Просто она… я давно обратила на нее внимание, она очень красивая… очень.

— Красивая, — кивнул Саша.

— А ее муж, — продолжила я. — Он мне сначала не понравился.

— Ничего удивительного. Мне тоже. Кстати, почему «сначала»?

— Я думала, она его не любит, она с ним, потому что его боится… да, я так подумала… а любит того, кто оставил ей розу.

Саша засмеялся.

— У тебя получился целый роман.

— Да, — согласилась я. — Поэтому мне так захотелось увидеть вас.

— Мечта осуществилась. Надеюсь, ты счастлива. Вернемся к вашему разговору.

— Я спросила ее о ребенке. Девочка, у нее будет девочка. Она родится через несколько дней. Имя ей уже выбрали.

— Да? Какое?

— Анна.

Саша опять усмехнулся и кивнул.

— Потом пришел ее муж. И… и я поняла, что навыдумывала глупостей. Она его любит. Я видела, как она на него смотрит. И как он на нее.

Я вдруг испугалась произнесенных слов, глядя в лицо Саше. Но он снова спокойно кивнул.

— Точно. Он любит ее, а она его.

— А вы?

— Что я? — удивился мой странный гость.

— Вы тоже ее любите?

— Она бы рассмеялась, услышав твой вопрос. Еще что-нибудь она говорила?

— Нет.

— Что ж, спасибо за содержательную беседу.

Саша поднялся, и я сообразила, что он сейчас уйдет. Конечно, уйдет. Его интересовал мой разговор с Ольгой, только потому он и пришел.

— Вы уходите? — пробормотала я. — Мы могли бы выпить еще чаю…

Нет, я точно сошла с ума. И вдруг поняла: если он сейчас уйдет, если уйдет…

— Ты забавная, — улыбнулся Саша, стоя на пороге кухни и глядя на меня через плечо.

— Просто у меня никого нет. Вообще никого. А у вас?

— Я, знаешь ли, не особо нуждаюсь в обществе. Характер скверный. Но ты принесла добрую весть, так что в знак большой признательности я готов сидеть здесь, пока тебе не надоест.

— Хотите, я вас ужином накормлю? Я хорошо готовлю.

— В следующий раз. Пока обойдемся чаем. Что ж, рассказывай… — Он вернулся к столу.

— Об Ольге?

— Ты что-то упустила?

— Нет. Но ведь вас она интересует. Мы могли бы… поговорить о ней.

— Это вряд ли.

— Почему?

— Потому что я не часто поощряю чужое любопытство, и на сегодня лимит уже исчерпан. Лучше расскажи о себе.

— Я не знаю, что, — пожала я плечами.

— Уверен, тебе есть что рассказать, — засмеялся Саша. — Почему, к примеру, тебя так заинтересовал мальчишка?

— Кто? — похолодев, спросила я.

— Но ведь не его нянька, верно? Значит, мальчишка.

— Откуда вы… — начала я.

— Любопытство — черта распространенная, — перебил Саша. — Так чем он тебя заинтересовал? Твоим ребенком он быть не может, разве что родила ты его лет в четырнадцать. Кстати, родители твои где?

— Умерли, — буркнула я.

— Вот так взяли и разом умерли? — усмехнулся Саша.

Я хотела разозлиться, но не получилось.

— Не хочешь, не рассказывай. — Он пожал плечами.

— Папа умер пять лет назад. Не умер, его убили.

Мой гость присвистнул:

— Дела… Нарвался на шпану тихим вечером?

— Нет. У отца была строительная фирма, а еще был компаньон…

— Дальше можешь не рассказывать. Компаньон решил, что твой отец лишний, и отделался от него. Обычная история.

— Обычная? — едва сдерживаясь, спросила я.

— Не оригинальная. Такое определение устроит? Что было дальше?

— Когда отца убили, тот тип, компаньон хотел, чтобы мама подписала какие-то бумаги. Тогда бы фирма перешла к нему. Но мама отказалась. Он стал угрожать. Мама пошла в милицию.

— И что?

Я вздохнула.

— Ясно, — вновь пожал плечами Саша. — Выходит, и ее он убил?

— Она умерла от сердечного приступа.

— И теперь дядя цепляется к тебе? Ты ведь наследница?

— Нет, — покачала я головой. — Мама подписала все бумаги. Мне ничего не принадлежит, так что цепляться ко мне незачем.

— А причина? Почему мать так сделала?

Я молчала, разглядывая чашку.

— Я ведь сказал, не хочешь, не говори, — хмыкнул Саша. — Без проблем.

— Я тогда училась в школе, в восьмом классе, — неожиданно для самой себя продолжила я. — Возвращалась домой, подъехала машина, из нее вышел дядька, спросил, как проехать к вокзалу. Я ответила. Он схватил меня за шиворот и затолкал в машину. Там было еще двое. Они держали меня в погребе, связанной. Целую неделю в темноте, только пить иногда давали. Мама не верила, что меня вернут, но все равно подписала бумаги. Я тоже не верила, что отпустят. Но отпустили. У мамы еще после смерти отца начались проблемы со здоровьем. Серьезные. И то, что случилось со мной… Она хотела, она верила, что его заставят отвечать. Все знали, что это он… все же было понятно. А он сказал, что мама продала ему свою долю еще до моего похищения, а деньги отдала тем, кто держал меня в подвале. Поверили ему, а не ей. Мама не хотела смириться с этим. Поехала к нему, а он просто рассмеялся и выгнал ее. Вечером ее увезли в больницу, а через неделю похоронили. Я осталась с бабушкой. Это ее квартира. Ту, где я жила с родителями, давно продали. Бабушка умерла три месяца назад. Теперь я живу одна.

— А мальчишка случайно не сынок того самого компаньона?

— Я просто гуляю в парке, вот и все.

— Тебе сколько лет? — помолчав, спросил Саша.

— Восемнадцать.

— Учишься, работаешь?

— Училась в институте, пока была жива бабушка.

— А когда она умерла, тебя посетили мысли о справедливости, которая должна восторжествовать. В восемнадцать лет это простительно. Только киднепинг — дерьмовая штука, в чем ты сама могла убедиться. И жизнь с нее начинать точно не стоит. Возвращайся в институт и оставь мысли о мести.

— Нет у меня никаких мыслей, — разозлилась я, кляня себя за болтливость.

— В восемнадцать лет и это простительно. Эй, не злись! Мне все равно, украдешь ты мальчишку или нет, так что к ментам я не побегу. К Сикорскому тем более…

— Откуда вы знаете? — растерялась я.

— Его фамилию? Мальчишка живет в доме рядом с парком, установить фамилию хозяина дело пяти минут. Давай отвлечемся от мыслей о справедливости и поговорим о деле. О предполагаемом похищении. Если ты просто тешишь себя фантазиями, то куда ни шло. Но если всерьез задумала…

— Я же сказала!

— Посиди спокойно и послушай, — отмахнулся Саша. — Первое. Что ты намерена сделать с мальчишкой? Свяжешь и запихнешь в погреб, как когда-то тебя?

Я отпрянула, отчаянно покачав головой.

— Правильно. Тогда что?

— Не ваше дело, — отрезала я.

— Не мое, — согласился он. — И все-таки затея идиотская. Сядешь в тюрьму на несколько лет, вот и вся твоя месть. Такие игры не для дилетантов. Я даже не спрашиваю, как ты собираешься его украсть, уверен, план такой же дурацкий, как и сама затея.

— А как же справедливость? — отводя взгляд, спросила я. — По-вашему, надо прощать? Пусть живет себе, а мои родители…

— На твоем месте я бы стырил у него деньги.

— Мне не нужны деньги.

— Зато ему нужны. Уверен, их потеря его бы очень огорчила. Или еще проще: взять и шлепнуть урода. А что? Он ведь это заслужил. Ездит он без охраны, возвращается поздно. Возле ворот непременно притормозит, там газетный киоск, спрячешься за ним, подойдешь, когда машина остановится, и выстрелишь. Дело двух минут. Потренироваться в стрельбе можно за городом. — Саша распахнул пиджак и достал пистолет из наплечной кобуры, положил на стол. — Ну так что?

Я завороженно смотрела на оружие. С трудом сглотнула и спросила:

— Вы с ума сошли?

— Похоже на то, — кивнул Саша, убрал пистолет, поднялся, подхватил куртку, которая лежала на полу, и пошел к двери. Бросил через плечо: — Удачи…

Я продолжала сидеть за столом, когда захлопнулась входная дверь.

…Она опять была с собакой. Я долго наблюдала за Ольгой, прежде чем решилась подойти.

— Здравствуйте, — сказала неуверенно.

— Добрый день, — ответила она, с любопытством взглянув на меня.

— Тот человек, что оставил вам розу, кто он? — собравшись с силами, выпалила я.

— Вчера у меня мелькнула мысль, что вас послал он, — помедлив, произнесла Ольга. — Впрочем, глупость, конечно. Такое совсем не в его характере.

— Он… он вас любит? Ответьте, пожалуйста, это очень важно для меня. Он вас любит, поэтому оставил розу?

— Я думаю, нет.

— Тогда почему… тогда кто же он?

— Человек, который подарил мне собаку, — усмехнулась она. — Терпеть не могу давать советы, да и вы вряд ли к совету прислушаетесь… Но все же скажу: от него стоит держаться подальше.

— Я видела у него оружие.

— Тем более, — кивнула она.

— Я подумала, что, если он… что, если он не просто так следит за вами… — решилась произнести я.

— Так вот вы о чем, — кивнула Ольга. — Не беспокойтесь, он не сделает мне ничего плохого. — Она позвала собаку и пошла по аллее, а я осталась сидеть на скамейке.

Прошлой ночью я долго размышляла над словами Саши. Наверное, он прав. Лучше всего вернуться в институт и жить так, будто ничего не случилось. Забыть про Сикорского. Только я знала, что не смогу. Он должен пережить то, что пережила моя мать. Пусть я окажусь в тюрьме, пусть, но… от своего плана я не отступлюсь, каким бы глупым он Саше ни казался.

Я все еще сидела на скамейке, когда в парке появились Максим с няней, и вздохнула с облегчением. Значит, вчера у няни был выходной, оттого жена Сикорского сама гуляла со своими детьми. Ирина окликнула женщину, идущую впереди, та обернулась, поджидая ее. Теперь они стояли и разговаривали, а мальчик побежал на детскую площадку, женщины в его сторону не смотрели. По тропинке я тоже направилась к детской площадке, оказавшись там прежде, чем появился Максим. Он взобрался на горку и съехал вниз. Ирина увлеченно что-то рассказывала приятельнице, а я шагнула от кустов и позвала ребенка, вдруг сообразив: сегодня мне невероятно повезло — площадка была пуста, только в дальнем ее конце пожилая женщина с малышом делали куличики из снега, а двое ребят постарше катались на санках. Услышав свое имя, Максим обернулся и подбежал ко мне.

— Покажешь мне собаку? — спросил весело.

— Если захочешь. Только идти довольно далеко.

Он взглянул в сторону няни.

— Давай уйдем потихоньку, пока она не видит, — вцепившись в мою руку, предложил он.

Я кивнула, и мы быстро пошли по тропинке к стоянке такси. Я напряглась, ожидая окрика, но заставила себя идти спокойно, не оборачиваясь. Мы выбрались из парка, на нас так никто и не обратил внимания. Еще не веря в такую удачу, я открыла дверь машины.

— К вокзалу, — сказала спокойно, посадила Максима на заднее сиденье и сама села рядом с ним. — На такси получится быстрее, — пояснила я мальчику, он беспечно кивнул.

— Собака у тебя большая? — спросил деловито.

— Нет, маленькая.

— Я тоже хочу собаку, но папа не разрешает.

— Он еще может передумать.

Мы обогнули парк и выехали на проспект. Никакой суеты в парке не наблюдалось — должно быть, Ирина так и не вспомнила о своем подопечном. Мы весело болтали с Максимом, водитель включил радио, не прислушиваясь к нашему разговору. Вскоре машина затормозила, я расплатилась, сказала «спасибо», и мы направились к зданию вокзала.

— Я здесь был, — сообщил мальчик. — Бабушку встречал. Она живет в другом городе, приезжала ко мне на день рождения. Привезла мне динозавра. Тебе нравятся динозавры?

— Они кусаются.

— Мой — нет. Он добрый.

Мы пересекли холл вокзала и оказались на перроне, дошли до ремонтных мастерских и там свернули, поднялись в город и выбрались на улицу Гончарную.

— Ты не озяб? — спросила я.

— Нет. Долго еще идти?

— Как тебе сказать… Если устанешь, я понесу тебя на руках.

— Я же взрослый.

— Да. Тогда идем быстрее.

Теперь я успокоилась. Страха не было, только удивление, что все так легко прошло. Но абсолютное равнодушие Ирины и странная доверчивость мальчика почему-то тяготили. И я вдруг подумала: может, стоит вернуться назад? И разозлилась на себя за такие мысли. Я должна сделать то, что задумала.

Мы свернули в переулок, очень узкий, с односторонним движением, ни одно из окон ближайших домов сюда не выходило. Нам оставалось пройти еще метров пятьсот, когда рядом оказалась машина, резко затормозив. Две двери одновременно распахнулись, а я сразу поняла, что сейчас произойдет, и успела прижать к себе мальчика. Двое мужчин выскочили из машины, один ударил меня кулаком в лицо, я разжала руку и повалилась в сугроб, второй схватил ребенка и швырнул на заднее сиденье. Мальчик испуганно закричал, а я пробормотала глупость:

— Не бойся.

Первый тип приподнял меня и поволок к машине. Я, опомнившись, ударила его ногой в колено, понимая: моих сил не хватит, чтобы вырваться, и, успев подумать, что мужчины ведут себя неправильно, им бы следовало успокоить ребенка. Но тот, второй, тряхнул его и буркнул:

— Заткнись.

Пока я пыталась сообразить, что происходит, а заодно отбивалась, визжа, пинаясь и бестолково молотя руками, в переулке показалась еще одна машина. Черный джип влетел на тротуар и замер за моей спиной.

— Эй, полегче! — услышала я.

Кто-то схватил меня за шиворот, а парень, с которым я вела неравный поединок, охнул и с разбегу тюкнулся лбом в крышу собственной тачки.

— Уходим! — рявкнул его приятель.

Мой противник быстро запрыгнул на заднее сиденье, на ходу захлопнув дверь, и машина исчезла за ближайшим поворотом. Я растерянно смотрела ей вслед, а когда повернулась, рядом с собой увидела Сашу.

— Фингал тебе обеспечен, — кивнул он на мою физиономию.

— Как вы здесь… — начала я.

— Давай поговорим в машине, — отрезал он и вернулся на водительское сиденье, а я, обежав джип, села рядом с ним. — Значит, ты все-таки сделала это, — с недовольством заметил он, разворачиваясь.

— Я… как вы…

— Глупостей не спрашивай, — перебил он. — Видел тебя в парке.

— Вы были там? — пробормотала я.

— Разумеется, был. И решил проводить тебя на всякий случай.

— Зачем? Чтобы сообщить Сикорскому?

— Я же сказал: мне по фигу, украдешь ты пацана или нет. Если честно, просто мучаюсь от безделья. Вот и развлекаю себя всякой ерундой.

— Как вы думаете, тех двоих послал Сикорский? — задала я вопрос, когда мы выехали на проспект.

— Вряд ли, — пожал он плечами.

— Тогда кто они?

— Понятия не имею.

— Мне надо знать, что происходит.

— Ничего хорошего. Но об этом стоило подумать раньше. Разве нет?

— Если это не его люди, то мальчик в опасности. Вы понимаете?

— Более или менее. Только мне-то какое дело?

— Но вы же помогли мне!

— И что? Помнится, ты хотела отомстить. Так какая разница, кто увез пацана и зачем?

— Как вы можете так говорить! — возмутилась я. — А если они… если ребенок им нужен…

— Насколько я могу судить, им были нужны вы оба — и ребенок, и ты. Но они удовлетворились им одним. Хотя твое собственное положение лучше не стало: из парка мальчика увела ты. И если парни не собираются вернуть его отцу немедленно… А они явно не собираются.

— Почему вы так уверены?

— Вели бы себя иначе. Объяснили бы мне, в чем дело, или вызвали бы милицию. А они поторопились смыться.

— Что же делать? — пробормотала я.

— Надеюсь, вопрос риторический, потому что ответа на него я не знаю. Куда тебя отвезти?

— Лучше бы вы не вмешивались, — едва сдерживая слезы, сказала я. — По крайней мере, я была бы рядом с мальчиком.

— Ну, извини. Так куда тебя отвезти?

— Понятия не имею, — честно ответила я.

Саша притормозил, и я решила, что он надумал высадить меня прямо здесь. Однако он повернулся ко мне и спросил:

— У тебя ведь был какой-то план?

— Был, — кивнула я.

— Расскажи.

— Рядом с переулком дом моей преподавательницы английского. Она ко мне очень хорошо относилась, можно сказать, мы подружились. Лариса Михайловна уехала к сестре в Шотландию. На полгода. Я приглядываю за квартирой, цветы поливаю и оплачиваю счета. Я подумала, что неделю мы с Максимом смогли бы жить здесь.

— О, господи… — простонал Саша. — Впрочем, чего ждать от такой, как ты.

— Такой, как я?

— Хорошо: от такой дуры, как ты. Что дальше в твоем плане?

— Через неделю я позвонила бы матери Максима и вернула ей ребенка.

— Просто вернула, и все?

— Да.

— Гениально.

— Целую неделю Сикорский бы не знал, где его сын, что с ним… Разве этого не достаточно?

— Не знаю. У меня нет детей, так что судить не берусь. Зато точно знаю, что максимум через сутки в доме твоей приятельницы появилась бы милиция. Представляешь, как бы обрадовалась твоя преподавательница английского, узнав, как ты использовала ее квартиру?

— Допустим, план глупый, а я дура. Может, вы подскажете, что мне теперь делать, раз вы такой умный?

Он посмотрел на меня, а я прикусила язык под его взглядом. И с тоской подумала: «Сейчас он меня точно выгонит». Однако ответил Саша спокойно:

— Я не даю советов.

— А от безделья?

Он засмеялся.

— Что ж, срывайся в бега и постарайся сделать так, чтобы тебя не нашли.

— Ничего себе совет!

— А чего ты хочешь? Деньги у тебя есть?

— Есть. На карточке. Она здесь, в сумке, и паспорт тоже.

— Отлично, тогда вперед. Могу вывезти тебя из города.

— Спасибо. Но мне это не подходит. Я должна найти мальчика.

— Ага. Сначала ты должна была его украсть, теперь найти.

— Он ни в чем не виноват.

— Естественно. Жаль, что это раньше не пришло тебе в голову. Ладно, ребенка наверняка уже ищут, кто-то непременно заметил тебя в парке. И есть еще таксист. Как только выяснится, что Максим ушел с юной красоткой, Сикорский сообразит, чьих рук это дело. И в твоей квартире появятся менты. Вполне возможно, что там еще кто-то появится.

— Кто? — нахмурилась я.

— Та самая парочка, что увезла мальчика. Тебя они намеревались прихватить с собой, значит, для чего-то ты им была нужна. Может, и сейчас нужна. Они будут тебя искать. И непременно заглянут в твою квартиру. Появляться там с твоей стороны было бы большой глупостью, так ведь от тебя умных поступков и не ждут.

— Сикорскому придется объяснить, с какой стати он решил, что мальчика похитила я.

— Он и объяснит, не сомневайся. Например, так: девица пережила стресс после своего похищения и во всем обвинила его. Просто и доходчиво.

— Значит, мне надо дежурить возле своего дома и ждать, когда они появятся. И попытаться выяснить, кто они, а потом позвонить Сикорскому.

— Он же должен был мучиться неделю.

— Прекратите! — не выдержала я. — Мальчик…

— Хорошо, пытайся. Есть еще вариант: отправиться к ментам и рассказать все как есть.

— Они мне поверят?

— А куда им деваться? Если пацана не вернут, у тебя будет время подумать о справедливости. Лет пять как минимум.

— Спасибо, что все так толково объяснили, — кивнула я. Саша усмехнулся и пожал плечами, а я вдруг выпалила: — А вы не могли бы от безделья помочь мне?

— Как ты себе это представляешь?

— Если те типы появятся, мне понадобится машина, чтобы проследить за ними. У меня есть деньги, десять тысяч долларов. Пожалуйста, помогите мне!

— Десять тысяч? Здорово, — засмеялся Саша. — Проблема в том, что мне свои деньги девать некуда.

Он завел машину, и мы поехали по проспекту. Я сидела молча, боясь взглянуть на Сашу и задать вопрос. Я не верила, что он поможет, но очень надеялась.

Мы въехали во двор моего дома. Из-за тонированных стекол меня вряд ли увидят, и все равно я сползла вниз по сиденью. Саша проехал через весь двор и приткнул машину возле гаражей.

— Сиди здесь, — сказал мне.

— А вы?

— Пойду на разведку.

Он вышел из машины и не спеша направился в сторону проспекта. Сумерки быстро сгущались, через полчаса, когда он вернулся, было уже темно.

— Не похоже, что кто-то проявил интерес к твоему жилью. — Саша достал из бардачка нечто, похожее на большой мобильный телефон, внутри коробочки что-то запищало. Видя мой заинтересованный взгляд, Саша пояснил: — Послушаем новости.

— Что это такое? — минут через пятнадцать спросила я, вслушиваясь в чужие разговоры.

— Менты переговариваются по рации.

— А как вы…

— Слушай внимательно. — Едва он успел произнести последние слова, как из коробочки раздался хрипловатый мужской голос: «Пропал мальчик, три с половиной года, зовут Максим, предположительно ушел из парка на улице Мира, с молодой женщиной лет семнадцати-двадцати, в темной куртке с капюшоном… Там рядом стоянка такси, поспрашивайте у мужиков, может, кто что и видел…» Я завороженно слушала, боясь пошевелиться. Минут через двадцать Саша выключил рацию и посмотрел на меня.

— Сикорский не спешит рассказать о тебе. Хотя, может быть, родители мальчика еще не в курсе происходящего. Впрочем, вряд ли. Времени прошло достаточно, чтобы мать начала беспокоиться, а в таком случае с ее стороны было бы логичным сразу же позвонить мужу. Вот что, сидеть здесь вдвоем нет смысла. Я тебя отвезу и вернусь сюда.

— Куда отвезете? — испугалась я.

— К себе на квартиру. Или у тебя есть место получше? Дом твоей преподавательницы не годится. Ну, так что?

— Я лучше с вами здесь посижу.

— Как хочешь, — пожал он плечами.

Мы ждали часа два. Двор тонул в темноте, только возле детской площадки горел фонарь, и его света хватало, чтобы видеть дверь моего подъезда. Я начала тереть глаза, боясь, что усну. Саша время от времени слушал милицейские переговоры, тогда я сбрасывала сонное оцепенение и тоже слушала. Потом мне захотелось в туалет. Я пыталась не обращать на это внимание, по получалось плохо. Стало ясно: долго я не выдержу.

— Мне надо в туалет, — сказала я тихо.

— И что?

— Здесь недалеко кафе. Можно я сбегаю?

— Я бы на твоем месте удовлетворился гаражами. В темноте вряд ли кто увидит.

Я вышла из машины, подумала немного и побежала к кафе. Попасть в него можно было, пройдя через соседний двор. Что я и сделала.

Когда вернулась, Саши в машине не было. Поначалу я решила, что он просто меня не видит, и постучала по стеклу. И только тогда сообразила, что двигатель не работает. Бестолково топталась рядом, глядя на окна своей квартиры. Куда он ушел? Может, тоже в туалет захотел? Надо ждать…

Я томилась минут десять, пока не сообразила: вряд ли бы Саша ушел, не дождавшись меня, значит… Я бегом припустилась к подъезду, поднялась на второй этаж и замерла перед своей дверью. Позвонить? Рука потянулась к звонку, но в последний миг я ее отдернула. Осторожно толкнула дверь. Безрезультатно. В то же мгновение дверь распахнулась, кто-то схватил меня за плечо и втянул в прихожую.

— Не вздумай орать, — шепнул Саша.

В темноте я видела его силуэт. А еще что-то темное на полу.

— Идем, — Саша взял меня за руку и повел в комнату.

Глаза уже привыкли к темноте, и я успела разглядела, что в прихожей лежит человек, поджав одну ногу и вытянув другую. Окно комнаты выходило на проспект, и в ней было достаточно света.

Привалившись к дивану, на полу сидел парень, издавая какие-то булькающие звуки.

— Что… — начала я.

— Узнаешь нашего друга? — кивнул на него Саша.

Приглядевшись, я узнала парня, который ударил меня в лицо. Его собственная физиономия теперь выглядела скверно, он хватал ртом воздух, беззвучно рыдая.

— Хватит! — пнул его ногой Саша. — Пора приходить в себя.

Парень дернулся, покосился в его сторону. Саша сел на диван, схватил парня за волосы и развернул к себе.

— От твоих ответов зависит, выйдешь ты отсюда сам или тебя вынесут вперед ногами, — сообщил он беззлобно.

— Ты кто? — прохрипел парень.

— Встречный вопрос: а ты? Давай-ка обойдемся без церемоний. Пацан жив?

Парень кивнул, а я обхватила себя руками за плечи — от страха меня знобило.

— Где он?

— Не знаю.

— Плохой ответ. Принеси-ка мне нож, — повернулся ко мне Саша.

— Зачем? — растерялась я.

— Будем ему язык развязывать.

— Слушай, придурок, ты не знаешь, с кем связался, — торопливо заговорил парень и опять захрипел, потому что Саша его ударил.

Я бросилась на кухню, только чтобы не видеть все это. Когда вернулась, парень тяжело дышал, от былой отваги мало что осталось. Впрочем, она и раньше не впечатляла.

— Последний раз спрашиваю, где пацан? — сказал Саша. — Далее придется давать письменные показания, потому что язык я тебе отрежу. Для начала. Потом еще что-нибудь. Нож особо острым не назовешь, так что извини, придется помучиться.

— Он в деревне.

— Можно поточнее?

— Деревня в двадцати километрах от города. Не знаю, как называется.

— Допустим. Но найти ее ты сможешь? Тогда пошли. И без фокусов. Мне тебя пристрелить — раз плюнуть.

Мы направились к двери, парень шел пошатываясь. Саша указал ему на того, что лежал на полу:

— Прихвати приятеля. — А затем он повернулся ко мне: — Посмотри, нет ли кого в подъезде. И вызови лифт.

Я открыла дверь и осторожно выглянула, потом прошла к лифту и нажала кнопку вызова.

Первым из моей квартиры появился парень, приятеля он волок, подхватив под мышки. За ними шел Саша. Ногой захлопнул дверь. Лифт как раз достиг нашей площадки. Саша кивнул парню, тот, затащив в лифт дружка, вышел, а Саша нажал кнопку девятого этажа. Лифт пополз вверх, а мы быстро покинули подъезд и направились к машине. Саша достал из-под сиденья наручники, сковал руки парня за спиной и усадил его на переднее сиденье. Я села сзади.

— Говори, куда ехать.

— В сторону Пичугина, сразу за лесопилкой сворачивай направо.

Саша, словно нехотя, ударил парня по шее, голова его свесилась на грудь. До самого Пичугина признаков жизни парень не подавал. Я, кстати, тоже. Происходящее не укладывалось в моей голове. «Главное сейчас — найти Максима», — утешала я себя. Свернув, Саша притормозил и легонько похлопал парня по щекам.

— Очухался? Говори, куда ехать дальше.

Тот с очумелым видом начал оглядываться.

— Там должен быть еще поворот.

Свет фар вырвал из темноты едва приметную дорогу, по ней мы ехали несколько минут. Наконец показались черные силуэты домов.

— В деревне жители есть? — спросил Саша.

— Только летом. Крайний дом с той стороны.

Дорога шла дальше, минуя деревню, впереди отчетливо виднелся свежий автомобильный след. Значит, они действительно привезли мальчика сюда, парень не обманул.

Подъехать к дому из-за сугробов было невозможно. Мы вышли из машины и, проваливаясь в снегу, направились к крыльцу. Парень кивнул на верхнюю ступеньку.

— Ключ под ней.

— Посмотри, — приказал мне Саша.

Я сунула руку в отверстие сбоку и нащупала ключ, он висел на гвозде. Открыла дверь, руки не слушались то ли от холода, то ли от страха. Мы вошли в дом.

— Он вон там, — мотнул головой парень, указывая на дверь.

Она была заперта на щеколду. Я торопливо распахнула дверь, сердце стучало где-то в горле.

— Выключатель слева, — буркнул парень.

Саша протянул руку, и вспыхнул свет. В крохотной комнатушке без окон, на кровати с голой панцирной сеткой лежал Максим, свернувшись калачиком, рядом стоял допотопный обогреватель.

Я бросилась к ребенку. «Господи, он же замерз!» — в ужасе подумала я. Максим открыл глаза, посмотрел на меня и заплакал.

— Нужно вызвать «Скорую», — пробормотала я.

Саша подхватил ребенка на руки и вынес из комнаты.

— А ты здесь отдохни, — бросил он парню и запер дверь на щеколду.

В машине Саша включил печку и стал раздевать мальчика, буркнув мне:

— Пошарь под сиденьем, там должна быть бутылка водки.

Бутылку я нашла, и мы вдвоем начали растирать ребенка.

— Я домой хочу, — сказал Максим.

— Прости меня, пожалуйста… — заревела я.

— Нашла время! — укоризненно покачал головой Саша. — Заверни его в куртку. Я сейчас вернусь…

Он ушел в дом, а вернулся минут через двадцать. Максим дремал, прижавшись ко мне, я то и дело щупала его лоб, не зная, что еще могла бы сделать. Саша принес горячей воды.

— Извини, что так долго. В доме есть плита с газовым баллоном, большая удача. Пои пацана с ложки, понемногу.

— Его надо к врачу.

— Мальчишка просто напуган. Расскажи ему сказку, в конце концов. А мне надо поговорить с этим типом.

— Я боюсь оставаться в машине. Вдруг кто-то…

— Черт, — пробормотал Саша. — Придется тащить его с собой.

Он опять ушел, а вернулся вместе с парнем. Мы выехали на дорогу и направились к городу. Не доезжая до Пичугина, Саша остановил машину. Повернулся ко мне.

— Как пацан?

— Спит, — вздохнула я. — Мы должны…

Но Саша меня уже не слушал.

— Очень коротко поведай нам о своих подвигах, — сказал он парню.

— Что? — не понял тот. Перед тем как тронуться с места, Саша ударил его в очередной раз, так что соображал он не очень.

— Увезти мальчишку было вашей идеей или надоумил кто?

— У его папаши денег куры не клюют. Вот и решили…

— Отлично. От кого о папаше узнали?

— Ни от кого.

— То есть шли себе мимо, вдруг навстречу ребенок, а на нем написано: сынок богатого папаши.

— Ну, мы слышали про его отца.

— От кого?

— Да чего ты пристал? Не знаю. Идея была Серегина, но ты его пришил, так что…

— Значит, идея Серегина. Хорошо. Девчонка вам зачем понадобилась?

— Так мы ее давно приметили, она в парке крутилась. А сегодня пацана увела. Похищение бы на нее свалили, а мы чистенькие.

— Разумно. За ней вернулись, потому что она вас видела?

— Конечно.

— А адрес ее…

— Так мы ж за ней проследили, еще в прошлый раз.

— Я так понимаю, возвращать пацана отцу вы не планировали. Его и девчонку в расход, срубили бы бабки — и в бега. А менты бы еще долго похитительницу искали.

— Если б заплатил, вернули бы. Не ее, его. Слушай, у мальчишкиного папаши денег больше паровоза. Можем взять, сколько захотим. Он раскошелится.

Я испуганно замерла, но Саша покачал головой.

— Не пойдет.

— Да ладно, я что, не понял, кто ты?

— А кто я? — удивился Саша.

— На благородного героя не больно-то похож. И уж очень ловок. Опыт большой?

— Не жалуюсь. И насчет героя в самую точку. Значит, идея Серегина, а ты так, на подхвате. Знать ничего не знаешь.

— Не знаю. Я в город вернулся два месяца назад.

— Откуда вернулся, с зоны, что ли?

— С зоны, — буркнул парень.

— С Серегой там познакомился?

— Ага. Встретились, он мне и предложил выгодное дельце. Так что ничего я не знаю, хоть убей.

— За это не переживай.

Тут зазвонил мобильный, Саша достал его из кармана, а парень насторожился.

— Ответь, — сказал ему Саша, протягивая мобильный.

— Зачем? Сереге же звонят.

— Так ведь Серега ответить не может, придется тебе.

Саша нажал кнопку и вновь сунул парню телефон. В тишине я отчетливо услышала мужской голос:

— Вы где?

— Мы это…

— Она не появлялась?

— Нет.

Дальше пошли гудки.

— А ты отвечать не хотел, — попенял Саша. — Кто звонил-то?

— Серегин приятель, — проворчал парень.

— Значит, есть еще и приятель? Выкладывай все, что о нем знаешь.

— Ничего я не знаю. Мне Серега даже имя не называл. И номер скрыт, ты же сам видел.

— Ага. Значит, доверительной беседы у нас не получилось… Ладно, давай пройдемся.

Саша вышел из машины и выволок сопротивлявшегося парня, я зажмурилась и крепче прижала к себе спящего Максима. Вернулся Саша минут через десять. Один.

— Вы убили его? — прошептала я. — Как того, другого?

— На что он теперь нужен? — заводя машину, ответил Саша. — Оставь я его в живых, проблем не миновать. А они мне ни к чему.

— Ужас какой… Не знаю, кого мне бояться больше. Может быть, вас?

— Я тоже не знаю.

Вскоре мы въехали в город. В спальном районе Саша остановил машину возле облезлой пятиэтажки.

— Мальчика надо отвезти в больницу. И позвонить родителям, — сказала я.

— Ты можешь так и сделать. Но я бы на твоем месте не спешил. Разумнее для начала понять, что происходит. Тот мужик непременно еще позвонит. Ну так что, отвезти вас в больницу?

— Хорошо, — неуверенно ответила я, — дождемся звонка.

Саша приткнул машину на стоянке, взял Максима на руки и пошел к подъезду. Я бежала следом. Квартира была однокомнатной и выглядела какой-то нежилой.

— Вы ее снимаете? — спросила я, оглядываясь.

— Какое тебе дело? В холодильнике полно продуктов, приготовь что-нибудь. Напои пацана сладким чаем и уложи спать.

Мне было не до еды, но Максима чаем я напоила и устроила на диване. Он тут же уснул. Состояние ребенка меня беспокоило, и я устроилась рядом с ним на полу. Саша, сидя в кресле, читал газету, положив на стол по соседству телефон.

— Можно включить телевизор? — спросила я. — Посмотрю новости.

— Валяй.

Я убавила звук до минимума, чтобы не потревожить Максима. Ничего о похищении в новостях не сказали. Зато я увидела мужа Ольги. Он привез в детский дом подарки к Новому году.

— Если не трудно, переключи канал, — буркнул Саша. — Сил нет видеть эту рожу.

— Кто он? — спросила я, кивнув на экран.

— Ты же слышала: выдающийся бизнесмен. На самом деле обыкновенная сволочь. Впрочем, я не лучше.

Телевизор я выключила.

— Ложись спать, — сказал Саша, — он может перезвонить утром.

И тут мобильный ожил. Саша не спеша взял телефон и удовлетворенно кивнул.

— Очень рад твоему звонку, — сказал он в трубку насмешливо.

Я перебралась ближе к нему, чтобы слышать, что скажет мужчина.

— Кто ты? — спросил тот.

— Какая разница? Пацан и девчонка у меня. Давай поговорим.

— Чего ты хочешь?

— Денег, естественно.

— Ясно. — Мужчина замолчал, Саша терпеливо ждал.

— Парни живы? — вновь услышала я.

— Нет.

— Я заплачу миллион.

— Долларов?

— Ты что, спятил? Миллион рублей, если убьешь ребенка и эту девку. Хорошие деньги. Ну так что?

— Годится. Только деньги вперед.

— По-твоему, я идиот?

— А я кто, по-твоему?

— Хорошо. Половину вперед, потом остальное. Идет?

— Согласен. — Саша поднялся из кресла и направился в прихожую, произнеся на ходу: — Давай поговорим о том, как ты передашь мне деньги.

Я сидела, похолодев, не зная, что предпринять. Открыть окно и позвать на помощь? Или попытаться добраться до телефона и позвонить в милицию? Мой мобильный в сумке, а сумка в прихожей. Домашнего телефона в квартире нет.

Саша вернулся в комнату, а я все сидела на полу, не в силах пошевелиться.

— Что это ты так побледнела? — усмехнулся Саша.

— Вы нас убьете?

— С какой стати? Деньги мне не нужны.

— Слушайте, кто вы? — не выдержала я, хоть и знала, что он не ответит.

— Ты уже спрашивала, — только и буркнул Саша. — Завтра в 12.00 он оставит деньги в ячейке камеры хранения на вокзале. Сам вряд ли приедет, но кто-то их принести должен. Мне придется отправиться туда рано утром. Так что давай спать.

— Откуда мне знать, что вы говорите правду? Откуда мне знать, что вы не убьете нас?

— Входная дверь легко открывается с этой стороны. Ты можешь уйти сейчас или утром. Мне все равно. Ты поняла? Пацана хотят убить, — вздохнул он, точно злился на мое скудоумие. — Предположим, вернешь его родителям прямо сейчас. Но тогда выяснить, что за тип звонил, будет затруднительно, а мальчишку, вполне возможно, убьют через месяц или два.

— Я не знаю, как следует поступить, — честно призналась я.

— Если не знаешь, то просто делай то, что тебе говорят. Сейчас ложись спать, а завтра постарайся не наделать глупостей до моего возвращения.

Утром меня разбудил Максим. Он тихо плакал, лежа рядом со мной на диване. Я стала его утешать, обещала, что вскоре он поедет домой. Он вспомнил про собаку, и мне было очень стыдно в очередной раз врать ребенку. Если бы я все могла вернуть назад… я бы никогда… Неужели я всерьез думала, что смогла бы держать его взаперти неделю? Дважды я брала в руки телефон, намереваясь звонить Сикорскому, и только слова Саши, сказанные вчера, меня остановили. Я ненавидела себя и презирала. А еще я очень боялась. Боялась допустить очередную ошибку, боялась Сашу и боялась звонить в милицию. Пытаясь отвлечься от мыслей, я покормила ребенка, и мы стали рисовать бегемотов, найдя в тумбочке пожелтевшие листы бумаги и авторучку. Потом смотрели мультфильмы, играли в прятки, ползали по полу, изображая динозавров. Мальчик заметно успокоился, дурачился и вроде бы забыл о родителях. Его доверчивость причиняла мне боль, и я придумывала все новые и новые игры, чтобы заглушить ее.

Мы пообедали. Максим уснул, утомленный нашей возней, а я взглянула на часы. Саше давно пора вернуться. Я подошла к окну и осторожно выглянула. Дети во дворе лепили снежную бабу. День был солнечным, морозным, и я вдруг поняла, как теперь далека моя прежняя жизнь. А еще поняла, какой я была дурой, не ценя ее. Обычной жизни, с обычными радостями. Я стояла и плакала, пока в тишине квартиры не хлопнула входная дверь.

Саша сбросил куртку, заглянул на кухню, увидел меня и сказал:

— Вы все еще здесь.

— Да. Я хотела позвонить Сикорскому, но так и не решилась.

— Пацан спит?

— Да.

— Прогуляемся, тут недалеко телефон-автомат. Позвоним папаше.

— Мне бы не хотелось оставлять мальчика одного.

Саша пожал плечами, подхватил куртку, направляясь к двери. Я шагнула за ним.

— Если мы недолго…

Я решила, мне следует самой поговорить с Сикорским. Но когда мы оказались возле телефона-автомата, Саша потянулся к трубке. Я стала диктовать ему номер, однако он, судя по всему, уже знал его.

— Геннадий Викторович, — заговорил Саша, — ваш сын у меня. — Затем он сделал паузу, выслушал ответ, а потом повесил трубку.

— Что Сикорский сказал? — нахмурилась я.

— Обещал много денег и счастья, если я верну мальчика.

— Так почему вы…

— Не все так просто, — вздохнул Саша, разглядывая снег у себя под ногами.

— Не понимаю.

— Я пока тоже. Вот что, возвращайся домой, а я отлучусь ненадолго.

Он проводил меня до дома и уехал.

Вернулся Саша уже вечером, в руках у него была коробка и штук пять пакетов. Максим приблизился к нему и спросил:

— Ты чего принес?

— Сейчас увидишь, — подмигнул он.

Странно, но ребенок его совсем не боялся. Впрочем, как выяснилось, Максим на редкость доверчив. Сбросив куртку, Саша открыл коробку, и мы увидели елку.

— У меня дома тоже есть елка, — серьезно заметил мальчик.

— А теперь и здесь будет. В пакете игрушки. Пока я приму душ, вам надо елку нарядить.

Саша посмотрел на мою растерянную физиономию и улыбнулся.

— Сегодня Новый год. Ты что, забыла?

— Новый год… — пробормотала я и хотела зареветь, но вместо этого рассмеялась.

Вместе с Максимом мы поставили елку в комнате возле окна и стали украшать ее игрушками. Их было немного, но елка все равно выглядела нарядной.

— Здорово! — кричал Максим, прыгая на одной ноге.

Я вернулась в прихожую за пакетами — в них лежали сладости и бутылка шампанского. Я бросилась накрывать праздничный стол, забыв о своих недавних тяжелых мыслях. Сейчас главным было успеть все закончить к Новому году. Максим помогал мне, хотя на самом деле мешал, конечно. Но я была ужасно рада — мальчик весел и доволен, так что его беготня по кухне отнюдь не раздражала.

В одиннадцать мы сели за стол, включив телевизор. Максим уже клевал носом и начал капризничать. Едва дождавшись боя курантов, я стала укладывать его в постель. Саша в это время вышел на кухню. Когда я появилась там, он стоял у окна, как я недавно. Во дворе запускали петарды, весело крича и смеясь.

— Вы правда нам поможете? — спросила я.

— Правда, — кивнул он, не поворачиваясь.

— Вы думаете о ней, об Ольге? — помедлив, опять спросила я.

Он повернулся, хмуро посмотрел на меня и сказал:

— Эй, не вздумай в меня влюбиться. Плохая идея.

— Я и не собиралась, — фыркнула я.

— Вот и хорошо. Иди телевизор смотри.

— А почему идея плохая? — всё-таки не удержалась я.

— Тебе мало того, что ты уже видела?

— Не знаю. То есть я не знаю, что должна думать о вас.

— Ничего хорошего, я полагаю.

— Ольга советовала держаться от вас подальше.

— Правильно советовала. И я не очень-то нуждаюсь в чьей-то любви.

— В ее тоже? — Он не ответил, а я опять спросила: — Этот ребенок ваш? Ее ребенок?

Он вздохнул.

— Нет. И женщина не моя, и ребенок не мой. А ты задаешь очень много вопросов, что действует мне на нервы.

— Когда мы вернем мальчика? — в свою очередь вздохнула я.

— Завтра. Надеюсь, что завтра.

Проснувшись утром, Сашу я в квартире не застала, и его отсутствие вызвало щемящую тоску. Я бродила по квартире, пока Максим не поднялся. В суете несколько часов пролетели быстро, а потом вернулся Саша.

— Одевай пацана, мы уезжаем.

— Куда? — испугалась я.

— Ты же хотела вернуть его родителям?

— Мы поедем к Сикорскому?

— Встретимся на нейтральной территории.

Через полчаса мы уже были в машине. Город остался позади, мы свернули к загородному парку.

— Погуляйте здесь, — сказал Саша, — а я осмотрюсь. Терпеть не могу сюрпризов.

Он уехал, а мы остались на лесной полянке неподалеку от лыжной базы. Саша отсутствовал довольно долго, и мы с Максимом бегали наперегонки, чтобы не озябнуть. Вдруг меня посетила мысль, что Саша уехал навсегда, и я его больше не увижу. И от этой мысли стало так больно, что я плюхнулась в сугроб, собираясь реветь. Максим, думая, что я дурачусь, стал бросать в меня снег, весело хохоча, от чего плакать хотелось еще больше.

А потом я услышала шум двигателя и поспешила вытереть слезы. Подъехав, Саша распахнул дверь джипа, крикнул:

— Садитесь быстрее!

Я забралась в машину, держа Максима на руках. Мы направились в сторону кладбища, на втором повороте свернули и впереди возле указателя увидели ярко-красную машину, а рядом с ней женщину. Заметив нас, она замерла, а потом кинулась нам навстречу.

— Мама! — закричал Максим.

Я осторожно опустила его на дорогу, и мальчик побежал к матери. Я думала, Саша сразу же уедет, но он чего-то ждал, наблюдая за женщиной. Та, держа сына в объятиях, испуганно смотрела в нашу сторону.

— Идем, — позвал Саша и выбрался из машины. Я пошла за ним.

Женщина, все еще держа сына на руках, взглянула на меня с изумлением.

— Я вас знаю, — сказала она хрипло. — Вы ведь дочь Светланы Петровны?

Я кивнула, отводя взгляд.

— Ничего не понимаю. Вы объясните, что происходит? — теперь жена Сикорского обращалась к Саше.

— Но сначала у меня к вам тоже есть вопрос, — кивнул он. — У вашего мужа проблем с головой не наблюдается?

— Я не понимаю, — нахмурилась женщина.

— Я тоже, оттого и спрашиваю. По-моему, он спятил. Как еще можно объяснить тот факт, что он хотел убить собственного ребенка?

А мне показалось в тот момент, что спятил Саша — так нелепо прозвучали его слова. Женщина замерла, а потом вдруг заикаясь заговорила:

— Максим не его ребенок. Но он… обещал мне… клялся… Мой муж… вы ведь знаете, что он сделал с вашими родителями… — повернулась она ко мне. — Я хотела от него уйти, но я боялась. И он обещал, что Максим… Какая я дура! Как я могла поверить, что он способен простить… Это действительно он, вы уверены?

Саша не ответил, повернулся и пошел к машине.

— Подождите! — крикнула женщина. — Ради бога, подождите! Что мне теперь делать?

— Вот уж не знаю, — буркнул Саша.

— Он не даст мне развода, он… Вы спасли моего сына и теперь не можете просто взять и бросить нас!

— От безделья я на многое способен, — развел руками Саша. — Но возиться с чокнутыми бабами вовсе не предел моих мечтаний.

Он сел в машину, и я едва успела юркнуть на заднее сиденье, прежде чем джип сорвался с места.

— Неужели это правда? — тихо спросила я.

— Что?

— Сикорский хотел убить мальчика?

— У меня в том сомнений нет. На вокзале я видел типов, которые с интересом наблюдали за ячейкой. А когда им надоело, они прямиком отправились в контору Сикорского. Кстати, компаньон твоего отца обыкновенный бандит, и твоему отцу следовало бы знать об этом. Кое-какие сомнения у меня все-таки оставались, но после звонка Сикорскому рассеялись. Голос! Голос типа, что звонил нашим друзьям, и голос Сикорского подозрительно похожи. Дальше совсем просто. Я позвонил дамочке и предложил встретиться, предупредив, что если она расскажет о моем звонке кому-либо, в том числе мужу, ребенка не увидит.

— Что же теперь с ними будет? — пробормотала я.

— Понятия не имею. Мужей, как и любовников, следует выбирать осмотрительно. Учти на будущее. Кстати, менты так и не проявили к тебе интереса. Должно быть, Сикорский о тебе помалкивал, что неудивительно. Пока ты жива, их интерес к твоей особе ему совсем не выгоден. В некоторой ловкости Сикорскому не откажешь. Заметив, что ты зачастила в парк, он сообразил, как этим воспользоваться. Если бы его план удался, никто бы никогда его не заподозрил, тем более жена. Всё бы на тебя списали… Ты вполне можешь вернуться домой, но я бы на твоем месте не спешил. Неизвестно, что предпримет дамочка и как на это отреагирует ее муженек.

— Можно я пока побуду у вас? — помолчав, спросила я.

— Без проблем.

Мы вернулись в квартиру. Без Максима она показалась опустевшей и совсем чужой. Саша устроился на диване, прикрыл лицо согнутой рукой и вроде бы задремал. Я осторожно села рядом.

— Я же сказал, плохая идея, — буркнул он.

— Просто я…

— Просто делать глупости ни к чему. Даже от безделья.

Я почувствовала, как мое лицо заливает краска стыда, и выскочила на кухню.

Мы были вместе еще два дня. Впрочем, большую часть времени я была одна, Саша возвращался под вечер, листал газеты или смотрел телевизор, а потом ложился спать. А я с ужасом ждала той минуты, когда мне придется уйти отсюда.

Четвертого января он вернулся часов в пять, что меня удивило, а потом напугало, хоть я и не могла объяснить причину своего страха. Саша пил чай на кухне. Я вошла, прислонилась плечом к стене, наблюдая за ним, и спросила:

— Вы были в парке? Видели ее?

— Нет, — покачал он головой. — Ее еще вчера отвезли в клинику.

— В клинику? Что-нибудь случилось?

— Случилось. Родилась девочка, три килограмма четыреста граммов. Я не очень в этом разбираюсь, но вроде бы все прекрасно. Все счастливы.

— И вы?

— Я больше всех. Ладно, мне пора.

— Куда? — растерялась я.

— Мир большой, — пожал он плечами.

— Вам важно было знать, что ребенок родится, что с Ольгой все в порядке, а теперь…

— А теперь можно в жаркие страны, где всегда светит солнце и нет проблем. За квартиру заплачено до конца месяца, если хочешь, живи здесь. Надумаешь уйти, дверь захлопни, а ключи оставь на тумбочке. Хозяйка появится первого февраля.

Он надел куртку, взял сумку с документами и шагнул к двери, а я, стиснув руки, попросила:

— Возьми меня с собой.

— Ну вот, — вздохнул он, не глядя на меня. — Всегда одно и то же.

— Пожалуйста…

Он повернулся, покачал головой и добавил мягче:

— Нет. Дело не в тебе.

— Не во мне? А в ком? В Ольге?

— Ох ты господи, — опять вздохнул он. — Во‐первых, я тебе в отцы гожусь.

— Ну и что?

— Во‐вторых, говоря откровенно, я не любитель юных прелестниц с дурными идеями. Извини. — Он усмехнулся: — На самом деле у меня нет желания калечить твою жизнь. И собственной вполне достаточно.

Он распахнул дверь и ушел. А я осталась.

Через два месяца я опять увидела ее. Два месяца я ждала этой встречи и каждый день приходила в парк. Иногда мы виделись с Максимом, он по-прежнему гулял здесь, но теперь только с матерью и младшим братишкой. Ирину после того случая уволили. А вот с мужем Сикорской разводиться не пришлось. Четвертого января он возвращался домой на машине, возле ворот притормозил, неизвестный вышел из-за газетного киоска и дважды выстрелил. Оба выстрела оказались смертельными. Я узнала об этом из газет. Через два дня после отъезда Саши, вернувшись домой. С Сикорской убийство ее мужа мы никогда не обсуждали, и о Саше она не спросила ни разу, но в ее взгляде, который я иногда ловила, читался невысказанный вопрос, а еще догадка. При встрече мы обычно молчали, но, наверное, думали об одном и том же. Впрочем, возможно, мне так только казалось.

Два месяца я ждала Ольгу, сама толком не зная, на что надеюсь. И вот наконец увидела ее. Сначала Сашка выскочил из кустов прямо мне под ноги, а через минуту на аллее появилась Ольга. Она шла неторопливо и аккуратно везла детскую коляску, не сводя глаз со своей малышки. Женщина казалась такой счастливой, что мне вдруг стало обидно. Не за себя, за Сашу.

Я пошла ей навстречу и, поравнявшись, сказала:

— Здравствуйте.

— Привет, — ответила она, приглядываясь ко мне.

— Это ваша дочка?

— Да. Анечка.

— Вы давно здесь не появлялись.

— Рядом с нашим домом тоже есть парк. Как ваши дела? — спросила она. Наверное, из вежливости, потому что я стояла и глупо таращилась на нее.

— Учусь в институте. Хотела бросить, но передумала.

— Что ж, удачи вам. — Женщина улыбнулась и продолжила свою прогулку, помахав мне рукой.

— Ольга, — позвала я. — Саша… кто он?

Она повернулась, пожала плечами и ответила:

— Человек, который подарил мне собаку.

Евгения Михайлова

Новейший Ноев ковчег

Она сладко спала, обняв подушку. Антон внимательно ее рассматривал. Дерзкий лучик весеннего солнца, пробив серость рассвета, освещал ее — спящую и ничем не защищенную. Волосы после ночи любви были растрепанными, казались не очень чистыми. Ресницы короткие, светло-серые. Под глазами морщинки. Рот как рот. Нос как нос. Обычная женщина тридцати лет. Антон видел настоящих красавиц. Когда-то встречался с такой красавицей, которая сверкала бы, даже если бы ей не давали месяц умываться, а потом бы вывели в наряде из мешковины. Расстались они просто так, по взаимному согласию и полнейшему взаимному равнодушию.

Его бывшая жена Нина тоже была, как говорится, очень интересной внешне женщиной и незаурядным человеком. Их потянуло друг к другу, они подумали, что это и есть тот самый единственный шанс найти свою «половинку». Когда совместная жизнь превратилась в хроническое противостояние по любому поводу, Антон поблагодарил жену за то, что она сразу приняла решение — не обременять их жизнь (читай: свою) детьми, оставил ей квартиру и переехал к родителям. Сюда. И он вернулся к себе во всех отношениях. Он был свободен и спокоен. Просто стал очень осторожным в отношениях с женщинами: когда проходит влечение, может остаться привычка, которая сильно затягивает. Даже если это привычка воевать друг с другом. Да и квартиры у него больше нет.

Татьяна пришла к нему на собеседование год назад. Подготовилась. Темно-серый офисный костюм, белая блузка, гладко собранные в пучок волосы и ни капли косметики. Он даже ее не рассмотрел. Взглянул один раз. На улице бы и не заметил. Но ему нужен был именно работник, а не красавица. Резюме нормальное. Сократили в одной фирме, так там на самом деле были огромные сокращения. Образование хорошее. Они немного поговорили. Она знающая, эрудированная, начитанная и, что лично ему показалось достоинством, не замужем и нет детей. Он тоже сейчас избавлялся от лишних людей в отделе и искал таких, на которых — чего уж греха таить — можно взвалить много. И они должны справляться. В его отсутствие тоже. Он часто бывал в командировках. Вот тут кое-что в Татьяне смущало. Не чувствовалось в ней такого стержня, как в Нине, которая могла дать бой не только ему, но и кому угодно.

Антон посмотрел ее документы. Елки! Она говорит, что не замужем, но она замужем!

— Вы о штампе в паспорте? Да, я написала в резюме как есть, — Таня выглядела такой расстроенной, как будто ее поймали на страшной лжи. — Мы расстались два года назад. Он меня бросил… Или моя мама его выгнала. Я особенно и не вникала. У нас не очень сложилась жизнь. Но он зарегистрирован по-прежнему в нашей квартире, я никак не могу его поймать, чтобы развестись.

«Да… — подумал Антон, — жалко, но нужно отказывать. Это окончательная размазня. Какой уж тут работник…» И сразу же вспомнил, что сам тоже долго не разводился с Ниной, даже после того, как оформил на нее квартиру. Тоже не то что времени не было. Неохота. Она сама прислала к нему риелтора, чтобы Антон подписал бумаги о том, что зарегистрирован в другом месте. Та квартира была его собственностью, так ей повезло, что он не выписывался из родительской: мама была против, а она всегда права. Потом Нина продала квартиру, живет сейчас в другой стране с другим мужем. Какие-то бумаги по поводу их недействительного брака, связанного с его отсутствием, он подписывал с ее адвокатом. Согласие на заочный развод тоже.

И тут Татьяна встала, быстро сказала:

— Мне уже в двух местах отказывали из-за этого. Я вас понимаю. Получается, что ложная информация. Всего же не объяснишь. Ничего страшного. Спасибо. До свидания.

— Минутку. Я ничего не сказал. Вы почти год не работаете. На что вы живете?

— Даю уроки, помогаю писать дипломы. Нянькой была. Даже окна мою. А что? — она вдруг посмотрела таким гордым взглядом. — Корону не боюсь уронить. У нас вообще-то древний и хороший род. И все прошли свои испытания. Уж работы никто не боялся.

Таня стала собирать свои характеристики, рекомендации, работы, документы, заталкивать их в синюю папку, Антон глядел на ее руки. Ногти под корень срезаны, действительно рабочие руки… Она очень торопилась уйти, как убегает от унижений человек с тонкой кожей… И все рассыпалось, конечно. Он бросился ей помогать. Они почти столкнулись лбами. Ее лоб был влажным от волнения и усердия. А он… С ним произошло что-то невероятное. Какое-то волшебство. Ему были так приятны ее запах — никаких духов! — ее близость, тепло, прерывистое дыхание. Он никогда не испытывал ничего подобного. В ту минуту это было совсем не желание — просто родство. Вот пришел к нему родной человек, нежная, трепетная женщина, которую он, возможно, знал в прежней жизни. И сейчас уйдет навсегда.

— Успокойся, садись. Я все сам подниму. Какие реакции! Я не собирался обидеть. Ты принята на работу. Разумеется. Я искал именно такого человека.

Он встретил изумленный и все еще полный горечи взгляд, и это уже было невыносимо. Играть в просто начальника он больше не мог.

— Конечно, это выглядит плохо. Но я не маньяк. Ты можешь пройти сейчас по всем кабинетам, тебе секретарши все обо мне расскажут. Ты вообще не мой формат. Ты просто… сердце к тебе тянет.

Таня смотрела на него уже строго и недоверчиво. И вдруг что-то прочитала в его глазах и рассмеялась: хорошо, красиво, показав чудесные зубы и ямочки на щеках.

— Мне понравилась эта идея. Походить по кабинетам незнакомой конторы и поспрашивать: «А кто у вас маньяк?» Если бы у меня было время, я так бы и поступила. Но мне нужно бежать. Спасибо вам большое. Я на всякий случай ни на что не надеюсь.

— Мы перешли на «ты». У меня свободно место зама, так что это нормально. А куда надо бежать, я не понял?

— Домой. Я приеду с пересадками не раньше восьми вечера. Мы далеко живем. Нужно гулять с Вероной. Мама ни за что не пойдет. Она не любит собак. А у Вероны режим.

— Так. Таракан номер два. Собака. А работа на ее режиме не скажется?

— Нет. Я же все рассчитала. Утром, как всегда. К девяти утра буду успевать. Домой — к восьми вечера. Если нужно, я смогу задержаться. Верона очень терпеливая.

— Вот просто прошу пардону, зачем собака в такой ситуации? Работы постоянной нет, точнее не было. Муж неизвестно где, выписать его невозможно, за квартиру надо за него платить. Мама не любит собак, как не любила мужа. Я ничего не забыл? Ну, мытье окон просто пропустим.

— Ничего не забыл. Хорошая память. Мне не нужна собака. Точнее, была не нужна. Верона мне необходима. Просто так получилось. Я как-то утром выносила сломанную табуретку в мусорный бак. Там что-то горело… Рядом. Это была живая собака. Ее чем-то облили и подожгли. Я была в халате. Сняла и им тушила. Собака смотрела на меня, и у нее из глаз текли кровавые слезы, из ушей тоже текла кровь. Ее били по голове… Она была почти щенком. Американский бульдог…

— О, кошмар! На такое приобретение с такими страстями я не рассчитывал вовсе. Собаки шли как-то мимо меня. Слушай, это сделали люди?

— Ну, так их, конечно, не назовешь, но ходят на двух ногах. — Она сделала паузу и добавила: — Так я побежала? Завтра к девяти?

— Завтра — да. А сейчас мы поедем. Я никогда не выгуливал собак, надо же когда-то начинать.

Вот так у них все и началось. С того вечера он все же стал маньяком. Появилась сверхценная идея: сделать все, чтобы эта женщина принадлежала ему полностью и всегда. Он нашел ее мужа-раздолбая, заставил развестись, выписаться. Они с Таней поженились. Жили в основном в трехкомнатной квартире с ее мамой, которая являлась, конечно, отдельной песней. И приезжали на ночь сюда, когда его родители уезжали. В его жизни появились самые неожиданные проблемы, но приоритеты было легко расставить. Он делал все, чтобы увеличить время, проводимое вместе, стараясь сократить расставания хотя бы на минуту.

Таня потянулась, зевнула, только после этого открыла глаза. Она, конечно, не высыпалась. И тут же попала в горячий рай. Когда она все же натянула свою скромную ночную рубашку и встала, то вдруг, обойдя кровать, остановилась с его стороны и посмотрела почти подозрительно.

— Антон, у тебя все правильное: лицо, тело. Над красивыми глазами высокий, умный лоб, над ним волна пепельных волос. Ты очень красивый. Я — нет. И я все время жду, когда ты наконец это заметишь…

— Ты — нет? Может, у меня все правильное, а ты ни на кого не похожа. Ты похожа только на мое блаженство. Ты родная душа, которая мне даже не снилась. Что не отменяет… Ладно, разбор полетов на работе и по ходу возникновения очередных проблем. Сейчас пора собираться и мчаться выгуливать Верону. Ты знаешь, я стал по ней скучать.

— Да? — в голосе Тани был такой восторг, что Антон вздохнул.

— Да. И тебя это радует гораздо больше, чем все мои признания в любви к тебе.

— Это не так. Я просто стесняюсь, когда ты меня хвалишь. И стараюсь не верить, что это на самом деле так.

— Боже! Иди опять ко мне… Ты невероятна.

В это утро, когда Таня открыла дверь квартиры, Верона, которая, конечно, ждала их у порога всю ночь, впервые бросилась радостно сначала к нему, а не к Тане. Поставила лапы на грудь, преданно смотрела в лицо. Фокусировала взгляд, как слабо видящий человек. У нее зрение осталось слабым… Глаза темные, теперь уже навеки печальные и с одним выражением: «Я так ждала». Душераздирающий вообще-то взгляд. Антон погладил ее по голове, переставил ее передние лапы на Таню, пусть целуются, сам стал снимать с вешалки шлейку и поводок. Они сегодня немного задержались у него, гулять надо в темпе. Надевая на собаку шлейку, он думал, что скрывает почему-то от Тани свою нежность к Вероне. Хочется казаться крутым мужиком? Без сю-сю му-сю? Видимо, да. И тут вспомнил, что как раз на днях читал в одном французском журнале интервью с Аленом Делоном. Он содержит пять приютов, лечит и хоронит пострадавших собак. И сказал такую вещь: «Я люблю и жалею их, как больных детей. Природа отпустила им всего десять-четырнадцать лет жизни. Я могу их украсить». Антон тогда не понял, нравится ему или нет эта фраза. Сейчас она ему помогла ответить на его внутренний вопрос. Ну, уж коли самый красивый мужик на свете позволяет себе эту нежность, то и ему простительно.

Невольно вспомнилась и та красавица, с которой они были недолго и неинтересно вместе. Это она сказала, что Делон самый красивый мужик на свете. И что если бы он был моложе, она бы поехала во Францию и бросилась бы под его автомобиль.

Антон искренне посмеялся.

— Ты, конечно, очень хороша собой, но идеи и повадки у тебя, как у девушек, которые ловят клиентов на Кольцевой. Скажу тебе правду, чтобы ты не мучилась. Это и сейчас, в его восемьдесят, не прокатило бы. Там терпели крушение такие красавицы, какие тебе и не снились.

Она тогда по обыкновению глупо надулась. К чему он ее вообще вспомнил? А, не ее. Делона. В качестве авторитета. А он, Антон, попал на поле тонких отношений и нежных чувств. Не очень просто, но и совсем неплохо.

А вот и теща. Каждое утро теплится надежда, что такт заставит ее проспать их утренние сборы, прогулку с собакой и быстрый завтрак. Но надежда никогда не сбывается. Елизавета Петровна всегда появляется из своей комнаты уже тщательно причесанной, строго и элегантно одетой. Хоть бы раз вышла в халате, это внесло бы в ее облик что-то человеческое. В смысле — домашнее и семейное. Но она каждое утро встречает его как полузнакомого, не очень приятного и откровенно лишнего человека. Он женат на ее дочери год! Нет, поведение тещи, конечно, безупречное, но если Таня ни в каком случае не боится, что корона спадет, ее маман никогда о короне не забывает. Древний род — это вам не хухры-мухры… Нет, ему очень приятно, что у нее древний род. Что она родила такую удивительную дочку. Но почему она не может себя вести проще? Зачем стоять, как статуя, с таким выражением лица? Поджатые губы, высокомерный взгляд. Его вообще-то тоже не в капусте нашли.

— Доброе утро, — изрекла Елизавета Петровна. — Антон, у меня к вам нижайшая просьба. Не нужно вешать эту собачью… сбрую на нашу общую вешалку. И вообще это нужно постоянно мыть. Вы же знаете, что у меня коллекция. Есть уникальные экспонаты, которые могут пострадать от пыли.

— Мама, — простонала Таня, — шлейка Вероны здесь висела и до Антона. И ты почему-то этого не замечала, и твои экспонаты не страдали. Я тщательно мою и собаку, и ее вещи. Зачем ты придумываешь эти претензии к моему мужу? Такое впечатление, что тебе однажды очень понравился результат, и ты хочешь его повторения.

— Стоп, — сказал Антон. — Никаких выяснений. Я все понял, Елизавета Петровна, мы что-то придумаем. Все, пошли, Таня, Верона.

В лифте он посмотрел на Таню. Лицо расстроенное, слезы близко. Они вышли на улицу, пошли в сквер. Антон взял жену за руку.

— Возможно, твой вывод верен. И твоя мама, не отдавая себе отчета, на самом деле действует по уже проверенной однажды схеме. Причина не является чем-то страшным. Я не чувствую какой-то ненависти ко мне. Возможно, это что-то вроде материнской ревности. Вы долго жили вдвоем.

— Но что же делать? — в Таниных глазах все же заблестели слезы. — Я люблю тебя. Я боюсь, что ты меня бросишь.

— Размечталась. Давай все же размышлять логически. Твой первый муж на самом деле хам, нахал, бездельник. Сейчас альфонс, как тебе известно. Почему твоя мать должна сразу поверить другому, чужому для нее человеку? Она не доверяет не столько мне, сколько твоему выбору. Вот и все. Что делать? Жить! Шить, как поется, платья из ситца. Я не собираюсь лезть из кожи, носить букеты твоей матери, беседовать с ней о коллекции. Мне она неинтересна, и не факт, что Елизавета Петровна захочет говорить со мной о самом дорогом. Ты же видишь, она пока вообще не сильно хочет со мной общаться…

— Но год! Мы живем вместе год!

— Я тебе отвечу. Для меня этот год пролетел как пять минут. Работа, поездки с квартиры на квартиру, Верона… Мы видим и слышим только друг друга. И если совсем по чесноку, мы Вероне уделяем гораздо больше внимания и любви, чем твоей маме.

— Я люблю маму. Очень.

— Не сомневаюсь. Но это все по умолчанию. Она имеет право этого не видеть. Она наполнена раздражением, а для него легко найти причины. В доме сначала появляется ненужная ей собака, потом еще менее нужный мужчина.

— Ты сказал про цветы. А если действительно попробовать?

— Нет. Я никогда никому не дарю эти убитые цветы, которые на следующее утро будут пахнуть плесенью. Моя мама, например, больше радуется свежей кулебяке. Я не собираюсь себя ломать, подлизываться. Я люблю тебя, я привык к этой собаке, привыкну и к фокусам твоей мамы.

— Понятно, — сдавленно сказала Таня. — Значит, бросишь.

— Ох, какая дурочка! Только это тебе и надо было написать в резюме.

Антон обнял Таню, стал откровенно, страстно и нежно целовать — губы, глаза, шею. Верона радостно закрутилась вокруг них, она поняла: они играют. Антон взглянул вверх: на балконе стояла Елизавета Петровна, как восклицательный знак. Укор и проклятие. Ну как такое можно себе позволить?! На улице, при свете, среди людей. «Все, — понял Антон, — изведет. Но что делать? Тут уж кто кого».

Дальше пошли дни, когда рабочие проблемы завалили их, как камни при землетрясении. Какой тут рабочий график… Все полетело к чертям. Он оставался на ночь у себя в кабинете, спал на диване несколько часов. Люди начали увольняться, что ситуацию не улучшило, мягко говоря. Таня была с ним допоздна, потом он отправлял ее на такси домой. Как-то раскидали трудности. Выбрались на какое-то время.

В этот день домой поехали вместе. Верона прыгала от счастья, она реально улыбалась!

— Тань, — сказал Антон. — Она просто раскочегарилась от радости. Горячая, как печка. Это так приятно. Я теперь буду ее просить: включай свое отопление.

— Это очень полезно, — серьезно сказала Таня. — Собака оттягивает и болезни человека, и депрессию, и усталость. Есть даже такой метод лечения сложных болезней — канистерапия: это как раз исцеление с помощью обученных собак. Только мне кажется, Верона от природы всему обучена. Она поможет нам сейчас прийти в себя. Ты похудел, у тебя тени под глазами.

— Добрый вечер, — раздался голос Елизаветы Петровны.

— Добрый, — ответил Антон, виновато глядя на собачью шлейку в своей руке. Он ее по-прежнему снял с общей вешалки.

Но Елизавета Петровна как будто этого не заметила. Она улыбалась ему! Он встретился с ней взглядами и вдруг понял, что ей было одиноко и страшно одной. Возможно, мучило чувство вины перед дочерью. Она ведь могла подумать, что он поступил как ее первый муж, просто Таня все сваливает на рабочие проблемы. Похоже, так оно и было. Потому что она сказала:

— Я как раз приготовила сырники по одному очень заманчивому рецепту. Просто клюнула на картинку в Интернете. И получилось. Все горячее. Долго не гуляйте.

— А я‐то думаю, чем так здорово пахнет! Слюной захлебываюсь. Дня три точно ничего не ел, кроме страшных, дохлых бутербродов.

— Да я тоже… — подхватила Таня. — Приходила домой — Верону выгуляю, покормлю и падаю. Какая ты молодец, мама!

— Ладно, захвалили, — сказала Елизавета Петровна. — Вы еще не пробовали. Теперь я думаю, что мало сделала. Если меня не будет, когда вы придете, — не ждите.

Только тут Антон заметил, что теща не в своем обычном элегантном платье или юбке с блузкой, а в брюках и свитере. Ну, мало ли, какие у нее дела. Но она пошла к входной двери, не надевая верхнюю одежду. Потом вдруг вернулась.

— Ой, я забыла самое главное.

Она вошла в свою комнату и взяла там приготовленный пакет. Антон стоял как раз у двери ее комнаты и впервые внимательно окинул взглядом эту тещину коллекцию. Он видел, что по всем стенам стоят отличные стеллажи из хорошего дерева, а на них множество фигурок людей и животных. Были и просто очень красивые мягкие игрушки. Но боже ж ты мой! Антон кое-что понимал в ценах на такие безделушки. Там стояли работы очень известных мастеров.

— Минуточку, — сказал Антон. — Вот этот человек с собачкой, по-моему, это такса, — это ведь работа Джузеппе Каппе? Я видел в каталоге. Наши партнеры хотели вернисаж устроить. Но это все такое хрупкое, фарфор, одна перевозка — трудно себе представить, во сколько встанет.

— Да! — радостно сказала Елизавета Петровна. — У меня довольно много его работ. Но, как видите, моя коллекция весьма демократична. Здесь есть и совсем простые игрушки. Я покупаю то, что кажется мне совершенным. Очень люблю такой мини-формат. Если вам интересно…

— Конечно. Сейчас я, правда, жутко не выспался. А в субботу, если вам удобно, записываюсь на экскурсию.

— Договорились! — рассмеялась Елизавета Петровна. Оказалось, что у нее тоже красивые зубы и ямочки на щеках. Да, открытия нас ждут там, где мы их не ищем.

Теща вышла с пакетом из квартиры, они собрали Верону и тоже вышли на улицу. Было совсем темно.

— Я не понял, куда она пошла. В доме, что ли, к кому-то?

— Да, — ответила Таня. — У мамы приятельница есть на восемнадцатом этаже. Сейчас уехала в санаторий, попросила маму кормить ее кота. Британца.

— О как! Живых котов твоя мама тоже любит?

— Больше, чем собак, но меньше, чем коллекционных. У нее их сотни. Как здорово, что ты сумел найти к ней подход! Она ведь очень гордится коллекцией. Ты никогда не интересовался, она думала, тебе это непонятно или не нравится. А ты Каппе знаешь!

— Еще бы! Таня, ты в курсе, сколько стоят эти миленькие скульптурки?

— Отвечу, как ты. Еще бы! Мы поехали в Италию, когда я была в депрессии после ухода мужа и потери работы. Я просто физически не могла себя собрать, чтобы как-то побороться с судьбой. И тогда мама взяла все свои сбережения — не очень много, но что-то было — и мы поехали в Италию. Я попала в сказку, пришла в себя. И мама сказала, что мы купим мне новый гардероб, чтобы я сбросила с себя этот брак и эти невзгоды, как старую шкуру. К слову, особо гардероба у меня и не было. И нет… Он мне не нужен, если только самые необходимые вещи. Но тогда, там, в этой атмосфере тепла и веселья, мы ходили и смотрели на витрины, выбирали. Обсуждали. И нечаянно наткнулись на маленькую лавочку, где были эти фигурки. Тут-то я поняла, что такое коллекционер. Что с мамой произошло! Это был такой восторг, такая жажда, что ли… Страсть. Я сразу сказала: покупай! Не нужны мне эти тряпки. Цены — да. Впечатлили. Самая дешевая штучка у нас стоит тысячу евро, есть и за пять. Дальше я уже не вникала. Довезти это — отдельная была проблема. Но в результате мы обе были очень довольны. Мы обе вылезли из старой шкуры. Я вскоре спасла Верону, она и стала моей коллекцией, талисманом, стимулом. Мама обладает своими сокровищами. Пришлось, конечно, браться за любую работу. Но все было ничего. На плохих людей не нарывалась. А потом вообще… Ты!

— Да. Теперь все понятно. Знаю некоторых коллекционеров. Если бы я раньше выразил восторг, Елизавета Петровна не смотрела бы на меня год, как на полено, из которого еще не сделали Буратино.

У них был по-настоящему теплый, приятный, семейный ужин. Сырники, похожие на какие-то экзотические пирожные, конечно, исчезли как сон. Елизавета Петровна срочно допекала следующую партию. Поставила на стол все, что оказалось в холодильнике. Салат, нарезку колбасы, йогурт, конфеты. Таня толкнула локтем Антона: «Посмотри». Елизавета Петровна давала Вероне по кусочку сырник. Та деликатно принимала. Увидев, что они на них смотрят, Елизавета Петровна сказала, как будто оправдываясь:

— Это очень интеллигентная, кроткая собака. Все остальные такие нахальные.

Антон и Таня, по очереди приняв горячую ванну, пришли к себе, мечтая только о сладком провале в сон. Но не получилось без близости. Вроде бы и не расставались в эти дни, а как будто встретились после тяжкой разлуки. И тот же раскаленный рай…

— Хорошо сегодня как все было, — пробормотала Таня, засыпая.

Антону показалось, что всего через секунду он ее увидел уже стоящей у кровати и натягивающей «собачьи» джинсы. О боже! Неужели утро? Это невозможно!

— Только не вздумай вставать, — сказала Таня. — Еще очень рано. Мы погуляем с Вероной, потом, может, у меня получится еще немного доспать.

Он пытался на нее смотреть, но глаза просто бастовали, веки слипались. С облегчением натянув повыше одеяло, он успел сказать: «Получится. Я даю нам выходной. И всем позвоню. Сегодня ведь пятница, а у нас порядок». И уснул.

Антон успел проснуться до их возвращения и даже позвонить сотрудникам. Остался лежать в надежде, что они с Таней будут досыпать, как она собиралась. Когда она вошла в комнату, ему показалось, что он не просыпался. Это сон!

Верону Таня оставила в прихожей, поскольку ее нужно было помыть. А в руках она держала грязного серого щенка, который с любопытством его разглядывал.

— Что это? — проговорил Антон.

— Щенок! — взволнованно ответила Таня. — Понимаешь, у нас накопились всякие коробки из-под корма, пакеты, то, что в мусоропровод не проходит. Мы с Вероной пошли выбрасывать все это на помойку. А там ползает этот песик. Ищет еду. Посмотри: у него отрезан по-живому хвостик. Еще кровь идет. Какие-то негодяи хотели его, наверное, продать как кавказскую овчарку, он похож, они не знали, что кавказцам купируют уши. Не получилось, выбросили, как испорченный товар. Представляешь?

— Нет. Но я понял, что он хотел есть и что у него отрезан хвост. Я прошу тебя: покорми его, намажь ему чем-то ранку и отнеси назад. Пока не проснулась твоя мама. Да и я тут размечтался. Ты понимаешь, что у нас за год брака был всего один спокойный вечер, когда всех не трясло и не клинило из-за недоверия друг к другу? Ты понимаешь, что тебе нельзя выносить мусор? С завтрашнего дня это буду делать я.

— Ты сошел с ума, — удивленно пожала плечами Таня. — Ты считаешь, я способна выбросить щенка на верную гибель?

— Я считаю, что у нас накрылись как минимум спокойные выходные. Если я не прав, сходи еще раз на помойку, найди там камень и брось в меня. А пока я сплю. На мне дело вообще-то. Мне нужен отдых. Мой заместитель распоряжается свободным временем, как считает нужным.

Антон повернулся к воплощающей собой живую скульптуру Каппе жене со щенком, подумав, кстати, что подобная скульптура хорошо бы смотрелась. Если бы он не разозлился, сфотографировал бы и продал мастеру сюжет. Но он натянул одеяло на голову и велел себе: спать. И тут же выполнил свой приказ. Проснулся через час. Прислушался. Тишина. В интеллигентной семье при подобных обстоятельствах это гораздо хуже, чем громкая ссора. Хотя… Может быть, Елизавета Петровна ушла кормить своего британца. Маленькая такая надежда. Он встал, надел спортивный костюм, направился в ванную, по дороге заглянул в кухню. Надежда не сбылась. Таня сидела за маленьким столиком, разложив какие-то книги, и что-то крошила в плошку. Она собиралась кормить щенка. Верона уже поела и с изумлением разглядывала пушистое, вьющееся вокруг ножки стола существо. У другого стола, включив кофеварку, стояла спиной к ним Елизавета Петровна. Такая знакомая позиция: прямая, несгибаемая, как восклицательный знак. Щенок был уже помыт, но высохнуть еще не успел. Когда Антон вошел в ванную, он понял, что теща увидела то же, что и он. Таня не успела почистить ванну. Удивительно, как на таком маленьком существе поместилось столько грязи. Но пахло отличным шампунем. Не только Антону и Елизавете Петровне, но даже душевому шлангу было понятно, что после подобного мытья никого не отнесут на помойку.

«Ничего, — подумал Антон, — в моем роду, кажется, были и крепостные. Помыть ванну — это самый маленький пустячок в этой ситуации. А вдруг все как-то сложится? Верона большая, но она умудряется быть незаметной. Очень деликатная. А этот… Он пока меньше кошки. Из чего делать проблему?» Душ совсем успокоил Антона, он вышел уже в нормальном настроении. Вошел в кухню.

— Доброе всем утро. Привет пришельцам из мусорного бака. Интересно, здесь всем дают завтрак? Я могу на него рассчитывать?

Да, как-то сложится… Теща слегка повернулась и холодно кивнула. Таня прижала палец к губам, чтобы он помолчал. Она слушала кого-то по мобильному телефону.

— Да, спасибо. Я поняла. Это все есть. Это сейчас куплю. Обязательно приедем на осмотр, перед этим дам глистогонку, чтобы сделать прививку…

На слове «глистогонка» Елизавета Петровна резко отодвинула свою чашку кофе и удалилась. Через какое-то время она прошла через холл и вышла из квартиры. Без верхней одежды. Значит, к коту.

— Антон, — умоляюще сказала Таня. — Я пока не могу прерваться. Мне нужно во всем разобраться и выбрать дозу. Понимаешь, этот щенок только кажется толстеньким, у него очень длинный мех. Но на самом деле у него практически дистрофия. Все косточки прощупываются. Даже не могу возраст определить. Зубки вроде не менялись еще. В холодильнике есть яйца и бекон. Ты не сделаешь себе омлет?

— Почему нет, — бодро сказал Антон. — У меня пока нет дистрофии. Тебе тоже сделать?

— Оставь немножко. Я потом поем. Кстати, его зовут Чарлик.

— Очень приятно. Когда он тебе об этом сообщил?

— Я сразу поняла, как только его увидела.

Так. Когда ситуацию нельзя исправить, ее можно только принять. Антон пожарил омлет на двоих. Сварил кофе. Поел сначала сам, потом к нему присоединилась все еще возбужденная жена. Они позавтракали. Таня сказала:

— Я сбегаю в аптеку. Ты пока поспи, хорошо?

— Мы собирались вместе досыпать. Но это уже не так важно. Хорошо. Я вообще думаю, не устроить ли мне сегодня себе день сурка?

— Хорошая идея, — машинально кивнула Таня, и он понял, что она просто сейчас думает о другом.

Тем не менее они вместе помыли посуду, затем она ушла в аптеку. Верона продолжала наблюдать за пришельцем. Антон вернулся в спальню и лег, мечтая проснуться как минимум через сутки.

Такие скромные мечты никогда не сбываются. Когда Антон проснулся и посмотрел на часы, выяснилось, что прошло всего полтора часа. В квартире раздавались странные звуки. Были слышны голоса жены и тещи, но они произносили не слова, а междометия. И даже издавали стоны. Вставать и выходить было реально страшно. В течение года ни в какой ситуации ни одна из этих женщин не говорила «ах» или «ох». Они были не из тех, кто кудахчет по пустякам. Но он вышел. Увидел Таню, еще в куртке, которая стояла на пороге комнаты матери, уронив на пол пакеты. У нее были огромные, потрясенные глаза, рот она закрыла руками. Антон шагнул к ней, как на передовую. Да, это покруче Хичкока. На полу комнаты, паркет которой был обычно натерт до зеркального блеска, — не было ни одного свободного кусочка. В облаках из меха и шерсти и в обломках фарфора лежало множество разноцветных стеклянных глаз. И они все смотрели на Антона. Прислонившись к стене, стояла Елизавета Петровна. Она была олицетворением несчастья. Антон быстро отвел взгляд.

— Так, — произнес он храбро. — Я вижу почти целую таксу и не совсем разбитого хозяина. Хорошо, что это вижу я, а не Каппе. Но, мне кажется, статуэтку можно восстановить.

Он сделал шаг в комнату, но тут подала голос Таня:

— Подожди! Мне нужно собрать все глаза! Ты посмотри! Они крепились иголками. Если щенок эти иголки проглотил, хотя бы одну, он погибнет!

Она оттолкнула Антона и почти упала на пол, под ее коленом захрустел очередной обломок произведения искусства.

— Что ты делаешь, — тихо, с ненавистью произнесла Елизавета Петровна. — Ты — идиотка. Ты — сумасшедшая. Мне нужно было еще в детстве поставить тебя на психучет.

— Минуточку, — не выдержал Антон. — Вы можете оскорблять свою дочь, но вы не можете оскорблять в моем присутствии мою жену. Произошла неприятность. Что-то поправимо, что-то, к сожалению, нет, но все же не стоит в такой степени терять над собой контроль. Это отвратительно, то, что вы сказали, Елизавета Петровна.

— Да кто бы говорил! — саркастически произнесла она. — Нормальный мужчина выбросил бы с балкона этого мерзкого щенка вместе с его глистами. Но как моя дочь могла выбрать нормального мужчину?!

— Так. Поддерживать базар подобного рода я не собираюсь.

Антон резко развернулся и ушел в спальню. Остановился посреди комнаты, чувствуя, что все его мышцы как будто свело судорогой. Он, наверное, превращается в такую же статую, как Елизавета Петровна. Что делать?

Он даже не понял, много или мало времени прошло, когда в комнату влетела Таня. У нее в руках был пакет с этими проклятыми глазами.

— Я все собрала, кажется. Вроде бы везде иголки на месте. Но не исключено, что Чарлик проглотил и глазки вместе с иголками. Надо срочно везти его на рентген.

— Где эта сволочь? — почти спокойно спросил Антон.

— Да вот, смотрит на нас из-под кровати.

Антон опустил взгляд. Действительно смотрит. Морда, надо себе признаться, очень симпатичная. С балкона он его не выбросит, но ситуацию нужно решить как-то резко. Иначе конец их семье. К своим родителям он двух собак, одна из которых вообще чума, — не может привезти. Они в принципе не по этой части, у них свой уклад, он не считает возможным его ломать.

— Таня, — сказал Антон. — Мы отвезем его на рентген, но только после того, как ты с кем-то договоришься в доме или во дворе, чтобы его взяли. За деньги. Ну, есть столько людей, которым не хватает на жизнь. Он нанес сегодня такой ущерб твоей матери, я говорю только о деньгах, а не о душевной травме, какая-то небольшая сумма раз в месяц не будет для нас огромной проблемой. Сходи, поищи, позвони. Заметь, я больше ничего не говорю о возврате на помойку.

— Ты что! — Таня смотрела измученным, изумленным взглядом, как будто узнала, что человек, которого она любит, — садист и живодер. — У мамы душевная травма. А у щенка? У нее разбились всего лишь игрушки. А он живой, ты это не понимаешь? Антон, пожалуйста, давай его поймаем. Ты же видишь, он испугался. Он прямо рядом с тобой сейчас.

Антон подумал, что поймать в любом случае нужно. Без этого проблемы не решить. Он нагнулся, протянул руку, щенок быстро увернулся. Антон встал на колени и стал ловить его под кроватью. Чарлик бегал там по периметру. И тут из нагрудного кармана спортивной куртки Антона выпал «Самсунг», новый, последняя версия. Родной, привезли из Японии. Он глазом не успел моргнуть, как щенок подлетел, схватил смартфон и просто на глазах стал разгрызать его на мелкие кусочки. Поймать его никак не удавалось, он бегал с телефоном.

— Ну что ж, — встал Антон. — Ты, кажется, принесла нам всем возмездие за какие-то грехи. Я думаю, теперь ты поняла, что это бешеное существо нужно просто шваброй выгнать из дома и пусть продолжает свой путь уже без нас. Мы никому ни за какие деньги не можем его предложить.

— Мне очень жаль твой телефон, — всхлипнула Таня. — Но я поняла другое. У тебя, как и у моей мамы, жестокая душа. Вещи, пусть и дорогие, значат для вас больше, чем жизнь этого собачьего ребенка, уже выброшенного, уже искалеченного, никому не нужного. Я его не предам. А тебе это не смогу простить.

— То есть мне отставка?

— Ты сам так поставил вопрос.

— Отлично! Я свалю отсюда с удовольствием! Мне нужна нормальная, человеческая жизнь, а не пребывание в буйной стае, где две неврастенички то и дело друг друга оскорбляют. Твоя мать в чем-то права. Я ухожу.

— Хорошо, — почти прошептала Таня. — Я приеду на работу в понедельник, напишу заявление об уходе. Или еще лучше. Я не приеду, а ты уволишь меня за прогул. Давай так.

Он пролетел через холл к входной двери, потом вернулся.

— Нет! У меня нет замены пока. Ты будешь работать. А если не будешь ходить на работу, я буду сам делать твою работу, а тебе продолжать платить зарплату. Мне не привыкать работать круглосуточно. Пока не возьму другого зама. Ну, и ты себе что-то подыщешь… Надеюсь.

— Хорошо. Я буду работать, пока ты кого-то не найдешь.

— Значит, у меня жестокая душа? А у тебя нет? Ты пожалела собачьего ребенка? Меня даже не попыталась задержать. Переступила, как через грязь. Вот поэтому между нами все кончено, и это точно. Я тоже не прощу.

Шли дни. Острая обида у Антона прошла. Он давно взрослый мужчина, зализывать раны привык. Он работал, ел, спал, общался с Таней в офисе, по вечерам о чем-то говорил с родителями. Они, в принципе, очень молчаливые, спокойные люди, и как-то так повелось в семье, что никто ни к кому не пристает с вопросами. Каждый сам скажет, когда захочет. Но он существовал в полном эмоциональном вакууме. Видимо, такой была спасительная реакция организма. В этом вакууме глохли и тоска по близости с любимой женщиной, и все надежды. Он, конечно, простил Чарлику уничтоженный смартфон, коллекция тещи — теперь ее проблема. Он предложил свою помощь в реставрации, за что и получил. Антон даже понял Таню. У нее благородная, добрая душа, она спасла маленькую жизнь, и, как теперь стало понятно, никто другой щенка бы не взял. Разве что добил бы. Проблема была лишь в одном. Ни грамма ее сострадания не досталось Антону. Допустим, он был не прав, слишком резок, но… Но как бы поступила его мама? Отец прямолинейный, доминантный. Родительские мнения, конечно, не всегда совпадали. Даже по поводу воспитания сына. Отец мог сказать что-то резкое, чего мама, конечно, не принимала. Она, например, не принимает наказаний детей из-за какой-либо провинности. Но она никогда бы не заявила: «Ах так?! Ты жестокий, ты нам не нужен, развод, другая работа…» Она всегда находила простое решение — говорила: «Ты прав, как всегда. Но давай не будем торопиться. Давай подумаем. Мы вместе, мы не можем быть не вместе». И как-то потихонечку, ненавязчиво все преодолевала. И волки были сыты, и овцы целы. В результате отец начинал считать, что где-то пережал, хотя ничего не происходило по его сценариям.

Просто они любят друг друга. И он, Антон, понадеялся, что и ему повезло. Что такое глупый щенок по сравнению с осознанным противостоянием тещи? Но он с ним практически справился. Потому что Таня была с ним рядом, на его стороне. Она мягкая, нежная женщина, но он вдруг разбился об нее, как о стену из гранита.

И все оказалось неправдой. Не было ни счастливого случая, того, который дается раз в жизни, ни солнечного удара, ни продолжения. Она просто со всем согласилась. И, столкнувшись с первым же препятствием, его предала. С легкостью. На самом деле с легкостью! Она хорошо выглядит, хорошо работает, они сейчас умудряются очень мало видеться, сидя в соседних кабинетах. Разговаривают только по делу. Она ни разу не посмотрела на него как раньше. Как на родного человека. Хотя улыбается, приветливо здоровается и мило прощается. Он каждый день, каждую минуту убеждается в том, что идет в своем вакууме по верной тропе. Ни в коем случае нельзя возвращаться назад. Был светлый и теплый период в его жизни — запомним, сохраним для истории, но не будем его стирать вовсе. Так что спасибо, Чарлик, ты все поставил на свои места. И те обломки были символическими. Антон еще не опубликовал объявления о вакансии заместителя. Но пару раз, проходя мимо кабинета Тани, он слышал телефонные разговоры, очень напоминающие поиски другой работы.

Однажды, когда она вошла к нему вечером с каким-то отчетом — она явно торопилась поскорее уйти, — он все же спросил:

— Как дела? Как мама, Верона, Чарлик?

Ему на самом деле было интересно. Таня целый день на работе. Прошло столько времени, Елизавета Петровна имела миллион возможностей вызвать отлов, а потом заявить Тане, что щенок убежал или упал с балкона. Или сказать правду. У нее ведь тоже, как у Антона, жестокая душа.

— Все ничего, — произнесла Таня. — Верона все такая же умница, спит, обнимая Чарлика. Он прошел обследование… Тоже очень неглупый оказался щенок. Он все разгрыз, но ничего не проглотил. Поправляется. Мама вроде привыкает. Ей удалось кое-что склеить. Вот ты премию нам обещал после окончания этого проекта, я куплю ей фигурку Каппе. Нашла по Интернету. Извини, я побегу. Я гуляю с собаками по очереди. Чарлик пока на ручках. Ему не сделали прививку из-за того, что он ослаблен.

— Да, конечно. Не хотел тебя задерживать. Удачи. Всем привет.

Он стоял у окна и видел, как она действительно бежит к воротам их офисного двора. У нее свои заботы, своя жизнь. Она его вычеркнула напрочь! Это невероятно. Даже его спасительный вакуум исчез от такого преступления против любви. Глазам стало горячо. Завтра надо поторопить бухгалтерию с премией и попросить ее написать заявление. При ней он все равно не сможет никого выбрать. Но он не заслужил подобного истязания. И конечно, срочный развод.

Они заканчивали проект, он выписал Тане большую премию, опять утонул в делах, возвращался домой поздно ночью. Глотал на кухне то, что оставляла ему мама на столе, просто падал у себя на несколько часов и проваливался в сон. Было не до мыслей и не до чувств. В тот вечер он вернулся почти рано, немного за полночь. Поел и уже собирался лечь спать, как вдруг раздался звонок. Он посмотрел на свой новый «Самсунг» — это была Таня.

— Извини, я тебя не разбудила?

— Я недавно вернулся с работы. Что-то случилось?

— Да. Я подумала, может, у тебя есть там знакомые… У меня ничего не получается уже четыре часа.

— Где там?

— Не знаю. Я звоню в МЧС, полицию, ДЭЗ, меня просто все отфутболивают. Понятно, что поздно. Но где-то же есть дежурные… Может, ты знаешь.

— Случилось-то что?

— Мамин британец кричит на крыше уже несколько часов. Он залез туда с балкона, обратно спуститься не может.

— Ждите меня.

Антон разъединился и с трудом подавил нервный смех. Это ужас, с кем он связался! Дальше он действовал быстро. Достал в прихожей с верхней полки то, что осталось от его альпинистского снаряжения — когда-то увлекался, тогда было время и желание. Осталось немногое. Такие вещи не выбрасывают, если они рабочие. Кинул все это в рюкзак, сел в машину, поехал по самым пустым улицам, чтобы не застрять в пробке. Звонить не пришлось. Он только вышел из лифта, как дверь квартиры открыла бледная Таня. Но она была еще ничего по сравнению с почти зеленой Елизаветой Петровной.

— Подробности потом, — сказал он, когда они что-то начали говорить. — Пошли в эту квартиру.

Они втроем поднялись на восемнадцатый этаж. Вопли слышны были, впрочем, и во дворе. Елизавета Петровна никак не могла открыть дверь ключом, так тряслись у нее руки.

— Мне страшно, — вдруг проговорила она, посмотрев на Антона.

— Дайте ключ, — нетерпеливо ответил он. — Раз орет, значит, пока ничего с ним не случилось.

Они прошли через комнату на старый, даже не застекленный балкон. По краям хлипкий, рифленый, очень древний пластик. Рядом с балконом тянулась какая-то труба, трудно было понять ее назначение. Но она была обмотана теплоизоляцией. По ней, видимо, кот и взобрался. А обратно спуститься не смог.

Антон достал веревку, накинул на себя страховочную петлю. У него был даже страховочный зажим. А вот куда забросить крючок, если тут все такое старое? Зажим он прицепил к перилам. Крючок пришлось закинуть на козырек балкона, оттуда до крыши было сантиметров двадцать.

— Лучше уходите отсюда, — сказал он женщинам. — Если козырек от моей тяжести рухнет, я удержусь, но придется что-то придумывать с трубой. Она настоящий памятник архитектуры.

Они попятились к балконной двери, но не ушли. Просто дышать перестали. Козырек выдержал Антона. Он подтянулся, встал на него, увидел кота. Серого, с плюшевыми ушами и янтарными, полными отчаянья глазами. Кот перестал орать и теперь смотрел на Антона.

— Как его зовут? — крикнул Антон.

— Марсик, — ответила Елизавета Петровна.

Антон кота позвал, и кот к нему двинулся, но крыша была мокрой и скользкой. Кот вцепился в нее четырьмя лапами и застыл. Антон вздохнул и нашел руками неровный, загнутый край крыши, залез на нее. До Марсика осталось несколько шагов. Он предпочел пройти их тоже на четвереньках. Схватил мокрого кота, посадил к себе на плечо, чтобы освободить руки. И тут этот черт с воем вонзил когти ему в шею. При этом лететь вниз он не собирался. Держался за Антона всеми когтями. Тот отодрал его и сунул под мышку. Мордой назад, чтобы кот успокоился.

В общем, они вернулись. Елизавета Петровна плакала навзрыд. Эта каменная женщина рыдала!.. Она отказалась оставить кота в его родной квартире и потащила в свою. Антон посмотрел удивленно на Таню.

— Там такая история. Хозяйка вообще держит его на балконе. Мама ее пыталась переубедить. Поэтому она так долго с ним сидит. В это время он с ней на кухне. Спасибо тебе огромное. Ты зайдешь к нам? Чаю хотя бы выпить… — Таня посмотрела на него так, как будто не надеялась, что он согласится.

Он вошел в квартиру. К нему бросилась Верона, а вокруг нее, пытаясь ее оттеснить, суетился этот паршивец, крушитель коллекции и его, Антона, судьбы. Он ему обрадовался тоже! Антон присел на корточки, чтобы рассмотреть преступника поближе. Он оказался такой замечательный! Пах мехом и молоком. И тут же по-деловому стал зализывать его кровоточащие царапины на шее.

— Ты видишь, какой он добрый? — радостно сказала Таня. — Он сейчас залижет ранки. А потом я тебе еще все замажу хорошей мазью. До утра заживет!

— Я правильно понял? — поднялся Антон. — Меня оставляют на ночь? Для этого нужно было всего лишь рискнуть жизнью и снять с крыши эту царапучую метелку для сметания пыли?

— Я так и знала, что ты ничего не поймешь, поэтому даже не пыталась объяснить. Иди в ванную, я приготовлю ужин всем. Животным внеплановый.

Когда Антон вышел из ванной, он услышал необычно громкий и властный голос тещи. Та говорила по телефону:

— Марина, этот вопрос не обсуждается. Ты виновата не только в том, что Марсик едва не погиб, а он бы погиб, если бы не мой зять. Ты виновата в жестоком с ним обращении на протяжении всей его жизни. Я понимаю, что у тебя аллергия. Но вообще, насколько мне известно, ты не сдавала анализы. Ты сама себе поставила этот диагноз. Думаю, он просто тебя устроил. Ты же помешана на стерильности. А тут шерсть может остаться на твоих коврах, которые надо было выбросить лет пятьдесят назад. В любом случае ты не имела права заводить живое существо. Нет, нет и нет! Я кое-что продам и куплю его у тебя. Не согласна — пойдем в суд.

Антон задумчиво вошел в кухню и сказал Тане:

— Там твоя мама собирается выкупить кота.

— Да, она так сказала еще до того, как ты его спас. Если останется в живых, я его у нее куплю. Она себя очень винит из-за того, что не вмешалась раньше. А что тебя удивляет?

— Да ничего. Я просто думаю, может, мне постоять на ушах или походить колесом? В сумасшедшем доме хорошо, когда все в равной степени сумасшедшие. А мне вдруг так захотелось, чтобы нам стало совсем хорошо…

Так оно и случилось в их спальне. Вернулись раскаленный рай, нежность, доверие… Он среди ночи включил бра и посмотрел жене в глаза.

— Как все же понять? Я был тебе не нужен. Это совершенно точно. Мы были рядом, такое невозможно не почувствовать. Ты уходила. Совсем. Ты все отрезала.

— Да. Ты и не поймешь. И никто этого, кроме другой женщины, не поймет. Просто ты очень красивый, а я нет. Вот и все. Я ждала, когда это случится, и это случилось. Ты сказал: «Валю отсюда». И это было правильно, потому что мы с мамой такая обуза… А ты можешь найти себе кого угодно. Ты что, действительно меня любишь?

— Кошмар. Я до этой минуты любил обворожительную и умную женщину. Теперь осталась только обворожительная.

— Тогда я тебе еще что-то скажу. В тот вечер, когда мы приехали и собирались просто спать, у меня просто не было сил выпить таблетку…

— То есть…

— Ну да. Я тест купила.

— И ты искала другую работу?

— Конечно. А как же выжить матери-одиночке?

— Ты меня прям убила! Так. Я завтра ищу себе в замы мужика. Ты остаешься в этом зоопарке и стережешь моего ребенка. Но я уже не прошу, я приказываю: не выноси больше мусор. И вообще, имей меня как-то все же в виду. И учитывай то, что наш ребенок — не только дворянин, как вы, но и дворняжка, как я, Верона и Чарлик. А значит, есть надежда на то, что он не будет таким полоумным, как вы с мамой. Счастье ты мое нелепое! И бесчувственное. Ты должна была заметить, что я пытаюсь и не могу от тебя оторваться.

— Я думала, мне просто кажется.

Они уснули на рассвете. Антон еще успел отметить, какой это уютный и приятный звуковой фон — сопение двух собак, которые дрыхли рядом с их кроватью в большом пушистом собачьем «лукошке». Прямо поют, дуралеи. Чарлик еще и лапками перебирает. Этот и во сне видит себя клоуном на арене цирка. Танцует.

Проснулись они оба от стука в дверь и испугались. В дверь их комнаты может постучать так рано только Елизавета Петровна, но она никогда этого не делала!

— Ой, — прошептала Таня. — Маме, наверное, плохо. Мамочка, войди, пожалуйста, а то пока мы оденемся…

Елизавета Петровна возникла на пороге комнаты… Антон мог бы принять ее за другую женщину, если бы это было возможно. Это была не его теща! Это была растрепанная дама в довольно старом халате, со страдающими глазами и дрожащим подбородком. В руках она держала кота, который, в отличие от нее, выглядел совершенно спокойным, причем он как-то плотоядно уставился на собак.

— Мама, тебе плохо? — вскочила Таня. — Наверное, сердце. Я звоню в «Скорую».

— Таня, отстань от меня со своими глупостями. Я бы никогда вас не разбудила из-за такой ерунды. «Скорую» я сама себе в состоянии вызвать. Но она мне не нужна. Все серьезнее.

— Елизавета Петровна, объясните, что произошло, — спокойно сказал Антон. — Таня испугалась, потому что вы на самом деле выглядите… потрясенной. Только садитесь, пожалуйста, в кресло, так вам будет удобнее держать этого зверя. Мне кажется, его надо держать как можно крепче: он не самым добрым взглядом смотрит на нас и собак. Я относительно цел, потому что у него было мало времени. Но это боец.

— Ерунда. Он просто в стрессе. — Елизавета Петровна села в кресло и все же прижала кота к коленям. — Дело вот в чем. Марина купила его котенком. Он никогда не жил в квартире. Только на этом ужасном балконе. Он всю эту ночь метался, ничего не мог понять. И я подумала, что надо бы взять его вещи. Чтобы он почувствовал себя дома. У него есть там какие-то подстилки, игрушки, посуда. Еще такая палка, чтобы когти точить.

— А‐а, — протянул Антон, — вот я и говорю: боец тренированный.

— Антон, — нервно сказала Елизавета Петровна. — Я ценю ваше чувство юмора, но сейчас не время, разве не понятно?

— Понятно. Что стряслось, кроме того, что ему не на чем и не на ком было потренироваться?

— Я не могла взять вещи из чужой квартиры без спросу и позвонила Марине. Говорила спокойно. А она так кричала! Так грубо, по-хамски! Она возвращается скоро, может, даже завтра. Но дело не в этом. Она велела мне вернуть Марсика на ее балкон, откуда он уже знает выход на крышу, закрыть квартиру и отдать ключи другой соседке. Она ей собирается сказать, чтобы та мне больше их не давала! Она еще пугала меня сроком за серьезную кражу.

— В смысле?

— Марсик — дорогой, породистый кот, — начала она.

— Мама, но ты же не поступишь так, как она требует? — воскликнула Таня.

— Я так не поступлю. И даже не потому, что к нему привязалась. Просто это непорядочно, это низко. И по отношению ко мне. Я не давала повода так со мной обращаться. В конце концов, мы спасли кота. Он мог погибнуть из-за нее… Но он же действительно ее собственность. Я не знаю, что делать.

— И я не знаю, — прошептала Таня. — Просто она оказалась настолько плохой… Мама, как ты могла с ней дружить? Но это не важно. Антон, а сколько дают за кражу?

— Как кража этого кота? До пяти лет. Так, дамы, полежал я тут с вами, с удовольствием послушал ваш дворянский бред, а теперь пойду делом займусь. Елизавета Петровна, дайте мне ключ от этой нехорошей квартиры и скажите, где вещи данной ценной царапучей особи. Все это сделаю я, потому что именно я мог бы ночью стать мокрым пятном под вашим домом. Из-за вашей так называемой подруги. Допустим, кот стал и мне дорог, когда мы с ним в обнимку, затаив дыхание, скользили по мокрой крыше восемнадцатиэтажного дома. Кроме этого, я найду в квартире его документы. Есть ведь где-то его паспорт, родословная. С чем ваша соседка потом пойдет в суд? Не знаете, где это может быть?

— Но это невозможно, — в ужасе произнесла Елизавета Петровна. — Я за все годы только один раз была в ее кабинете, и то недолго. Там письменный и компьютерный столы, бюро, в нем, вероятно, все документы Марсика. Но мы не можем так поступить! Это ее квартира, ее документы, ее… все.

— Документы Марсика, — так же спокойно произнес Антон. — Его посуда, какое-то тряпье. Палка для обдирания, вот с чем он перепутал трубу. А я — ваш зять. Которого могло бы уже не быть, если бы мы с этим животным сделали одно неловкое движение. И нас в квартире было трое, полагаю, были свидетели и среди соседей. Вой кота я услышал, подъезжая ко двору. Скажете, что я взял все это, предварительно вас связав. А документы мне нужны для того, чтобы подать в суд первым. За жестокое обращение с животным. Я — мирный атом, но меня это все достало. Эти трагедии в дворянском собрании на ровном месте. То есть я после двадцати часов работы полез на крышу, снял оттуда кота, чтобы вернуть его опять на балкон? Может, лучше сразу на крышу?

— Мама, — вдруг осторожно вмешалась Таня, — ты всегда стараешься быть такой несгибаемой. Но я‐то тебя знаю. Ты на самом деле ранимая и нерешительная. И вдруг приняла решение, но у тебя никогда не хватит духу довести все до конца. А ты у Марсика одна. Он больше никому не нужен… Был. Теперь, конечно, нужен всем нам. Позвони Марине и скажи действительно, что Антон тебя связал. И что он вообще или бандит, или, наоборот, прокурор.

— Ой, не могу, — расхохотался Антон. — Я как в театре. Мне уже не так обидно, что меня разбудили. Отвернитесь, Елизавета Петровна, мне нужно встать и одеться.

В прихожей Елизавета Петровна дала Антону связку ключей.

— Я пользовалась только этим. Остальные туго проворачивались, я боялась, что не смогу однажды открыть дверь.

Они сели на скамеечку в прихожей — Таня и Елизавета Петровна с котом. Сидели неподвижно. Ждали. Интерес был только в янтарных глазах Марсика. У матери и дочери взгляд был одинаково перепуганный. Они даже не шевельнулись, когда открылась дверь и вошел Антон с двумя пакетами. Он внимательно на них посмотрел и небрежно сказал:

— Люблю скульптуры женщин и кошек. А вы дышите? Марсик дышит, причем так ровно. Оставайтесь в таком положении. Вам будет интересно.

Он неторопливо достал из одного пакета кошачьи миски, потом когтеточку, какие-то шарики, тюфячок, непрезентабельный и мокрый.

— Вот это я потом отнесу на помойку. Ты поняла, Таня, что это отнесу я? Ты туда больше не ходишь. Купим Марсику новый. А вот папка с его документами. Действительно была в ящике письменного стола. Слушай, тигр, я взглянул, прямо тебя зауважал. Ты вообще не местный. Заводчица твоя живет в Великобритании. Ей и в голову не пришло, что тебя запихнут на грязный открытый балкон. И конечно, не простой ты парень. Мой вояж на крышу того стоил. Потеряем с Таней работу — продадим тебя. Шутка, девушки. И внимание. Теперь самое главное. Елизавета Петровна, Чарлик разбил такую фигурку Каппе: сидит пара веселая, обоим под девяносто, смеются, а на них с интересом смотрит петух? Может, правда, курица. Я не разбираюсь в птицах.

— Разбил, — скорбно произнесла Елизавета Петровна. — На меленькие кусочки. Даже фрагментов не осталось узнаваемых. Это очень дорогая фигурка, она стояла высоко, я сама с табуретки еле дотягивалась, когда пыль протирала.

— Так. А рыбак такой смешной, навеселе: ничего не поймал, но чему-то радуется, — тоже на меленькие кусочки? И тоже очень дорогой, тоже высоко?

— Да… Я не понимаю. Откуда ты знаешь. У нас же тогда экскурсия не состоялась… Ты вообще ко мне не заходил.

— Я‐то не заходил… А теперь не трогайте то, что я покажу. И следи, Таня, чтобы этот гангстер Чарлик не выскочил.

Антон стал доставать из другого пакета какие-то предметы, плотно завернутые в бумажные салфетки. Медленно, жестом фокусника разворачивал и ставил на полку, касаясь только через салфетки, — и пару с петухом, и рыбака, и хозяина с таксой, и еще, и еще…

Глаза Елизаветы Петровны и Тани расширялись и расширялись.

— Для того чтобы исключить ошибки, надеюсь, у вас есть список с номерами этих скульптурок, то, что это Каппе, вижу по фирменному знаку. Но вдруг есть второй экземпляр.

— Нет, у них не должно быть копий. Я сейчас принесу список.

Все сошлось. Это были фигурки Елизаветы Петровны. Женщина была страшно растеряна.

— Антон, почему ты сказал не трогать руками?

— Потому что мы вызовем полицию, и на этих дорогих вещах обнаружатся ваши старые отпечатки пальцев. И поновее — отпечатки вашей подруги Марины.

— Боже мой, — Елизавета Петровна сжала виски. — Не могу поверить. Это какое-то сумасшествие. Она, наверное, не в себе.

— Сумасшествие? — обрадовался Антон. — Я так и думал. Что вы так отреагируете. Все воры, садисты, убийцы у нас сумасшедшие, а все безответные жертвы — нормальные. Какая удобная теория… для ОПГ.

Елизавета Петровна проплакала в своей комнате целый день. Все вздыхали, проходя мимо, — и Таня, и Антон, и собаки. Только Марсик все время просил есть, валялся на новом тюфячке, который купила Таня, гордо заходил в свой новый кошачий домик, точил когти на своем шесте, а потом все равно драл диван на кухне. Он наконец понял главное в своей кошачьей жизни: он очень важный, потому что вокруг него такие волнения и суета. Но когда он дал пощечину Чарлику, который тоже захотел войти в его домик, Таня его приструнила. Просто подняла за шкирку и сказала, глядя в наглые глаза:

— Если будешь обижать этого бесхвостого ребенка, мы отнесем тебя на балкон к бывшей хозяйке.

Он все понял.

К вечеру пришла попить чаю опухшая от слез Елизавета Петровна.

— Все к лучшему, — сказал Антон. — У нее валет, у нас — туз. Кота она с радостью оставит в обмен на свободу. Ей могли бы дать реальный срок.

— Да. Я рада за Марсика. Я виновата перед вами и Чарликом, ну, у него найду способ заслужить прощение. Я получила дорогие мне вещи, я с чистой совестью оставлю Марсика, из-за которого сильно переживала. Но я потеряла дружбу и доверие. Это для меня достаточно драматично.

— Мама, но вы же не были такими уж близкими подругами, — заметила Таня.

— Не были. По той причине, что у меня вообще никогда не было близких подруг. Я общалась с Мариной, потому что она казалась мне честной и порядочной.

— Я думаю, вы подружитесь с кем-то другим, но уже не будете столь доверчивой. Это потеря, но не самая страшная, — сказал Антон. — Кстати, как такой коллекционер, как вы, на мой взгляд довольно серьезный, мог не заметить подмены?

— Не такой уж я серьезный коллекционер, — улыбнулась Елизавета Петровна. — Я любила эти статуэтки за их красоту. Жизнь у нас с Таней была тяжелая во время ее первого брака. Потом мы поехали в Италию, как будто все начали заново, и вот тогда я стала настоящим коллекционером. Думала, мы поживем какое-то время вдвоем. И тут появляешься ты. Такой скоропостижный брак! Это для вас год был полным дел, событий, любви, то есть длинным. Для меня он пролетел как несколько минут, и я пребывала в постоянном напряжении и депрессии. Протирала пыль с фигурок, думая о другом.

— Это уже интересно. Мама, а почему ты пребывала в депрессии и напряжении? У нас ведь все было хорошо.

— Я была уверена, что он тебя бросит, — сказала Елизавета Петровна. — С первой минуты. Он слишком красивый. А тебя бросил некрасивый. Я не представляла, как ты это переживешь. Старалась его как-то ухудшить, что ли, в твоих глазах. Я не выношу твоей боли. Извини, Антон, что я о тебе в третьем лице. Просто вот теперь я могу при тебе разговаривать с дочерью, как будто тебя нет. Потому что я тебе доверяю после истории с Чарликом и Марсиком. После того, как ты решил защитить и меня. У меня в жизни просто этого не было. За Таниным отцом я была замужем до первого его обмана. То есть полгода.

— Мама, ты представляешь, Антон как-то сказал, что только для нас год пролетел как минута, поэтому ты нас не понимаешь. Что мы тебя забросили.

— Ну, я же не Марсик, — опять улыбнулась Елизавета Петровна. — Я на крышу не полезу.

— Можно подвести итог? — торжественно произнес Антон. — Дамы и хвостатые господа, так получилось, что мы очень похожи, просто не могли в это поверить. Теперь некуда деваться. Придется верить. Я так понимаю, в полицию на Марину не заявляем, а меняем ее клептоманию на Марсика?

— Да, — дуэтом сказали Таня и мама.

— Но руками фигурки все же не трогайте. От Чарлика эти статуэтки спрячем в закрытое отделение. А Марина мало ли как себя поведет.

— Я не буду мучиться, — сказала Елизавета Петровна, — думая, как она себя поведет. Я все проясню сейчас.

Она вышла в прихожую, взяла свой мобильник и набрала номер. Обрамленная проемом кухонной двери, она казалась Тане и Антону стоящей на сцене актрисой, играющей роль королевы. Такая прямая спина, гордая посадка головы, твердый взгляд. Они смотрели и слушали, понимая, что это и демонстрация доверия к ним. Она не ушла в свою комнату. Она хотела, чтобы они слышали. Она не хотела быть одинокой в семье.

— Марина, добрый вечер. Я тебя разбудила? Какая жалость, но уже ничего не поделаешь. Я постараюсь коротко, тем более у нас мало времени. Возникли дела. Тебе не интересны мои дела? Думаю, ты ошибаешься. Они связаны с тем, что ты — воровка. Украденные тобою вещи работы всемирно известного автора сейчас уже у меня. Знакомый эксперт уже был и снял отпечатки пальцев — мои и твои. Так… Симулировать сердечный приступ будешь перед своими врачами. Если мне сейчас удастся уговорить своего зятя не затевать уголовное дело, которое может кончиться для тебя только реальным сроком, ключи от твоей квартиры будут у Нины Ивановны. Не получится ей их отдать — они будут у меня. Марсик? А при чем тут Марсик? Ах, ты мне его даришь… Спасибо, не надо. Поскольку плохим содержанием ты снизила его цену, он нуждается в помощи ветеринара, я заплачу тебе ровно столько, сколько он сейчас стоит. Что решил мой зять? Сейчас спрошу у него… Он сказал, чтобы ты шла к чертовой матери. Ему противно всем этим заниматься. Так что благодари судьбу. Деньги передам через Нину Ивановну вместе с ключами. Постарайся не попадаться мне на глаза.

Она разъединилась и посмотрела на Таню и Антона.

— Мама… — только и смогла произнести Таня.

— Ох, насколько же мне стало легче! Все! Вопрос решен.

Елизавета Петровна вошла в кухню, подхватила Марсика и направилась в свою комнату.

— Мама, — проговорила вслед Таня. — Коты лучше, чем собаки, лазают по стенам и разбивают все, что можно.

— Я самое ценное закрою в ящики. Остальное — да пусть. Осталось не много. Я поняла, что Марсик специально залез на крышу и хотел покончить с собой, чтобы я почувствовала, как он мне нужен. Посмотрите, это же совершенство! Ему нужно только поправиться.

Кот посмотрел на людей и собак гордым взглядом янтарных глаз, словно сказал:

— Все поняли, кто тут совершенство и лорд?

Ночью, когда Антон и Таня все пытались перестать целоваться и никак не могли это сделать, вдруг скрипнула дверь, вошел Марсик и, подняв хвост трубой, решительно прошествовал к лукошку, где в обнимку спали собаки. Он бесцеремонно подвинул Верону, устроился между ними и начал тщательно вылизывать Чарлика.

— Посмотри, — сказала Таня. — В нашем доме действительно поселились любовь и доброта. Даже у кота проснулся материнский инстинкт.

— Прям Ноев ковчег, — сказал Антон. — Не хватает кое-кого. Нет-нет, на помойку ты больше не ходишь! Я жду того, кто сам появится. В отличие от Марсика, который просто все перепутал в результате заточения на балконе, у меня прорезался отцовский инстинкт, которого, я был уверен, у меня быть не может. Просто раньше не было тебя.

Марина Крамер

Три тысячи километров над уровнем неба

Никто не возвращается из путешествия таким, каким он был раньше.

Китайская пословица

Не люблю летать в хвостовой части самолета. Первое и главное неудобство — вечные очереди в туалет и нависающие над тобой люди. Хорошо, достанется место у иллюминатора — а если нет? Так и сидишь буквой «зю», а потом болят шея и спина. Именно поэтому я стараюсь регистрироваться на рейс самостоятельно и как можно раньше, чтобы была возможность выбрать место впереди. Но именно вчера мне не повезло. Обычно я завожу в телефоне будильник, чтобы не прозевать время начала регистрации, и в этот раз поступила так же, но тут вмешался случай в образе домашнего любимца Филимона. Фили, если проще. Этот маленький мерзавец утащил мой мобильный куда-то под кухонный гарнитур, загнал в самый угол, и я, разумеется, не сразу обнаружила пропажу. Говорила мне мама — не заводи хорька, это не кошка и не собака, но я не смогла удержаться, когда увидела этот маленький коричнево‐палевый комочек в самом углу клетки в зоомагазине, куда зашла к подруге Ленке. Филя был крошечный, слабенький, и Ленка, ветеринар по образованию, сказала, что, скорее всего, он просто умрет, если его в ближайшее время никто не купит. Разумеется, мое сердце дрогнуло, и я без колебаний полезла в кошелек за деньгами. При помощи подруги я выходила хорька и обрела в его лице самого преданного друга, хотя говорят, что хорьки не привязываются к людям. Ничего подобного — любое живое существо помнит добро, которое ему сделали. Любое — кроме, пожалуй, человека.

Так вот, Филька, сам того не желая, сделал все, чтобы я оказалась, во‐первых, в хвосте самолета, во‐вторых, в окружении каких-то подростков в спортивных костюмах и, в‐третьих, рядом с бывшим мужем. Да, вот прямо в соседних креслах предпоследнего ряда. Черт тебя побери, дорогой Филимон, вернусь — отлучу от орехов навсегда.

Мое место было у иллюминатора — хоть тут повезло. Но когда я, разместившись и сунув в карман кресла книгу и очки для чтения, повернула голову вправо, то настроение мое мгновенно испортилось — в багажную полку заталкивал пижонское бежевое пальто и небольшой саквояж мой бывший муж Антон. Он, видимо, тоже не сразу понял, что происходит, потому что сел в кресло и только потом, чуть отпрянув, протянул сначала испуганно, а в конце фразы — уже радостно:

— Наташа?! Ты как тут оказалась?

— Прикинь — билет купила. Что — нельзя? — зло бросила я, понимая, что полет превратится в кошмар.

— Можно, чего ж нет… А ты в Прагу зачем?

— Антон, если ты считаешь себя обязанным поддерживать светскую беседу, то прекрати — мне не до разговоров, — игнорируя вопрос, сказала я.

— Все еще злишься? Два года прошло.

Ой, спасибо, что напомнил! Всего два года, как ты притащил в наш дом любовницу, а я вас там застукала! До сих пор помню, с каким остервенением сдирала простыни и наматрасник с супружеского ложа… На развод я подала сама, не слушая уговоров мамы, Антона, подруг и родни мужа. Я могла закрыть глаза на многое — но не на это. Мы были вместе шесть лет, и вдруг такое предательство. Я не смогла простить и понимала, что не смогу никогда — а остальные были уверены, что время все залечит, затянет. Наверное, я поторопилась, но не пожалела о разводе ни на секунду. Какой смысл жить с часовой бомбой в кармане? Ведь все равно рванет рано или поздно.

Я так задумалась, что не заметила, как мы взлетели — обычно на время взлета я погружаюсь в чтение, чтобы этот момент прошел как можно более незаметно, а сегодня даже книгу брать не пришлось — спасибо Антону. Краем глаза я увидела, как он достал из кейса какие-то бумаги и теперь просматривает их, и лицо у него при этом какое-то напряженное. Работал мой бывший супруг бухгалтером в довольно крупной фирме, занимавшейся поставками медицинского оборудования, так что не исключено, что в Прагу он летит по каким-то делам, а не отдыхать на недельку, как я. Эта поездка была моим подарком самой себе — март, погода не очень, море я не люблю, а впечатлений хочется. Потому — тихая Прага с ее узкими улочками, вымощенными брусчаткой, Карловым мостом и прочими прелестями. В Праге живет мой отец, навещу его заодно. Да просто поболтаюсь по городу, который знаю и люблю еще со студенческих лет.

Спинка переднего кресла вдруг резко откинулась, едва не ударив меня по голове — надо же было именно в этот момент полезть в карман за книгой и очками… Я испуганно ойкнула, и между кресел возникла половина мужского лица:

— Простите, я не хотел.

— Я надеюсь, — пробормотала я, отметив, что у мужчины очень приятный голос.

Водрузив на нос очки, я погрузилась в чтение — люблю в полете развлечь себя хорошим детективом.

— Наташ, ты извини, что отвлекаю… — вдруг произнес Антон, чуть коснувшись моего локтя.

— Ну, чего тебе? — не совсем любезно поинтересовалась я, чувствуя, что сейчас Антон начнет просить о каком-то одолжении — он всегда начинал говорить таким просительным тоном, если ему было что-то нужно.

— Скажи, у твоего отца ведь есть банковский счет в каком-то из пражских банков?

— Странный вопрос. Тебе зачем?

— Мне должны перевести деньги, а я оставил дома свой бумажник. Поездка предстоит длительная, я совсем без копейки, понимаешь? А Андрей Петрович мог бы мне помочь.

— Я не могу тебе ничего пообещать, не поговорив с папой. И, если честно, мне вообще не хочется ничего тебе обещать. И видеть тебя не хочется.

— Наташ… я понимаю, что обидел тебя, но ведь прошло два года — неужели ты все еще помнишь об этом?

— Я не хочу больше разговаривать с тобой, — отрезала я, — будь добр — уткнись снова в свои бумажки, а?

Антон вздохнул, но не стал возражать — ну, еще бы. Ему нужна банковская карта моего отца, и я сейчас могу говорить все, что взбредет в голову, и Антон стерпит. Мне почему-то в тот момент не пришел в голову вопрос о том, как бы он выкручивался, не встреть в самолете меня.

Молодые люди в спортивных костюмах начали ходить по салону самолета, довольно громко переговариваясь и нависая над креслами. Им делали замечания, но они почти не реагировали до тех пор, пока сидевший передо мной мужчина не встал и не сказал негромко, но как-то очень уж убедительно:

— Всем сесть на места и заняться делом.

Эта вроде безобидная фраза мгновенно разогнала спортсменов по местам, и в руках у многих я увидела планшеты с включенной записью каких-то соревнований — даже не сразу смогла понять, что это. Одетые в странные широкие штаны, белые рубахи типа кимоно и шлемы люди исполняли нечто вроде танца с мечами или длинными палками. «Восточное что-то», — подумала я про себя, пытаясь вспомнить, видела ли подобное раньше. Мужчина же, окинув салон внимательным взглядом и убедившись, что все выполнили его просьбу, громко произнес:

— Я приношу всем извинения за своих воспитанников.

Раздались аплодисменты, но он вернулся на свое место и, насколько я смогла увидеть, вставил в уши наушники. «Так он тренер, оказывается… видимо, уважают его, раз так быстро угомонились». Я снова взялась за книгу, но мне снова помешал Антон:

— Наташ, так что — ты поговоришь с отцом?

— Ты чего пристал ко мне? Сказала — спрошу, но не обольщайся, папа может отказать. С какой радости он должен тебе помогать?

— Но это же такая ерунда — получить деньги и снять их с карты! Я бы помог.

— Ну и молодец. А теперь оставь меня в покое.

— Злая ты стала, — вздохнул бывший муж.

— Антон, я же по-человечески попросила — отстань.

— Хорошо, ты не услышишь моего голоса до конца полета, но пообещай, что позвонишь отцу, как только зайдем в здание аэропорта.

— Ты еще и условия мне диктовать будешь? — возмутилась я, и Антон примирительно поднял руки.

— Все, умолкаю.

Он действительно молчал до конца полета и даже не попытался приблизиться ко мне в автобусе, довозившем нас до терминала, однако его пристальный взгляд я чувствовала спиной. Пока ждали багаж, Антон держался в стороне, но по напряженному выражению его лица я видела, что он переживает и волнуется. Странное поведение для Антона — у него очень крепкие нервы, и волноваться из-за такого пустяка, как забытый бумажник, он не стал бы. Наконец по ленте транспортера поползли первые чемоданы, и народ принялся стаскивать свои на пол. Вот и мой небольшой чемоданчик. Я протянула руку, но меня опередили, и чемодан через секунду стоял у моих ног. Я обернулась и увидела того самого мужчину-тренера.

— Спасибо.

— Не за что.

Я выдвинула ручку и пошла в сторону выхода.

— Наташа! Подожди, куда же ты?! — раздался за спиной почти истеричный выкрик Антона, и я невольно остановилась.

Он спешил ко мне, еле волоча за собой два огромных чемодана на колесах и саквояж с кейсом. Странно — в командировку вроде, а вещей полдома привез. Хотя, может, это подарки — он часто привозил партнерам что-то в качестве презента, в основном водку и икру, конечно.

— Куда же ты? — обиженно проговорил Антон, останавливаясь и тяжело дыша. — Обещала же помочь…

— Обещала, значит, помогу. Но, может, мы хотя бы из зала прилета выйдем?

Остановившись недалеко от выхода из аэропорта, я достала мобильный и набрала папин номер. Он долго не брал трубку, но потом ответил:

— Да, Натуся, ты прилетела?

— Привет, папочка. Я еще в аэропорту, сейчас возьму такси.

— Не нужно. Тебя ждет машина, я сейчас перезвоню водителю и скажу, откуда тебя забрать.

— Пап, не стоило…

— Перестань. Водителя зовут Янек, он, если что, высокий блондин с усиками.

— Хорошо, постараюсь не пропустить. Пап… — перехватив умоляющий взгляд Антона, начала я, — ты не мог бы помочь одному человеку?

— Смотря кому и чем.

— Антону… я его случайно встретила в самолете, он сюда в командировку, а бумажник забыл. Словом, денег у него нет…

— И что — ему нужно взаймы? — перебил отец, но я заторопилась:

— Нет-нет, что ты! Он просит разрешения получить деньги на твою банковскую карту. Ему переведут, ты снимешь и отдашь. Можно?

— А… ну, это можно. Сейчас сброшу тебе номер в сообщении. И поторопитесь там с Янеком — у меня готов обед.

— Все, папулечка, целую, до встречи. И спасибо, — пропела я и нажала кнопку «сброс». — Все, доволен? — повернувшись к Антону, спросила я, и он кивнул:

— Ты, Наташка, человек. Я тебе этого никогда не забуду.

— Лучше забудь. Сейчас дождемся сообщения, запишешь номер счета и папин телефон — и чтобы я тебя больше никогда не видела.

— Конечно! — с жаром заверил Антон. — Я обещаю, что никогда больше не обращусь к тебе с просьбой.

— Это было бы прекрасно.

Пока мы ждали сообщение, я, оглядываясь по сторонам в поисках Янека, увидела все тех же молодых спортсменов, плотным кольцом окруживших тренера. Они рассматривали карту и пытались что-то на ней найти. Телефон звякнул, предупреждая о полученном сообщении, и я отвлеклась, открыла его и продиктовала Антону номер счета и телефон отца.

— Все? Могу быть свободна? — иронично спросила, убирая телефон в карман сумки, и Антон рассыпался в преувеличенных благодарностях, но я перебила: — Я поняла — ты мне жутко обязан и все такое. Освобождаю тебя от всех обязательств и необходимости меня благодарить. Всего тебе хорошего, Антон.

Повернувшись, я откатила свой чемодан на несколько метров, оказавшись совсем рядом со спортсменами, которые о чем-то оживленно спорили.

— Нет, погодите… это не в центре, это где-то ближе к окраинам, — сказал тренер, — только пока не могу понять, в какую сторону.

— Позвольте, я помогу? — предложила я, и на мой голос обернулись сразу все. — Я хорошо знаю город и могу объяснить, куда вам нужно.

— Да, если можно, помогите, пожалуйста. Организатор не прислал автобус, будем добираться сами, — тренер протянул мне карту и ткнул пальцем в какую-то точку. — Вот тут наш отель.

Я бросила взгляд на карту и невольно улыбнулась:

— Да мы соседи! Это Жижков, район Прага‐3, всего пятнадцать минут пешком от центра, а на трамвае — пять остановок. Ваш отель прямо у остановки, а мой отец живет в доме напротив.

— Очень оригинально, — улыбнувшись, сказал тренер, — никогда не подумал бы, что бывают такие совпадения.

— Хотите, я помогу вам вызвать такси? — предложила я. — Я говорю по-чешски и смогу объяснить, какая машина нужна и куда вас отвезти.

— Огромное вам спасибо, девушка. Вы нас очень выручите.

Я набрала номер такси, объяснила, что нужен микроавтобус, и назвала адрес отеля.

— Вы должны будете заплатить что-то около двадцати евро, — сказала я, обращаясь к тренеру, — автобус будет через двадцать пять минут, я подожду, пока вы уедете.

— Так мы можем вас с собой захватить, если вам в соседний дом.

— Нет, спасибо, за мной приехали, — я увидела приближающегося к нам высокого блондина с усиками, одетого в яркую оранжевую куртку и черные джинсы.

— Тогда поезжайте, мы уж сами как-нибудь, — сказал тренер и, отведя меня чуть в сторону, вдруг спросил: — Как вас зовут? Наталья же, если я не ослышался?

— Да. А вас?

— А меня Олег. Не сочтите за наглость, но… я чувствую себя обязанным вам за помощь и хотел бы пригласить на чашку кофе. Вы не против?

— Нет, — улыбнулась я, — если хотите, я могу показать Прагу вам и вашим воспитанникам.

— Мы это обсудим как раз за кофе. — Он вынул из кармана телефон и вопросительно взглянул на меня.

Я продиктовала номер и попрощалась — тактичный Янек не приближался, но не стоило заставлять его ждать. Он представился и заговорил по-чешски — видимо, от папы знал, что я отлично разговариваю на этом языке:

— Ваш папа, наверное, волнуется, нам пора ехать.

— Да, извините, что заставила ждать, но этим людям нужна была помощь…

— Ничего, я ждал не очень долго, — улыбнулся чех, подхватывая мой чемоданчик, который потерялся на фоне его внушительных размеров.

Оглянувшись в дверях, я увидела, как Олег провожает меня взглядом и чуть заметно подмигивает.

Папа оказался в своем репертуаре… Едва я вошла в прихожую, как попала в облако таких запахов из кухни, что слюна начала вырабатываться с удвоенной силой. Сам он вышел откуда-то из глубины большой квартиры и раскинул руки для объятий:

— Наташка, как же ты выросла!

Я повисла у него на шее и пробормотала, уткнувшись носом:

— Пап! Мне тридцать лет… куда я выросла? Постарела разве…

— Вот глупындра, — рассмеялся он, ставя меня на ноги и помогая снять куртку, — ты для меня всегда ребенок. Ну, проходи, мой руки — и за стол, буду кормить.

— Не сомневаюсь, — буркнула я, предвкушая папины кулинарные изыски.

Будучи врачом, папенька мой обожал кухню и свободное время посвящал этому увлечению. Чешские блюда ему удавались особенно, и это меня пугало — за неделю был реальный шанс прибавить килограмма два-три, а то и больше.

На столе меня ожидало нечто… Я просто не представляю, как еще можно охарактеризовать то, что я увидела на огромной тарелке. Две восхитительно пахнущих оладьи из натертого картофеля служили основанием и крышкой своеобразного бутерброда, а прослоены были мелкими кусочками говядины и курицы, обжаренными в красном соусе, на вкус оказавшемся чуть сладковатым. Рядом — небольшие горки квашеной и свежей капусты, мелко натертая свежая морковь… В сочетании с темным пивом это оказалось так вкусно, что я, закончив жевать, еще несколько минут не могла прийти в себя от удовольствия.

— Па-ап… — выдохнула я, обретя возможность соображать, — это… это же…

— Знаю-знаю, — засмеялся он, убирая пустые тарелки в посудомойку, — это очень вкусно.

— Слово «вкусно» не отражает смысла. Как называется?

— Да никак — мясное ассорти. Его подают в моем любимом ресторанчике «У Бронцу» на Бискупской, это совсем недалеко от центра, я тебя туда отведу обязательно. Работаю недалеко, привык ходить к ним обедать, знаком со всеми, в общем, свой человек, — улыбнулся папа, ловко управляясь с блестящей новенькой кофемашиной, — так и удалось рецептом разжиться. Завтра приготовлю тебе курицу с ананасами.

— Боюсь, до завтра я не проголодаюсь, — рассмеялась я, принимая из его рук чашечку с кофе.

Мы перебрались в просторную гостиную, окна которой выходили на Таборитску улицу, и я, подойдя к большому окну, отдернула занавеску. Поднялся ветер, что для марта в Праге довольно странно — обычно здесь уже достаточно тепло. Словно услышав мои мысли, папа сказал:

— Хорошо, что ты догадалась в теплой куртке прилететь. Гулять ведь много будешь?

— Как обычно.

Мы попили кофе, папа расспросил о маме — будучи в разводе, они умудрились остаться хорошими друзьями и довольно спокойно общались между собой, чего мне с Антоном, например, не удалось. Я вдруг поймала себя на мысли, что постоянно бросаю взгляды на лежащий рядом мобильный. Неужели жду звонка от Олега? Но он же не сказал, что позвонит сегодня…

Позвонил он к вечеру, когда мы с папой удобно расположились в креслах и, попивая чай, болтали о работе — династия эндокринологов, как-никак. Я извинилась и вышла в соседнюю комнату.

— Да, я слушаю.

— Наталья, добрый вечер, это Олег.

— Добрый вечер. Вы устроились, все в порядке?

— Спасибо вам за помощь, мы довольно быстро добрались и расположились, мои мальчишки со вторым тренером ушли гулять, а я решил выпить кофе. Как вам такое предложение? Или вы устали?

— Я уже хорошо отдохнула, так что вполне созрела для чашки кофе, — проговорив эту фразу, я даже сама удивилась тому, с какой легкостью соглашаюсь на подобное — после развода я ни разу не была на свидании, отвергая все попытки мужчин приблизиться ко мне. Видимо, подспудно ожидала нового предательства.

— Тогда я жду вас на улице? Сколько времени вам нужно, чтобы собраться?

— Минут десять.

— Ого… впервые встречаю женщину, способную собраться за десять минут, даже не верится, — с неким подобием уважения протянул Олег, и мне стало смешно:

— Засекайте время.

Я положила трубку и пошла в свою спальню, натянула джинсы и свитер, чуть подкрасила губы и взяла небольшую сумочку. Папа вышел в прихожую и поинтересовался, куда это я направляюсь на ночь глядя.

— Прогуляюсь, — уклончиво ответила я, но папу не проведешь.

— Хорошо. Но пусть это «прогуляюсь» проводит тебя до дома.

Я рассмеялась и поцеловала его в щеку:

— Папуль, я взрослая уже.

— Ну и что? Это не значит, что мужчина не должен проводить тебя до дома.

— Не беспокойся, проводит. Можешь в окно выглянуть, чтобы посмотреть, с кем пойду.

Я была уверена, что широкие плечи, высокий рост и спортивная фигура моего нового знакомого убедят папу в том, что за безопасность волноваться не стоит.

Олег ждал меня у входа в отель, так как не знал точно, откуда я появлюсь. Я перебежала улицу и подошла к нему, украдкой бросив взгляд на окно, за которым угадывался папин силуэт:

— Ну что? Я уложилась в норматив?

— Более чем, — удовлетворенно кивнул он. — Ну что — куда мы направимся?

— Вы же города не знаете? — полуутвердительно сказала я и, получив подтверждение, предложила: — Тогда давайте поедем в центр. Можно, конечно, пешком, но холодновато.

Олег согласился, и мы благополучно запрыгнули в подошедший как раз к остановке трамвай.

Папа успел снабдить меня билетиками, я отметила оба и протянула один Олегу:

— Вот это называется забавным словом «изденки», видите — тут указано «30 минут»? Это значит, что полчаса мы можем ездить по этому билету, вот тут контрольное время.

Олег повертел билетик в пальцах и хмыкнул:

— Язык интересный.

— Это вы еще не все слышали. Вот, кстати, проезжаем заведение с надписью «HERNA», видите? — я показала на большое темное окно с красной надписью, звучавшей как не очень приличное слово. — Это казино.

— Казино? Что — так называется?

— Да. Так будет «казино» по-чешски.

Олег рассмеялся:

— А ведь суть отражена верно.

До остановки «Площадь Республики» мы развлекались, читая названия пивниц и кафе, я переводила, а Олег пытался повторить. Выйдя и повернув направо, мы оказались в довольно плотной толпе, окружавшей импровизированные ярмарочные лотки с жарящимся мясом, шпикачками, трдельниками и прочими вкусностями. Была суббота, народ гулял, вокруг море туристов, смех, веселье, музыка… Нас тоже захватило ощущение всеобщего праздника, и мы с удовольствием окунулись в толпу.

— Мы вполне можем не пить кофе, а погулять здесь, — предложила я.

— Тогда угощу вас глинтвейном, а то прохладно. — Олег шагнул к палатке, где высокая брюнетка в скоморошьей шапке наливала умопомрачительно пахнущий клубникой и яблоками глинтвейн в большие картонные стаканы, и вынул деньги.

— А себе? — удивилась я, принимая от Олега свою порцию.

— А я не пью спиртного.

— О, я забыла, что вы спортсмен. А кстати, какой вид? — поинтересовалась я, делая глоток и чувствуя, как мне сразу становится тепло.

— Айкидо Айкикай, ен-дан, или четвертый дан.

— И что это значит?

— Это значит, что я свободно владею техникой и при сдаче экзамена писал эссе, — улыбнулся Олег. — Самый высший дан — десятый, но его практически никому не присуждали.

— А сюда вы зачем?

— Соревнования. Трое из моих учеников сдают на второй кю, или ни-кю, а четверо — на третий, или сан-кю. Непонятно? — снова улыбнулся он, глядя на мое недоуменное лицо, и я потрясла головой:

— Вообще непонятно.

— Хорошо, объясню, только пойдем по улице, в толпе трудно разговаривать.

— Да, давайте выбираться.

Мы свернули на Прикоп и пошли в сторону Вацлавской площади. У меня в сумке вибрировал мобильный, но я не хотела брать трубку — у папы вряд ли что-то срочное, а больше звонить некому. Олег рассказывал о системе классов, принятых в айкидо, о схеме проведения экзамена, о техниках, используемых в этом виде спорта. Он говорил так увлеченно, что я практически видела перед собой картинки поединков и предтурнирную подготовку.

— Я вас совсем заболтал, — вдруг остановился он и показал на сумку, — а у вас там телефон надрывается. Может, ответите? Я отойду, чтобы не смущать.

Я вынула трубку — это оказался папа.

— Да, папусик, что-то случилось?

— Наташка, ты далеко от дома? — взволнованным голосом спросил папа, и я занервничала:

— Нет, я на Прикопе, а что?

— Если можешь, срочно вернись домой.

— Что случилось?

— Домой вернись, это не телефонный разговор.

У меня затряслись коленки — что могло произойти за тот час, что меня нет? Папе плохо? Но он бы не мне звонил, а другу Брониславу, он терапевт. Я растерянно посмотрела на Олега, стоявшего метрах в пяти, и шагнула к нему:

— Олег, вы извините меня, но прогулка закончилась. Позвонил папа, мне срочно надо домой. Вы, если хотите, оставайтесь, остановка там же, где мы выходили…

— Нет, я провожу вас. Догуляем в другой день.

Мы поспешили к трамвайной остановке, и весь обратный путь до Таборитской я терялась в догадках, что же могло случиться у папы. Попрощавшись с Олегом, я бегом понеслась в подворотню, кое-как открыла входную дверь и, не дожидаясь лифта, побежала на третий этаж, перемахивая через ступеньки. Запыхавшаяся, в расстегнутой куртке, с шарфом в руке, я вломилась в квартиру и истошно заорала:

— Папа, ты где?!

— Я в кабинете. Ты что так кричишь? — но в его голосе я услышала тревожные нотки и растерянность.

Сбросив ботинки, я, на ходу стягивая куртку, пошла в кабинет. Папа сидел в кресле, перед ним лежал телефон, рядом — пепельница и сигарета. Папа бросил курить восемь лет назад, это что же должно было случиться, чтобы он вновь схватился за сигарету?!

— Папа, что?!

Он поднял на меня глаза и тихо спросил:

— Ты во что меня втравила, Наташка?

Я не могла взять в толк, о чем он говорит:

— Ты нормально объясни?!

Он подтолкнул ко мне телефон и нажал пальцем на дисплей. Открылось сообщение из банка, в котором я увидела зачисленную на счет сумму с шестью нулями. В евро.

— Не поняла… откуда у тебя такие деньжищи?

— Это не у меня. Это, как ты понимаешь, твоему Антону перевели. Скажи, откуда у бухгалтера такие средства в валюте?

Я опустилась прямо на пол и сжала руками голову. Эта сумма объясняла и нервозность Антона, и его странно большой для командировки багаж… Ничего он не забывал дома, никаких кредиток. Он сбежал, рассчитывая прикарманить деньги, которые какая-то фирма заплатила его фирме за оборудование, только и всего. И тут ему так удачно подвернулась я — не нужно даже открывать счет на какого-то левого человека, можно попросить моего папу… Ах ты, урод… да к отцу же первому наведаются — докажи потом, что ты этих денег не видел… И я развесила уши, дура. Как же теперь быть?

— Он тебе не звонил? — охрипшим от волнения голосом спросила я, и папа отрицательно покачал головой:

— Наверное, завтра позвонит.

— Что мы можем сделать до завтра?

— Сейчас ничего — разве что заблокировать карточку как потерянную. Пока перевыпустят…

— А что это даст?

— Я смогу снять деньги только по паспорту в отделении банка.

— И тебя тут же сдадут в полицию, да? Такую сумму тебе никто сразу не выдаст наличными-то.

— Будем думать… — беспомощно отозвался папа, и я почувствовала укол вины — ну, зачем я пожалела Антона, неужели не могла догадаться?

— У тебя есть какие-то знакомые юристы?

— Есть адвокат, у него офис в том же доме, что и мой. Думаешь, уже надо?

— Пап, я не знаю… я врач, а не следователь. Но нужно как-то себя обезопасить. Я догадываюсь, откуда деньги… Никогда бы не подумала, что Антон — вор.

— Ладно, — произнес папа более решительно, — давай-ка пойдем спать, утром будет лучше думаться, сейчас все равно ничего не сделаешь, ночь на дворе.

Мы разошлись по комнатам, но какой там сон, когда такое происходит… Вот тебе и удовольствие от поездки в любимый город, вот тебе и тихие посиделки в Клементинуме за старинными книгами, вот и прогулки по Карлову мосту и Летенским садам… И все Филька, паразит! Не утащи он мобильник — и все могло пойти иначе, Антон бы просто не заметил меня, не подошел с просьбой, я бы ничего не знала…

Всю ночь я пролежала без сна, ломая голову, как бы избежать проблем. Папа, похоже, тоже не очень выспался, потому что утром в кухне слышался грохот падающей посуды, звон разбитой чашки и негромкая ругань, чего папа себе не позволял в принципе.

— Так, Наташка, — решительно заявил он мне, когда я появилась на пороге, — ты сегодня идешь гулять. Гуляешь и ни о чем не думаешь. Я постараюсь все решить, карту заблокировал, буду ждать звонка от твоего прохвоста.

— Пап, как я могу гулять, когда тут такое… — начала я, но он перебил:

— Не желаю слушать! У тебя всего неделя отпуска, вот и отдохни. От того, что ты будешь психовать, сидя дома, ситуация не поменяется. Позвони своему вчерашнему кавалеру, своди его куда-нибудь — ну, найдете чем заняться. Сделай, как я говорю.

У меня не осталось выбора, но звонить Олегу было как-то неудобно, и я решила погулять в одиночестве.

Однако Олег позвонил мне сам, застав прямо у входа в музей Альфонса Мухи, где я собиралась купить пару постеров для своего кабинета — очень люблю его графику.

— Наталья, доброе утро. Как ваши дела? Вчерашние неприятности улеглись?

— Если бы, — пробормотала я, не желая, однако, вдаваться в подробности. — А как ваши дела?

— Мы завтракаем и едем в зал. Хотел пригласить вас, если интересно.

И я неожиданно согласилась — в конце концов, Муха никуда не денется, постеры куплю в любой другой день. Расспросив, на какой улице находится зал, я прикинула, как туда добраться, и договорилась с Олегом встретиться прямо там.

Первое, что я увидела, подходя к зданию, где размещался зал, был огромный развевающийся на ветру флаг с тремя иероглифами. Я остановилась и задрала голову, надеясь, что где-то есть перевод на чешский, но нет, его не было.

— Эти три иероглифа обозначают слово «айкидо», — раздался за спиной голос Олега, вышедшего откуда-то из-за колонны. — «Ай» — любовь, гармония, согласованность, «ки» — жизненная энергия, «до» — путь.

— Теперь понятно. Получается, что все восточные единоборства объединяет слово «путь»?

— Совершенно верно. Ну что — идем внутрь? Вы снова без шапки, — заметил Олег, хотя сам стоял в тонких широких штанах и шлепанцах.

В большом зале оказалось многолюдно. Олег усадил меня так, чтобы я могла видеть татами, на котором будут выступать его ученики, и ушел, пообещав вернуться через некоторое время. Воспользовавшись тем, что соревнования еще не начались, я позвонила папе. У него было дневное дежурство, но он ответил и сказал, что Антон ему еще не позвонил. Я немного успокоилась, как будто отсутствие звонка гарантировало и отсутствие проблем.

Начались поединки, я, конечно, совершенно ничего не понимала, но зрелище завораживало. Казалось, что противники не прилагают никаких усилий, но один из них непременно оказывался на татами, я даже не могла понять, каким образом это происходит. Олег вернулся примерно через час и извинился, что заставил меня ждать в одиночестве, но я, увлеченная происходящим, только отмахнулась:

— Это мелочи. Объясните мне, почему одежда отличается?

— Штаны-хакама разрешены только с первого дана, тем, у кого «кю», предписано заниматься в кэйкоги. Они отличаются от другой одежды для единоборств особенной прочностью, так как шьются из ткани с двух- или трехниточным плетением, — объяснил он. — Это увеличивает прочность костюма при захватах. Видите, на левом рукаве у большинства нашивки? Это название клуба. Или имя — если твой дан позволяет.

— А в чем смысл? Ну, в чем заключается идеология? Ведь у каждого вида борьбы есть такая, да?

Олег умолк на секунду:

— Айкидо Айкикай основывается не на боевой эффективности техник, а на искусстве как дисциплине, изучаемой для самосовершенствования личности. Понимаете? Не боевое искусство, а самопознание, самоулучшение. Поэтому у нас так много детских групп, мы делаем упор на педагогику. Я, кстати, по образованию учитель физкультуры.

Я с уважением посмотрела на собеседника:

— Надо же… я думала, что спортсмены мало внимания уделяют образованию.

— Обижаете, Наталья. Я кандидат педагогических наук, — с улыбкой парировал Олег, и я покраснела:

— Простите, глупость ляпнула.

— Ничего, это не обидно. Ну что — мы закончили на сегодня. Можем пойти куда-нибудь.

— Давайте возьмем ваших учеников, если хотите — я им экскурсию проведу, — предложила я, и Олег согласился:

— Да, было бы хорошо.

Спустя полчаса мы покинули зал большой компанией и направились к Карлову мосту, по которому я собиралась вывести всех из Малой Страны в исторический центр. Ребята оказались любопытными и задавали множество вопросов, я еле успевала отвечать. Было приятно, что Олег, идя рядом со мной, с уважением посматривает в мою сторону, чуть склоняя голову к левому плечу. Гуляли мы так довольно долго, ребята покупали на мосту сувениры, долго фотографировались у подножия каждой скульптуры, украшавшей пролеты, слушали шарманщика и небольшой оркестрик, где тон задавал веселый толстячок, игравший на обыкновенной стиральной доске при помощи столовой ложки. Потом мальчишки проголодались и вместе со вторым тренером Сергеем отправились в ближайший ресторанчик, а мы продолжили прогулку, дошли до Парижской и остановились возле моста, ведущего к Летенским садам.

— Хотите туда? — указав рукой вверх, спросила я. — Там, правда, подъем крутой, зато в самих садах чудесно, и метроном посмотрим заодно. Оттуда вид на всю Прагу.

— Вы не устали ходить, Наташа? — спросил Олег, и я вдруг подумала, что, возможно, ему хочется отдохнуть.

— Я — нет, но если вы…

— Я‐то? Да вы что, я старый пешеход. Полезно для сердечной мышцы.

— Тогда идем? — я потянула его к пешеходному переходу, где как раз загорелся зеленый свет.

Мы обошли всю территорию Летенских садов, уже смеркалось, но, посовещавшись, мы все же решили спуститься не там, откуда пришли, а дойти до Пражского Града и ротонды Cвятого Витта. Мы спускались по узкой длинной тропе, справа были кирпичные стены, а слева — глубокий овраг, заросший деревьями и кустарниками.

— Тут летом очень красиво, — говорила я, — когда все зеленое. А сейчас это место выглядит жутковато — для кинематографистов настоящая находка, трупы прятать удобно.

Олег бросил взгляд вниз и вдруг остановился, поймав меня за рукав куртки:

— Посмотрите вниз, Наташа. Вам не кажется, что вон там, правее, что-то лежит?

У меня по спине пробежали мурашки — было уже темновато, и, хотя впереди приветливо светились огнями улочки Пражского Града, в этом месте было довольно жутко. А там, куда указывал Олег, действительно что-то лежало.

— Может, мусор какой-то? — не совсем уверенно предположила я, но Олег покачал головой:

— Слишком странно лежит. Нужно посмотреть.

— Олег, может, не надо?

— Надо. Вдруг это человек и ему плохо? — возразил он и стал спускаться по склону, хватаясь за голые ветки кустарников.

Я переминалась с ноги на ногу, ожидая, когда он доберется до своей находки, и очень надеялась, что это окажется какой-нибудь куль тряпья — мало ли…

— Наташа, нужно вызвать полицию! — крикнул Олег снизу, и я вздрогнула:

— Зачем?

— Это труп.

У меня подкосились ноги, и я осела прямо на брусчатку. Олег, заметив это, начал взбираться вверх, перешагнул через невысокое ограждение и поднял меня на ноги:

— С вами все в порядке?

— Я… испугалась… — пробормотала я, пытаясь отряхнуть куртку. — Надо же — врач, а от неожиданности испугалась…

— Врачи тоже люди. Давайте все-таки полицию вызовем.

Я догадалась, что он имеет в виду — мой чешский. Пришлось звонить и объяснять, что произошло. Мне предложили никуда не уходить и дождаться приезда полицейских. Я пересказала диалог Олегу, и тот пожал плечами:

— Ну, это нормально.

Ждать пришлось недолго, вскоре мы услышали вой сирены, и через пару минут в овраг уже спускались полицейские, оцепляли место страшной находки желто-черной ограничительной лентой. Туда же спустились, как я поняла, эксперты, а нас попросили пройти к машине, и уже там молодой человек начал задавать вопросы и смотреть документы. Услышав, что я говорю по-чешски, он переключился на меня и только изредка кивал в сторону Олега, давая понять, что вопрос адресуется ему. Я переводила. Записав показания, молодой человек попросил у нас номера мобильных телефонов и адреса, я назвала оба и упомянула, что я здесь в гостях у отца, являющегося гражданином Чехии.

— Это хорошо. Я могу записать данные вашего отца?

Я назвала имя и фамилию, телефон и адрес частной клиники, где папа работал. Молодой человек все аккуратно записал и сказал, что мы можем быть свободны. Мы поспешили покинуть это «приятное» место и на ходу решили, что в ротонду пойдем в другой раз — а лучше вообще не пойдем.

— Странные у нас выходят прогулки, Наташа, — заметил Олег, сидя рядом со мной в трамвае, — то у вашего папы неприятности, то находим то, что не должно на улице лежать…

— Боитесь подумать о том, что может произойти завтра? — невесело пошутила я.

— Надеюсь, что эти происшествия не отпугнут вас, — серьезно ответил он. — Со мной не всегда такое происходит, видимо, это город виноват — говорят же, что в Средневековье тут было полно вампиров и темных сил.

— Вы в это верите?

— Нет, — улыбнулся Олег, — это к слову. А город мне нравится.

Папа только вернулся, судя по лужицам, натекшим с его ботинок в прихожей. Я разулась, пошла по квартире и обнаружила его сидящим в кресле у окна прямо в пальто.

— Пап, ты чего?

Не поворачивая головы, он ответил:

— А ведь Антон так и не позвонил.

— Странно… если ему нужны были эти деньги, должен был с утра телефон оборвать. Может, завтра?

— Может. Но меня угнетает эта сумма, лежащая на моем счету — могут возникнуть проблемы.

— Папа, прости меня, — я села прямо на пол и прижалась щекой к его руке, — я же не могла подумать…

— Ты тут ни при чем, Натусик. Ты хотела помочь — я бы тоже так поступил. Кто знал, что Антон такое устроит?!

Не знаю, почему, но я ничего не рассказала ему о найденном нами с Олегом трупе в Пражском Граде.

Утро началось со звонка на мой мобильный с неизвестного пражского номера. У меня глухо ухнуло внутри — может, это Антон? Но, сняв трубку, я услышала незнакомый мужской голос, попросивший позвать Наталью Ломакину.

— Это я.

— Госпожа Ломакина, с вами говорят из регионального отделения полиции. Просим вас приехать в отделение к десяти часам к следователю Новотны.

— А в чем дело?

— Этот вопрос вы зададите следователю.

Положив трубку, я затряслась от ужаса — в полицию! Мамочки, это ведь из-за трупа… Нет, я, конечно, ни в чем не виновата, но оказаться в полиции в чужой стране — это для меня как-то за гранью. Придется будить папу…

Но он и так уже не спал. Увидев мое бледное лицо, папа сел на постели и спросил:

— Еще что-то случилось? Кто звонил?

— Из полиции. Я… мы… в общем, мы вчера во время прогулки нашли в овраге в Пражском Граде труп. Вызвали полицию, нас опросили и отпустили, а теперь мне звонят и просят приехать к следователю, — жалобно проговорила я.

Папа вздохнул:

— Только ты могла найти труп, гуляя в Старом городе. Но ехать нужно. Какое время тебе назначили?

— Десять.

— Отлично. Я сейчас же позвоню Матею, он поедет с тобой.

— А кто это?

— Тот самый адвокат, что работает в одном здании со мной. Собирайся, не теряй времени.

Мы с паном Матеем подошли к зданию отделения полиции одновременно. Приятный толстячок в пальто и ботинках на толстой подошве поздоровался с папой за руку и представился мне на ломаном русском, но папа сразу сказал, что в этом нет необходимости, так как я говорю на чешском языке и понимаю его. Пан Матей заметно повеселел.

Папа остался ждать нас в ближайшем кафе, а мы вошли в здание. Подобные учреждения всегда навевают на меня ужас, даже не могу объяснить, в чем причина. Наверное, это что-то генетическое, память предков или что-то еще.

— Только я вас предупреждаю, Натали, чтобы вы не говорили лишнего. Отвечайте на вопросы — и все. Не волнуйтесь, все будет в порядке, — инструктировал меня пан Матей, пока мы шли к кабинету следователя.

Им оказался тот самый молодой человек, что опрашивал нас с Олегом вчера, и мне стало немного легче — все-таки знакомое лицо.

— Доброе утро, пани Ломакина. Вы с адвокатом?

— Я не знаю ваших законов, мне бы не хотелось совершить ошибку, — пробормотала я, садясь на указанный мне стул.

— Я вас пригласил для опознания.

— Опознания? Какого опознания? — недоумевающе спросила я, переводя взгляд со следователя на адвоката.

— Вам знаком господин Антон Ломакин?

— Да. Это мой бывший муж. Но какое отношение…

— То есть вы не знаете, что ваш бывший муж убит? И что его труп вы со спутником нашли в овраге?

Это было как раскат грома. Антон убит?! И то, что лежало там, на дне оврага, — это он? Господи, какие ужасающие совпадения…

— Конечно, я этого не знала… а… вы уверены? Это не могло быть ошибкой?

— Для этого вы здесь — чтобы подтвердить или опровергнуть мои слова.

— Я не понимаю…

— Вы сейчас пройдете со мной в морг и скажете, является ли лежащий там труп Антоном Ломакиным.

Я почувствовала, что сейчас упаду в обморок. Но выхода нет — мне придется сделать это.

Мы отправились в морг, расположенный в подвале, втроем. По дороге следователь Новотны задавал мне вопросы об Антоне, о том, что он мог делать в районе Пражского Града, но я этого, разумеется, не знала. Как не знала и того, где мог жить в Праге Антон.

На оцинкованном столе под белой клеенкой лежало тело. Едва бросив взгляд на свесившуюся вниз кисть руки, я сразу утратила все сомнения — это был Антон. Для полной достоверности следователь откинул клеенку с головы трупа, и я увидела совершенно белое лицо бывшего мужа.

— Да, — пробормотала я, отворачиваясь и чувствуя, как подкатывает тошнота, — да, это Антон… Антон Ломакин.

— Подтверждаете?

— Да, да! — выкрикнула я, испытывая единственное желание — скорее убраться отсюда.

Мы вернулись в кабинет, следователь оформил все бумаги и отпустил меня. Уже на пороге я вдруг повернулась и спросила:

— Скажите, а как… как именно его убили?

— Ударом ножа в сердце.

Я содрогнулась и вышла из кабинета. Пусть Антон не самый честный человек — но даже он не заслужил такой ужасной смерти. Пан Матей поддерживал меня под локоть и успокаивающе поглаживал по руке:

— Не надо так расстраиваться… убийство — это очень страшно, но нужно взять себя в руки, Натали. Со временем все забудется.

Наверное, он был прав, этот смешной толстячок в тяжелых ботинках…

Мы пришли в кафе и едва отыскали папу, забравшегося в самый темный угол, и заказали кофе. Пан Матей принялся рассказывать отцу о том, что произошло, а я, чтобы хоть как-то переключиться, полезла в электронную почту и там обнаружила письмо с неизвестного адреса. Вздрогнув, я его открыла — оно оказалось от Антона.

«Наташка, — писал Антон, — прости меня. У меня не было другого выхода. Я сейчас иду на встречу с одним человеком, и если не вернусь, то это письмо тебе отправит портье моего отеля, а ты непременно покажи его полицейским. Человека зовут Станислав Ежель, он не чех, русский, живет здесь, и я должен был отдать ему часть денег. Но если удастся его одурачить, то буду богат и свободен. Если нет — мертв и по-прежнему беден. Но ты сможешь забрать все себе. Желаю тебе счастья, Наташка, пусть эти деньги компенсируют то, что я причинил тебе. Антон».

Я уронила телефон на стол и в ужасе уставилась на папу и адвоката. Те отставили чашки и в ответ воззрились на меня.

— Я поняла… — прошептала я, — я все поняла… Он взял в долю представителя той фирмы, что перевела деньги. А потом решил не делиться, перевел всю сумму со своего счета на папин, надеялся отовраться как-то, сказать, что деньги случайно ушли на другой счет — поди найди сразу… а за это время он бы успел уехать и из Чехии тоже. Какой же он дурак…

Я опустила голову на скрещенные руки и заплакала. Адвокат осторожно взял телефон и посмотрел на текст письма, протянул папе, чтобы тот перевел. Отец нацепил очки и забормотал вполголоса, а я все плакала и никак не могла остановиться. Деньги Антона мне не нужны — это очевидно. И я прямо сейчас с этим письмом вернусь к следователю и все ему объясню.

Решительно стерев с глаз слезы, я отобрала у слегка опешившего отца телефон и попросила пана Матея пойти со мной назад, в отделение полиции. Тот, уловив смысл письма, закивал головой:

— Это верное решение, Натали. Чужие деньги никому не приносят счастья. Тем более те, на которых кровь.

Оставшиеся четыре дня я провела с легким сердцем и совершенно чистой совестью. Мне уже не жаль было Антона, так глупо погибшего из-за денег, которые он даже не успел подержать в руках, и уж совершенно точно не жаль было той астрономической суммы, которую мы с помощью банка вернули на счет одураченной Антоном и его подельником Станиславом фирмы. О том, что случится с Ежелем дальше, я знать не хотела — к чему?

Все свободное время мы проводили с Олегом и его учениками или просто вдвоем. Они улетали на два дня раньше меня, и я старалась как можно больше показать ребятам. Погода, к счастью, установилась довольно теплая, гулять было приятно, всюду чувствовалось весеннее настроение, а в центре Праги готовились к большим гуляниям по случаю Пасхи — даже деревья были украшены пасхальными лентами и фигурками цыплят и зайчиков.

Когда Олег и его ученики улетели, я немного загрустила — все-таки веселые парни не давали мне скучать. Но это быстро прошло — папа с лихвой компенсировал мне отсутствие компании. В день отлета мы с самого утра отправились-таки в его любимый ресторанчик «У Бронцу» и заказали мясное ассорти, которым папа поразил меня в день прилета. Скажу честно — приготовленное поваром ничем не отличалось от отцовского…

В Шереметьеве мы приземлились почти в восемь вечера, и, забрав с транспортера свой чемодан, я направилась к выходу. Первое, за что зацепился взгляд, был огромный букет альстромерий белого и красного оттенков — я их очень люблю, потому сразу и заметила. Но когда из-за букета выглянул Олег, моему удивлению не было предела:

— Как… как ты догадался?

— Не догадался. Ты сама говорила, что любишь их. Пришлось название украдкой в телефон забить — боялся, что не выговорю.

Он протянул мне букет и взял чемодан тем жестом, каким это обычно делают близкие люди.

— Мадемуазель, карета ждет на стоянке. Или у чехов правильнее — пани?

Я рассмеялась:

— Это не важно. Я очень рада, что ты меня встретил.

— Ну, я же не мог не встретить женщину, с которой нахожу трупы вместо подснежников, правда? — Он подставил мне согнутую в локте руку. — Держись, а то скользко. Вчера было тепло, а сегодня вдруг подморозило, каток вокруг.

Мы направились к парковке, и я вдруг сказала:

— Я приглашаю тебя в гости. Хочу кое с кем познакомить.

— С кем? — спросил Олег, и я почувствовала волнение в его голосе.

— С Филимоном.

— Странное имя.

— Чего это? Вполне нормальное — для хорька-то, — серьезно сказала я, поняв, что он подумал о ребенке, и долго хохотала, глядя, как Олег растерянно хлопает глазами.

Фильку мы забрали от Лены, где он жил во время моего отъезда. Подруга-ветврач соглашалась нянчить хорька охотнее, чем моя мама. Сидя в переноске, Филимон недовольно сопел и фыркал, принюхиваясь к незнакомому запаху машины и чужого человека. Дома же, обежав с инспекцией каждый угол и делая вид, что Олега не замечает, он вдруг по-хозяйски забрался в карман его брошенной на пол сумки и смешно торчал оттуда, пофыркивая.

— Это высшая степень доверия, между прочим, — сообщила я, включая чайник.

Олег вернулся в прихожую и сел на корточки рядом с сумкой. Странное дело — мой дикий Филимон, не признававший чужих и сразу убегавший в свой домик, вытянулся в струнку и пристально смотрел ему в глаза. Олег протянул руку и погладил зверька по голове. Филька выкатился из сумки и проворно забрался к нему на колени.

— Я в шоке, — сообщила я из кухни, — такого он не проделывал ни с кем, даже с мамой.

Олег пришел в кухню, держа Фильку на руках, а тот скроил такую умильную морду, что сомнений не оставалось — гость ему понравился.

За чаем я вдруг спросила:

— Скажи, ты считаешь меня глупой, потому что я вернула деньги? Ведь Антон оставил их мне.

Олег серьезно посмотрел на меня и сказал, поглаживая прикорнувшего на его коленях хорька:

— Я считаю тебя порядочной и честной. А деньги заработаем свои.

У меня радостно забилось сердце. В открытую форточку вдруг повеяло свежим мартовским ветром, тающим снегом и приближающимися теплыми днями.

А меня впереди ждала совершенно новая жизнь.

Примечания

1

Подробнее об этом можно прочесть в романе Анны и Сергея Литвиновых «Бойся своих желаний» (издательство «ЭКСМО»).

2

Имеется в виду граф Валевский — сын Наполеона от Марии Валевской, так называемой «польской жены» императора.

3

Подробнее об этом можно прочитать в романе Валерии Вербининой «Отравленная маска».

4

Via ferrata — термин, принятый в области альпинизма. Обозначает он скальный участок, специально оборудованный металлическими конструкциями, помогающими преодолевать его с большей скоростью и меньшими затратами энергии.

5

Мост через Сыдухэ. Висячий мост через долину реки Сыдухэ в провинции Хубэй в Китае. Максимальная высота над уровнем земли составляет 496 метров, что делает его самым высоким мостом в мире. Мост является частью автомагистрали G50, соединяющей Шанхай и Чунцин.

6

Распространенное название острова и государства Шри-Ланка — Цейлон.

Content

Анна и Сергей Литвиновы, Валерия Вербинина, Влада Ольховская, Людмила Мартова, Екатерина Барсова, Татьяна Полякова, Евгения Михайлова, Марина Крамер
Он, она и пушистый детектив

Анна и Сергей Литвиновы Экклезиаст ведет расследование Из рассказов частного детектива Паши Синичкина

Валерия Вербинина Богиня весны

1

2

3

4

5

Влада Ольховская Галактика со вкусом рома

Людмила Мартова Обжигающее счастье

Екатерина Барсова Тропическое танго, или Разгадка исчезновения Агаты Кристи

Татьяна Полякова Человек, подаривший ей собаку

Евгения Михайлова Новейший Ноев ковчег

Марина Крамер Три тысячи километров над уровнем неба

Примечания