Линия фронта

Часть первая

ТРЕВОГА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

В середине июня сержант Евгений Крутов с отделением курсантов школы МНС[1] прибыл на НП. Окопчик был оборудован вблизи Прута, что неторопко вытекал из зеленой гущины, петлял мимо села и вновь пропадал в зелени кудрявых верб. По нашему берегу, наверно до самых Карпат, пучилась гряда лысоватых, обвитых виноградом сторожей-бугров. На румынской стороне — тоже виноградники да сады, в садах — люди. Вдали, за лиманом, белел чужой город.

Навестивший курсантов политрук школы Бойко поводил глазами по горячим плешинам холмов, поласкал взглядом синюю прохладу реки. С поста даже без бинокля различался свежий профиль дороги, подведенной с той стороны чуть не вплотную к границе. На том же участке таились в камышах неизвестно кем пригнанные лодки.

— Видал? — спросил политрук, снимая потную пилотку.

— Видел, — ответил Евгений. Впрочем, это еще не все — в минувшую ночь он слышал шум моторов и доложил командованию.

Бойко не мог скрыть тревоги; он ощущал приближение чего-то необычного — несколько раз ходил на заставу, звонил в батальон.

Тем временем Евгений со своими курсантами неотрывно вел наблюдение. Над головой время от времени проносились чужие самолеты.

Перед отъездом Бойко еще раз наведался на НП. Был полдень, в окопчике пригревало, и солнце четко высвечивало насыпь дороги на той стороне.

— Смотри в оба, провокации тут и раньше бывали, — сказал он.

— Есть!

— А насчет чего серьезного… — Бойко внимательно поглядел на сержанта, — читал газету… В курсе.

Еще при выезде из военного городка Бойко видел, как подняли по тревоге соседний стрелковый полк. Бойцы шли в полном боевом, на ремнях у них висели гранаты. Учения? Может, и учения… Бойко вздохнул и добавил:

— В общем — действуй с умом. Держи связь.

— Есть!

На душе у Евгения было неспокойно. Вспомнилось: на днях группа неизвестных перелетела Прут на воздушном шаре. Кто говорил — немцы, кто — нарушители из румынского воздушного клуба, а начальник школы капитан Розинский после политинформации обронил: «Будет ветер, будет буря…» И когда курсант Рожок усомнился, станет ли трудовой народ капиталистических стран воевать против нас, Розинский подергал щекой, скосил черный глаз на Рожка.

— Думаешь, откажутся?

— Думаю… — смутился тот.

— Для чего же мы крепим оборону страны?..

Вечером на НП было спокойно. Перед ужином Евгений сходил к пограничникам, посмотрел фильм о профессоре Мамлоке и даже потанцевал: как-никак суббота. Возвратился он затемно. За окном блестели колючие звезды, и казалось, нагретый воздух откуда-то приносил далекие, неведомые запахи. Евгений долго не мог уснуть, думая о печальной судьбе профессора, о фашистах. Наконец он встал, высунулся в окно, прислушался к какому-то сухому шелесту и понял: от реки неслись стаи птиц, что-то спугнуло их. Евгений оглянулся на составленные у стены винтовки и мысленно вернулся к недавнему разговору с политруком. «Провокации тут и раньше бывали…» Евгений понимал, что наблюдения, которые вели его курсанты, вызваны серьезной необходимостью.

Тяжелый сон сморил Евгения лишь под утро. Во сне ощутил он толчок, что-то дзинькнуло, он почти проснулся, но лежал неудобно — руки за голову — и не мог шевельнуться. Он сознавал, что нужно немедленно вскочить и поднять товарищей, но не мог — бился где-то между сном и явью. В комнате было еще темно, ему мерещилась знакомая казарма и недавнее землетрясение. «Тревога!» — кричал в тот раз дневальный по школе; кругом гудело, повторялись толчки, рассы́палась печка. В пирамиде щетинились штыками винтовки…

— Командир! Сержант! — теребил Рожок Крутова. Это уже было наяву.

Евгений вскочил. В комнату сочился мутный рассвет, за окном грохотало. «Провокация… прозевали!» Евгений тревожно оглядел своих подчиненных и выкрикнул:

— К бою!

Они выскочили из хаты и помчались на НП. Над головами шуршали снаряды. Справа, из-за высотки, взвилась ракета. «У пограничников», — отметил Евгений и приказал:

— Рожок — связным на заставу!

Яркие вспышки высветили реку: вербы на пойме словно встали рядами; у воды лязгали гусеницами танки; от того берега отделился десант, лодки резали красную, полыхавшую отсветами водную гладь… Из серой дымки набегали волны тумана, застилали реку. К Евгению придвинулся белобрысый Буряк, обдал запахом махры:

— Товарищ командир, глядите, ч-черти… рогатые…

К берегу приткнулась первая лодка; из нее посыпались размытые утренней синью фигуры в непривычных шишковатых касках. На левадах ударил «максим», Евгений коснулся щекой холодного приклада. «Стрелять или не стрелять?» Он скосился на товарищей, боясь выказать свою нерешительность. Закусив губу, отодвинул самозарядку и ткнулся локтями в мокрый травяной бруствер.

Ночь отступала быстро. Наискось от наблюдательного пункта, возле тропки, привычно греблись куры; стежка падала к селу, с высоты оно казалось вымершим. А на румынской стороне плескали вспышки, проскочил мотоциклист, ползли к Пруту грузовики с переправочным парком.

Десантные лодки чалили к берегу. Из них выпрыгивали автоматчики, полосовали очередями огороды, хаты. Сине-зеленые фигуры пробегали два-три шага и пластались под огнем пограничников.

В воздухе ширились новые звуки: завывая моторами, возвращались к себе немецкие бомбовозы. Меченные крестами тупорылые самолеты плыли ровно и неторопко, курсанты следили за ними, задрав головы. Никто не решался сказать слова, один Буряк цокнул языком: «Заразы!..»

Откуда-то выпорхнули «ястребки». Их было всего три, но они дружно атаковали, заходили снизу и сверху, брызгали огнем, пикировали на ведущего.

— Есть! — заорал Буряк, когда головной нарушитель потянул за реку черный шлейф. В тот же миг усилился огонь на переправе: фашисты выбросили на берег еще пулемет.

Крутов не отрывался от бинокля: темно-зеленые фигуры выровнялись, словно мишенные щиты, и резали напрямик в село. Солнце уже заглянуло через высотку, осветило на левадах купы деревьев.

Цепочка нарушителей перекинулась на огороды, зеленые френчи шли в рост. Обогнули одинокий сарай, скрылись в кукурузе и появились вновь… Но вот что-то надломилось там. Евгений видел, как стреляли автоматчики, видел разрывы, но в ушах его зазвенела странная тишина, и он не сразу догадался, что замолк пулемет у пограничников.

В бинокль виднелись квадратные под касками лица. Чужие солдаты шли прямо, не сгибая ног.

— Разреши, командир! — сорвался Буряк.

— Отставить!

Крутов, боясь усугубить пограничное столкновение, нетерпеливо поглядывал в сторону заставы: не бежит ли связной Рожок?.. Но там лишь поднимался дым. Над головами хлюпнуло, саперы присели. Пыль густой тучей накрыла окопчик. Но и сквозь завесу Евгений различал чужих автоматчиков. Во фланг им из ивняка высыпала горстка пограничников. Евгений увидел их широко раскрытые рты и отнял от глаз бинокль.

На реке бухали понтоны, нарушители заводили в линию моста паром. «Вот так инцидент!..» — ахнул Евгений. Его вновь толкнул Буряк: цепочка вражеских автоматчиков, оставив справа прикрытие, достигла крайних домов. Зеленые фигуры на время потерялись во дворах и показались уже на проселке. Крутов зло сощурился, посмотрел в красное, налитое лицо Буряка и кивнул Козлову:

— Приготовиться к бою!

Он расправил под ремнем гимнастерку и положил палец на курок. С дальних позиций отозвались наконец наши орудия. Крупный снаряд почмокал и упал на той стороне. Евгений перевел прицельную рамку и выстрелил…

Понтонный мост достигал уже середины. Переправа продолжалась, десантные лодки выкидывали подкрепление, нарушители соскакивали на мелком и, разбираясь, без выстрела трусили к захваченному селу. Их заслон прочесывал очередями кустарник, в который скатились пограничники. В огороде Евгений различил колени убитого красноармейца. Кто он? Может, тот, с которым вчера танцевали в клубе? Инцидент… Новый Халхин-Гол…

Евгений уже с беспокойством ждал Рожка, его тревожило отсутствие взаимодействия с заставой: как-никак — граница, режим.

На дороге правее заставы что-то запылило, даже в бинокль не разобрать. Пыль спустилась в долину, а потом на подъеме завиднелась колонна.

— Наши! — повеселел Евгений и сменил магазин. Было уже видно, как мельтешили в колонне ноги. Сбоку бежал, махая руками, командир. Притомилась пехотка… Стрелки́ еще на какое-то короткое время скрылись во впадине, потом неожиданно вынырнули из подсолнухов, и возле самого НП развернулся пулеметный взвод. Вспотевшие номера смотрели на саперов невидящими глазами. Буряк задел одного:

— Эй, царица, ложку потерял!

Стрелковая рота накапливалась у самого гребня. Торопливо понеслась по цепи команда. Клацнули затворы.

Евгений сощурился, тронул нагретую каску и вновь поглядел на реку. Противник вводил в мост замыкающий паром, у съезда скопилось много машин с солдатами, мотоциклов, броневиков… Над боевыми порядками зависла «рама». С реки потянули в занятое село провод.

…Дивизионная артиллерия ударила по переправе и по плацдарму одновременно. Заработали дружно «максимы», и через высотку перевалила пехота. Ее тут же накрыли минометы, но стрелки прорвались сквозь огонь и пошли на сближение. «Та-та-та!.. Тук-тук! Та-та-та!..» — переплетались очереди. Через саперов катилась цепь, поверху затопали ботинки, в окоп пахнуло по́том.

— Козлов, приготовиться! Буряк!

Пехота несла тяжелые ранцы, у кого-то глухо билась на ремне баклага.

— Вперед! — выдохнул Евгений. На миг он потерял контроль над собой, его обмякшее тело приросло к спасительной земле. Но тут же, ощутив на себе взгляды товарищей, он резко выбросился на бруствер.

Первый бой…

Вдруг замолкла артиллерия. Какая-то внутренняя команда напрягла мышцы — сейчас бросок. Евгений одним взглядом схватил все: и краснозвездную каску на чьей-то голове, и неуправляемый, поврежденный снарядом паром на воде, и желтые бессмертники у проселка.

Пехота шла стремительно, правый фланг роты огибал околицу. Евгений глотнул воздуха и закричал:

— Ура-а-а-а-а!..

Кричала вся рота. И не было других звуков, не было огня, только звон в ушах.

В селе прорванная пулями людская цепь качнулась, обдала волной дома и выплеснулась на левады. За бойцами неслись горячие тени. Нарушители ринулись назад, к берегу. Только теперь Крутов разобрал, что это не румыны, а немцы.

— А-а-а-а!..

Евгений увидел Буряка, у него текла по щеке грязь. Перед ним вскинул руки нарушитель, но Буряк побежал дальше.

Бойцы настигли вражеского офицера. Тот выстрелил в красноармейца и тут же сам был расстрелян в упор. Бой скатился назад к реке, пехота сомкнулась с пограничниками. По ним еще палили с той стороны, но мертвая петля захлестнула плацдарм. Выхваченному из воды унтеру крутили руки, он кусался и орал: «Хайль Гитлер!»

— Командир, сюда! — позвал Буряк. Вместе с Козловым он пил из реки. Евгений, пригибаясь, тоже забрел в осоку. Полуденная жара заливала глаза потом, голову кружил дурманящий запах пороха. Евгений кинул за спину винтовку и черпнул ладонями воду.

2

Когда саперы вернулись к своему окопчику, там уже хозяйничал командир стрелкового батальона. На берме стоял телефон, и комбат крутил ручку: «Але… Але!» Крутов подбросил к каске ладонь:

— Разрешите?

— Да.

— Моя ячейка…

— Что значит — твоя? Иди-иди, сапер… Але! Шесть раненых, двое… — Комбат оглянулся: — Сколько вас?

— Отделение.

— Соорудить нужно…

И саперы принялись за свое стародавнее ремесло. Копали, врезаясь прямо из хода сообщения и откидывая землю на тыльный бруствер.

Солнце уже поднялось. Высотку обдувало, на обратном скате вольно шелестела кукуруза. Зато сбежавшие к селу подсолнухи стояли смирно, и за подсолнухами, срезав излучину реки, мелко окапывалась пехота. Ненадолго же эта оборона. Стало быть, вооруженный инцидент исчерпан. Малой кровью: убиты двое из пехоты и Рожок. Об этом сообщил Евгению связной от пограничников: возле самой заставы настигла шальная пуля.

За рекой изредка постреливали. Снаряды падали правее, за флангом батальона, на них уже не обращали внимания, тем более что противник отошел от берега и укрылся.

— Смазал пятки! — заключил кто-то.

— Не суй свиное рыло… — добавил бойкий телефонист. Бойцы посмеялись, не удержался и комбат, похлопал телефониста по плечу:

— Знай наших!

Вскоре комбат со связными подался в роты. Туда же протарахтела кухня с запоздалым завтраком. Настроение у красноармейцев и вовсе поднялось.

— То-овсь! — дурашливо скомандовал телефонист и достал котелок.

— А нас покормят? — осведомился Буряк.

— За что кровь проливали?.. — усмехнулся связист.

— Ну-ну, служба! Видал, как меня унтер? — Буряк показал укушенный палец.

— По мордам его!

— Пленный…

Евгений присел в тесном ходе сообщения; заботы о разных неотложных делах одолевали его. И прежде всего нужно было написать суточное донесение: материала накопилось — ого-о! Вопрос только — писать ли об участии саперов в атаке? А если заругают: самовольно пост оставил, ввязался в международный инцидент? И не указывать нельзя: шила в мешке не утаишь. Да, «такая плипорция», как говорил насмешник Гога, бывший морячок из Архангельска. Где-то он сейчас? Марширует небось на плацу с курсантами и ведать ничего не ведает… Евгений задумался и не слышал, как подошло начальство.

Это были командир дивизии полковник Колосов и кто-то из штабных. Оставив машину за скатом, они прошли по обороне батальона и вместе с комбатом завернули на НП. Комдиву не нравилось, что батальон слишком растянулся, да делать нечего, полоса обороны дивизии достигала ста километров.

— Задремал, отделенный? — спросил комдив.

— Никак нет! — вскочив, отчеканил Крутов. — Начальник инженерно-наблюдательного поста…

— Значит, все видел?

— Все! После артиллерийского обстрела группа нарушителей проникла через границу с целью провокации…

— Провокации? Это война, дружок! Враг бомбил наши города, аэродромы…

Евгения поразило это слово — в о й н а. И может быть, впервые он серьезно подумал о том, что отвечает за Буряка, Козлова. И что за его спиной — люди, страна, там живут родные, где-то там мама, Муся… Одно короткое слово обрезало прежнюю жизнь.

После приезда комдива стало известно, что казармы сто пятого полка разбиты артогнем противника. Хорошо еще, что подразделения накануне покинули городок.

Командир дивизии требовал укреплять позиции, проверил огни, спросил о потерях.

— Саперов отправить в часть, — закончил он, видя, что Крутов все еще мнется в траншейке.

Евгений стал собираться в батальон. В душе он откровенно радовался: надоели бесконечные бдения на НП.

Смеркалось, кончался первый день войны. На реке потух последний блик, но Евгений все смотрел и смотрел туда, словно ждал еще чего-то; мысли его прыгали, он думал то о войне, то о доме, и на сердце щемило. Тем временем подвезли убитых на двуколке.

— Вот… тоже домой… — проронил ездовой.

Евгений, как уколотый, шагнул к повозке, откинул брезент. Рожок лежал на боку и в темноте словно чему-то улыбался, и Евгений вздрогнул, однако нагнулся, различил засохшую ранку на голове; он смотрел на Рожка, ему казалось, что тот живой. Вот так же лежал, скорчившись, старый Рымарь, дедушкин сосед, когда подожгли его хату, а самого ранили из обреза. Евгению представилось местечко, ночной пожар, и перед взором его поплыли давнишние события.

…На проулке угомонились даже поповичи с граммофоном. Только у дедушкиного двора суета, ворота настежь: с вечерним поездом прикатили в местечко дядя Павло с Костиком да еще стародавний дачник из Киева Юрий Петрович с дочерью Мусей. Слава богу, как сказал дед, привезли детей на лето, чтоб стары́е не журились!

Бабушка Прасковья Прохоровна с самого утра ждала гостей: кот намывался. Весь день она носилась от печи к погребу, от погреба к колодцу, на грядки, опять к дому, а тут сдала: как скрипнули ворота, так и приросли ее ноги к земле. Встала она у клумбы перед крыльцом и бестолково тычет шпилькой в седой узел волос. А от ворот уже кричит Юрий Петрович:

— Ой, родичи гарбузови! Все ли живы, все ль здоровы?

Бабушка утерла слезу. На ней повисли Костик с Мусей, затеребили с двух сторон. Тут же мялся Женя, он был обижен: все с родителями, а его мама на дежурстве в больнице. И отец не вернулся из суда, заседает…

Наконец бабушка справилась с собой, расцеловала дядю Павла и Юрия Петровича и шумнула на деда:

— Скоро ты, старый? Самовар принесть…

Дед еще топтался у ворот. Он в который раз хватался за дужки золоченых очков, щипал бородку и покашливал; приминая подорожник, тщательно затворил ворота, потыкал палкой в подгнившую доску и внимательно оглядел палку — давнишний подарок дяди Павла. Лишь после этого тронулся к дому, размеренно выкидывая трость на каждый третий шаг. В сумерках он казался бравым казаком, каким был, наверно, в молодости.

Вечер выдался теплый, с клумбы веяло душистым табаком. Ужинать сели на веранде.

— Ой, горюшко! — запричитала бабушка, поправляя на самоваре конфорку. — Щипчики забыла… Принеси, Женюшка.

Лампа над столом палила мошкару, в саду что-то шуршало. Женя неохотно встал, покрутился возле двери, не решаясь войти в неосвещенную комнату. Мало ли что там…

— Не бойсь! — хихикнул дядя Павло и бросил в темный проем конфету. Женя отчужденно глянул поверх дядиной головы с круглыми, совиными очками. Ему было невдомек, что в очках тех простые стекла.

Дед цедил из бутыли в графинчик вишневку и слушал Юрия Петровича, который сетовал: то он на гастролях со своей капеллой, то супруга, а Мусю все приходится подкидывать в чужие гнезда. И нынче Галина Тарасовна укатила во Францию. Конечно, Париж, Гранд-опера…

— Культура! — вздохнул дед. — А мы не дальше волости… Тут своя опера. Приезжал Нечипор: вступать или не вступать в коммунию? Он бы как люди, да баба ни в какую: «Не дам корову…»

— Отвяжись ты с Нечипором! — вмешалась бабушка. — Человек с дороги… Корову отдадут — а самим как? В лавке не накупишься…

— Опять за свое! — прикрикнул дед.

— Что, неправда? Ситцу — и того нету!..

— Верно, мать, — осклабился дядя Павло. — Сперва нужно строить мануфактурные фабрики, а не тракторные заводы. Инкубаторы придумали, голодранцы! Сперва цыплят, потом детей… Ха-ха… Сначала одень и прочее…

Поняла или не поняла бабушка, что оно за прочее, но в разговор больше не вступала: не в ее правилах было разводить турусы.

Укладывались спать долго, шумно. Кто-то из детей опрокинул на комоде вазу с бессмертниками, и бабушка заохала:

— Не к добру, на ночь глядючи.

Женю положили на кухне, на печке: его комнатку отвели приехавшим. В кухне было шумно, Женя сонными главами блуждал по стенам, слушал, как снуют под потолком мухи. Потом для него играл вчерашний шарманщик, потом Женя таскал из огня конфеты, обжигался и падал…

Разбудил его выстрел. За окном билось зарево, на цепи заливался Султан. В доме стояла суматоха. На широкой печи было темно и страшно, в углу дзинькал пустой горшок.

«Бом-бом-бом-бом!» — частил колокол. Взрослые торопливо одевались, через кухню пробежал длинный Юрий Петрович, за ним прошел с подтяжками в руках дядя Павло. В дверях показалась бабушка: «Спи, спи…» Но Женя уже соскочил на пол и прильнул к румяному окну. Пожар разгорался. Полыхало через два дома, у однорукого Рымаря.

Протирая глаза, в кухню забрел Костик. Какое-то время мальчики бок о бок липли к стеклу, затем шмыгнули на улицу.

— Воды! Воды! — раздавалось вокруг.

Огонь бушевал. Красные языки жахали из дверей и окон. С крыши рвались горящие пучки соломы. На головы сеяло сажей, углем, искрами. Летели головешки.

— Ой, лихо! Ой, спасите, люди добрые! — голосила распатланная Рымариха. Сам Рымарь с простреленной ногой корчился возле ворот; потом его повезли в больницу. Шептали: «Пустил кто-то петуха активисту, комнезамовцу…»

— Воды-ы!

Воду несли в чем попало. Высокий Юрий Петрович подбегал под самую стреху, плескал из ведер, горшков, кувшинов. Но пламя сбить не удавалось. Рымариха уже и не кричала, только всхлипывала. По всему местечку выли собаки.

— Бросить голубя — потухнет! — подсказал дядя Павло. — Белого голубя в огонь!

Женя с ужасом увидел, как швырнули в пожар птицу, и кинулся прочь.

После колготной ночи в Спысовом доме держалась тишина, гости еще спали.

Прохоровна пекла ватрушки к завтраку и досадовала на плохо подошедшее тесто, а тут еще яйцо вытекло в самовар. Она с трудом сдерживалась, чтоб не отчитать вслух кота или хоть Захара Платоновича. Наконец турнула обоих из кухни. Кот как ошпаренный шмыгнул во двор, а Захар Платонович прибился к зятю в кабинет.

Викентий Станиславович сидел за письменным столом, наклонив голову и потирая руками залысины. Перед ним лежали бумаги, его горбоносое, с черными усиками лицо выглядело утомленным. Возле отца, высунув язык, что-то малевал Женя.

Захар Платонович опустился на деревянное креслице, в котором обычно томились клиенты зятя, покашлял, достал из жилетного кармана часы, щелкнул крышкой. В окне полоснулась белая занавеска, за распахнутой створкой кивнул узорчатой головой подсолнух. На вишневом дереве вяло шевелились тронутые ночным пожаром листья, утренний ветерок нес в комнату запах гари. Захар Платонович покачал головой:

— Управы нет на пакостников… Жгут… Где же правда, Викеша?

— Будет процесс. — Викентий Станиславович скрипнул пером.

— Стреляют, чтоб им руки отсохли! Рымарь для них что бельмо в глазу: первый пригнал скотину в артель.

— Да… Борьба за справедливость легкой не бывает… — Викентий Станиславович оторвался от бумаг и, приметив, как сосредоточенно слушает Женя, погладил мальчишку по голове. — Бедность и богатство всегда враги. Борьба неизбежна. Павло зачем пожаловал?

— «Бублички» поет… Отпуск…

— И одежку отсмолил — глянуть совестно.

— Со старыми б дружками не стакнулся. Поговори с ним, Викеша…

Захар Платонович ушел от зятя с каким-то беспокойным чувством: в голове мельтешило новое слово — коллективизация; вертелись Нечипор со своей коровой, Павло в дурацких очках, пожар, обеспокоенная Прохоровна…

Днем Прохоровна с дочкой окучивали картошку. Придя в дежурства, Ольга успела простирнуть Женины штанишки, поела. Бессонная ночь никак не отразилась на ней. Из-под белой косынки с красным крестом выглядывали широко поставленные, улыбчивые глаза, на лице — румянец. Невысокая, одного роста с матерью, она легко махала сапкой, напевала:

На бый мэнэ, мужэ, нэ карай,

Бо диток покину и тэбэ покину,

А сама поїду за Дунай…

Задевая подолом ботву, переступала то на свой рядок, то на материн.

— Шла с дежурства… Судейский писарь сказал — поймали бандита.

— Какой писарь? — спросила Прохоровна, хотя отлично знала, о ком речь.

— Володя.

— Какой он тебе Володя!

— Ой, мамо, вечно вы… Ну, Владимир!

Прохоровна тайком вздохнула: да на Викентия все с завидкой глядят — золотой зять!.. Умный, образованный, во всем положительный… Только возраст у зятя не тот… Видно, зря надеялась Прохоровна, когда Ольга, поддавшись уговорам, выходила за Викентия Станиславовича, что стерпится — слюбится. Вот уж и внучок подрос, ан ни любви, ни привычки. У Викентия сорочка без пуговицы, а ей — «Володя»…

Прохоровна выполола рядок до конца, разогнулась, прислушалась к детским голосам: заспорили внучата.

— Слезай с лестницы, сатана! — крикнула наугад. — Вон у деда лозина!

Внимание детей давно привлекала запретная лестница, которая уходила в таинственное чердачное окно. Что там? Внуки давно ждали подходящего момента — покуда грозная бабушка скроется за углом… И вот…

Первым полез Костик. Неуклюже, как медвежонок, ступая меж выставленных отмокать банок из-под варенья, он через минуту оказался на лестнице. За ним последовал юркий Женя. Мальчики мигом разворошили на чердаке старые книги и журналы, из окна выплыла туча пыли. Вскоре оттуда свесились облепленные паутиной головы.

— Муся, давай сюда!

Зажав краюшку с медом зубами и оглядываясь, Муся нерешительно поставила сандалию на ступеньку. Над ухом у нее что-то жужжало. Оса! Противная, вот тебе! Отпустив перекладину, девочка махнула рукой и полетела на банки. Звякнуло битое стекло…

Ольга первая примчалась на крик. Схватив на руки окровавленную Мусю, понесла в дом. Следом голосила Прохоровна: «Ой, лишенько! Живот порезала… Говорила старому — прибери дробину!»

В этот же день Захар Платонович положил на буфет свежую лозину, и мальчики до самого обеда чувствовала себя виноватыми. Они играли на задворках, стараясь не попадаться взрослым на глаза. Пока больная Муся вылизывала мед с блюдечка, они дважды обошли усадьбу вдоль забора; слева от крыльца, возле сарая, выбили сучок из доски и заглянули к попу: у попа было тихо, пустой гамак скучно провисал меж столбов. За домом, в саду, было слышно, как чахкает крупорушка на дальней улице.

Жарынь. Возле колодца умостились осовелые куры. Мальчики тоже подошли к срубу, заглянули вниз. Из прохладной глубины пахнуло сыростью. На черном зеркале воды что-то булькало, это были жабы. Костик подергал спущенную в колодец цепь, от притопленного ведра пошли круги.

— Ах вы, шибенники! Там баба масло держит!

По голосу оба поняли — дед не злой.

Скрипнув калиткой, во двор вошла с ведрами дочка портного Бася.

— Славный кузен приехал к тебе… — Она потрепала по щеке Женю, хотя при этом глядела на Костика. — Сидите дома, детки! Уже цыганка ходит.

— Черти ее мордуют… — вставил Захар Платонович.

К колодцу степенно направилась Прохоровна — посудачить со свежим человеком. Услыхав о цыганке, она окинула взглядом двор, что-то подобрала в подол и живенько сняла с веревки недосохшие тряпчишки. От греха подальше.

Покуда женщины плели свой нескончаемый разговор, Захар Платонович бочком отступил к колоде и взялся рубить хворост. Но остаться незамеченным ему не удалось.

— Ты когда же колодец почистишь?.. — завела Прохоровна.

Захар Платонович выслушивал эти привычные слова лет уже десять, с того самого времени, как утоп пьяненький Ковш — единственный на все местечко специалист по колодцам. На его счастье, востроглазая цыганка не заставила себя ждать: Бася со двора, она — во двор.

— Здравствуй, хозяин! Богат будешь! — запела она, проходя мимо Захара Платоновича. В руках у нее уже переливались карты.

По проволоке, захлебываясь от лая, погнал кольцо Султан. Цыганка спустила на плечи цветастый плат, поклонилась хозяйке.

— Позолоти ручку, щедрая! Правду скажу!

Прохоровна строго поджала губы и безмолвно сунула ей приготовленную монету. Смуглая гадалка стрельнула глазами в хозяйку и, удерживая ее морщинистую ладонь, затараторила о судьбе, богатстве, дальней дороге…

— Поворожи на внучат, — прервала ее Прохоровна, отнимая руку и направляясь к крыльцу. На крыльце они сели, гадалка раскинула на Женю.

— …дорога… большой дом… красивый будет…

Мальчики мало что понимали из слов цыганки, но не отрывали глаз от замусоленных королей и дам. Хриплый голос цыганки играл гортанными звуками:

— Х-хворать будет, к-красивый… г-гляди, к-колодец г-глубокий…

Заслезившимися глазами смотрела Прохоровна в карты, рассматривала печальный расклад и тонкие, унизанные кольцами, с грязными ногтями пальцы цыганки. Кто знает, о чем думала Прохоровна, может, о своем девичестве и соловьях в левадах, а может, о замужестве и жизни с Захаром, выходцем из старинного казацкого рода, выкорчеванного и раскиданного по белу свету за непокорность и бунтарство всемогущей рукой самодержицы Екатерины. В девяносто пятом году, уже с Павлом на руках, подались молодые Захар с Прасковьей на нефтяные промыслы. Да только не нашли счастья в том аду, через год вернулись…

Когда цыганка затараторила о колодце — Прохоровну как громом ударило. Она грозно зыркнула на Захара Платоновича:

— Говорила же — колодец! Покрышу навесь! Моя б воля — я б тебе…

— Бодливой корове…

— Который год — как в стенку горох! А если дитя, не приведи господь… Что ты себе думаешь? — Прохоровна, распаляясь, всплеснула руками.

Захар Платонович снял очки, старательно протер стекла.

— Отцепись, стара… Сказал же — сделаю.

— Язык у тебя без костей…

— Бабуня, а у тебя с костями? — полюбопытствовал Женя.

— Цыц! Чтоб ноги твоей не было у колодца!

Женя тоже думал о колодце. Вода в нем черная, с жабами, бр-р-р… Он и раньше побаивался в одиночку заглядывать туда. Разве, что с Костиком, за компанию. А теперь, когда знал, что упадет, дудки! Хотя все равно… Сказала же гадалка, — значит, так и будет. Тихий страх одолел мальчика.

Цыганка смешала колоду и прикрыла глаза; сидела покачиваясь, будто вслушиваясь в таинственный внутренний голос. Получив расчет, сунула руку под юбку, в карман.

— До пятнадцати годков береги, сердечная… — добавила спокойно.

И Прохоровна решила строго доглядывать за непоседой внуком: пусть родителям и некогда, а уж она не допустит! «Некогда…» — подумала и чуть не сплюнула с досады: и так неладно, а тут еще ворожка подлила масла в огонь — чтоб ей ни дна ни покрышки! Но все же, решив погадать на Мусю, попросила:

— Кинь на девку! Червонная.

Не ведая, какая беда стряслась нынче с Мусей, ворожка понесла такое, что даже долго крепившийся Захар Платонович пригрозил спустить с цепи кобеля. Цыганка обиженно сграбастала колоду и, подметая подолом пыль, вильнула к воротам.

3

Через день курсантов бросили на передовую. Крутова с отделением назначили доставлять колючку со склада укрепрайона.

— Забирай сполна, саперики. Мы не жадные, — пробовал шутить возле хранилища сверхсрочник. Ухмылка у него выходила жалкая, да и на складе было невесело. Всюду желтели заплывшие песком котлованы, виднелась брошенная арматура и серая от цемента опалубка. После переднего края на тыловом складе казалось тихо, как на кладбище, а выпотрошенные, опустелые хранилища походили на склепы. Евгений знал — не только склады передают в дивизию, передают людей и даже вооружение.

Пока Евгений толковал с завскладом, Буряк и Козлов забросили на полуторку последний моток. Козлов расцарапал колючкой руку, и завскладом подался за бинтом, но тут вернулся лейтенант-технарь и молча полез в кабину. «Правильно… — в душе согласился Евгений. — Ехать нам километров двадцать… там ждут не дождутся…» Он с курсантами умостился на колючке. Ехали по грунту, не шибко, и Буряк дурачился:

— Ранило Козлова не за цапову душу!

— Отстань, — сердился тот.

Но Буряк не унимался:

— В тылу попало… Фу-ты ну-ты! Еще на побывку пустят…

— Брось, говорю.

Буряк примолк, но его хватило ненадолго. Он надул красные щеки и прыснул; колючки, на которых они сидели, доставали сквозь подостланные шинели.

За машиной курилась пыль. Скоро вдали заухало.

— Слышь, радист поймал… Танковое сражение под Ровно, — сказал Буряк. — Тыща на тыщу!

— Слышал, — отозвался Козлов. — Пять дней…

— Ну, присадили Гитлера! — распалялся Буряк. — Всю технику положили! Попомнит!

— Главное направление. Это Ровно… на границе?

— На старой…

За грядой, в седловине, проглянул Прут. Редкие очереди и выстрелы напоминали о близости фронта, курсанты примолкли. На скрытом восточном скате пехота углубляла окопы. Саперная полуторка подвернула к полевому складу. До вечера Крутов успел привезти еще машину суковатых кольев для проволочного забора и, освободившись, сел возле машины. Но отдыхал он мало, южная ночь опустилась вдруг, сразу. И началась настоящая работа…

Курсанты понесли к переднему краю проволоку, колья, топоры, колотушки. За линией окопов Евгений с отделением отвернул на правый фланг. В невидимой траве что-то ворошилось и шуршало. Из темной дали подмигивали слепенькие звезды. За спиной Евгения шептал что-то Буряк.

На луговине потянуло свежестью. Евгений остановился, послушал, но за рекой словно вымерли; он отобрал у Буряка трасшнур, размотал и направился по фасу — сажать колья. Евгений ступал крадучись, хотя до противника было метров триста, а может, все пятьсот. Скоро по переднему краю понеслись удары колотушек. Колья с трудом шли в сухой грунт.

— Сейчас немец подсыплет… — ворчал Буряк.

Однако противник не стрелял, и курсанты помалу смещались вдоль фаса. За ними, по свежим кольям, другая команда тянула пять железных ниток. В конце участка Евгений столкнулся со старым приятелем: у Гоги не хватило проволоки, и он ждал, пока поднесут. Над головами у них пискнула птаха. Гога тихо положил топор и на ощупь сорвал неспелую гроздь винограда.

— Как житуха?

Евгений промолчал. В предрассветной, почти осязаемой темени слышался постук топоров по скобам — саперы крепили колючку.

Не дождавшись ответа, Гога хлопнул дружка по плечу. Евгению стало как-то теплей и спокойней.

— Грустно, Женька?

— Так просто… Вильнюс оставили… — Евгений сказал в горечью и смущением, словно это он сдал незнакомый и далекий город. Он прислушался, ему показалось, будто недалеко от них кто-то шел.

— Может, курнем? — спросил Гога, хотя знал, что курить нельзя и они не станут.

На дальних участках еще цокали топоры. В пухлом предутреннем воздухе чудилось какое-то невидимое движение, оно рождало тревожную напряженность. Теперь Евгений отчетливо услыхал шаги и толкнул Гогу.

— Мои-и… — беспечно заверил бывший морячок. — Бухты несут…

Но шли с реки, и шаги были мягкие: по лощине явно кто-то крался.

Тикали часы. «Бухты-барахты… Мотки, а не бухты…» — отметил Евгений.

— Блуднули, сук-кины дети… — горячо шепнул Гога и хотел встать. Евгений придержал его. Мимо скользнули две тени. Враги… Гога повел стволом, но Евгений положил на ствол руку.

Рассвет только намечался.

Лазутчики постояли возле забора; один задел кол, звякнула проволока. Постояв, немцы вошли в оставленный проход.

— Живых… — шевельнул губами Гога. Евгений понял, но в это время выдвинулись из темноты еще тени. Густо-черные силуэты поплыли один за другим в проход, мимо притаившихся саперов.

Неожиданно громыхнул выстрел, и лазутчики пустились наутек. Евгений с Гогой тоже открыли по ним огонь, и те полезли на проволоку. К месту пальбы уже спешили курсанты, вражеских разведчиков прижали к земле.

Скоро совсем рассвело, по высоткам легла желтая кайма. На проволоке висели двое убитых. Приглядевшись, Гога с Евгением переползли правее, за межу. Теперь они лежали головами к своей обороне, и бывший морячок рассеянно ковырял топором землю.

С рассветом ударила вражеская артиллерия. Огневой шквал нарастал, противник пытался форсировать реку на этом участке.

— Полундра!

Крутов проследил за взглядом друга и увидел, что лазутчики, проникшие за проволоку, забирают вправо и окапываются. Человек пять из них резали проволоку. Проходы…

Из наших окопов открыли стрельбу. Какое-то саперное подразделение бросками выходило из-под огня, но Евгений и Гога оказались отрезанными от своих окопов заграждениями.

— Ну как, впередсмотрящий?

Евгений пожал плечами, на душе у него было муторно. Разрывы заставляли его втискиваться в теплую, не остывшую за ночь землю. Теперь друзья хорошо видели свой ночной промах: пропустили врага да еще растеряли курсантов…

Захватившие несколько фасов проволоки, лазутчики закреплялись. С переправы к ним подходило усиление.

— Выбираться нужно, — сказал Евгений, дергая щекой. Лицо ему вязала собранная в кустах паутина.

Но путь к своим оставался один: попасть в проход. Для этого требовалось обезвредить хотя бы левофлангового немца. Евгений взял врага на мушку, а Гога подобрался по винограднику к проходу. Дальше стлался луг, и морячок пополз. Он был в десяти шагах от немца, когда тот повернул голову. Евгений выстрелил.

Гога одним рывком перемахнул к ячейке, занес топор… Позади бежал, не таясь, Евгений. В кутерьме на них не сразу обратили внимание. Друзья выкатили из ячейки труп и вжались в ямку.

— Нужно выходить… — механически повторял Евгений.

— Пан или пропал! Кинулись!

Взрывом кувырнуло мертвеца. Из-под него выпросталась немецкая граната. Думать было некогда. Гога схватил ее, дернул шнур и запустил в соседнюю ячейку. Не дожидаясь вспышки, друзья вскочили. В спину им хлестнул автомат, но они уже повалились в грядки и ползли в сторону. Там, где они плюхнулись, очереди косили ботву.

— Цел, юнга?

Евгений полз, высоко поднимая зад: мешал топор.

— Брось топор! — зашипел Гога, но Евгений лишь нервно хохотнул…

Евгений добрался в отделение и чувствовал себя как оплеванный, хотя никто, кроме Гоги, не знал, как было дело, а начальник школы Розинский даже похвалил обоих: «Молодцы…» Впрочем, похвалу его понимать нужно. Даже когда Евгений с Гогой, будучи еще курсантами, погуляли в самоволке, сухопарый Розинский, буравя дружков черными зрачками, спросил:

— Так будем учиться, воины?

— Будем…

— Молодцы!

Вскоре школу отвели за высотку. Евгений сбросил вещмешок, раскинулся на траве. Недалеко сидел Гога и со скрытой улыбкой наблюдал за веселой возней молодых курсантов.

— Твои жеребятся? — спросил Евгений.

— Мои…

Смахнув улыбку, Гога расстегнул гимнастерку, достал из пришитого изнутри кармана фото, побормотал что-то и опять спрятал. Потом порылся в вещмешке.

— Побриться — воды нет…

— Ты по-морскому, — присоветовал Евгений.

— Спасибо, друг, за совет — Морячок сидел в каске, тень от железного козырька прикрывала ему глаза.

— Хорош… Хорош ты гусь, Женя! Отчаянный! Видел я теперь тебя по-настоящему, в деле…

— Что ты видел-то? Темно было, — попробовал отшутиться Евгений.

Саперы ждали кухню. Евгений полез в карман. Так и есть: утерял ложку! Он резво подхватился, обшарил вокруг себя траву, но ложки не было.

— Ч-черт!

— По какому поводу сквернословишь, юнга?

— Ложку потерял.

Гога поднялся на локте.

— Белая, алюминиевая?

— Ты ее видел? — обрадовался Евгений.

— Конечно! — Глаза у Гоги были светлее неба. — Ты ж вынимал! У проволоки.

Евгений посмотрел на дружка с благодарностью.

— Память тебе отшибло, Женька… Как начали по нас пулять, так ты и достал ложку.

— Не помню… Зачем?

— Окапывался…

— Ну, трепло!

Кругом хохотали, слушая, как пикируются эти двое.

— Слышь, — обратился к Евгению Гога, — как же с выпуском? Потратим людей… Учили, учили…

— Поехал Бойко в дивизию… Должны решить.

Через минуту поднятую в ружье школу вместе со всем батальоном спешно построили. «Без завтрака…» — сожалели курсанты.

Над приречными холмами волновалось марево. Раскаленные каски стискивали головы, кое-кто на ходу доцеживал из баклаг воду.

— Шире шаг!

Колонна растянулась. Взводы шли без дороги, вдоль фронта.

— Куда нас? — допытывался любознательный Буряк, но вопрос его остался без ответа. И так ясно: форсированным маршем на отдых не ходят. Горячий воздух затруднял дыхание. Вялые, непослушные мускулы работали через силу, но саперы почти бежали. Колонна спустилась в лощину. Под ноги стлалась жухлая от зноя трава, вздымалась тонкая пыль, и от этого жара казалась еще невыносимей. Школьная колонна обошла пушечный дивизион. Вдоль маршрута бежала шестовка с пучками проводов. К островкам акации жались штабные палатки и машины, блестели золотые шевроны на командирских гимнастерках. Впереди колонны по-прежнему вышагивал неутомимый Розинский в развевающейся за спиной куцей плащ-палатке. Сухощавый, втянувшийся в походную жизнь, он двигался легко и стремительно. Ни жара, ни бессонные ночи не брали его.

— Подтянись!

Дорога падала со взгорка. Вдали, среди зеленых виноградников, высился Румянцевский столп — в честь победы русской армии на реке Кагул. Нагретый воздух размывал гряды холмов. В небе кружил орлик.

Но ничего этого Евгений не видел, он лишь ощущал затылком чье-то жаркое, сухое дыхание, чувствовал, как по всему телу выступал липкий пот, словно оно было обмотано горячей тряпкой. И очнуться Евгений не мог — глаза у него слипались, он механически переставлял ноги; строй укачивал и нес спящего Евгения по пыльной бессарабской степи. На повороте он отделился от строя и пошел шагать напрямую… Гога схватил уснувшего приятеля за влажный, в соляных пятнах рукав.

— Ты куда?

— Я… — Евгений схватился за пустую фляжку. — Дай… — попросил он у Гоги.

Степное солнце палило нещадно, тягучая жарынь окутала все. В воздухе стояли мухи. Воображение рисовало затененный колодец и бадейку с холодной, до ломоты в зубах, водой.

Евгений смахнул рукавом пот с лица и сонными глазами обвел степь. На бурых взгорках копошились гурты истомленных овец; серели пропыленные кроны абрикосов, тянулись полосы виноградников.

— Подтянись! — требовал Розинский. И будто в ответ на это требование бренькнула задетая струна гитары; ее несли бережно и тоже по очереди, как пулеметные диски.

На привале Евгений лег, потной рукой достал читаное-перечитаное Мусино письмо. «Приезжай в отпуск…» — приглашала она. Письмо было дружеское, но Евгению хотелось большего; Муся вспоминалась и девочкой с бантами, и взрослой барышней — когда встретились после того, как отчим Владимир Богданович увез Евгения с матерью в Киев…

Рядом с Евгением валялась его каска, но ему казалось, что она на голове. И будто он все шел, топал, топал… Короток десятиминутный привал, потому и зовется — малый. Возле курсантов вытянул ноги разутый политрук Бойко. Но он быстренько обмотал ногу тонкой портянкой и, морщась, сунул в сапог. Стоя на одной ноге, долго таскал тесный сапог за уши.

— Музыку! — крикнул он.

С сухой придорожной травы поднялась фигурка баяниста.

Он присел у ног политрука и рванул «Яблочко».

И почти тут же подал голос Розинский:

— Ста-ановись!

За горкой открылся мост.

Сухопарый Розинский подтянул строй и вновь замаячил впереди.

«Нужно мост взорвать… Вот оно!»

Евгений, сам того не замечая, бежал бочком, словно прятался от пуль. Он видел свою короткую тень, шаг за шагом отрывал от земли ноги, но тень преследовала его, и ему становилось неприятно.

Мост захватили немецкие автоматчики. К нему ползли танки с крестами… Наша пехота судорожно цеплялась за редкие окопчики. Слева от моста безвредно дроботал пулемет.

Противник сразу обнаружил подошедший резерв, возле саперов легли первые снаряды. Розинский понял: если курсанты залягут, то поднять их на открытой местности будет трудно. Не останавливаясь, он расчленил школу в линию взводов и броском вырвал из-под огня.

В глаза курсантам било жаром солнце. Крутов уже не глядел на свою тень, дышать и двигаться стало почему-то легче, пропала вязкая усталость, мышцы напружинились.

У моста бомбовозы подсыпали жару, густые взрывы накрыли танки врага. Но две машины успели проскочить на восточный берег.

Крутов с отделением заходил по левому флангу взвода.

Осколок чиркнул Буряка по шее, он зажал кровь ладонью.

— Командир! — канючил Буряк. — Запал потерял.

Евгений хотел дать из своих, но рука не попадала на застежку подсумка, глаза липли к мосту: краснозвездные бомбовозы все разгружались, из вражеского танка выметнулся сноп огня. Расколотая коробка еще двигалась, но левая гусеница уже сползла с откоса. Машину занесло боком, она повисла над обрывом и кувыркнулась в воду. Евгений шарил рукой по подсумку, не слыша боя автоматов и очередей пулемета. Все заглушали крики обожженных и тонущих танкистов врага.

Отделение бежало к мосту. Евгений плохо видел, спотыкался, но все же отметил: замыкающие танки блеснули крестами и уползли на свою сторону. Они даже не отстреливались. Вслед за ними попятилось и румынское прикрытие.

Евгений скорее ощущал, нежели видел изогнутую, почти не подвластную командам цепь. Ни остановить, ни повернуть этих людей было невозможно. Орал что-то Буряк, надрывался Козлов:

— …ра-а-а-а-а-а!..

В цепь попал снаряд. Взрывом накрыло капитана Розинского, но он еще бежал и кричал что-то. Потом Евгений увидел, как Розинский пал на колено, руки его опустились в траву…

— Капитана убило!

Цепь дернулась. Но Розинский оторвался от земли. Шаг у него был мелкий, шаткий.

«Вперед!» — показал он пистолетом и упал.

Самолеты продолжали бомбить врага, их удар приходился по голове немецкой колонны. Сбившиеся в кучу танки пробовали развернуться и отступать, но на насыпи образовалась пробка. Из люков полезли фашисты.

На глазах у Евгения сорвался с пулеметного гнезда ошалелый немчик, пробежал два шага, офицер в упор положил его.

«Мост взорвать!..» — стучало в голове.

И вот курсанты уже вышли к берегу, овладели мостом и волокли ящики с толом.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

В городе политрук наскоро заскочил домой и переобулся в новенькие, только с колодки, хромовые сапоги. Сапоги приятно поскрипывали, и, хотя были они тесноваты, по утренней прохладе Бойко чувствовал себя кумом королю. В поисках строевого отдела он вышагивал по длинным штабным коридорам, заглядывал в опустевшие комнаты, пока не наткнулся на знакомого инструктора политотдела.

— Ба-а… Здоров! — обрадовался тот. — Как успехи?

— Шаг налево, шаг направо… маневр…

— Гер-рой! Все такой же выдумщик.

В кабинете было душно, на электропроводке томились, будто нанизанные, мухи. Бойко обвел глазами пустые углы и стены, остановился на пятне от портрета. Портрет был снят и стоял на полу, лицом к стене, но Бойко знал, чей это портрет. С губ его сошла улыбка.

— Значит, мотаете?

— На КП, к частям ближе. Комдив приказал. Колосов.

— Еще какие новости?

— Ты, верно, знаешь — есть постановление ЦК о мобилизации коммунистов для улучшения партийно-политической работы в армии.

— Не дошло.

— Ну так вот. Да, еще… Образован Государственный Комитет Обороны. Слышал? Еще… Что еще? Держаться надо!

— Держимся… Супруга жива-здорова?

— К маме хочет, в Харьков.

Бойко поглядел приятелю в глаза, опросил напрямик:

— Эвакуация?

— Не совсем… Кое-кто, конечно… Бои под Житомиром…

Бойко пробежал сводку о положении на фронтах. Несмотря на неожиданный конец разговора и сводку, он ощутил себя как-то уверенней, настроение у него поправилось. Но к полудню, попарившись в душных кабинетах, скис; ступни ему жгло и давило, ноги он держал враскоряку, словно кавалерист-новобранец после первого перехода. Хватаясь за стены, Бойко едва вышел из штаба.

— Что с тобой? — удивился провожавший приятель, но Бойко лишь махнул рукой.

В здании штадива задержались немногие, да и те уже выбирались. К дому то и дело подходили грузовики, к ним подавали ящики, кантовали сейфы и шкафы.

Бойко присел в сквере на скамейку. Начальник штаба саперного батальона еще не явился, но дело, по которому они приехали, сделано. Приказ на выпуск курсантов заготовлен и сегодня будет доложен комдиву. Бойко проверил время: до условленной встречи оставалось целых два часа.

Полуденная жара сковывала мысли. Бойко скользнул взглядом по закрытой бакалейной лавке на углу и долго провожал глазами одинокого прохожего. Он шевельнул распухшими ступнями, поморщился от боли и окончательно решил снять сапоги. Но вовремя опомнился: а если потом не налезут?

Из минутного оцепенения его вывел выстрел. Бахнуло где-то за начсоставскими домами, ближе к складам. «Что бы это значило? — всполошился Бойко и, превозмогая боль, поднялся. — Нужно домой, переобуюсь…» Морщась и припадая на обе ноги, он перебрался на теневую сторону, однако и это не принесло облегчения.

— Вот возьму и разуюсь! — проговорил он вслух. — Дойду до пивного чопка и сяду…

До ларька Бойко доволокся. Но дальше — шагу ступить не мог. Он опустился на ступеньку и уперся носком правого в задник левого сапога. Не тут-то было! Обнова сидела как влитая. Политрук дергал ногой так и сяк, но стронуть сапог не мог. Он пошарил в кармане — ножа не было. Тогда он попробовал разорвать голенище по шву. Тоже пустая затея… У Бойко даже слезы выступили.

До дома оставался один квартал, но каждый шаг давался с неимоверным трудом. Бойко ставил ногу то на каблук, то на пальцы и кусал губы…

Кое-как взобрался Бойко на третий этаж, и тут его терпение лопнуло.

— Си-има! — гаркнул он. — Саблю неси!

Обомлевшая жена не могла повернуть ручку английского замка, а Бойко барабанил в дверь. Сабля, он знал, висела над кроватью, висела с того самого времени, как перешел он из кавалерии в саперы.

— Изрублю в капусту!

Наконец хитрый замок щелкнул. Сима увидела сидящего под дверью мужа.

— Ты ранен?

— Хуже…

С помощью жены Бойко забрался в квартиру. Не говоря ни слова, схватил со стола нож и в два приема распустил голенища…

Уже умостившись в плетеной качалке, Бойко с закрытыми главами раздумывал — говорить ли Симе об эвакуации? По телу растекалась приятная истома, после более чем недельных боев он чувствовал усталость, и ему хотелось посидеть просто так, ни о чем не думая. Но он не мог отделаться от назойливой мысли: «Эвакуация…» Отступать политрук не собирался, а так просто взять и отправить жену — дурной пример. Верно, он слышал, некоторые семьи уехали, да мало ли что… Бойко толкнулся босой ногой — качалка скрипнула.

Рядом стояла Сима, не решаясь задать мучивший ее с вечера вопрос. Она знала, что муж не любил подобных разговоров и мог оборвать ее, но…

— Правда ли…

— Что? — вскинулся Бойко.

— Киев…

— Ну?

— Взяли…

— Откуда только слухи!

— Соседка… эти… радио… — Сима не решалась назвать источник.

— Бросьте слушать Геббельса! Хоть кол на голове теши… Разно́сите на хвостах… — вскипел Бойко. Теперь он окончательно решил не тревожить жену разговорами об отъезде. Тем более что ехать-то ей некуда.

Через полчаса, обутый в старые сапоги, Бойко резво шагал к оставленной во дворе штадива полуторке и не заметил, как долетел до штаба.

Однако уехать в назначенный срок ему не удалось. Не успел Бойко, выйдя из штаба, свернуть за угол, во двор, как в городе возобновилась стрельба. Она перемещалась из района артскладов в сторону начсоставских домов и вроде приближалась. Через какую-то минуту из ближнего переулка высыпало до взвода красноармейцев. Стреляя из карабинов, они бросились к штабу.

Не понимая, что происходит, Бойко втиснулся в боковую дверь и выхватил пистолет.

Красноармейцы атаковали штабное здание — так казалось Бойко, ему в голову не пришло, что это переодетые немцы.

— Товарищ политрук, держись! — крикнул сверху утрешний телефонист и прогремел сапогами по лестничному маршу. Вдвоем они захлопнули створки и встали за лестницей.

— Со склада доложили, что… — Телефонист не досказал, дверь распахнулась, и в проем всунулся рослый боец с малиновыми петлицами. Он вскинул руку: «Свой! Свой!» Бойко выступил из-под лестницы, но вошедший со света боец ничего не видел. «Никого!» — крикнул он и дальше что-то по-немецки, «…Hauptmann!..[2] Hauptmann!..» — разобрал Бойко.

— Диверсант… — выдохнул телефонист и выстрелил.

К Бойко вернулось хладнокровие, хотя связист все бубнил: «Со склада звонили… со склада…»

В дверь лез еще один переодетый фашист. Бойко навскидку бахнул и поправил фуражку. Не раздумывая больше, он вслед за телефонистом отступил к тыльному выходу и выскочил во двор. Едва полуторка выкатила из подворотни, по ней задробили пули. Лопнуло заднее колесо, в кабине запахло бензином. За машиной гналась, стреляя на ходу, целая орава фашистов. Улица повторяла выстрелы, как пустая бочка.

— В проулок! — приказал Бойко.

Втроем они выскочили из заглохшего грузовика. Бойко бежал не оглядываясь, за ним бухал сапожищами шофер и мелко, вразнобой пришлепывал подошвами телефонист. В промелькнувшем палисаднике испуганная женщина закрывала ставни.

— На артсклад жмут… — оглянулся телефонист.

Бойко решил задержать диверсантов возле своего дома: он с ходу влетел в подъезд, следом за ним — бойцы. Шофера Бойко отправил на площадку второго этажа, с телефонистом остался внизу.

Начсоставские семьи уже знали о тревоге в городе. Где-то в доме плакал ребенок, из квартир высовывались взбудораженные женщины. Бойко надеялся увидеть Симу, но она не показывалась.

Брошенную полуторку облепили диверсанты. Мотор не заводился. Из начсоставского дома по ним стреляли, и они схлынули под стены. Телефонист пришлепнул ладонью пилотку и выглянул в дверь. В ту же секунду в проем влетела граната. Она упала бойцу под ноги, он поддал ее носком. Бойко вдохнул повеявший с улицы горьковатый запах пропаренной солнцем листвы и напряженно затаился.

2

Утро застало Евгения Крутова на КП 105-го стрелкового полка, куда его назначили после расформирования школы. Того самого полка, на участке которого Евгений получил боевое крещение в первые дни войны. Бойко еще не вернулся из штадива, и Евгений был вызван вместо него.

Командный пункт втиснулся в глинистую промоину, километрах в трех от передовой. В крутизну врезались завешенные сетями щели и жидкие, крытые честным словом блиндажи. Полковые саперы все еще маскировали укрытия зеленью, в ложбине стоял дурманящий запах бурьяна. Евгений, отоспавшись впервые за все десять дней боев, зевнул и приземлился возле конуры помначштаба полка по разведке. Разведчик который раз высовывал голову: «Кимаришь, сапер?»

Евгений отмалчивался. До него долетали обрывки телефонных разговоров, стук машинки, тихая возня посыльных.

— Журков, к командиру!

Помначштаба по разведке, малоразговорчивый лейтенант со свежим шрамом на подбородке, выскочил из укрытия и, на ходу защелкнув планшет с картой, побежал, хотя и бежать-то было три шага. После ухода лейтенанта в щели заспорили о плотности войск противника, толковали о стыках, о накапливании немецкой артиллерии, выверяли часы. Евгений тоже глянул на стрелки, подумал: «Скорей бы вечер». Вечером ему идти с полковыми разведчиками за реку, через границу…

Задача свалилась на Евгения нежданно: лишь накануне он принял взвод в полковой саперной роте и не успел толком познакомиться с людьми. Хорошо еще, оказался с ним Буряк, отныне — отделенный. Тот умудрился за день изучить свое новое отделение и, вызвавшись идти с Евгением, прихватил рослого, тяжеловесного сапера Наумова.

— Справимся, командир, — заверил Буряк, и Крутову ничего не оставалось как согласиться. К тому же рота недавно понесла значительные потери, и люди ходили как в воду опущенные. Был убит и ротный, вместо которого назначили Бойко. Правда, бывший политрук еще сдавал школьные дела. Зато Буряк неотлучно находился рядом. Вчерашний курсант держался на КП непривычно тихо и серьезно. Он украдкой косился на свои петлицы, любовался новенькими угольниками и поглядывал на грудь, даже поглаживал гимнастерку: за подрыв моста Буряка представили к медали.

Евгению было о чем поразмыслить. Он почти машинально повторял задачу, поставленную командиром полка. Задача нелегкая, тем более что никто из разведчиков еще не перебирался на ту сторону пограничной реки. Граница в сознании Евгения с детства отпечаталась как что-то неприкосновенное, но война все нарушила, все переиначила… Он снова и снова представлял себе прибрежную полосу. Ему была известна болотника с ручьем, по которому надлежало затемно выволочь к Пруту оснащенные лодки.

Евгений знал почти всю оборону полка, от фланга до фланга, тем паче что она держалась реки: несмотря на временный захват небольших плацдармов то в одном, то в другом месте, враг не сумел удержать ни одного метра восточного берега.

Время на КП, казалось, замерло. Длинный и грузный Наумов томился, скептически посматривал на своего нового молодого отделенного и, будто невзначай, пробасил:

— Дырочку проколи…

— Зачем? — Буряк отдернул руку от груди.

— Сам знаешь…

Всегда острый на слово, Буряк не нашел что сказать, стушевался…

Наконец саперов позвали, они вместе с разведчиками сдали на хранение свои документы. Пора было уходить, готовиться к операции. Но на КП разнесся слух: по радио выступит Сталин. Из комиссарского блиндажа вынесли приемник.

Возле приемника скучился весь штаб. Комиссар что-то говорил командиру, склонялся к приемнику, крутил лимбы; в толпе шуршал сдержанный говорок. Евгений как-то незаметно потерял ориентировку во времени, минуты у него растягивались в часы, он вскидывал глаза к секундной стрелке, вслушивался в гомон и думал, что выступление давно началось и он пропустил первые слова.

Из приемника донесся негромкий взволнованный голос:

— Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои! Вероломное военное нападение гитлеровской Германии на нашу Родину продолжается… Войска Германии… были уже целиком отмобилизованы, и сто семьдесят дивизий…

Это был с детства знакомый голос. Евгений напрягся, будто наэлектризованный.

— …Пакт о ненападении есть пакт о мире. Могло ли Советское правительство отказаться от такого предложения?.. Необходимо, чтобы наши люди… поняли всю глубину опасности… чтобы в наших рядах не было места нытикам и трусам… все подчинить интересам фронта… отстаивать каждую пядь советской земли…

Евгений так и не понял, все ли он слышал. Давно выключен приемник, а заполненная людьми ложбина бурлит. Воины обсуждают услышанное.

— Сто семьдесят…

— Велика Россия!

— Эге-ге… Каждую пядь!

Евгений вернулся в роту в самом бодром настроении. В таком же состоянии пребывали Наумов, Буряк и остальные саперы; они кончили свои приготовления к ночному рейду с разведчиками, Евгений все проверил и отпустил их — покимарить. Он и сам забился в щель, привалился спиной к прохладной песчаной стенке и прикрыл глаза; он слышал чей-то смех, потом все стихло, однако уснуть не мог. Уловил чью-то фразу об устойчивости обороны на участке полка и снова подумал, что события не так уж угрожающи. Он верил, что неудачи на других фронтах — дело временное, что теперь, после обращения вождя, грядет общее наступление Красной Армии. Конечно, он помнил, что в эти дни шли жесточайшие бои в Белоруссии, Прибалтике и на Украине, что на некоторых направлениях фашистские войска, хоть и ценой огромных потерь, продвинулись на двести и даже триста километров. Но знал он и то, что на участке его полка фашисты не прошли. Как и многие его товарищи, он составил себе представление о вражеских войсках по тем боям, в которых участвовал. А в этих боях он не видел преимущества у противника. Более того, он и его друзья били фашистов, отражая все попытки наступления.

Евгений размяк в полудреме, к нему обратился кто-то, но он не отвечал; он с улыбкой замер, и в этой детской улыбке отразились и спокойствие, и вера в свое дело, и нежелание оторваться от сладостного забытья; он лишь шевельнул пальцами, в пальцах он, казалось, держал тонкие сухие планочки-игрушки на елку, — вспомнил: праздник скоро, вон и дядя Нечипор принарядился… Евгений не дышал — так явно видел он Нечипора: дядя только-только поднес бабушке цыганский плат и, довольный собой, зашел в светлицу, где мастерил Женя. Было уже сумеречно, где-то далеко пели, и Женя боялся шевельнуться; в нем ширилось что-то теплое, светлое, он приник к дяде. А тот глядел в синее окно, думал о чем-то своем и наконец обронил: «Суд нынче…»

…Угасла песня за левадами, и растворились в темноте вишневые сады. Над притихшими хатами замерли тополя. В ночной глуши тревожно тявкали собаки.

В здании суда, за желтыми пятнами окон, — приглушенный говор. Лавки и проходы забиты народом. В углу, за барьером, недвижно горбился, внешне ко всему безразличный, подсудимый Журба — тридцатилетний детина с рябым, плохо выбритым лицом, ранее причастный к банде зеленых. Обочь скучал милиционер.

Затянувшееся заседание подходило к концу. В зале с нетерпением ждали последнего слова подсудимого. Чадили лампы. Остроносый, с подбритыми бровями секретарь суда Володя Рудько спросил что-то у судьи, тот показал глазами на столик с вещественными доказательствами: извлеченной из ноги Рымаря пулей, обрезом и гильзой. Викентий Станиславович машинально отметил, как раскрывался чуть скошенный, небольшой рот секретаря.

Позднее ночное время разлило по залу сонную заволочь, людские лица двоились в радужных кругах. На потолке плавали тени от абажуров.

— Держи-и-и! — резануло криком.

От неожиданности Викентий Станиславович вздрогнул.

Подсудимый в три прыжка достиг окна, пнул ногой переплет и вывалился в темноту. За ним прыгнул милиционер, бахнул выстрел. Очнувшаяся публика ринулась к выходу.

— Держи!.. Держи!..

Однако Журба скрылся, кто-то помог ему.

Совершенно расстроенный случившимся, Викентий Станиславович с той ночи слег. Он и раньше чувствовал недомогание, но тут старая болезнь обострилась; боль то поднималась и жгла плечи, а то отдавала где-то в ногах. В доме запахло лекарствами.

Захар Платонович все собирался опросить Викентия, поговорил ли тот по душам с Павлом, да упустил время, а теперь уж и неловко: хворый человек. Павло же не спешил исповедоваться перед отцом, хотя по-прежнему частенько где-то пропадал.

И все ж таки разговор затеял сам Павло.

— Видно, батя, ехать пора.

— Что так? — притворно удивился Захар Платонович. — Отпуск догуляй!

— Сколько ни гуляй…

Захар Платонович насторожился: не набедокурил ли дорогой сынок? Вкупе с лавочниковым чадом да его непутевыми дружками все может статься, тех прохвостов сам черт связал — куда один, туда и другой.

— Бросил бы ты якшаться с этой сволочью! До добра они не доведут! Сколько нитка ни вейся, а кончик будет.

Павло стоял как вкопанный. Старик вздохнул: уже и повырастали его отпрыски, наплодили своих детей, а все приходится доводить их до ума-разума. Особливо Павла. С самого малолетства влипал он в разные истории. То ветряк его на крыле вознес, то собака порвала, а то в гражданскую схватили гайдамаки… Черт-те что! Стояли они, проклятущие, по всему местечку, жили и в Спысовом дворе. Пили, гуляли, творили непотребное. Даже хозяева без крайней нужды в своем же подворье не показывались. Но детей разве усмотришь? Вернулись однажды с гулянки четверо подвыпивших синежупанников, пьяным-пьяны, во дворе колобродят. На свое горе, Павлушка там слонялся. Нескладный, большеголовый хлопец кинулся им в глаза. Разговор был короткий!

— Ага-а!.. Жиденок? Читай «Отче наш»…

Хлопец с перепугу забыл молитву. Стоял и шлепал толстыми губами.

— Скачи, враже, як пан каже… Бери его! — рявкнул детина в широченных бильярдного сукна галифе.

Хмельные синежупанники хохотнули и поволокли Павлушу в сарай — вешать. Тут бы ему и крышка, пропал бы ни за полушку, да выручила проходившая мимо двора соседка.

— Очумели, проклятые!

— Ну-ну, тетка! Ти-и-ихо…

— Пьянчуги! То ж хозяйский сын!

После того случая Павло с месяц заикался, только с помощью шептухи и выходили.

Захар Платонович снял очки, протер платком вспотевший лоб и раздраженно повторил:

— Брось якшаться с прохвостами!

— Чего ты, батя…

— А того! — И детские беды, и отроческие прегрешения, и нынешнее опасное кумовство Павла с лавочниковым отпрыском пронеслись в сознании Захара Платоновича. Он размахнулся и вытянул сына палкой. — Тут такое творится! Викентий слег. А ты… нашел компанию…

От удара Павло подпрыгнул, но тут же взял себя в руки: благодушно улыбнулся, хотя руку на всякий случай держал поднятой, словно приветствовал сердечного друга. Отступив на шаг и оглянувшись — не видел ли кто инцидента? — как можно спокойней сказал:

— С Вадимом, батя, я уже простился. Ну, погулял, отвел душу… Тут другое дело. Давно хотел тебе сказать… Не задалась жизнь у меня, батя. А главное — из кожи лезешь, и так и этак стараешься, а все зря. Вот я и удумал. Есть такие места, куда люди по своей охоте не больно-то едут. Там можно за год-другой человеком стать. Поеду, попытаю счастья…

Сперва, услыхав это, Захар Платонович опешил. Потом подумал: «Хоть к черту на рога, только подальше от этой банды», но вслух сказал:

— Мало тебе здесь места? Ты когда образумишься?

Павло опустил поднятую для защиты руку.

— Зачем мне трактор? Я не гречкосей.

— Ду-у-рень!

— Начитались вы газет, батя. Хоть убейте — не трактор, а штаны нужны! Ну, резюме: на днях отбуду. — Павло вздохнул: — С Костиком вот загвоздка… лето длинное…

— Пусть пасется. Пока мы с бабой в силе…

В трясущейся руке Захар Платонович все еще сжимал палку и никак не мог успокоиться: «Что нужно лоботрясу? Штанов у него нет? Поповские очи…»

Недолго лежал Викентий Станиславович, чуть полегчало — сел за работу. Однако малейшее напряжение вызывало в руках, особенно в левой, боль. Она горячими струйками стекала в пальцы, тело покрывалось испариной. Часто заглядывавший в кабинет тесть выводил его на крыльцо.

Болезнь сблизила Викентия Станиславовича с сыном. Любознательный Женя то и дело покидал свою компанию и прилипал к отцу. Иной раз они читали сказки, а то затевали разговор о делах житейских. Речь шла о том, почему люди болеют или для чего комары на свете, отчего у бабушки новые зубы не растут, как летает аэроплан и еще о всякой всячине. Женя выкладывал вопрос за вопросом, пользуясь тем, что отец не перебивал его.

— Пап, в бандита стрельнёшь?

Тяжело было ответить ребенку на такой вопрос. А Женя задавал новый:

— От кого ж ты защищал бандита?

Первое потрясение от побега Журбы, о котором нескончаемо судили-рядили взрослые, сменилось в душе его удивлением, потом любопытством и, наконец, чувством горячего протеста, в голове его все сказочные разбойники слились в одну черную фигуру Журбы; мальчик начинал различать многообразие людей и явлений, в нем вспыхивали новые, неведомые ранее ощущения и порывы. Он задавал вопросы, плелся длинный, нелегкий для обоих разговор о чести, о долге, о законности. Далеко не все было понятно мальчику, но он слушал и слушал, прижимаясь худеньким тельцем к отцу.

— Жень, возьми скибку с медом! — выносила Ольга на крыльцо полдник, но охочий до сладкого Женя и ухом не вел. Его по-отцовски серьезные, с непонятной чудинкой, будто завороженные, глаза устремлялись куда-то вдаль. Ничто не могло оторвать его, они с отцом были на одной волне. И казалось, не видели, что мама сидит с куском хлеба в руке, не решаясь нарушить завидное и немного тягостное для нее единство отца и сына и не умея войти в их мир. Она с болью ощущала свою обособленность и ненужность в этом их мужском мире; она поглаживала вихор на макушке сына, и ей хотелось стать маленькой и куда-то бежать… и чтоб Викентий разулся и поскакал с ней… или залез на дерево… Но ничего этого не могло быть, ей казалось, что Викентий всегда оставался взрослым и недоступным и потому не понимал ее, и накипала обида…

А вскоре судейский писарь принес к ним во двор подбитого аиста. Птица бессильно волочила крыло и заводила глаза.

— Возьмете? — спросил Владимир.

— Папа, хочу, папа… — заканючил Женя. К нему дружно присоединились Костик с Мусей, но Викентий колебался, и тогда Ольга сказала:

— Возьмем.

Она приняла птицу из рук Владимира и видела, как он смотрел на нее; и что-то будто распрямилось в ней, она добавила весело:

— Выходим!

И к детям пришла забота: нужно было кормить аиста. Возле погреба поставили бочку с водой, и они не успевали подбрасывать туда лягушек. Ни Султан, ни брыкливый козленок не трогали степенную птицу. Поев и поклекотав, аист независимо вышагивал по двору, а после обеда, когда спадала жара, забирался на погреб. Там он и стоял на одной ноге, тоскливо всматриваясь в бездонную голубизну неба. Вместе с аистом, задрав голову, смотрел Женя. Широкое небо вызывало в его сознании образы далеких, неведомых краев. Строгий и неподвижный, как изваяние, аист уводил Женю в мир фантастики. Он мечтал о путешествиях, сам превращался в птицу и летел. Под ним раскрывались горы и леса, он проносился над тучами, пересиливал бурю, кого-то спасал и вновь стремился в неведомое…

Осенью аист улетел. Но еще несколько весен наведывался и подолгу кружил над двором. И каждый раз его неизменно встречал Женя, безошибочно отличая от других птиц. Аист настойчиво клекотал, но расстаться со свободой не решался, ни разу не сел. И может, аист, а может, что другое заводило неуемную фантазию Жени далеко-далеко…

3

Короткие южные сумерки показались Евгению бесконечными. И когда в полночь группа вышла к берегу, он вздохнул с облегчением.

Участок этот выбрали накануне. Переправляться было решено в устье ручья, стрекотавшего в темноте, как сверчок. Загодя надутые лодки с ходу спустили на воду, в первую сели двое разведчиков и Буряк. Буряк бесшумно окунул в воду весла, и черная ночь поглотила их. Через десять минут на той стороне захохотал пугач.

— Тронулись! — шепнул лейтенант Журков. И еще четыре лодки отвалили в темноту.

Евгений тоже сидел на веслах. Лодку сносило, он всматривался в фосфорную стрелку компаса и загребал правым. Минуты через три течение ослабло, резиновая лодка шаркнула днищем и мягко ткнулась в берег. Разведчики ступили на вражескую территорию.

Кругом держалась тишина, фронт спал. Лишь река сонно журчала, зализывая на песчаной кромке следы людей. Саперы загнали лодки в камыши. В шаге от уреза воды начинался луг. Возле лодок еще раз хохотнул филин, и смутные, едва заметные силуэты растворились в непроглядной темени…

Крутов ступал след в след за Журковым и старался разглядеть хоть какие-нибудь местные предметы, чтобы определиться и не чувствовать той странной пустоты, которая окружала его. Он знал, что левее, метрах в двухстах, расположен фашистский пулемет. Пулемет этот разведчики давно засекли и могли показать со своего берега с закрытыми глазами. Других огневых средств у берега не было, и единственно чего опасались разведчики — это нарваться на вражеский патруль. Нужно было пересечь участок побыстрее.

Лейтенант шел уверенно, как на собственном подворье, чутьем угадывал близость дороги. Нащупал и перерезал кабель, обошел стороной копну с приткнувшейся зенитной пушкой, попетлял у мелкого, никем не занятого окопа и вновь направился вдоль полотна. У зенитного окопа Крутов нагнулся, потрогал рукой грунт на голом, незамаскированном бруствере, удивился небрежной работе. Буряк с Наумовым на всякий случай пошарили вокруг, но никаких заграждений не нашли. Только зря ввалились в свежую воронку, и Наумов подвернул ногу.

— Наша воронка… Крепись! — подбадривал подчиненного Буряк.

Журков постоял в придорожных кустах, повертел компасом, прислушался и спросил:

— Где будем брать? А, Крутов?

Евгений молча пожал плечами. Он знал, что у лейтенанта есть план, да и задачу Евгению поставили особую — разведать инженерное оборудование позиций противника: с нашего берега до сего времени никакого такого оборудования не просматривалось. Вот и сейчас одну-единственную ямку встретили — и та никем не занята. Даже колесные следы на дороге — давние. И неудивительно: ударная группировка фашистов рокировалась на другой участок.

— Так где, сапер? — допытывался Журков; нервы у него были напряжены.

Кукурузное поле привело к деревне. Лейтенант постоял, закрепил ремешком каску и вызвал двоих разведчиков.

Евгений прищурился. Глаза его на расстоянии не отличали крыш от куп деревьев, все сливалось в какие-то расплывчатые химеры, которые вот-вот могли ожить и задвигаться. К Евгению на какой-то миг пришло чувство отрешенности, будто его перенесли на тысячу лет назад, когда он еще не жил, а жил кто-то другой, похожий на него. И такое же было небо, и такая же прохладная земля, и незнакомый, неведомо куда ведущий путь в ночи. Тоже шли люди, охотники и воины, смотрели на звезды… Евгений спустился с неба на землю, и его мысли заполнились другим: как лейтенант будет брать «языка»? Он представил, как разведчики обложат дом со всех сторон, ворвутся вовнутрь: «Руки вверх!» Может, и гранаты сгодятся. Потом отряд пойдет к реке…

Проследив, как растворился в темноте Журков, Евгений с саперами тоже тронулся.

Прошло больше двух часов. За это время Крутов со своей группой исходил по полям не один километр и вернулся в исходный пункт. Саперы не обнаружили никаких заграждений или окопов, если не считать мелких, едва намеченных и уже оставленных артиллерийских позиций. Евгений прилег. На руке у него тикало, прислоненные к каске часы стучали громко и отчетливо. Евгений досадливо переложил руку, тикающие часы отвлекали его.

— Товарищ командир… товарищ командир… — зашептал Буряк.

Евгений таращил глаза, но никого не видел, только слышал шаги. «Кто там, вражеский патруль? — подумал он. — Или срочно вызванный к начальству офицер?»

Человек шел неторопко. Слышно было, как он остановился, чиркнул зажигалкой. В селе кукарекнул петух, кто-то из разведчиков хрустнул стеблем. Евгений сжал оружие.

Из темноты возник Журков. За ним, как тени, — его спутники. Они несли на плечах тяжелый, похожий на бревно тюк.

— Клади, — сказал лейтенант.

Бойцы нагнулись и скатили ношу на землю. Это был завернутый в одеяло человек, его выхватили прямо из постели. Пока ему открывали лицо и вынимали изо рта пилотку, он возился и брыкал ногами. Тем временем кряжистый спутник лейтенанта отвинчивал фляжку. Он что-то сказал, и Евгений понял — это и есть тот самый охотник Кузьмин, который привык принимать чарку, возвращаясь с трофеем.

Очумевший пленник притих, и Журков окончательно освободил его от упаковки. Немец стоял в ночной рубашке, со связанными руками, и хлопал глазами. Покрытые маскхалатами фигуры, чужая речь — все для него было слишком невероятным.. Пленник ущипнул себя, дернул руками и заорал. На него накинулись, но он был крепок, долго катался, выбивался из-под кучи тел, извиваясь и отшвыривая бойцов ногами и головой. Наконец с ним совладали. После борьбы вид у него был жалкий, ночная рубашка висела клочьями. Вдобавок пленный был босой.

— Лезет в волки, а хвост собачий, — проронил Наумов.

От крика в деревне вспыхнула тревога. Оттуда донеслись шум и беготня, хлопали двери. Разведчики вновь спеленали немца, и двое, кряхтя, взвалили его на плечи.

— Здоро-овый, гад! — сказал Кузьмин.

— Офицер? — поинтересовался Евгений.

Шедший впереди Журков потрогал пряжку на подбородке, убедился, что каска сидит на нем хорошо и буркнул:

— В зубы не глядел.

Отряд повернул к границе. Позади лаяли собаки, над деревней взвилась ракета. Журков прибавил шагу. Евгений оглядывался по сторонам, и ему казалось, что небо уже засветлело.

— Командир… — доложил Буряк, — Наумов отстает.

Евгений бросил впереди идущему Журкову: «Догоню» — и скатился в хвост. Вдвоем с Буряком они скрестили руки и подняли Наумова. Сапер был тяжел.

— Я сам…

Однако сам идти он не мог, не позволяла вывихнутая ступня. Евгений хотел окликнуть лейтенанта, но за спиной уже отчетливо слышалась погоня, и он не рискнул подать голос.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Тенистый парк дышал прохладой. Над аллеями сомкнулись липы с кленами, обочь пылали клумбы, у фонтанов носилась детвора. Владимир с газеткой в руке продефилировал по знакомой дорожке, глянул с кручи на синие заднепровские дали, увидел милые рыбацкому сердцу Труханов остров, Черторой, Дарницу и не спеша, вальяжно взошел на веранду пивной. Настроение у него было отменное, мысленно он еще не расстался с Груней. Эхма, сколько клялся Владимир порвать сладкие путы…

В павильоне почти все столики были заняты. Пили неторопливо, на столах громоздились горы тараньих костей.

Владимир пожевал соленую сушку и грустно заглянул в чью-то опорожненную посудину. Наконец и ему принесли кружку, но он еще повертел в руках газету, подождал, пока осядет пена, и только после этого взялся за пиво. Отхлебнув, блаженно повел глазами по сторонам и поперхнулся: прямо на него шел давно не встречавшийся и неприятный ему Юрий Петрович.

— Ты? — привстал Владимир.

— Собственной персоной! — Было похоже, что дирижер подошел к нему намеренно.

— Решил напоследок кружечку… — будто оправдываясь, заявил Владимир. — Повестка у меня…

Юрий Петрович пристально рассматривал мятое лицо бывшего судейского секретаря.

— Как твои? — натянуто улыбнулся Владимир.

— Спасибо. Как Ольга? Что солдат пишет?

— Евгений?.. Всего два слова черкнул за неделю до начала…

— Плохо. — Помедлив, Юрий Петрович обронил: — А я, знаешь… решил добровольно… Расчет получил…

Владимир присвистнул. Не то чтобы он сильно удивился — нынче многие записывались в армию, — но все-таки поступок далекого от обычной земной жизни музыканта показался ему в первую минуту странным.

— Ты всегда так… — Владимир неопределенно шевельнул пальцами и скосил рот. — Впрочем, война.

Владимир силился подавить давнишнюю неприязнь, и ему стало неловко — всегда у него получалось с этим дирижером не так.

Юрий Петрович или не обратил внимания на реплику, или сделал вид, что не слышал.

— Понимаешь, концерт давали на Ленкузне. А там митинг, запись… И мы всей бригадой. Галина еще не знает…

Владимир слушал его с вниманием и, пожалуй, уважением. Правда, на службе у него тоже был митинг, но в кармане уже лежала повестка, а то бы он…

— Так… — обронил Владимир. — Значит, в военные музыканты?

— Видно будет. — Юрий Петрович почувствовал в вопросе колкость, замкнулся.

Посетителей в пивной прибавлялось. За столиками оживленно беседовали, говорили о войне, о Германии.

— Слопать хотят нас!

— Подавятся…

Какой-то очевидец рассказывал о пережитой бомбежке! «Под утро с именин топал… Маневры, думаю, под Киевом…»

— Война ненадолго, — сказал Владимир, сдувая пену. — Делов на месяц.

— Возможно… Галина по очередям бегает, оттуда вести приносит… То ракетчика поймали, то рассыпали листовки… — Юрий пригнулся к скатерти и сказал вполголоса: — Слушай, как они долетают?

— А-а… Это неожиданный фактор, между прочим. Не сгущай краски, один знакомый — три кубика — заверил: месяц! И амба. Он Павла знает, между прочим…

— Павла? — удивился Юрий Петрович.

— Угу…

— Поломал жизнь Павло… И себе и семье, сук-кин сын!

— Ты не любишь Павла, Юрий. А зря! Он неплохой товарищ. Компанейский.

— Собутыльник — не товарищ! Доконает его идея разбогатеть…

Владимир не рад был, что упомянул про Павла, хотя чувствовал: в чем-то Юрий Петрович прав, что-то у Павла в жизни не склеилось. Но не такое нынче время, чтобы чужие грехи выводить на свет божий. И без того забот по горло.

Оба расплатились и молча смотрели друг на друга, понимая, что не скоро свидятся. Это удерживало их от того, чтобы разойтись в разные стороны.

— Как поживает Муся? — спросил Владимир, спускаясь с терраски.

— Стала губы красить… — ответил Юрий Петрович и вспомнил, как на днях задумчиво шел он по полуденному Крещатику, из раскрытого окна кинотеатра неслись детские голоса, пели «Каховку». В воздухе стоял запах молодой зелени и разогретого асфальта. На последней репетиция Юрий Петрович узнал, что зарубежные гастроли его капеллы отнесены на неопределенный срок. А разве могло быть иначе! Немецкие фашисты вторглись в Данию и Норвегию… Война во Франции, линия Мажино, Дюнкерк, Париж… Сорок дней… Хорошо хоть бронь не сняли с его музыкантов, ведь многие знакомые уже надели защитную форму.

В тот день он обедал дома. Сели за стол, Галина Тарасовна, подавая окрошку, устало сообщила:

— Федора, соседа, призвали.

— Переподготовка… — солидно пояснил Юрий Петрович, разглядывая яркое платье жены. Ему не хотелось расстраивать тревожными разговорами прихварывавшую последнее время Галину.

За десертом, со стаканом гоголя-моголя в руке, Муся убедительно разъяснила маме, почему ее волнения напрасны; сообщила, что Падалки уехали в Гурзуф и пора брать отпуск, что появились в продаже босоножки на пробке, что время доставать новый купальник, что…

— Перестань, стрекотуха… — оборвала ее мать. — От твоих деклараций голова болит.

— Мам, Евгений смешной в форме? — без всякого перехода спросила Муся.

Юрий Петрович только шелестнул газетой, а Галина Тарасовна, мельком глянув на дочку, сказала:

— Парень как парень.

— Командир полка, нос до потолка! — рассмеялась Муся.

— Напиши ему.

…Юрий Петрович вернулся к действительности и глянул через парковую решетку на улицу. По мостовой катили военные грузовики, бойцы пели. Их молодые, красные от натуги и возбуждения лица мелькали между кронами каштанов.

Если завтра война,

Если завтра в поход…

Машины мелькали, и в каждой пели немного по-своему. Юрий Петрович и Владимир проводили глазами последний автомобиль. В стороне от аллеи, у фонтана, по-прежнему бегали с обручами дети.

А война уже полыхала…

— Тебе когда? — с напускным спокойствием, словно о чем-то незначительном, спросил Владимир.

— Завтра.

— Не тужи: до неба высоко, до фронта далеко! Пока-а дойдет очередь…

— Вчера — как знал, — задумчиво говорил Юрий Петрович, глядя куда-то мимо Владимира, — перебрал ноты, книги, карточки… Попалась карточка: дети на орехе. Помнишь, у стариков?

Владимир вздрогнул, у него подкатил ком к горлу. Не говоря ни слова, он повернулся и пошел, Юрий Петрович окликнул его, но он не слышал…

Эта фотография — Владимир подсаживает на орех Мусю, Костика, Женю — напомнила ему многое… Это было еще до переезда в Киев, тогда Владимир только-только начал всерьез засматриваться на Ольгу и сошелся с ее братом Павлом. В те времена он был еще вольным казаком и любил побаловаться ружьишком, хотя с некоторых пор все чаще вместо охоты наведывался к Спысам.

Он и в тот раз заявился к ним в охотничьих доспехах.

— Здравствуйте, мамаша, — сказал он, притворяя за собой калитку. Услышав его голос, Прохоровна с досады всплеснула руками: она давно приметила его маневры вокруг дочки.

— Павло дома? — спросил Владимир, поправляя на груди дробовик.

— Нужен он тебе как собаке пятая нога…

В комнате, не зная, как распорядиться временем, скучал Павло.

— Заходи-и… — встретил он приятеля, не отрываясь от ленивца-диванчика. — Ты, брат, настоящий… охотник…

— Может, составишь компанию?

— Сроду не стрелял! Оружие огрубляет человека.

В комнату ворвался Женя. Скользнув восхищенным взглядом по ружью, он заторопил:

— Скорее, дядя Павло! Нас будут снимать!

Павло зевнул и неторопко поднялся.

— Чем старая недовольна? — спросил Владимир.

— Не обращай внимания.

— Рад бы… Старый как?

— Бухикает.

— А Ольга?

— Ольга? — Павло покосился на Женю. — Цветет.

— Да, цветок…

Послышались шаги, скрипнула дверь, и вошел Юрий Петрович. В руке у него была палка от серсо. За ним вслед влетела Ольга.

— Здравствуйте, Юрий Петрович! Здравствуйте, Ольга Захаровна! — повернулся к ним Владимир.

Наступила неловкая пауза. Чувствовалось, Юрий Петрович силится вспомнить, кто этот охотник, которого он определенно видел где-то, но Владимир сам пришел на помощь — сказал, что приезжал когда-то по делам в Киев вместе с Викентием Станиславовичем. Юрий Петрович вспомнил, как пришлось в полночь укладывать нежданных гостей, этот случай почему-то был сейчас ему неприятен.

— Вот ты где!.. — Юрий Петрович взял Женю за руку. — Пойдем.

Владимир спросил у Ольги о здоровье мужа. Ольга не успела рта открыть, за нее ответил Юрий Петрович:

— Викентию нужно спокойствие.

Вечерний чай затянулся, и Ольга отвела Женю в постель.

— Горе мое! Где ты ногу расшиб? — допытывалась она. — Сейчас йодом…

— Не хочу! Аиста кормил… Он полетит? — отрывисто говорил Женя, обнимая мать.

— Полетит. Спи, милый, спи… — Ольга поцеловала его.

— Мам… он сказал, ты цветок.

Ольга смутилась. Стараясь не глядеть на сына, спросила:

— Кто — он?

— Дядько Володя!

— Придумал же… Ну, спи… — ласково повторила она, безотчетно вслушиваясь в свой голос и поглаживая подбородком волосы на голове притихшего мальчика.

Уложив Женю, Ольга не вернулась к столу. И сдерживало ее не столько вызванное приходом Владимира смятение, уже замеченное, как ей казалось, всеми, сколько внутренняя легкость и приподнятость. Состояние это казалось Ольге неприличным, порочащим ее как женщину и мать. Однако чем строже запрещала она себе думать о Владимире, тем привязчивей была мысль о нем. Веселый и непосредственный, Владимир всякий раз вызывал в душе Ольги смятение и какие-то неясные мечты, предчувствие иной жизни… Она машинально сняла сережки — подарок Викентия, — бесцельно повертела их в руках и положила на комод. Потом долго смотрела на засыпающего сына, вновь и вновь сравнивая его черты с отцовскими. Сонный, уже с закрытыми глазами, Женя заложил кулачок под подушку и всхлипнул.

Постепенно Ольгу охватывала тяжелая истома. Ольга бессознательно вслушивалась в ночную тишину. Что-то тревожное чудилось ей в затемненном, лишенном звуков доме; она не понимала, что именно, и продолжала сидеть у постели сына. Пухлая ночная тишина вырастала, ширилась, у самой головы Ольги что-то тоненько журчало и переливалось, в воздухе будто носились какие-то прозрачные пузырьки. Она прислушалась — Женя дышал ровно. И тогда, пересилив слабость, встала и бесшумно вошла в спальню.

Викентий Станиславович тоже уже спал. В углу чуть светил загороженный платком ночник. Убрав стопу исписанных листов, Ольга села на стул возле кровати мужа и уставилась в темный угол. Думать о чем-либо она была не в силах. Какие-то бессвязные, отрывочные картины рисовались ей. Вот она маленькая девочка в красном платье, к ней подступает злой гусак; вытянув шею, хватает за подол… Испуганная девочка рванулась, в клюве страшной птицы остался красный клок материи… В испуге Ольга открыла глаза. Нехорошее предчувствие охватило ее, она перевела взгляд на спящего. Горбоносый профиль Викентия застыл в недвижности. Преодолев страх, Ольга наклонилась к нему. Дыхание не прослушивалось… Опрокинув стул, Ольга кинулась за шприцем.

Вошедшая первой в комнату Прохоровна сняла со стены зеркало. Нагнулась к Викентию. На пороге стоял Юрий Петрович, он поддерживал Ольгу.

— Плачь, дочка. И бог на всех не угодит… — тихо сказала Прохоровна.

2

После встречи с Юрием Петровичем Владимир, сам того не замечая, по-иному взглянул на события. По дороге домой он никак не мог отделаться от вопроса: почему немцы долетают до Киева?

Дома неожиданно оказалась Ольга. Неожиданно потому, что по заведенному порядку она в свободные от дежурства дни с утра до вечера пропадала в институтской библиотеке или в клинике. Дома ее обязательно что-нибудь отвлекало, занятия комкались: приходил Женя, уходил Женя, нужно начистить картошки, нужно еще и еще что-нибудь.

Хоть и тяжело было Ольге, она упрямо добивалась своего. Все ее помыслы делились между работой, учебой и заботами о Жене. Испытав на себе, чего стоит работать и учиться, особенно если упущены молодые годы, Ольга хотела видеть сына студентом сразу после десятого класса. Она поддерживала его технические увлечения, нередко заводила разговоры о его будущем. И, как ни странно, тревожные заботы о Жене давали ей душевный покой. В мыслях о сыне, в общении с ним она успокаивалась и отдыхала. Или так только казалось? Во всяком случае, она видела, каким открытым и честным мальчиком он рос, и в этом находила новые силы для завтрашнего дня. Заботы о Жене отвлекали ее от тяготивших мыслей о Владимире. Теперь Жени не было, а Владимир не распространялся о делах своих.

Не ночевал он дома частенько, особенно во время Ольгиных дежурств.

Давно уже не ездил Владимир на ложную охоту и не брал с собой ружье для маскировки; прошли те времена, когда он тяготился душевной раздвоенностью и подыскивал оправдания своей неправедной жизни. Вместо охоты наведывался он к Груне, которая продала свою хатенку и тоже перебралась из местечка в Киев и с помощью подружки пристроилась домработницей к бывшему певцу Зырянскому. Безголосый, но еще крепкий отставной бас, смеясь, называл ее завхозом и даже позволял себе благосклонно потрепать чернявенького завхоза за подбородок. Взаимоотношения Владимира с Груней после размолвки легко наладились: Груня отступилась от неразумного требования — или Ольга, или она — и все вошло в старое, привычное русло…

Владимир кивнул жене и с порога начал:

— Угадай, кого я видел?

— Не знаю.

— Юрия! Такой же… умник.

В комнате был беспорядок, на кровати громоздились белье, свертки и узлы. По привычке Владимир завел было какую-то историю в оправдание беспутной ночи, но понял несуразность своих речей и примолк.

Ольга объявила:

— Повестку принесли.

— Вторую?

— Мне…

Владимир тронул щепоткой свой нос, спросил:

— Письмо было? От Женьки?

Ольга бросила в распахнутый чемоданишко какую-то тряпку, села на стул и зарыдала.

— Что… с Женькой?! — вскрикнул Владимир. Он стоял возле Ольги, пробовал что-то говорить, но утешения не получалось.

— Похоронная у соседей… — сквозь слезы пояснила Ольга. — Бабушка их как помешанная…

Владимир ощутил прилипшую к спине тенниску и рассеянно повел глазами по комнате. Вчера еще собирался он поправить на окне светомаскировку, но теперь решил — ни к чему, раз они с Ольгой уйдут на фронт.

Он снял с этажерки карточку Евгения — в гимнастерке, с двумя угольниками в петлицах — и сунул в карман.

Такая же карточка попалась на глаза Юрию Петровичу, она валялась на рояле.

— Так что же пишет казачок? — поинтересовался он.

— Ничего особенного. — Муся сморщила носик, она вовсе не думала в эти минуты о Жене, она собиралась на свидание с Костиком. Душа ее раздваивалась. После того как Константин в критический момент отвернулся от нее, она вообще разуверилась в мужчинах, ей казалось тогда, что все полетело в тартарары. Но сейчас, к своему удивлению, она не питала к Костику недобрых чувств. Больше того, ее опять влекло к нему.

Муся неловко подкрашивала губы, косясь на мать.

— Пробуешь? — не выдержала Галина Тарасовна. Муся зарделась, и Галина Тарасовна как бы невзначай добавила: — Зырянский о тебе справлялся, привет передал…

— Этот старый козел! — презрительно скривила губы Муся и поморщилась: усатый, с выступившей пролысиной друг семьи раздражал ее. В былое время он пел, потом остался администратором в театре; с год назад Зырянский овдовел и с той поры назойливо ухаживал за Мусей.

— Пора подумать о жизни, девочка моя…

— Я не старуха! — Настроение у Муси окончательно испортилось, из головы не шли намеки матери. Этот противный Зырянский с усами… А еще совсем недавно все было в ее жизни так просто и ясно: школа — консерватория — сцена… И вот тебе — война, подкатил фронт, и где-то на фронте гибнут люди, где-то там Евгений, и завтра будет Костик… зачем? Все сплелось в какой-то сумасшедший узел… «Ах, мама, ну какое теперь замужество…» — подумала она.

До встречи с Костиком у нее оставалось время, и она решила побродить по городу. На углу, возле аптеки, ее внимание задержалось на афишной тумбе. Рекламы были недельной давности, довоенные. По ним налепили свежий плакат: «Наше дело правое. Победа будет за нами!»

Предвечерний город вызывал тревогу. Люди куда-то спешили, бежали женщины с сумками, озабоченно вышагивал по тротуару командирский патруль. На вооруженных военных оглядывались. Даже здания, казалось, провожали их строгими взорами затемненных окон. Она привычно хотела подпрыгнуть и сорвать ветку с дерева, рассчитала шаг, но вдруг застеснялась и дальше пошла с таким видом, будто ее застали на чем-то нехорошем.

На улице военные проверяли прожектор. Муся видела такой в прошлом году на празднике. Тогда прожектор светил в гущу вечерней толпы, играла музыка. Муся машинально улыбнулась и свернула в сквер. На скамейке сидела старушка. Муся примостилась возле нее. На крыше соседнего дома покашляло радио. Подумалось: «Сводку дадут…» Но тут же мысли унеслись далеко. Она то о Костике думала, то вспоминала Женю и, может быть, впервые подсознательно поставила его рядом с собой, вспомнила, как был он застенчив с ней, как расцветал всякий раз, стоило ей улыбнуться. Вспомнила, как нежданно заявилась к нему, нарядная и веселая, они тогда допоздна бродили по Крещатику, зашли в Первомайский парк. В тот вечер Женя был возбужден, шутил и громко смеялся.

Дальше все сложилось просто: Муся предложила съездить в местечко, проведать дедушку, Женя ухватился за идею.

Приехали они под вечер и, пока Захар Платонович нащупал на столе очки да выглянул в окно — кто там тревожит собаку? — ввалились в комнату. Старик достал чистую скатерть, наколол рафинаду, нацедил в графин вишневки.

Женя был точно во сне; забыв про еду, он любовался Мусей. Нетрудно было заметить, что и старику она нравится.

— Костя приедет, писал… — сказал Захар Платонович.

Услышав о Костике, Женя сник. Он сидел, стараясь не смотреть на Мусю.

Захар Платонович выпил рюмку, горестно вспоминал то покойную бабку, то Жениного отца. Наконец сообщил, что арестовали лавочникова сына и нескольких его дружков — за старые и новые грехи…

Утром Женя одиноко бродил по двору, потом спустил с цепи Султана, и тот как оглашенный прыгал на него, лизал. Женя насилу отбился и отошел к погребу, на котором когда-то подолгу выстаивал больной аист.

Все было близким и родным — и колодец, и погреб, и малинник, и забор, за которым жил кузнец и даже сарай… Все было родным, и было больно и сладко видеть все это и трогать руками; чего бы не дал он, чтоб вернуть то время… Он пошел вдоль сарая, набрел на старую лестницу и оглянулся — не раздастся ли строгий голос бабушки; но бабушки давно не было, он прислонил лестницу и полез на сарайный чердак, где всегда так вольно мечталось — о небе, о подвигах, о геройстве…

На том чердаке чего только не было: старые газеты, журналы, книги и всякая иная бумага. Под самой кровлей, под стропилами, жужжали осы. Обобрав головой паутину и начихавшись, Женя устроился на стопке увесистых томов. От лежалой бумаги пахло тленом, в сознании Жени смутно всплыли какие-то неопределенные образы. Женя продолжал перебирать старый хлам, но послышался скрип лестницы, и в чердачном лазе внезапно появилась курчавая голова Костика. Костик щурил со света глаза.

— Здогов, Жека! Я пгиехал, и я на тебя зуб имею!

Опять этот гаер картавил. Женя досадливо мотнул головой, его тонкая петушиная шея напряженно вытянулась из просторного ворота. Костик подошел и, улыбаясь, спросил:

— Ты пгивез Муську?

Женя поднялся. Головами они оба доставали под самый конек.

— Ну, я…

— Дугак! Кто тебя пгосил?

Это было уже слишком: Женя заранее даже не знал, что Костик приедет.

— Иди отсюда…

— Ха-ха… будущий студент! На таких она чихала! — Лицо Костика выразило злую насмешку. Женя переступил с ноги на ногу и влепил двоюродному братцу пощечину. Сцепившись, они покатились среди пыльных бумаг.

Женя трахнулся головой о брус, обмяк…

Костик вскочил. За ним, тяжело дыша, поднялся Женя. И в тот же миг Костик пнул его ногой в пах.

— Подлец! — простонал Женя. Он не видел, как ушел братец, только слышал скрип перекладин.

Жужжали осы под кровлей. Женя почти до вечера лежал на пыльном чердаке среди расшвырянных книг и журналов.

Муся вышла за ворота, когда стемнело, В конце переулка ее ждал Костик. Неслышным шажком отвалил он от забора; Муся всматривалась в него и с трепетом ждала прикосновения его горячей руки. Ей всегда казалось, что змея на кисти у него живая, и каждый раз с замиранием сердца она ждала — укусит. Было жутковато: вот-вот прикоснется…

Константин пошел рядом, молчаливый и чужой. Вот и старая кузня, в ней давно не стучит молот.

Лишь скамья возле кузни стояла, как прежде, да нависали с забора кусты жасмина.

— Костя, я…

— Ну, что?

— У меня будет ребенок…

Ответом было молчание.

Муся хотела прижаться к нему, но почувствовала его отчужденность.

— Котя, милый… — Она еще не отдавала себе отчета в происходящем, забыла, где они, забыла, как хитрила перед Женей дома, ехала-то она ради Константина — к нему, к единственному. Она ощутила себя беззащитной и одинокой. Горький запах застарелой гари был невыносим, она поднялась и побрела. Конечно, теперь они с Константином чужие. Но в тот месяц, когда родители загорали в Крыму, все было по-другому, и Муся со страшной тоской вспомнила день их приезда. Ей и поныне казалось, что мать с отцом разрушили ее счастье…

На крестах древнего Софийского собора блеснуло и скоро угасло закатное солнце. Шумные киевские улицы поредели.

Муся увидела Костика издали; его высокая, чуть сгорбленная фигура выражала скуку.

— Пгишла? — спросил он, не вынимая из карманов рук.

Константин направился через площадь. Муся отставала на полшага и ежилась, словно хотела стать невидимой или хоть показать, что идет одна, без спутника. Но это не получилось, она трусила за Костиком, как на поводке. Так миновали они аптеку и Мусин дом, и она опасливо зыркнула на свои окна, хотя окна во всех зданиях были зашторены.

Опомнилась Муся на Владимирской горке. Константин сидел на скамье, одной рукой обнимая ее, а другой разминая папиросу. Она хотела снять с плеча его руку, но постеснялась обидеть в такой день.

Константин пустил струйку дыма, сказал:

— Пойдем ко мне.

— Нет… — Муся покраснела. Она хотела отодвинуться, но он держал крепко.

— Почему? — спросил он, как о чем-то обыденном.

— Не нужно…

— Завтра меня втиснут в шинелишку… — уже без картавости и позерства сказал Константин. Он стал серьезен. — Буду бить фашистов!.. Пойдем…

Муся пыталась представить Костика в военном; он не служил кадровую — имел отсрочку, — и у Муси шевельнулась жалость к нему: как-никак трудно будет на войне. Она просто не знала, ценой каких ухищрений раздобыл он в свое время справку о болезни.

Костик целовал ее. Муся слабо отстранялась.

В парке стало сумеречно. Муся чувствовала, как горит у нее лицо. Все прежние чувства к нему вновь возродились, нахлынули, захватили ее. В душе она стыдила себя, и где-то в подсознании снова шевельнулась мысль о Жене. Временами Мусе даже казалось, что она любит его, такого доброго и правильного, но она никогда не улавливала перелома в своем настроении, того момента, когда чувства брали верх над рассудком…

За мостами, где-то возле Дарницы, поднялся луч прожектора. Зачастили зенитки. Из темноты заорали:

— Гаси папироску, малахольный!

— А, тыловые кгысы… В войну иг-гают. — Константин еще поводил в черноте огоньком, но с аллеи закричали совсем грубо; он притушил окурок, и Муся со сладким страхом ощутила: если он будет настаивать — она пойдет с ним…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Предутренний туман укутал Прут белым одеялом, растянулся на затонам и промоинам и распался гусиными стаями по лугам, застлало бочажины и сухие, малотравные впадины. От горбатой прибрежной гряды спускались к реке порезанные свежими окопами поля, над полями плавали в ранней синеве кусты. К обмелевшему, едва пробивавшемуся к большой воде ручью сбегали по склонам сады.

Назначенный для захвата плацдарма сто пятый полк с ночи занял исходные позиции. Красноармейцы тесно заселили окопы и ходы сообщения. Прислонившись к прохладным глинистым стенкам спинами и не выпуская из рук винтовок, бойцы дремали. Изнурительный сон этот не освежал и не приносил отдыха, тяжелые головы в касках клонились на стороны. Вот вздрогнул боец, открыл глаза, пошарил в кармане курево. Вспомнив запрет, сглотнул липкую слюну и вновь прикрыл веки. Другой вовсе не спал, третий всхрапывал, обнимая соседа. Ругались, ревновали, смеялись и чмокали во сне бойцы…

Из приречных зарослей прорвалась в окопы утренняя песня соловья. Утомленные бойцы потягивались и зевали.

— Дает птаха…

Разбуженные люди были вялы. Наступая на чужие ноги, по окопу протиснулся связной. За ним, сбивая за спину брезентовую сумку, волочил носилки санитар. Обгоняя санитара, прошелестела команда. Бойцы притихли.

Еще команда.

И — выплеснулись на бруствер цепи. Заплетаясь в белых, молочных полах тумана, пошли к реке. Из впадин и ложбин, из кустов, из огородной путаницы через сады и прореженные артиллерией кукурузные грядки волокли стрелки к воде лодки и плотики. За взгорками из туманной гущины ненадолго показывались то на левом, то на правом фланге взводы, роты и батальоны.

Над передовой стлалась тишина. Туман, расплываясь, заслонял румынскую сторону. В прохладных зарослях дощелкивал соловей.

На участке первого батальона, в ложе ручья, ночевал притрушенный камышом штурмовой мост. Вдоль моста, разобравшись у поплавков, таились полковые саперы.

— Приготовиться! — негромко скомандовал Бойко.

Саперы смели с поплавков и настила траву.

— На руки!

Бойцы, натужась, выдрали из липкого месива мост. Бойко тоже ухватился за передний поплавок и подсоблял идущему впереди Буряку. До реки саперы добрались без отдыха. В эти минуты они не думали о противнике, шли молча, только Буряк по привычке бубнил что-то себе под нос. Его лицо от натуги стало багровым.

— Лопнешь… — не утерпел Наумов. Он еще прихрамывал, но нес, как все. Буряк поменял руку и открыл было рот, но ответить не успел — в разговор вмешался ротный:

— Кончай!..

Бойко знал из доклада Крутова, что ночью разведчики сняли немецкого пулеметчика на том берегу. И все-таки тишина была неправдоподобной, казалось, вот-вот прорвутся с той стороны свинцовые струи.

Мост заводили по течению, он утопал в молоке тумана…

По мосту ринулась пехота. Стрелки ныряли в белую пелену, и где-то там глохнул их топот. Ни выстрела, ни разрыва.

Бойко ежился у штормового моста. По сторонам, слева и справа, отваливали от берега и уходили на ту сторону плоты и лодки, из-за камышового мыска выскользнул набитый десантом, осевший бронекатер речной флотилии с расчехленными орудиями. На касках бойцов блестели капли воды.

Но вот на румынской стороне цокнула очередь. Хлопнул глухой разрыв, громыхнула батарея…

Бой.

На том берегу выросла из тумана и пошла в рост пехота. На дорожную насыпь выбрался стрелковый взвод, за ним — другой… По луговине, через полоски огородов понеслись цепи. Нагруженные двухпудовыми ранцами бойцы не ложились под редким, неорганизованным огнем. На свежей насыпи появился комбат, он глядел в бинокль. На луг выбегала по штурмовому мосту вторая рота. Вначале она пошла вдоль реки, потом круто свернула к домам, обтекая постройки с северо-запада. Неожиданно эта правофланговая рота попала под огонь артиллерии. Зато первая рота безудержно катилась вдоль дороги. Были видны пустые, словно вымершие подворья, из листвы проглядывали выхваченные ранним солнцем крыши. От комбата побежал связной в правофланговую вторую роту, и ее взводы рванулись из-под огня.

— Ура-а-а-а!.. — неслось оттуда.

Успех наметился и на левом фланге полка; его подразделения зацепились за окраину небольшого приречного местечка, скоротечный бой пыхнул по кривым улочкам; застигнутые врасплох немцы пятились на западную окраину.

А на реке продолжалась переправа. Взошедшее солнце приподняло туман; с паромов скатывались на румынский берег орудия и снарядные ящики; расчеты волокли минометы, боеприпасы, заносили на возвратные паромы раненых. В гущу боя ныряли привязанные к черным нитям связисты.

Дивизионные саперы смыкали у берега мост и кидали с лодок верховые якоря. По ним из-за излучины ударил немецкий пулемет. Свинец стегнул по воде, через мост брызнули рикошеты. К переправе, разогнав остатки тумана, подступили орудия, повозки, кухни.

Крутов проверил взвод. Бойцы поправляли на себе шанцевый инструмент.

— Как держишь миноискатель? — Сердился на своего сапера Буряк. — Ну, как?..

— Чужими руками! Ловчей держи!

— Ваня, Ваня, до Маруси! — отозвался из строя Наумов. Марусей саперы величали миноискатель.

В отделениях хихикнули. Евгений тоже улыбнулся и повел взвод. Он направлял саперов по знакомому маршруту: теперь-то, днем, все здесь казалось ясным и простым, не собьешься. А ночью, в разведке, было по-другому. В прошлую ночь Евгений не верил, что выберется к своим: когда Наумов запрыгал на одной, стало ясно, что от погони не уйти. Евгений с Буряком поддерживали Наумова, и втроем они заметно отставали. В первую минуту Евгений просто растерялся — не побежал вперед, за помощью, а потом было поздно. В кукурузе едва угадывался проторенный разведчиками коридор. Саперы пробирались, торопливо раздвигая стебли. Спереди и сзади слышались шаги. Евгений поставил наган на взвод.

— Командир… — шепнул Буряк. — В сторону… пропустим…

Свернув, саперы затаились. И тут же перед ними возникли немцы.

До домов отсюда было рукой подать, и эти двое кинулись в погоню, видимо, сгоряча. Они вели себя безбоязненно, как в глубоком тылу.

Евгений с секунду в упор разглядывал врагов. Те тоже видели его.

В небе притухали звезды, было тихо. Ближайший к Евгению немец икнул, когда Буряк наотмашь достал его прикладом. Второго схватил за горло Наумов, и они покатились, ломая хрустящую кукурузу. Евгений затоптался с наганом, но не мог помочь саперу. Немец боднул головой, пустил Наумову кровь из носа. Наконец подскочил Буряк и снова сработал прикладом…

К десяти часам на левом фланге полка еще шел бой: фашисты пришли в себя и цеплялись за каждый дом. Но правофланговый батальон уже овладел румынской деревней и закреплялся. Планы советского командования оправдались: находившийся в наступательной группировке и не ожидавший активных действий со стороны русских враг не смог оказать нашему передовому полку серьезного сопротивления. Наступающим красноармейцам досаждала лишь артиллерия противника, ливень снарядов рушился на атакующие цепи и переправу. Пехота, оставляя на огородах убитых и раненых, выходила из-под огня бросками, разорванный мост саперы завели на день в прибрежный камыш.

Плацдарм занимал уже более километра в глубину и по фронту. Разведка докладывала об интенсивном движении в тылах противника. Назревала контратака. Полк закреплял рубежи. К переднему краю потянулись санитары с носилками. По цепям забегали подносчики патронов. На окраину занятой деревни двинулись артиллерийские наблюдатели.

— Шире шаг! — подгонял своих Крутов.

Саперы шли, нагруженные пакетами МЗП[3]. Эти проволочные противопехотные сетки несли они на шестах. По переднему краю пучились сизые клубы дыма, но стрельба почти прекратилась. Над боевыми порядками стояла нехорошая тишина. Саперы бегом пересекли окраину только что занятой деревеньки. Возле, каменного погребка Евгений наткнулся на знакомого стрелкового комбата.

— Вон лощинка… — повел тот рукой, тоже сразу узнав Евгения.

Ставить МЗП начали с ходу. Через минуту отделение Буряка развернуло первый пакет, и Наумов скептически пробасил:

— Тянут сети рыбаки…

— Тю! Танк удержит! — возразил Буряк. — На гусеницу как намотается… — Но сам не очень-то верил в свои слова.

Слева и справа от саперов желтели свежие брустверы. Пехота закреплялась, меж ячеек бегали командиры.

— Соединяй напрямую! — резал рукой воздух пропыленный лейтенант. — Комбат приказал…

По дну лощинки вился проселок. После полудня по нему прошли полковые разведчики. Группу возглавлял рыжий Кузьмин, он дружески подмигнул Евгению:

— Пошли с нами!

— Рад бы в рай…

Кузьмин показал фляжку на поясе и, наступая на свою тень, ушел.

За разведчиками сомкнулись придорожные кусты, и шустрые дивизионные саперы перекрыли участок минами. Евгений успел заприметить там своих однокашников, хотел даже сбегать к ним, но минеры уже куда-то пропали. Прошло всего несколько дней, как Евгений распрощался с друзьями, с Гогой, но на войне день — год. Опустевшая дорога темной закорюкой гнулась в кустах. Евгений настороженно глядел туда, не зная, есть ли там свой дозор или же оттуда поглядывает притаившийся враг.

Над боевыми порядками медленно проплыла «рама». Где-то ухнула пушка, снаряд прошуршал над головами и упал у реки. Саперы, путаясь в ботве, раскидывали последние пакеты.

Закончив установку заграждений, взвод отошел за линию окопов. Не успели саперы закурить, как им приказали замаскировать передовой НП. Евгений назначил туда отделение Буряка.

— Руби кукурузу! — с ходу распорядился тот.

Бойцы секли сочные стебли топорами. Наумов сказал:

— Хлебушек…

— Скотине.

— Сами едят! Мамалыга у них — первая вещь! — вставил Буряк.

— Зачем же велел рубить? — спросил Янкин, чернявый и невысокий боец. На перевязи у него висела простреленная рука. Рука подживала, и он, забывшись, то и дело выдергивал ее из марлевой петли. Янкин вздохнул, поправляя бинт и опасливо поглядывая на Евгения. Крутов грозился отправить его в госпиталь еще в день своего прибытия в полк. Возможно, Евгений и настоял бы на своем, но его вскоре вызвали в штаб, и он ушел с разведгруппой. Потом полк начал наступать, и вот Янкин долечивался во взводе. На него махнули рукой: положение в роте аховое, полковые саперы потеряли за последние дни более двадцати человек.

Янкин управлялся одной рукой. На него смотрели как на инвалида и не обращали внимания на воркотню и раздражительность. Янкин перебирал стебли, выламывая неспелые, молочные початки.

— На продажу? — заводил его Наумов.

— Вяжи-ка маты, дядя…

Никто не заметил, как подошел командир роты. Бойко понаблюдал работу, присел на краю свежей воронки и по старой политруковской привычке полез в сумку за газетой.

— Пусть теперь немец мира просит, — произнес Буряк.

— Кобыла с волком мирилась… — буркнул Янкин.

— Мы на его территории?

Большинство бойцов, да и Евгений, считали в это время, что наступление полка только началось. Хотелось верить — опрокинем врага на его же территории! Того самого врага, что трубил о блицкриге и скором вступлении в Москву.

Как ни тяжело было в первые дни войны, но Евгений ухитрялся заглядывать в газету, знал о том, что в стране перестраивалась хозяйственная жизнь и развертывались вооруженные силы, фронт пополнялся политбойцами-коммунистами, на предприятиях возникали боевые группы и истребительные батальоны, формировалось народное ополчение. На оккупированных территориях уже действовали партизаны. Советские люди не просто уходили со своей земли — они угоняли подвижной состав, увозили хлеб и горючее, эвакуировали предприятия.

Красная Армия на всех направлениях вела тяжелые сдерживающие бои. Самоотверженная оборона и контрудары по танковым клиньям врага дали свои результаты: к исходу третьей недели войны фронт на ленинградском, смоленском и киевском направлениях несколько стабилизировался. На северо-западе он перехлестнул южную границу Эстонии, далее спустился на Западную Двину и тянулся по Днепру, где передовые части немецкой группы армий «Центр» натолкнулись на организованное сопротивление войск второго стратегического эшелона Красной Армии.

Евгений слыхал, что на днях фашистские войска, овладев Житомиром, начали наступать в сторону Киева, а наши войска нанесли контрудар по немецкой клешне — наступление противника в этом районе было приостановлено. И с тем большим нетерпением он ждал новостей.

Бойко развернул газету, но она была не свежая, и он не стал читать. Видя, с каким сожалением проводили глазами саперы сложенный лист, он поведал, что знал, на словах. Он не смягчал обстановки, рассказал даже о своей встрече с диверсантами. «Над правдой не мудруй…» — это было его правилом.

— Нельзя долго на чужой стороне, — произнес Наумов, подмигивая Янкину.

— Фрицу можно, а нам…

— Ты вот подлечишься да и станешь за румынкой ухлестывать!

— У меня законная есть.

— Хо-хо… Здравствуй, женившись, да не с кем спать! А бабы тут черноглазы, огонь!

— Мастак, вижу, по этой части.

— По всякой. За вкус не берусь, а горячего сварю. Я солдат!

Бойко украдкой, по-мальчишечьи приник носом к рукаву гимнастерки. Он вспомнил Симу, и не пороховой дым, а едва приметный домашний дух почудился ему. Он отвел руку и размашисто хлопнул ладонью по земле, приглашая Евгения сесть. Тот спустил ноги в воронку, и несколько минут они говорили по делу.

Отсюда, со ската, открывался весь плацдарм, хотя в разномастных клочках зелени ни пехота, ни окопы не были видны. Лишь по дороге мчалась на рысях батарея да встречь ей плелась к переправе группа раненых. Прикрывая ладонью глаза, Бойко следил за батареей. Но мысли о Симе тревожили ротного.

— Ты ж не семейный… — обронил он.

— Нет… — ответил Евгений, но в душе воспротивился: что значит — не семейный? А мать с отчимом? Или дед, у которого он столько прожил?..

2

Контратака противника началась неожиданно. Гукнул залп, снаряды ударили по переправе. Еще залп — и стрельба перешла в сплошную канонаду, загорелась деревня. На жарком горизонте закурило, по дороге к плацдарму выдвигалась колонна немецких танков. По ним из-за реки открыла огонь дальнобойная артиллерия.

На угрожаемый участок бросили саперов с минами. Бойцы несли в руках по две зеленые коробки.

К Евгению прилип овод. Евгений неловко сучил занятыми руками, вертел головой и чертыхался.

— Дозволь, взводный, шарахну миной!

Это Буряк, он один из всех балаболил. Евгений дернул плечом, согнал со щеки овода, А Буряк уже приставал к Наумову:

— Запевай, слышь!

На плацдарме перестрелка учащалась. Каждому разрыву вторило эхо. Отзвук плыл со стороны опаленного холма, рыжая макушка которого сливалась с горячим горизонтом; в застоявшемся воздухе пахло гарью, и казалось, будто небо занялось и пожар перекинулся через горку, приближался…

— Шире шаг! — повторял Евгений.

На взгорке саперов встретил Бойко. Он окинул взглядом усталые лица и на ходу выслушал доклад Крутова. Позади, в клубах дыма, просвечивала река, по ней сновали десантные лодки, к берегу подваливали паромы с орудиями.

А впереди вражеская цепь уже охватывала горящую деревню. В обход пожара, по винограднику, прорвались пять танков. На их башнях блестели черные с желтым кресты. Танки шли уступом и явно пробивались к высотке, о которой могли достать прямым выстрелом переправу.

— Мины! — скомандовал Бойко.

Крутов со взводом перекрывал дорогу на склоне, по границе виноградника. Саперы торопливо копали щели, а сам Евгений вязал трасшнуры к минам — подтягивать их под гусеницы. Грунтовку пересекли в нескольких местах.

— Пожалуйста, кушать подано! — хорохорился Буряк.

Прорвавшиеся через передний край танки выбрались на дорогу. По ним из-за реки била артиллерия, но они ходко шли к перевалу. Вслед за ними ползли тягач с пушкой и два грузовика с пехотой. В передний угодил снаряд, но второй шпарил дальше.

К Евгению подбежал Бойко.

— Гранаты есть?

— Есть.

— Давай!

— Товарищ комроты…

— Товарищ Крутов! Прекрати!

Бойко лежал плечо к плечу с Евгением, от него все еще попахивало одеколоном.

Из лощинки вынырнул со своими саперами Гога. Бойко с Крутовым оживились. Гога тоже загорелся улыбкой, но тут же сник, отвел глаза. Он молча полез в карман, протянул Евгению свой знаменитый наборный мундштук — дружеский подарок — и кинулся догонять отделение.

По дороге лязгал гусеницами танк. «Как трактор…» — подумал Евгений. В руке он держал протянутый через дорогу шнур с миной на привязи.

Громадина приближалась мирно, без выстрела, и Евгений забыл о страхе. Танк уже надвинулся почти вплотную, от него веяло теплом и краской. Из-под катков по гусеничной ленте ссыпался тертый песок. Евгений потянул шнур…

Но мина уткнулась ребром в грунт. Евгений дергал шнур, силился сорвать ее и не мог.

— Давай! — Бойко поднялся на колено.

Поздно… Танк передавил шнур.

Евгений был ошеломлен, он лежал и не слышал ни выстрелов, ни взрывов. Перед глазами что-то мельтешило. Он видел, как ротный швырнул связку гранат, видел вспышку, видел, как дернулся танк и забили его пулеметы. Подраненная махина рванулась вперед…

К позиции саперов подползал еще один танк, на борту его виднелась вмятина. Евгений и Бойко уткнулись головами в траву. Меченый танк придержал гусеницы и пальнул, казалось, по ним. Но ячейка была в мертвом пространстве.

Танки пропороли минный заслон и развернулись в линию. Видно было, как перед левофланговой машиной выросли людские фигуры и на жалюзи моторного отсека полетели гранаты. Но танк продолжал двигаться, заходил на высотку, и под него бросился сапер с минами. Взрывом сапера откинуло, с катков сползла железная лента. Однако другие машины зачастили из пушек, и саперы дрогнули…

Тогда вскочил Бойко.

— Сто-ой, комсомо-ольцы!

Это был миг, когда живая, зримая связь с бойцами еще не была нарушена. Бойко бежал через виноградник с поднятыми кулаками. Всклокоченный, без каски, он выглядел обезумевшим. На какую-то минуту высотка застыла в тишине.

— Сто-ой!

Уцелевшие танки по инерции перебирали гусеницами, но ни выстрелов, ни разрывов не было. Ротный едва дышал.

— Мины!.. Перекрыть!.. — отрывисто командовал он.

Солнце слепило глаза, но Евгений видел подбитый танк, в открытый его люк влетела граната; внутри грохнуло, кто-то вскочил в башню, и из люка вывалился труп немца. Захваченный танк двинул башней и открыл огонь, его снаряды в упор разили соседа-крестоносца. С четвертого снаряда немец вспыхнул… Но и фашисты зажгли захваченную красноармейцем машину. Неповрежденными остались у них два танка, однако они не отходили, зло огрызались.

К железным чудищам со всех сторон ползли саперы. Осажденные танкисты еще не понимали своей обреченности и садили из пушек. Но саперы с минами ползли и ползли. Когда застывал один темным бугорком, его мины подхватывал другой…

Евгений перебежал дорогу, схватил оторванную от шнура мину и отступил к Буряку с Наумовым. Наумова контузило, он не двигал рукой. Подняв отделение Буряка, Евгений повел его за собой и замкнул высоту, отрезав отход противнику.

Саперы окружили танки. В одном из них горел кто-то из друзей… Герой был еще жив. «Кто?» — снова и снова спрашивал себя Евгений. Охваченный пламенем танк продолжал стрелять и повредил еще одного фашиста.

Но и по горящему беспрерывно били — по гусеницам и каткам, по боковой броне и башне. Вот вспыхнул бензобак, огнем охватило всю машину, даже тень от нее полыхала языками.

Тогда из башни поднялись две черные, обгорелые руки. Человек цеплялся за края люка. На миг показалась его голова. Это был Гога. К нему кинулись двое саперов, но в танке рванули боеприпасы…

— Во-оздух! — закричал Буряк.

Евгений заслонился ладонями и уткнулся в землю. В его глазах стоял охваченный пламенем друг.

— Воздух!!

На высотку зашли наши самолеты. Они развернулись и ссыпали бомбы. Дымная заволочь покрыла ползущих с минами саперов и подбитые, догорающие танки…

С наступлением темноты отведенный в камыши понтонный мост сомкнули. В ночь по нему перебросили на плацдарм второй полк, и на рассвете наступление возобновилось. Свежие батальоны овладели еще двумя румынскими селами. Выполнив задачу, полки перешли к обороне. Плацдарм опоясался окопами и заграждениями.

— Ходить разучился! Все ползком… — жаловался Янкин.

Наумов не отвечал. Он обтирал замасленные взрыватели: взвод готовился к ночному минированию. Лишь закончив работу, разогнул широкую спину. В его глазах отравилось сочувствие: действительно, раненному в руку Янкину ползать с минами было несподручно. Однако вслух Наумов сказал насмешливо:

— Ползком в люди выходят…

Саперы располагались в ходе сообщения. Всюду было много обвалов: за день противник предпринял три контратаки. Однако сбросить русских в Прут не смог, сто пятый полк не сдал ни одного метра, и сейчас пехота по всей обороне копала землю.

Саперы ждали комсомольского собрания, вот-вот должны были подойти с задания остальные взводы и сам Бойко. Тем временем Наумов с Янкиным разошлись и мололи языками совсем уже попусту. Кто-то умудрился даже снять сапоги и сушил портянки. Буряк натачивал ножик, чиркая им о камень. В разговоры подчиненных он не вмешивался, тем более что вблизи находился взводный.

У Евгения на защитной петлице виднелся наляпанный химическим карандашом квадрат: не прошло часа, как он узнал о присвоении ему «младшего лейтенанта». Квадрат был нанесен грубоватой рукой Буряка, и петлица смахивала на бубнового туза. Буряк поглядел на свою работу, не выдержал:

— Дозвольте, вырежу из консервов.

— Где возьмешь?

— НЗ!

Евгений колебался. Приняв нерешительность взводного за молчаливое согласие, Буряк достал банку и пырнул ножом.

Солнце клонилось к западу, жара спала. Евгений прислонился спиной к прохладной суглинистой крутости и думал о предстоящем собрании. Он знал, что оно нужно, но и досадовал: дотемна хотелось всем взводом сделать лишние две-три ходки на полевой склад за минами, и вот на тебе… Евгений решил было послать туда одних «не союзных», но их оказалось кот наплакал, да и подсказали ему: по традиции на таких собраниях присутствовал весь личный состав. К тому же вопрос стоял необычный. Молоденький боец Туркин сегодня при отражении контратаки спрятался с испугу в щель и пролежал до конца боя. Обнаружил его Наумов.

— Ты что тут делаешь? — спросил старый сапер, подойдя к укрытию.

Туркин лежал, выставив из неглубокой щели зад. Он чуть ворохнулся, но головы не поднял.

— Вставай… золото в тряпочке! Конец.

— Конец? Я вообще…

Туркин лежал прямо на минах. Он потерянно молчал и слизывал с губ песок.

— Нажрался, дуралей? — спросил Наумов.

— Угу…

— Паспорт смерти есть? Ну — кто ты, что ты…

— А… что? — на юном лице Туркина вновь отразился испуг.

— Документ на свежие кальсоны.

Может, все бы и кончилось на этом. Но опомнившийся Туркин, видя, что вокруг него смеются, недооценил серьезность ситуации. Приподнявшись, он ломким голоском обругал Наумова.

— Э, сынок… — возмутился тот. — Паршивая овца все стадо портит!

Видя, что к нему подступаются посуровевшие дяди, и поняв, что дело зашло далеко, Туркин растерялся окончательно и сидел как в воду опущенный. Его потное, обсыпанное светлым пушком лицо выказывало раскаяние. Бойцы поглядывали на него как на шкодливого мальчишку, видели его мокрые глаза и старались говорить о всяких пустяках.

Тем временем Буряк опростал консервную банку, вырезал квадратики и приладил их Евгению на петлицы. Жестяные самоделки были совсем как настоящие, только с облупленной эмалью. Довольный выдумкой, сержант потирал руки и приговаривал:

— Теперь закусим… За ваше здоровье, товарищ младший лейтенант! Можно бы и замочить, чтоб не ржавели.

Подошли отделения второго и третьего взводов. Саперы устало опускались на дно хода сообщения, закуривали. Многие были с повязками. Наумов переговаривался с Янкиным.

— Говоришь — скатерть кумачовая… Графин… Не в этом главное!

— В чем же? — Янкин отодвинул ногой ящик со взрывателями, потянулся.

— Если дело не по тебе — душа пузыри пускает!

— Да я не о том! Все ж, когда президиум, то да се…

Наумов покачал головой, подумал о раненой руке Янкина и сказал:

— Я, когда отправлял сестренку по комсомольскому призыву на Дальний Восток, одно знал — нужно. И сам палатку вентилировал, на Днепрогэсе комаров питал… И без кумача. А тебе — скатерть…

Янкин настороженно ворохнул рукой на перевязи, руку кольнуло, и ему в сердцах захотелось сказать что-нибудь хлесткое, но он лишь сморщился, промолчал. Недалеко сидел провинившийся юнец, и Наумов сказал:

— Мне есть что вспомнить! Я сам строил, обновлял, я ее зубами держать буду, нашу землю…

Бойко протискивался по ходу сообщения пригнувшись. При этом особенно бросались в глаза его по-кавалерийски клешнястые ноги. Бойко водил длинным носом, всматриваясь в лица саперов. Добравшись до Евгения, оперся рукой на его плечо и приземлился. Говорок в ходе сообщения стих, можно было начинать собрание. Бойко вполголоса заговорил с Евгением:

— Где твой Туркин?

— Вон.

Бойко поглядел туда, куда кивнул Евгений, и сказал:

— Начальство — ни в какую, судить Туркина — и баста! Еле уломал…

— Откуда же они знают? — удивился Евгений.

Бойко сосредоточенно обдувал севшую к нему на палец муху. Разомлевшая муха от удовольствия шевелила крылышками и терла лапку о лапку.

— Там всё знают! А вообще, нужно тряхнуть этого труса! Начнем, товарищ Крутов.

— Он и без того пережил… Молодой он, Туркин…

— Защитник… Сегодня спустил одному — завтра другие побегут!

Евгений задумчиво ковырял каблуком землю. Позиция командира роты казалась ему странной: то спасал молодого бойца от суда, а то вроде подставляет под удар.

— Пора! Почему не начинают? — спросил Бойко. — Пора!

Но начать собрание уже не удалось. По переднему краю опять ударили снаряды противника.

Расхватав мины, рота покинула окоп. Евгений повел свой взвод на стык между батальонами первого эшелона полка. Рассеченный кустистым рвом, разграничительный ложок едва выделялся на полусотке. Евгений еще вчера пометил его красным кирпичом, хотел перекрыть, но кончились боеприпасы. А когда мины поднесли, пошли сплошные контратаки…

Лог был неглубокий, но длинный, спадал раструбом до самой реки. Саперы устремились по ложбине. Впереди спешили Евгений с Буряком, затем Наумов со своим крестником — эти тащили громоздкий, на пять мин, шлагбаум; дальше ковылял, поддерживая руку, Янкин, за ним еще человек десять.

Наумов преднамеренно взял в напарники Туркина. Он рассудил, что трусоватый парень, держась руками за доску-шлагбаум, никуда не денется. Так оно и было. Довольный исходом дела, Туркин семенил, как на привязи, за опытным товарищем, лишь изредка запинаясь и толкая старшо́го доской в спину.

— Тихо! — сдерживал его Наумов.

Но бежать саперам довелось недолго. В низинке уже накопилось более двадцати вражеских танков. Это были легкие машины, за ними следовали броневики и пехота. Фашисты просочились в стыке между батальонами, и было ясно: если оврагом пройдут к реке, под угрозу встанет вся переправа.

Саперы притаились в кустах. Евгений лежа выглядывал из-за густой маски. Танки шли как на марше. Подминая кусты, оставляя за собой чистую прогалину. Евгений прикипел глазами к немым курсовым пулеметам. Их черные стволы кланялись на ухабах.

— Товарищ командир!

Евгений увидел возле себя Буряка. Сержант и Янкин торопливо снаряжали взрывателями смертоносные коробки.

— Товарищ командир! Мины в траву?

— Давай!

Танки обогнули небольшую излучину и теперь двигались по прямой. Евгений метнулся вправо, на склон, но там Наумов с Туркиным уже готовились подвинуть под гусеницы минный шлагбаум. Тогда он перемахнул на левую сторону ложбины. Здесь двое саперов тоже ладили доску с минами. Перебегающего Крутова засек передний танк, из пулеметов зацокала сдвоенная очередь, и Евгений ткнулся головой в траву… Подминая подгоревшую на косогоре траву — против солнца она казалась ржавой, замолкший танк надвигался… Танк снизу был прикрыт кустами, на минеров плыла одна башня, и трудно было понять — далеко или рядом этот танк, башня будто повисла в воздухе. Евгений зажмурился и поднялся на четвереньки…

Артиллерия противника обрабатывала оборону. Взрывы накрыли огневые позиции, слепили НП, рушили окопы и укрытия, рвали связь. И видимо, врагу показалось, что безмолвные русские позиции парализованы. Прорвавшиеся в стыке танки и пехота фашистов безостановочно катились по лощине. Вражеская пехота, не слезая с грузовиков, веером разливала огонь, заглушая голоса одного или двух русских фланкирующих пулеметов.

Наумов с Туркиным волокли шлагбаум под куст. Танк полз на них, сейчас он подомнет зеленый заслон, и тогда…

— Ну! — дернул доску Наумов, чувствуя уже не помощь, а сопротивление товарища.

До куста осталось пять шагов, когда Туркин уронил свой конец.

— Ты что? — обернулся Наумов.

Туркин упал и недвижными, как у слепца, зрачками следил за наползающим на них громыхающим чудищем.

— Окружают…

— Ты что?! — повторил Наумов.

Однако Туркин его не слышал, он попятился и, поднявшись, повернул было бежать.

В два прыжка Наумов настиг его и обхватил руками. Споткнувшись, оба упали. Обезумевший Туркин вырывался, бил Наумова головой. «Связался я с тобой…» — мелькнуло у Наумова. Пальцы у него стали мокрыми и холодными, в левой руке он вдруг ощутил вынутую из взрывателя предохранительную чеку.

— Ну! — рявкнул Наумов. — Герой!

Он отпустил Туркина, тот пополз к брошенному шлагбауму на карачках. Рассерженный Наумов кинулся за ним в рост. Схватив доску, они протащили ее через хвощи и протолкнули под танк…

После взрыва Евгений с удивлением посмотрел на проткнувшиеся сквозь куст пулеметы и встал на ноги. Танк опять затрясся в стрельбе, из-за его корпуса выдвигалась новая машина.

— Мины! — крикнул Евгений. — Ми-ины!!

Позади, из-за увала, выметнулись две противотанковые пушки. Упряжки на ходу развернулись, номера отцепили орудия и повтыкали в землю сошники.

Раздался выстрел.

Подраненный танк замер.

Батарейцы били прямой наводкой. Загорелись еще два танка, и тогда остановилась вся вражеская колонна — танки и грузовики с пехотой. Танки, цепляясь друг за друга, крутились на месте. У немцев поднялась паника, с грузовиков посыпалась пехота.

У Евгения цокали зубы, он зажал подбородок рукой.

— Мины все… — доложил Буряк.

Евгений смотрел на сержанта непонимающими глазами. Слева и справа, стреляя на ходу, выбегали из кустов саперы. Евгений выхватил пистолет и, перескакивая через мины, тоже бросился вперед, в дымную гущу. Не задерживаясь, саперы проскочили темную завесу. Прямо перед ними стоял заглохший грузовик, кучка фашистов толкала его.

А слева, по косогору, уже заходила частым шагом развернувшаяся для контратаки резервная стрелковая рота.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

В начале июля немецко-фашистские войска форсировали Прут восточнее Штефенешты и Ясс. Прорыв одиннадцатой армии генерала Шоберта в стыке с Юго-Западным фронтом создал тревожное положение не только на правом, но и на левом крыле Южного фронта, который по-прежнему удерживал госграницу. В середине месяца решено было снять наши войска с румынской стороны: дивизию выводили в резерв.

Комдив прибыл на плацдарм с наступлением темноты. Он побывал в передовых окопах, перекинулся словом-другим с бойцами и во втором батальоне набрел на саперов. Евгений узнал полковника Колосова по глуховатому, негромкому голосу и начал докладывать, но тот перебил:

— Задачу знаешь?

— Знаю.

Комдив двинулся дальше, а Евгений все смотрел ему вслед, хотя в темноте ничего не видел, только слышал, как звякают шпоры.

Саперы узнали, что предстоит покинуть плацдарм, и настроение у них упало. Наумов донимал Янкина:

— А ты как на тот берег поплывешь? С одной-то рукой…

— Верхом на тебе! — Янкин потрогал руку: она у него почти зажила.

— На мне — где сядешь, там и слезешь.

— Ротный прикажет — на такого борова всех раненых приторочим.

— Я в прикрытии нужо́н! — притворно горячился Наумов.

Вскоре во взводе появился Бойко. Они с Евгением присели в ходе сообщения. Над плацдармом щурились звезды, за рекой урчали моторы.

— Как Туркин? — спросил Бойко.

— В лазарете.

— Не сдрейфил?

— Танк подорвал, с Наумовым.

— Молодец, — похвалил командир роты. Евгений хмыкнул, но Бойко уже, заговорил о другом. Доверительно, сославшись на знакомого из штаба дивизии, он поведал о положении на других фронтах. Бойко знал, как настороженно ловят бойцы каждое его слово, и стал говорить громче, рассказал о сильных контрударах советских войск севернее Орши. Кто-то одобрительно поддакнул, кто-то пригрозил Гитлеру. Евгений почувствовал себя бодрее: «Отходим, но и немцу даем по шапке…» В душе он все еще надеялся на скорый перелом в ходе войны, ему хотелось верить — об этом нет-нет да и поговаривали, — что война как началась внезапно, так и кончится. Вроде дурного сна.

— Они-то под Оршей… а мы вытряхаемся, — обронил Янкин.

— Фронт ровняют, — ответил Наумов.

— Стоять бы покуда.

— Стратегия, кум… А приросли мы, не скупнул нас в Пруту, черт рогатый!

— Хрена с два!

Бойко отдал Евгению короткие указания, поднялся и ушел. Евгений тоже досиживал последние минуты: скоро на участок — прикрывать отход минами.

— В баньку бы, не то мелкий рогатый заведется… — сказал Наумов.

— Будет баня, — «утешил» его Янкин. — К утру почнется.

— Не свисти! Говорят — наш десант в Берлине!

Вывод сто пятого полка начался поздним вечером. К переправе привели захваченных во время недавней контратаки немцев. Усталые и апатичные, они понуро сидели, дожидаясь, пока сведут мост. Но вот переход сомкнули, и к нему потянулись невесть где прятавшиеся днем кухни, минометы, полковая батарея, пошли стрелки, пулеметчики. Полк тянулся через мост, словно через игольное ушко. А тут еще повели пленных — их было около сотни, — поволокли отбитые у фашистов орудия и снаряды к ним, прогнали какие-то тяжелые кованые повозки, запряженные битюгами. Замыкал этот трофейный обоз грузовик на конной тяге.

— Ку-уда?! Стой! — заметался вокруг диковинной упряжки саперный лейтенант, но было уже поздно. Четверик дружно вынес подпорченную немецкую технику на мост. Покидающие плацдарм бойцы распорядились имуществом по-хозяйски.

— Крути, Гаврило! — хохотнул вслед грузовику кто-то из мостовой команды.

Над переправой легла удручающая тишина. Мост осторожно всплескивал на воде, бойцы молча уходили с политой их кровью земли.

Ближе к рассвету на плацдарме остались лишь небольшие пехотные и саперные подразделения прикрытия. Взвод Крутова лежал в ходе сообщения, вдоль знакомой приграничной дороги. По ней отходили последние пехотинцы. Почти вся оборона уже снялась, а противник так ничего и не обнаружил.

Саперы тоже ждали команды сниматься. Наконец к ним прибежал связной, и взвод поспешил к реке. Мост был уже почти разведен, саперов посадили в лодки.

— Все? — нетерпеливо спросил у Евгения закутанный в плащ незнакомый понтонер.

— Все.

— Дешево отделались фрицики, — пробовал тот балагурить, но по тону было видно — просто прикрывал болтливостью страх перед опустевшим берегом. Евгений ничего не ответил. Он с горечью смотрел на своих приунывших бойцов.

Евгений старался не думать о покидаемом плацдарме, но под ложечкой у него сосало: отход всегда неприятен. К тому же Янкин едко добавил:

— К дому ближе… На побывку…

2

Дивизию перебрасывали северней, ближе к участку прорыва немцев. Полки шли форсированным маршем, однако недостаток автотранспорта и горючего задерживал тылы. К тому же рокадные дивизионные маршруты резали коммуникации отходящих на восток войск.

Взвод Крутова обеспечивал движение арьергардов по ближней к фронту дороге. Перед глазами саперов тянулись на восток вереницы беженцев. Шли измученные женщины, плелись дети и старики. Гнали по пыльным шляхам скот.

Полковой маршрут то пролегал по шоссейке, то выводил на грунтовку, а то вился по полю или даже по целине. Водном месте колонный путь приближался к речке. Отступающие войска на этом участке уже прокатились, однако под обрывистым берегом копошились сотни женщин. Рыли контрэскарп.

— Шевели паруса! — покрикивал на бабенок немолодой, неизвестно как прибившийся на сухопутье морской инженер. Черный, как грач, и весь потный, ковыляя с палочкой, тоскливо поглядывал он на мелкую речушку и одними губами, беззвучно, ругался. Поймав сочувственные взгляды проходящих саперов, оживился: — Командир, кинь огня!

У Евгения спичек не было, но выручил вездесущий Буряк, передал коробок морячку. Взвод остановился, и саперы тоже закурили.

У дороги стояла бочка с водой. Вода в ней была теплая и желтая, но все же из колодца. Бойцы попили.

— Давно в бабьем царстве? — спросили морячка.

— Неделю.

— Ой!.. — вырвалось у Евгения.

— Давай меняться гарнизонами? — пошутил морячок.

— Еще женят…

Укрытые до глаз платками, женщины перестали копать, зыркали на бойцов.

— Оставили б которых… для охраны…

— Мы народ кочевой, — отговаривался Евгений.

— Чего там! Журавли за́ море летают, а все одно курлы! — не сдавались женщины. — Ну, надумал?

Женщины разноголосо хохотнули и застрекотали все враз. Стоявший в первой шеренге Наумов расплылся в улыбке.

— Ла-апушки…

— Медузы колючие! — отозвался морячок.

— Ужели? — невинно удивился Наумов.

— У меня они ни девки, ни бабы, ни вдовы… Покрой землю водорослями!

Евгений не сразу понял, что морячок говорит о маскировке.

И над речкой, и над горячей, усохшей землей полыхало солнце. В прозрачном небе завыл самолет.

— «Мессер». Второй день беженцев пугает…

— А чё их пугать-то? — спросил Янкин.

— Делать нечего, — ответил моряк. — Войска прошли, да и села уж нет. Отчалили… Так, остатки плывут. Прохожие…

— А вы что ж не уходите? — спросил Евгений.

— Не приказано! Я с корабля последний…

Саперы еще попили, набрали воды в баклаги и тронулись дальше. Возле села они увидели горящие стога соломы; черный, копотный дым пластался над садами и огородами.

Откуда-то с боковой дороги, с западной стороны, вливались в село разрозненные молчаливые группки людей. Они тянулись по пустынным, дышащим гарью улицам, волокли детей и скот, разбредались у колодцев, ненадолго присаживались и вновь вымученно плелись через село. При виде этой унылой картины саперы тоже примолкли.

Во дворах не было никого. Лишь откуда-то шмыгнула в подворотню очумелая кошка. На одной завалинке сидел дряхлый и глухой старец. На вопрос Буряка — где ближе и реке — он ответил: «Ушло село… С председателем…»

От усталости и жары Евгений едва волок одеревеневшие ноги, на глаза все лезли пустые и беззвучные дворы, раскрытые ворота и расшвырянная в спешке утварь. «Зачем оставили плацдарм? Вот оно как…»

Переправы в селе не оказалось.

Немецкий истребитель вырвался откуда-то из клубов дыма, хлестнул из пулеметов, и люди кинулись по спуску к реке.

— Ложись! — крикнул Евгений.

Команду приняли одни саперы, остальные неслись по дороге. Дети, женщины, калеки… «Мессершмитт», как оса, жикнул над головами, перемахнул речку и развернулся. Толпа безудержно валила по спуску.

— Немцы!

Обезумевшие люди бросались в воду. Скатывали в реку тарные бочки. Слепой старик спустил на воду кадку и на ощупь посадил в нее годовалого малыша. Несмышленыш пищал и цеплялся за старика, наконец слепой оторвал его от себя и отпихнул бочку. Из-под берега сыпались в воду беженцы…

Когда саперы вышли к реке, у берега бродил лишь согбенный слепец. Растопыренными руками шарил он у воды. На отмели валялся детский ботинок.

Под Кишиневом полк срочно посадили в теплушки, через сутки выгрузили в Первомайске и ночным броском подняли еще северней. Это уже была Правобережная Украина.

В теплушке Евгений отсыпался за все прошлые ночи и мало что видел. Запомнился ему только темный полустанок, забитый эшелонами с войсками и оборудованием эвакуируемых на восток предприятий. Станки, моторы, ящики — все лежало на открытых платформах. На одном ящике сидела женщина в застегнутом наглухо пальтишке, платке и противогазе через плечо.

— Эгей, сторож в юбке! Айда греться! — зазывали ее служивые. Она шутливо грозила берданкой; было видно, что женщина рада человеческому голосу.

— Чайком напоим! — обещали бойцы.

— Дома напьюсь.

— Где твой дом?..

Женщина что-то ответила, но зацокали буфера, и эшелон поплыл вдоль путей. Евгений еще с минуту выглядывал в темный проем двери, перед глазами мелькали, ускоряя бег, площадки со станками, теплушки, изредка — пассажирские вагоны.

Двойственное чувство охватило Евгения с того дня, как полк вместе со всей дивизией сосредоточился в резерве. Евгений радовался возвращению в часть: среди множества людей он ощутил прилив сил и уверенность в себе; он не только отдыхал от надоедливой трескотни пулеметов и горького запаха взрывов — в минуту отдыха, а чаще во сне Евгений мысленно переносился домой; ему чудилось, что там все по-прежнему, он видел дом таким, каким оставил до войны. Эти видения порой перерастали в совершенно физические ощущения, и тогда в памяти сглаживались даже его нелады с отчимом, перед ним вставали прохладная комната и мать со стаканом молока. Думал он и о Мусе; отношения с ней казались Евгению окончательно запутанными. Кем они друг другу приходятся? В такие минуты его охватывало беспокойное волнение, граничащее с раздражительностью, и тогда, чтоб не сорваться, он старался не замечать мелких промахов подчиненных, брался за топор или лопату…

Без работы саперы никогда не сидели — хоть в наступлении, хоть в обороне, хоть в резерве, — но случались и просветы. Как-то среди дня Буряка вызвали в штаб и вручили долгожданную медаль. Вернувшись, сияющий сержант взялся было за какое-то дело, но к нему подсыпался Наумов:

— Когда говорил — дырку проткни!

— Проткнул!

— То-то… — басил Наумов, оглядываясь на товарищей. И покуда те поздравляли отделенного, старый сапер протянул ему пучок крупных мостовых гвоздей. — Приколачивай.

Евгений с удовольствием наблюдал бесхитростное веселье, тем более что он и сам уважал Буряка за душевную простоту и настоящую, не показную храбрость. Евгений радостно обнял своего бывшего курсанта, который от волнения плел что-то бессвязное и обещал друзьям чуть не пир горой, хотя все понимали, что нынче не до празднеств. Понимал это и сам Евгений, но тут подлил масла в огонь все тот же Наумов:

— Зажилишь, сержант!

— Да я хоть сейчас… За мной не пропадет.

Тут-то у Евгения и зародилась идея. Желая выручить верного товарища и зная, что в хозяйстве безгрешного Бойко не разживешься, он отправился к знакомому разведчику.

Рыжий Кузьмин одиноко скучал в щели под брезентовым покрытием и ждал обеда. Евгения он встретил радостно:

— Алаверды, господь с тобою, снимай ремень, садись со мною. Ха-ха… не было ни души, да вдруг сапер…

Кузьмин был веселым человеком, не зря его звали просто Кузьмой. Евгений вежливо выждал, пока тот отсмеется, и только после этого приступил к делу:

— Я к тебе срочно.

— Тревога? В ружье? Вперед?

— Нет. Личное.

— А… ну, садись. Обедал?

По команде разведчика повар принес два котелка с борщом. Ложка у Евгения была с собой, и оба взялись подкрепляться. Евгений, помявшись, выложил просьбу напрямик:

— Нужна водка.

— Ов-ва…

— Пол-литра.

— Алаверды, господь с тобою… Бабенка завелась?

— Да нет.

Под брезентом было душно. И все же с приходом гостя Кузьма застегнул гимнастерку. Целлулоидный подворотничок немилосердно давил шею, однако хозяин не обращал на это внимания.

— Вре-ешь! — хохотнул он.

Евгений покраснел. Он смутился оттого, что ему припомнилась встреченная им вчера в разведроте Анечка, белесая сорвиголова, отчаянная лазутчица, не раз ходившая с ребятами в поиск. Анечка эта, играя ямочками на щеках, совершенно открыто и преднамеренно толкнула плечом Евгения да еще и рассмеялась в глаза, когда тот от неожиданности едва не упал. А споткнулся он по той причине, что признал в Анечке давнишнюю киевскую знакомую, жилицу архиерейского дома; она была чуть старше Евгения, и относился он к ней в то время с полным безразличием. А вот теперь…

У Евгения на миг выскочило из головы, зачем ему водка, и Кузьма воспринял его замешательство как подтверждение своей догадки.

— Нет в запасе, — откровенно признался он. — А для такого бы дела…

Опомнившись, Евгений рассказал о Буряке, и тогда Кузьма пообещал помочь и куда-то исчез. Минут через двадцать он вернулся, передал гостю завернутую в газету скляночку граммов на сто. Предварительно он вынул притертую пробку и дал нюхнуть.

— Спирт, — определил Евгений.

Придя во взвод, он оделил из этой посудинки всех своих саперов. Бойцы присели на корточки, брали заскорузлыми пальцами кружку с микропорцией и опрокидывали в рот.

— Обожаю селедку, — заявил Янкин — после чарки он был куда как словоохотлив. Глядя, как Наумов чуть не целуется с кружкой, добавил: — С луком…

— Лекарство — закусывать? — усмехнулся Наумов и достал портсигар. К портсигару первым потянулся Янкин, однако Наумов не спешил начинать перекур. — Не примазывайся! Папироса — вторая чарка. Закрепитель…

— И обошелся бы этой второй.

— Вот видишь, хотел тебя угостить…

— Щедро больно.

— Распустился ты, Янкин! — Наумов махнул рукой. — Из этого портсигара я и сам не курил до войны.

— Что так?

— Подарок… Внимание от людей! Двадцать штук втискивал… Да, Янкин, угостил бы я тебя…

— От тебя дождешься!

— Видишь, как ты о людях… Нехорошо. Попал в стаю — лай не лай, а хвостом виляй. — С этими словами Наумов нажал кнопку. Янкин вновь протянул руку, но портсигар был пуст.

— Трепло!

— А ты и вправду пьяный.

— От же человек! Да я, бывало, две бутылки…

— Так ты еще и алкоголик!

— В праздники…

— Таких гостей в коридоре к стенке прислоняли: топай, мол, родимый, помахоньку домой… бай-бай…

Кругом давно ржали, и Янкин тоже не выдержал. Потом он прокашлялся и неожиданно хорошим голосом запел. Его поддержали; песня была старая и подходила к общему благодушному настрою.

Дам коня, дам кинжал,

Дам я саблю свою…

Старый гетманский шлях резал с юга на север дубовый лесок. В низине, где работали саперы, дорога была мощеная, и старый булыжник отсвечивал сизыми плешинами.

Крутов задал отделениям работу и присел на обочине, ожидая Бойко, который ушел в штаб полка за новыми картами: полку дали дополнительное направление.

Евгений сидел в полудреме, и саперы, не обращая на него внимания, готовили на проезжей части колодец под фугас.

— Тошнит от такой работы, — жаловался Янкин. — Сам когда-то строил, сам же ломаю…

— А которые хлеб жгут?

— То близь передовой, а то здесь… Резерв!

Бойцы примолкли. Оба смотрели вдоль дороги на север, туда, где каменка, взбежав на подъем, утыкалась в непроглядно темную стену леса. Оба вслушивались, будто сюда могли долететь звуки грозных сражений на подступах к дальнему Смоленску или Киеву.

— Я так мерекаю, — нарушил паузу Наумов, — скоро опять наш черед.

— Тю! Карту видел? До фронта сто верст…

— Ну, видел. А только — мы пойдем. Начальство который день на колесах — верный признан, вперед поведет.

— Зачем же тогда дорогу портим? — Сидящий на песке Янкин перекидывал с руки на руку пудовый камень.

— Препятствие. На всякий пожарный…

— Страте-ег! Предусмотрителен ты стал, Наумыч. Тебя послушать: куда ни кинь — всюду клин!

Евгений слушал разговор бойцов и сам хотел вмешаться в беседу, но какое-то подсознательное любопытство сдерживало его.

А положение на фронтах оставалось тяжелым. После нескольких дней затишья, когда хотелось верить, что враг остановлен и начался долгожданный поворот в войне, противник опять усилил давление. В военных сводках вновь замелькали оставляемые Красной Армией города и села. Правда, наши войска, упорно обороняясь, по-прежнему наносили мощные контрудары. И одни лишь слухи об этих контрударах, иногда преувеличенные и искаженные молвой, возвращали Евгению доброе настроение. Но очередная сводка Совинформбюро опять напоминала о суровой действительности.

Командир роты неожиданно появился откуда-то из лесу, и Евгений заметил его, когда тот уже присаживался рядом.

— Заждался? — спросил Бойко, вытаскивая из раздутой сумки карту-склейку.

Вместо ответа Евгений загнул лист и прочел на обрезе название города, что лежал на север от места их расположения.

— Новое направление? — проронил он.

— Да. Поедешь с Журковым по второму маршруту. — Бойко провел пальцем по жирной коричневой линии, пробитой через оба листа. Маршрут тянулся километров на тридцать.

— Еще клешня?

— Вроде бы… — нехотя ответил Бойко.

— И оттуда жмет, и отсюда… Длинные у фрица руки…

— Обрубим!

Евгений смолчал. Однако Бойко почувствовал его настроение. На какой-то миг он задержал взгляд на разрытой дороге, отметил, как ловко орудует блестящей лопатой Наумов.

— Э, друг мой… Так замуж не выходят. — Бойко осекся и прикрыл глаза, в долю секунды перед ним мелькнуло лицо Симы, заслонилось толпой бредущих по дороге беженцев… Он с горечью подумал, что ничего не знает об участи жены, не знает даже, успела ли она выбраться из приграничного города. — Раскис ты, Женя.

— Я ничего…

— Вижу, какое «ничего»! Резерв — значит, ударим! Ударим, не сомневайся!

3

Рекогносцировка маршрута заняла все светлое время, и только к вечеру Евгений и начальник разведки вернулись в полк. Картина тут за день изменилась: зеленая лесная опушка, насколько хватал глаз, темнела завалами. Кряжистые дубы лежали впереплет с ясенем и березой, и лишь изредка торчала нетронутая акация. У самой дороги стояла обкиданная завязью дикая груша. Евгений сполз с седла, сбил носком белую шляпку поганки и едва удержался на затекших ногах. Нагнул ветку груши.

— Заходи, — пригласил его Журков.

Собственно, Евгений искал случая заглянуть к разведчикам, надеясь повидать Аню, и вот, приглашение.

— А… сапер-водичка! — встретили его старые знакомые.

Шалаш разведчиков напоминал курень: стены и крыша были связаны из ветвей и не спасали ни от дождя, ни даже от мошки. Вверху светили приткнутые три или четыре карманных фонаря.

У разведчиков шел инструктаж. Евгений хотел уйти, но его остановили.

— Кончили. Зачем пришел? — раздался голос Кузьмы.

— Для взаимодействия… — нашелся Евгений, пристально разглядывая сидящих. В дальнем конце среди бойцов заметил Анечку и еще девушку-радистку. У Евгения екнуло сердце. Но он тут же перевел глаза на Кузьмина, который с недавнего времени тоже командовал взводом и получил старшинское звание. Никаких, правда, военных школ он не кончал, но природная сметка и житейский опыт с лихвой выручали его.

— Добро! С нами не пропадешь, садись. — Кузьма схватил Евгения за гимнастерку и потянул.

Рыжий Кузьма по-прежнему оставался лихим лазутчиком, без него не обходилось ни одно серьезное задание. Однако при отходе с плацдарма его зацепила пуля, и он почти неделю отлеживался. Он и нынче еще прихрамывал, пребывал на правах раненого — без ремня — и томился от скуки. Приход свежего человека был для него как нельзя кстати.

Кузьма с ходу начал что-то рассказывать, явно смешивая быль с небылицами. К ним придвинулось с десяток разведчиков. Грубовато потеснив Евгения, рядом уселась Анечка. Евгений сквозь гимнастерку ощутил ее тепло.

— Чем же вас потешить? — разошелся Кузьма, задорно глядя на смеющиеся лица товарищей, и вдруг предложил: — Сыграем?

Евгений с удивлением уставился на карты, и Кузьма небрежно проронил:

— Трофейные, понимаешь…

История с картами в кругу своих была давно известна, потому что Кузьме тут же подыграли:

— Проясни, Иваныч!

— Чего прояснять? Заскочил я в блиндаж, а там офицер… Хороший такой, чистокровный. «Хенде хох!» — кричу.

— А он?

— За пистолет! — Кузьма поглядел на свет червонного короля.

— А вы?

— Кляп ему в рот, хватаю сумку…

— А он?

— Карты, говорит.

— Как же говорит — с кляпом?

— Цыц!.. Лейтенант Журков потом пенял: карты, да не те…

Так ли было, не так ли — к Кузьме не придирались. Бойцы благосклонно слушали «треп», тем более что в деле Кузьма действительно был храбрым и находчивым.

Сдали в подкидного: Евгений с Кузьмой — против девчонок. Но игра скоро надоела, девчонки стали озоровать. Евгений видел, как Анечка припрятала карту.

— Детская игра, — заметил он. — Мне пора.

На дворе совсем стемнело. Пройдя шагов десять, Евгений услышал, что его догоняют. Это была Аня.

— Ну, здравствуй. — Аня взяла его под руку.

Они шли по лесу. «Вот ведь как бывает. Я ее в детстве и не примечал вроде, а она запомнила. Больше, говорит, никого из дворовых ребят не помню, а тебя очень даже хорошо помню…»

Потом они зашли в дом, где располагался Евгений, и долго сидели. Аня что-то говорила ему, и голос у нее был ласковый, но Евгений улавливал лишь ее теплое дыхание и уже не слышал и не понимал слов.

— Видишь, какая я?.. Я, милый, два года с геологами в экспедиции… Потом в Киев вернулась, дуреха. С искусством захотелось на «ты».

— Артисткой?

— Погорелого театра… Попался на пути баламут. Художник, в общем. Тары-бары-растабары… Красивая, мол, стройная… И стала я натурщицей.

— Так просто? — вырвалось у Евгения.

— Вроде любила, замуж хотела, да его родители воспротивились… В общем, вот какая артистка.

Евгений думал о художнике, а почему-то представлял Костика, его лицо с недоброй ухмылкой. Где-то за Костиком мелькнула Муся, но ее оттеснила близкая Аня. И в то же время он ощущал отчужденность: Аня знала жизнь, знала больше, чем Евгений… И он с огорчением, как что-то невозвратно утерянное, тронул Анину руку, но не находил что бы еще у нее спросить. Наконец выдавил:

— Значит, соображаешь в искусстве?

— Искусство — это внутри. Вот в тебе я что-то нашла… Не смешно?

В комнате зависла неловкая тишина, которую Евгений не знал, как разорвать.

В комнату ворвался приглушенный раскат, дзинькнуло стекло.

— Орудие, — сказала Аня.

Евгений промолчал, какое-то оцепенение связало его. Аня была рядом, ему хотелось обнять ее, но что-то сдерживало, он не мог шевельнуть рукой.

Опять где-то бабахнуло.

На дворе послышались шаги, потом раскатистый бас Наумова:

— Командир дома? — Наумов приник к окну: — Товарищ командир, срочно!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Евгений ждал очередного выстрела, но его не было, и это создавало напряжение. Предрассветный мрак навис над головами, словно опрокинутый котел, в котором отдавало неразборчивым, отдаленным гулом. Гул этот накрывал все окружающее, и казалось — гудят хаты, вишни, колодезь с журавлем и даже земля под ногами. Евгений тревожно повел головой, прислушался. Стало ясно — идут войска.

Пора было выступать и саперам.

— Ста-ановись! — бросил Евгений, хотя почтя все уже заняли свои места. Лишь Наумов с Туркиным доливали у колодца фляги. Евгений подошел к ним и, наклонив бадью, стал пить. Он обливался, чувствуя, как течет за ворот и за пазуху. «Не так жарко будет…» Наконец он поставил бадью и, шаркая сапогами по росе, вернулся в строй.

— Ша-агом арш…

Над крышами полыхнуло: дивизионное орудие все-таки ударило, и это разрядило атмосферу.

— Началось! — сказал Наумов.

Теперь уже все понимали, что с северо-запада приближался враг. В темноте даже мерещились вспышки артиллерии, хотя рассвет выдался густой, мглистый.

Обозначая указками маршрут, взвод двинулся к заданному рубежу. Позади мягко катились повозки с минами и взрывчаткой. Настрой во взводе держался боевой, саперы были готовы встретить неприятеля. Но, как всегда перед близким боем, каждый задумывался: какая выпадет судьбина? Никто об этом не говорил прямо, толковали о пустяках.

— Наумов, куда бежишь? — подал голос Янкин.

— На блины.

— Сердита теща, дверью хлопает!

— И мы хлопнем.

Грунтовку пересекла железная дорога. Слева выдались из темноты неясные нагромождения станционных построек, загудел рожок стрелочника, цокнули вагонные буфера.

Евгений всматривался вперед. Дорога вела в мутную даль, по сторонам возникали какие-то сглаженные контуры; станция, поля и перелески словно распались на невидимые частицы и воспринимались уже не глазом, а на слух. Из них складывался, набегал волнами перестук колес на ухабах и лошадиный храп. И по этим звукам Евгений представлял, как идут в сражение войска, движется его полк.

Перестрелка на северо-западе усиливалась. Вероятно, там вела бой разведка, а может, враг пытался смять наши заслоны. В сознании Евгения переплелись действительные звуки с мнимыми. Задумавшись, он чуть не попал под встречную пароконку; он отпрянул от надвинувшейся морды и опомнился, когда коняги остановились, а взвод уже принял влево и пошел обходить упряжку.

В воздухе заметно посветлело. Евгений чертыхнулся и увидел в повозке на брезенте вытянувшегося человека. Слипшиеся в комок волосы его заливала кровь. Человек был тяжело ранен.

— Сапер-водичка… — слабо окликнул он.

Евгений от неожиданности вздрогнул — Кузьма ли перед ним? — и потому ответил не сразу:

— Здоров!

— Отвоевался…

Повозочный тянул вожжи, хотел трогать, но Евгений придержал его: Кузьма силился еще что-то сказать.

— Напоролись в темноте… на фрицев…

Евгений понял, что разведчик плох, его нужно быстрее везти, но не мог отвернуться и не выслушать, быть может, последних слов его.

— Ты не сердись… — сказал Кузьма и перешел на шепот: — Анютка, слышь… дети войны…

Эти невнятные слова заставили Евгения покраснеть. Он подумал об Ане как о чем-то потерянном, и было жаль потери. Он пристально вглядывался в глаза Кузьмы и видел, что тот уже его не узнает.

Рассвет застал Евгения со взводом на правом фланге полка, возле пруда. Саперы дежурили у водопуска небольшой плотины, имея задачу — отворить шлюз после отхода подразделения прикрытия. Это подразделение — усиленная стрелковая рота первого батальона — загодя выдвинулось вперед и принудило фашистов развернуться в боевые порядки. А тем временем батальон с приданной артиллерией перекрыл дорогу, по которой рвались немцы. Местность была здесь открытая, дорога за перемычкой поднималась на пологий степной взгорок и до самого горизонта виляла в неубранных хлебах. Никаких препятствий, кроме пруда с илистым дном, природа здесь не сотворила.

Буряк с Наумовым и Янкиным возились у творила, но замокший дубовый щит не трогался с места. Тогда Евгений приладил к нему две мелинитовые шашки.

— Всю бы плотину и подкинуть! — определил Буряк.

— Смозговал… А вперед если?

Повыше, рядом с НП стрелкового батальона, саперы копали щель для подрывников. На этом же поле обживал огневые позиции пулеметный взвод. Через весь клин, наперерез дороге, прочертились желтые пехотные окопчики. Внизу, у самого пруда, за кустистым заслоном таились две противотанковые пушечки. Ездовые погнали с позиции лошадей и, не зная куда приткнуться, крутились между кустов. Свежий, еще не раскаленный солнцем воздух наполнялся тяжелым ревом моторов; с северо-запада доносилась орудийно-пулеметная пальба. Там уже столкнулись передовые части, и было ясно, что за ними движутся к рубежу основные силы. Утренний луч солнца выхватил в небе клубы пыли: пешие и механизированные колонны устремились к району сражения.

Саперы бегом протянули к подрывной станции магистраль и отошли за линию окопов; на плотине не осталось ни души.

В воздух поднялся артиллерийский аэростат.

Евгений, Буряк и Наумов теснились в щели, возле подрывной машинки. Евгений поминутно вынимал из кармана липкий от потной руки пусковой ключ. Подрывники ждали сигнала комбата-один. Буряк тоже то совал руку в карман, то выдергивал, будто что-то вспоминал или собирался докончить неотложную работу.

— Гудит… — сказал Буряк.

Евгений поднял глаза к унизанным ласточками телеграфным проводам. Стал пересчитывать птиц, сбился и повторил счет, повел взглядом со столба на столб, через плотину на взгорок, по хлебам — до самого небосклона.

На НП зазвонил телефон, комбат-один доложил, видимо, в полк: «Готово… есть огни…» Ветер заволакивал пылью дальний левый фланг, оттуда докатился орудийный залп. С проводов сорвались птицы.

Стаи снарядов захлюпали над саперами и понеслись к противнику. И почти в то же время ухнули ответные залпы — по подходящим колоннам наших войск. В небе появился фашистский разведчик, под ним вспухли розовые бутоны.

— Не боится, — вздохнул Буряк.

— Еще как! — ответил Наумов.

Голоса саперов тонули в сплошном гуде. Евгений неотрывно смотрел через плотину — вдоль дороги, ожидая отхода роты прикрытия. В бинокль казалось, туда рукой достать. На гребне, по краю светло-золотистого ржаного поля, голубели васильки.

Противник не показывался, сражение разгоралось левее. К артиллерийской дуэли присоединился сухой треск танковых пушек. Над полем боя зависли тяжело гудящие фашистские бомбовозы.

Через плотину, мимо батальонного НП, провезли на двуколке обгорелого танкиста, он стонал: «Жахнул фрицу… и морда в крови…» А телефонисты уже пустили новость: соседняя дивизия обошла немецкий клин, ее части смяли противника. Бойцы вслушивались в звуки сражения, понимали — схватка будет до последнего. Пальба то затухала, то разгоралась; сражение словно завихрялось, закручивалось огромным винтом: на левом фланге успешней продвигались наши, на правом — немцы.

— Саперики… придется ль пускать воду? — как будто даже с разочарованием протянул какой-то пехотинец. — Ловить рыбку на саперну удочку…

Появление отходящей цепи оборвало шутки. В окопах застыла тишина. Стрелковое прикрытие с боем отходило, фигурки во ржи вскидывались для стрельбы с колена и в рост.

На волнистом горизонте появился фашистский броневик.

— Драпают… — со злостью прохрипел Наумов.

В бинокль Евгений различал на поле каждый колос, видел, как, раздвигая стебли, ползком и перебежками спускаются к плотине пехотинцы. В нескольких местах задымило, пламя и дым разрастались, охватывая все большую площадь. Кто-то поджег хлеб…

С НП донеслось:

— Сапе-еры!

Евгений вставил в машинку ключ.

Прикрытие откатывалось, обтекая-пруд справа. За стрелками на дальний гребешок выступили из хлебов фашистские автоматчики. Проскочив между очагами пожара и разорвав отходящую цепь, они ринулись к плотине. По ним ударил пулеметный взвод, и фашисты прибавили ходу.

— Сапе-еры!

Евгений взорвал творило. Из шлюза хлынула вода. Опасаясь новых взрывов, немцы залегли. Но позади них уже бушевало сплошное пламя, оно быстро набегало. Фашисты дымными снопами катались по земле. Евгений, оторвал от глаз бинокль. В нос ему будто шибануло горелым мясом, страшный крик утонул в реве моторов.

Из черных клубов по дороге выползли немецкие танки. Не доходя до огненного вала, они развернулись влево, в обход.

Уцелевшие фашистские автоматчики, поливая перед собой очередями, в отчаянии бросились в воду, через взорванный шлюз — в атаку. Они неслись по плотине, как безумные, на них тлела одежда. Огонь подгонял их.

Крутов увидел, как справа и слева от него выскакивают из окопов пехотинцы. Он тоже вылез на бруствер и поднял руку, созывая взвод. Рядом с ним стояли Буряк и Наумов.

— За мной! — крикнул Крутов подбегавшим саперам, но пулеметная дробь заглушила его голос. Бойцы, не останавливаясь — они уже не могли остановиться, — схлестнулись с немцами; кто-то из саперов упал, и набежавший на падающего Евгений успел только приметить стоптанный каблук…

Завязалась рукопашная. Остановленных саперами фашистов охватили с двух сторон стрелковые роты; сплошной пальбы уже не было, только хрипели запаленные люди, неслись глухие удары, хруст и редкие — в упор — выстрелы. В пять минут все было кончено, лишь с плотины еще били подкатившие немецкие броневики.

Саперы устремились к броневикам. По задней машине ударили из-за кустов противотанковые пушки, она вспыхнула; передняя заелозила по плотине, стремясь ускользнуть из-под огня, но путь назад ей был загорожен. Броневичок с ходу вклинился между горящей машиной и перилами.

— За мно-ой!

Саперы подскочили к сцепившимся броневикам. Живая, неповрежденная машина развернула пушку и стреляла, но бойцы уже были в мертвой зоне. Возле горящих броневиков суетились с винтовками и пистолетами немцы. Это были штабные; набежавшая стрелковая рота оттиснула их и погнала через плотину, в огонь.

— Туркин! — крикнул Наумов и подал заряд. Туркин с зарядом в руках вскочил на броневик, приложил к люку шашку и зажег шнур…

Оглушенный и отупелый вернулся Евгений к своему окопу. Казалось, над боевыми порядками установилось затишье. За спущенным прудом чернело выгоревшее, усеянное обугленными трупами поле. Вдоль дороги торчали закопченные, словно трубы на пожарище, телеграфные столбы.

Лишь час спустя начал Евгений улавливать звуки отдаленного сражения и различать голоса бойцов. От телефонистов он прослышал, что левофланговые части попали под удар врага.

Грохот на поле боя нарастал. Евгений недоуменно вертел головой и наконец уставился в бинокль. Но впереди, на сожженной степным пожаром местности, ничего не было видно. Лишь через несколько минут, когда грохот приблизился, он понял, что из глубины подтягиваются свои танки. Танки спустились на ту же плотину, передний подполз к обгоревшим броневичкам и, боднув, разом свалил их в воду.

— Пошли, родные… — прошептал Евгений запекшимися губами.

И Крутов, и его бойцы знали, что сражение шло с танками фон Клейста, что обе стороны вводили свежие силы, пытаясь склонить успех в свою пользу. Однако вряд ли саперы представляли, какое значение будет иметь исход сражения для обеих сторон. А между тем советские войска в эти дни сумели остановить гитлеровцев на великолукском направлении и под Ельней и стремились стабилизировать положение и на этом участке. Фашисты форсировали захват Правобережной Украины, подошли к Киеву и в этих условиях пустили во фланг и тыл войскам Южного фронта танковую группу. Обе стороны пытались обойти противостоящие части, и фронт сражения неуклонно расширялся.

После ввода танков на участке сто пятого полка батальоны пошли вперед. Продвижение было стремительным, через час танки, а за ними и пехота завязали бой с вытягивавшейся из села моторизованной колонной фашистов. Застигнутые в походном порядке, немцы рассыпались по обеим сторонам дороги. Мотоциклы с пулеметами на турелях вырвались из колонны и ползали по полю, как жуки. Скрежет железа, вой моторов и стрельба — все смешалось. Танки, не развертываясь, в походном строю прошли по месиву из людских тел и металла, захватили село и с ходу пронеслись еще километров восемь.

Сто пятый стрелковый не поспевал за танкистами. Его первый батальон ловил по полю немецких мотоциклистов, остальные подразделения, приняв вправо, обошли очаги боя и тяжелым шагом двинулись дальше.

Как только первый батальон, которому были приданы саперы Крутова, покончил с противником и пальба стихла, саперы тронулись. Они следовали позади стрелковых рот.

— Товарищ командир, может, обойдем? — Буряк махнул рукой вправо, и Евгений согласно повернул в обход загроможденной техникой дороги.

Евгений старался не глядеть на раздавленные трупы, но раз-другой невольно все же покосился в сторону дороги, схватил глазом застрявший у дороги мотоцикл и застывшего водителя на нем. Мертвец сидел в каске, широко расставив руки и запрокинув голову…

Танки вывели из боя к ночи. На достигнутом рубеже закреплялась пехота. По всему фронту в темноте угадывалось движение, из глубины подтягивались батареи и дивизионы, на пыльных грунтовках скрипели обозы со снарядами, постукивали на ухабах санитарные повозки, тянули линии связисты. Со связью было трудно: линейщики не поспевали за войсками.

За ночь саперы оборудовали легкий НП командиру полка. Подремав полчаса в ожидании завтрака, вновь отправились в первый стрелковый батальон. Шли напрямую, овсами, и через сотню шагов промокли до пояса.

— Что это вы? — удивился комбат, щурясь на саперов красными, воспаленными глазами.

— Роса.

— Коси, коса, пока роса… Мост будем брать.

На рассвете загромыхало у левого соседа. Оттуда канонада подкатилась к центру, и вот уже засвистели снаряды над первым батальоном. Взошедшее солнце поджигало черные султаны взрывов. Из росистых хлебов вынырнули и пошли в атаку танки, за ними поднялась пехота и побежала в гущу разрывов.

До моста было шесть километров. Саперы следовали за цепью. Позади, как и прежде, тарахтела повозка с минами и взрывчаткой. И выстрелы впереди, и ломаные цепи, и лошадь с повозкой, и светлое утро — все казалось Евгению ненастоящим. Он не ощущал опасности, не видел перекошенных ртов и падающих людей. Он шагал, как заводной, путаясь ногами в стеблях пшеницы и боясь отстать. Все звуки боя слились для него в какой-то странный и хаотичный мотив: ему чудилось, будто заливались голоса бесчисленных жаворонков, хотя наяву было не так — вздрагивала земля, стучали пулеметы, пахло порохом… Были рывки и перебежки, были паузы — когда утомленная пехота залегала и с трудом поднималась; падали убитые, вводились резервы…

Вслед за танками первый батальон прорвался к реке, захватил мост и оседлал заречную возвышенность. Пехота взялась за лопаты.

А в полдень танки получили новую задачу и ушли. На пригорок выдвинулся саперный взвод.

Расставив внаброс два десятка мин, саперы по приказанию комбата отправились готовить мост к подрыву — на всякий случай. Собственно, разведка и расчеты на подрыв были готовы, осталось начать да кончить: раскрепить заряды. Заряды вязали к сваям центральных опор и к прогонам; Янкин, Буряк и Туркин работали под мостом.

— Трубки готовы? — спросил Евгений Наумова.

— Сейчас! — Наумов уронил в воду обжим и в нарушение всяких правил тискал надетый на шнур медный детонатор зубами.

— Буряк! — подгонял Крутов.

— Кончил! — доложил сержант, вылезая из-под моста. Он вывел детонирующий шнур на проезжую часть и подвивал к нему шашку с гнездом для капсюля.

Саперы побежали с моста. Увлеченные работой, они проглядели подошедших к предмостной высотке фашистов и спохватились, когда там загорелся бой. С моста не просматривался передний скат, но сухие выстрелы танковых пушек, надсадный рев моторов и автоматная дробь были слышны. Евгений ловил привычный голос «максима» и выстрелы самозарядок. Над высоткой плыл дым, из-за перевала вскидывались столбы разрывов.

Но вот над макушкой пригорка всплыла башня вражеского танка. К нему подвинулись игрушечные фигурки солдат, ухнул глухой удар, и танк замер. Евгений напрягся, почти физически ощущая паузу в бою.

— Товарищ командир, спички есть? — забеспокоился Буряк.

— Есть, — отвечал Евгений, нащупывая в кармане коробок.

Фашистские танки не пробились через высотку и вызвали авиацию. «Юнкерсы» долго давили оборону, но моста не трогали. Уже солнце село, когда танки с крестами пошли наконец в обход высотки. Дюжина машин обтекала узел обороны слева, растянутая колонна ползла к мосту почти по самому берегу. До моста оставалось метров триста, и было видно, как головная машина тормознула перед блестящими стеклами совхозных парников.

В окоп к Евгению, как всегда неожиданно, свалился комроты.

— Мост готов? — спросил Бойко.

— Готов.

Евгений не стал уточнять, как попал сюда Бойко, только уловил от него застарелый, терпкий запах пота и ощутил свою прилипшую к спине рубашку. И спина, и лицо, и даже ладони у Евгения покрылись испариной. Он вытер руки о гимнастерку, но ладони стали еще мокрей.

Оба они, Бойко и Крутов, видели, как с пригорка побежал человек. Человек скатился к мосту, проскочил пролет, другой, третий… По нему откуда-то стреляли, но он не падал и вскоре добежал до саперов. Это был связной.

— Приказали рвать!

— Где комбат?

— Там… Их осталось девять…

— Я пойду, — сказал Евгений и выскочил из окопчика.

Танки мололи приподнятые, слабо отблескивающие парниковые рамы. По реке плыл звук бьющихся стекол. Евгений лежа достал из кармана спички и пополз. За ним пробирались Буряк и комроты.

— Товарищ младшлтнант! Справа! Справа! — надсаживался Буряк.

Евгений увидел, как на той стороне из прибрежных зарослей выкатились на травяную колею две подводы. На них сидели женщины с детьми. Лошади рысили к мосту…

Евгений укрепил в шашке-детонаторе зажигательную трубку, вставил в надрез спичку.

Фашистские танки уже почти полностью обошли узел обороны, они стремились с ходу захватить переправу. Но беженцы на подводах поспевали к мосту раньше, и немцы не стреляли по ним. Евгений понял замысел врага: ворваться на мост под прикрытием женщин и детей.

У Евгения дрожали руки. Он дважды примерял терку к головке спички, но всякий раз отводил руку; повернувшись, он зацепил каской о перильный брус, каска слетела, и Евгений увидел круги на воде.

Подводы уже вкатились на мост. Из-за них вырвалось вперед еще человек шесть пеших. Почти вслед за подводами шлепали гусеницами танки, они явно рассчитывали на легкий успех.

— Уходи-и! — скомандовал Крутов.

Бойко с Буряком молча попятились. В то же время поравнялись с Евгением бегущие с той стороны. Среди них выделялась сухая фигура в исправной красноармейской форме и с винтовкой. Красноармеец, на ходу поправляя очки, залопотал: «Наш полк… окружение…»

— Ваш полк… Уходите!

Пропустив повозки, Евгений чиркнул по спичке. Синий дым спустился по шнуру под мост.

Поняли или не поняли женщины, что делает командир на мосту, но они изо всех сил нахлестывали лошадей. Головной танк прибавил газу и открыл огонь. Под пулемет попала лошадь, задняя повозка встала. Женщина застыла на сене, закинув в ужасе за голову руки.

На выстрелы обернулся Бойко. Вместе с Евгением стащили они и поволокли женщину и детей на съезд. Вслед им хлестнула длинная очередь, но Евгений слышал только, как цокали по настилу траки; потом позади громыхнуло, Евгений уловил глазами клочок неба и почувствовал, что летит. Больше он ничего не слышал и не видел. Только летел, летел…

2

Берег устилала росистая трава. В ней навзничь лежал Евгений. По лицу его бегали мураши. Они лезли в уголки глаз, заползали в уши и нос. Евгений слабо повел головой, чихнул и открыл глаза.

Утро над рекой занялось чистое и светлое. Вода за ночь успела облизать подпаленные взрывом, рухнувшие пролеты. Под берегом вразнотык торчали изломанные сваи, прогоны, доски настила. Между размочаленными торцами бревен, приваливших затопленный фашистский танк, просвечивал противоположный берег; наискосок от упавшего моста в утренней синеве пучилась побитая, омертвевшая высотка. Евгений поднялся на локте и поначалу несмело и удивленно, потом с радостью осознал: жив! Но тут же его радость и угасла: в двух шагах лежал недвижный Бойко.

Похоже, как швырнуло ротного взрывом, так он и остался лежать на боку, упрятав лицо в зеленую подстилку и поджав колени. Его правая рука в мокром, кровяном рукаве была неестественно вывернута.

Евгений подполз к нему.

— Виктор Федотович! — впервые назвал он командира роты по имени-отчеству.

Бойко не отозвался. Евгений перевернул его на спину. Из разорванного рукава ткнулась в траву белая зазубренная кость. Евгений приложился к груди Бойко, но ничего не услышал. То ли действительно сердце не билось, то ли Евгений оглох от взрыва. Его тошнило. Минут пять он набирался сил, потом встал. Сняв с Бойко каску, потащился к воде. На ногах Евгений почувствовал себя уверенней — он подошел к какому-то обломку в камышах, встал на него и зачерпнул каской.

Почти над головой держался уцелевший береговой пролет, с него свисали лошадиные копыта; за перилами виднелась вся туша и опрокинутая повозка. Евгений попил, зачерпнул еще и побрел назад.

— Виктор Федотович… Виктор Федотович… — машинально твердил он, брызгая раненому на лицо и стараясь влить воду в стиснутый рот. Лицо у Бойко было в ссадинах.

За поймой раздалось несколько выстрелов, однако Евгений не обратил на них внимания: он упрямо силился вернуть к жизни ротного. Отчаявшись, Евгений достал саперный нож и попробовал лезвием разжать Бойко зубы. Но из этого тоже ничего не вышло: руки тряслись, и он боялся порезать ротному губы. Наконец Евгений потер ему уши, и тот открыл глаза.

— Где я? — спросил Бойко.

Евгений вновь принялся брызгать водой ему на лицо. Где-то настойчиво постреливали.

— Нас… двое? — спросил Бойко, не дождавшись ответа.

— Двое.

Они прислушались.

Нужно было что-то делать. Открытая рана Бойко требовала хоть простейшей обработки. Евгений снял с себя рубашку, надрав лоскутков, попробовал связать перебитую руку, но она держалась на клочке кожи, вывертывалась из повязки и причиняла раненому невероятную боль.

— Режь… режь! — стонал Бойко.

Евгений не осознал еще, что рука у того потеряна. Не слушая мольбы и угроз, он старался оттащить Бойко от берега. Тот помогал ему ногами, и оба помалу двигались в густой траве к террасе. Бойко весь был в поту. Вывернутая и распухшая рука волочилась за ним.

За полчаса они преодолели лишь около двух метров и поняли, что на обрыв им не взобраться.

— Режь! — фальцетом выкрикнул Бойко. Он смерил Евгения взглядом и перевел глаза на свою руку. На желтый, помертвевший палец села муха. — Режь… — повторил он уже спокойней, и Евгений почувствовал, как горло ему перехватила спазма. Резать? Несколько минут он сидел возле Бойко, тупо уставясь на него и не представляя, как он это сделает.

— Женя… Ну, Женя…

Крутов еще раз сходил с каской к реке. Достал нож, поштыковал лезвием землю. Размотал окровавленные тряпки. Бойко прикрыл глаза.

Перебитая рука едва держалась грязным лоскутом кожи. Евгений протянул нож и обрезал его. Зачерневшая рука осталась на траве. Евгений обмыл и замотал культю остатками рубашки.

Евгений покосился на Бойко. Тот лежал устало и тихо.

— Женя! — шевельнулся он наконец.

— У?

— Идут…

Слова Бойко донеслись, казалось, откуда-то издалека, Евгений не сразу вник в их смысл. Но вот над обрывом зашелестел бурьян. Евгений поднял пистолет. Сверху через головы лежащих протянулась длинная тень.

Послышались голоса:

— Уж искали, искали…

— Еще гляди!

Евгений воспрянул духом — свои, родные: Наумов, Буряк, Янкин. Через миг они скатились вниз. И пока бойцы ладили из подручного материала носилки для Бойко, сержант рассказал, как героически вел себя Туркин да как пристали к ним трое новеньких, из отходящих бойцов, и среди них длинный, чудаковатый, по фамилии Дубак. Евгений узнал его: это он пытался в самый неподходящий момент — на мосту — доложить что-то об окружении полка.

— Разрешите в вашу часть, — подошел ближе Дубак, поднося к каске ладонь и глядя куда-то между Евгением и Бойко.

— У нас — взвод. Оставайтесь, — ответил Евгений, так как Бойко лежал в забытьи и в разговоре не участвовал.

— Я из пехоты, — на всякий случай уточнил Дубак и отступил в сторону.

Скоро носилки были готовы. Бойко понесли. Евгений с Буряком шли следом; сержант рассказывал, как взвод оборонялся по реке и не пустил на восточный берег немецкую разведку. У Евгения еще шумело в голове, он слушал невнимательно, ему казалось, что он уже знает все это. Он помнил, как летели они с Бойко с моста, и не представлял только последнего «кадра» — как падали. Буряк утверждал, будто оба они — саперы видели — упали в реку, и потому их искали чуть не всю ночь в воде. Особенно после того как немцы внезапно оставили берег и убрались со своими танками. Буряк еще доложил, сколько во взводе убитых и раненых. Слушая его, Евгений глядел на Бойко и не мог вспомнить, захоронил ли его руку.

Саперы с носилками зашли в кустистый ложок и остановились.

— Кладите комиссара в тень, — сказал Дубак: из разговоров он знал, что Бойко — бывший политработник.

С этой минуты бойцы утвердили раненого Бойко в высоком звании комиссара. Осунувшийся, почти в беспамятстве, он внешне не среагировал на реплику новичка.

— Где мы? — спросил он.

— В овраге, — ответил Евгений.

— А полк?

— Не знаю… Разведку нужно…

Держалась ли на этом участке сплошная линия фронта или же после контрудара образовался слоеный пирог, в котором перемешались свои и чужие, — трудно было судить. Одно знал Евгений: его взвод — боевое подразделение и он будет действовать, выполняя воинский долг до конца.

По звукам — бой удалился к северо-востоку, хотя постреливали и в других направлениях. Из оврага ничего не просматривалось. Саперы толпились вокруг носилок с Бойко, тут же стояло несколько примкнувших к саперам пехотинцев, и среди них длинный Дубак.

— Пойдете в разведку, — повернулся к нему Крутов и не мешкая поставил задачу.

Дубак повторил приказание и, забрав свою пехоту, ушел.

Усталые саперы сидели вокруг носилок и курили. Недвижный, горячий воздух окутал их. Евгений сориентировался: ложбинка вела куда-то в степь. Поодаль торчали столбы с чашечками, и он молча зашагал меж кустов, пока над головой не запели уцелевшие провода. Будто привязанный, Евгений тянулся за ними взглядом и думал уже о делах: больше всего сейчас его заботила связь.

Разведчики вернулись к вечеру. Никаких своих частей поблизости они не нашли. По дорогам двигались немецкие колонны, катились тылы, штабы и охранные подразделения. Кое-где по оврагам да лесным опушкам пробирались разрозненные группы красноармейцев; они нападали на немецкие подразделения и обозы. То в одном, то в другом месте разгорались стычки.

На разведчиках были влажные, продубленные гимнастерки, грязные сапоги, и еще грязнее были их лица. Один из них — Гаркуша — по-домашнему накинул на плечи шинель без хлястика и, умываясь потом, частил:

— Сила… прет и прет…

— Прекрати! — оборвал Евгений. — Шинель в скатку!

Из доклада разведки судьба и местоположение полка или иных частей дивизии не прояснились. Войска после контрудара, как и предполагал Евгений, катились на северо-восток. Евгений по привычке ждал указаний Бойко, но тот чувствовал себя все хуже, часто впадал в беспамятство и в редкие минуты просветления настойчиво спрашивал об одном и том же: какова обстановка? Этот повторяющийся вопрос заставлял Евгения прикрывать глаза, и он опять видел страшный речной обрыв, измочаленные бревна, черную руку…

— Ну как, Виктор Федотович? Что будем делать?

— Своих догонять.

В сумерках взвод построился, Евгений подравнял бойцов.

Спрятав отслужившую карту, Евгений еще раз сверил азимут и выслал вперед Дубака — отныне нештатного начальника разведки взвода.

В степи клубилась выхваченная из потемок далекой фарой пыль. Взвод пересек столбовую дорогу и двинулся через поле, напрямик. Евгений слышал за спиной топот и обдумывал положение. «Внутренний фронт…» — сказал перед выходом комиссар. Да, конечно… Однако нужны продукты. Патроны нужны, бинты. Евгений оглянулся, пытаясь разглядеть неподвижно лежащего на носилках Бойко, но ничего не увидел, кроме расплывчатого пятна.

Ночью в степи тихо. Евгению казалось, будто он слышит отзвуки боя, и тогда рождалась надежда, что взвод вот-вот догонит своих. Евгений прибавлял шагу, однако носилки начинали отставать, и он заставлял себя идти медленнее.

Взвод выпустил, как щупальца, головной и боковые дозоры. К Евгению то и дело подбегал связной: беженцы на дороге… неопознанная машина… табун лошадей…

Саперы менялись у носилок, шли бодро. Буряк, желая развлечь комиссара, время от времени вспоминал какую-либо стародавнюю историю; его поддерживали Наумов с Янкиным. Но неизменно байки сменялись близкой и больной темой.

— Уборка на носу… — вполголоса, с сипотцой басил Наумов.

— Уберут со спички… — ответил Янкин.

— Людям жить! — Наумов резко поправил съехавшую каску.

— Ушли люди…

Буряк, топавший у изголовья носилок, вставил:

— Не все ушли.

— Не все, — согласился Наумов. — Как думаешь, сержант, километров десять отбухали?

— Больше. Попить хотите, товарищ комиссар?

Бойко мучила жажда, он подолгу присасывался к фляге. Ампутированная рука все больше донимала его. Он боязливо трогал пальцами распухшую под гимнастеркой, плохо забинтованную культю и плечо. Ему было жарко. Временами он забывался, но ненадолго, и, боясь застонать, кусал губы.

Под утро боковой дозор подал сигнал: «Стоп!» В этот мертвый час все спало, ни единый шорох не нарушал тишины. Между хлебами виднелась дорога. Идущие сзади бойцы еще подтягивались, не понимая причины остановки и надеясь на привал, а передние уже разглядывали сплюснутое танком человеческое тело. Это была женщина, ее фашисты уложили под гусеницы; руки у нее были примотаны к туловищу, лицо прикрыто пилоткой. Только брезентовая сумка с крестом, поставленная возле головы, выдавала в ней санитарку.

— Похоронить… — сказал Бойко.

Трава в это утро стояла сухая, жесткая. Шаркая сапогами, взвод продолжил свой путь. Евгений представлял, как доложит командиру полка о прибытии: «Товарищ полковник! Вверенный мне личный состав…»

С рассветом боевые действия на фронте разгорелись с новой силой, послышались орудия. На прибитые росой поля дохнуло зноем, по дорогам потянулись немецкие маршевые колонны. Евгений видел, как трудно приходилось Бойко. Саперы пытались освежить комиссару повязку, однако наложенные еще там, у реки, лоскуты ссохлись, культю чудовищно разнесло, и отодрать старую повязку без теплой воды оказалось невозможным. Евгений прикидывал, где бы достать хоть каплю йода, и впервые подумал о том, чтобы оставить Бойко в каком-нибудь подходящем селе. Может, там найдется фельдшер.

Идти становилось все труднее. Потянулся бесконечный жаркий день, по дорогам двигался противник, и Евгений, посоветовавшись с Бойко, скомандовал привал.

Вечером комиссар, превозмогая боль, долго и внимательно слушал Дубака.

— Школа на глазах сгорела… — сказал тот и замолк.

В словах Дубака (Евгений еще раньше безошибочно определил, что Дубак — учитель) улавливались какая-то невысказанная, сугубо личная боль. Поначалу Бойко, похоже, отнесся к жалобным ноткам с некоторой настороженностью, но потом они с Дубаком поговорили ладно и хорошо. Бойко понял, что учитель — душа открытая и простая. Евгений сидел тут же, но чувствовал себя стесненно и в беседу не вмешивался. Наконец Дубак ушел.

В ожидании ночного перехода большая часть бойцов дремала у кустистой межи. В густом воздухе не ощущалось ни малейшего движения. Вымученный дневной жарой и носилками, Бойко лежал, уставясь в подернутое набежавшими тучами небо. Незаметно он погрузился в забытье. Потом случилось то, о чем Евгений не мог спокойно думать даже после горячечной исповеди Бойко.

…Очнулся Бойко оттого, что у него заныла правая, отнятая рука. «Отлежал», — подумалось ему. Не понимая, во сне или наяву ощутилось это, он пошевелил для верности пальцами правой руки и образовался: кончилось наваждение! Значит, все было дурным сном: и взрыв моста, и ампутация, и жара, и до рвоты укачивающие носилки…

Бойко глубоко вздохнул, от волнения у него навернулись слезы. Он пытался вспомнить, почему и зачем он здесь, но не мог. Сознание переполнилось одной живительной мыслью: «Цел!.. Целехонек!..» Так он лежал, не решаясь двинуться, минуту, а может, пять или десять. За это время он успел о многом передумать. Вспомнил Симу. Где она? Что с ней? Бойко смотрел куда-то в темноту, не замечая Евгения: за все эти дни он впервые по-настоящему отдыхал. Но вот сознание неприметно подвело его к тому, от чего отстранилось во сне. У Бойко заныло все тело, он дернулся, попытался встать и ойкнул. Носилки… Всего несколько радужных мгновений подарила ему дремота, и от этого было вдвойне обидно. Отнятая рука болела сильно, нестерпимо. Загноившаяся рана раздирала повязку, сквозь полотно сочилась ржавая сукровица.

Вновь и вновь перед его глазами вставали живые картины. То он видел плывущую мимо носилок зелень, то палящее солнце, то из серой пелены выступали дома, улицы, город… Повторился наяву тяжкий эпизод — взвод отбивался от наседавшего немецкого подразделения, а его, Бойко, спрятали в кустах. «Спрятали и ушли. Забыли…» Так думал он в те минуты, когда его товарищи уводили противника в сторону. Бойко пробовал встать, но не мог, и от этого было еще страшнее, слабому и беспомощному.

Бойко и сам не понимал, в ясном ли он сознании или в беспамятстве, но одна мысль назойливо стучала в висках: «Обуза… своим обуза…» Он пытался что-то сказать, но набрякший язык не ворочался, получилось мычание, и Бойко потянулся к кобуре.

Пистолет уперся рукояткой в бортик, прикрывающий обойму, и Бойко никак не мог вынуть его. А подтянуть кобуру ближе к животу у него не хватало сил. Трудно сказать, отдавал ли он себе отчет в том, что делает. Но как это сделать — он угадывал, и движения его были безошибочны. Сцепив зубы, он напрягался из последнего. Сознание, что он не в силах выполнить задуманное, привело его в исступление. Неужели он даже на это не способен? Наконец Бойко вырвал пистолет из кобуры, но не удержал, и тот упал на траву.

Евгений не видел, что там упало, но расслышал какой-то шорох и приблизился к комиссару.

Бойко елозил рукой возле носилок. Евгений увидел открытую кобуру и пистолет в траве. Он наступил на него и нагнулся. Бойко, как и тогда, у реки, смотрел на Евгения косым, тяжелым взглядом. Он ждал чего-то, но Евгений молчал, не зная что делать и что сказать. Он все понял и сообразил, что нужно как-то сгладить случившееся, но не знал, как приступить к делу.

— Виктор Федотович… Уронил?

Бойко молчал, и Евгений заколебался в своей недоброй догадке. Он не хотел сомневаться в силе и стойкости Бойко, верил, что его товарищ и наставник по-прежнему остается крепким человеком. Бывает ведь, что даже самый крепкий на секунду теряет контроль над собой и действует помимо сознания. Больной человек… Желая окончательно убедиться в нелепости своих предположений и в то же время понимая, что сейчас не следует задавать вопросов, он все-таки повторил:

— Уронил?

И тут же понял, что ничего иного сказать он не мог. Он нашел, казалось, единственное слово, которое могло спасти положение. Он всегда представлял Бойко таким, каким видел его с первых дней войны, еще на границе, а потом на плацдарме.

Евгений со страхом ждал, что скажет Бойко, но тот молчал.

— Зайдем в село… — произнес Евгений. — Отлежишься…

— Я в тягость?

— Что ты, Виктор Федотович! У надежных людей… уход…

— Я со всеми!

— Трудно в пути… А тебе покой нужен. — Евгений наклонился, провел ладонью по его лбу, ощутил на руке горячие капли.

— Я со всеми, — повторил Бойко.

— Ведь у нас никаких лекарств…

— Женя… дай слово! Слово? Ну, слово?

Евгений чувствовал себя так, будто делает гадость: ведь оставить Бойко во взводе без квалифицированной помощи — значит обречь почти на верную гибель. И тем не менее он не смог отказать комиссару, не в состоянии был в эту минуту отвергнуть его просьбу. Он словно читал мысли раненого и видел — теперь Бойко будет терпеть любые муки и лишения до конца.

— Слово, Виктор Федотович…

Засунув пистолет комиссару в кобуру, Евгений обернулся и скомандовал построение. Пора было трогаться, предстоял нелегкий ночной путь.

3

Пахло мокрой травой. Похожий на ломтик дыни месяц вышел из лохматой тучи. После дождя небо и земля парили в прозрачной дымке, и оттого все вокруг было едва различимо: темные рощи и взгорки, смутные пятна посевов и облитые серебром каски идущих бойцов — все казалось шатким, плывущим по затушеванному безбрежному простору.

В эту ночь саперы двигались быстрее. Они упрямо стремились догнать своих. Наумов по обычаю задевал Янкина:

— Шевелись, служба!

Янкин сутулился, у него покручивало — на смену погоды — раненую руку, но он не признавался и тяжеловато греб ногами. Он шел впереди Наумова, и приятель не видел лица его, однако чутьем уловил, что лучше примолкнуть.

Ночью только и просыпались по-настоящему войсковые тылы. По ту и по эту сторону фронта скрытно двигались войска и обозы; ночью же выходили на тропу разведчики и саперы, крались по глухим проселкам, по дремотным опушкам и оврагам чуткие дозоры. И лишь обманчиво казалось, будто местность эта пустынна и мертва.

Взвод, как и подобало, передвигался с мерами предосторожности. Дозорные уже не били тревогу, по пустякам, знали, что немец без дорог потемну не шляется, а если и замечали живых людей, то убеждались: это попавшие в переплет бойцы или беженцы, которые после первого знакомства с «новым порядком» предпочитали идти в темное время. И те и другие, завидев вооруженных дозорных, уклонялись от встреч. Однако встречались и такие, что выходили из укрытий, вступали в переговоры, пытались выяснить обстановку и рассказывали о своих наблюдениях. Кое-кто из них присоединялся к саперам, иные же уходили, считая за благо действовать по своему разумению.

Евгений жадно расспрашивал каждого, хотя относился к незнакомым людям с неприязнью, подозревая всех, кто не в строю, в дезертирстве.

— Куда идешь? — обычно спрашивал Евгений.

Чаще всего боец махал рукой и отвечал: «Туда…» Туда — значило к своим, за линию фронта. Это угадывалось по его голосу, виду и поведению. Боец вымучивал свою историю, и в ней переплетались действительные приключения с вымыслом. В зависимости от характера и темперамента рассказчики рисовали картину войны по-разному. Одни, растерявшиеся от непредвиденных событий, твердили: немец валом валит и нет ему удержу. Были и степенные, твердые воины, сохранившие выдержку и веру в победу. Встречались и шептуны. Эти, поговорив о том о сем, доверительно сообщали: «Еще не то будет…» Попались среди отходящих два или три красноармейца из своей дивизии; один даже рассказал о гибели знакомых разведчиков, назвал Аню. Это огорошило Евгения, хотя он ничем себя не выдал.

В рассказах, основанных на пестрой смеси из личных переживаний и отзвуков событий на других участках фронта, чаще всего, по неизвестно как докатившимся слухам, передавались сведения о героической пятой армии, которая якобы еще держала Полесье. Говорили, что немецкое наступление на Киев захлебнулось и что именно под Луцком и Житомиром пустили немцу юшку из носу… Рассказы эти вселяли надежду в благополучное завершение тылового рейда.

На рассвете дозорные приволокли к Крутову небритого детину. Смерив глазами моложавого Евгения, задержанный откинул за спину руки и расставил ноги. Винтовку его держал Дубак, который и доложил:

— Ругается…

Словно в подтверждение, детина выпалил:

— Пошел ты… Праведник…

— Прекратить разговоры! — оборвал Крутов. Этот боец ему сразу не понравился. — Куда путь держишь?

— А ты кто?

— Командир.

— А-а… — Задержанный кивнул головой на запад: — Туда.

— Не в ту сторону топаешь, — сказал Евгений, уже не скрывая своей неприязни.

— Да?

— Да. Фронт вон где…

— А мы вокруг шарика… С тыла.

— Сволочь! — не сдержался Наумов. — Дать ему прикурить!

Детина поиграл желваками, шевельнул грудью и сказал тихо, с издевкой:

— Все бегут, и ты рванешь, команди-ир…

Евгений приказал связать дезертиру руки и вести с собой. Но не успел Наумов шагнуть к нему, как тот прыгнул в сторону и запетлял. Наумов подался за ним, но, видя, что дезертир приближается к кустам, вскинул винтовку. Саперы молча смотрели, как Наумов не спеша ведет ствол. До кустов оставалось шагов пять, но Наумов, не стрелял, и в эти секунды никто не проронил ни слова. У самой опушки дезертир оглянулся — там его и настигла пуля.

Бойко метался на носилках и бредил:

— Нож… нож… Женя! — В горле у него клокотало. Евгений не отходил от Бойко. Тот никого не узнавал.

Ему требовалась безотлагательная помощь, и Буряк вызвался сходить в село — поискать лекаря. Идти засветло, на виду, было рискованно, но иного выхода не было. К тому же кончились продукты, саперы нащипали кой-чего на огородах, и, по словам Наумова, близилось морковкино заговенье.

Евгений объявил привал. Расположились в яру, возле холодного, прозрачного ключа. Ни леса, ни кустарника здесь не было, и Евгений долго колебался, прежде чем позволил развести небольшой бездымный костерок — вскипятить чаю для раненых.

Бойко не приходил в себя и, кроме глотка воды, ничего не принимал. Евгений с жалостью глядел на его обтянутые скулы и потускневшие зрачки. Затем достал устаревшую карту, внимательно взглянул на нее. Но взвод уже давно находился за пределами листа: даже надписи по обрезу, у оборванных ниток-дорог, мало что говорили.

— Я готов, — доложил Буряк.

— Одна нога здесь, другая там! — напутствовал Евгений его и Туркина, которого отделенный брал с собой…

Почти до самого села Буряк и Туркин шли по ложбине. На выгоне, за ветряком, постояли, всматриваясь в ближнюю улочку, но ни своих, ни чужих не заметили; только из крайней хаты показалась старуха в платке, прошла к тыну, сняла кринку и побрела назад.

Буряк с Туркиным переглянулись.

— Разреши, товарищ сержант… Схожу, вообще… — Голос у Туркина был ломкий, будто он стеснялся своих слов. Пальцы шарили по нестриженому затылку, перебирая взмокшие и оттого темные кисточки волос.

Буряк еще раз выглянул из-за ветряка. Село по-прежнему было мертво. Туркин, приняв молчание сержанта за согласие, поправил ремень с подсумками и ладонью присадил на голове пилотку. После контузии и возвращения из лазарета Туркин был уже не тем юнцом, которого страшил каждый выстрел. Товарищи смотрели теперь на него как на «старичка» и вполне надежного бойца. Туркин отмерил глазами, сколько шагов до бабкиного подворья, соображая, как бы незаметней туда проскочить. И все же рука его невольно елозила по вороту, подвижные пальцы перебрали пуговки, перескочили на клапан гимнастерки, расстегнули и застегнули его.

— Туркин, я сам… Жди! — властно остановил его Буряк.

Где-то поверху дунуло, ветряк скрипнул крылом. Сержант перекинул винтовку в левую руку и частым шагом подался к огороже. Ему померещилось, будто за плетнем таится кто-то, он ускорил шаг и с маху перескочил во двор. Не глядя по сторонам, чтоб не терять времени, вошел в хату. Старушка ставила в печь чугунок и не сразу обернулась.

— Бабушка! Здравжлаю…

Старуха поставила в угол рогач, закрыла заслонку и только тогда глянула на гостя.

— Що тоби, хлопче?.

На лавке стояла знакомая уже Буряку кринка, старуха ухватила ее сухими пальцами за горло. Буряк не знал, с чего начать, и брякнул:

— Немцы есть?

Кажется, старушка только теперь и заметила, что гость военный.

— Був зранку якись Гитлэр…

— Гитлер?

— Эге ж, тэля забрав.

Буряк рыскал глазами по кухоньке, гадал, нет ли кого за дверью, в светлице.

— Нэма там никого.

— Врач в селе?

— Воюе.

— Бабушка… у нас комиссар плох…

— Плохий?

— Руку оторвало.

— Дэ ж вин?

— В яру, возле ключа.

— Далэко… — Старушка еще что-то шамкала. Видя, что она собирается, Буряк обрадовался:

— Проводим вас, как на танцы!

— Бачу… Дотанцювалыся…

Буряк готов был откусить себе язык…

Старушка набрала в узелок каких-то трав и тут заметила, с какой жадностью смотрел боец на холодную, лежалую пампушку. Она взяла рогач и полезла за чугунком. Пока Буряк обжигался борщом, приготовила ему каравай и торбочку пшена. Буряк простодушно подумал, что на всех этого мало, но попросить еще чего-либо посовестился.

Возле ветряка Туркин взял у бабуси узелок, и она проворно замельчила ногами, поспешая за красноармейцами. За всю дорогу не проронила ни слова и так же молчком, уже спускаясь в балку, нарвала подорожника.

Евгений встретил старушку сдержанно, с недоумением посмотрел на Буряка.

— Шептуха?

— Лекарка.

Старуха зорко окинула глазами бивак и безошибочно направилась к носилкам. Проходя близ кринички, задержалась.

— Сын робыв… — сказала, оглядев вкопанную в землю бочку. Из воды просвечивали обомшелые клепки. — Тэж на вийни… Чи не з вамы?

— Все налицо… смотрите… — невесело улыбнулся Евгений.

— Воды нагрийтэ.

Наумов подал котелок кипятку. Старушка с Евгением подошли к Бойко. Комиссар был без сознания, и лекарка, не теряя ни минуты, приступила к делу. Отмачивая теплой водой приставшее к ране тряпье, оголила распухшую культю. То, что открылось под повязкой, ее ужаснуло, она мелко закрестилась. Потом опустила на плечи платок и развивала узел с травами. Ее тонкие пальцы ловко перебирали сухие листья и корешки, она обмыла рану и наложила свежую повязку. Тем временем Бойко очнулся и с удивлением вглядывался в незнакомое лицо.

— Ничого, любый, ничого… — успокоила его старушка, продолжая врачевать.

Евгений поддерживал котелок с кипяченой водой, заговаривал Бойко, который морщился и скрипел зубами. Евгений видел, как у того потекла по щеке капля. Может, пот, а может, слеза.

— Ось як… пустылы ворога, диткы… На свою голову…

Эта тихая, ни к кому прямо не обращенная речь вызвала у Евгения далекие, не сиюминутные мысли.

За последнее время он привык видеть лица своих боевых товарищей — в просоленных гимнастерках, пропахших горьким дымом, грубоватых и немногословных. Теперь же сутулилась перед ним сухонькая старушка. Ее черные губы невнятно и жалостливо выкладывали близкие всем горести.

Стелющийся за горизонтом горький дым, и обгорелые поля, и опустелые села — все это уводило мысли воинов далеко, к родным очагам и семьям.

Евгению вспомнилась почему-то жена комиссара, Сима, о которой он и знал лишь понаслышке. Он отвел глаза от Бойко, боясь выдать свои мысли. Он знал — комиссару и так нелегко. Но в то же время подсознательно ощущал, что всем им предстоят нелегкие дни и все они пойдут до конца, не считаясь с жертвами и утратами…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

Больше недели вел Крутов взвод почти строго на север и повсюду видел следы жестоких боев. Обгорелые фашистские танки, орудия и грузовики выдавали направление контрудара. Груды мертвого металла невольно вызывали мысль: «Пушки вместо масла», — и Евгению казалось, что все эти побитые машины отсвечивали коричневым тоном. Все, что читал и слышал он о фашизме, теперь сходилось, как в фокусе, в железных чудищах, зачем-то забредших в чужие земли.

Саперы шли словно по испытательному полигону. И хотя порой в их души закрадывался тягостный и пока безответный вопрос — что же происходит? — воины несли в себе прежнюю веру в победу.

Прошлой ночью разведка взвода приблизилась к какой-то крупной, действующей на этом направлении части Красной Армии. То была, похоже, сильная группировка, с пулеметами и артиллерией. Евгений стремился догнать ее, но там правила твердая рука, войска шли ходко, вступая лишь в короткие стычки, а саперы с раненым Бойко на руках не одолевали за ночь и двадцати километров. Они несколько раз слышали звуки боя и, казалось, настигали своих. Однако проходил час-другой, и становилось очевидно, что группировка сбила немцев и вновь ушла.

На рассвете взвод опять приблизился к своим. У Евгения отлегло от сердца, да и бойцы приободрились.

— Фронт… — облегченно сказал Наумов. Он хотел еще что-то добавить, но к нему подошел Янкин, сменил у носилок. «Стой!» — скомандовал им Бойко и встал на ноги. Он неловко, одной рукой, расправил гимнастерку под ремнем, поправил пилотку и окинул глазами бойцов — словно готовился к докладу начальству.

— Сколько в строю? — спросил он у Евгения. Тот ответил.

Взвод шел проселком. С обеих сторон волновалась неубранная пшеница. Место здесь было невысокое, и лишь через полкилометра, поднявшись на взгорок, бойцы увидели плывущее на параллельном курсе пыльное облако. Евгений поднес к глазам бинокль.

— Фрицы…

Фашистские мотоциклисты явно преследовали отходящую часть. Стремясь помочь своим, взвод с ходу ввязался в перестрелку. Захваченные на открытом месте, немцы поначалу залегли. Однако вскоре к ним подтянулось подкрепление, заработали минометы. Обкидав саперов минами, немцы начали обтекать их слева. В свою очередь Крутов, чтобы не попасть под кинжальный огонь, выбросил на фланг отделение Дубака с пулеметом. Учитель тотчас донес о каких-то бетонных столбиках. Посланный туда Буряк уточнил: надолбы. Увидеть их можно было только вблизи — перейдя редколесье и широкую вырубку. За надолбами дотошный сержант приметил заглушенную камуфлированным щитом амбразуру: в густом травостое таился дот. Это было на руку: после напряженного ночного марша, да еще с носилками, саперы вряд ли смогли бы оторваться от противника.

Евгению было невдомек, что взвод забрел в старый, не занятый войсками укрепрайон. Да он и не задавался в этот момент вопросом, откуда здесь долговременная огневая точка. Не мешкая он занял подвернувшийся кстати каземат и уже после этого определил, что это полукапонир, схожий с тем, какой пришлось ему строить на границе перед войной.

Вооружение дота было демонтировано, и Буряк с Туркиным кое-как приладили на столе ручной пулемет. Евгений бегло осмотрел из амбразуры местность и наметил в секторе обстрела ориентиры. Сюда же, в тесноватый каземат, поместили Бойко. В последние два дня комиссар уже вставал с носилок и своим ходом отмерял сотню-другую шагов.

— Буряк, — сказал он, втиснувшись в каземат, — ты с пулеметом у амбразуры, а я с носилками у входа. И пройдут они через мой труп! — Он неловко засмеялся.

А бой разгорался, на вырубке появились перебегающие фигуры.

Буряк нажал на гашетку. Стреляные гильзы царапнули по противоосколочному листу, каземат заволокло дымом.

— Давай, давай! — подбадривал Крутов то ли сержанта, то ли стоящего рядом комиссара. Бойко левой рукой протянул Буряку свежий диск. Туркин с сожалением зыркнул на пустой рукав комиссара, стушевался и принялся набивать порожний диск.

Евгения беспокоили фланги. Он выскочил из дота и пробежал метров пять по ходу сообщения. Выглянув через бруствер, увидел, как залегшие под огнем Буряка фашисты попятились. Однако податься влево они не могли — мешала речка. И Евгений понял, как удобно был посажен полукапонир: его огонь доставал до самого зеркала воды.

Было ясно, что немецкие мотоциклисты попробуют просочиться справа. Но там уже сражалась наша отходящая часть. «Связаться бы с ней…» — мелькнула мысль. Окинув еще раз глазом панораму местности, Евгений подался к своему правофланговому пулемету.

— Товарищ Дубак, нужен боец на связь.

— Куда?

Евгений ткнул рукой в сторону разрывов.

— Есть!

…На этот раз связной Гаркуша добрался до командира арьергардного подразделения. Бурый от копоти и пыли артиллерийский лейтенант имел простую задачу: стоять до последнего. Оскалившись — у лейтенанта дергалась щека и слова выпадали по одному, отрывисто и несвязно, — он добавил, что в полку много раненых и мало боеприпасов. Приказ саперам вышел тоже простой: без команды не отходить.

Евгений выбрал себе НП метрах в двухстах от полукапонира, в одиночной ячейке, в свое время подготовленной для дополнительного наблюдения или для снайпера. Из нее Евгений видел оборону не только своего взвода, но и соседей справа. Невдалеке от командира взвода расположились Наумов, Янкин, еще дальше — Дубак с разведчиками и пулеметным расчетом.

Фашисты, выявив негустой огонь подразделения прикрытия, полезли напролом. Острие их атаки пришлось на батарейцев. Накрыв позиции разрывами, немцы пустили по дороге мотоциклы. В воздухе смешался стрекот моторов и пулеметов, неприцельные очереди пырскали во все стороны.

— Пси-ихи… Дураков учить, что мертвых лечить, — цедил Наумов. — Зажигательные есть?

— Есть, — ответил Янкин.

— В бензобак бы…

— Не выцелишь.

— Дай!

Встречь мотоциклам хлопали противотанковые пушки. Однако мотоциклисты неслись как саранча: бронебойные болванки не могли причинить им заметного урона. Наумов тоже мазал. Со стороны арьергарда не густо цокнул «максим», его хватило на несколько очередей. Пулемет умолк, и саперы, прикрытые полосой надолбов, с тоской следили, как несется на батарейцев остервенелая стая. В одном месте черные всадники притормаживали, обходя ложок, и опять гнали сломя голову.

— Психи… — повторил Наумов. — Воронье.

Бой развертывался быстро. Евгений озабоченно озирался налево и направо, видел черную щель амбразуры и окопавшихся тут и там саперов; видел, как Дубак доворачивал вправо пулемет, а еще правее — у соседей — сбился за щитом в кучу расчет сорокапятки. Орудие уже не стреляло, и номера, посдернув карабины, стоя палили в фашистов. Евгений выдержал еще секунд тридцать, наконец скомандовал:

— Огонь!!

Фланговые косоприцельные очереди резанули атакующих мотоциклистов, передние пошли кувырком. Отхлынувшая волна наступающих спала в ложбину.

Однако и саперы стреляли все реже. По линии их обороны еще пыхкали скуповатые выстрелы, но Евгений на слух ловил паузы и видел, как возле очкастого Дубака шарил в вещмешке второй номер — выгребал остатки патронов.

Саперы понимали, что мотоциклисты не полезут на них в лоб, через надолбы, и выжидали…

За амбразурой стлался зеленый ковер. Скошенная пулями трава отдавала свежим сеном, забивая дымную гарь. Косое вечернее солнце окропило огнем надолбы, высветило в поле недвижных мертвецов и желтые, незамаскированные окопы. Под дальним кустом чернел опрокинутый мотоцикл.

В каземате стало прохладней. Туркин вглядывался в фиксированные в памяти ориентиры: отдельные деревья, группы кустов, столбы. Он боялся пропустить малейшее движение у противника. Одной рукой держался за теплый пулемет, другой смахивал набежавшую от напряжения слезу. Не отрываясь глазами от местности, пошарил рукой в кармане и протянул комиссару бумажку.

Бойко сидел на коробке с дисками. Его давила тяжкая усталость, хотелось лечь на пол.

— Товарищ комиссар…

Бойко взял протянутый Туркиным лист и беззвучно зашевелил сухими губами. Последние слова он произнес вслух: «…принять в комсомол».

Сидящий на корточках под стенкой белесый Буряк оторвался от диска и внимательно посмотрел на Туркина. Туркин съежился под его взглядом. Бойко сложил листок и рукавом утер лицо.

— Что ж… собрание нужно…

И опять в каземате повисла тишина. Туркина насторожил тон, каким Бойко сказал это. Туркину мнилось, что комиссар не простил ему того, давнего случая и что зря он сунулся с заявлением. Туркин закусил губу и уставился на удаленные, но хорошо еще заметные артпозиции соседей. Последние лучи подсветили песчаный бруствер и мятый уголок спущенного в ровик орудийного щита. В последний раз это орудие батарейцы и не поднимали на площадку, отбивались гранатами.

Незаметно подбирались, сумерки, с реки выползли сивые хвосты тумана. В каземат заскочил Крутов. В полутьме он не сразу определил — кто где. Найдя Бойко, торопливо присел возле него.

— Патронов мало.

Бойко поелозил пальцами по клапану кармана, извлек заявление Туркина и подал Евгению. Но читать было уже трудно, и Евгений придвинулся к амбразуре.

— Патронов… — повторил он. Евгению хотелось пить, но он знал — вода кончилась и нельзя никого послать: по всем приметам, фашисты готовились к новой атаке.

У амбразуры сопел Туркин. Упавшее солнце красным лучом мазнуло откос бойницы, Туркин сощурился. Как детский пугач, цокнул за скатом немецкий миномет. На соседних артпозициях брызнула мина.

— Пошли… — сказал Туркин. И сразу стал слышен густой рокот, противник пустил танки. Подставив саперам неуязвимые для пуль борта, бронированные машины пошли на батарею. Вслед за танками вновь выпорхнули мотоциклы; тонкие на свету рамы машин, стволы пулеметов и очкастые головы немцев сливались в жужжащий осиный рой.

В бетонном мешке четверо саперов притиснулись к амбразуре. И не успели они рассмотреть, что к чему, как вблизи дота тоже сыпнуло разрывами: фашисты слепили точку. Осколки шаркнули в раструб, Туркин отшатнулся и толкнул комиссара в больное плечо. Бойко в беспамятстве сполз на пол.

Едва отличимые за щитами фигуры батарейцев на расстоянии казались беспомощными. Расчеты в последний раз выкатили орудия и доворачивали за танками стволы; одна пушка пальнула. Но, видно, снаряды на батарее кончились, танки приблизились к позициям и расстреляли их в упор.

У Евгения пробежал по спине озноб. Он уперся рукой в массивную стену каземата, словно его толкнули и он хотел удержаться на ногах. Было муторно от мысли, что здесь он лишний, что его настоящее место — в одиночной, неуютной ячейке. На какой-то миг его отвлекла забота о патронах, он лихорадочно прикидывал, на сколько еще хватит «ручнику», и при всем том понимал, что пора возвращаться туда, наверх… Было трудно переломить себя и выйти из спасительного укрытия. Он оцепенело уставился в амбразуру, чувствуя на себе взгляды Буряка и Туркина. Бойцы ждали команды. Не удержавшись, Буряк сказал:

— Рядом… совсем…

Евгений приложился к холодному прикладу щекой и машинально пускал очередь за очередью; пулемет ходил в руках, Евгений слишком рассеивал и почти не попадал. Только опустошив диск, он оторвался от приклада, пулемет перешел к Буряку. Но Евгений продолжал глядеть из-за его плеча в амбразуру. Танки почему-то выпали из поля зрения Евгения, он лишь видел стоящих за щитом подбитого орудия батарейцев со вскинутыми карабинами и гущу вражеских мотоциклистов. В каземат подуло дурманяще-сладким запахом чебреца. Евгений мучительно ощущал, как уходят секунды, наконец оторвался от амбразуры, выбежал из дота и кинулся к Дубаку.

Дубак не сводил глаз с поля боя, отмечал все: как прорвались по дороге танки, как рассеялись порезанные огнем мотоциклисты, и вот — последний акт… Убедились твердолобые, кроме танков — нет тут ходу… Учитель выхватил и вновь сунул в нагрудный карман разбитые очки; без стекол он с трудом что-либо различал у себя под носом, зато вдали схватывал каждую былинку.

— Ползут… — показал рукой Гаркуша. Рядом с ним втиснулся в ячейку Евгений.

Через полосу надолбов крались фашистские автоматчики. Они забирали вправо, ближе к Дубаку, намереваясь просочиться между дотом и правофланговым пулеметом. Дубак вслух пересчитал ползущих, окинул взглядом своих разведчиков. Немцев было раз в пять больше. Сморщившись, словно выжидая, пока отбубнит Гаркуша, скомандовал по старинке:

— За-алпами…

Дав очередь, пулемет Гаркуши внезапно умолк. Патроны кончились.

— Гранаты к бою! — приказал Дубак.

Когда немцы вышли в створ с полукапониром, учитель поднял разведчиков. Метнув по гранате, они ринулись врукопашную… Вместе со всеми выскочил из окопчика Евгений. Обгоняя всех, он вырвался вперед и не различал уже очередей Буряка в доте, не видел немцев с автоматами и не слышал учителя, который кричал о безрассудстве; почти подсознательно он понимал, что это блажь — нестись на немцев вот так, в отрыве, но это была расплата за минутную слабость, и остановиться он не мог. И обтекающих с правого фланга фашистов, и смявших их людей Дубака, и безмолвствующий пулемет в каземате Евгений скорее осязал, нежели видел.

Но вот темнота застопорила бой.

В дот вносили раненых, возле входа Евгений слушал доклады командиров отделений. На ноги ему заструился с бруствера песок, что-то тюкнуло по сапогу. Евгений поднял оторванный хвост мины.

— Такой кишки выпустит… — сказал Дубак.

Евгений ждал уцелевших в арьергарде троих артиллеристов, которые отправились хоронить своего лейтенанта. От батарейцев и проведал Евгений, что полк еще днем оторвался от наседающих фашистов. Обескровленный в непрестанных боях, почти без боеприпасов, полк не терял связи со штадивом и форсированными переходами подтягивался в назначенный район. К великой радости, саперы узнали, что это одна из частей их родной дивизии.

Артиллеристов долго не было.

— Их за смертью посылать… — буркнул Евгений, но ему тут же стало неловко, он поправился: — Время… Двигаться пора.

— Похоронку бы, товарищ э-э… командир. Или хоть для себя пометку, — сказал Дубак.

Евгению этот разговор становился в тягость, хотя он понимал — учитель прав. К тому же после отсидки в доте Евгений был не в своей тарелке. А Дубак продолжал:

— На поле брани и смерть — доблесть.

— Ну, знаете…

— Ты извини. «Грехи людей мы режем на металле, их доблести мы чертим на песке…» Шекспир!

Тихий и пристыженный, втиснулся Евгений в каземат. Кто-то признал его в потемках, бойцы сдвинулись, и он опустился возле Бойко.

— Ну как? — опросил Евгений.

— Дышу… Начнем собрание…

Евгений сидел, обхватив руками голову, от усталости и бессонницы в голове у него шумело, глаза слипались. На секунду он расслабился и не заметил, как звуки куда-то пропали, наступила тишина.

Те несколько минут, что пробыл Евгений в забытьи, немного освежили его; ощутив какой-то внутренний толчок, он поднял голову и огляделся. Видимо, во сне он всхрапнул, потому что кто-то подтолкнул его локтем. В каземате было накурено, Туркин, кашляя, выкладывал свою биографию. Чей-то дурашливый голос спросил:

— Женат?

— Нет.

— Почему?

— Так, вообще…

— Вот-вот… Не внушаешь доверия!

Поначалу Туркин принимал дружеские подковырки спокойно и, похоже, готов был рассмеяться вместе со всеми, но постепенно в душе его поднялась досада, в вопросах друзей он стал усматривать каверзные намеки на давнишний его грех и в запальчивости заспорил с товарищами: они, дескать, в тот раз не заметили угрозы, даже Наумов проглядел, а танк, вот он… А он, Туркин, не хотел смерти.

— А кто хотел?

Туркин, видно, устыдился своих слов, кровь хлынула ему в голову.

— Та-ак… Газетки читаешь? — уже откровенно озоровал кто-то в темноте.

— Откудова здесь, вообще…

Хохот заполнил каземат. Но это был дружеский смех, все знали, что Туркин вместе с Наумовым подорвал танк, что Туркин уже не тот, что воюет и будет воевать честно. Переждав смех, Наумов повернулся к Янкину:

— Пиши хоть протокол!

— Я не в том возрасте.

— Открыто собрание… Для всех.

— Чё? Кончай, Наумов. У которых есть право — принимай! — И, уже обращаясь к Туркину, облегченно добавил: — Взяли тебя. Угадал момент, парень…

После собрания Евгений пошел по обороне, и с первых же шагов неожиданная очередь заставила его ползти… Вдали еще с вечера горело: может, прошлогодняя скирда, а может, сарай или жилье. Пожар уже ослаб, но вспышки автомата давали подсветку, и Евгений определил, что стреляют метров с пятидесяти. Значит, стерегут выход из дота. Евгений побывал на правом фланге и на левом, у реки. Здесь он еще раз убедился, как хороша позиция взвода. Сидеть да сидеть бы! Жаль, кончились патроны, нет продуктов и бинтов…

Отрываться от противника решили в полночь. Вялый, снова неспособный двигаться Бойко лежал на носилках. Вынести его под обстрелом в ход сообщения через тамбур и думать было нечего, пришлось освобождать заглушенный бутом запасный лаз. И когда последний боец покинул каземат, уже начинало светать.

2

Утро свежило разгоряченных ходьбой людей. К рассвету взвод оторвался от противника километров на шесть, и лишь одно беспокоило всех: за спиной оставалась широкая росная полоса, будто по полю что-то волокли. Евгений нетерпеливо озирался, ждал, когда же теплынь сотрет следы.

— Походка у тебя квелая, — привычно шпынял Наумов дружка. — Становись на все копыто!

— Парад отбивать? И так кишки марш играют, — отвечал Янкин, на ходу срывая колоски и вылущивая в ладонь зерно. Глядя на него, и другие стали жевать пшеницу.

— Шамай, да не подавись! — наигранно заботился о приятеле Наумов. — Остюков наглотаешься. И шевелись давай. Спорый шаг — он бодрит.

— Догонят — подбодрят…

Будто в подтверждение, вдали залопотал пулемет. Разговоры в строю оборвались: всяк понимал — то голос Дубака и Гаркуши, они в прикрытии.

Хлопнули в той стороне разрывы. Пулемет еще цокотнул и затих.

— Окружили, — вздохнул побуревший от пыли новичок.

— Учителя и Гаркушу голыми руками не возьмешь! — отозвался Наумов.

— Патронов у них — слезы… Окружение в окружении… — тянул лазаря неумытый упрямец. Он топал налегке, с одной винтовкой. Выкладку он потерял.

Новичок глядел под ноги и отмахивал овода. Наумов снова обернулся к нему:

— В лесу ты родился?

— В поле.

— Оно заметно! — И, видя, что мужичка этого не сразу проймешь, Наумов зашел с другой стороны: — Тебя в детстве стегали?

— Ну…

— Мало. Про Антанту слышал? Совсюду жали! А что вышло? И нынче — выкусит! И ты, брат, не очень паникуй…

Много дней уже взвод не видел газет и не слышал радио. Правда, кое-какие сведения просачивались от всякого встречного люда, но в сказах-пересказах этих факты получали зачастую сильный перекос. Отдаленные расстоянием события, как правило, заметно мельчали, зато близкие, видимые эпизоды и обстоятельства приобретали решающее значение. Бойцы имели перед собой цель и настойчиво шли к ней. О трудностях никто, почитай, и не заговаривал, к ним были готовы: русский человек испокон веков воевал всерьез, насмерть. А если кто распускал нюни, такому потом долго икалось…

На третьи сутки, после дневного привала — только-только снялись, — заявился Дубак. Как он нашел взвод — уму непостижимо. Оборванный, с рукой на перевязи, он приволок пулемет и свой карабин. Об артиллеристах Дубак ничего не знал. Передавая Евгению документы Гаркуши, коротко доложил, как было дело. Затем пошел к Бойко, с которым у него наладились особенно близкие отношения. Комиссару в прошлую ночь обновили повязку — опять же стараниями Буряка найденный фельдшер, из ночных попутчиков, — и Бойко чувствовал себя лучше, хотя с носилок не вставал.

— Потерял Гаркушу? — грубовато спросил Бойко учителя. Дубак только вздохнул и подменил бойца — взялся за носилки у изголовья.

После дневного отдыха люди еще держались. На носилки встало четверо, взвод выбросил заслон и быстро пересек травянистый луг. Кочковатая стежка привела к реке.

На песчаном мелководье торчали обкусанные взрывами сваи — все, что осталось от моста. Река оказалась неширокой, и все же переправиться, имея на руках раненых, было трудно. Выше по реке синели какие-то строения, и Евгений, надеясь найти там лодки, потянул взвод дальше.

Бойцы продрались по красноталу, и перед ними открылась лесопилка. У самой воды громоздились бревна, возле пилорамы желтели свежие доски. Нигде ни души.

— Плоты вязать! — торопил Евгений.

Саперы кинулись к бревнам…

Сумерки замазали синий горизонт. Огонь противника уже доставал плоты, автоматные очереди решетили доски…

В наступающей темноте река помалу растворялась, лишь вздымались над водой живые людские руки.

В разгар переправы нежданно к лесопилке вымахнула орудийная упряжка. Расчет подвел сорокапятку к самой воде, с ходу выпряг лошадей, и долгожданные батарейцы вместе с саперным заслоном принялись вязать плот.

— Возвернулись, пушкари? — радостно удивились саперы.

— Вернулись… Лейтенанта захоронили…

Взвод продолжал путь на север. Туда, как думалось Евгению, защищать столицу Украины, двигалась его родная дивизия. Мерить версты, имея при себе пушечку, оказалось куда как сложно: и пройдешь не всюду, и прятаться нелегко. Нашлись ворчуны, но Евгений не собирался бросать орудие.

Взвод обходил населенные пункты, не всегда даже зная их названия. Но вот за спиной скрылась Белая Церковь, до Киева осталось меньше восьмидесяти километров, и Евгений ощутил почти праздничное возбуждение.

…В прошлом году он приближался к родному городу с таким же нетерпением. Служба у него шла хорошо, зимой он получил отпуск, и ночной поезд понес его через заснеженные просторы. Евгений стоял у вагонного окна и, может быть, впервые так осязаемо воспринимал огромную свою страну, Родину и безотчетно ощущал себя частицей ее; а за окном кружили поля и рощи, бежали дома, заводы, фабрики, и всюду стройки.

А вот и утренний Киев… Дымные хвосты над станцией, побеленные инеем деревья, бегут на работу люди. Он не помнил, как сел в трамвай, проехал Бессарабку, попал на Печерск. Вот и Арсенал. Евгений увидел те же старые каштаны и чудом уцелевшие церковные ворота с крестами, тот же дом на месте разрушенного храма. Казалось, он не был здесь вечность, и как все было дорого — и эти камни, и каштаны, и дворик.

Поставив чай, мама убежала в поликлинику, и он долго стоял у кровати, водя пальцем по маслянистым стволам висящей на стене когда-то такой желанной и недосягаемой двустволки Владимира Богдановича. После завтрака Евгений отправился к Поричкам, но Муся уехала на экскурсию, и его праздничное настроение развеялось…

Вокруг желтели неубранные поля сахарной свеклы. Бойцы с аппетитом грызли сладковатый корень, но по свекле, да еще с орудийной упряжкой, двигаться было адски трудно. На рассвете вышли к селу, пересекли узкоколейку и попали в большой сад. На краю сада высилась часовня, заглянули — в ней покойник. Возле обсыпанных яблонь попался бойцам дедок. «Больница тут, сад… и трупарня… Ступайте дневать в ту хатыну…» — тряхнул он бородкой.

Сиротская мазанка стояла на отлете. В ней длиннющий парняга, подпирая головой потолок, торопливо срывал подвешенные на жерди связки прошлогодней кукурузы и со злостью швырял за спину. За спиной у него жались бог весть как втиснувшиеся в хатку четыре лошади.

Когда Наумов распахнул дверь, парень кинул через себя последний початок и обернулся. Наумов застыл в проеме как привидение.

— Ты кто?! — рявкнул он для острастки.

От неожиданности парень присел. Он шлепал губами и глотал воздух.

— Нараспев! — пробасил Наумов.

— Па-па-па-па… товарищ… парикмахер…

— Пеший конному не товарищ! — От смеха Наумова распирало: в хате четверка коней безмятежно хрупала зерно.

В дверь заглянул Евгений и тоже пырснул. У него вырвалось:

— Па-ат! Есть на свете бог?

— Е-е-е-е… — У парня дрогнули плечи, он, похоже, узнал однополчанина и ответил: — Таки да, таки да, — нет на небе бога!

— Он кто? — опросил Наумов.

— Ну, свой… Нашего полка.

— Такое фамилие — Пат?

— Дружки присобачили!

Это был полковой парикмахер Сашка. С тех пор как интендант направил его с гуртом скота в тыл, минуло две недели. А где он, тыл? Потом немец-псих стал бомбить стадо, и погонщики сиганули кто куда. Улепетнул и Сашка; он был верхом, и за ним увязался табунок лошадей. Очухавшись, Сашка продолжал путь, ночуя со своими конягами то под скирдой, то еще где, и вот — сейчас нашел здесь конюшню…

Отдыхать взвод ушел в рощу над прудом. Евгений за много дней впервые разоблачился, забрел в воду и увидел себя как в зеркале. Он стоял по колени, чашечки были грязные до черноты. К ноге сейчас же присосалась пиявка. Евгений скинул ее и черпнул воды, плеснул на живот. Рядом с ним полоскались почти все. Поили лошадей. Кто-то и сам хлебнул, да сплюнул: «Шурабурда!» Наумов, здоровый и мускулистый, как борец, у берега обрызгивал водой голого Янкина. Тот щурился, как кот. Наумов вытянул его ладонью по спине.

— Стой передо мной, как лист перед травой!

— Больно.

— Голопупенко… Спрячь срам!

— От кого?

— От русалок.

Хотя ночи были уже не жаркие, но днем солнце припекало. После купания на берегу открыли парикмахерскую. Сашка-цирюльник никому не потрафлял, болванил всех на одну колодку.

— Пат, — просили его, — ну, под бокс! Хоть чубчик…

— Не велено. — Узкоплечий и длинный Сашка поглядывал на клиентов свысока.

Евгений тоже обкорнался под нулевку, и заскорузлая от пота и пыли пилотка падала теперь ему то на ухо, то на затылок. Он поминутно хватался за нее рукой, однако был доволен и трусил по берегу рысцой.

Давно хотелось Евгению погарцевать на коне, и он будто невзначай раза три вскакивал на смирного мышастого мерина. Обозный коняга вздрагивал, а Евгений с трудом обнимал ногами лошадиное пузо. От этой джигитовки оторвала его стрельба в стороне села. Пальба быстро близилась к их, биваку и Евгений скомандовал сбор. Буряк с Наумовым тут же рассадили по коням раненых; на мышастого мерина угодил комиссар.

Из-за пруда неслось эхо, и не сразу можно было понять, где настоящий бой. Евгений выслал разведку и развернул взвод. Бесполезную пушку и раненых послали на займище, за пруд. Остальные бойцы побежали наизволок, по свекловичному полю, и залегли у дороги. Евгений водил биноклем по селу, но за левадами ничего не просматривалось. Над дворами сыпалась бестолковая стрельба, фыркали рикошеты. Пуля зацепила Наумова, но он не ощутил боли, а лишь удар и теплое в рукаве. Защемило уже после, и он понял — нужно перевязать.

Перепалка внезапно затихла, из села хлынули люди. В толпе виднелись женщины, дети, военные… Это был поток беженцев, он несся перед фронтом взвода, хотя никакой погони не было.

Евгений хотел было встретить противника огнем с места, но безоружная толпа живым заслоном врезалась в боевой порядок взвода. Видя своих, женщины голосили; можно было разобрать — каратели пытались жечь хаты, на них напали какие-то проходящие красноармейцы, завязалась стычка. К немцам подоспел броневик, и беженцы, вперемежку с жителями села, хлынули в поле.

Бойцы пробовали задержать мужчин, но толпа неслась в панике. Наконец Наумов ухватил одной рукой какого-то рослого полуцивильного молодца.

— Драпаешь?

— Пусти!

— И петлицы спорол… Дезертир?

На беглеца уставилось дуло.

Костик увидел черную дырку и не шевелился, лишь губы у него подергивались. «Конец… от своих…» — пронеслось в голове. Он хотел что-то сказать, но не мог, ждал выстрела. Скользнула капля по его виску. И еще капля, по щеке…

Выстрела все не было. Костик видел подбегавшего Евгения, узнал его, но не понимал: спасение это или приговор. И он стал торопливо выкладывать Наумову, как его взяли немцы.

Евгений остановился поодаль и слушал.

Было это на рассвете, объяснял Константин торопливо, глотая слова и повторяясь. Потеряв ориентировку и выбившись из сил, петлял на задворках незнакомого села. Его схватили. Ни оружия, ни вещмешка у него не оказалось, и его впихнули в толпу пленных. Большую часть горемык составляли раненые, таких, как он, набралось немного.

На вторые сутки, продолжал он, пленных загнали ночевать в хлев. Часовой сосчитал их и вышел. Спустя время кто-то осторожно толкнул ворота… в проеме блеснул просвет. Кто-то придвинулся к проему, проследил, когда часовой прошел к колодцу. Пленные вышибли ворота, настигли часового и сняли…

Евгений навидался беженцев, цивильных и военных, и по внешности угадывал — кто есть кто. Разумеется, он не мог знать деталей, но то, что двоюродный братец без оружия, в полугражданской одежде и вдобавок растерян, говорило само за себя.

— Костя!

Константин повернулся к Евгению.

— Ого-о, значит, товагищ командиг… Дегжи́те меня вдвоем!

Растерянный вид и напускная бравада неоспоримо убеждали, что Константин в чем-то нечист. На секунду Евгений ощутил что-то вроде жалости, но ее тут же подавили другие чувства. «Герой…» — с презрением подумал он и сердито сказал Костику:

— Не ломай комедию!

— Кубаги пегекосились, кузен… — продолжал Константин паясничать. — Дугная пгимета… — И тут же, перестав картавить, бросил зло: — Зачуханная деревня. Влопался! К своим я пробирался.

Евгений подошел к Наумову, помог затянуть на руке жгут из брючного ремня.

— Отвоевался?

— Присохнет! — Наумов кивнул на Костика: — А этот — братень твой, стало быть?.. А я его чуть не кокнул…

Саперы перебегали к селу. Наумов тоже подался туда; немного поотстав, шли Евгений с Костиком. Евгений отметил про себя, что в фигуре братца что-то было не так: будто из него пружину вынули. Он уже не вихлял, как прежде, а по-стариковски шаркал подошвами.

— Откуда ты свалился? — спросил Евгений.

Константин сбился с ноги. По спине у него еще бегали мурашки.

— С неба, командир… — и добавил уклончиво: — Потом расскажу…

В селе били в рельс. Колхозники и красноармейцы тушили подожженный карателями сельсовет. Дети так облепили бойцов, что вырвать их можно было разве что силой. Хозяйки, в свою очередь, тянули в дома.

В село привезли на лафете комиссара — коня под ним сшибло. Бойко бодрился, обочь уважительно следовали ребятишки, и как назло, у Бойко в карманах ветер гулял — ни конфеты, ни сахару. Вскоре к нему подошел Дубак. Он увидел в отдалении Константина и, кивнув в его сторону, сказал:

— В одной роте состояли…

— Значит, нашего полку прибыло?

Дубак вздохнул и выложил подлинную историю Константина. Константин с первых же шагов оказался не на месте, строй угнетал его. Еще задолго до первого боя он понял, что в роте его недолюбливают, и смалодушничал: после очередного наряда по кухне, пользуясь болезнью повара, напросился на его место.

Стрелковый полк, в котором он кашеварил, не выходил из боев, и Константин, предоставленный самому себе, наблюдал события с тыльной стороны: его суждения о боях во многом формировались под воздействием уныло бредущих в поисках лазарета раненых. Те, случалось, со злостью «просвещали» кашевара, иные подсознательно, а кто и с умыслом сгущали краски. Константин ловил каждое слово, в душе завидовал геройству товарищей и презирал свою должность. А тут еще появилась выпивка. Константин разживался водкой все чаще, и, естественно, в общий котел попадало не все, что выдавал старшина. Отношения с товарищами у него испортились окончательно. А однажды рота прождала кухню весь день, нашли ее вечером вдали от позиций и едва растормошили под колесом кашевара.

— Ты что? — вскипел ротный.

— Катавасия… — Константин недовольно протирал заспанные глаза.

— Люди голодные, а ты тут дрыхнешь, разгильдяй!

Но тут заметил, что повар хмельной. Лейтенант побледнел:

— Тебя мало отдать в штрафники!

На счастье Костика, лейтенанта срочно вызвали. Тут протрезвевший Костик сообразил, в какую влип историю. До темноты он возился с продуктами, а дождавшись ночи, бросил кухню на обочине и нырнул в кусты…

Прошло с полчаса, прежде чем стеклись бойцы на майдан, к пушечке. Бойко с Евгением приткнулись на лафете. Возле них стоял Костик.

— Комсомолец? — допытывался Бойко.

— Вообще говоря…

— Билет где?

Константин заикался и мямлил, не мог он признаться, что выбросил билет. Точнее — сунул под пласт дерна в поле. Тогда он в самом деле думал, что вернется, заберет…

— Потерял… Чистая правда… — Константин интуитивно чувствовал, что комиссар не верит ему ни на грош. Понимая, что нельзя вот так вдруг взять и уйти, что обстоятельства вынуждают его оставаться с этими людьми, он хотел даже прихвастнуть побегом из плена, но побоялся, что ему вовсе перестанут верить.

— Оружие?

— Что вы хотите! Я повар. — Он поглядел на комиссара ясными глазами и, как бы оправдываясь, добавил: — Разбили нас. А, что там! Москву и то…

— Что — Москву? — встрепенулся Бойко.

— Известно что… А ротный — все ему не так…

— Постой, какой ротный?

— Бывший мой. Женька, ты меня знаешь. Скажи!

Евгений не представлял, что тут сказать. Он действительно знал братца, помнил его детские грешки и видел, что тот несет сплошную гиль. Но представить его в роли дезертира тоже не мог: воспоминания детства играли роль защитного барьера, через который трудно было сейчас переступить. В детстве не все их затеи кончались гладко. Евгений припомнил мамины слезы и бесконечные поучения Владимира Богдановича — все больше по пустякам, за словечко жаргонное или первую папиросу… Но неуемная предприимчивость Костика однажды довела их до беды…

Все началось вечером. После школы со смехом и шутками прошли они целой оравой мимо гастронома. В витринах виднелись круги колбасы, бутылки, конфеты, из раскрытых дверей доносились вкусные запахи.

— За мной, бгажка! — как бы шутя скомандовал Костик.

В магазине было сумрачно и душно. Костик прошмыгнул в темноватый угол. Вблизи прилавка стоял открытый ящик.

— Печенье… — сказал Костик и повернул за плечи Женю. — Стань так.

Женя оказался спиной к Костику и к печенью. Рядом стояли мальчики тесной стенкой. Женя чувствовал на затылке жаркое дыхание Костика и хотел обернуться, но что-то держало его, он понимал, что нельзя шевелиться и сходить с места. Мучительно тянулись секунды…

— Пошли, — неожиданно шепнул Костик.

— Купил? — глупо спросил Женя, хотя уже понял, что произошло…

Он прислонился к холодному простенку и прикрыл глава. А на следующий день Женя томился в директорском кабинете.

— Как же так? — поглаживая лысину, повторял директор одну и ту же фразу. — Как же так? Молчишь как памятник… Кто был с тобой?

— Не знаю… — Женя вздохнул.

— А кто зачинщик?

— Я!

Директор долго молчал, потом сказал:

— Иди. Я разберусь…

После такого признания Женя не колеблясь принял предложение Костика — бежать в матросы. Бежать решили через день: нужно было достать карту, компас, ножи, спички и хоть немного денег.

Назавтра Женя привел Костика к себе. Они сразу направились к письменному столу. Ящик, как и говорил Женя, оказался на запоре: в нем мама держала какие-то служебные взносы. Покрутившись возле замка, Костик предложил поднять крышку стола. Женя принес топор, и вскоре операция была завершена. Денег в казне набралось одиннадцать целковых, и этого, по расчетам путешественников, было достаточно.

— Заработаешь — пришлешь… — успокаивал Костик.

У Жени дрожали руки. Он с грустью думал, что уже никогда не вернется в родной дом.

До позднего вечера болтались беглецы на вокзале, а в темноте, высмотрев открытый товарный вагон, забрались в него. Состав тронулся ночью, в вагоне было холодно. Они лежали на полу и тихонько разговаривали.

— В Одессе на когабль, юнгами, — храбрился Костик. Но сонных беглецов сняли на другую ночь, кончилась голубая мечта…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

Днепровский туман затопил прибрежные кручи. Евгений с Сашкой-парикмахером шарили в орешнике, выискивали на склоне стежку. Над их головами таился невидимый в ночи фронтовой Киев.

— Ил… шурфы, чтоб рельсы не заплывали, — шепотом пояснял Евгений. Он с детства знал здесь все ходы и выходы. Да и Сашка, случалось, забредал в эти края, хотя жил подальше от реки.

Из-под ног у них посыпалось, они присели. Было холодно, под одежду заползала клейкая сырость. Евгений прислушался, тронул локтем товарища.

Разведка… И кому, как не Евгению с Сашкой-Патом, было пойти: оба местные. У кого-то из них могли остаться в городе родственники или знакомые, значит, обеспечена «явка».

И Евгений и Сашка смутно представляли себе общую обстановку на фронте и положение в городе. Откуда им было знать, что на центральном и северном участках огромного, почти в три тысячи километров, фронта она несколько стабилизировалась. К концу августа активные действия Западного фронта даже заставили противника создать у Ярцева оборону; немцев отбросили в районе Духовщины и ликвидировали ельнинский выступ; затихло Смоленское сражение, и гитлеровцев вынудили отказаться от немедленного наступления на Москву; на севере стойко защищался осажденный Ленинград, на крайнем юге упорно сражалась Одесса. И лишь войска Юго-Западного фронта, охватив Киев громадной дугой, все еще пятились на восток. В этих условиях резервы Южного фронта нанесли из района Умани контрудар, что позволило командованию вывести армии правого крыла фронта из-под угрозы окружения.

В беспрерывных и сложных перегруппировках резервные части перемешались. Одни из них продолжали бои в составе отходящих на юг, к Первомайску, войск; другие же, потеряв связь с высшими штабами, пробивались на север и утюжили тылы и коммуникации немецких мехкорпусов. В этом потоке вместе со всеми двигался взвод Евгения. В двадцатых числах сентября, когда саперы добрались до Киева, уже отгремели семьдесят дней обороны на Ирпене, отошли за Днепр основные силы Юго-Западного фронта, танки Гудериана и Клейста соединились у Лохвицы. Дольше других продолжала бои за столицу Украины 37-я армия, но и ее дивизии оставили Киев пятнадцатого числа.

Взвод ждал своих лазутчиков на берегу Днепра, в ивняке. Саперы поначалу намеревались переправиться с ходу, но не нашли плавсредств; к тому же не хотели бросать пушечку, а Днепр под Киевом широк. Да и в обстановке не было ясности, о положении в самом Киеве говорили всякое, и не терпевший неопределенности Бойко отправил в город Евгения…

Разведчики набрели в кустах на дренажный колодец. Евгений потрогал тяжелую смоленую крышку и невольно оглянулся: не зазвякает ли на рельсах вагон с Подола? Но внизу было тихо.

— Пошли… — сказал Евгений.

Он знал, где можно проскользнуть незаметно, помнил место, где они с Костиком зимой стреляли из ружья Владимира Богдановича и резали бузину на трубки. Евгению чудилось, что через полчаса он попадет на Печерск, в теплую комнату, мать встретит его, поворчит и раскроет завернутую в передник кастрюлю с горячей картошкой. Не глядя на отчима, Женя виновато присядет к столу…

Справа от них осталась серая коробка — недостроенный памятник Шевченко, потянулись уступами террасы на месте Аскольдовой могилы. Ни склепов, ни крестов на кладбище давно не осталось, даже ротонда утонула в зарослях. Разведчики, одолев почти отвесный обрыв, пробрались в архиерейский сад, оттуда, через забор, — во двор. Евгений прислушался: все было спокойно. Как воры, крались они по коридору к двери, но ключа на обычном месте не нашли и вернулись в темный, безлюдный двор. Недолго думая, Евгений сорвал прибитую наискось к раме доску и отворил окно.

Из комнаты пахнуло стоялым воздухом. Электричества в городе не было, и Евгений, велев Сашке встать к окну с одеялом, зажег спичку.

Кругом были следы поспешных сборов. На столе и на кровати валялись белье, обрывки газет. Возле этажерки на гвоздике висел пионерский галстук. У Евгения сжалось сердце. Однако предаваться воспоминаниям было недосуг. Он нашел в шкафу свой костюм, кое-что подобрал и Сашке.

— Надевай!

На Печерске — безлюдно. По улице Январского восстания ветер гнал листья, неезженые трамвайные рельсы после дождя схватило ржавчиной. От остановки, что у посеченной пулями стены Арсенала, в сторону Лавры тащился старый дворник Нестор: собирал в торбу каштаны. Евгений остановился. На него холодно пялились окна беззвучных, замерших зданий. Евгений все смотрел на старого дворника, который не узнавал его. Пройдя до поворота, Нестор с усилием разогнул спину и тяжким взглядом повел по стенам нового, перед войной выстроенного на месте разобранной церкви дома, привычно оглядел пушку-памятник и пошел дальше. Из подворотни выскочил под ноги дворнику кот с бантом, за ним мальчик. Оба крутнулись под каштанами и убежали. Евгений тоже пошел.

У восемьдесят четвертой школы, на спуске, дымила опрокинутая трехтонка в кипой кровяных бинтов в распахнутой кабине. На проводах висел тряпичный хвост змея. С пьедестала удивленно глядел кудрявый Пушкин.

Евгений оглянулся — дворник пересек пустой развилок и, не посмотрев на тлеющий грузовик, пошел обратно. Подле каменных ворот с крестами Нестор поднял с земли битую грампластинку и в сердцах бросил в урну.

Город притих, лишь по улицам слонялись неугомонные подростки. У булочных наметились очереди, в продуктовом магазине дзинькнуло толстое бемское стекло.

Евгений с опаской рассматривал знакомые дома и незнакомые лица, по старинке подфутболил каштан, и лишь фыркнувший за спиной броневик с крестами отрезвил его. Евгений съежился и юркнул в ближайшую подворотню.

Он попал во двор опустелого детского сада. За веселым штакетником валялись в песке мячи и куклы. Чьи-то злые руки уже успели повыдернуть здесь грибки и опрокинуть качалки. Евгений бегом срезал угол и через проходные дворы выскочил на Арсенальскую. Вспоминая адреса, он обошел человек пять своих бывших одноклассников, никого не застал, но под конец ему повезло.

— Здоров, эрудит! — с порога крикнул Евгений, протягивая руку. Но всегда веселый и остроумный Борис встретил его сдержанно. Он удивленно и вопрошающе разглядывал Евгения. В комнате у него стоял беспорядок, а сам Борька в стоптанных башмаках косолапил по полу. На полу по-прежнему пласталась белая медвежья шкура — трофей покойного отца-полярника, — да на стене выделялась знакомая картина: ураган, люди на обломке мачты.

Борис поведал, что знал, о событиях в городе. А знал он немного, понаслышке. Видел листовки… Видел, как немцы хватали молодежь…

Почему остался в городе? Да вот так и остался: у самого порок сердца, в армию не взяли, у матери сердечный приступ, и до последнего дня копал эскарп…

Домой Евгений пробирался закоулками и все-таки возле своего двора чуть не угодил в облаву. Он успел шмыгнуть в ворота, но лезть засветло через окно остерегся — не привлечь бы внимания. С видом стороннего человека продефилировал он по двору и едва не наскочил на Нестора, который торчал с каким-то незнакомцем у них под окном. «Типчик…» — неприязненно подумал Евгений о незнакомце и вспомнил слова безногого Пашки: «Выплыло дерьмо…» На Пашку, давнишнего партнера отчима по преферансу, Евгений впервые наткнулся за углом, где тот продавал папиросы. Инвалид со смешком да со злой шуточкой в пять минут просветил Евгения: в городе зверствуют немцы, Владимир Богданович и мамаша в армии, ушли еще до фрицев…

— И ты ж вроде служил? — поинтересовался Пашка, скрипнув тележкой.

— Я и сейчас в армии!

Пашка тяжело, с хрипом потянул воздух:

— Ну-ну… гляди! Тут тебя знают…

Евгений долго кружил по укромным местам, несколько раз забредал во двор, пока не убедился, что пробраться в комнату немыслимо. Уже стемнело, и подпирал голод. Затянув ремень, Евгений в который раз опасливо пересек темный двор, решая, к кому податься. И вдруг его неуверенно окликнули:

— Женя!

Евгений вздрогнул: голос показался до боли знакомым. Аня?! Да, конечно же, она! А говорили — погибла… От неожиданности Евгений не мог вымолвить слова. Аня взяла его за руку, потянула в неосвещенный коридор соседнего — бывшего архиерейского — дома, где она жила. Особняк выходил в тот самый сад, через который Евгений пробирался прошлой ночью в город.

Евгений ступал, как лунатик, пытался что-то спросить, но Аня цыкнула, и он замолк. Тайком пробрались они в комнату, Аня зажгла коптилку.

— Женя, не верю… Главам своим не верю…

В полумраке Евгений озирался. Аня сказала:

— Мамы больше нет… Я одна…

Евгений плохо воспринял ее слова, ответил:

— Я помню… То есть… да, мама, конечно…

— Что помнишь?

— Тебя…

Вдруг он припомнил расставание в районе контрудара, и свою растерянность, и голос Наумова под окном…

Они сели за стол. Евгений не видел тарелок, не замечал на Ане старого маминого платья.

— Почему ты здесь?

— А ты?

Аня сдернула с головы бархатную ленточку, белые пряди засыпали ей глаза.

— Нужно, Женя… Такие дела…

— А я думал… спасовала…

— Нет… Война, нужно.

В словах ее слышалась горечь, и Евгений хотел сказать ей что-то теплое, приятное, но хорошие слова где-то растерялись.

— Глупый… глупый ты… — Аня всхлипнула. Евгений коснулся ладонями ее мокрого лица, и в ней поднялась обида на жестокое время — все нельзя… нельзя расслабиться, нельзя всерьез думать о личном. Они досмотрели друг другу в глаза и поняли, что оба шли по пути, конец которого не виден.

В городе царила неразбериха: то зависало тревожное затишье, на улицах появлялись прохожие, обходя стороной патрульных, крались по задворкам и глухим переходам, то вновь разгоралась пальба. На чердаках и в подвалах, по окраинным улицам Подола и Печерска оживали очаги сопротивления. Взрослое население мигом рассеивалось, а по закоулкам и лазейкам шныряли неугомонные мальчишки, таскали бойцам воду и куски хлеба, выводили к днепровским кручам раненых.

Улучив момент, Евгений и Сашка вышли со двора и повернули направо, к Арсенальской. Сашка, был уже в собственном костюме, и это несколько скрадывало его несуразный рост, хотя он все же выделялся среди прохожих. Евгений приказал ему еще раз повидаться со знакомой девчонкой. Бойко не простит им даже малейшей упущенной возможности связаться в городе со знакомыми: кто-то же слушает радио, у кого-то есть информация, планы.

У Евгения щемило сердце: где сейчас мать? Да и отчим… Былая отчужденность к Владимиру Богдановичу растворилась. Евгений не понимал, отчего это произошло, он лишь ощущал что-то общее, единящее их. Зная, что его родные не были близки с Поричками, он решил в первую очередь навестить Груню: она-то должна знать что-нибудь о Владимире Богдановиче.

Он пошел через Марининский парк. Незаметно для себя обогнул заваленный мусором фонтан и свернул в крайнюю аллею. Отсюда виднелся фасад ДКА с барельефами красноармейцев в буденовках. Здесь он и спохватился, что ему не на Подол, а на Бессарабку, где в квартире бывшего солиста — баса Зырянского — проживала Груня. Трамваи не ходили, и Евгений пешком спустился к Крытому рынку.

Груня встретила его радушно.

— Кого я бачу! Евген Викентьевич… — запела она, вздымая руки. Евгений увернулся от объятий, и она сказала: — Мой руки.

Пока Евгений цедил из умывальника воду, Груня выставила еду. «Не буду есть… Любовница отчима…» — отчужденно подумал Евгений.

— О моих не слыхали? — спросил он.

— Слыхали. И Владимир Богданович в армии, и Ольга Захаровна…

— Да, но адрес бы…

— Хо-хо… Тут свий запамятуешь! А ты… а вы соткуда?

— Соттуда.

— Жизнь… Профессор работает, заставили. А я… Голова, мигрень… — Груня потянула со стула косынку, повязалась.

— Кто ж его заставил?

Груня изнеможденно опустила на валик голову, закинула на диван ноги.

— Власть.

— Какая? — Евгений не сразу сообразил, что в захваченном врагами городе может существовать власть.

— Германцы.

— И он пошел к ним служить? Сволочь! Видел я когда-то вашего «профессора» у Поричек!

— Так вы знакомы с Поричками?! — оживленно воскликнула Груня. Она давно заметила, что ее покровитель Зырянский с чрезмерным интересом относился к Поричкам, и понимала, какая там приманка. Нет, женитьба Зырянского на Мусе никак не устраивала Груню, и появление Евгения оказалось на руку. — Сходите! Там же одни женщины… Может, у них адресок… — Груня сочувственно цокнула языком и сменила разговор.

2

Галина Тарасовна сыпала в кипящую воду остатки пшена. Она никогда не делала запасов, а нынче пришлось об этом жалеть. Сегодня уже ходила к соседке — за солью.

С пыльного рояля широко усмехалось моложавое лицо Юрия Петровича. Давнишний, довоенный снимок. Галина Тарасовна привычно подумала — ни к чему такая улыбка, не мужская. И устыдилась: где он, Юрий? Всего два письма получила после его ухода в армию, но сообразила по ним — кружит со своей частью где-то вблизи.

— Утром нашли мертвую девчонку… — раздался голос Муси. Она только что вошла, все утро впустую пробегав по хлебным очередям.

Галина Тарасовна перестала трясти ложкой, уставилась на ширму, за которой переодевалась дочь.

— Все говорят — немцы ее… ну, понимаешь, солдаты ее… словом… — запиналась Муся.

— Немцы — культурный народ. Не посмеют! — отчеканила мать. Внешне, она выглядела спокойной и невозмутимой, лишь мелко дрожащий подбородок выдавал волнение.

— Культурный? — переспросила Муся.

Мать не ответила. Она с тревогой подумала: что делать с дочкой? Всю жизнь Галина Тарасовна стояла за спиной мужа, он решал все сложные вопросы, и когда наступило тяжкое время — спасовала! Ох как спасовала! Не нашла в себе решимости уйти из города, уйти в неизвестность. А как было уйти? Одни шептали — сдадут Киев, другие уверяли — ни за что! Не смогла Галина Тарасовна сняться с места, пока думала-гадала — ушел последний поезд. Ей бы пешком! Но куда? В местечко, к старому Захару Платоновичу? А хотя бы… Растерялась Галина Тарасовна, нечего тут оправдывать себя.

— Мам, а еще говорили…

— Перестань! — Галина Тарасовна опасливо оглянулась, она и сама слыхала кое-что про ночные аресты, пытки, убийства…

— Теперь — перестань. Не пустила со своими…

Ох, эти свои! Извела ее Муся: «Надо уезжать с консерваторией… В Ташкент…» Была сцена у фонтана. В один прекрасный день, когда особенно бомбили город, Муся заявила: «Мам, я уезжаю!» — «Ку-уда?» — «Со своими…» Галина Тарасовна расстроилась до крайности и пошла на все, чтобы не отпустить дочку. Боялась — пропадет, неопытная. Да и последнее, полное неясностей письмо Юрия. Оно-то, если по правде, и держало Галину Тарасовну в Киеве. Думалось — заявится муж, отпустят же его на день-другой, и все само собой уладится. Это ожидание сковывало душу, связывало Галину Тарасовну. «Нельзя уезжать… Ждать, ждать Юрия…»

Муся осталась в Киеве. И теперь мать не знала — сбережется ли дочь? Разве эти, которые пришли, вандалы?

Галина Тарасовна тяжко вздохнула. Третий день никто к ним ни ногой, все новости с улицы. Говорят, говорят… Говорят, кого-то повесили за хранение оружия. Говорят — хлеб будет. А хлеба нет. Будет, объявили, по карточкам, для тех, кто пойдет работать на немцев. Ну, это уж дудки! Галина Тарасовна закусила губу и сняла с керогаза кашу. «Что будем есть завтра?» — шевельнулась у нее смутная мысль.

Что повело Евгения к Поричкам? Только ли оброненная Груней фраза, что они, возможно, знают адрес его родных? Запыхавшись, одним махом взбежал он, как когда-то, на второй этаж, пронесся в конец коридора и постучал в дверь.

— Кто там?

— Я.

Дверь открыла Муся. Евгений увидел, как задрожали у нее пальцы. Она отпустила портьеру — старенькую, полотняную, вышитую собственноручно Юрием Петровичем. Евгений порывисто откинул завесу и ступил через порог.

— Не ждала?

— Нет… я ждала… я…

На ее исхудалом лице лучились одни глаза. Муся прильнула к плечу Евгения, но тут же отстранилась.

— Ты одна?

— Папа на фронте, а мама…

Муся пошарила на столе, возле керогаза, — хотела угостить Евгения, — но ничего не нашла и бросилась в кресло.

— А мама? — напомнил Евгений.

— Мама скоро… Извини; я хотела, но мама…

Муся стыдилась признаться, что они с матерью голодают и что Галина Тарасовна пошла на толкучку менять платье на продукты. Она поерзала в кресле.

— Откуда ты свалился?

— С фронта, война… А ты как?

— Хотели эвакуироваться, но ждали папу…

— Ждали?

— Ой! Теперь все кого-нибудь ждут… О твоих ни гу-гу… — Муся пустила слезу и спряталась за ширму, но через минуту выскочила оттуда. — Ты насовсем, Женя? Что я говорю! То есть, понимаешь…

Евгений отметил ее скованность, но относил все за счет своего неожиданного появления.

— Временно, — сказал он. — Какой сегодня день?

— Среда. Что-то долго мама…

— Какое число?

— Двадцать четвертое.

— Так… Ну, какая обстановка? — спросил Евгений, но уже понял, что ничего ценного для себя он тут не узнает, и собрался уходить. Муся с деланным безразличием скользнула глазами по тарелкам со следами вчерашней каши и неожиданно выпалила:

— Пошли вместе!

— Сейчас? Я, право, не знаю… — Евгений колебался. Однако Муся взяла его под руку и потянула к двери; В эту минуту Евгений увидел перед собой былую Мусю, взбалмошную и своевольную девчонку, какой она ему всегда нравилась.

Как когда-то, они пошли через площадь, до памятника гетману Богдану, и возле Софии свернули налево, вниз, к Крещатику.

— Я хочу мороженого…

Евгений изумленно смотрел на Мусю: что с ней?

На Крещатике в этот послеобеденный час было довольно людно. Евгений хмуро проводил глазами двух-трех немецких офицеров. У него невольно напряглись мышцы, Муся ощутила это. Что-то тревожное передалось ей, она притихла.

Где-то вдали, на окраине или в глухом приднепровском овраге, залопотал пулемет. Чинные немецкие патрули замерли на месте, толпа молча обтекала их. Пронеслось немецкое начальство в броневике. На углу Крещатика и Прорезной Муся шепнула: «Комендатура…»

Негустой уличный шум вдруг совсем прервался. От наступившей тишины зазвенело в ушах. Евгений не слышал, что говорила Муся, лишь видел, как шевелились у нее губы. И в тот же миг дрогнул под ногами тротуар.

Взрыв!

Над фашистской комендатурой пыхнул столб огня, стены распахнулись.

За падающую стену хватались руками две женщины. Они судорожно царапали камень, на головы им сыпалось стекло.

— А-а-а-а-а!.. — понеслось по улице.

— Лю-ю-юди!..

Люди бежали. На них валились камни, кирпич, железо…

Муся билась в истерике. «Стенка… стенка!» — повторяла она, цокая губами.

Ахнул еще взрыв.

Развалины окутались тучей пыли. Толпа придавила Мусю, ее сбили с ног. Евгений подхватил ее, и они побежали.

Встречь людскому потоку барахтался немецкий грузовик с солдатами. Дизель подминал бегущих. По немцам сыпнула с крыши очередь.

— Ма-а-а-а!.. — закричала Муся. Ее зацепило камнем. Задыхаясь, Евгений приостановился. В лицо жахали горячие волны, в воздухе свистело.

— Бегом! — надрывался Евгений.

Но бежать Муся не могла, она в ужасом уставилась на церковь: над церковью шевельнулся, как живой, купол. Каменный шатер поднялся, повисел в воздухе, изнутри его блеснула золотистая роспись. Дрогнула земля, макушка колокольни завалилась набок, чиркнула по стене и упала. С соседней крыши покатились дымоходы, с фасада рухнули балконы.

Высыпавшие из грузовиков немцы перерезали боковые улицы. Толпы людей рвались через оцепление, по ним стреляли… Вдоль Крещатика дул горячий ветер. Порошило сажей, срывало кровлю, несло жесть, доски, огонь.

Евгений тащил Мусю за руку.

В окнах и на чердаках зданий бушевало пламя. Стало трудно дышать. Люди повалили к Днепру, мчались посередине улицы, на них валились головни, сыпало искры. Из обломков поднялся раненый немец. Он слепо вытягивал руки и тыркался в бегущих. Красные языки охватили его плащ, лизали руки и лицо. Немец упал. Огонь брал людей, как солому.

— Бегом! — орал Евгений.

Уже полыхал весь центр. Пожар гудел, как буря. Евгений с Мусей взбежали на Владимирскую горку. Здесь было прохладней, однако передохнуть им не пришлось, вместе с другими их теснило оцепление. Немецкие солдаты пачками швыряли людей в грузовики. Евгений тревожно озирался, он давно бы скрылся, но Муся…

Неожиданно к ним протиснулся какой-то человек.

— Мусенька! — позвал он. Муся что-то ответила, Евгений не расслышал. В растрепанном мужчине он не сразу узнал Зырянского. Тот подозрительно осматривал Евгения.

— Цэ хто? — спросил он Мусю. Та назвала Евгения. Бывший певец жестом пригласил Мусю с собой, однако она не отпускала Евгения. — Вин… куда?

— Со мной… со мной… — твердила Муся.

Зырянский показал немцам какое-то удостоверение, вывел обоих пленников за оцепление и вызвался проводить Мусю. Он глазами ощупал Евгения и бесцеремонно спросил:

— Де ты жывэшь?

— На Украине мылой… — в тон ему ответил Евгений.

— Украина вэлыка, хлопче…

Евгений не обратил особого внимания на вышитую сорочку спасителя своего, нынче многие носили такие, однако вспомнил Груню и подумал, что «ридна мова» вернулась к ней не без влияния ее доброжелателя — «профессора».

Не доходя до аптеки, Зырянский спешно простился, пообещав зайти позже. Муся не ответила. Она была подавлена и едва держалась на ногах. Она хотела сказать Евгению, что Костик в городе и заходит к ним, но что-то сдержало ее — и она прикусила язык.

На лице Зырянского, старого друга семьи Поричек, отпечатался испуг. Дрожащей рукой прикрыл он наружную дверь и проследовал за Галиной Тарасовной.

— Слава богу, хоть вы… — вздохнула она, препровождая гостя через длинный неосвещенный коридор.

— Я на минуту…

— Что творится? А?

— Германская администрация наведет порядок.

— Что это, бомба?

— Акция. Террор, наверное… Кто знает?

— Но кто на кого? Боже, такая сила! Говорят, много погибло этих… германцев…

— Да… виновных накажут.

От Зырянского тоже несло дымом. Галина Тарасовна отодвинулась.

— Представьте, перешел я возле Театральной площади, иду… И кого б, вы думали, встретил?

— Кого?

— Вашу дочку, а мою симпатию. И не одну, с провожатым.

Галина Тарасовна обеспокоенно переспросила:

— Возле оперы?

— На Владимирской горке! Я за ними гнался по всему Крещатику… Камни летят… Да, кто этот юноша, ее спутник?

— Не знаю. Видимо, знакомый.

— Он из армии? — опять, будто невзначай, спросил Зырянский.

— Не знаю. Теперь все как-то… откуда-то…

— Он, вероятно, пожелает работать? И в этой связи я обращаюсь к вам, уважаемая. Ваше материнское слово важно для Муси… Да и вы сами определяйтесь.

Зырянский не впервые затевал подобный разговор. Галина Тарасовна всякий раз будто и соглашалась с его доводами, но поступать на работу отказывалась. Где-то в глубине души оставалось у нее что-то не сломленное, и она крепилась, выискивая все новые и новые поводы для отказа.

— Поверьте, нужно выжить… — внушительно и несколько конфиденциально убеждал Зырянский. Галина Тарасовна согласно кивнула, и гость продолжал: — Ради детей… Для них живем на этом грешном белом свете…

Это звучало убедительно, но Галина Тарасовна с тревогой наблюдала неспокойные глаза Зырянского, и ей казалось, будто они украдкой что-то ощупывают в комнате. И невольно на ум шли жуткие слушки о делах местных, «своих» сотрудников-новой власти.

— Да-да… выжить… — машинально соглашалась она.

— Вот именно! Я вас в хор…

— Нет, спасибо, У меня пропал голос… горло…

Галина Тарасовна помалу приходила в себя после первых дней растерянности. Действительно, нужно было жить. Но как? Она не хотела повторять ошибок или совершать новые. Довольно того, что застряла с дочкой в городе.

— Напрасно! Напрасно, дорогая… И Мусеньку пристроил бы… Успех гарантирую. К слову, где это наша барышня?

— О нет… А Муся на кухне.

— Но почему — нет? Работа всегда добро.

Галина Тарасовна тяжко вздохнула:

— Я верю…

— Во что?

— В правду. Есть же мстители, они кидают бомбы!

— Вам бы о хлебе насущном подумать, а правда потом.

О хлебе насущном ей действительно приходилось думать… В последние дни она уже вплотную познакомилась на рынке с системой натурального обмена. Она долго и неумело решала, что вынести из дому, и никак не могла представить себя в роли торговки. Однако все вышло проще, нежели она рисовала себе. К ней приблизилась какая-то особа и без обиняков спросила: «Что спускаешь, барынька?» «Барынька» стыдливо развернула пальто. Перекупщица ощупала материал, глянула, нет ли моли. За новое пальто она выдала паляницу. Несчастный этот хлебец принес и радость и унижение; Галина Тарасовна всю дорогу, с самого Сенного базара, держала золотую буханку двумя руками. Ей мерещились какие-то давным-давно сгинувшие беспризорники, способные нахально выбить из рук пакет, хотя в действительности главную опасность представляла немецкая солдатня, которая шныряла по рынку и время от времени бесцеремонно обшаривала и покупателей и торгашей.

От паляницы той ничего уже не осталось, и она мысленно рылась в своем гардеробе.

— Продуктовые карточки обещают… — сообщил Зырянский.

Тут было о чем подумать. Галина Тарасовна невольно припомнила не так давно отмененные хлебные карточки. Но тогда их выдавали всем. А теперь — кому, за какую цену? Она глянула в глаза улыбающемуся на фото Юрию и подумала: «Дождусь…»

— Где теперь наши? — сорвалось у нее.

— Вы — ребенок, дорогая. Не стройте иллюзий. Нынче на жизнь пр-другому смотрят.

— Война не кончилась.

— Для нас с вами кончилась! Вы расстроены, я понимаю… — Недовольный Зырянский начал прощаться. Галина Тарасовна вновь отметила в его взгляде что-то недоброе, оценивающее и опять смутно связала Зырянского с «грабиловкой», как называл народ пятнадцатый дом по улице Короленко — гестапо.

3

Прошлой ночью Евгений с Борисом и Сашкой-парикмахером не сумели выйти из города. Они нерасчетливо сунулись на дорогу и едва унесли ноги от патрулей. Больше часа петляли по малознакомым окраинным переулкам, пока не забрели в какой-то двор, где до утра таились за дровяным сараем, слушали стрекот немецких мотоциклов и автоматов. В небе отсвечивали сполохи пожара. Евгений ловил тревожные ночные звуки и с сожалением думал, как мало дала их вылазка в город. Да, нелегко было добыть в те дни полезную информацию!

Они выбрались из Киева лишь перед рассветом и повторили в обратном порядке маршрут через Аскольдову могилу. Как и по пути в город, самым трудным оказалось пересечь железнодорожную ветку близ днепровского моста. Почти час лежали они, ожидая, когда с облюбованного ими участка удалится охрана.

— Вперед! — скомандовал наконец Евгений.

Первым подхватился Сашка. Он благополучно перемахнул насыпь. За ним вскинулся Борис и тут же Евгений.

— Хальт! — раздалось на полотне.

От неожиданности Борис присел.

Простучала очередь.

Они побежали. Перед глазами мелькал лозняк, Евгений едва различал лицо Бориса. Тот дышал через силу и замедлял бег. Еще шагов через двадцать он остановился, показал на ногу выше колена и медленно сел на землю. По ноге его сочилась кровь.

Из серой мглы вынырнул Сашка. Вдвоем с Евгением подхватили они раненого под руки, увели в гущину.

— Быстрей! Если пустят собак — нам хана, — беспокоился Сашка.

— Сейчас, — отвечал Евгений, раздирая на полосы свою нательную рубашку. Перехватили жгутом рану и, взявшись с Сашкой руками впереплет, понесли Бориса.

Бойко встретил Евгения возле шалашика.

— Мы на тебя рукой махнули, а ты с пополнением… — улыбнулся комиссар и пытливо глянул на новичка.

Евгений в двух словах представил Бориса и коротко доложил, что делается в Киеве.

— Впрочем, версии всякие ходят, — заключил он. — Говорят, якобы взрывы — затея самих немцев, грандиозная провокация, чтобы подавить сопротивление местного населения. А еще твердят, что фашисты по плану уничтожают Киев и что такая участь ждет все наши города. Но я свидетель — первой взлетела немецкая комендатура. Сколько фрицев там осталось! Взорван дом обороны, цирк…

— Да, — согласился Бойко, — устроили немцам баню!

— Не задержись мы в укрепрайоне — застали бы своих, — убеждал Евгений.

— Говорили беженцы, ближе всего к своим — в Киеве. И Киев оставили… Снова будем догонять.

Переправу начали в сумерках. Над городом опять разлилось зарево, один за другим ударили два взрыва.

Взвод спустился к воде. По берегу там и сям громоздились искалеченные, брошенные в песке повозки и машины, валялись каски, оружие, гильзы. У берега колыхало набухший труп лошади. Было ясно, что на этом участке кто-то недавно форсировал Днепр в жестоком сражении.

На мели приткнулся изрешеченный пулями, притопленный паром. Саперы сняли с проезжей части щиты, скинули в воду пустые бочки, нарубили жердей и вместе с батарейцами принялись вязать плот.

Рядом с Евгением стоял Бойко. Ни тот, ни другой не вмешивались в работу саперов: бойцы знали свое дело. Комиссар понимал состояние Евгения и молча сочувствовал ему. Казалось, каждый из них думал о своем. Однако так лишь казалось: и тот и другой не спускали глаз с реки. Наконец Бойко сказал:

— Ну что ж… главное впереди — там фронт…

Евгений согласно кивнул: фронт — теперь главное.

— Вот переправимся, — продолжал Бойко, — и догоним своих — это первое… — Он загнул палец.

— Первое… — вновь машинально согласился Евгений. Он наблюдал, как разделись и без всякой команды полезли в воду саперы, и мучился: что же еще главное? На мгновение в памяти возник отец с его убежденностью в правое дело, и даже кончина его… И Евгений не то что понял, но скорее ощутил, что главное — это что-то внутри, главное в жизни — и Бойко, и красноармейцев, и его самого — это вера, и возникла она не сегодня и не здесь, на берегу Днепра, но гораздо раньше — когда он носил еще красный галстук и ходил в походы, и были челюскинцы, и казалось, оживший Чапаев… И — еще раньше, когда под стол пешком ходил, когда в детской душе перемежались сказка и быль и он постигал первые радости и печали, постигал жизнь… Когда просто все вокруг было единственным и родным — дом, сад, и трава, и люди…

Вода была уже студеная, Евгений видел, как ежились, связывая бочки, раздетые догола Наумов, Янкин, Буряк. И самого Евгения пробирала дрожь.

На готовый плот с трудом вкатили сорокапятку. У берега одевались мокрые саперы. Пора было отчаливать.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

Сеял холодный дождь. Возле церкви толклась бог весть откуда взявшаяся нищенка. От церковного майдана во все стороны тянулись грязные безлюдные улочки. Не слышно было ни девичьей песни, ни женского гомона, ни даже чахканья нефтянки на крупорушке. Только по Киевскому шляху нередка громыхали, будоража собак, тяжелые немецкие грузовики.

Завечерело по-осеннему рано, машины пошли под фарами. Большеголовый дурачок Муня, оборванный и промокший насквозь, бегал за ними, цеплялся за кузова, выкрикивая что-то бессвязное. Немцы над Муней хохотали, забрасывали его всякими объедками, наконец, развеселившийся немецкий солдат на ходу помочился на него. Муня отстал, но вскоре опять принялся за свое. Ляпая босыми ступнями по грязи, несчастный увязался за дизелем. Всклокоченный, с длинными руками, он издавал дикие вопли. Тяжелый фургон притормозил, из кузова стрекотнула очередь, и Муня полетел в канаву.

Через борт выпрыгнул на обочину человек с котомкой. Он неторопливо подошел к убитому, ткнул носком сапога и, закинув ношу на плечо, подался мимо дома божьего. Это был Журба. Больше десяти лет, с той самой ночи, как выскочил из окна судебного зала, скитался он по свету, ждал своего часа. Бандит впервые за многие годы шел не таясь. Впрочем, и смотреть-то на него в эту пору было некому, если не считать попрошайки, которая в испуге присела за церковным штакетником и мелко крестилась.

Журба был не первым. До него, вслед за оккупантами, уже пожаловали в родные края некогда раскулаченные и многими забытые Линник и Косой Гончар, поповичи и лавочников сынок Вадим. Все они собирались вечерами у старого лавочника, недавно назначенного старостой.

В этой компаний встретили Журбу радушно. Как родного, с шутками-прибаутками усадили за стол. Старостиха Маришка, повинуясь взгляду мужа, поставила гостю тарелку и, капая подливой на штаны поповича Василия, скинула в тарелку кус мяса. Вадим поспешил налить в стакан первача.

— Н-ну… за новую жизнь! — провозгласил Журба и, покуда попович затирал платком пятно, чокнулся со всеми.

За столом загудели. Посыпались вопросы к прибывшему. К нему подсел Вадим. Затаенный, выжидающий, как у картежника, взгляд только и выдавал его натуру.

— За новую жизнь! — первым откликнулся он.

Наутро дождь перестал, однако короткий пасмурный день тянулся нескончаемо. По местечку уже щеголял в немецком френче Журба — его определили в полицаи. Люди провожали бандита недобрыми взглядами и шушукались по поводу Муни. Вполголоса передавали невнятный рассказ нищенки, которая видела кончину Муни и распознала Журбу. По дворам шастали старухи, разносили слушки, предвещали всякие напасти. И хотя большинство не придавало слухам значения — что могло быть хуже прихода германца? — женщины все-таки горестно поддакивали, крестились и цыкали на детей.

Днем среди жителей начались новые аресты. Брали тех, кто при Советской власти состоял в активистах. Арестованных везли в глухую балку и там кончали.

К вечеру местечко будто вымерло. Притихли во дворах собаки, замолк в хатах заупокойный плач. Лишь из поповской горницы неслись хрипловатые голоса и в распахнутой форточке кощунственно плескалась буйная шаляпинская песня. Но вот в западной стороне, не иначе — над самым Киевом, занялось небо, дальние взрывы-раскаты тряхнули землю. Напуганные люди завешивали окна и судили-рядили: бомбят ли стольный город свои или же немчура удумала что-то?

Захар Платонович тоже задернул занавеску. Он слышал, как бесновался на цепи Султан, однако до двор не вышел: в спаленке у него пряталась больная дочка, и старик боялся за нее, хоронил от чужого глаза.

А по проулку в тот час вышагивал Журба и с ним еще двое хмельных татей. Шли по-деловому быстро. За каждым их шагом следили из затемненных окон людские глаза. И не одну душу леденила тревога: к кому-то пожалуют незваные гостиньки?

Завернули они к местечковому портному.

Журба пнул ногой калитку и грохнул кулаком в дверь. Пришельцам долго не открывали. Нехорошая тишина стояла в Кривом проулке.

— Разбудить жидов! — скомандовал Журба.

Один из его подручных вывернул возле водосточной трубы булыжник и пустил в окно. В доме заголосили. Журба гаркнул:

— Открывай!!

Отворила Бася, стала в дверях, судорожно кутаясь в одеяло. Журба оттолкнул ее, каратели вломились в дом. На нежданных гостей молча уставился седенький портной. Над головой он держал снятую со стены лампу.

— Не трясись! — прохрипел Журба. — Чем занятой?

— Портной… Вы же знаете, товарищ… господин…

— Гусь свинье не товарищ! Ха-ха-ха… Штаны мне сварганишь?

— Я… я…

— Шутю-ю, псих! Вечерять будем… — объявил Журба. Отодвинув ногой табуретку, он начальственно плюхнулся на нее и положил на скатерть кулаки.

Бася успела что-то накинуть на себя и торопливо подавала тарелки. Журба с приятелями следили пьяными глазами, как прытко крутилась она между буфетом и столом.

— А склянки? — напомнил начальник и благосклонно шлепнул Басю по заду. Та даже хихикнула — похоже, страхи остались позади.

Шутники не без удовольствия выпили домашней наливочки, и настроение у них сразу пошло в гору. Журба завел песню:

Ой, там зибралася бидна голота

До корчмы гулять…

Один из собутыльников притопывал ногами.

— Свети, шинкарь, свети ясно! — прервал песню Журба, видя, как старый еврей загораживает рукой лампу: из высаженного окна дуло. — Так, Бася… Абрам твой, стало быть, с красными?

— Он… Я не знаю…

В самый разгар веселья в доме откуда-то появился Вадим. Он был трезв, и старик с дочкой встретили его почти радостно.

— Ну? — глянул он на Журбу.

— Сейчас! — ответил тот, невольно вытягиваясь.

Вадим обвел глазами комнату, посмотрел мимо Баси и ее дрожащего с лампой в руке отца. Увидел на полу камень, сокрушенно покачал головой. Бася хотела что-то сказать, но Вадим так зыркнул на нее, что женщина оторопела.

Вадим усмехнулся. Странная это была усмешка, какая-то замедленная. Сначала раздвинулся рот, затем помалу, будто нехотя, разомкнулись полные губы. И лишь глаза оставались недвижными, в них горело что-то затаенное, непонятное и оттого страшное. Бася в ужасе глядела на него.

— Кончайте музыку… — чуть слышно сказал Вадим. Он мягко взял из рук старика лампу и опустил на стол.

Журба заметался по дому, выдвигая и обшаривая ящики стола, комода, шкафа. По очереди ложились на стол перед Вадимом серебряный нож, подсвечник и кольцо с Басиного пальца. Потом бандит прошел в спальню, сбросил с постели престарелую, полумертвую от испуга старуху, вспорол перину.

Старик-портной понял наконец, чего ради пожаловали к ним полицаи.

— У нас нет золота…

— Есть! — отрезал Журба.

Тем временем помощнички простукали даже печную трубу. Один из них выгреб из-за зеркала несколько мятых рублевок, пригрозил старику:

— Неси!

— Нету, нету… — твердил тот, упав на колени.

Вадим аккуратно опустил в карманы своего галифе трофеи и сгинул за дверью.

Озверевшие бандиты принялись истязать Басю. Наконец Журба рявкнул:

— Зажигай!

Полицаи поднесли спички к занавескам, постелям, одежде. Журба схватил со стола лампу, облил керосином мебель, плеснул на лежащую в беспамятстве Басю, на старика.

В хате загудело.

Бандиты выскочили за порог и подперли дверь. Через минуту над домом взмыл красный столб.

2

Нечипор приехал в местечко уже как староста, по делам службы. Получив дополнительную разнарядку на сдачу односельчанами мяса, муки и других продуктов, он в самом мерзком расположении духа собрался домой, в свой Вишенки. Даже к Захару не заехал, хотя и было такое намерение: Нечипор знал, что на руках у шурина хворая Ольга.

Возок катил помалу, Нечипор сидел и досадливо тыкал кнутовищем в соломенную подстилку. Он уже миновал кузницу, когда его остановил Рымарь.

— Погоди-ка!

Нечипор подивился в душе — как это досель не взяли Рымаря! — и придержал коня. Он знал, что разговор будет не из приятных, однако ослушаться не мог, как-никак кучеровал у него, бывшего колхозного головы, до самой войны. Только нынешним летом Рымарь схоронил жену, переехал из Вишенок в местечко — к дочке, на покой. Здесь и застали его события.

— До дому пора… загулял… — нехотя обронил Нечипор.

Рымарь, припадая на ногу, подошел. С того времени, как Нечипора поставили старостой в Вишенках, мало кто из знакомых по-хорошему заговаривал с ним, а многие и вовсе не здоровались.

— Загулял, значит? — ухмыльнулся Рымарь. — Все дела, дела… Что же вы, гады, с народом вытворяете?

Нечипор знал, что в местечко вернулся Журба, и хотел было спросить Рымаря, виделся ли тот со своим «крестным», хотел даже присоветовать, чтоб он не очень казался на людях. Но, видя, как Рымарь обозлен, побоялся подлить масла в огонь. Лишь посмотрел с болью и сожалением и сказал:

— Не я вытворяю…

— Да-а… Ты святой! — Рымарь тан тряхнул своей единственной рукой повозку, что она заходила ходуном.

Принимая звание старосты, Нечипор знал, что вслед ему плевать будут. Да что там, поначалу жена не ложилась с ним. Он крепко думал, прикидывал так и сяк, но выпадало одно: вступать в должность.

Нечипор покорно слушал упреки Рымаря, мало кто из односельчан осмелился бы шпынять его в глаза. Он обвел сумрачным взглядом улицу, и ему привиделось, что из окон с любопытством поглядывают на него.

— Сидел бы ты дома, председатель, — вздохнул Нечипор.

— Не твоя забота! Двурушник…

То же самое сказал ему недавно Хмурый. Правда, с кузнецом у них вышел потом иной разговор, после которого Хмурый сочувственно и понимающе подбодрил его. А тут как быть? Нечипор почесал щеку, под заскорузлыми пальцами ширкнула щетина. Промолчал. Один поймет, а другой переврет. Уж очень петлястой дорогой шел Нечипор когда-то в колхоз, и это помнили. Хоть и сдал он потом молотилку, и возил самого Рымаря, а все же люди не забыли прошлого. Так или иначе, а Нечипор знал: будь на его месте тот же Косой Гончар, он бы в узел завязал сельчан-побратимов. Тот бы не церемонился, не упрашивал в каждом дворе: сдай, тетка, яйца, неси молоко… И вот же планида! Стоит у возка добрый знакомый, неглупый человек, и сверлит его глазами, задушить готов. «А может, сказать, излить душу?» — подумал Нечипор. Но он и сам еще как следует не вошел в роль, жил с оглядкой, многого опасался. Да и не так оно просто: самому себе иной раз не все объяснишь, а уж чужая душа и подавно потемки. В коллективизацию жинка за корову удушиться готова была, а нынче будто подменили ее. «Ты, грит, бусурман…» Своей же бабе лишку не выложишь, язык. — помело… Нечипор уже и не рад был, что задержался с Рымарем.

— Двурушник, не двурушник… — мямлил он. — А встреться тебе Журба?

Что-то доверительное послышалось Рымарю в голосе бывшего кучера, он буркнул:

— Придет время.

— Оно так… Уже и местечко осталось позади, а Нечипор никак не мог отделаться от тяжких дум.

С того дня, как пришел ворог, местечко вело как бы двойную жизнь. На улицах, можно сказать, изображался «новый порядок», а вот в хатах… В хатах было по-всякому. В одних ни днем ни ночью не отворялись наглухо закрытые ставни, только дым из труб на рассвете и выдавал, что теплятся там еще души живые. В других же чуть не круглые сутки раздавались пьяные голоса, пиликали хромки или шуршали заигранные граммофонные пластинки.

В доме Хмурого поселилась кладбищенская тишина. У кузнеца и прежде в свободные от запоев дни не шумно было. Теперь же он вовсе замкнулся: к нему никто и он никуда. Повадился было по ночам в свой огород хаживать. Сядет и курит, слушает ночную глушину. И дослушался, уловил за соседним забором, у деда Захара, женский голос. Догадался — Ольга из армии прибилась к дому. Потом от жинки прослышал: больная, прячется.

И вот нежданно явился к кузнецу старый друг Рымарь. Бывший председатель перекинул ногу через порожек со словами:

— Вот ей-богу, убил бы я его!

— Кого?

— Нечипора! Сам же и пригрел, клятого…

— Горячка ты… Затем и пришел?

Рымарь понимал, что ему не следовало мозолить глаза полицаям, но после встречи с бывшим кучером, а ныне старостой, не мог усидеть дома — ему требовался доверенный собеседник.

Кузнец, темный как туча, не был расположен к разговору. Однако появление друга молодости развязало ему язык.

— Не сцапали тебя, хромого дурня? — бухнул, словно молотом. — Прошлую ночь твой крестный палил еврея. С-собака!

— Знаю… Хоть обрез бери! Куражится дерьмо, а управы нет — вся сила на фронтах.

— И Вадимку видели.

— Тоже висельник. Ворон!

Хозяйка внесла самовар, поставила на конфорку чайник. Однако Хмурый не стал дожидаться, пододвинул под кран чашку, налил кипятку и закрасил бледной, спитой заваркой. Гость же от чая вовсе отказался, одной рукой свернул цигарку. Пуская кольца, сказал:

— На хуторе пленных собрали.

— Откуда слух?

— Еду носили бабы. Там, брат, и раненые… Страх!

— Не стреляют их? — удивился кузнец.

— Номера присобачили! К Гитлеру повезут.

В Спысовом дворе брехнула собака, и мужчины примолкли. Гость вытянул ноющую, в давности простреленную ногу. Какая-то тревожная тишина разостлалась по комнате, слышно было, как капает на поднос из самовара. Хмурый повертел кран, обронил:

— Обоз немецкий грабанули.

— Ага, слышал. — Рымарь вновь двинул ногой, выискивая для нее удобное положение.

— Из лесу наскочили, охрану ухлопали — и тягу!

— Наших бы сволочей пощупать. Вадьку с батькой да этого бандюгу.

— Голосую. А касаемо Нечипора, ты поостынь, понимать надо…

Рымарь долго глядел на черно-угольную прошлом, а теперь будто осыпанную золой голову кузнеца, высчитывал, давно ль тому за шестой десяток перевалило. Без прежней уверенности сказал:

— Что понимать? Продался Нечипор…

— Не… В Вишенках взяли кого? Только Митьку-уголовника. Рассуждай…

По этому Митьке давно тюрьма плакала. Впрочем, он и сидел уже дважды за кражи. Но с началом войны получил где-то в прифронтовой местности амнистию и выплыл в селе. После прихода фашистов некоторое время таился. Осваивался. А потом взялся за старое, повадился в чужие погреба, обнаглев, стал лазить в сараи, даже в дома и тянуть, что попадало под руку. В конце концов Митька уволок телка, «собранного» селянами для сдачи оккупантам. Бывшая его владелица, одинокая бабка Федосья, отдавшая бычка по негласному уговору, случайно признала пропажу на базаре и подняла крик. Ворюгу схватили.

В тот же день Вадим бахвалился дома:

— Мы наведем порядок…

— Дурачье! — бесцеремонно оборвал его отец, по давней привычке отпуская из кладовки жене Маришке дневную порцию продуктов. — Митька нужон будет…

— На кой он ляд, мелкий жулик?

— Чтоб руки не марать! — Лавочник блеснул золотым зубом и завернул в тряпку початый окорок.

— Вы, тату, посмотрели б, что там было… Ему чуть голову не скрутили.

— Ведомо… Не берись воровать, коли не умеешь концов прятать!

— Шутник вы.

— Сучки-собачки… Было б отпустить его, потом бы подобрали: за битого двух небитых дают. Лавка справная?

— В ажуре. Соль кончается, — озабоченно добавил Вадим. Он все больше вникал в отцовские заботы по торговой части; ездил за товаром, налаживал связи, доставал конфискованное, годное для продажи барахло, не брезговал и краденым. Заходившие в лавчонку покупатели только качали головами: «Дождались… Возвернулись порядки, слава богу…»

— А обоз тю-тю… — сказал Вадим. — Шалят…

Слух о том, что какие-то люди неподалеку от местечка разнесли немецкий обоз, подтвердился и загулял по дворам. Люди дополняли его деталями, гадали-судили, кто бы из знакомых мог участвовать в этой смелой вылазке. Кругом заговорили о партизанах. Староста со своими подручными относил разгром обоза на счет все еще проходивших с боями частей Красной Армии.

А ночью кто-то стрелял в Журбу. Полицай-бандит отделался на первый раз испугом, но все его гнездо заворошилось, опять усилились аресты, начали хватать стариков и даже женщин. Наведались и к Рымарю, но бывшего председателя не нашли, он исчез.

Пропал и коваль Хмурый. Жинку его долго били в полиции, и в тот же день заполыхала на Кривом проулке его хата. Соседи пробовали тушить, но Журба разогнал всех.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1

Бойко и Крутов шагали бок о бок. Были на исходе вторые сутки после переправы через Днепр, а за спиной у них, над Киевом, все еще алело зарево.

— Орда жгла, теперь эти… — сказал Евгений.

— Сравнил… То каждый город за себя, а то вся страна. Думаешь, если немец здесь, фронта не осталось? Дудки! И ты фронт, и я… И в селе, и в поле, и в воздухе, которым дышим…

В глухую полночь разведка обнаружила хутор, и взвод встал на дневку. Из-за темноты Евгений просчитался, полагая, что до хутора еще с полчаса ходу.

…Впервые он попал на этот хутор в детстве, когда умер отец. Тогда, после похорон, детей отправили на несколько дней в Вишенки. Сам же дядя Нечипор и повез их.

Женю усадили в самую середину телеги. Несмотря на теплынь, дядя прикрыл ему ноги рядном. Слезы душили Женю. Может, сказалось напряжение последних дней, а может, он впервые по-настоящему задумался о жизни и смерти. Возле него устроились Муся и Костик. К телеге подошел Юрий Петрович, обнял его:

— Ну, перестань, казачишка. Ты же все понимаешь…

Но Женя не мог перестать. Он представлял себе задумчивое доброе лицо отца и лохматую голову бандита Журбы и смутно чувствовал вину бандита в смерти отца… Женя все понимал и знал, что бабушка говорила неправду: «Отец уедет далеко…» Никуда не далеко, просто умер и его закопали. Зачем бабушка так — будто с маленьким? Сквозь слезы он с благодарностью смотрел на Юрия Петровича. Возле возка стояли все домашние, только дядя Павло обиженно держался в стороне: его вчера за что-то бранил дед.

— Смотри ж, Нечипор, за детьми, — сквозь слезы наказывала бабушка.

Нечипор вывел лошадь за ворота, повернул направо. Притихшие дети настороженно косились по сторонам, словно подсматривая недозволенное. По всему проулку их провожали любопытные взоры соседей. За углом, в кузнице, звякнул молоток.

— Паровозом пахнет, — определил Костик.

На порожке кузницы стоял черный как жук коваль Хмурый. Нечипор придержал коня, соскочил с передка.

— Добрый день! Жив, старый пень?

— Жив, день да ночь — сутки прочь! Пьем, людей бьем… — зарокотал кузнец. Он занес пятерню и с маху хлопнул по ладони невысокого, кряжистого Нечипора. К удивлению детей, кузнец и Нечипор мирно присели на камень и заговорили по-приятельски.

Да они и вправду были старыми приятелями. Хмурый перебрался в местечко лет восемь назад — получив за женой развалюху-кузню. До переселения, придя из армии, он вместе с Рымарем активно наводил порядки в родных Вишенках, ставил Советскую власть.

Минут через десять Нечипор оборвал балачку и бросил в задок новый шкворень. Поехали дальше; из путаных местечковых проулков несся голос: «У-угли, у-угли!..»

Шлях тянулся через все местечко, по обе стороны дороги прятались в вишенниках хаты. В самом центре местечка расположился вольный табор рундуков и кособоких лавок с узкими оконцами. Лавочный ряд обрывался у площади. По левую руку, на углу, стояла церковь с каменным притвором; справа — узкая, как пролаз, улочка к монопольке. Поперек улочки лежал пьяный.

Но вот дорога вышла на простор. За пригорком скрылся последний тополь, широкое поле размахнулось желтыми крыльями во все стороны, там и сям виднелись скошенные уже, крапленные копенками полосы.

Женя лег на спину. Прищурив глаза, смотрел в манящую синеву. В прозрачном небе кружили коршуны. Изредка вверху гнало белый парус, и тогда мягкая тень настигала возок. Жене казалось, будто он тоже плывет и вместе с тучкой незаметна растворяется в выси. И не было уже ни земли, ни телеги, ни Костика с Мусей. Только небо да птицы. Да голос дяди Нечипора.

— Приедем — молока попьете. То-то обрадуется жинка!

Пусть себе радуется. А Жене чего радоваться, он не любит молоко.

Между тем дядя Нечипор продолжал рисовать жизнь в Вишенках: обещал всех покатать верхом, нахваливал сажалку с карасями (у него давно припасена макуха на приваду), сулил какие-то особые, со шкварками, гречаники. Перебрав все соблазны, он невольно переключился на другую тему, и хотя говорил по-прежнему вслух, но адресовался уже не к детям. «Согласен, наживала… А что у тебя в скрыне? Или в каморе? Дуля с маслом! — рассуждал он. — И вот же носится с коровой как с писаной торбой. Скажу окончательно: корм коня дороже!» Утвердившись в этой мысли, дядя соскочил с телеги и ходко зашагал рядом с лошадью.

Женя нехотя оторвался от наплывавшего отовсюду неба, приподнялся на локтях. Вокруг волновались косматые поля, к дороге подступали сжатые полосы, там и сям маячили косцы.

— Пробежись.

— Не хочу…

Увидев свежескошенный овес, дядя Нечипор оглянулся по сторонам, загреб здоровенную охапку и накрыл ею детей. Те повылазили из-под овса, понимающе переглянулись и стали наблюдать: не видел ли кто? Костик даже вызвался взять еще, но дядя Нечипор не велел!

— Хватит… Он и овес-то никудышный.

За поворотом у дороги показалась старая, сгорбленная и обросшая мохом хатенка. За деревцами пряталась еще какая-то хилая постройка.

— Хутор, — пояснил дядя. — Хороший дом сгорел, осталось так… видимость.

Телега подвернула к жилью, с насиженных у порога лунок снялись пригревшиеся куры. Все вокруг отдавало запустением.

— Пополудничаем, может… Коню задам, — сказал Нечипор, рассупонивая хомут. На успел он достать торбу с овсом, как дети посдернули рубашки и убежали к воде.

Чуть погодя в хатенке скрипнула дверь. На пороге появились старуха в платке до самых глаз и женщина лет тридцати с небрежно зашпиленными волосами — хозяйки хутора. Узнав, что с Нечипором дети, хуторянки кинулись ловить курицу и развели с опаской у самого пруда костерок. В одну минуту Нечипор узнал все: и что женщины не были в местечке со дня похорон Викентия Станиславовича, и что за работой им скучать некогда, и что печник раскидал печь, взял задаток и запил — очей не кажет, клятый…

Куриный супчик удался на славу, и дети и Нечипор уписывали угощение за обе щеки…

…Теперь на хуторе намечалась дневка, голос Дубака обрубил нить воспоминаний:

— Товарищ командир, мы готовы!

Прихватив Дубака с Наумовым, Евгений пошел по знакомой с детства травяной стежке. Они обогнули кособокую хибару и, как по команде, прижались к стене гумна: возле запертых ворот сидя дремал с автоматом на шее немецкий часовой. Из гумна чуть пробивалась тоскливая песня:

И никто не узнает,

И никто не придет,

Только ранней весною

Соловей пропоет…

В гумне сидели пленные. Решение созрело вмиг: освободить. Стрелять договорились в самом крайнем случае, если немец очнется. Наумов бесшумно стал красться вдоль стены.

Видно, русская песня убаюкала беспечного стража. Приблизившись к немцу, Наумов уловил, как у того дрогнули пальцы на ложе автомата. Но проснуться часовой не успел…

— Выходи! — скомандовал Евгений.

Пленные шли неторопко, не понимая спросонок, что происходит. Тогда Наумов гаркнул:

— Рассыпайсь!

Толпа поваляла в дверь.

— Тут лежачий… — подсказали.

Евгений чиркнул зажигалкой.

Раненый открыл глаза, пошевелил губами.

— Может, доктор есть? — заторопился Евгений.

— Я доктор.

Это был один из пленных. Отозвав Евгения в сторону, он пояснил, что у больного гангрена и положение почти безнадежно. К тому же нет ни инструментов, ни лекарств.

— Струмент найдем, — заверил Наумов.

— Где?

— У цирюльника Сашки… Ножики, пилочки…

Тем временем в хутор подтянулся весь взвод, и Дубака с разведчиками отправили на дорогу — перехватить смену из немецкого караула. Подоспевший Бойко форсировал события: под его руководством в хатенке растопили печку и поставили воду. Врач еще колебался, пробовал доказать, что операция в таких условиях — кощунство, но закатывал рукава. Он отобрал несколько инструментов из Сашкиного арсенала и бросил в кипящий чугун.

Раненого принесли в хату, он едва дышал.

— Где я?

— На хуторе. — Евгений склонился к нему, добавил шепотом: — Оперировать будем…

— Всю жизнь мечтал! Ах, косая! Где подстерегла…

Бойцы таскали рогачами из печки чугуны с кипятком. Им помогала бессловесная, в толстом платке хозяйка жилища.

Тем временем доктор слил кипяток, достал инструмент. Раненого положили на стол. Желто-синяя, разбухшая нога была, казалось, мертва.

— Ампутация? — одними губами спросил Евгений.

— Нет… Держать будете.

— Без наркоза?

Хирург промолчал, и Евгений понял несуразность своего вопроса. Он отвернулся и встретился глазами с женщиной, она будто что-то хотела сказать, а может, Евгению показалось. Он так и не открыл для себя — узнала она его или нет? Рядом с женщиной застыл у скамьи долговязый Сашка, тоже «ассистент» доктора.

Перед операцией боец пришел в сознание. Он в упор глядел на Евгения, хотя говорить не мог. Было темно. Евгений вновь склонился над ним, и у того разомкнулись губы.

— Дочь… дочь…

Евгений расслышал горячечные слова, собрался спросить фамилию, но в глазах бойца как будто уже не было жизни. В его худом, заострившемся лице проступили, казалось, знакомые черты, Евгений мог бы поклясться, что перед ним Юрий Петрович — дирижер, человек веселого, легкого нрава; но через минуту Евгений усомнился — это было как наваждение, он думал о Мусе и потому вообразил ее отца…

2

Сутки мытарился выросший вдвое взвод на покинутой пасеке и еще сутки в Горелом гаю, покуда лесникова вдова не отвела саперов за старые выселки, в глушь. Обстановка была сложная: никто не знал, где линия фронта, среди освобожденных узников нашлось еще трое раненых, да двое среди саперов. После короткого совещания было решено выслать в сторону фронта глубокую разведку. В опасный рейд пошел Дубак со своими товарищами.

В ожидании разведчиков взвод перешел на бивачную жизнь. Перед решающим броском Бойко и Евгений хотели пристроить в надежном месте раненых, вооружить присоединившихся ко взводу пленных, достать еду и пополнить боеприпасы. Для этого нужно было установить контакты с местным населением.

В лесной глухомани поставили легкие шалаши. Здесь было прохладно и тихо, стрекотали сороки, безбожно выдавая каждого, кто отправлялся за дровами, на пост либо в экспедицию по окрестным селам в поисках связей и припасов.

— За счет фрицев тоже поживимся, — заявил Бойко.

Под его началом и готовилось отделение в первую засаду на шляху.

Комиссар хорошо видел в темноте, и это обстоятельство теперь выступило на первый план. По поводу ночной вылазки он устроил инструктаж, его внимательно слушали Буряк, Наумов, Янкин и еще человек шесть. Среди бойцов выделялся Сашка-парикмахер. Он был в цивильном пальто и пехотной фуражке.

— Надень хоть ремень, — приказал ему Бойко.

— Чудно, шинель без хлястика… Есть!

— У нас регулярная часть. Понял?

Сашка еще летом, где-то перед атакой сбросил скатку да так больше к ней и не вернулся. Это уже после товарищи нашли ему пальто и на голову фуражку с малиновым околышем; вручая ее Сашке, Наумов сказал: «Чтоб гнусным видом не позорил взвод».

Комиссар произвел боевой расчет, проверил оружие.

— Построение в восемнадцать. Р-разойдись!

Виктор Федотович с трудом привыкал к вынужденному положению левши. Пустой правый рукав он заправлял под ремень, и все бы ничего, если б не одна беда: стрелял он плохо, почти впустую, словно из пугача. Но позади осталось самое трудное: чувство немочи, когда человек видит себя обузой для ближних и тяготится этим. Бойко ожил. Ему еще меняли повязки, прикладывали какую-то травку, назначенную старушкой-лекаркой, но рану затянуло, гной высосало, и неуемная комиссарская душа Бойко не могла удержаться «в резерве». Это он на днях разнес немецкий обозик, в котором, к сожалению, нашлось одно курево. Да и то, кстати сказать, эрзац-табак пришелся саперам не по нутру. Затягиваясь немецкой сигаретой, Евгений посмеивался:

— Много дыму из ничего…

Вот и теперь сидели они воале шалашика, переговаривались.

— Вы прежде спросите немца — что везут, — советовал Евгений.

— Спрошу. — Бойко внимательно оглядел собранную фигуру комвзвода. От его взгляда не укрылось, что Евгений успел залатать разорванную на хуторе штанину и даже сменил подворотничок. — Хм! Первый советник посольства…

— Куда уж!

— Ого, вчера так давал международную обстановку!

— А что?

— Все правильно… И победа не за горами, и дойдем мы, все правильно! Только не через месяц, дружище.

— Виктор Федотович, понимаю. Ну, через два!

— Ой, брат…

— Скорее соединяться нужно, — сказал Евгений.

— Нужно! И в тылу поддадим, чтоб под ногами горело. Вот перехватим сегодня, держись! — выдохнул Бойко.

— Хорошо бы сухарей.

— Мы как рыбаки: что клюнет…

— Опять приволочете колесной мази.

— Подсе-ек, дипломат!

Проводив на задание Бойко, Евгений вновь приткнулся возле шалаша. Настроение у него было тяжелое, он тоже собрался в дорогу, решил тайком навестить деда.

В ту ночь, когда опускали в землю умершего бойца (Евгений так и не понял, был это Юрий Петрович или кто другой), он все же перекинулся словом с хозяйкой хутора, услыхал местечковые новости, узнал о смерти матери.

— Дома она скончалась, — вздохнула женщина. — Но я так и не видела Оленьку.

…Ольга металась в бреду в той самой спаленке, в которой скончался Викентий Станиславович. Комната была постоянно закупорена: окно прикрыто ставнями, дверь — приставленным со стороны столовой диванчиком. Впрочем, кое-кто из соседей все равно видел, как приволокли бойцы беспамятную «докторшу» при отходе полка. Захар Платонович долго не знал, что делать с ее одеждой, потом снял зачем-то с петлиц шпалы и отнес обмундировку в сарай, привалил хламом.

Может, тяжелое состояние, отсутствие необходимых лекарств и квалифицированного ухода, а может, постоянный сумрак в спальне вселяли в Ольгу чувство обреченности; ей представлялось, что она всеми забыта, что на всем свете она одна; даже приходивший время от времени отец казался случайным, невесть откуда забредшим человеком.

У изголовья больной потрескивал каганец. Ольга устремляла недвижный взгляд сквозь радужные круги над огоньком, и ей виделся то сын, любознательный и добрый мальчик, то покойный Викентий, а то страшный гусак, норовивший схватить ее за подол. Тогда Ольга прикрывала глаза и водила рукой по горящему лбу. Лишь однажды мимолетно представила она Владимира и подумала: жив ли? Но тут же и забыла о нем. Ей казалось, что она не спит с самого начала войны. Похоже, так оно в самом деле и было. С первых дней, как только полк вступил в бои, она ее ведала отдыха: едва успевала закончить одну операцию, как на столе лежал новый раненый. «Спать, спать, спать…» — постоянно стучало в ее истомленном мозгу. Но спать почти не приходилось вплоть до того дня, когда ее доставили в родной дом.

Поздно вечером, порыскав по двору и убедившись, что поблизости никого нет, Захар Платонович отодвинул в столовой скрипучий диванчик и прошел к дочери.

— Женя?.. — бредила она.

— Нет, доню…

Ольга беспрестанно задавала один и тот же вопрос, она ждала сына.

— Вечерять принес. — Захар Платонович разместил на стуле чашку с чаем и сухари. Но что-то тревожило старика с самого утра. Он глядел не мигая на Ольгу, видел слезу на ее добром лице и тонкие блестящие серьги в ушах — его же подарок. Откуда эта тревога? Наконец он вспомнил: соседка шепнула в проулке — грозился Журба пустить Спысу петуха под стреху. В отместку за покойного зятя-адвоката: плохо, мол, защищал. Захар Платонович подошел к окну и потрогал шкворни в ставнях. Ему почудились чьи-то шаги ж доме, он подозрительно вслушался, вышел в столовую, загородил диваном дверь. И еще долго не находил места, бродил по двору со своей палкой, гадал: дошло ли до висельника Журбы, что в доме Спыса укрывается военврач Красной Армии?

В этот день Ольга чувствовала себя лучше, не было того утомляющего бессилия во всем теле, которое гасило всякую мысль и надежду. Ольга привстала, спустила с кровати ноги, удивляясь, какие они невесомые. Она даже хотела выйти из спальни, но вспомнила запрет и вновь покорно легла. Затем взяла со стула зеркальце. «Худющая…» Ей показалось, что щеки залило краской, но скоро она поняла, что это жар. И опять мысли ее побежали отрывочно, скачками, захотелось пить. Ольга не могла шевельнуть языком; она пробовала крикнуть, позвать отца, но не в силах была подать голос и не могла ворохнуться на своем ложе. Она неотрывно глядела в угол и видела там сына, будто даже говорила с маленьким Женей… На минуту перед ней вновь мелькнул Владимир, потом она увидела маму — покойная Прохоровна затаенно глядела из угла…

С того времени, как повадился к ним Владимир, мать поняла, что все это неотвратимо, и, казалось Ольге, смирилась. Однако с лица ее не сходило затаенное беспокойство, она пытливо всматривалась в Ольгу, силясь разгадать, не ждет ли ее разочарование. Но Ольга делала вид, что не замечает материнских неспокойных глаз. Так было и в тот день…

Придя с дежурства, она наскоро поела и занялась домашними делами. На замороженных окнах играл холодный румянец, сквозь узкие черные проталины в комнату пробивались лучи солнца. Ольга вынесла на кухню цветы, обрызгала водой, затопила в комнате грубку и взялась за веник.

— Ты б поспала, — сказала Прохоровна, заглядывая в комнату.

— Успею…

Оставшись одна, Ольга подошла к зеркалу. Из зеркала с любопытством глянуло на нее большеглазое, с застенчивой улыбкой лицо. В ушах искрились серьги. Ольга повертела головой, вздохнула и сняла одну сережку, положила на комод. Забыв о другой, намотала на палец каштановый локон, напустила в глаза строгости, грозно поводила бровями и усмехнулась. Через минуту она носилась с веником по комнате, пританцовывая и что-то напевая. Потом, устыдившись, замолкла и опасливо глянула на дверь. Ласковые солнечные лучи, пронизывающие комнату, замутились пылью. Ольга поставила ногу на солнечный квадрат и ощутила приятное тепло. Ей захотелось помечтать о новой жизни, которая скоро начнется у них с Володей, но она сдерживала себя, старалась думать о чем-нибудь стороннем.

Незаметно солнечные блики переместились по полу до самой стены. Ольга присела и начала перебирать старые игрушки. Вот кубики, из которых Женя складывал первые слова. Ольга механически тоже стала складывать слово. За этим занятием и застал ее прискакавший из школы сын…

У Жени горели щеки и уши, он принес с собой чистый запах морозного воздуха. Ольга встала и притянула сына к себе, так они и стояли посреди комнаты. Ольга поглаживала ему голову, перебирала волосы, легко касалась пальцами мягких бровей и ресниц. Наконец Женя высвободился из ее рук.

— Мам… ты плачешь?

— Так… ничего… — заулыбалась она и смахнула слезу. — Все хорошо. Гуляй.

Заглянувший в комнату Прохоровна поманила Женю пальцем. Женя выскочил, не притворив дверь, и Ольга видела, как мать то подходила с рогачом к припечку, что-то двигала и переставляла в печи, то опять садилась на лавку и тихо, проникновенно говорила:

— А жизнь, она такая… Ты вот в классах, грамотный, понимаешь…

Женя завороженно глядел на угли в печи, они еще мигали красными зрачками. В глазах у Жени рябило.

— Возьми хоть кого… Без отца плохо…

Женя натужно водил прикрытыми глазами из стороны в сторону, потом открывал глаза и опять смотрел.

— Плохо без батьки… — повторила бабушка.

— Бабушка, — вдруг сказал он, — это я сломал нож. Аэроплан строили…

— Владимир Богданович хороший человек, — строго и медленно, словно выверяя каждое слово, произнесла бабушка. — Он будет, тебе отцом, слушайся его. И люби…

Женя, похоже, понял, кто такой Владимир Богданович, но затем что-то вспомнил и опросил:

— Кого ж он тем арапником? Собаку?

…Внезапно сладкое забытье отступило, и Ольга поняла, что нет здесь сына, нет…

— Женечка! — тихо, безголосо вскрикнула она, и выражение горькой обиды застыло на ее лице.

3

Константин заявился в местечко через день после похорон тетки. Захар Платонович дрожащими руками обнял внука и, ни о чем не расспрашивая, увел в комнаты, коротко сообщил о смерти Ольги.

— Горе… Садись.

Константин присел, вытянув длинные ноги, и оглядел деда. Но тот, казалось, уже не обращал на него внимания.

— Ну что, дед, перекусим?

Горе надломило старика. Он стал забывчив и медлителен — скажет слово и стоит, щурится, протирает без надобности очки. А то снимется вдруг и пойдет, шаркая ногами и выставляя непокорную, взлохмаченную бородку.

— Голодно в Киеве, — пожаловался Константин.

— А?.. Да-да… Сейчас…

Константин с нетерпением следил, как дед резал черствый хлеб, доставал из печи варево, и все это не спеша, будто в ресторане.

— Дедусь, быстрей!

Только теперь, казалось, Захар Платонович окончательно пришел в себя. Он вскинул очки на лоб и смерил шустрого хлопца долгим взглядом.

— А ты… ты зачем здесь?

— Я? Из окружения, деда…

Старик застыл с ножом в руке, потоптался в раздумье и осторожно сел на табурет. Угол кухонного стола разделял их. Тем временем Константин уминал за обе щеки.

— Окружение, стало быть… И как же ты дальше, Костик?

— Посмотрим, деда… Проживем как-нибудь!

— Ишь ты… патриот!

Старик не задавал больше вопросов, он понял главное: прятаться внук не намерен.

В тот же день Костик отправился пошляться. Султан во дворе недоверчиво показал ему зубы, словно помня давнюю обиду.

С Вадимом Костик встретился на майдане. Вадим приветливо, как старому другу, протянул руку.

— Крепкий ты стал парень!

Костик удовлетворенно хмыкнул и пожал протянутую ладонь. Ростом он вымахал вровень с сыном лавочника, хотя тот был много старше его. Костику хотелось укрепить выгодное о себе мнение, он сказал как можно независимей:

— Стою на ногах.

— Одобряю! Ты всегда был самостоятельным.

Усмешка Вадима странно двоилась: мясистые губы расплылись, а в колючих глазах были безучастие и холод. Однако Костик воспринял это как признак душевной твердости и мужества; он смотрел в жесткие глаза Вадима почти заискивающе.

— Вот, прибыл к деду.

— Несчастье у вас, — расчетливо посочувствовал Вадим.

— Болела она, — сказал Костик и отвел взгляд. Он знал, что покойная тетка от немцев скрывалась, об этом толковал дед.

— Да, да! Трудное время, а жить нужно. Ты-то как?

— А, сыт всем этим по горло!

Он понимал, что говорит не то, не нужно бы исповедоваться перед малознакомым человеком, что еще можно все поправить, стоит только попрощаться и уйти. Но вместо этого продолжал любезно благодарить отцова приятеля за приглашение отобедать, пока тот не взял его под руку:

— Пойдем…

На Костика Захар Платонович махнул рукой. Да тот и не сидел дома, втянулся в компанию, чуть не ежедневно выпивал. Все чаще видели его с Вадимом и даже с Журбой. И тем сильнее было удивление Захара Платоновича, когда однажды под вечер тихо отворилась дверь и на пороге возник еще один представитель Спысового роду.

— Здравствуйте, батя! — донеслось от притолоки.

Захар Платонович вглядывался, не веря глазам своим. Перед ним стоял Павло собственной персоной. Это так не отвечало мыслям и настроению старика, что он даже не пошевелился.

Павло замер в дверях, как призрак. В руках он держал шапку. Массивная стриженая голова и круглые, совиные окуляры на толстогубом лице придавали ему солидный вид. Наконец он шагнул вперед. Тогда и Захар Платонович, опираясь на палку, встал. Он по-молодецки развернул плечи и недобро сощурился:

— Здравствуй.

— Давно я вас не видел…

Лицо старика пошло пятнами. Он заговорил тихо, со значением:

— Не видел? А обскажи, из каких ты мест?

— Не дезертир я, не думай, — вырвалось у Павла.

— От утешил! — Старик перебрал пальцами рукоять палки и пристукнул об пол. Павло на всякий случай отстранился и надел шапку.

— Батя, я честный. А что не в армии, так, знаешь, здоровье у меня… Был на Волыни, в командировке, а тут немец. Не успел…

— И в кого ты, неприкаянный? Ловчишь, ловчишь… Крал бы уж или хоть пил!

— Батя, стечение обстоятельств…

— Они у тебя с самого детства стекаются. И Котька по твоим стопам. Тоже прибыл.

Павло предвидел, что объяснение с родителем будет тягостным, но вот застать сына в местечке никак не предполагал.

— Котька? Он здесь?

— Выгнал бы я тебя, поганца!

— Я и сам уйду, я недолго. При первом случае…

Павло действительно не думал задерживаться в родных местах. При всем своем легкомыслии он понимал, что с новой властью ему не по пути, что здесь, на оккупированной земле, ему делать нечего. Конечно, он пойдет дальше, на восток, постарается пробраться к своим. Но жизнь часто вносила в его благие намерения серьезные поправки, и не всегда была в том его прямая вина. Так было и до войны, в Киеве, где его запутали в каких-то комбинациях, в результате чего он вынужден был покинуть город. Последнее время работал в глубинке, в Сибири, и даже собирался выписать семью. Но не успел — его послали в срочную командировку. Павло уже почти выполнил задание, как вдруг — война. Фронт, правда, прокатился стороной, по большакам, но Павло очутился в тылу врага. Что было делать? И поплелся он, выкинув документы, в местечко. Все же дом родной.

В дороге Павло хлебнул горя и сильно перетрусил. Он видел страдания народа, гибель стариков и детей, голод. В его шаткой душе кипел протест, и тогда-то он решил, что должен идти дальше, что местечко — лишь временное пристанище: отдохнуть, собраться с мыслями, может быть, разузнать кое-что о своих. И вот первое, что он узнал, — здесь сын. Узнал Павло о сыне и такое, что впору от него отречься. На то, что Костик увильнул из армии, он глядел, пожалуй, сквозь пальцы, так уж сложилось: окружение, плен, побег… А вот связи сына с полицией, с Журбой он не прощал. И в разговоре с Захаром Платоновичем так прямо и высказался, чем заметно смягчил старика.

4

Совсем уже стемнело, когда Евгений подходил к местечку. Прикинув расстояние, он решил заглянуть на кладбище: другого времени не выпадет… Питался представить живое лицо матери, но видел ее почему-то такой, какая была она на фото, видел карточку. Откуда-то из подсознания всплыли бабушкины слова о том, что, если кто из покойных родных привидится во сне и позовет с собой, это плохой знак. И он стал припоминать, не снилась ли ему мать…

На кладбище было еще тише, чем в поле. Евгений напряженно всматривался в гущину, различая холмики с крестами. Могилы родных он нашел быстро: мать положили рядом с отцом и бабушкой. Евгений держался за знакомую оградку и думал о матери. Пожалуй, никогда раньше он не ощущал так остро любви к ней. И это было обидно — почувствовать сыновнюю нежность, когда матери не стало. На желтом бугорке еще лежали цветы и хвойный венок, земля здесь была свежая и просевшая. Жутковатое чувство одиночества незаметно покинуло Евгения, он перенесся в детство, теперь-то он сознавал, как хорошо и радостно прошло оно, понимал истинную цену мелким детским горестям; ему подумалось, что по-настоящему он обижен лишь теперь, когда враги выжили его из дому и превратили в скитальца, принудили ходить по родной земле таясь, когда не мог он открыто зайти в дом деда. Эта обида вернула Евгения в мир реальностей. Время текло быстро, пора было идти дальше.

«Ку-гу… ку-гу…» — раздалось вдруг.

Евгений, ощутил холод меж лопаток. Плач шел откуда-то сверху; Евгений не сразу сообразил, что это сова; голос ночной птицы был неприятен, и он, не оглядываясь, пошел прочь. Попробовал различить в темноте стрелки на часах, но не смог и забеспокоился.

При выходе с кладбища, в кустах возле дороги, Евгений наткнулся на какого-то человека, резко схватился за кобуру.

— Кого тут носит?

— А ты кто таков?

Это был толстомордый старик, от него несло перегаром, и Евгений вдруг узнал: лавочник. Тот ошалело вглядывался в лицо Евгения.

— Не узнаете?

— А-а-а… сынок покойного Станиславича…

На какой-то миг Евгению привиделось, что лавочник напружинился и готов броситься на него. Евгений невольно отступил, и это заметил старик. Он успел разглядеть на боку у Евгения кобуру, и хмель с него как рукой сняло. Он елейно проворковал:

— Добрый вечер…

Они стояли лицом к лицу. Евгений понимал, что перед ним недруг. Однако он сдержался и сказал:

— На могилу наведался…

Лавочник уже понял это, потому что сочувственно покивал головой. Он поднял руку, взялся за подбородок.

— К родителям… Как же, надо… — Лавочник неопределенно показал рукой. — Брательник ваш, Константин, здеся. Так что оба-два…

Евгений не сразу уловил, куда тот гнет, и простодушно ответил:

— Знаю.

Но это не сбило с толку лавочника: старый лисовин знал, что внуки Захара Платоновича не одного поля ягоды. И он переменил разговор.

— К деду наладились? — Евгений вздрогнул. Словно видя его опасения, лавочник успокоил: — Браток ваш у сынка мово. У Вадима. Помните?

— Помню. А вы откуда? — спохватился Евгений.

— Да тут, словом… друзяка тут… — мямлил подгулявший лавочник. Он махнул рукой куда-то за кладбище. И все, что он говорил, было сущей правдой, за исключением того, что «друзяку» звали Оксаной. Не мог же он открыть юнцу, что навещал вдовушку, свою давнишнюю привязанность. К тому же Оксана гнала добрую горилку, и хаживал к ней не один лавочник.

— Из гостей, значит?

— А то ж…

Где-то вдали рассыпались выстрелы. Евгений понял, что это работа Бойко. Тем часом лавочник пугливо крутнул головой и заспешил:

— Пойду… А вы порадуйте дедушку…

Султан узнал Евгения, кинулся ему на грудь. «Дурак, дурак…» — отбивался Евгений, стараясь успокоить собаку. Он поднялся на завалинку, заглянул в щель меж створками ставней. На дальней стене увидел знакомую рамку — в виде спасательного круга. В рамке красовался в белом полуфлотском картузе молодой Захар Платонович. Пониже, на диванчике, кряхтел с книгой в руках всамделишный, живой дед. Больше никого в доме не было, Евгений постучался.

Сумбурный у них вышел разговор. Дед от радости не знал, куда посадить внука. Чутье подсказало ему, что Евгений заскочил тайком, а это уже говорило само за себя. Он с ходу стал ругать новые порядки, Павла с сыном, живодера Журбу, лавочника. Поостыв, глянул на ходики и с сожалением сказал, что может заявиться Павло или Костик. Костик, по словам деда, переведен полицаем в Вишенки, но часто навещает старых дружков, особенно Вадима…

Евгений коротко поведал деду о своих приключениях, сказал, что будет пробиваться к фронту, и передал разговор с лавочником. Пожаловался также на трудности с продуктами и размещением раненых.

Захар Платонович выслушал, задумчиво переспросил:

— Через фронт? — И напоследок наказал проведать Нечипора.

Евгений, помня, как недобро отзывалась хозяйка хутора о вишенском старосте, усомнился в дядьке, во дед твердил:

— Не слушай, то поклеп, он придумает что-нибудь… — Дед улыбнулся в усы, добавил! — Выдумщик! То кабана заколол — в начале коллективизации, был грех, и мясо протухло… то привел корову — прятать, господи прости… Да ты помнишь ли?

Евгений кивнул: еще бы…

Нечипора принесло в тот раз на виду у всех, средь бела дня. На привязи за санями ступала злополучная корова.

Вышедший во двор Захар Платонович не сразу смекнул, что там за корова.

— Купил? — беспечно спросил он.

— Х-хэ… — усмехнулся Нечипор. — Продаю. Ставь в сарай, хозяином будешь!

— Ну да, ну да… — растерянно повторял Захар Платонович, однако отвел буренку в сарай.

Нечипор полез в сани, вытащил из-под соломы запотевшую бутылку. Передав ее Захару Платоновичу, сказал:

— Я сейчас…

Ему хотелось глянуть хозяйским глазом, как поставлена его корова. Проводив нетерпеливым взглядом свата, Нечипор вошел в полутемный сарай, поворошил сено, оглянулся. В дальнем углу, возле насеста, он увидел Женю с Костиком. Хлопчики неловко, по-птичьи, примостились на длинной, засиженной курами лавке и молча глядели друг другу в остановившиеся зрачки. Сонные куры сидели на жердях, беспокойно вытягивая головы.

— Вы что там мерзнете? — спросил Нечипор.

Ребята все так же молча глядели друг другу в глаза. Нечипор тронул Женю за рукав:

— Или спать с курами настроились?

Видно, молчать было уже невмоготу, и. Женя, протирая рукавом заслезившиеся глаза, сказал:

— Мы пробуем гипноз!

— Вон что… Так вы б не так!

— А как?

Нечипор протянул руку, снял с насеста сонную курочку и уложил птицу спиной на лавку. Через полминуты хохлатка лежала не шевелясь, с безжизненно свешенной головой.

— Фокус-мокус! — объявил он. — Гипноз…

Нечипор ушел, а ребята остались в сарае. Сначала Женя, а за ним Костик начали снимать с жердей кур и укладывать на лавку.

Когда обеспокоенная долгим отсутствием детей бабушка вошла в сарай, все куры недвижно, с откинутыми головами лежали на лавке. Бабушка всплеснула руками:

— Боже ж мой, знать, хорек объявился…

Первым опомнился Костик. Но пути к бегству не было, и он таился за неширокой спиной второго соучастника. Но Женя тоже понял, что он всецело в руках правосудия, а вступил в переговоры:

— Это мы…

— Вы? — грозно спросила оправившаяся от изумления бабушка. — Трясца ж вашей матери!

— Бабушка, вот я тебе расскажу…

— Он мне расскажет! А ну, ну…

Тут выступил Костик:

— Бабушка Прасковья, мы их под гипноз!

— Чтоб вам легко дышалось! — С этими словами она схватила с лавки ближайшую чубарую, курица очнулась, закудахтала.

— Бабушка! — взбодрились ребята. — Мы им внушили!

— И кто ж вас надоумил?

— Дядя Нечипор…

— Чтоб ему ни ума, ни разума! И как мне, старой дуре, невдогад!

Бабушка живехонько поснимала курочек, покидала на жерди. Потом так же по-деловому схватила гипнотизеров за уши и вывела из сарая.

Вернувшись в хату, она попробовала усовестить Нечипора, но тот скалил зубы, как ни в чем не бывало, и расхваливал свою корову.

— Будешь, сват, молочко потреблять… — обращался он к Захару Платоновичу.

— А доить-то кто будет? Старуха моя хворая…

Нечипор не спеша налил по второй и, тая смех, сказал:

— Сам подоишь, сват!

Разговор перекинулся на артель: сколько хозяйств, вступило да сколько выписалось. Как ни крутил Нечипор, а получалось, что лишь он да еще двое хозяев на все Вишенки остались в единоличниках. Упрямцы неизвестно чего ждали, не решались расстаться со своими наделами и живностью. Захар Платонович взял с подоконника газету, хотел что-то показать шурину.

— Ты в бумагу пальцем, а я горбом наживал! — вскипел Нечипор.

— Не в том дело. Кгм-м…

— А в чем? Меня нынче не спровадят в Соловки! Что мое хозяйство? Середняк и есть.

Выпили еще, и Захар Платонович сказал:

— Нет твоей правды, потому и пыхкаешь.

— Ты от земли далекий!

Захар Платонович обиженно посмотрел подслеповатыми глазами на раскрасневшегося шурина.

— Была б твоя правда, не ховал бы скотину.

Нечипор как от удара пригнулся, положил вилку с недоеденным салом и зашарил рукой позади себя, на стуле. Схватив шапку, кинулся в кухню, к вешалке.

— Ну, помни, Захар! — негромко сказал от дверей и со стуком вывалился в сени.

Прохоровна было кинулась за ним, но Захар Платонович так на нее зыркнул, что она прилипла к месту. Со двора донесся скрип открываемых ворот, и шуриновы сани с коровой на привязи вывернули в проулок.

5

В глазах Нечипора отпечаталось недоумение: он не сразу узнал сестрина внука, которого помнил школяром, бойко учившим покойную Прасковью алфавиту. Зато старуха враз угадала Евгения и усадила за стол. Евгений без лишних слов стал макать гречаники в сметану.

Дело было перед вечером. Постоянного гарнизона в Вишенках не держали, и Евгений беспрепятственно пробрался к дяде задами, между сажалкой и клуней. Он сказал об этом и увидел, как у Нечипора распустились морщины на лбу.

— Дядя, я к вам насчет харчей, — без всякой дипломатии заявил Евгений.

— Он як…

— И нас — полсотни гавриков!

— Так-так… Значит, за продуктой? А как ты ко мне удумал?

Евгений глянул на старушку — она толклась возле печи, не встревая в мужской разговор, — и шепнул:

— Дед подсоветовал…

— Грамотный он…

— Так поможешь? — Евгений рвался к цели напрямик.

— Я ж того… староста. Знаешь?

— Знаю.

— От задача! Не дай бог свинье роги… Х-хэ…

Нечипор сидел напротив Евгения, следил, как тот жует, и говорил что-то о судьбе. Но Евгений слушал его рассеянно. Он не понимал жизни Нечипора и в душе относился к нему с осуждением.

Нечипор будто в шутку заметил:

— Принимаю тебя по-родственному, а грех на душу…

— Так не поможете продуктами?

— Постой, не гонкой волка бьют, уловкой.

— А верно, что у вас Костик бывает?

— Служить прислали…

— И вы взяли?

— Не я, так другие… Я в твои дела не путаюсь.

Евгений окинул недобрым взглядом этого бывшего злостного единоличника, наскоро доел и собрался уходить. В душе он жалел, что проговорился о своих товарищах: кто знает, на что способен староста?

— Пойду, — вздохнул Евгений.

— Сиди. — Нечипор словно ненароком полюбопытствовал: — Ты Журбу знал? В Рымаря который стрелял…

— Слышал.

— В полиции нынче…

— Ну и что?

— Не нукай, командир! — Нечипор подался вперед и процедил: — Шукает дорогу в Горелый гай. Не к тебе ли?

— Дорога прямая.

— Ну и дурень!

Евгений как чумной глядел на Нечипора, а тот уже откинулся, привычно втянул голову в плечи и замкнулся, будто ничего такого не сказал.

— Так вы, может, еще что…

— Я на службе, Евген. А что касаемо твоего братана, то пьет он… И с Журбой, и с Вадькой, и…

— Видел я лавочника, — вставил Евгений. — На кладбище.

Нечипор насторожился, но, выслушав подробности, засмеялся: «Вдову ублажает». И тут же посерьезнев, спросил:

— Как же оно дальше будет?

И Евгений выложил, что знал, о временном отходе советских войск и громадных потерях фашистов. Нечипор поддакивал, и Евгению уже самому верилось, что положение на фронте не так уж сложно. Он отчетливо представлял, как прибудет со взводом в родной полк и лихо доложит: «Взвод прибыл!» И весть эта пойдет по начальству, все дальше, хотя что там взвод, когда весь народ…

— Да, народ… — словно прочитал его мысли Нечипор, в его голосе звучала озабоченность. — От же Хмурый, Рымарь… Пленных выпустили…

Евгений признался, что освобождение пленных — дело его ребят, и напомнил:

— Так как же с харчами?

— Налетишь ночью на амбар. Там для германцев сало, мука…

— Мука?

— Кренделей нету. Да подюжей крушите, пропади оно пропадом… Ломик припасите.

Евгений посмотрел на Нечипора с прежним, давнишним восхищением и сказал:

— Сведите меня с Рымарем, у нас раненые…

— Попробую.

Чуть свет вышел Нечипор к корове и взял вилы. Но работа не клеилась, он постоял у хлева, прошел к перелазу, подобрал у плетня хворостину и швырнул на кучу. Он все еще был под впечатлением встречи с Евгением. Сам он не знал солдатской доли, но все лето наблюдал проходящие части и жадно, с горестным недоумением вглядывался в измученные, небритые лица красноармейцев, видел в них себе подобных — угловатых и потных от тяжкой мужской работы людей. Бойцы упрямо топали, с винтовками и противогазами, будто незнакомые, но близкие Омельки, Сидоры, Иваны… О многом передумал Нечипор в эту осень. Нелегко приходилось ему в жизни, и он знал, что этих вот запыленных, с соляными разводами на гимнастерках воинов не свалить… В их глазах светилось что-то правое, не объяснимое словами, но до боли понятное, свое. И Нечипор душой был с ними, понимал, что и на крест пойдет, если надо.

Утро выдалось пасмурное. Над сажалкой слезились вербы, из-за левад несся тревожный птичий грай. Нечипор увидел в небе кобчика. Его окружили галки, это был воздушный бой. Стая наседала, и хищнику приходилось туго. Но вот ястреб хватил клювом неосторожную, и та черным комом пошла книзу. Однако галки продолжали атаковать.

— Клюют! — раздалось от плетня. За спиной у Нечипора маячил Костик. По его мятому лицу нетрудно было определить, что ночь он провел с собутыльниками. У Нечипора отлегло от сердца: «Не знает еще… прогулял…»

Стая погнала кобчика куда-то в сторону, и над левадами вновь зачирикала пернатая мелкота.

— Ощипали… — сказал Нечипор. — Не зарывайся!

— Чудной вы… богьба видов… — картавил Костик, — кто сильнее!..

— Такие виды… На кой черт ты порешил бабкиного гусака на выгоне?

Костик долго и бессмысленно водил глазами по двору, потом сказал:

— Цапал за штаны, собака!

— Ай-ай… Укусил?

— Гоготал, подлец, смеялся.

— У бабки Федосьи всего добра — гусак.

— Э, дядьку… Не будем!

Нечипор пошел к хате. От неизвестности — чем кончился ночной налет на амбар — у него сосало под ложечкой.

На дальнем конце брехнула собака, донесся глухой гомон, и Нечипор замер у порога — Костик едва не наткнулся на него. Стало ясно — что-то стряслось. Превозмогая себя, Нечипор все же неторопливо переступил порог и ввалился в хату.

— Дядьку, толкуют — Женьку видели…

— Кто видел? — Нечипор, изобразив на лице крайнее удивление, подумал: «Значит, лавочник сболтнул уже о встрече на кладбище».

Костик с подчеркнутым интересом созерцал на стенах давно знакомые карточки. Наконец нашел себя, Евгения, Мусю, подобрал брошенный дядей прут, ткнул в Евгения:

— Он всех нас под пулю… И совесть чиста: спаситель родины. Четыре сбоку, ваших нет. Очко, выиграл.

— Перестань! — Нечипор ухватился громадными натруженными ручищами за стол и поднялся. Горбатый, в лохматой, медвежьей масти свитке, он был страшен. Костик отпрянул. — Сук-кин ты сын! Да я тебе… — Нечипор не успел закончить, ибо в эту секунду ворвались в дом соседские мальчишки.

— Дядьку! Амбар… Амбар!..

Эта долгожданная весть отрезвила Нечипора. Он уже спокойно натянул на голову шапку и последовал за детьми.

Возле взломанной двери собрались женщины. Впереди всех наводила омуту языкатая бабка Федосья. Она в который раз вспоминала и пропажу пожертвованного громаде телка, и совсем свежую погибель гусака, и всякие иные напасти. Толпа дружно поддерживала старуху. Нечипор, скосясь, приметил, как начал отставать от него Костик.

Бабы громко нашали на старосту. Нечипор оглядел сорванный замок и распахнул воротца. В амбаре все выгребли подчистую.

— Опять сбирать будешь? — заголосила Федосья. Однако ее внимание привлек Костик. — Так-то ты служишь, немочный? Днем тебя с огнем… Один гусак обретался, и тому голову снес!

— Катись ты, бабка! — огрызнулся Костик.

— А-а… чтоб тебя, поганец!

Разгоряченная толпа кинулась к блюстителю порядка. Костик помалу отступал, он понимал, что никакой управы на женщин сейчас не найти. Не звать же из амбара старосту. Гадкое чувство полной беспомощности обволокло Константина, он дрожал, рука его тянулась к кобуре, но он сознавал, что это был бы конец. Такое липкое состояние одолевало его не впервой: так было в разговоре с одноруким комиссаром и еще раньше — во время боя, когда его чуть не прикончили свои же… Но на этот раз он, пожалуй, сильнее ощутил свою вину, хотя и не мог в этом сознаться. Собственно, и кривлянья его происходили чаще всего от этого вечно сосущего чувства вины. Всегда он перед кем-нибудь виноват…

Между тем Нечипор видел в щель критическое положение парня и вышел из амбара. Его осенило: послать самого же Константина с донесением о случившемся.

— Эгей, люди! — крикнул Нечипор.

В Этот миг Костик и вырвался из круга. Он потрусил к старосте, а тот во всеуслышание приказал:

— Гони в местечко! Доложи!

За вечерей в доме лавочника Костик с ужимками изобразил, как сва́рились бабы. В рассказе был и гусак, и старуха Федосья, и разгневанный Нечипор.

— Значит, укусил? — смеялся Вадим, хотя глаза его, оставались холодными и колючими. Ночная кража в соседнем селе не на шутку всполошила местечковых заправил. Нечипору сочувствовали: знали, что немцы и без того поглядывали на него недоброжелательно. По совету лавочника делу придали подчеркнуто уголовную окраску: боялись скорых на расправу немцев, которые могли пошерстить и виноватых и правых. В разговоре помянули для оправдания ворюгу Митьку и еще кой-кого из темненьких, а Нечипора обязали немедля возместить пропажу за счет жителей.

Павло окончательно убедился, что для сына он теперь голый нуль. Впрочем, Костик и до войны не знал влияния отца. «Когда ж это началось?» — горестно вспоминал Павло. Но он так ни до чего и не додумался. Не заметил Павло, когда ускользнул от него мальчишка, и вон как теперь страшно обернулось дело: он — отец полицая.

Однако изменить ход событий Павло не мог. В минуты сомнений он снова склонялся к мысли о побеге из местечка за линию фронта, к своим. Павло чувствовал себя как муха в паутине: и хотел бы вырваться, но как это сделать практически — не представлял.

Он потерянно слонялся из комнаты в комнату, насвистывал «Бублички», влился. Захар Платонович, казалось, понимал состояние Павла и подталкивал его к действию.

— Ну что ты нудишь белым светом? С дурной головой…

— Верно, батя.

— Чего ты ждешь? — У Захара Платоновича чесался язык — сказать Павлу, где внук, но нельзя было, очень уж строго наказывал Евгений: никому ни полслова. Старый казачина еще надеялся отрезвить Павла, верил, что тот просто вечный неудачник и мечтатель, а никак не двурушник и подлец.

— У моря погоды, батя. — Павло рассеянно глядел в угол, и у него сорвалось признание: — Попал балбес к Нечипору, думал, выправится…

Захар Платонович кашлянул и снял очки. Похоже, готовился к серьезному разговору.

— Жди!..

Павло услышал в голосе старика нотки сочувствия и малодушно стал жаловаться на Костика, на его довоенные похождения; многое припомнил тут Павло, и лишь одно не пришло ему на ум: сколько лет рос тот без отцовского догляда. Даже наколку — змеиную голову — на руке у Костика обнаружил Павло уже здесь, в занятом немцами местечке.

Престарелый батюшка Федор по настоянию супруги пригласил гостей на ее тезоименитство. Поначалу все текло чинно, гости выпили по рюмке и по второй, хвалили сотворенный попадьей пирог, а попадья Гликерия, чернобровая и статная, сложив губки бутоном, пускала граммофон: она любила свой день ангела. Но потом все как-то переменилось. Батюшка спьяна привалился к спинке дивана и тихо дремал, с губ его срывалось невнятное покаяние: «Да признаться сказать… Да признаться…» Именинницу никто уже не слушал, и застольная беседа приняла скабрезную окраску. Все возгорелось на холостежном конце, где трапезничали попович с Костиком — отныне друзья, не разлить водой, — да с ними Вадимка и Журба, которого матушка Гликерия до смерти боялась и всегда обходила стороной. Этого прохиндея никто и не приглашал, он сам ввалился и сидел, наливая зенки.

На том-то краю и занялось настоящее веселье. Сам же попович — раб божий Василий, — перебирая цацки на тонком, кавказском ремешке и пырская, выдал модный, но не для дамского слуха анекдот про священника. Это явилось сигналом, и парубки загомонили. Попадья было убрала от них графин, но длиннорукий Журба потянулся через стол и вернул посудинку на место. Прикусив губу, Гликерия ушла из горницы.

«Да признаться сказать…» — вновь залопотал батюшка Федор и пустил пузыря. Павло сидел возле него и молча прихлебывал взвар. Он, конечно, слыхивал в компаниях скабрезности и сам числился мастаком по этой части, но то, что позволял себе Костик, не лезло ни в какие ворота. Парень откровенно и цинично выставлял на смех свои прошлые отношения с Мусей. Павло порывался одернуть его, но с того конца стола на него уставились осоловелые и бессмысленно лютые глаза Журбы. Павло прикусил язык.

— Менял я Мусек, как пегчатки, — паясничал Костик. — У меня было сгазу тги бабы! Муська и еще две…

— Кот ты, а не Костик! Свой парень, сволочь! — восхищался Журба.

Вадим подлил Костику в стакан, подмигнул:

— А ты картавишь, как палестинский казак…

— Я попгошу! Я…

— Хлопцы, снимем с него штаны?

Обиженный далеко зашедшей шуткой, Костик встал, но его тут же схватил за руку Журба:

— Сиди-и, сволочь…

Костик притих. Его давила злоба на этого тупицу и на самого себя. «Ничего не могу, все под чужую дудку…» — кипел Костик. На миг его осенила мстительная блажь: перейти к своим, покаяться и отомстить этим… Он не нашел подходящего слова и даже вспотел. Но минутная удаль уже обернулась страхом: «Дурак, там тебе амба, поставят к стенке…» Он обвел всю свору главами: увидел, как пляшут огоньки в светлых зрачках Вадима, увидел пустые глаза Журбы и полный немого укора взгляд отца.

— Зачем ты… Мусю? — тихо спросил Павло.

— А-а, защитник… Я доберусь до ее хахаля! — Костик уже не позировал и не картавил. — Мне Женька поперек горла…

— Муся при чем?

— Ответит, гад! Я все-ех…

— Сиди, сволочь! — ласково оборвал его Журба, проводя ладонью по губам Костика. Костик отбросил его руку.

— На злых воду возят, — сказал Вадим как будто в поддержку Павлу. — Нервы… К зиме отвоюем и — в санаторий!

— К зиме? — переспросил Павло.

— Раненый оберст ночевал. Твердо уверен. Блиц!

— Темпы, конечно… А где ж его ранило?

— На фронте.

С левой руки зашевелился сонный батюшка, и Павло заспешил:

— Думал, здесь оберста… Шепчут, вчера скинули с насыпи еще две немецкие машины.

— Рымарь, считаю. — Вадим скользнул глазом по блестящему боку пустого графинчика и поднялся. За ним встали все. Один Журба бессмысленно тыкал вилкой в блюдо, и Вадим толкнул его: «Пошли!»

— Приведу твоего Женьку… — сказал Журба, не глядя на Костика. Это прозвучало как бред, на Журбу оглянулись, но он ничего не добавил. Не мог он да и не хотел объяснять, что велено ему отправиться на поиски засевших в Горелом гае красноармейцев. Впрочем, все здесь, кроме Павла, знали, что уже дважды таскали в местечко на допросы лесникову вдову, но ничего не добились.

— Пошли! — приказал Вадим. Он подхватил под руку Журбу и Костика.

— Куда? — машинально спросил Павло. В его голосе послышалась неприкрытая обида и враждебность: его не приглашали.

— На кладбище… — ответил Вадим и нехорошо хихикнул. — Вдовушку пощекотать, Оксану…

Павло держал пьяного сына обеими руками, и обида в душе Павла ширилась — на Вадима, и на Журбу, и на всю свою жизнь…

Жизнь… Каких только коленец не выкидывает она! То лицом повернется к человеку, то задом. Одному все — другому ничего. Вон мать все свои годы крутилась: огород, поросята, корова… Столовников держала, торговать затеяла в Киеве: люди в поле, а она на базар с поклажей. Павло десятки раз промерял с ней босыми, всегда в ссадинах ногами длинный Киевский шлях, и у него ломило спину от одного воспоминания, словно кто-то взваливал ему на плечи знакомый мешок с луком. «Бывайте же друг ко другу благи, прощающе друг другу, якоже и бог во Христе простил есть вам…» — шептал он тогда. Дураку и бог простит!.. Однако же помогал он, бог. Верст за десять от города уже, бывало, сияли золотом маковки Киево-Печерской лавры. Манили, притягивали мальчишку своим блеском и созданным людской молвой ореолом. Еще бы! Сыздавна шел туда и слепой и кривой. Как увидит, бывало, Павлуша маковки золотые, так идти легче, раза два присядут отдохнуть — и базар…

Стоят, они с матерью на базаре, торгуют… Слезы! Несли много, продали мало. Но не зря глазел Павло по сторонам, кое-что он замечал в шумном, нарядном городе. И разгоралась тогда фантазия, кружились перед глазами сказочные жар-птицы.

Время бежало, наступил нэп. Павло неплохо учился в школе, попал в университет. Он был общительным парнем и славным товарищем, но всерьез заниматься науками ему было некогда: слишком много соблазнов раскрыл перед юношей старинный город. Остановить Павла вовремя было некому, пошли компании, вечеринки…

С университетом он распрощался на первом курсе. Вернувшись в местечко, попробовал заняться адвокатурой, ибо с того времени считал себя юристом. Но и тут успех не сопутствовал ему, легкая жизнь не клеилась. Одно время Павлу показалось, что дело в шляпе: женитьба прочила небольшой, но ладный хуторок. И опять беда: хутор-мечта сгорел прежде, чем умер тесть. Забрав жену и только что родившегося Костика, вторично подался Павло в Киев — искать своей доли.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1

В погребе бывшего Павлова хутора назначил Евгений встречу с Рымарем.

В сумерках, когда Евгений уже дожидался Рымаря, охрана привела в погреб незнакомого человека. Человек слонялся вблизи, будто искал чего-то. «Летучая мышь» высветила желтое очкастое лица задержанного. От неожиданности Евгений привстал с бочки: перед ним стоял Павло.

— Вот так так! — удивился Евгений.

Павло испуганно прислушался к знакомому голосу.

— Племяш?

Когда они остались вдвоем, Евгений спросил:

— Зачем вы здесь?

Павло снял очки. Действительно, зачем он здесь? Что потянуло его на этот давным-давно вычеркнутый из его жизни хутор? Знал же он, что постройки сгорели… Он обвел долгим взглядом мокрые земляные стены, наконец натужно улыбнулся:

— В гости…

Евгений забеспокоился: Рымарь должен был вот-вот подойти и сообщить главное: у кого пристроят раненых. Останется лишь перевезти, и можно в путь. Евгений поправил на бочке кружок и сел.

— Вы знали, что я здесь?

Павло не мог оторвать глаз от кучи картошки в углу: там что-то шевелилось. Насилу различил жабу и вздохнул.

— Не-ет, — сказал простодушно. — Но знал, что ты близко.

— Мы вас задержим до утра, — сказал Евгений.

— Да господи… Сколько угодно! Дурень я, дурень, понесло ж! Искал вчерашнего дня… — оправдывался Павло. Он уже пришел в себя и с любопытством разглядывал племянника. Евгений приоткрыл дверь и что-то наказал часовому.

Павлу захотелось рассеять недоверие племянника. Он чувствовал, что балагурство сейчас неуместно, и все-таки сморозил:

— Ты будто на пивной бочке. Раков недостает…

Евгений не отреагировал на шутку.

Павло по-прежнему маялся на ногах. Он не прочь был тоже приткнуться на кадке, но без приглашения не решался, чувствуя себя на положении пленника.

— Эх, племяш, пораскидало людей… Где твой отчим, любопытно?

Евгений не отозвался. Многое вспомнил он вдруг, не обошел в мыслях и Владимира Богдановича. Евгений далеко не всегда думал об отчиме хорошо, но теперь, глядя на примолкшего в темном углу дядю, рисовал его себе бравым воякой, вроде Янкина или Наумова. Он даже представил у отчима усы, хотя усов тот не носил сроду. Евгений вздохнул. Откуда было знать ему, что Владимир Богданович пока что пороху не нюхал, что судьба забросила его в запасный полк и он до седьмого пота бегал, ползал и колол чучела, вскакивал ночами по тревоге и бежал в строй, по два раза на дню мотался на стрельбище и не вылазил с учений, старался…

Старался, но не все шло гладко у Владимира Богдановича. То он взялся было писать рапорта́ с требованием немедленно отправить его в действующую армию, а то, получив категорический отжав, пытался в беседе со всесильным старшиной выпроситься на другую службу.

— К прокурору бы меня… В юриспруденцию…

— Зачем? — удивлялся старшина, закручивая на животе у Владимира Богдановича пряжку ремня. Владимир напружинивал живот. Зная старшину, он мысленно отсчитывал себе наряды вне очереди и не очень уверенно тянул:

— Старая профессия…

— Ты прокурор?

— Нет…

— Судья?

— Секретарь суда… Бывший…

— А… Так подтяни ремень, секретарь, и марш в строй! Воевать готовься, а судить грехи — без нас найдутся…

С того времени служба у Владимира Богдановича выровнялась, и теперь он ждал выпуска в качестве командира взвода разведки.

Житуха в небольшом тыловом городке казалась в первые месяцы войны сносной. Владимир Богданович умудрялся даже — в банные дни — вытянуть кружку пива. Правда, ни раков, ни соленых сухариков тут не водилось, но и так было славно. Пиво приятно встряхивало его, он мысленно переносился в довоенную жизнь и наново переживал то сладкие минуты с Груней, то горькую встречу с Юрием Петровичем в закусочной над Днепром, а то прощание с Ольгой, давнишнюю вину перед ней и досадную отчужденность, которая не покидала его и поныне. Он не знал ее судьбы, так же как и судьбы Евгения. И невольно мысли его блуждали в Киеве или перемещались в местечко, где еще оставались близкие ему и, как казалось, живущие по старинке люди: как вот здесь, в тыловом райцентре. Из сводок он знал, что родные места его захвачены врагом, и невольно в душу Владимира Богдановича закрадывалась сосущая пустота. В голову опять и опять лезли тревожные строчки из сводок…

Ничего этого не знал Евгений, однако в вопросах дяди уловил сочувствие и был искрение благодарен за это.

— Воюет отчим! — с убежденностью сказал он, и слова эти прозвучали для Павла как упрек. Он в свою очередь тоже не сдержался, укорил:

— С Костиком не поладил…

— С Костиком? Да я таких сволочей… без колебаний…

— Неужто в своих стрелять станешь? — усмехнулся Павло.

— Свои! Эх, дядя… — Евгений сбавил тон и, видя, как трясутся у Павла руки, опросил в упор: — Как вы теперь? С кем?

Павло резко посадил на нос очки и от этого стал похож на филина.

— С кем? Да ни с кем, сам по себе. — Павло решил уйти от прямого ответа, да и какой бы он был, ответ? — Дед Захар сам не свой. Жалуется — пугают его…

Павло видел, как всполошился племянник, и не ошибся. Евгений живо опросил:

— Кто?

— Да тут… местечковые. Вадим и этот… Журба.

— И что они?

— Про тебя прослышали. Так старика хотят вроде как заложником сделать. Ха-ха… Веселый народец. По вечерам до Ксаны ходят, штаб-квартирка у кладбища…

Выплеснув это, Павел похолодел: а вдруг Евгений пропустит его слова мимо ушей? Тогда не бывать между ними доверию. Но нет, тот задумался над услышанным.

Засаду устроили в зарослях, на самом краю погоста.

Едва стемнело, на дороге показались Вадим с Журбой. До дороги было рукой подать, из кустов слышны были их голоса, сдержанные смешки. Правда, в лагере, при обсуждении, Евгений предлагал покончить с предателями на месте, но Бойко настоял — судить.

Оставив за старшего Буряка, Евгений выбрался на дорогу и последовал за преступниками: он хотел убедиться, что они оба зайдут к самогонщице, и дополнительно проинструктировать пост на той стороне кладбища. «Кажется, все предусмотрели…» — прикидывал Евгений, бесшумно ступая по размолотой грунтовке. Те двое поравнялись с кладбищенской каплицей; Евгению в сумраке привиделось, будто на черепе часовенки шатнулся крест, он мысленно ругнулся и увидел, как снялась с крыши бесшумная ночная птица.

Евгений механически переставлял ноги. Шаги беззвучные, мягкие. Он прокрался в конец кладбища и увидел, как поздние гости завернули в Океании двор. Кто-то из них стукнул в дверь, потом стук повторился, но им не открывали.

Прямо на Евгения глядело торцовое окно. «Жди их теперь, негодяев! Пока выпьют да нажрутся…» — возмущался Евгений, таясь за кустом. Вдруг створки окна распахнулись, в черном проеме появилась тень, и с подоконника скользнул в палисадник человек. Окно беззвучно затворилось, и в ту же секунду звякнула невидимая дверная щеколда: гостей впустили. Все это произошло быстро. Евгений не успел даже подумать о наблюдателе на втором посту. Отступив под ветви старого вяза, он споткнулся о могильный холмик и присел.

До хаты было метров тридцать. Человек шел прямо на Евгения; оставалось несколько шагов, когда Евгений узнал в нем Костика и выступил из-под дерева.

Вот теперь Евгений понял, что такое гробовая тишина. Уши ему будто заложило, он сне слышал даже своего дыхания, и в этой тишине странно прозвучал растерянный голос Костика:

— Отстал я тогда… от полка…

— Врешь, драпанул! Тебя узнал Дубак.

Костик уже опомнился. Он оглянулся и совсем другим тоном промолвил:

— Годственников ловишь? Кагатель…

Евгений знал эту манеру братца гаерствовать в критические минуты. Так бывало всегда, когда тот чувствовал себя неуверенно.

Неожиданная встреча могла сорвать задуманную операцию, но Евгений в замешательстве позабыл об этом; подсознательно он надеялся, что Костик так же внезапно сгинет, как появился.

Оба они медленно продвигались по дороге к часовне, за которой сидел Буряк с саперами.

— Выследил, шкура? — грубо продолжал Костик, и Евгения тоже оставила сдержанность. Он прохрипел:

— Подлец!

Они остановились. Оба понимали, ч т о́  их нынче разделяет. Оба уже знали: с этого места по-хорошему не уйдут. Евгений различал, как подвижные, воровские пальцы Константина расстегнули кобуру на животе и путались, соскальзывая с крышки, потом наконец ухватились за рукоять вальтера и потянули вверх. «Что он делает?..» — замедленно соображал Евгений. Он не мог шевельнуться, его глава прикипели к пистолету Константина.

Константин выдернул пистолет, но Евгений успел схватить его за руку, они сцепились и молча, не сходя с места, боролись. Евгений чувствовал, что вырвать вальтер он не в силах, и пытался на ощупь освободить из защелки обойму. Константин сообразил это, когда обойма выпала и стукнула его по сапогу. Подставив ногу, он толкнул Евгения, но тот держал его мертвой хваткой, и они вместе покатились.

В темноте увидеть обойму было невозможно. Противники катались по мокрому песку, у Евгения хрустело на зубах. Константин обхватил его за шею и зажал в ключ, в другой руке он держал разряженный пистолет и остервенело колотил Евгения по голове, по рукам. От Константина несло перегаром. Евгений чувствовал, что слабеет, но достать свое оружие не мог: он едва успевал отводить и сдерживать удары. И когда удар пришелся в висок, Константин высвободил руку, опрокинул Евгения лицом в грязь и вскочил на ноги.

— Подследил? — снова со злостью опросил он, пятясь.

Евгений поднялся на левый локоть, выхватил наган и выстрелил…

Напуганная допросами лесничиха раздала бойцам последних кур, бросила хату и подалась к родне, в дальнее село. Хозяйство ее пошло прахом. Забредший однажды в опустелый дом Сашка-парикмахер прихватил в лагерь приемник.

Батарейный «Колхозник» чуть шептал, но Бойко по вечерам прикладывал ухо к динамику и записывал сводки. Из них бойцы узнали о введении осадного положения в Москве и что нашими оставлен Харьков, о планах посева сахарной свеклы в Казахстане и восстановлении эвакуированных на Урал заводов.

Вечером Бойко с Евгением сидели у шалаша. Был десятый час, кроны деревьев уже слились в размытые пятна. Где-то стороной прогудел невидимый самолет. Бойко что-то сказал вполголоса, однако Евгений недослышал: в мыслях он был там, возле кладбища.

…После выстрела бойцы обнаружили кровь на траве, и Евгений почти с ужасом понял, что попал в Костика. Саперы искали его между могил, обшарили заросли, но все впустую. У Евгения будто отлегло от сердца, но полной уверенности, что Костик жив, не было, и он маялся. Кроме того, засада сорвалась, жди теперь нового случая поквитаться с предателями. Бойко понимал состояние Евгения и не докучал расспросами. Но тот сам вызвал комиссара на разговор.

— Как думаешь, Виктор Федотович, вернется завтра Дубак?

— Учитель — человек пунктуальный…

Обстановка оставалась сложной. Никто, кроме Дубака, не мог известить саперов, где свои части, а тем более где родной полк. По ночам все еще то там, то сям гремело, какие-то войска пробивались на восток — медлить больше становилось невмоготу.

Евгений сломил сухой стебелек, продолжил:

— Всякое может… тьфу, тьфу!

— Что ты предлагаешь?

— Не будет завтра Дубака — оставим для него наш примерный маршрут у Рымаря.

С Рымарем взвод имел постоянный контакт, через партизанского командира саперы получали важные для себя сведения: у партизан имелись свои люди не только в местечке, но и в окружающих селах. Партизаны же дали саперам патронов и немного немецких гранат с длинными деревянными рукоятками.

Бойко и Евгений еще не пришли ни к какому соглашению, когда со второго поста привели задержанного. Небритый, но чисто одетый красноармеец был остановлен вблизи дома лесника: он в темноте рыскал по лесу, углубляясь то по одной, то по другой просеке и прислушиваясь. Доставивший его Янкин доложил: «Не сопротивлялся».

Евгений при каганце разглядывал задержанного.

— Из какой части?

— Шестого полка.

— Где попал в окружение?

— Здеся.

— Сам откуда?

— Донбасс.

Лежавший на нарах Бойко встал, поинтересовался:

— Документы принес?

Задержанный пощурился в темный угол, на голос.

— Закопал.

— Что так?

— Для сохранности!

— Документы хоронил… или шкуру?

— Зачем же, товарищ… и так обижены…

Бойко замолчал, понимая, что говорит резковато. Но иначе он не мог, его всегда коробила трусость военного, сующего голову под крыло.

На этом бы и кончилось первое знакомство с новичком, если бы Янкин не выложил на ладонь комвзводу табакерку. «При обыске…» — коротко пояснил сапер. Евгений машинально раскрыл дюралевую самоделку, из-под листков курительной бумаги выскользнуло кольцо с зеленым главком. У Евгения дрогнула рука: он знал этот перстенек, его носила говорунья Бася. Смутное подозрение заставило ею поднять глаза.

— Откуда это?

— Память…

Евгений приметил, как дрогнуло что-то в лице задержанного, вгляделся пристальней и спросил:

— Журба?

Пришлый одичало перекосил рот, ринулся к выходу, но там стоял за пологом Наумов…

2

В это самое время Павло озабоченно и бестолково шлепал по Киевскому шляху. Он держался середины дороги, громко цокал каблуками о булыжины, и на душе у него было легко, как у человека, который вырвался наконец из неволи; самые большие страхи и неприятности остались позади, можно было не думать об этих поганцах — лавочнике и его отпрыске Вадиме, главное теперь — спастись, а там… В дробных шагах своих Павло уловил будто какой-то мотивчик и, забывшись, поднес пальцы к губам, тренькнул, хотя тут же и умолк, поддернул лямки холщовой торбы и оглянулся на урчание грузовика за спиной. Водитель-немчура в напяленной на уши пилотке обозвал его свиньей и погрозил из кабины кулаком. Павло отступил на обочину, грязевой душ встряхнул его, он на какой-то миг заколебался — куда он бежит? Кто его ждет в том Киеве? Не лучше ли было затаиться в погребе сожженного хутора…

И по дороге, и на окраине Киева никто не спросил у Павла документов, и так же открыто, не прячась, проследовал он через город: пьяных и блаженных, сказано, бог бережет…

Павло постучал в квартиру Галины Тарасовны под вечер. Ему долго не открывали, Муся допытывалась, кто да откуда; потом громыхнул засов, Павло потянул дверь.

— Здравствуй, Маруся! — бодро сказал он, откидывая портьеру.

Муся поморщилась и отступила, давая дорогу нежданному гостю. Навстречу ему поднялась Галина Тарасовна, и Павло угадал ее безмолвный вопрос: почему и как забрел он сюда? Он полез в торбу, вынул коробок со спичками, завязанную в тряпице соль и несколько разнокалиберных кусков хлеба.

— Раздевайся, — жалостливо произнесла Галина Тарасовна: она решила, что Павло побирался. Ни мать, ни дочь не догадывались, откуда он заявился, но не сомневались, что в дороге он натерпелся. Галина Тарасовна спросила: — Как там в деревнях? Дают?

— Да я, собственно…

Галина Тарасовна не отводила голодного взгляда от черствых Павловых краюшек, мысленно поминая бог весть на каком фронте воюющего мужа, и окончательно расстроилась, на глазах у нее выступили слезы. Муся молча наблюдала сцену, мамины старческие нюни казались ей неуместными, а гость попросту вызывал антипатию: попрошайка, не мужчина. Она демонстративно поднялась и ушла за ширму. Галина Тарасовна спросила:

— Откуда ты?

— Из местечка.

— А я подумала… Как там Захар Платонович?

— Дышит. Окружили его… свора!

— Все мы дышим… Оставайся… Ты не встречал там Евгения?

— По-настоящему не вышло… Понимаешь, разные мы… Он военный человек…

— Да, он воюет! — сказала Галина Тарасовна, прислушиваясь к какому-то шуму на улице. В Киеве беспрестанно шли облавы, жителей угоняли в рабство, хватали даже подростков, и это больше всего тревожило Галину Тарасовну. До поры до времени удавалось Мусю прятать — благодаря навязчивой помощи Зырянского. Но сколько это могло длиться? Зырянский все настойчивей сватался к Мусе, и кто знает, доколь будет он церемониться… Галина Тарасовна уже не строила себе иллюзий, она раскусила, что за личность Зырянский, и решительно не представляла, как поднести ему гарбуза.

Чтобы оттянуть голодную смерть, Галина Тарасовна позволила Зырянскому, назначенному режиссером, уломать себя, вернулась на сцену и целыми днями пропадала на репетициях, со слезами рассматривала старые, милые сердцу декорации. Новый режиссер бесцеремонно одергивал певиц, но она кое-как притерпелась к его творческой манере, на несколько часов как бы уходила в другую жизнь, благо в репертуаре сохранились «Мадам Баттерфляй» и «Травиата», «Коппелия» и «Пиковая дама»; но как только кончались репетиция или спектакль, мысли ее возвращались к дому. Она бежала домой, стараясь не видеть изрытое оспой лицо города. Но и не замечать груды кирпичей вместо знакомых зданий было нельзя, к тому же целые кварталы разбитых и сгоревших коробок, словно в насмешку, венчались аккуратными табличками с новыми названиями улиц: Крещатик — «Эйнгорнштрассе», бульвар Шевченко — «Ровенерштрассе»; улица Кирова — улица доктора Тодта.

А тут еще явление Павла… Нужно думать о надежных документах для незадачливого беглеца, иначе — конец…

Давали «Пиковую даму», это был любимый спектакль Галины Тарасовны; в недалеком прошлом она пела Лизу, а теперь довольствовалась положением статистки и получала двести пятьдесят рублей в месяц — ровно на одну буханку хлеба или стакан соли.

Из зала несся шумок, в яме пропела флейта, потом все затихло, началась увертюра. От этой музыки на Галину Тарасовну всегда нисходило тревожное чувство; она тайком смахнула слезу, ее теперешняя жизнь казалась нереальной. Где муж? Что будет с Мусей? И все это по воле какого-то неведомого человека, какого-то фюрера…

Над сценой колыхнулся и поплыл занавес. Галина Тарасовна нашла в декорации щель, поднялась на носках, глянула в зал. Там сидели сплошь немцы — отглаженные мундиры с бархатными воротниками, серебряные и золотые погоны, кресты, нашивки… Галина Тарасовна не различала лиц, ей казалось, что кресла заполнены статистами, одетыми, как и она, в блестящую мишуру.

Возле декораций сгрудились незанятые исполнители, между ними шел тихий разговор: «Кольцо отнесла — кулек муки…» Галина Тарасовна стояла с краю, ей тоже хотелось пошептаться, но она не могла оторваться от своего глазка, как завороженная ловила отблески притушенной люстры. Галина Тарасовна щурилась на люстру и вдруг заметила, как дрогнули на ней блики, люстра затряслась мелко и бесшумно. Галина Тарасовна расширила глаза; ею овладел суеверный страх, она перевела взгляд на сцену.

…В будуар старой графини проник Герман; воздухом колыхнуло занавес у окна. В зале кто-то кашлянул; Галина Тарасовна уловила, как недовольно шевельнулись головы сидящих в партере немцев. В проходе за задником появился Зырянский, шушуканье прервалось.

Все они одновременно услышали надсадный, глухой рокот самолета и крик в зале:

— Свет!

Где-то недалеко ухнуло, на сцене все пошло ходуном, сорвалась с гвоздя картина в будуаре старой графини. Графиня побежала; умолк оркестр.

— Све-ет!!

Галина Тарасовна безвольно застыла на месте, какое-то подсознательное любопытство, даже торжество, держало ее. Она наблюдала сумятицу в зале, видела, как обронил монокль генерал и что-то черное пронзило потолок — это была бомба. Галина Тарасовна видела, как падала бомба, и понимала, что это бомба, и ждала смерти. Бомба зависла на мгновение вверху, затем кувырнулась вниз. Она не разорвалась, но задела люстру и в щепки разнесла десяток кресел. На головы немцев полетело стекло, обломки потолка, лепка… Пыль заволокла партер, в проходах давили упавших, на полу валялись затянутые в мундиры тела. Наконец из зала кто-то пальнул в сцену, и тогда погас свет… Но и в темноте Галина Тарасовна оцепенело дослушивала паническую суету, и лишь когда кто-то наткнулся на нее и едва не сбил с нот, ринулась в дверной проем.

Из служебного входа вырывались артисты в гриме, неслись по улицам, впереди Галины Тарасовны тряслась старая графиня, ее обогнал Зырянский. Галина Тарасовна, теряя последние силы, миновала аптеку, безотчетно глянула вдоль улицы: всякий раз, подходя к своему дому, она с содроганием смотрела на огромное серое здание на Владимирской — с колоннами и портиком — гестапо, оно вызывало у нее ощущение приторного запаха формалина и как-то связанный с этим образ Зырянского.

3

Внешне Павло и Муся вели схожий образ жизни — оба сидели дома и между ними часами длилось тягостное молчание. Обиженной стороной считала себя Муся: она не сомневалась, что Зырянский устроит Павлу аусвайс — ради нее, и она должна будет расплачиваться…

— Пойду искать службу, — сказал Павло, лежа на диване и глядя в стену.

— Который раз собираетесь…

— Не все сразу, Мусенька… Я вот лежу и думаю: хорошо бы Костика выманить из местечка…

— Костика? — опешила Муся.

— Жил бы здесь…

Стояли жаркие дни: Павло слонялся по городу, обивал пороги частных контор и товариществ. В одном месте, распалившись, он заикнулся о советских законах и гарантиях по вопросам труда. Слушавший его чиновник поднял трубку, стал вызывать полицию. Павло испуганно попятился от стола, юркнул в дверь и бежал без оглядки два квартала; опомнился он на Бессарабке, здесь и встретила его Галина Тарасовна.

— Ну… вынесли бомбу? — опросил Павло.

— Зато прокламаций насыпали…

Павло поведал о своей неудаче, у Галины Тарасовны вырвалось:

— Сходи на толкучку…

Толкучка была довольно людная, скоро Павло поднаторел и свободно различал, кто чем торгует, у кого что под полой, а что напоказ, для виду… Однажды померещились ему знакомые из местечка, немолодые дядьки с фурами, он ринулся к ним, но его грубовато оттерли двое дебелых молодцев, а дядьки мигом убрались.

Павлу и в голову не пришло, что эти дядьки — прямая линия в партизанский отряд Рымаря.

Павло не приметил, как превратился в заправского торговца, облюбовал себе на толкучке постоянное местечко, устроил развал; он добыл детскую коляску, с утра загружал в нее товар и катил на базар; стелил холст, раскладывал какие-то краники, ржавые замки, напильники, гвозди. Рядом двое ловкачей в синих окулярах развлекали картишками зевак, но Павло уже знал, что никакие они не слепцы-инвалиды: это именно они оттерли в тот раз Павла. Сложной, загадочной жизнью переливался базар.

— Павло Захарович! — раздалось однажды.

К подстилке подступила женщина в платке. Павло не сразу угадал в ней Груню. Он удивленно пялился в знакомые черты, очки его скользнули со лба на нос, руки стали липкие.

— Вот не думала не гадала вас здесь встретить! В малолетстве с матушкой, теперь один торгуете… Из местечка таскаетесь?

— Я тут живу! — При одном упоминании о местечке у Павла затряслись губы, он принялся спешно сгребать свой товарец.

— Где же вы обретаетесь, Павло Захарович? Я провожу вас.

Они шли по древней крещатой долине, Павло толкал перед собой детскую коляску, и прикрытый холстом хлам смахивал на заботливо укутанное дитя.

— Павло Захарович, — допытывалась Груня, — вы не слышали про Владимира Богдановича? Ребеночек у меня — от Володи…

— Воюет!

Груня заговорила о Зырянском, известила, что его переводят куда-то и что она тоже уйдет с малышом — в местечко, в бывшую свою хату, к старой Авдотье.

Не прошло недели после разговора с Павлом, как Груня вернулась в местечко, в некогда проданную сдуру хатенку; правда, теперь уже на правах квартирантки. Два дня она почти не выходила из дому и ни с кем, кроме бабки Авдотьи, не общалась. Много новостей прослышала она от старухи-цокотухи; шептала ей Авдотья о партизанах, о Рымаре, да только все это, похоже, не задерживалось в Груниной голове — в одно ухо влетало, в другое вылетало.

На третий день она вышла-таки со двора — добыть соли. Разжиться солью можно было только в рундуке старого лавочника, где сидел его большенький — Вадимка, когда-то гожий парень, а ныне обрюзглый пьянчуга. Вадим до войны волочился за Груней, но потом дороги их разошлись.

— Здоров, Вадя! — простецки заговорила Груня, утицей вплывая в тесную лавчонку.

Глядя на нее против света, Вадим не сразу и разобрал, что за молодка пожаловала к нему. Он пощурился и нехотя выступил из-за стойки. В лавчонке было тесновато, заглушенное досками окно пропускало лишь тонкие лучики.

— Вот это кто! — удивился Вадим.

— Проведать решила… Старый друг лучше новых двух!

— Новые, старые… все спуталось! Заходи, Грунечка.

Груня не собиралась точить с Вадимом лясы и задерживаться, но и разумела, что по нонешним временам так сразу к делу не подступишься, потому пытливо вглядывалась в лицо Вадима.

— А ты разлюли малина… — сказал он и шагнул встречь.

Груня зябко повела плечами.

— Приказчиком у бати?

— Что мне старик… Зачем пожаловала, ягодка?

— Соли… хотела.

— Ов-ва!

— А я-то думала — при немцах чего хошь, — запустила шпильку Груня.

— Увели обоз партизаны, — вырвалось у Вадима.

— Хо-хо… оторвут они вам головы!

— Смелая ты, ягодка… — Вадим рассмеялся, и в смехе его проступило что-то отталкивающее, неприятное.

— Отпустишь соли?

— Сердечко мое… кислица осенняя… — бубнил Вадим, подступая к Груне.

Груне был он неприятен — с потной, как у Зырянского, пролысиной. Она кляла себя за то, что пошла к нему, но Вадим уже скользнул к двери, накинул крючок и толкнул Груню на мешки возле бочки.

Груня не помнила, как выскочила из лавки, зажимая в руке пачку добротной довоенной соли.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

1

Прибывший в сумерках Рымарь рассказал о зверствах немцев в Киеве. Бойцы с некоторым сомнением слушали партизанского вожака: такое понятие, как Бабий яр, еще не успело обрести своего жуткого смысла. Но факты, факты… Дубак и его разведчики (они вернулись ночью) немало добавили к рассказу Рымаря. Даже умевший говорить Бойко стушевался, закрывая короткий митинг.

Рымарь с Евгением деловито осмотрели лагерь.

— Когда тронетесь? — спросил Рымарь.

— Ночью, — ответил Евгений. Он глядел на молодцеватого Рымаря и видел, как тому нелегко: годы, увечья… Евгению припомнилось многое, связанное с именем этого крепкого человека, и он невольно подумал о жалкой судьбе переданного партизанам Журбы — бандита, который и раньше направлял оружие в Рымаря. В эти минуты Евгений не мог целиком переключить свои мысли на предстоящий рейд: они невольно обращались к тем, кто оставался здесь, в тылу.

Партизаны намечали устроить в Горелом гаю одну из своих баз. По всем признакам, следовало ждать в здешних местах карателей, вероятно даже, это будут регулярные части, и командование отряда стремилось рассредоточить продовольственные запасы; кроме того, Рымарь присматривал место для оружейной мастерской. Бывший предколхоза, он подходил к организации партизанского отряда как хозяин. Да иначе было и нельзя.

Не сказать, что действия отряда Рымаря носили широкий характер. Однако в последние дни партизаны подорвали немецкий эшелон, сожгли оставленное при отходе зерно и готовили налет на склад авиабензина.

— Засиделись мы… — со вздохом произнес Евгений.

— А я тебе не советовал? — упрекнул старый партизан.

Рымарь не однажды предлагал слиться и воевать вместе, особенно после того как взвод передал партизанам пушчонку, правда, без снарядов и всего с одним артиллеристом. Это был вынужденный дар. Протащить орудие через фронтовую полосу и оборону врага не представлялось реальным.

Да, он предлагал, советовал, но армейцы и слушать не хотели. Разве их взвод исключен из состава полка? Раненых передали в надежные рука, пополнили боеприпасы, дождались разведчиков — чего же еще медлить? Тем более что Дубак хоть и не переходил линию фронта, но установил: немец восточнее Киева копает землю. Застопорился…

Прощание с партизанами навевало грусть. Евгений, Бойко и многие саперы жали Рымарю руку, а тот только покашливал. В горле першило…

Перед большой дорогой забот не оберешься. Одна из них привела к комиссару Дубака.

— Как же с партвзносами? Так недолго и механически…

Бойко подумывал об этом, но…

— Деньги-то есть? — спросил он.

— В кармане — блоха на аркане! Содержание не давали с июня! — завел Сашка-парикмахер.

Буряк хохотнул:

— Вот докука, ты ж у нас без году неделя!

— Выходит, я ничейный?

— Не отставай от своих… А должок с Гитлера стребуй! — усмехнулся подошедший Наумов.

Казалось, бойцы и не думали о близких испытаниях. По лагерю неслись шутки и смех, хотя в веселье этом все же была сдержанность. Она стала еще приметнее, когда незадолго до полуночи взвод оставил Горелый гай.

В мокром лесу шуршал холодный дождь, было по-ночному неуютно, и воспоминание о покинутом прибежище вызывало в сердцах щемящее чувство.

Скоро лес кончился. Невидимое небо где-то невысоко висело сырой тряпкой. Набухшая и остывшая земля вязала ноги. Отвыкшие от переходов бойцы стали помалу сдавать, однако Евгений подгонял их: в темную да сырую ночь только и пробираться по безлесью.

К утру ударил первый заморозок. Под ногами захрустела ледяная корка, идти стало легче. Но в сером рассвете уже угадывалось движение немецких колонн, саперы высмотрели неубранную полосу подсолнуха и залегли на день. Здесь Бойко и поздравил воинов с Октябрьским праздником.

Продрогшие после дождя люди нехотя укладывались на затвердевшей, неласковой земле.

— Впервой так праздную… — угрюмо заметил Сашка-парикмахер.

— Да ты, вьюнош, много ль праздновал? — улыбнулся Наумов.

— Вопросик… Мне двадцать стукнуло!

— Ого-о…

— Я знамя нес бы!

— Я тоже, — посерьезнел Наумов. — А несу крест…

— Какой? — не понял Сашка.

— От бога…

Бойко тем временем крутил ручки громоздкого «Колхозника». Он наотрез отказался оставить приемник в лагере, хотя севшие батареи уже едва дышали. Выключив питание, настырный Бойко велел Буряку связать из подсолнуха-сухостоя фашины, чтобы поднять над головой хоть небольшую антенну. И к полудню он добился своего: приемник зашептал. Комиссар прильнул к динамику.

— Пара-ад! На Красной!

Это было неожиданно и радостно. К сожалению, никаких подробностей разобрать не удалось. Но и этого оказалось достаточно.

— Братцы, а ведь теплей стало! — сказал Янкин.

— А ты говоришь — не так празднуем, — обернулся Наумов к приумолкнувшему Сашке.

— Законно! — подтвердил Буряк, и лицо его раскраснелось, как после чарки.

— Ша-ша! — утихомиривал всех комиссар. Но видно было, что приструнивал он их для порядка, а в душе рад — на людей повеяло теплом.

Наконец Бойко с сожалением выпрямился и отвязал от безжизненного уже приемника поясной ремень.

— А что, разве ради этого не стоило тащить?

— В Москве побывали, — сказал Наумов.

— Я прямо своих вижу, — заверил Сашка. — Усатого директора в вышитой рубахе, за ним…

— Холодно в сорочке-то.

— У нас тепло!

Наумов посмотрел на ожившего Сашку, вспомнил сына, который тоже на фронте, и тайком вздохнул.

— Один ты у стариков?

— Брат летает.

— А батя?

— С первых дней призвали, через неделю похоронка…

С сумерками взвод тронулся дальше. Вскоре на востоке что-то запламенело, потом притухло, и разведчики потемну уткнулись в разлитый после дождя, с ледяными закраинами ручей. Лезть в брод саперам не хотелось, и они направились к околице уснувшего села — искать переход. От ближнего, заслоненного вишенником двора тянуло живым духом, из гущины смутно проглянула белобокая хата, у колодца высился на часах длинноногий журавель. Дубак прокрался вдоль сада, безлюдье и тишина успокоили его.

Саперы тронулись через кладку. Сашка-парикмахер споткнулся и громко кашлянул.

— Хальт! — раздалось из темноты.

Окрик положил всех, один Сашка нескладно закружил возле Евгения.

— Ложись! — пробасил Наумов.

За садом стукнул тревожный выстрел, затопали сапоги. Через минуту вдали мигнула фара и яркий свет вырвал из темноты стоявшее неподалеку школьное здание. Оттуда выскакивали поднятые по тревоге немцы. Часть из них подалась к ручью. Вслед за солдатами к воде рвалась свора собак.

— Буряк с пулеметом на левый фланг! — распорядился Евгений.

Пока Буряк устанавливал ручник, Бойко с основной частью бойцов перемахнул на ту сторону. Немцы открыли стрельбу по освещенному ручью, хотя саперов там уже не было.

Евгений лежал возле Буряка и заслонялся рукавом от колючего луча. Кроме него и пулеметчиков на этой стороне задержались еще Дубак с двумя разведчиками да Наумов с Сашкой.

С мотоцикла застрочил автомат.

— Огонь, огонь! — требовал Евгений, но Буряк возился с сошкой…

Отскочившая гильза прижгла Евгению щеку: застрочил Буряк. Но вот уже готовый наехать на них мотоциклист подвернул руль, пошел кувырком. Заглохшая машина уткнула длинный луч в пойму.

На том берегу кипела рукопашная, желтый свет выхватывал из темноты клубки сцепившихся, взъерошенных людей и псов, цокали одиночные выстрелы, но открыть беглую стрельбу те и другие боялись.

— Окружили… окружили… — скулил Сашка, покуда Наумов не хлопнул его по затылку.

Евгений заметил в гуще однорукого Бойко, но фара стала меркнуть, и луч ее уже едва был виден.

— Отходите! — вырвалось у Буряка. Он сменил диск и ощутил, как взводный взял его за локоть.

— Оставайся с Дубаком, — приказал Евгений. — Дай оторваться.

— Есть!

Как некстати нарвались они на немецкий заслон! В расчеты Евгения не входило ввязываться, без крайней необходимости в серьезный бой; он сунул Дубаку две гранаты и подался с остальными бойцами к кладке. Отстреливаясь, саперы начали уходить. Уже светало, когда взвод поднялся по бурому нераспаханному склону, перевалил водораздел и скрылся в заиндевелом ложке.

2

Под вечер, хоронясь от людских глаз, Нечипор разрезал в сарайчике плаху и сколотил крест. Крест вышел тяжелый, с толстым, необрубленным комлем. И как только стемнело, вынес его, притрусил на повозке соломой и поехал на Павлов хутор.

Могилку красноармейца Нечипор приметил загодя. Он не очень-то верил, что лежит там Юрий Петрович, и сама хозяйка хутора не бралась утверждать, но кто бы там ни был — он был свой. В темноте Нечипор споро орудовал лопатой. Поставив крест, притоптал землю вокруг. В работе он не заметил, как подошла к нему хозяйка хутора, но не удивился: знал, что она обретается где-то здесь. Женщина молчком взяла Нечипора за рукав и привела к погребу. В погребе лежал Костик…

Костик был в беспамятстве. По словам хуторянки, она услыхала стоны и подобрала раненого в бурьяне. Недолго думая, Нечипор перенес его на возок и укрыл все той же соломой.

Всю дорогу Костик метался, скидывал солому. В бредовых его выкриках Нечипор уловил какую-то связность и вскоре понял, от чьей руки пострадал парень.

Домой Нечипор добрался в полночь, и кажется, никем не замеченным. Вдвоем с женой перенесли они Костика в хату, обмыли и перевязали бедро. А наутро староста, не желая отягчать и без того сложные отношения между двоюродными братьями, пустил слух и внушил Константину: он сам напоролся на вилы. Такая легенда устраивала и самого пострадавшего. Тем более что рана оказалась неопасной, в мякоть, просто Костик потерял много крови.

Нечипор старался глядеть на Костика осуждающе, однако не мог скрыть сострадания. По его мнению, Костик был тот телок, который скакал, скакал… Известно, сколько нитка ни вейся…

— Когда ты в последний раз видел батю?

— А что? Дня два…

— Ушел, говорят.

— Куда?

— Кто знает? Туда… — Нечипор неопределенно махнул рукой.

Уловив недосказанность, Костик обиженно отвернулся к стене и ойкнул от боли. И тут его прорвало:

— А… братец… сволочь! Погоди, посчитаемся…

Нечипор видел, что парень вол на весь мир, и по-человечески понимал его, даже сочувствовал.

— Не в себе ты, Константин.

— Умники! Тот смылся, другой… И вы тоже. Может, вы лучше других?

— Оно с какой меркой…

— Староста! Х-ха…

В голосе Костика было столько презрения, что Нечипор не сразу нашелся. Он, правда, смирился со своим скользким положением, в селе ему приходилось слыхивать и не такое. Но упреков от этого шкодливого щенка он не ждал. Поиграв желваками, Нечипор плеснул масла в огонь:

— Между прочим, староста старосте рознь, да не каждому это понять дано. Ну, поспи, болезный, — сказал и вышел.

У Захара Платоновича ныло сердце; он долго не мог забыться, думал о Евгении — как у него с Нечипором сложится? Захар Платонович лежал с открытыми глазами, всматриваясь в темноте в портрет Шевченко под вышитым рушником — покуда страждущее лицо Кобзаря не расплылось, а самого Захара Платоновича сморило, и в полудреме он уже не Кобзаря видел, а Прохоровну. Он не стал просыпаться, такие сонные причуды в последнее время были ему не в диковину — случалось, он и разговаривал с покойной во сне, и даже делал всякую домашнюю работу.

Прохоровна, мнилось Захару Платоновичу, крутилась на кухне, однако нет-нет да и поглядывала в комнату, проверяла его успехи. Наконец ее терпение лопнуло.

— Полно шлындать! Самовар задуй да усы протри… портретные! — Выше усов она Кобзаря за притолокой не видела.

Захар Платонович поелозил рукавом по печально обвисшим усам поэта, осторожно встал на жидкий венский стул и с благоговением повесил портрет на место. Покончив с портретом, переместился в угол. Оттуда на него зрили с полдюжины темноликих, засиженных мухами святых мужского и женского пола. Их всевидящие очи тоже укоряли его в чем-то, однако он бесцеремонно поснимал иконки с божницы и поставил на полу, ликами к стенке. Один образок полетел у него из рук.

— А чтоб им! Пыли на них, преподобных… Протирай, стара!

Захар Платонович сгреб с оголенной божницы ворох пожелтевших бумажек, и среди них билет давно отыгравшей первой лотереи Осоавиахима.

— Всякий хлам… Не придется тебе, стара, путешествовать в Америку. Разве на метле…

— Иди снедать, — сухо объявила Прохоровна, пропустив легкомысленный выпад мимо ушей.

После завтрака на кухне остались Женя да Прохоровна. Пока старая прибирала и мыла посуду, внук принес ранец и разложил на столе школьные принадлежности.

— Иль нет тебе другого места?

— Бабуня, постой… Там Костик.

— Иди, иди! Ступай в комнату.

— Бабушка! Ты ж темная?

— Темная, внучек.

— Учительница сказала…

Прохоровна прислушалась к звонкому голосу настырного внука и перестала скрести чугунок.

— Поздно учиться, любый, поздно. И вижу я плохо, и ей к чему…

Но Женя продолжал уговаривать бабушку, и она не устояла. Справившись с посудой, надела очки, присела к столу.

Она сидела пригорюнившись и глядя из-под очков себе под ноги. Голос внука касался ее сознания, но смысла слов она, похоже, не улавливала, да и не старалась уловить.

И долго бы еще тянулся первый урок, если б не замечание забредшего на кухню Захара Платоновича:

— Ликбез… Нужна твоей бабе грамота как корове седло!

— А то ж… — согласилась, к несказанной обиде своего учителя, бабушка.

— Ты б, Евген, просветил ее по части бога.

Дедов совет Женя тоже в одно ухо впустил, в другое выпустил: он не однажды слышал споры деда с бабушкой о боге и знал, что дед неверующий, а бабушка — середина наполовину. Разговор заводил обычно дедушка, и все начиналось шуткой, а кончалось ссорой, и тогда бабушка целый вечер ходила молчаливая.

Сам Женя твердо знал, что религия — опиум, и держал в этом простом вопросе сторону деда. Даже дал себе слово — не заглядывать в поповский сад ни единым глазом: опиум так опиум! К тому же с опиумом смешивался почему-то атеизм, выступавший в представлении Жени на длинных ногах, подобно аисту. А за аистом вырисовывался отец, и на душе становилось сладко и грустно; вспоминалось что-то далекое и неясное, появлялось щемящее чувство и желание куда-то улететь; хотелось быть птицей и плакать.

— А что, стара? Иконки я поснимал… Так, может, заодно и вынести?

— Язык поворачивается… — беззлобно, с оттенком безразличия ответила Прохоровна. В очках, рядом с грамотеем внуком, да еще и сама с книгой в руках, она казалась непривычно размякшей и ублаготворенной.

— Ей-бо, прозрела старуха.

— Иди, не морочь голову!

И опять Женя вклинился в разговор:

— Бабушка… а бабушка! Вот я тебе посоветую…

— А ну, ну…

— Не веруй в бога!

Было видно, как бабушкина рука что-то ищет ощупью на столе. Рука шарит, шарит… Зацепила пальцами сковородку, подвинулась дальше, потрогала самоварный поднос, ткнулась в жестянку с заваркой и остановилась на канавке в клеенке, над щелью меж досок. Замерла. Лицо бабушкино стало суровым и неприступным. «Ну, сейчас будет нам в дедом!» — подумал Женя, невольно отпрянув от стола и краем глаза примечая, как дедушка подвигается боком к комнатной двери.

— А я и не верю, милый…

— Забожись! — Женя облегченно вздохнул. — Так зачем иконы?

— Свыклась… В старину как было? Наперед икону целуй, потом отца и мать, а там хлеб-соль. Так-то!

— Из одного дерева икона и лопата… — завел опять Захар Платонович, но осекся, поймав серьезный и будто покаянный взгляд Прохоровны.

Своими руками вынесла она в тот раз из комнаты образа́. Протерев, сложила в сундук; лишь сияющий лик Спасителя да лампаду перенесла в кухню, на божницу.

В эту же ночь наведались к Захару Платоновичу Вадим и Митька-вор. Уняв собаку и впустив незваных гостей, старик в одном исподнем сел на диванчик и уставился на Вадима. На Митьку Захар Платонович не глядел, хотя и знал, что он здесь неспроста. Тот возле порога печатал в рядок следы. С мокрого сапога шмякала на половицы грязь.

— Так что, господа хорошие?

— Не волнуйтесь, у нас мирный разговор, — заверил Вадим.

— Оно, конечно… сплошной мир…

И опять в комнате натянулась тишина.

— Мы вас пальцем не тронем, если свяжете нас с Евгением, — первым нарушил молчание Вадим.

— Это по какой такой надобности?

— Они схватили Журбу, а вы в наших руках. Предлагаем обмен.

У Захара Платоновича посуровело лицо. Он диковато зыркнул на Вадима и зашарил рукой у подлокотника. Тот знал, каким древним способом учил старик своего непутевого Павлушу, и скоренько отступил.

— Обмен? Зачем? Вы бандюгу силком отбейте. Вона сколько войска в местечке. Да так ли вам нужен тот Журба?

Вадим понял, что уловка его разгадана. Командование карателей посулило большой куш тому, кто отыщет дорогу к лагерю Рымаря и Евгения, и Вадим решил, что стоит поставить на эту карту: начать с обмена, а там как-нибудь выйти на отряд. Сорвалось! Теперь вся надежда на то, что старик расколется.

— Зуб за зуб! Они Журбу, мы тебя…

Захар Платонович сидел не шевелясь, в упор глядел в стеклянные глаза Вадима и цедил:

— Породил тебя супостат… Выродок…

Дважды заламывал Вадим Захару Платоновичу руки, а Митька давил горло. И каждый раз старик лишь усмехался и хрипел: «С-собаки…»

…После смерти Прохоровны он так и жил бобылем. За последний год заметно одряхлел, но эта его одинокая жизнь почему-то казалась необыкновенно хорошей. И хотя небрежно подрезанная, взлохмаченная бородка и белые усы напоминают о годах, по утрам он, отслушав «Интернационал», неизменно волочился по двору — совершал физкультуру; потом бухикал и удивлялся вслух: «Забивает дыхало…» В прежние годы в теплые дни он надевал, бывало, картуз с белым верхом и, помахивая тростью, отправлялся в местечко. Но с того разу, как, ухватившись за сердце, прилег под чужим забором, перестал выходить на прогулку. Так, пошаркает по двору, потолкует с Султаном, осмотрит по привычке забор и сарай, глянет на ненужную теперь антенну — в светлице давно трансляция — и назад, в хату…

Резкий голос Вадима вернул старика к действительности.

— Говори, где искать Евгения?

— Ищи ветра в поле.

— Митька!

На этот раз сердце у Захара Платоновича сдало.

Старый дом в проулке занялся огнем.

И почти в тот же час заполыхала немецкая база горючего, а на улицах местечка заговорили автоматы: то партизаны Рымаря вершили свой суд.

3

В квартире Галины Тарасовны неожиданно появилась вода, и Павло решил принять душ. «Вымоюсь, кто знает, когда еще придется…» — рассуждал он, помня разговоры о назревающей эвакуации киевлян. Мягкие струйки баюкали Павла, душ шуршал беззаботно, как дождик. «Куда я из Киева?..» — выплыла откуда-то тревожная мысль, но Павло отогнал ее. Он успел намылиться, на глаза ему ползли хлопья пены, и тут он различил стук в комнатную дверь. Павло не знал, кто там, но боялся подать голос; хотя и молчать было нельзя: а вдруг кто из своих?

— Я тут! — решился он.

В ответ скрипнула половица, гости — кажется их было двое — подступили к ванной.

— Здравствуй, голубок!

Ошибиться было невозможно: под дверью объявился Вадим. Дрожь пробрала Павла. «Вот и дождался…» Он провел ладонями по лицу, надел очки; ничего уже не соображая, откинул запор и распахнул дверь. Непромытое тело зудело, он чесался и натягивал исподники…

— Чего тебе?

— Дело, Павлуша…

Вадим давно бы нашел Павла, но обращаться к немецким властям без крайней надобности не хотел: себе дороже. Когда же Груня невзначай раскрыла его местопребывание, Вадим не вытерпел, подался в Киев; благо и дружок его Костик жаждал туда прошвырнуться. Вадим разглядывал голого, в мыльных пузырях Павла и добродушно хохотал.

— Здравствуй, батя! — подал голос и Костик.

Павло не ответил, боком проскользнул в комнату. Вадим дружески шлепнул его по спине, и когда Павло оделся, Вадим уже выложил закусь, а Костик достал бутылку и выдернул кукурузную затычку, в комнате понесло сивухой. После чарки Вадим благодушно шутил:

— Ты, слыхать, ударился в торговлю?

— Слезы!..

— Мог бы жить лучше, батя… — сказал Костик, и это насторожило Павла.

Когда вошла Муся, все натянуто молчали, приход ее был кстати. Костик принялся угощать ее, налил самогонки. Муся пить не стала, она открыто разглядывала Костика.

— Подавайся в Вишенки… — горячо шепнул он ей на ушко, и они стали говорить о своем, почти не обращая внимания на Павла и Вадима.

— Куда… к кому? — Сердце у Муси екало.

— К Нечипору… от облав подальше…

Был поздний вечер, и Галина Тарасовна влетела с улицы, словно за ней гнались. После нервотрепки на репетиции она едва владела собой, но молчала, лишь пристально всматривалась в нетрезвые лица гостей. Зная Костика, она не ждала ничего хорошего ни от него, ни от его дружка с холодными, неживыми глазами. Наконец она не выдержала:

— А что вам здесь, собственно, нужно?

Вадим растянул в усмешке холодные губы.

— Узнать, где ваш муж…

Галина Тарасовна заметалась в тревожном сомнении: неужто Костик насвинничал? Не должно бы… Но откуда же дознался этот проходимец? И кто он? Впрочем, она и сама толком не знала, где Юрий и что с ним — может, сражается, может, ранен, убит… Она поддерживала себя верой в счастливую звезду Юрия, но бесконечное ожидание, гнетущая неизвестность и этот намек Вадима, почти открытая угроза, доконали ее.

— Он… он давно…

— Я сочувствую, но что делать? Красная Армия разгромлена…

— А как же… говорят, скоро второй фронт?..

— Черчилль с Рузвельтом не дураки! Не спешат… Скоро войне капут, все по домам, — примирительно сказал Вадим.

— Зачем же наших угоняют? Немцы.

— Руки нужны фатерланду… Вон и ваша дочка… — Вадим усмехнулся.

Павло осторожно потянул воздух, ощутил на груди мокрую рубашку и так же незаметно выдохнул. Наконец поднял голову, глянул на Вадима.

— Где Евгений? — в упор спросил его Вадим. — Упустил племянничка? — Вадим двумя руками ухватил Павла за ворот.

К Вадиму ринулся Костик, но Вадим одним движением швырнул его к стене.

— Не трожь батю! — взвизгнул Костик, расстегивая кобуру.

Вадим медленно повернулся и пошел на Костика. Костик с пистолетом в руке пятился, и Вадим хлестнул его по щеке.

— Спрячь, Ко-остя! — завопила Галина Тарасовна, она повалилась в кресло, над ней склонилась Муся.

Вадим обвел всех тяжелым взглядом и властно кивнул Константину:

— Пошли, парень… Не знает он, где твой брательник…

Из Киева в местечко Муся добралась без приключений, здесь ее встретил Нечипор. По дороге Муся устало разглядывала милые с детства места, с грустью смотрела на старую кузницу и скамью, возле которой когда-то надломилась ее первая любовь к Костику; над скамьей все так же пышно нависал куст жасмина, только цветов не было: весна давно ушла, ветер гнал по обочинам лист, и сверху накрапывало… Муся сиротливо съежилась, разговор с Нечипором разладился. Все, о чем она собиралась потолковать с Нечипором, улетучилось из головы. Муся уставилась в его горбатую спину, обтянутую домотканой свиткой. Нечипор тоже молчал, угадывая состояние девчонки.

В Вишенки они добрались к вечеру. Знакомую хату Муся признала сразу, однако в хате у Нечипора все было по-иному: не висели под потолком связки лука, не стлалась по полу душистая осока, зато на кухонном столе блестела клеенка, словно в чайной. Назначение этой клеенки Муся уяснила через несколько дней, по ней елозили локтями хмельные полицаи и иные представители новой власти; полупьяный народец этот заявлялся в самое непотребное время, вот и завела хозяйка «казенный» стол.

Бездетные Нечипор с женой рады были приветить Мусю. Они переодели ее в местную, неброскую одежонку, не докучали расспросами и старались получше подкормить.

Серьезный разговор с дядькой Нечипором состоялся у Муси после очередного визита ночных гуляк. Из своей горенки Муся всю ночь слышала пьяные голоса и ругательства, а утром спросила:

— Зачем вы их терпите?

Нечипор посмотрел на нее как на малое дитя.

— Бог терпел и нам велел… Ты не сумлевайся, дочка, все бежит по колее; сколько ниточка ни вейся, однако… — Нечипор усмехнулся, в глазах его мелькнули знакомые Мусе лукавинки, ей стало спокойней.

Днем она отправилась к речке, набрала цветов и села под ракитой — плести венок. Ее музыкальные пальцы ловко перебирали стебли, она постепенно отрешилась от житейских неурядиц, ощутила себя в ином мире и незаметно поставила рядом с Костиком; и это вызвало в ней тревожное предчувствие, которое скоро сбылось.

На речке и нашел ее Костик.

— Здогов, Мусь! — закартавил он. — Вот и вместе…

— Здравствуй.

Костик опустился на траву. На нем была полувоенная форма, это было почему-то неприятно Мусе; она отводила глаза, но Костик взял венок и положил ей на голову.

— Симфония! — сказал он. — Пастух и пастушка…

Муся промолчала. Она опять как бы продолжала спор с собой. В какую-то долю секунды вернулся тот страх, что вытолкнул ее из Киева, — страх быть угнанной в Германию; она видела на кисти у Костика знакомую змею-наколку и почему-то вспомнила, как он в детстве грыз мел.

— Тяжело мне, Костя, что-то…

Костик в шутку заговорил о судьбе-злодейке, но Муся была сама не своя; он заметил это, посерьезнел и доверительно сказал, что у него есть четкая линия; пусть она на глядит так хмуро, все будет хорошо… Муся верила и не верила ему, все было туманно и неопределенно, однако ей хотелось верить, и казалось, она слышала в его голосе искренние нотки. К тому же она вспомнила Нечипора, это успокоило ее — он человек надежный, похоже, и он намекал, что сплавит обоих в лес…

Нечипор, увидев, как Муся и Костик возвращались с реки, за обедом обронил:

— Нынче и малолетки свадьбы играют… — Он хотел добавить, что горемычные свадьбы эти — единственное спасение от неметчины, да удержался, подумал, что и для Муси это обернется благом, если парень — даст бог — за ум возьмется.

Муся не знала, состоялся ли у Нечипора с Костиком разговор на эту тему, но через два дня Костик сделал предложение, и начались приготовления к свадьбе. По настоянию жены Нечипор повез Мусю в местечко. «Лент наберете, того-сего…» — наставляла старуха. Нечипор за весь путь не обмолвился словом, даже когда меринок резко свернул в знакомый Кривой проулок. Муся пугливо сжалась, ей мнилось, что она на кладбище: в начале проулка возвышалась горка угля на бывшем подворье кузнеца Хмурого — как заброшенная могила, за ним чернело погорелище Захара Платоновича, а напротив — портного Зямы. Нечипор скосился на дом батюшки Федора с крестами на ставнях.

— Близко церковь, да далеко от бога!

На базаре к их возу подскочила Груня, обняла Мусю, застрекотала, и Нечипор остановил буланого прямо посреди площади. Груня, снизив голос, поведала, как немцы да полицаи возят людей на расстрел и палят хаты; поводив глазами, намекнула о партизанах и, лишь выложив новости, спросила, зачем здесь Муся. Мусе ничего не оставалось как сообщить о близкой свадьбе. Груня поинтересовалась, не Вадима ли посадят в шаферы. Это был больной вопрос. Муся сознавала, что Вадим неприятный тип, но смирилась: его не обойдешь… К горлу у Муси подступила тошнота, ей чудилось, что она вся в паутине.

— Чужие дела судить все горазды! — вырвалось у нее.

— Тяжко, Мусечка… — Груня сочувственно вздохнула. — А тут, слыхать, объявился Женька… Евгений живой… Вот это хлопец!

Женский разговор принимал не тот уклон, Нечипор потянул вожжи, но Груня досказывала: — А про батечку про ихнего, про Владимира Богдановича, не слыхать…

4

В этот вечер бабка Авдотья долго не ложилась, раза три проверяла затемнение на окнах, и это не укрылось от Груни. Дела в доме, по нынешним бесхозным временам, когда не держали ни скотины, ни птицы, давно были переделаны, младенец сопел в дудочку, они обсудили предстоящую Мусину свадьбу, и можно было отходить ко сну. Бабка задула каганец, однако ворочалась в постели, тревожилась; ее озабоченность передалась Груне, она тоже не могла глаз сомкнуть, но в отличие от бабки лежала тихо и в полночь дождалась — услышала постук в окно. Бабка в потемках метнулась через комнату, отворила дверь и впустила полуночника.

— Здравствуй, Авдотья! — произнес густой голос, и Груня безошибочно признала Рымаря.

Вот оно что! Груня и раньше подозревала, что по ночам к бабке забредал кто-то, но терялась в догадках: неужто старая на склоне лет скакала в гречку? Увидеть или прослышать что-либо никак не удавалось, а тут… Груня едва не сорвалась с лежанки, однако пересилила искус, затаилась; Тем временем у Авдотьи с Рымарем шла по виду шутливая балачка. «И что тебя, старого, по ночам черти мордуют?» — выпытывала Авдотья, переходя на сиплый старушечий бас. «Тс-с», — удерживал ее Рымарь, но хитрая бабка почувствовала, что Груня не спит, и обратилась к ней:

— Засвети, девка…

При каганце Рымарь быстро закончил свой разговор с Авдотьей, старуха перечислила ему что-то и перекрестила лоб. Ни единого словечка не было сказано о партизанах, однако Груня поняла, что не за здорово живешь рисковал Рымарь, посещение было связано с его многотрудными делами в отряде. По упомянутым именам Вадима и Котьки Груня догадалась, что старуха осведомила партизанского командира о предстоящей свадьбе. Рымарь разглядывал на стене ходики, затем повернулся к Груне:

— Как оно… как обретаешься, молодка? Не добрались еще до тебя?

— Кому я нужна…

— Найдутся кому, Владимир в армии!

Груня постоянно крутилась на базаре, приторговывала с бабкиного огорода. На базаре она виделась с Нечипором, который навещал местечко по своим хлопотным делам и каждый раз заворачивал к коновязи, ставил возок и будто невзначай встречал Груню. Груня незаметно втянулась в партизанские дела, и эта опасная работа целиком захватила ее. День и ночь в округе бухало, партизаны трясли немецкие гарнизоны по ближним селам, рвали мосты и склады, хватали полицаев и на днях даже заполонили Нечипора… Связанного, с заткнутым ртом, отбили его на дороге полицаи, под которых расчетливо подставились партизаны; другого пути укрепить шаткое положение вишенского старосты Рымарь не нашел, пришлось Нечипору перенести несколько неприятных и опасных минут.

Базар был не людный, но Груня не сомневалась — арбузы она продаст.

— Сколько за кавун? — Нечипор давил арбуз, подносил его к уху, слушал хруст.

— Цена известная, дядьку… Пробуйте… — тянула Груня, надрезая полосатый арбуз и пережидая, покуда отойдут германцы. Но те, вражьи дети, как назло, довольные покупкой, не спешили; это были едущие к фронту солдаты в застегнутых до последней пуговки френчах.

Нечипору нельзя было задерживаться беспричинно возле Груни, на виду, и он продолжал ленивый разговор.

— Дома попробую… Гауляйтера ждем в гости, подарок нужен!

— Будет ему подарок…

— Вечером пожалует. На свадьбу.

Груня понимала — требуется передать Рымарю все это. Скорей бы подвалил кто из отрядных связников. Она потянула концы платка, заиграла, повела очами налево-направо; знала — за ней следят и поймут знак.

— С Мусей не знаю как… — сказал Нечипор, доставая из кармана кошель.

Груня кивнула, она слышала, что Мусю невзлюбили односельчане — из-за Костика, он многим успел насолить в Вишенках, — но присоветовать ничего не могла.

Приехав домой, Нечипор распряг, выкатил из брички арбуз и вошел в хату. Муся с веником крутилась возле припечка, Нечипор молча переступил мусор и промаршировал в горницу. В душе он надеялся, что гауляйтер не доберется до Вишенок — по дороге его благополучно перехватят люди Рымаря — и лакомый гостинец достанется Мусе. Всю дорогу Нечипор думал о ней, понимал, что настоящая для нее опасность вовсе не односельчане, тут Нечипор мог повернуть по-своему; главное — гауляйтер, который зачастил в Вишенки, опять же не без подсказки здешних полицаев, и никакие старушечьи наряды, никакая маскировка не спасали Мусю. Нечипор не рад был, что затеял свадьбу: ни Костику, ни Мусе она не облегчит жизнь…

— Доченька, где баба?

Муся бросила веник, двумя руками подхорошила косынку и выпорхнула во двор. Она знала, что старушка отправилась к соседке, с извечными своими сомнениями и заботами, и если ее не кликнуть — засидится. Откинув нависшие над стежкой головы подсолнухов, Муся вприпрыжку подалась к перелазу и через минуту вскочила в соседскую хату.

— Добрый день, — выдохнула она.

Ей никто не ответил. В кухне кроме старостихи и соседки горбилась на топчане сварливая и острая на язык бабка Федосья. Она оглядела Мусю, ласковенько спросила:

— А что наворковал твой любый? Скоро побежит Гитлэр? — И уже не к ней, к старухам: — Добрый казак Константин, ему бы со свадьбы да в сечу… — Федосья истово закрестилась.

Смущенная Муся зарделась, ее сбил искренний голос Федосьи.

— Молчит Костя, — вырвалось у Муси, и она тут же отметила, как недобро зыркнула бабка.

— Гарный хлопец, — все еще сдержанно говорила Федосья, — молодец… с гусаками воевать.

— Дался вам тот гусак! — вспыхнула Муся, уже явственно ощущая, куда покатился разговор. Она понимала, что пора прощаться, однако ноги не слушались ее, она стояла перед Федосьей как перед судьей. И бабка, сознавая свой верх, говорила медленно и негромко.

— Гусак, родимая… Навел в наших местах порядок…

— И навел! — выкрикнула Муся, притопнув ногой.

— Не танцуй, кралечка… — все так же степенно тянула Федосья. — Тут не посиделки, выгуливать ночью будешь, как заявится новый хахаль в немском хренчике.

— Да вы… да вы!..

— Федосьюшкой меня спокон веку. Ай запамятовала?

— По-омню!

— И ладненько… Да не кипи. В старину таким ворота дегтем, не то телегу на крышу… — Федосья смирненько улыбалась, и было не враз понять, сочувствовала она бедолаге или осуждала. Бабка не глядела на пышущую гневом Мусю, ублаготворенные глаза ее повернуты были к старостихе, которая тоже сидела как на углях.

— Отольются коту мышкины слезы… Гуляй… — мягко добавила Федосья, и только поджатые губы выдавали ее.

Муся как ошпаренная выскочила из хаты. Обида, злость и бессилие душили ее, она перемахнула знакомый тын и, рыдая, повалилась в картофельную гряду.

Свадьбу играли у Нечипора, сам же староста был за посаженого. Гостей собралось немного, гауляйтер не приехал, и все бы ничего, коли б не Вадим с поповичем Василием. Муся и без них не могла опомниться после венчания в местечковой церкви, ей и за столом мерещились печальные глаза старенького, схожего с иконой батюшки Федора, казалось, это батюшка глядел на нее с божницы, укоряя в неверии и греховности; в другие времена она посмеялась бы над такой причудой, но под божницей расселся именно попович Василий, которого приволок Вадим, и они перешептывались с сальными ухмылками. Это было отвратительно, Муся недобро поглядела в их сторону.

Застолье началось не шумно, и только Груня, вошедшая, когда все уже сидели, с порога не в тон загомонила:

— И с трубами свадьба, и без труб свадьба! — Она спустила на плечи платок, тряхнула пегими завитками — остатками городского перманента, пошла дробить каблуками, как вдруг заметила Вадима и замерла. Груню усадили за стол.

Муся с облегчением пригубила вишневки, но тут крикнули: «Горько!», она повернулась к Костику и увидела, с какой неприязнью смотрел он на Вадима; по спине ее пробежал озноб. «Только бы не сейчас они схватились…» — забеспокоилась она. Ее состояние приметил Нечипор, дал сигнал музыкантам. Трехрядка с бубном ударили что-то, играли слепые — муж с женой, оба старики. Но Костик не слушал музыку, он в упор глядел на Вадима, ему не нравилась развязность шафера, который был уже пьян и делал непристойные жесты. Костик не сдержался:

— Эй вы, тише!

— Что ты сказал? — Вадим поднялся.

Это пахло уже открытым скандалом. Муся повисла на руке Костика. За столом гости словно языки прикусили, лишь слепцы-музыканты дергались и подпрыгивали на топчане, они не видели и не понимали происходящего.

И в это время за окном грохнул выстрел.

— Партиза-аны! — раздалось.

Груне показалось, что стрельнуло над ухом, она указала на Вадима пальцем, закричала:

— Спутал черт свадьбу! Лови-и его!

Обернувшись, Вадим левой рукой схватил со стола бутыль с самогоном, пустил в лампу; в темноте он вместе со всеми вытолкался в сенцы, оттуда во двор. Следом за ним бежал Костик, за Костиком Груня.

— Лови-и!..

Возле хаты распластался убитый полицай, партизаны догоняли другого, и Груне привиделся между ними сам Рымарь. Груня едва не наступала Вадиму на пятки, Вадим на бегу повернулся и в упор выстрелил в нее.

Вадим с Костиком шмыгнули за клуню, переполох отрезвил их, они драпали вместе. А через несколько дней обоих зачислили в карательный отряд и перекинули в соседнюю Белоруссию.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

1

На привале Евгений обнаружил возле сидящего под кустом Янкина скрюченную, со связанными руками фигуру в зеленом френче.

— Пленный? — удивился он.

— Стрелял, и вообще… кусался! — доложил Янкин.

— Счас мы с ним потолкуем! — пробасил Наумов.

— Ну-ну! — воспротивился Янкин. — Комиссар не велел, и вообще…

Немец был ранен. Он, казалось, понимал смысл разговора, потому что опасливо жался к земле, тянулся к Бойко и лопотал: «Камрад… комиссар…»

У Бойко на смену погоды невыносимо крутило плечо. Он глядел на пленного и в здоровой руке мусолил пачку отобранных у гитлеровца карточек. На фотографиях был заснят расстрел красноармейцев: трое дюжих фашистов, стоя на краю рва в одинаковых, жутких своей обыденностью позах, стреляли жертвам в затылки.

Евгений подошел к комиссару, взял карточки.

— Что ж, и этого поведем на суд?

— Поведем.

На четвертую ночь взвод достиг прифронтовой полосы. Янкин и Наумов, чертыхаясь, волокли немца. Тот изнемогал, однако кое-как плелся, припадая на раненую ногу. Где-то в пути Наумов подобрал сухую палку, и пленный воткнул ее под мышку, как костыль.

Шли по бездорожью. Было холодно, по мерзлой земле ветер гнал снежную крупу. Дозоры то и дело сигналили тревогу: местность кишела тыловыми и штабными подразделениями. За несколько часов саперы обрезали три линии связи.

Высланные вперед разведчики нащупали в немецкой обороне незанятый, но заминированный стык. Заболоченный выступ вдавался в нейтральную полосу. Полночи просидевшие разведчики высмотрели вблизи всего один вражеский пулемет, нацеленный на двухсотметровый промежуток между узлами обороны. Именно через этот кочкарник решили после дневного отдыха прорываться.

И еще Дубак доложил Евгению, что близко к полуночи засекли они каких-то людей в маскхалатах. Это, похоже, крались по своим делам разведчики, и пробирались они через заграждения врага довольно уверенно: видимо, знали, а может, и сами проделали в этом месте лазейку. Дубак даже порывался окликнуть их, но в последнюю минуту сдержался, по ночному времени пулю схлопотать можно: вроде нашенские, но черт их знает, чьи они на самом деле…

А люди в маскхалатах и вправду свои были, и вел их командир взвода разведки Владимир Богданович. С недавнего времени, как только оборона на этом участке стабилизировалась, он частенько ходил в тыл врага. Он быстро и безболезненно вошел в новую роль, с первых дней проявил находчивость и дерзость, и подчиненные поверили в него. Владимир Богданович с легким сердцем вычеркнул из памяти учебу в запасном полку, вот только старшину, который отбил у него охоту к карьере войскового юриста, он помнил крепко. «Судить грехи — без нас найдутся…» — говаривал старшина, попутно проверяя, как затянут ремень на животе у Владимира Богдановича. Ныне Владимир Богданович и сам закручивал у подчиненных пряжки, хотя нарядов не раздаривал: не те условия, фронт…

Владимир Богданович, по общему мнению, родился разведчиком: так ладно вписался он в новую для него профессию. Как только выбирались они на передний край, Владимир Богданович преображался: становился собран и молчалив. К нему являлось такое чувство, словно он двигался по единственно возможной в его жизни дороге и оступиться — не приведи господи… Сложное, двойственное настроение уживалось в нем. Пока он пробирался сквозь заграждения, обтекал посты противника, находил проходы в минах и проволоке, он весь был сосредоточен только на задании. Так длилось, покуда группа не возвращалась на свою сторону, Владимир Богданович незамедлительно переносился в иную плоскость, в голову лезли то Груня, то Ольга, то Евгений. Хотя и на отдыхе, нарушая приятную расслабленность, нет-нет да и возникал перед глазами узкий и всегда почему-то страшный — не обойти его — проход в минном поле, или лаз в болотистой лощинке, или опасный путь под носом у дремлющих ночью немецких пулеметчиков…

К вечеру повалил настоящий снег. Сбегающие к болотцу, бурые прокосы обкинуло пятнами. Саперы залегли меж полос неубранного сена, их одежда и лица заволоклись ватной белизной.

— Наше счастье… снег… — проронил Бойко.

Вражеский опорный пункт таился в мутной тиши. Лишь где-то в невидимых далях методично клацал чужой, глуховатый автомат. За ближним скатом курился дымок, а может, гулял снежный вихрь. Евгений проводил глазами уползающего к пулеметному гнезду Дубака с товарищами: они должны снять фашистский расчет.

За линией фронта тоже было спокойно. В такую непогодь выходили на задание разве что разведчики или минеры. Только им и были на руку снежные вихри, дожди и ночная непроглядная темень. В прошлой ночной стычке саперы оставили двоих. А все ли уйдут отсюда, с этого жухлого, прибитого первым морозом поля? Одни уйдут отсюда, другие навеки залягут, но все, и живые и мертвые, выполнят свой долг…

Бойко ткнулся подбородком в плечо Евгения: «Пора…» И растворились в сумраке старые, надежные товарищи — Буряк, Наумов, Янкин — группа разминирования. С ними пополз сам комиссар. Студеный ветер дохнул им вслед белой порошей.

Уже совсем стемнело, когда бойцы различили заливистый гон. Раздался голос Туркина: «Собаки!» Что ж, этого можно было ждать. Евгений решил немедленно выдвигать подразделение к намеченному проходу. И хотя связи с группой разминирования не было, он верил, что Бойко тоже правильно оценит появление нежданной угрозы: несомненно, преследующие саперов гитлеровцы известят оборону и в самом скором времени на переднем крае поднимется тревога.

Похрустывая стекольно-тонким льдом, саперы потянулись в подмерзший болотистый лог. Где-то впереди их товарищи искали в затвердевшем оснеженном грунте мины. В густом мареве едва различались припадающие к земле, залепленные белым фигуры воинов. Тревожно слушая нарастающий лай, Евгений привстал и взглядом показал Туркину на пленного. Боец подтолкнул немца: «Давай, давай… не в службу, а в дружбу…» Тот, превозмогая боль, потащился за русскими.

Собаки уже добирали, лай срывался на визг, и Евгений представил, как спускают их с поводков. Однако свора вдруг угомонилась. Это озадачило Евгения, но через минуту все прояснилось: над вражеской обороной повисли ракеты, собаки сделали свое. Евгений торопил бойцов, но послать их на мины не мог.

— Фрицы! — доложил Туркин.

Евгений оторвал взгляд от заминированной ложбины — единственного возможного пути для взвода — и оглянулся. За спиной, в сотне метров, развертывалось в цепь немецкое подразделение. Гитлеровцы охватили саперов с флангов. Они не стреляли, они знали, что впереди минное поле, и рассчитывали прижать русских к полосе смерти.

Саперы тоже не стреляли.

Потянулись те тяжкие мгновения, когда обе стороны, затаясь, ждут первой пули, когда секунда кажется годом и каждая живая душа молит об одном: «Стреляй же! Стреляй!»

Минеры спешили. Проваливаясь в едва схваченную морозом ржавую жижу, лезли по болоту. Направление держал Буряк. Одежда на нем промокла и мешала двигаться, однако он полз, пока не ткнулся лбом в железную нитку. Проволока натянулась. Сержант похолодел: он мгновенно представил, как чиркнет взрыватель и скакнет шрапнельная мина. Подаваясь назад и ослабляя натяжение, выдохнул:

— Первая!

Наумов с Янкиным уступом приняли влево. За ними с трудом волочился Бойко. Все слышали выкрики немцев и понимали — нужен проход, иначе конец.

Работали молча, лишь комиссар вполголоса повторял: «Ребятки… ребятки…» Но минеры и без того старались. Не успел Буряк обезвредить свою мину, как Наумов обнаружил вторую. «Эх, мама, не перевели нас на зимнюю обмундировку!» — зло посетовал он, чувствуя, как весь трясется от холода, и дрожащими руками отсоединяя стальную оттяжку. Левее Наумова выдвинулся вперед Янкин, за Янкиным полз комиссар. При вспышках ракет Бойко видел, как подтягивался к проходу весь взвод. В то же время на флангах бесшумно, понимая, что советские воины не сдадутся, и пытаясь скрыть свой маневр, перебегали фашисты. Они еще не обнаружили на минном поле примаскированную снегом группу разминирования.

«Ребятки… ребятки…» — торопил Бойко. Теперь они с Янкиным были как бы направляющими и оба понимали — еще две-три мины и путь откроется…

— Рус, сдавайся!..

В ответ кто-то из саперов громко выругался, и это сократило затишье до предела, натянуло струну: сейчас огонь…

Мины стояли трафаретно, Янкин без труда нашел свою и на ощупь прошелся пальцами по оттяжке, до самого колышка. Распутывать сталистую, негнущуюся нитку было долго, и Янкин решил вынуть кол. Но кол сидел крепко.

«Давай, ребятки…» — механически твердил Бойко. Он нечаянно ткнулся головой в сапоги Янкина. Тот, пошатав вмерзший кол, дернул его кверху.

Рывок был слишком сильным. И Янкин и комиссар услышали, как чиркнул в мине взрыватель. Случилось непоправимое.

— Ложись! — вырвалось у комиссара.

Янкин всем телом чувствовал под собой хрупкую, в мокрых пробоинах корку…

Зеленый шипучий свет обливал минное поле. Наискось от Янкина возник из ничего прозрачный столб с пучками рваных проводов — оттяжек… Столб расплылся в радужный куст и превратился в лицо жены Кати… «Расцветали яблони и груши…»

Янкин виновато оглянулся и накрыл мину грудью.

2

Крутов вывел в прорезь мушку; он видел, как набегал на выстрел немец, и вел его, не решаясь преждевременно вызвать ответный огонь. Палец машинально давил на спуск, но ракета погасла, и Евгений потерял цель. Словно почуяв опасность, немец плюхнулся на землю.

Глухой взрыв пыхнул на передаем крае. С флангов хлестнули по ложбине пулеметы, а через минуту на стыке, по всему выступу, стали рваться снаряды. Осколки со свистом брили кочкарник. Кругом шлепали комья земли.

Огненный шквал начисто отрезал взвод от прохода. Крутов уткнулся лицом в снег и не мог шевельнуться. У него явилось ощущение, будто он выпустил нити управления боем. Он повернул набок голову и открыл глаза. Слева, под защитой артиллерии, немцы подобрались ближе всего. «Ближний бой… Не станут фрицы лупить из пулеметов по своим…» — пронеслось в голове, и Крутов приказал: «Принять влево!» Это была команда не для боя, но так вышло. Тем временем левофланговый пулемет противника действительно затих, и Крутов бросил взвод лоб в лоб с группой противника.

— Пленный тут! — напомнил Туркин. Но возиться с пленным никто уже не мог, все бежали. Связанный немец извивался, пытаясь укрыться за кочкой.

— Огонь! Огонь! — требовал Крутов.

Саперы неслись на фашистов. Евгений видел, как упал Туркин, отсекая ручным пулеметом немцев.

…Прыгнувшая мина откинула Янкина на спину. Он дергал головой, будто силясь очнуться. Комиссар неловко, одной рукой приподнимал саперу голову, вглядывался в иссеченное шрапнелью, окровавленное лицо. Из-под ворота его шинели скатились две круглые пули. Бойко видел, как протаял под ними снег.

— Янкин!

Бойко склонился к самым губам раненого. Минер бредил: «Расцветали яблони и груши… Яблони…» В глазах Янкина стыл мутный отблеск.

Нужно было вытаскивать бойца, но артогонь пригвоздил минеров. Да и не смели они оставить проход, не пропустив свое подразделение. Таков закон.

При вспышках осветительных ракет казалось, будто все вокруг взвешено в густом тумане: и размытый скат пологой высотки, и зловещие снопы взрывов, и схожие с тенями людские фигуры… Бойко не сразу понял, зачем рокировался взвод влево. Лишь когда заглохла пальба, уловил смысл происходящего: на левом фланге занялась рукопашная и фашисты невольно отключили артиллерию и пулеметы. Стало ясно, что к проходу взвод не вернется, и минеры пытались поддержать его огнем. Но отличить своего от чужого было мудрено. Бойко скомандовал выползать в нейтральную полосу. Янкина волокли на шинели. От толчков и холода он пришел в сознание. Когда метров через сто минеры остановились, Наумов обмотал другу лицо располосованной рубашкой.

Редкая пороша трусила на разгоряченные лица. Буряк нагреб в ладонь снега и приложил к губам Янкина. Тот благодарно посмотрел на сержанта. К раненому нагнулся Наумов:

— Не робей, корешок!

— Я ничего…

— Дома почти. Лечить будем!

— Дома… Напиши… — Глаза у Янкина расширились, и он умолк.

Бросок взвода к левому флангу был неожиданным, и саперы с ходу врезались в немецкую цепь. В заношенной форме, промокшие и облепленные снегом, красноармейцы неслись огромными скачками. Впереди мчался с поднятыми, как факелы, руками Дубак. Обе кисти у него были оторваны, по рукавам текла кровь; опешивший немец вскинул автомат, но не попадал пальцем на скобу.

Крутов бежал в самой гуще.

— Бей… бей… — лихорадочно выдыхал он.

Дубак был как знаменосец. Он держался впереди, но силы оставляли его. Истекая кровью, учитель резко повернул вправо, на нейтральную зону, пересек границу минного поля и пнул ногой проволочную оттяжку. Плеснул огонь…

Это было как сигнал. Единым натиском саперы загнали противника на взрывное заграждение. В воздух поднялись еще мины, шрапнель косила фашистов. Вслед за немцами вывалились в образовавшуюся брешь красноармейцы. За спиной у них татакал взводный пулемет, и все знали — это Туркин не давал врагу подняться.

И все же с десяток фашистов прорвалось к проходу. Без выстрела кидались они от кочки к кочке, настигая Евгения.

Евгений видел немцев и ждал пули в спину. Над ухом у него кто-то заорал:

— Отходи-и!

Евгений никак не мог вспомнить фамилию кричащего, но послушно вскинулся и запетлял.

Над головами опять взвились ракеты. Двое одолевших минное поле бойцов залегли и открыли огонь. Это вызвало заминку у преследователей, и взвод разрозненными группками схлынул в нейтральную полосу.

Подбирая раненых и отстреливаясь, саперы уходили к своим. Однако на плечах у них еще висела погоня. Лишь в нейтральной зоне немцы мало-помалу отстали, и только один, разгоряченный и взлохмаченный, не отступался. Евгений слышал за спиной хруст, но подняться уже не имел сил. Он полз, и рядом с ним полз еще кто-то из своих. «Сашка…» — узнал наконец Евгений. Тот неотступно следовал за командиром, волоча на ремне перебитую осколком винтовку. «Ты зачем?» — глазами спросил Евгений. «Туркин велел», — громко доложил Сашка и оглянулся. Где-то там Туркин со своим ручником еще подавал голос, он беспрестанно менял позиции, и фашисты в неразберихе никак не могли его подавить.

Безоружный Сашка зудел над ухом: «Стреляй!.. Стреляй!» Но Евгений не мог выстрелить: не вправе был рисковать последним патроном.

Немец догнал их возле увитой снегом воронки.

Евгений повернулся. Зеленоватый свет четко выделил фашиста. На непокрытой голове его блестел снег. Сейчас Евгений не промахнулся бы.

Их разделяла метровая воронка. На дне ее лежал давнишний, попорченный зверем мертвец, и даже мороз не мог заглушить сладковатый трупный запах… И Евгений, и Сашка, и немец, казалось, оцепенели…

Ночной бой затухал. Наумов с Буряком ползком волокли по запорошенной целине Янкина. За ними тащился комиссар.

На левом фланге еще достукивал запоздалый пулемет, но оборона уже погрузилась во мрак, минеры поднялись. Не сговариваясь, они приняли влево — туда, где прорвалось в нейтральную полосу ядро взвода.

Нейтральная полоса… Ни днем ни ничью не прекращается здесь невидимая жизнь. Сотни глаз и приборов контролируют каждый клок истерзанной и облитой кровью полоски земли. Разведчики и саперы, наблюдатели и снайперы — все те, у кого крепкие нервы и твердая рука, — ведут там никогда не стихающее сражение. Все пристреляно и перекрыто огнями на этом узком пространстве, всюду поставлены хитроумные ловушки на людей, и лишь бескорыстный посланец природы — снежный полог милосердно укутал избитую и обожженную войной землю.

Глухая тишина придавила нейтральную полосу. И в этом гнетущем безмолвии скрадывались шорохи, стоны и горячечные безголосые жалобы раненых.

— Прошли наши, — тихо сказал Бойко.

— Не все… — отозвался Наумов; его внимание привлекли расплывчатые пятна в стороне. Оставив Янкина, он вскинул автомат и подался туда. Отмерив шагов двадцать, Наумов достиг воронки, навис над немцем. В горячке тот не сразу ощутил опасность, а когда обернулся, сапер уже валился на него.

Немец пальнул вверх, и вражеская оборона вновь ожила, на нейтральную полосу брызнули огненные струи; очереди обдали воронку, прижав саперов к земле, и в этот миг немец вскинулся и нырнул в темноту.

— Ушел… — обиженно, как мальчик, пожаловался Сашка.

— А ты куда глядел? — буркнул Наумов. — Угробил бы фриц командира!

Сашка молча показал раздробленную винтовку, но Наумов не смягчился:

— Зубами грызи, Аника-воин!

— Ты угрыз, батя? — съехидничал Сашка.

К воронке подтянулись Бойко и Буряк с Янкиным на руках.

— Цел командир? — спросил Бойко.

— Цел.

— Кого нет?

— Туркина нет… Дубака… еще троих.

Переждав пальбу, саперы помалу двинулись дальше. Они поочередно несли беспамятного Янкина. Возле Евгения брел, как слепой, устало путаясь под ногами, Сашка-парикмахер, У своей проволоки он облегченно вздохнул:

— Кончилось…

Евгений облизал сухие губы. Весь пройденный путь, все тяготы и невзгоды слились в душе его в одно напряженное мгновение.

— Только началось! — сказал он.

Часть вторая

СТАРАЯ ГРАНИЦА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Утро началось со шквального огня. На переднем крае трещали автоматы, глухо рвались снаряды. Но в самом партизанском лагере стояла относительная тишина, лишь время от времени жахало то в одном, то в другом месте.

Возле сарайчика лесника клубился горький желто-сизый дым, в безветрии он застлал поляну, и в нем, казалось, плавали свежие могилы. Передняя стена кособокой постройки была раскидана взрывом, из дымной заволочи неслись стоны, и было непонятно — из сарая или из могил… Несколько женщин и девчушек, со страхом поглядывая на макушки черных елей, бросились к развалюхе — спасать больных и раненых.

— Воды-ы… — стонал кто-то в углу.

Женщины, опасаясь нового налета, волокли живых к лесному ручью, под обрыв.

Навстречу им из угарной пелены вынырнул Бойко.

— Что здесь? — спросил он, хотя и так все было ясно.

Он распорядился более не заносить раненых в сарай, а отрыть для них щели и кинулся дальше. Звуки боя вновь поглотили его мысли и чувства, он спешил на участок, где решались, по его мнению, судьба отряда и участь бежавшего под защиту партизан населения. Линия обороны с восточной стороны тянулась по мелколесью, это затрудняло прицельный огонь партизан, зато облегчало действия карателей, которые неизменно, день за днем, стремились проникнуть в глубь леса. Выхода из кольца не было… Болота, замыкавшие оборону с юга, считались непроходимыми, к этим болотам каратели и пытались оттеснить партизан.

В сосняке, когда прибежал Бойко, рвались мины, лопались разрывные пули и свистели, с жиком срезая деревца и раня людей, осколки. В гущине уцелевшего молодняка, в хаосе свежих воронок и присыпанных песком выворотней мелькали людские фигуры, слышались крики и стоны, свои и чужие команды. Звуки выстрелов переплетались с хрипом и бранью рукопашной.

Бойко перемахнул ручей, запрыгал по моховым кочкам и выбрался на просеку. Просека повела его на взгорок, сюда уже залетали пули. Он сунул под ремень цеплявшийся за ветки пустой рукав и неловко зацарапал по кобуре, доставая левой рукой пистолет. Бежать ему осталось шагов двести, он вглядывался, что делается впереди. Перепалка смещалась, и он заподозрил худшее: каратели на этом участке прорвались. Следовало незамедлительно бросить сюда резервный взвод. Он сожалел, что послать за взводом некого, а самому бежать далеко и долго, и упрямо несся на выстрелы, размахивая зажатым в руке пистолетом.

Привыкший к звукам боя, Бойко слухом уловил перемены, определил перелом в схватке. Из кажущегося хаоса выстрелов, разрывов, очередей и людских криков, из чьих-то тяжелых невидимых шагов в кустах и неторопливой походки бредущего по просеке раненого Бойко безошибочно заключил: беда пока что миновала.

— Что там? — спросил он.

Раненый прислонился к стволу, подтянул ногу.

— Вклинились… человек тридцать. Хацкевич там…

Перестрелка клокотала уже совсем рядом. Бойко приметил в сосенках бегущие френчи и на ходу стал целиться, но не стрелял, потому что фигуры с черными автоматами перемешались с фигурами партизан и все вместе скатывались к болоту. Бойко видел, как сцепились свой с чужаком, брякнулись наземь и покатились, под ними хрустел хворост. Бойко подскочил к ним. Оба кувыркались с боку на бок, каратель кусался и зубами драл на бойце гимнастерку. Бойко примерился, но спустить курок все не мог… Он не мог стрелять в поверженного.

— Живьем! Живьем! — повторял он, не узнавая бойца: и свой и немец уткнулись головами в мох.

Партизан наконец вывернулся, подмяв немца, и Бойко узнал комвзвода Хацкевича.

Выстрелов почти уже не было, но общая волна повлекла Бойко дальше. Какая-то отрешенность овладела им; сам того не замечая, он как бы растворился в сутолоке боя. Сознание его воспринимало только то, что относилось к самому бою, к ритму боя, к жизни и смерти. Перебегая в толпе орущих людей, он чувствовал, что еще не встретил своего врага. Своего! Он ждал его, но увидел нежданно: из хвойной поросли поднялся белобрысый человек в пилотке, лицо его передернула гримаса испуга.

— Однору-укий!.. Комиссар! — заорал тот. Они остановились друг против друга.

Еще шевелилось, распрямляя иголки, деревце, на которое повалился убитый белобрысым партизан.

Бойко сделал шаг. Он знал убитого, тот был из окруженцев, лейтенант, командовал отделением во взводе Хацкевича, а теперь лежал навзничь… Бойко указал пистолетом на труп и спросил белобрысого:

— Ты?..

Выстрелив, Бойко видел, как дернулась у белобрысого рука, задрожал стиснутый автомат и начал подниматься кверху ствол; на лбу выступил пот, капли сползали на рыжеватые брови.

День клонился к закату, где-то за кронами схоронилось солнце, в лесу стало пасмурно. Резервный взвод Хацкевича теснил остатки карателей к кромке болота, и Бойко подался туда вместе со всеми; видел, как вели в штаб пленных, волокли раненых… Каратели понесли потери и бесновались; небольшая их группа, отрезанная от своих и лишенная в непроглядном лесу артиллерийской поддержки и связи, пытаясь оторваться от партизан, углублялась в южном направлении. Однако партизаны знали — нет там ходу ни конному, ни пешему — и врукопашную не кидались…

Скоро каратели оказались в воде. Торфяное болото чмокало у них под ногами, омертвелая трава пружинила и прогибалась; где-то в глуби плюхалась вода, сочилась наверх, бурой жижей заливала следы. Каратели, понимая, что пощады не будет, шли напролом. Их осталось трое из гренадерского полка, посланного в партизанскую зону генералом фон Шлегелем. Ефрейтор Рунге, рядовые Шац, Виммер и еще этот русский Иван, из полицаев. Иван замыкал группу, и никто не видел, как он провалился; лишь Виммер, шедший третьим, услышал всплеск и обернулся, но на месте, где был Иван, остался только черный прогал. Что-то там еще булькало, но никто не остановился. «Вперед! Вперед!» — торопил ефрейтор, и Шац с Виммером поспешили за ним. Стрельба уже прекратилась, но каратели понимали: шанс на спасение — впереди, за болотом… Они торопились и не замечали, что за ними крались еще двое.

Эти двое были Вадим и Костик.

Костик дрожал как осиновый лист и, если бы не Вадим, залег бы где-нибудь под кустом и лежал — будь что будет… В сумятице лесного боя он различил панический вскрик: «Однорукий!» Впрочем, он давно знал, что в кольце зажат отряд Бойко, и не хотел участвовать в операции, но уклониться не смог… Вскрик этот стоял в ушах Костика, он интуитивно жался к Вадиму и вместе с ним отходил к болоту.

У ржавой кочкастой кромки Костик замялся, но Вадим рыкнул на него, и Костик вошел в воду. За ольховым кустом они присели, по шею погрузились в зеленую гниль. Отсюда они наблюдали, как провалился Иван и как задержался оглянувшийся Виммер. Костик невольно подался вперед, это был жест сочувствия, но Вадим опять рыкнул на него:

— Сиди!

Теперь последним брел Виммер.

Над лесом краснел закат. Из затопленных кустов выполз туман, трое карателей инстинктивно сблизились на вытянутую руку. В уши, в глаза и даже в рот им набивались комары; идти было все труднее, под ногами уже стояла сплошная вода. Ефрейтор Рунге приказал остановиться и посмотрел на компас. В этом месте Виммер подобрал березовую жердь, успокоился и немного отстал.

Виммер провалился так же внезапно, но он успел повернуть жердь поперек и закричал. Ефрейтор с Шацем были в нескольких шагах впереди, Шац повернул, на ходу сдернул с плеча автомат, хотел подать тонущему, но не успел. Гнилая жердь хрустнула, и Виммер погрузился в трясину, над ним закипели пузыри…

Их осталось двое. Они стояли, с трудом воспринимая весь трагизм своего положения. Все так вплотную смыкалось с потерями в дневном бою, что не вызывало уже особых эмоций; они посмотрели друг другу в глаза, и во взглядах этих таилась одна и та же мысль: кто следующий?

— Вперед! — приказал ефрейтор Рунге.

Туман сгущался, над болотом потянуло гнилью. Где-то плеснулась и неприятно закричала ночная птица, и опять стало тихо. Шагов через двадцать они, похоже, наткнулись на брод. Это было спасение. Рунге по-прежнему шел впереди, брод помалу углублялся, но уже было не страшно, главное — под ногами твердь.

— Я наслышан об этих местах… — с облегчением сказал Рунге и добавил: — У меня есть кофе.

Шац с недоумением покачал головой: кофе… Крепкий орешек этот Рунге! Они по очереди отхлебнули из термоса, напиток остыл, но все-таки это был кофе, они подкрепились и только после того начали представлять по-настоящему, из какого переплета выпутались. Шутка ли, у них на глазах погибли двое, и помочь они были бессильны. Рунге еще раз достал компас.

— Я из Нюрнберга, — сообщил он вдруг. — А ты?

И опять Шац удивился: никогда раньше ефрейтор не опускался до откровения, и вообще он был неразговорчив, этот Рунге.

— Дома и не снится… им не снится, где мы есть… — ответил более сентиментальный Шац.

— Вессель взят, бедняга, — сказал Рунге. Шац понял, что речь идет об их общем знакомом, взятом в плен, и с сочувствием поддакнул. После этого они замолчали, было уже совсем темно, и вода доставала до груди. Под ногами опять начало прогибаться, но потом дно поднялось, они двигались почти свободно, грязная жижа едва омывала колени. Когда Шац почувствовал, что левая ступня потеряла опору, он этому не поверил, перевалился на другую ногу… но тут же увязла правая.

— Рунге! — тревожно позвал он. Ефрейтор не сразу откликнулся из темноты: он не любил сокращать расстояние между собой и подчиненными и хотел еще раз напомнить об этом. Но Шац настаивал: — Рунге!

С первого взгляда Рунге понял, что Шацу капут: вокруг не было ни кочки, ни куста, и не оставалось никакой надежды зацепиться за что-нибудь.

— Иду! — с тоской сказал Рунге и, щупая подошвами сапог каждый сантиметр, начал продвигаться к тонущему.

— Сумку… ремень… — подсказывал Шац. Рунге перекинул через голову ремень, снял сумку и бросил. Шац на лету поймал сумку, но не удержался, повалился на бок. Освободить ноги из трясины он не мог и долго бился, пока встал. Сумку он не выпускал, Рунге держал ее за ремень.

— Тяни…

Рунге попробовал, но опоры не было, и он ощутил, как колеблется под ним торф.

— Тяни! — стонал Шац. Он погрузился в воду уже по уши, Рунге видел, как он оседает, но не мог тянуть, не имея опоры. Прошла еще минута, вода подобралась к самому рту Шаца. Рунге различал в темноте его горящие глаза, видел на воде вязкие, словно в масле, круги, чувствовал, как его самого влечет в пропасть, и ослабил ремень. Шац уходил в трясину, что-то оборвалось у него под ногами, и Рунге разжал ладони…

Рунге попятился и двинулся дальше не оборачиваясь. Ночь накрыла его, в темноте он уже ничего не видел, кроме отблесков на воде; из-под ног беспрестанно всплывали пузыри, было трудно дышать. Шагов через десять дно стремительно упало, и невысокий Рунге остановился. Он понял, что никакой это не брод, дальше пути нет.

Он повернул назад.

Он добрел до того места, где провалился Шац. Следовало перешагнуть или обойти это страшное место, но Рунге стоял в нерешительности: слева и справа под ногами прогибалась шаткая зыбь, он не мог никуда свернуть. Из темноты его как будто кто-то позвал. Рунге прислушался, понял, что ему показалось, и начал подвигаться, отыскивая ногой провал, в который затянуло Шаца. Скоро он его обнаружил, теперь нужно было плыть. Рунге снял с себя амуницию, стянул мокрый френч и поплыл. Потом попробовал встать, но дна не было; он забарахтался назад, к своей тропе, но не обнаружил ее, сбился в темноте и не мог найти подводную возвышенность. Наконец ему показалось, что он нашел знакомое место, он вздохнул и опустил ноги… Дна он не достал и ощутил, будто его схватили за ноги, подумал, что это Шац, и дико закричал.

Этот крик достиг Костика и Вадима. Они коченели в темной торфяной воде, не веря в свое спасение, но и не решаясь подняться и идти в ночной, заполненный партизанами лес.

— Хрен с ними, с гренадерами! — Вадим цокнул зубами.

Костик попробовал разглядеть в темноте лицо Вадима, но видел только бурое расплывчатое пятно, и ему казалось, что они с Вадимом утопленники. Костика тоже трясло, он не выдержал и привстал. С неожиданной прытью Вадим ткнул его кулаком. Неприязненно, даже зло. Только что свершившееся еще раз связало их одной тайной, Костик знал, что Вадим трус, тайна будет давить его, и он не простит этого…

2

Отразив атаку карателей, партизаны закрепились на своих позициях. На просеках и тропах, по лесным опушкам, между ячейками, пулеметными гнездами и завалами партизанские минеры понатыкали «сюрпризов». Каратели и гренадеры фон Шлегеля пытались прорваться то на одном, то на другом участке; беспощадные атаки и не менее беспощадные контратаки сменяли одна другую, однако лагерь держался. Люди в часы затишья жили своими заботами, ссорились и мирились, занимались хозяйственными делами, стирали белье и даже пеленки: как раз недавно родилась девочка. По такому поводу местный поэт написал стишок, и стишок этот поместили в боевом листке, а мать девочки получила усиленное питание — двойную порцию мяса. Большего позволить себе партизаны не могли: хлеб у них кончился, ели уже боевых коней; без соли и хлеба, вдобавок сырьем — жечь костры было запрещено. К лагерю подобрался новый враг — голод, кое-кто жаловался и ныл, двое сбежали.

— Не по нутру диета!.. — смеялся рыжеволосый фельдшер Бакселяр, балагур и заводила. Он умудрился вернуться в родные белорусские леса из далекого кавказского госпиталя, где воевал в самом начале.

— Человек живет однова… — не то с осуждением, не то одобрительно заметил дед Онуфрий, добровольный помощник фельдшера. Старик хоть и прислуживал медицине, однако частенько перечил Бакселяру, и далеко не всегда можно было рассудить, кто из них прав.

Вокруг медико-санитарного персонала, как обычно, толпились по всяким нуждам женщины. Бакселяр по-свойски обнял крепкой рукой некую молодку, прижал к себе и бессовестными гляделками уставился в ее глаза. Молодка отворачивала лицо на сторону, однако из рук не рвалась.

— Не скажи, Онуфрий. Если уж человек настроился бежать…

— Желудок, он, сказать, пищи требует.

— Хе-хе, старче! О пище святого Антония слыхивал?

— Ну!.. Он, сказать, грешник и по части баб…

— Перестань, старче! В этом вопросе ты уже не судья.

— Судья… не судья… — хорохорился дед Онуфрий. — Ты ее, того, отпусти.

Бакселяр выдал женщине порошки и посмотрел ей вслед.

— Вот я и говорю, — продолжал он, — от мужчины зависит, куда поведет он подругу жизни. Ведь мужик ее увел?

— А нечистый их знает!

Они замолчали — к ним подходил Бойко.

— Ты последних лошадей смотрел? — спросил он.

— Тощие, в них и мяса-то…

— Забить!..

Ежедневно в лагере хоронили, и каждый раз на погребение ходил Бойко. Он не мог не ходить, это была последняя дань погибшим. Похоронная команда состояла из одних женщин. Бойко каждый раз печально шествовал впереди процессии; идти было недалеко, закапывали рядом с разрушенным лесниковым сараем, в котором до последнего времени помещался лазарет. Теперь лазарет оттуда выселили, и опустевшая постройка чем-то напоминала заброшенную кладбищенскую сторожку. Сбоку от нее желтели в два ряда свежие могилы. Партизанское кладбище не зарастало, женщины исправно подправляли разрушенные снарядами холмики.

Вернувшись с похорон, Бойко тут же включался в другие неотложные дела: отправлялся на боевые участки, навещал раненых, обходил табор беженцев…

Словно угадав главную беду окруженных и, не исключено, пользуясь определенной информацией, немцы в один из ближайших дней прекратили огонь и выкатили к самым партизанским позициям кухню с горячим варевом.

— Добре пахнет, — привычно стал балагурить фельдшер. — Молодец, генерал Шлегель! Налей две порции!

Вслед за фельдшером хохотнул кто-то из молодых бойцов, но смешок не поддержали, он рассыпался в воздухе. Голодные, отощавшие люди судорожно вдыхали запах варева. Матери, как могли, успокаивали малышей, однако неудержимый детский плач разражался все громче. Бойцы в окопах нервничали, кто-то в отчаянии обдал кухню автоматной очередью.

— Прекратить огонь! — велел Бойко, и на позициях вновь повисла тишина. Но тишина угнетала. Бойко вызвал из резервного взвода гармониста; они пошептались, и над лагерем потекла довоенная мелодия. Ее подхватили девушки, женщины — вскоре по всему лесу понеслось:

Крутится, вертится шар голубой,

Крутится, вертится над головой.

Крутится, вертится, хочет упасть,

Кавалер барышню хочет украсть!

Пели молодые и старые, мужчины и дети, пели со слезами на глазах матери, пели раненые, и немцы не выдержали, открыли огонь и кинулись на штурм. Снова замолотила артиллерия, полезли в лес пьяные головорезы; они брели в полный рост, посылая перед собой снопы трассирующих и разрывных пуль.

Бойко с командиром отряда Можейко сошлись на центральном участке. Не часто случалось, чтобы в боевой обстановке они находились вместе, — как правило, один из них оставался в штабе. Но в этот раз на стыке первой и второй рот наметился основной удар карателей, и оба это чувствовали. Здесь была старая, поросшая молодняком вырубка. Можейко подтянул сюда резерв и говорил командиру взвода:

— Пустишь фрициков до середины, но смотри: не дальше вон той спиленной осины!

— Дальше нельзя, — согласился Хацкевич.

Бойко стоял позади и тоже смотрел на эту осину. Ее давным-давно повалил кто-то для зайцев — лесная столовая. Мелкие хлыстики, да и сучья покрупнее были начисто обглоданы, обмытая дождями лесина лежала как скелет.

В лесу стояло безветрие. Но этот затишек можно было ощутить лишь в редкие, случайные паузы между взрывами и россыпью очередей. И в эти-то паузы бойцы замечали удивительную лесную тишину, как неподвижно стояли, чуть оседая, дым и пыль, как пронзительно отдавало гарью. Бойцы резервного взвода располагались здесь же, за старыми соснами, заняли ячейки, изготовились к стрельбе. Вскоре на дальнюю опушку высыпали пьяные орущие каратели, ломаной цепью пошли через поляну.

Можейко до самых бровей насадил фуражку и вскинул на руку автомат.

— Виктор Федотыч, в штаб! — распорядился он.

Бойко понимал, что спорить с командиром бесцельно, тот не уйдет, пока не отобьет фашистов; понимал, что на лесной вырубке решится многое, но отсюда нет связи с остальными подразделениями, и кто-то из них — хочешь не хочешь — должен находиться в штабе.

Бойко успел отойти шагов на тридцать, когда немцы усилили огонь и рванулись через поляну. Они достигли срубленной осины. В прогале между сосен Бойко видел, как резервный взвод открыл огонь, как валились убитые немцы и возникали новые и новые; фигуры с короткими черными автоматами что-то кричали и, откидываясь, падали. И набегали свежие, и тоже валились… «Почему они не ложатся? Там же пеньки…» — думал Бойко. Ему казалось, что это наваждение, он поднялся и стоял, наблюдая, как идут в атаку хмельные каратели…

Он так и не успел уйти в штаб: все кончилось в считанные минуты; немцы отхлынули, а по тропе понесли Можейко: пуля раздробила ему голову.

В штабной землянке было сумеречно, на воткнутой в песчаную стену дощечке мигал жировик. Бойко, приняв командование отрядом, накоротке собрал взводных и ротных. Здесь же сидели разведчики, помпохоз и фельдшер.

— Кончились продукты. Есть нечего.

Он при полной тишине поправил пустой рукав и посмотрел на соратников своих. Понимал: от него ждут решения. Но выход из кольца, в котором сидел отряд, казался делом безнадежным: болото для женщин и детей практически непроходимо.

— Я не Иисус, чтоб накормить всех единой горбушкой. Будем прорываться!

Каждый понимал, насколько мал шанс, однако решение командира вносило определенность, а определенность на войне — уже полдела. Да и разведчик доложил: старичок-лесничий берется переправить через болото, по подводной тропе. Барахтаться придется по шею в жиже, с длинными шестами в руках, и держать интервал в десять — пятнадцать шагов. Для женщин и детей этот путь заказан; да и пройти по нему за несколько коротких ночных часов могло не более сотни человек, и эта группа должна выйти в тыл карателям, ударить в спину, в то время как все остальные двинутся напролом.

Легко сказать — напролом! Там пушки, минометы, авиация… Прошлый день немцы бомбили лес, и возле заброшенного сарайчика прибавилось могил, лежали там теперь и женщины, и дети… Немцы не считают каждый выстрел, как они, однако Бойко распорядился собрать для ударной группы все, что было, оставив в лагере только по три патрона на бойца.

Вечером, перед прорывом, Бойко смотрел на звездное небо и слушал лес. И было странно — небо чистое, не ветрено, а лес шумел — по примете, к дождю. Над кронами поднялась луна. Бойко думал о предстоящем прорыве, пытался представить, как все получится, как будут выводить из окружения всю эту массу людей, и сердился на луну…

Время тянулось медленно. На небе все так же холодно и беспечно мигали звезды, небосвод казался неизменным и недвижным, только медная луна поднялась выше, стала бронзовой. В диск врезалась сбоку темная полоса, будто луна высматривала что-то над макушками деревьев, как хищная птица. Заволокло б ее совсем, проклятую… Бойко отвернулся, глянул на часы, но подгонять никого не хотел. Это лишь усилит суету и вызовет неразбериху. В лагере шла подготовка, там собирали в группки женщин, ребятню и стариков, распределяли раненых, вязали носилки, паковали тюки. В это же время к участку прорыва подтягивались почти все боевые подразделения, в обороне оставались только наблюдатели и заслоны. Бойко понимал, что прорыв блокады, даже успешный прорыв, не венец делу, предстояло еще задержать противника и в эту же ночь увести людей в другой лесной массив, тоже болотистый, но более обширный и, главное, примыкающий к крупному партизанскому району.

К нему подошел фельдшер, который ждал у кромки болота, покуда скроются бойцы Хацкевича, и коротко доложил: «Все в порядке…» Бойко кивнул; фельдшер отступил к землянке, прислонился к тамбуру.

— Бакселяр, вода есть?

— Есть, — сказал тот, протягивая флягу.

Бойко сглотнул и запоздало удивился: он сроду не пил и не курил ночью.

— Сколько в тебе росту, Бакселяр?

— Метр восемьдесят.

— Ты когда родился?

— В феврале.

— Я думал, в январе… — Бойко улыбнулся. — Один английский ученый писал, будто самые рослые мужчины родятся в январе, а мелкота — в июне.

Бакселяр недоуменно смотрел на Бойко.

— А ночью или днем? — допытывался Бойко.

— Днем.

— Помирать тебе, фельдшер, не скоро! Большинство кончаются в час, близкий к часу рождения.

— Чудной вы, товарищ комиссар…

Старый полесовщик, знавший брод, увел группу Хацкевича, в лагере сгустилась тишина. Провожаемый фельдшером, Бойко обошел застывший в немоте табор беженцев. — загнанных войной в лес бездомных людей. Бойко различал, как беззвучно роилась толпа, видел облитые лунным светом лица, они были похожи на зеленые маски, и на всех было написано одно и то же — ожидание. Одни догадывались, а другие сами слышали передвижение партизанских подразделений с участка на участок и не могли не ощущать во всем этом взаимосвязи; все складывалось одно к одному: и розданные последние порции конины, и сбор боеприпасов для группы Хацкевича, и, наконец, поспешное снятие табора, и строгий наказ оставить на месте все, что потяжелее. Все жили ожиданием, и даже ребятня утихла — словно птицы перед ненастьем…

Бойко прошел к партизанскому кладбищу; там он снял фуражку, простился с теми, кто оставался в лесу навечно. Еще свежий холмик желтел и на могиле Можейко. Бойко постоял возле него и надел фуражку, еще раз оглянулся и тихо пошагал прочь, подумав, что отныне вражеские снаряды не будут перепахивать пристанище мертвых. Впрочем, лес этот примет, вероятно, на себя еще налет карателей: через верных друзей партизаны знали, что завтра-послезавтра немцы попытаются окончательно сокрушить оборону. Хорошо, если налет придется по пустому месту…

Но вот мысли Бойко перекинулись на живых, на сердце у него защемило: как там у Хацкевича, прошла ли группа по тайному броду, не заблудился ли проводник?

Бойко прошагал у самого болота, под ногами у него зачавкало, он наступил на немецкую каску, вспомнил, что на днях где-то здесь закончили свой путь прижатые к трясине каратели… В раздумье приблизился к первой роте, ее бойцы выдвинулись почти вплотную к ячейкам прикрытия и, затаившись в чаще, ждали сигнала к ночному прорыву. Левее, метрах в трехстах, сосредоточилась вторая рота, тоже в лесной гущине, и еще дальше — третья. Только здесь, всматриваясь в почти невидимые фигуры партизан, Бойко заметил, что стало темнее, луна скрылась в тучах; временами она появлялась в прогалинах, обливала мертвящим светом людей.

— Товарищ комиссар, садись.

Бойко машинально сел на пенек. Он подставил циферблат под лунный луч и следил, как неторопливо, дергаясь на каждом делении, кружит секундная стрелка; обошла круг, еще круг, еще…

Лес был похож на огромный муравейник. Вплотную к боевым порядкам примкнуло скопище живых людей. Впереди толпились сивобородые деды, в руках у многих были только лопаты и дубины. За стариками жались матери с детьми, они кутали платками младенцев; малыши не спали, тревожное состояние передалось им, но ни один из них не пискнул. Задние ряды подпирали, вся толпа медленно, шаг за шагом сдвигалась вперед.

— Тихо… — больше для себя сказал Бойко, его все равно никто не слышал.

Небо окончательно заволокло, в лесу стало черно. По кронам зашуршал дождь. В этом шорохе скрадывался шум множества шагов.

Но вот поднялись роты. Расчет был на внезапность. Боевые подразделения миновали свои передовые посты, влились в расчищенные от мин проходы и развернулись. Ни единого звука, кроме шороха дождя, не было в лесу. Плотные цепи партизан накатывались на позиции карателей. Бойко опасался, как бы не потерять ночью ориентировку; по замыслу необходимо было слегка доворачивать вправо, прижиматься к болотам — именно с того направления ожидался Хацкевич. В этом случае топи прикроют правый фланг, а развернутые влево роты будут удерживать образовавшийся коридор до пропуска всего табора.

— Товарищ комиссар!.. Ракета!

Но Бойко и сам уже заметил над вершинами далекое мерцание. Это был даже не свет, а едва отличимый проблеск, слабая вспышка, будто в глаза дунуло теплым посветлевшим воздухом. Однако эта подсветка не могла быть не чем иным, как ракетой, и ее уже восприняли все, потому что ее ждали, — ждали бойцы, старики, женщины, дети, и все понимали: сейчас начнется главное…

В цепи прозвучал выстрел.

— Пошли! — теперь уже громко и настойчиво потребовал Бойко.

Почти одновременно с командой залопотал вдалеке автомат, потом другой, донесся глухой взрыв гранаты… Взрывы и очереди переплелись в общий, многоголосый шум ночного боя: это приближался Хацкевич.

Бойко перестал различать отдельные выстрелы: он только силился не потерять общий пульс боя, чувствовать, куда клонится чаша весов, где нужно поддержать кого-то, а где все вершится без задержки.

Первая рота, смяв охранные подразделения гренадеров, прорвалась и загибала влево. Перед глазами Бойко вспыхивали и разбегались радужными кругами белые пятна, он знал, что это ночные выстрелы, но не слышал их и все ускорял шаг: он выводил в коридор беженцев — это казалось ему теперь главным. Он знал — кого-то зацепит пуля, одних подберут, а других оставят в лесу, и на пути уходящих людей останется кровавый след; он знал — потери будут велики, но он шел и шел впереди всей этой движущейся массы, иного выхода не было, и где-то пробивался навстречу к ним Хацкевич…

3

Генерал фон Шлегель был крайне возмущен. Как, до сих пор не раздавлен бандитский лесной отряд? Они ускользнули? Через болотные топи? Генерал отошел от бильярдного стола, поставил кий. Он ощутил на себе вежливо-сдержанный взгляд начальника штаба и распрямил спину, отчего его сухопарая фигура показалась еще более тощей. Генерал молчал, ему не хотелось говорить об этих партизанах, он видел неизбежные трудности, но после недавней поездки к Гитлеру все казалось ему особенно мрачным. Это произошло вскоре после повышения и перевода фон Шлегеля в группу армий «Центр», в Белоруссию, с Северного Кавказа, где он командовал специальным корпусом. Он ездил к фюреру с хитроумно обоснованным прожектом, но, когда доложил в ставке план возведения вокруг своих гарнизонов железобетонных крепостей — для защиты от партизанских набегов, — Гитлер цинично спросил:

— Вы не из тех генералов, что постоянно оглядываются назад?

Жалкий ефрейтор! Как мог он спросить это у Карла фон Шлегеля, одного из первых генералов вермахта! Впрочем, что следовало ждать от этого типа с потливыми руками, которому подают лед для охлаждения ладоней. Он шевельнул испачканными в мелу пальцами и лишь после этого заметил, что пальцы у него сейчас тоже влажноваты, да вдобавок еще дрожат, мелко и отвратительно дрожат…

Генерал вздохнул: что греха таить, исторические обстоятельства нередко приводили к власти далеко не лучших представителей человечества, а то и просто неполноценных особей…

Фон Шлегель не смог отстоять перед Гитлером свой план. Он возвратился в армию, придавленный немилостью фюрера. И он, и его штабники разделяли оценку сложившейся на Восточном фронте обстановки и прогнозы вышестоящих инстанций на ближайшую кампанию. По правде говоря, лично фон Шлегель имел кой-какие опасения: ему не нравились, например, отдельные симптомы в поведении русских, но он подавлял голос сомнения; его по-военному дисциплинированный ум заставил принять установившуюся в верхах версию — тем более что ее придерживался сам фюрер, — и утвердиться в мысли, что летнее наступление русских — а оно будет, его все ждали — произойдет значительно южнее, не захватит группу армий «Центр». Как говорят у русских, пронесет. Да и в конце концов — он солдат…

Днем генерал еще раз затребовал доклад о положении на подвластной ему территории. Доклад этот был составлен не без участия представителей местных властей, кажется «Центральной Рады Белоруссии» — по крайней мере так излагал переводчик, — и в копии был отправлен в ставку фюрера еще до поездки Шлегеля в Берлин. Листая сейчас доклад, он вновь остро пережил безрезультатность своей поездки и унижение. Да, да, именно ради борьбы с бандитами вынужден был старый солдат измышлять фантастические прожекты и расходовать энергию, достойную лучшего применения. Конечно, он старался смотреть на доклад уравновешенно, он не мог позволить себе легкомысленные эмоции. Но многое в докладе должно вызывать невеселые мысли, и в ставке обязаны были вчитаться в эти сообщения. За три года на территории Белоруссии разрушено большинство промышленных предприятий и все электростанции, не осталось школ и театров, зато действуют почти двести крупных партизанских отрядов! Они контролируют больше половины занятой вермахтом территории и представляют там Советскую власть; у них бессчетное число комитетов партий и молодежных организаций; у них там аэродромы и живая поддержка из Москвы; они засыпали листовками даже самые глухие и отдаленные селения. После этого стоит ли удивляться, что военное формирование «Белорусская краевая оборона» существует только на бумаге!.. Конечно, он солдат, но оглянуться никогда не мешает. Не мешает, особенно если за спиной расположен партизанский отряд во главе с этим одноруким комиссаром! Удивительно, откуда возник комиссар? Ведь русские ликвидировали институт комиссаров еще в сорок втором году. А что же однорукий? Чего он хотел, отсиживаясь в своем непролазном болоте? Во всяком случае, этот красный комиссар изрядно напачкал генералу от инфантерии… Пора с ним кончать, пора решительно кончать с лесными бродягами!

Размышляя о неуловимом коммунистическом фанатике, генерал невольно отдалился в те свежие еще времена, когда он наблюдал в родной Германии волнения, связанные с действиями национал-социалистов, которых многие принимали тогда за подлинных революционеров. Факельные шествия, всеобщий подъем, парады — все это взвинчивало националистические страсти, вызывало массовый психоз, потом «Хайль!» и костры из книг…

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

С рассветом на излучине реки пшикнула брошенная из немецкого окопа ракета. К берегу полз раненый сапер — он тащил скобы к мосту; он медленно подтягивал перебитую ногу, выгребая для упора ямки в песке, ставил в них локти и подавался на четверть. Он не стонал, а только беззвучно, сам себя не слыша, всхлипывал от обиды: ногу перешибло осколком одного-единственного за всю ночь снаряда, упавшего близ берега.

Скобы мешали раненому, он перекладывал их из руки в руку и полз, полз… Это был ротный парикмахер Сашка, по прозвищу Пат. Несуразно длинный и худой, с сонным лицом, он был медлителен, но безотказен в деле, давно научился минировать, разминировать, строить дзоты, дороги и мосты… Сашка полз, и в голове у него сидело занозой: начнется артподготовка, к мосту выдвинутся танки, а бревенчатый настил не связан… Перед этим Сашка шел, как ходят ночью, в рост; он держался грунтовки, которой больше года никто не ездил. Дорога вела, очевидно, к броду, а может, до войны и мостик здесь ладили — после паводков, — потому что на обочинах заметны были заплывшие от времени канавы. Вдоль канав ершился сбритый осколками, усохший ивняк, а на самом полотне зацветали гильзы, торчали из песка дырявая каска, размочаленное ложе винтовки и неразорвавшаяся, бесхвостая мина. На этой самой дороге, когда оставалось до реки метров сто и пора было принять левее, напрямик к мосту, упал снаряд… Боли Сашка не ощутил и в горячке поволокся дальше, свернул на луг, который был уже не луг, а перепаханное взрывами поле боя; выстрелов больше не последовало, Сашка не прятался, не заползал в воронки, но и так было тяжко; куда ни ткнись — вздыбленная земля, выбросы грунта, навалы камней и мелкой россыпи под густым слоем ржавых осколков; эти осколки рвали одежду и впивались в кожу, но он не обращал на мелочи внимания, помнил: его ждут, и этот луг — единственный путь к реке. Сашка знал, сколько прошло тут неудачных боев, догадывался, сколько полегло солдат в этих местах, и ему померещилось, будто в каске, на дороге, белел череп… Сашка вздрогнул, поднял голову, стал напряженно вглядываться в приречный, чуть возвышенный травянистый вал. Возле самой реки он ощутил нестерпимую боль и подумал, что ему не доползти…

Последние метры он добирал уже минут тридцать, а река словно удалялась. Ногу жгло, и Сашка с трудом подавлял крик; он захлебывался, утыкаясь ртом в песок, потом в траву — возле вала уже зеленела трава… Вал обрывался к воде, внизу — Сашка знал — его ждали товарищи. Минуты две он лежал без движения, как мертвый, затем перевалился на бок, уложил перебитую ногу на здоровую, пополз. Когда до обрыва остался метр, он протянул руку и выпустил скобы. Железо звякнуло, под обрывом раздался недовольный басок сержанта Наумова:

— За смертью тебя посылать, курицын сын!

Небольшая река Лучеса укрывалась в нейтральной полосе, но в светлое время все подходы к ней простреливали немцы, и нужно было спешить, утром — наступление; об этом знали уже все: разведчики и связисты, пехота и артиллерия, танкисты и саперы… В эту последнюю перед прорывом ночь саперы собирали на Лучесе тяжелые мосты — под гусеницы, — и на левофланговом переходе, где самолично находился новенький комроты, не хватило скоб.

Новенький командир саперной роты — это был Крутов — подхватил Сашку под руки, но ротного тут же позвали к мосту. Задержку в работе он относил на свой счет и едва дождался поковок. Ведь знал же — бери скобы с запасом, но промахнулся… Роту он принял перед самым наступлением, многих разбросанных по мелким работам солдат в глаза еще не видел, хотя рота была та же, которой он командовал до ранения. Накануне отъезда из госпиталя Евгению вручили выписку из приказа и письменное поздравление с новым званием: теперь он ходил в чине капитана. Нелегко дались ему первые годы войны — и выход из окружения на Украине, и бои на Кавказе, и госпиталь… И вот опять фронт.

Низководный мостишко полоскал в реке брюхо, проезжая часть держалась почти на плаву, и нужно было немедля закрепить на рамах хотя бы крайние прогоны. Когда подали скобы, кто-то из саперов обмотал обух топора портянкой, приложил к скобе чурбак и стал бить. Глухие, невнятные удары понеслись над водой.

— Услышит фриц?.. — забеспокоился Крутов.

— Не… — заверил Наумов. Он накануне вернулся с разминирования, Евгений исподволь разглядывал его и радовался: Наумов был все такой же ладный и надежный.

Много воды утекло после того, как швырнуло Евгения на госпитальную койку. Были бои и переформировки, и старых саперов поубавилось — кто погиб, кого перевели в другие части, — но костяк в армейском инжбате остался. Так и вышло, что Евгений нашел в роте уже двух «старичков» — Сашку-Пата и Наумова, — хотя еще не всех саперов видел. Он глядел в темную реку, отмечая, как бегут от рамных стоек круги. После каждого удара — круг… Это был пульс, каждый удар топора глухо отдавал в голову, все тело напрягалось в струну, ждало выстрела… Словно для защиты от пули, он присел, макнул руку в воду. С ладони закапало в воду: цок… цок… цок… Саперы перешли ко второй раме, там было по грудь, они ворошились в воде и тихо договаривались: «Выше, выше… левее…» И опять над рекой колыхнулось: гах, гах!.. Было просто странно, почему до сих пор по ним не стреляли. Евгений несколько успокоился, ощутил, как спало с него напряжение, тело будто размякло, и только руки не отпускало, они тряслись мелкой, отвратительной дрожью. «Отвык…» — сердился Евгений. Чтобы не выдать себя, он пошел назад, к обрыву, в котором солдаты прокапывали съезд к реке.

Сашка-Пат оказался ранен, это была плата за просчет Евгения, он нахмурился. А тем временем Наумов и двое солдат распороли на ноге у раненого голенище и штанину и бинтовали к ноге самодельную шину; это напомнило Евгению, как резал он в сорок первом году руку раненому комиссару Бойко… Евгений склонился над Сашкой, но тот лежал с закрытыми глазами, стонал; приволокли носилки, Сашку отправили, так что Евгений не успел словом перекинуться с земляком.

У реки держалась последняя предутренняя темень. Пользуясь этим, саперы тащили через луг настил, горбыль для вымостки подъезда. Двое солдат сбросили у моста пакет досок, распрямились. Евгений не различал лиц, но силуэт и чуть сутулые плечи одного из них показались ему знакомыми. Подошедший Наумов распорядился:

— Янкин, возьми ломик.

Евгений насторожился: не тот ли Янкин, с которым пересекали они в сорок первом Украину? Он пошел прямо на солдата и уже издали понял, что тот самый; глядел в лицо Янкина и видел, что солдат тоже узнал его.

— Товарищ ротный… товарищ капитан… Евгений Викентьевич… — Лопотал Янкин. Евгений неловко схватил солдата за шею и поцеловал. Оба они, в два голоса, заговорили, не слушая друг друга и не видя никого. Евгений обнимал солдата, а Янкин в смущений шептал: «Евгений Викентьич, вон как…» Они присели над обрывом, никто не мешал им, все понимали — какая встреча у людей, не лезли с расспросами.

Все лицо и грудь Янкина были иссечены осколками, все было в шрамах и синих пороховых крапинах, будто в татуировке. Тяжело, медленно поправлялся он после подрыва на минном поле, четыре операции перенес. Но это ничего — не свататься! — хуже, что его донимали, особенно на перемену погоды, раны в груди. Янкин был уже немолод, но бодрился, поведал, как предлагали перевести его в кашевары…

— О ком еще… О Бойко нашем слышали? — спросил он.

— Не-ет… Нет, ты подумай! В Белоруссии довелось. Ой, Янкин, откуда ты, чертушка?

— Это вы откуда? Я после госпиталя уже полных два месяца.

— Ну и ну! Как вспомнишь, бывало…

Янкин замолчал; он всегда был не говорун, а тут за пять минут выложил столько, что на месяц хватило бы.

К ним подошел Наумов. Сержант из вежливости остался чуть в сторонке, но Янкин как бы пригласил его к разговору:

— На днях ба-альшой юбилей!

— Какой? — оживился Наумов.

— А двадцать второе.

Оба примолкли. Евгений понял их внутреннее состояние: подготовка к наступлению уже несколько дней держала всех в напряжении, это напряженное возбуждение выливалось то в смех, то в раздражительность, а то и в неудержимую болтливость… Да и заботило Евгения в эти минуты другое: как доставили в медпункт раненого Сашку; казалось, только сейчас дошел до него смысл поведения Сашки: тяжело ранен, а полз не в тыл…

Работы на переправах почти всюду свернулись, настала беззвучная и потому тяжелая пауза, в которой привыкшие к сутолоке саперы не находили себе места. Евгений, сидя под обрывчиком, не раз уже смотрел на часы, но время словно остановилось, он ловил себя на обрывках беспокойных мыслей, связанных с этой речушкой в нейтральной полосе и переходами через нее… «За мосты на Лучесе отвечаете лично», — напутствовал его комбат. Комбат час назад был здесь, остался доволен ходом работ и ушел в другую роту.

— Товарищ капитан, телефон!

Евгений взял трубку. Говорили из штаба батальона, требовали сводку о выполненных работах.

Работа на мосту кончилась, над Лучесой светало. Поднявшись в рост, можно было в густой синеве различить опушку леса на той стороне, за поймой. Ночью там было спокойно, однако под утро немцы взялись кидать то на дорогу, то в реку снаряды и мины, будто догадывались о чем-то… А может, так казалось, они ведь каждое утро крестили нашу оборону, хотя все к этому привыкли, и только нынче каждый выстрел принимали настороженно, с опаской. Евгений стоял с трубкой в руке и смотрел за реку, но лес, пожалуй, скорее угадывался, нежели был виден; не зная — не отличишь. Вровень с глазами волновалась некошеная трава, оттуда наносило луговой запах. Евгения потянуло лечь, он зевнул и положил трубку. В синеве порхнула птаха, Евгений повел за ней глазами, повернулся и увидел шедших к обрыву солдат; шатаясь, они несли на плечах последние плахи и жерди. На самом мосту уже никого не было, лишь в воде, возле рамных опор, стояли с топорами в руках саперы: детали моста были только приживлены, с началом артподготовки предстояло вогнать штыри и скобы по-настоящему.

— Вы безотлучно в роте? — спросил Евгений Наумова.

— В сорок третьем было ранение. На побывку пустили, неделю подарил начальник. Медаль и отпуск — в один день.

— Счастливый!..

Сержант понимающе повел головой, спросил разрешения солдатам курнуть — дым в рукава. Евгений позволил — и опять:

— Значит, в армейских саперах? А я как попал в госпиталь, так и провалялся. Украина, потом Кавказ…

— Скажите, куда допер Гитлер!

Евгений задумчиво посмотрел в умные глаза сержанта, но ничего не сказал, перевел взгляд на циферблат. Саперы тоже примолкли, ждали артподготовки на своем участке, ждали наступления. Евгению было то жарко, то холодно, он наконец накинул на плечи шинель. Наумов с цигаркой в кулаке на носках пробалансировал по настилинам, склонился, дал затянуться мокнущему в воде саперу, потом другому. Оба по очереди сосали самокрутку и неторопливо выпускали под пролеты дым.

— Дорвались? — приговаривал Наумов.

— Уши опухли, сержант…

До первого залпа оставались считанные минуты… Евгений зябко повел плечами, на гимнастерке его звякнула медаль.

2

Медаль «За оборону Кавказа» Евгению вручили уже в Белоруссии — двадцатого июня, за три дня до начала прорыва, когда его неожиданно вызвали в штаарм — к начальнику инженерных войск. Впрочем, в тот день Евгению все равно нужно было в батальон, он поехал и узнал о награждении, так что шел он к полковнику в том спокойном и приятном настроении, которое образуется, когда ты уверен, что вызывают не для разносов и внушений. Армейский инженерно-саперный батальон дислоцировался в том же лесу, что и КП армии, однако дорога в штаарм лежала через небольшую, чудом не сожженную зондеркомандой деревеньку. Из деревеньки этой жителей выгнала в свое время оккупация, многие ушли куда глаза глядят и погибли, но кое-кто вернулся после освобождения, и через малое время в избы понабилось столько народу — родни, погорельцев, беженцев, — что втиснуться в дом человеку было мудрено. Армейское командование не пользовалось там ни единой постройкой и строго приказало частям: никаких мастерских, никаких складов и тому подобных воинских учреждений не располагать в деревне. Однако же всякий проезжающий тянулся к жилью, это была потребность — подышать жилым духом, перемолвиться с бабой, со стариком или хоть с детьми. Не упустил случая и Евгений, он зашел в одну из серединных изб, потому что в первой и второй от края уже балясничали какие-то служивые: может, связисты, бредшие по линиям, а может, заезжие шофера или снабженцы; маршрут этот проходил через армейский узел связи и выводил в тыловые части. Впрочем, по лесным дорогам даже в светлое время подтягивались свежие части, а уж ночью ползли сплошные колонны: тягачи с пушками, танки, транспорт… В эти последние перед наступлением дни Евгений по большей части сидел на передовой, но все же дела изредка выгоняли его на часок в штаб батальона, и тогда он примечал по опушкам и рощам новые позиции артиллерии, видел отпечатки гусениц на лесных просеках и проезжающих на «виллисах» в штаарм хорошо экипированных офицеров. Видели движение войск и жители деревеньки, и в разговорах с заезжими так или иначе выказывали к этому свое отношение.

— Проходите! Долго ли топтаться будете? — встретила Евгения на пороге избы закутанная в платок женщина. — Говорю — из лесу когда? — допытывалась она, видя, что офицер не понял ее.

Евгений поздоровался и рассмеялся: вопрос был категоричен и непосредствен, лучше не придумаешь. За столом все серьезно смотрели на Евгения, ждали ответа, и лишь единственный в доме мужик — дедок лет на восемьдесят, не иначе старый вояка, — смешливо хихикнул, поцапал пальцами бороду и тенорком затянул:

— Ска-ажет баба!

— А и скажу! — не сдавалась хозяйка. — Едут же, едут… Техника!

Евгений видел, что ответ его необходим этим людям, понимал, какого ответа ждали они, но в любом случае мог сказать лишь одно: скоро. Он так и сказал; из-за спины хозяйки на него зыркнули чьи-то любопытные глаза, прикрытые козырьком-платочком. Евгений как усмехнулся, так и не убрал с лица улыбки, даже когда вернулся в машину. Глядя на него, и водитель растянул рот, и они поехали, улыбаясь друг другу.

Блиндаж у начальника инженерных войск был основательный: в нем полковник Кудин и работал и отдыхал. Евгения он принял сразу, в блиндаже собралось уже человек шесть саперов, как видно, все по одному поводу. В подземном помещении стоял тихий, стеснительный говорок, хотя сам Кудин — рослый и объемистый мужчина с серым лицом — был как никогда многословен.

— Садись, капитан, — пригласил он Евгения.

После вручения медалей в блиндаже накрыли стол, откуда-то появились две луковицы, порезанное наскоро сало, рыбные консервы, бутылка водки и вино. Но не сразу Евгений раскусил, по какой такой причине болезненный и, как говорили, суховатый Кудин устроил необычный прием.

— Снимайте медали, — скомандовал он, как только все устроились за столом. Это было неожиданно, награжденные не вдруг приняли команду. Однако Кудин поднял бутылку и ждал, пока выполнят его требование. По его подсказке каждый опустил медаль в свой стакан, полковник покропил новые медали водкой и, чокаясь со всеми, сказал:

— Пейте, друзья!

Пить там было нечего. Евгений понимающе переглянулся с соседями, ему казалось, что все затаили одну и ту же едкую мыслишку: «Самому нельзя, вот и обозначил для запаха…» И все-таки офицеры с удовольствием подчинились ритуалу, тем более что посидеть за праздничным столом — пусть и скромным — в войну доводилось редко. Евгений тоже лизнул вытекшую из стакана слезу и, хотя не был выпивохой, с вожделением уставился на бутылку.

— Что, капитан, повторить? — засмеялся Кудин. Он дождался, пока медали были приколоты, налил по-настоящему. Евгений решил, что полковник не такой уж сухарь, и потянулся за салом. В блиндаже было душно. Евгений машинально расстегнул ворот гимнастерки, но спохватился и стал застегивать.

— Сиди, — сказал полковник. — Отвык от формы? В роте освоился?

— Нет… то есть так точно!

Разговор шел, что называется, на общие темы, один из офицеров даже загнул анекдотец, но полковник вдруг спросил рассказчика, зачем отправлена в тыл его связистка, на что тот доложил, что держал ее сколько возможно… Из реплик Евгений понял, что связистка воевала с первого дня войны и что вместе с ней воевал муж, а когда мужа убили — выяснилось, что она в положении; разговор этот явно был продолжением какого-то прежнего разговора. «Что ж, — подумал Евгений, — и на фронте жизнь… живой человек». Ему хотелось спросить под настроение о начале наступления, но он знал, что подобный вопрос задавать не положено — все будет объявлено, когда придет срок. И все-таки у него вырвалось:

— Скорей бы!..

Он проронил эти слова так, думая почему-то о неизвестной и, по сути, безразличной ему беременной связистке, но сосед слева сейчас же подхватил:

— Эйзенхауэр в Нормандии вторую декаду копается…

— Все-таки Атлантический вал! — отозвался Евгений.

— Мы не знаем, — заспорил сосед. — Может, вал, а может, провал… Темпы!.. Где темпы?

— Нужен порт. Нужна исходная база.

— Три года готовились! Не знали, что нужно…

Полковник Кудин молча наблюдал спор, ему нравился задор молодежи, но он ничем не выдавал своего отношения к предмету спора. Евгений с горячностью глянул на него, поразился: «Неужели старику безразлично, как дела во Франции?»

Евгений рассеянно повел глазами по сторонам и разглядел, что в блиндаже прорублен вход в другую комнату, дверь была завешена плащ-палаткой, а рядом стояли на полке телефон и аккумуляторный фонарь. В этот миг аппарат ожил, это был короткий, случайный звонок, но Евгений уже не мог оторваться от него и забеспокоился. Он видел, как невозмутимо поднял полковник стакан с недопитым вином, собрался что-то сказать, но ни сказать, ни выпить не успел: телефон затрезвонил всерьез. Кудин взял трубку. С минуту он слушал, потом крутнул ручку, вызвал из отдела майора Зубова. Через минуту майор появился, Евгений оглядел его и невольно встал.

— Звонил командующий, на переднем крае непонятные взрывы. Берите машину, товарищ Зубов и… вот вы, — указал полковник на Евгения.

Видавшая виды эмка, в которую втиснулись майор с Евгением, вскоре выбралась на шоссе, покатила в сторону Витебска. По существу, Евгений направлялся на участок, где действовала его рота, и это было ему на руку; да и местность знакомая, он сегодня добирался в штаб по этой дороге. Но сейчас он разглядывал сквозь стекло и не узнавал перелески и болотистые луговины, окинутые светлыми березами взгорки и дымчатые низинные ельники. Все дышало миром, покоем; лишь когда машина выбралась на простор, глаз невольно отметил давно не паханные, поросшие бурьяном рыжие поля. Евгений покосился на майора, хотел спросить, не с ним ли отходили в сорок первом, но вместо этого спросил другое:

— Зачем такая срочность? Ну, взрывы и взрывы… Снаряды, мины…

— Начальство хочет уточнить…

Возле кустов ржи-самосейки пританцовывала лиса, она не обратила на машину ни малейшего внимания.

— Я вас помню, капитан, — улыбнулся при виде расхрабрившейся лисы майор. — Вы были под Киевом?

Они вспомнили, как Зубов, тогда еще старший лейтенант, выходивший из вражеского тыла после выполнения задания, присоединился ко взводу Крутова, как вместе переходили линию фронта… Многое перебрали они, сидя в эмке, трясущейся по старой витебской шоссейке.

На время оба примолкли, Евгений стал наблюдать дорогу впереди машины. Чем ближе, к передовой, тем хуже становилась шоссейка. Наконец она и вовсе потеряла первозданный вид, уже невозможно было различить, какое покрытие тут было прежде. Эмка едва пробивалась в густом месиве, вязкая жижа засасывала колеса, но обрызганная серой кашицей машина все лезла и лезла вперед. Сколько же русской и немецкой техники прошло по этой ленте туда и обратно! Евгений положил кулак на спинку переднего сиденья и уперся в него подбородком.

Чем ближе подъезжали они к главной полосе обороны, тем отчетливей замечалась подготовка к наступлению. Сначала на третьей, а потом, по мере продвижения эмки, на второй позиции главной полосы пехота копала добавочные траншеи, и наметанный глаз сапера безошибочно отметил: копали ложные траншеи, копали мелко, на штык. Зато ближе к передовой в всамделишном окопе двое солдат выдирали и кидали жерди под колеса засевшего грузовика. В прежние дни у кого поднялась бы рука на такое… И еще — вертикальные маски над дорогой, их тоже поставили недавно, и зря — чересчур заметно…

Легковушка остановилась в лесочке, за километр от переднего края. Здесь их ждал полковой инженер, он представился, это был сдержанный, со скупыми движениями офицер. Зубов посмотрел на его щегольской планшет с длинным — словно у летчика — ремешком, на легкие парусиновые сапоги и спросил:

— Чего там наплел ваш взводный? Что за взрывы?

— В нейтральной мостик полетел. Бабахнуло ни с того ни с сего.

Из первой траншеи было видно: на болотистом ручье зияла здоровенная воронка. Ее уже залило водой, но вокруг блестел свежий грунт и валялись раскромсанные прогоны, сваи, настилины. Возле самой воронки лежала на боку заляпанная грязью немецкая самоходка. Она давно была подбита и ржавела, ее знали вплоть до штаба армии, а в полку наносили на все схемы как постоянный ориентир. И вот — под ней рвануло.

— Как она умудрилась? Стояла-стояла… — удивился Зубов.

— Мы ходили, — ответил полковой-инженер. — Как видно, старый фугас поднялся. Сработал часовой замыкатель.

— Чей?

— Хм… Я не бог, может, с сорок первого остался…

— Так и доложим.

Зубов захотел лично осмотреть место взрыва и выскочил из ячейки. Полковой инженер и Крутов последовали за ним, втроем обошли они самоходку, рассмотрели на днище и ходовой части следы взрыва, постояли на валу воронки. Зубов потрогал сапогом веселый березовой сучок, ковырнул еще раз.

— Что это? Гильзы почему свежие?

— Разведка боем была, — доложил полковой инженер. — Ночью.

Евгений машинально поднял гильзу. Обычная латунная гильза, от нее еще пахло, и Евгению казалось, что из кустов вот-вот грохнет выстрел, ему захотелось уйти из нейтральной полосы, но он не мог ускорить шаг и держался инстинктивно позади майора. «Отвык», — оправдывал он себя, но по неестественно широким взмахам рук своих спутников угадывал, что и они напряжены и помнят, что позади, быть может, провожают их чужие взгляды, а то и мушка в прорези.

Из нейтральной полосы своя оборона казалась необычной: замаскированные, почти незаметные брустверы, безлюдные жердевки на болотцах и кусок перемолотого шоссе выглядели мертвыми. Перед самым бруствером Зубов остановился, обернулся к Евгению.

— Тебе далеко?

— Километров пять.

По рокадной дороге добрались они до КП полка. Дальше охать было нельзя, Евгений и Зубов выбрались из машины.

— Приятно, что встретились, — сказал Зубов. — Я вот ходил по нейтралке, накатилось прошлое… Да вот ходил недавно к ним в тыл, лагерь женский там видели… Да… Стоит выскочить за первую траншею, и ты будто на другой земле.

3

На рассвете двадцать третьего июня под Витебском ударила артиллерия, с восточной стороны небо прорезали огненные хвосты; свист эрэсов, фырчанье снарядов и упругие хлопки сжатого воздуха пронеслись, как стая диких птиц, над передним краем, на Лучесе колыхнулась и пошла мелкой зыбью вода. Снаряды полетели за реку, но первые залпы оглушили саперов; Евгений приоткрыл рот и хватал воздух, желая облегчить давление на перепонки; в ушах его стоял сплошной звон, все кругом казалось каким-то уплотненным и тугим. Евгений водил рукой по траве, он сидел под обрывчиком, у самого берега, и видел только воду и мосты — три или даже четыре, если считать тот, у которого он сидел. Подпаленная утренним солнцем река до самой излучины брызнула отсветами.

— Ну, благослови! — над ухом у Евгения сказал Янкин, но Евгений не услышал его, точнее, услышал, но словно откуда-то издали.

— Теперь — да! — прошептал Евгений, вставая. Но оказалось, он кричал во весь голос — Янкин отпрянул от него. Евгений удивленно посмотрел на солдата и ступил на обрывчик.

Подавленная шквальным огнем немецкая оборона не отвечала ни единым выстрелом, саперы один за другим взбирались на обрывчик. С него виднелось заречье, но смотреть там, по существу, было нечего. Всюду, сколько окидывал глаз, простиралась сплошная завеса дыма и пыли; вздымались ввысь огненные клубы, и текли по земле бурые языки, зализывая окопы, блиндажи, землянки и порванную колючую проволоку, вверх летели бревна, доски, колья от заграждений; снизу, подсвечивая горячее брюхо дымной завесы, мигали желтые взрывы, на земле и в воздухе все кипело.

Через несколько минут на участке прорыва образовалась пауза, артиллерия умолкла. Внезапно наступившая тишина была еще неприятней. Евгений шевельнул челюстью, стараясь освободиться от закладок в ушах, и все глядел на немецкую оборону; за поднятой в воздух черно-бурой стеной он не мог узнать знакомой местности: ни синей полосы дальнего леса, ни разбросанных по полю отдельных деревьев, ни изгиба дороги — ничего не осталось от знакомой панорамы, только подгорелый колышущийся вал распотрошенной снарядами, взвешенной земли и дыма. Но вот артиллерия перенесла огонь в глубину, и Евгений услышал за спиной рокот, это выдвигались к реке танки. В это же время над полем боя появились самолеты. Высоко и медленно плыли во вражеский тыл бомбовозы, сверху и несколько в стороне от них неслись истребители. Скоростные машины меняли высоту и направление, то опережая ровно гудящие эскадры подопечных, то несколько отставая; наконец часть истребителей развернулась широкой дугой и, набрав высоту, вновь сравнялась с бомбовозами. Было видно, как бомбовозы, не меняя ни высоты, ни направления, ссыпали смертельный груз. В глубине вражеской обороны загрохотали взрывы. Эскадра за эскадрой тяжелые самолеты заходили на объекты. Отбомбив, отваливали в сторону Витебска, разворачивались и опять шли на цель…

Танки тем временем уже подошли к реке. Колонна остановилась, из люка переднего танка высунулся офицер.

— Кто старший? — крикнул он. — Выдержит?

— Давай! — ответил Евгений. Он стоял на осевой линии моста и показывал пальцем первую передачу. Бронированная машина лязгнула траками, мягко опустилась по съезду на береговой пролет. Мост поскрипел и слегка сел, за первым танком пошел второй, третий…

Саперы уже прибирали свой инструмент; они знали, вскоре наступит для них самое тяжкое — сопровождение танков в глубине обороны противника. Почти каждый из них, если не считать двух-трех новичков, бывал в танковом бою и представлял, что это такое. При прорыве разрушенной и подавленной артогнем первой позиции танки проходят как нож в масле, но зато потом, на второй, на третьей позиции… В глубине танки притягивали на себя все уцелевшие и ожившие огневые средства врага, которые нещадно косили почти беззащитных саперов.

Возле моста вылез на сушу и тут же переодевался промокший до нитки Янкин. Он уже под танками добивал на опоре скобы.

— Не кувыркнутся крайние прогоны? — для порядка спросил его Наумов, хотя не раз заглядывал под пролеты и отлично видел, что там все в норме. Янкин ничего не ответил сержанту, понимая, что вопрос не требовал ответа; он только ухмыльнулся, продолжая стоять голышом и поворачиваясь к солнцу то мокрыми ягодицами, то животом. — Значит, выдержат, — сам себя заверил Наумов.

— В старое время тебе следовало под мостом стоять, — буркнул Янкин.

— Одевай-ка штаны, мудрец! — распорядился сержант. — Вон начальство.

Одевшись, Янкин позырил туда-сюда, ища глазами не начальство, а кухню. Старшина вскоре объявился! Кухню загнали под ивовый куст, саперы дружно потянулись харчиться.

— Захвати на меня, — сказал Наумов.

— Котелок давай!

Наумов удивленно посмотрел на Янкина: обычно тот брал на двоих в свой котелок. Янкин понял взгляд сержанта, пояснил:

— В свой — капитану, а то опять забудет…

— Дело. Получи заодно и наркомовскую на капитана. Если что — старшину за горло. Капитан, мол, нуждается.

— У нашего старшины — держи карман шире… — замялся Янкин, но все же согласился. — Манерку подай.

Наумов снял с ремня баклагу, отвинтил, слил на траву остатки вчерашнего чая.

Возле кухни Янкин сначала получил три порции хлеба. Вынув из каски пилотку, он сложил в нее хлеб и, как все опытные солдаты, встал за водкой. Вопреки ожиданиям, старшина щедро влил ему триста граммов, а может, и поболе — стоило заикнуться о капитане; старшина был не новичок в службе, по пустякам не мелочился. Довольный таким оборотом дела, Янкин вразвалку подошел к кухне. Повар еще не открывал котел, убеждая саперов — пусть супец попреет минут десять.

Попреет так попреет. Кто бы спорил, а саперы, довольные законченной работой и настроенные благодушно, не роптали.

— Не получил, размазня? — спросил Наумов, подходя к Янкину. Янкин и сам, после многочасовой купели в Лучесе, настроился погреться чаркой и закусить, а потому воспринял слова сержанта несколько болезненно. Он смахнул с куста горсть листьев, помял один в ладони, сунул в рот. Во рту стало горьковато, Янкин сплюнул.

— Характером ты, Наумов, как ивовый лист… Вот уж язва!

— Мой характер немец наточил!

— На своих хоть не лаял бы… — Янкин хмурился, его рубчатые шрамы на щеках не располагали собеседника к опрометчивым шуткам. Наумов перевел разговор на другое, но Янкин не слушал, и оба уставились на мост, по которому нескончаемым потоком хлынули самоходки, орудия, бензовозы, грузовики со снарядами, мелькнула кухня, две «санитарки», и опять — артиллерия, гусеничные тягачи…

— Тронулось. Не то что в сорок первом… — Наумов невольно вздохнул: — Характер! Побитых детишек из колодца вынал? Не приходилось? — На лице сержанта все еще светилась улыбка, но от этой улыбки Янкину стало муторно.

— Не приходилось, — сказал он. — Скоро там?

Повар уже поднялся на свое возвышение и обтирал полотенцем черпак. Дело было на мази, из клапана выбивался макаронный дух, щекотал ноздри; подталкивая друг друга, солдаты обступили кухню.

— Давай, слышь! Горючее выдыхается. Пока черпак вытрешь — танки в Берлине будут!

— До Берлина на животе ползти да ползти… — с видом мудреца поохладил повар солдатский пыл.

— С твоим пузом поползешь!.. Наливай, философия.

Повар освободил барашки, откинул крышку.

Молодой, из пополнения, солдат Пинчук, озоруя, незаметно присобачил под ремень Янкину бумажный ярлык, содранный с заморской тушенки. Саму банку он опростал и пустил в реку — кораблик… Поскучневший Янкин ненароком приметил на воде эту банку, долго следил за ней, покуда не уплыла под мост. По мосту все так же размеренно двигались войска, саперы пооткрывали котелки, все шло своим чередом, и откуда налетели самолеты — никто не видел; их услышали, когда над головами завыли бомбы.

Первая серия взметнула землю и воду — но правее моста, и движение по нему не прекратилось, только машины дернулись, как игрушечные, прибавили газу; на самой же дороге, на подходе и за мостом, все ринулось по сторонам — автомобили, пушки, люди… Взрывом опрокинуло танк, отлетела сорванная башня, за танком приткнулись два грузовика, задний горел, не давая отойти переднему. Поблизости залопотали зенитки. Повторная серия бомб валилась уже на виду у танкистов, шоферов и саперов. Евгений видел, как вытянулся во весь рост возле щели и грозил кому-то кулаком — наверное, зенитчикам — прибывший на переправу генерал. Возле него толпились офицеры, по целине сдавал задним ходом к щели броневичок, но генерал отмахнулся от него, и броневичок убрался в кусты; через мгновение он опять попятился к щели, в это время бомбы засвистели и накрыли площадь перед мостом, темная земля вздыбилась, заслонила щель, людей и броневичок. Откуда-то с ближайшего аэродрома, натужно набирая высоту, примчались истребители, в воздушной схватке все перемешалось, свои и чужие самолеты распались на группы, и вся громадная карусель заметно смещалась на запад.

Евгений с сожалением обнаружил откинутую взрывом кухню; ее повалило у самого берега, и в реку стекал суп, но было не до супа, вместе с саперами он понесся спасать пострадавших. На счастье, все были целы, окопчик только припорошило и сорвало телефонные аппараты. Связисты копошились, налаживая линию, а генерал по-прежнему стоял возле бруствера, вытирая платком лицо и отряхивая с себя густой слой пыли. Рядом с ним находился полковник Кудин.

— Товарищ командующий, — говорил Кудин, называя генерала Колосова по должности и этим как бы выделяя его из числа других генералов, рангом пониже, — правофланговый мост свободен, однако второй эшелон нацелен на эту переправу…

— Связь готова? — не дослушал его командующий.

— Так точно! — подскочил сержант-связист и замахал пилоткой. К щели вновь подкатил знакомый уже броневичок с рацией, из дверцы наготове торчала рука с трубкой.

Евгений подошел к полковнику Кудину, но тот опять что-то докладывал генералу Колосову; тут же стоял майор Зубов, но Евгений смотрел не на Зубова, а на генерала, ему казалось, что он знал его.. Генерал, взяв трубку и отдав по радио распоряжение, скользнул взглядом по Евгению, поманил пальцем:

— Саперик, кажется, знакомый?

— Войну начинал в вашей дивизии… — Евгений признал своего бывшего командира дивизии, а теперь командарма.

— Ты, саперик, за эти, годы в капитаны вымахал, а я — только на одно звание!..

Евгений понимал состояние командующего и радовался простоватой шутке. Может быть, тот чувствовал себя так же, как Евгений при нежданной встрече с Янкиным, когда не мог думать ни о воинских званиях, ни о должностном различии, когда перед ним был просто боевой товарищ, не более… Разумеется, генерал не знал Евгения так, как Евгений знал Янкина, и все равно их единило пережитое.

— Разрешите идти? — спросил Евгений.

— Ступай, саперик. Рад я… — Генерал не успел докончить фразу, из щели раздался голос связиста:

— Товарищ генерал, срочно!

В первый же день оборона противника была прорвана на десять километров в глубину и до пятидесяти по фронту. На следующий день на этом направлении ввели в прорыв фронтовую конно-механизированную группу, в результате через два дня после начала наступления советские войска завершили окружение витебской группировки немцев и ворвались в Витебск. На этом же направлении для развития успеха вводилась в сражение танковая армия.

Роту Крутова, как, впрочем, и весь инженерно-саперный батальон, назначили сопровождать танки. На марше, километра за два до рубежа ввода, когда началось расчленение колонны, Евгения окликнул майор Зубов. Они на секунду встали вблизи немецкой траншейки, мелкой и запаханной снарядами. Всюду виднелись свежие следы боя, в самой траншейке валялись трупы и какие-то обломки; у темного лаза в подземное убежище чернели на песке рассыпные грампластинки, на одной отсвечивала латунная гильза, Зубов задел ее концом свисающей в руке склейки. Евгений увидел на сотке четко вычерченную коричневым карандашом систему немецкой обороны с изломами траншей, огневыми точками, проволокой и минными полями.

— Туго придется саперикам… Ну, на дорожку! — Зубов побрякал флягой. — Успехов!..

— Уж как придется, — согласился Евгений.

— С разведгруппой в тыл не желаешь?

Ответа Зубов не стал дожидаться, а вскочил в подошедший «виллис» и укатил вслед за танками.

Вскочил на подножку саперного грузовика и Евгений.

Он пробовал думать о предстоящем бое, настороженно, как всегда в таких случаях, ждал первого выстрела, знал, что вот-вот все начнется, но связно думать обо всем этом не мог. Он не сомневался в правильности своих действий — его саперы были распределены по танковым ротам и взводам, с ним находилось в резерве лишь отделение Наумова, — и может быть, эта уверенность в успехе была той внутренней пружиной, которая постоянно поддерживала его решимость и упорство в бою. Однако после разговора с майором Зубовым на душе Евгения осталась тень беспокойства, он подумал, что кто-то же должен идти в тыл… Такое заключение показалось ему недостаточно определенным, ничего не изменило в его состоянии, он себя обругал и вдруг решил, что именно он и должен пойти с разведгруппой: если не он, то кто же? У него свалилась гора с плеч; мысли его вновь обрели легкость и независимость, все встало на свои места, все было ясно. Евгений высунулся из кабины и посмотрел вперед, но Зубова уже не было. Машина медленно ползла в общей колонне, по гусеничным следам, и было видно, как танки веером сместились влево и вправо, перестраиваясь в боевой порядок. Из-за рева множества моторов Евгению заложило уши, он ничего не слышал. В кабину заносило песок, мелкая пыль слепила глаза, хрустела на зубах. На ухабе машину тряхнуло, мотор заглох, но Евгений еще секунду сидел, чего-то ждал; потом открыл дверцу, выбрался наружу и различил стук немецкого пулемета. По этому одинокому пулеметчику, неравномерно и нервозно выстукивающему свою преждевременную очередь, он решил, что немцы здесь не усидят; Крутов подступил к борту и помог солдатам толкнуть грузовик, они катили его, покуда на чихнул и не принял обороты мотор.

Справа панораму заслонял березовый перелесок, зато слева открылся простор на несколько километров, и в эти минуты представился не частый случай видеть, как танки развертывались в атаку. Боевые машины расчленились повзводно, не останавливаясь, устремились вперед.

Впереди танков Евгений различил жидкую, едва заметную линию нашей пехоты. Стрелки лежали метрах в двухстах от немецкой траншейки в мелких, наспех вырытых ячейках и опасливо оглядывались, готовясь пропустить через себя стальную лавину. Откуда-то издалека ударили тяжелые орудия, огонь их был не густой, над немецкой обороной поднялись лишь редкие выбросы земли.

Перед немецкой траншеей, по донесениям инженерной разведки, сплошных минных полей не обнаружено, однако же и чистые проходы никто не гарантировал. Кто-кто, но сапер-то знал, как разведывать мины под носом у противника! Это только на штабных картах все помечено тютелька в тютельку; на самом же деле взрывы зачастую начинались как раз там, где были обозначены проходы, а через жирно помеченное на карте минное поле свободно шли танки, машины, пушки, люди… Бой в глубине — сплошные неожиданности.

Танки перевалили через свою пехоту, стали развертываться уступами влево и вправо. Коротко, с металлическим скрежетом заговорили их пушки. По всему полю вздулись белые шарики, но танковые выстрелы не находили, похоже, целей, маленькие, после дальнобойных снарядов, разрывы их не опасно цепляли брустверы, поклюкали заметный простым глазом бугор НП и поредели. Тяжелые машины ползли неровно, образуя в строю изломы. Евгений забеспокоился — попадут ли они на проходы — и побежал за своим грузовиком.

Немцы не отвечали. Казалось, танки с ходу прошьют жалкую траншейку, и бой подвинется дальше. Но вот из грома выстрелов выделились новые звуки, над полем боя зависли ширококрылые штурмовики, они вытянулись цепочкой и навалились на позиции врага. «Зачем они?» — подумал Евгений, но тут же увидел, как загорелся танк; присмотревшись, заметил еще одну пылающую машину и убедился, что противник начал стрелять. «Вот зачем…» Правый фланг по-прежнему не просматривался, на левом танковая лавина воткнулась острыми изломами в немецкую позицию, а в центре танки нарвались на мины. Евгений это понял не сразу, а лишь добежав до горящей тридцатьчетверки — ее занесло, она уткнулась в сломанную березу. В гусеничный след лилось откуда-то из-под брюха масло, оно стекало под уклон; Евгений бросился к горящему танку прямо по жирным потекам на рифленном траками песке. Лишь добежав, он осознал, что проскочил по заминированному участку.

На корпусе, прикипев руками к башенной скобе, застыли двое мертвых саперов, еще двое сидели у сломанной березы, эти были ранены. Евгений кинулся к ним.

— Тряхнуло маленько, — встретил его Пинчук. Голос у него был молодой, ломкий, и Евгений вспомнил, как он засунул Янкину под хлястик наклейку от консервной банки… Сейчас ему рассекло осколком губу, но он уже пришел в себя и помогал дружку.

Подъехавший саперный автомобиль тоже юзом пронесло на минное поле. Впрочем, никто толком не знал, где оно начиналось, это поле. Резервное отделение ссыпалось через задний борт, несколько саперов подхватили раненых, другие с лопатами кинулись песком сбивать с моторного отсека желтые языки; огонь удалось потушить, но танк вышел из строя. Оглушенный взрывом экипаж по одному выползал из донного люка. Два других танка елозили, как утюги, взад-вперед, не решаясь идти на мины. Нужно было делать проход.

Янкин с миноискателем продвигался не быстро, успел удалиться от подбитого танка всего метров на десять, когда по нему сыпнула очередь.

— Ложи-ись, курицын сын! — заорал Наумов.

Саперы заприметили выгоревшие дернины на бруствере немецкой траншеи и различили площадку с ручным пулеметом; рядом с пулеметом рыхлили землю танковые пушки, но по саперам фланкировали из другого, дальнего гнезда, туда наши почему-то не доставали.

Янкин не слышал сержанта, продолжая махать миноискателем, как косой. Пули взбили возле его ног песок, Янкин упал на колени, повалился на левый бок. Но его не задело, он привстал и пополз дальше. Вслед за Янкиным и Наумовым саперы трусцой волочили удлиненные заряды. Они укладывали их впритык, вытягивая длинную колбасу из толовых шашек.

Евгению было ясно, что немцы наблюдали подготовку к взрыву на проходе, не случайно обстреляли саперов. У него сбоку прошило пулей гимнастерку, он обнаружил это лишь потому, что пуля клюнула в броневой лист. Он оттолкнулся руками от танка и, пригнувшись, метнулся к заряду.

Саперы вставляли в гнезда взрыватели. Тот же фланговый пулемет доставал по ним очередями. Евгений на бегу шарил глазами в том направлении, откуда стреляли, в в этот момент ему чудилось, что не только люди, но и танки ползут по-пластунски, обливаясь кровью и потом… Вся масса грохочущих машин беспрестанно подвигалась вперед, и чем дальше от прохода, тем медленней накатывалась железная зазубренная волна; но она все же двигалась, ее вершины уже захлестнули оборону немцев, расчленили траншею на части и обтекали зеленые лесные острова. Из березовых, светлых рощиц палили по танкам орудия, на перелески вновь зашли штурмовики. Откуда-то донеслись режущие звуки, в небо взвились факелами немецкие реактивные снаряды; они выплеснули фонтаны огня по атакующим тридцатьчетверкам. На левом фланге танки тоже охватили узел обороны противника, и только в центре они по-прежнему топтались на месте, ожидая прохода.

Пора было поднимать заряд, Евгений махнул рукой. Саперы отхлынули, лишь Наумов с Янкиным ринулись вперед, к немецкой траншее. Они одновременно спрыгнули в нее, и в то же время грохнул удлиненный заряд. Вместе с ним сдетонировали две мины, на грунте обозначилась опаленная взрывом полоса. Всюду пыхкали выстрелы, Евгению казалось, что на местности раскручивалось и набирало обороты громадное колесо, и этот невидимый маховик наконец сорвался, чтобы подмять под себя людей и технику, и было невозможно угадать, кто уцелеет под ним, а кому суждена гибель…

Саперы поставили указки. На проходе, вслед за танками, появилась пехота, бой покатился вглубь. Вызвав свой грузовик, но не дождавшись его, Евгений повел саперов в занятую траншею. На бруствере их встретили Янкин и Наумов, оба раскуривали подобранные трофейные сигареты, и грохот уходящего боя уже, казалось, не относился к ним.

— Закурите, — предложил Евгению Наумов, толстыми пальцами вышаривая в пачке сигарету.

Сигарета была вонючая, эрзац, но Евгений дымил и в ожидании машины нетерпеливо посматривал вперед. Противника сбили с рубежа; по проходу, втягиваясь в горловину, катила сплошным потоком боевая техника.

В этом потоке машин и людей Евгению привиделось знакомое девичье лицо, светлые волосы под пилоткой, он бросил сигарету, сорвался на перехват автомобиля, даже крикнул что-то, но в общем грохоте никто не услышал его. Евгений бежал за трехтонкой, через стекло было плохо видно; грузовик помалу удалялся, и на душе у Евгения опять стало тяжко, к сердцу будто подступило что-то желанное, но давно утерянное…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

За колючим забором били в рельс. Из грязных бараков валила толпа измученных женщин в брюках и юбках, в коротких и длинных пальто, в ватниках, халатах и старых, похожих на хламиды шинелях.

По углам забора поднимались вышки с прожекторами, В лагере будили в пять утра, прожектора еще не потухли, их лучи резали двор по периметру; один целил в самую гущу толпы, водил из стороны в сторону, подпаливая ярко-рыжие сосны и выхватывая из темноты заспанные, нездоровые лица. Женщины заслоняли глаза, отворачивались, отпускали грубоватые словечки. Разноликая масса привалила к умывальникам, раздалось чоканье медных сосков, заструилась вода; вблизи послышалось ворчание Ангелочка — аккуратненькой и жестокой надзирательницы:

— Schnell… Zähne putzen… Schönheiten…[4]

Через двор охранники повели кормить овчарок, звери скалились на освещенную толпу. Вместе со всеми к умывальнику брела и Аня. Через многие испытания прошла она, прежде чем судьба забросила ее в этот лагерь. Здесь с первых месяцев войны томились комсоставские жены. Большинство несчастных было взято в приграничных гарнизонах, после того как по тревоге ушли части прикрытия и началось долгое и горькое отступление.

За короткое время Аня успела завести в лагере знакомства. С утра она обычно искала встречи с Симой Бойко, энергичной смуглянкой, которая верховодила здесь, за что женщины звали ее командиршей. Сима была близорука и не заметила или притворилась, что не заметила, стоявшую рядом Анну, пока та не прикоснулась к ее плечу.

— Приветик! — фамильярно произнесла Аня. Вид ее не вызывал в лагере особых симпатий: все знали — под фуфайкой она носила хороший свитер и вдобавок мазала губы, но главное — через несколько дней после того, как ее привезли, за ней пожаловали от самого оберштурмфюрера Зейсса…

— Не к лицу этот тон… — оборвала ее Сима, не поворачивая головы. Как все лагерницы, она спала, работала и даже умывалась не раздеваясь. На ней был просторный комсоставский плащ с синими кавалерийскими петлицами — без кубиков, но с серебряными подковками. Плащ этот — все, что осталось ей в память о муже, Викторе Федотовиче Бойко, ушедшем в то грозовое утро со своей частью… Только плащ она и успела сорвать с вешалки при бегстве из пограничного молдавского городка. Дороги войны привели Симу в Белоруссию. Никакой родни у нее здесь, да и вообще, не было, лишь в Киеве жила-была подружка, тоже командирская спутница, и та уговорила податься к ее тетушке в Витебск. Тяжкая это была дорога. Под Витебском теплушку, в которой они тряслись, изрешетил немецкий самолет, подругу убило, Сима задержалась — хоронила ее, — и тут подкатил фронт. Сима влилась в поток беженцев, но ее схватили на дороге. Первое время она чувствовала себя в лагере потерянной. Надежной связи с внешним миром лагерницы еще не имели, а информация, которую получали они от надзирательниц, была далека от истины, это вызывало у части женщин настроение обреченности. Но уже через несколько дней возле Симы сгруппировались подруги по несчастью, они вместе старались рассеять тоску и гибельное чувство одиночества. Лагерная обстановка никак не содействовала дружбе женщин, всякие сборища были запрещены, тяжелая — от зари до зари — работа на торфяниках выматывала последние силенки, вечером хотелось одного: спать, спать, спать…

— Мне все к лицу… — Аня знала, что разговор слушают — возле умывальника женщины находили несколько свободных минут, когда можно было увидеть знакомых и перекинуться словом. Этим пользовались — передавали новости, меняли барахло, обсуждали поведение некоторых женщин и администрации. Многие знали, что Сима-командирша собирала крохи от пайков для ослабевших и делалось это под видом обмена на пуговицы и прочую дребедень.

Что-то в голосе новенькой заставило Симу повернуться, она увидела, как Аня показала из-под полы сверток.

— Что здесь?

— Хлеб. Нужна иголка…

— Иголок нет, вы же знаете — нельзя…

— И духи.

— Вы спятили!..

— Мне нужно, — домогалась Аня. Она подала пакет, и Сима взяла.

Даже перед ней Аня не могла раскрыться: сюда, в лагерь, привела ее нелегкая служба в разведке.

Вызов к начальнику лагеря не был неожиданным для Ани. Она не сомневалась: оберштурмфюрер пользовался информацией не только подчиненных, но и осведомителей из числа самих лагерниц, и не обойдет ее вниманием. Конечно, оберштурмфюрер Зейсс был стреляная птица, он вызывал ее к себе открыто — пусть соотечественницы видят… Он надеялся всерьез использовать ее в определенных целях, но грубый ход его не совсем устраивал Аню, он усложнял ее взаимоотношения с подругами. Впрочем, выбора у нее не оставалось, кое-что полезное из общения с Зейссом она извлекала — дорой он откровенничал, и она продолжала разыгрывать легкомысленную вертушку. Тем более что на нее посматривал и переводчик Зырянский. Из разговоров Аня усвоила, что переводчик — выпивоха и волокита, но надеялась на его старческую сентиментальность. Однако скоро она дозналась, что старый ловелас родом из Киева, по некоторым приметам заподозрила в нем не только переводчика, и это насторожило ее. Создалось впечатление, что Зырянский, как и Зейсс, имел на нее виды отнюдь не амурного свойства; на последнем рандеву он будто невзначай упомянул даже какие-то свои служебные прегрешения в прошлом, дал понять, что лагерь для него — пересадочная станция, и выразил неудовольствие строгостью начальства… Ане почудилась фальшь в его жалобах, что-то подсказывало ей, что переводчик догадывался или знал об истинных намерениях оберштурмфюрера и потому так безбоязненно флиртовал с ней.

— У вас даже трюмо? — удивилась Аня. Казенный стол у стены и грязный котелок на подоконнике, корзинка с мусором, окурки по углам, неприбранная постель и ободранное зеркало — все говорило о том, что даже в обществе тюремщиков переводчик жил отщепенцем.

— Да, уют… — хмуро ответил Зырянский. — Нужно жить, нужно плавать…

— Как это?

— Женщина должна уметь… должна знать…

В зеркале Аня видела затаенный внимательный взгляд переводчика; она представила, в каком направлении может все разыграться, привстала и неспешно поправила чулок — и тут же пожалела: переиграла…

— Что же должна уметь женщина? — спросила она.

— Держаться на поверхности…

Зырянский слегка обнял ее, но Аня увернулась, и он поправил галстук и басом пропел:

— «Годи, жинко, годи, будэ, перестань ужэ крычать…»

— «Ни, нэ буду я мовчать!» — в тон ему ответила Аня.

— Хм… прошу к столу, — сказал Зырянский и после стакана шнапса вдруг схватил Аню за руки; но она чувствовала, что опасность в другом, и настороженно ловила его взгляд. А Зырянский вдруг с сальной ухмылкой отпустил ее, чмокнув синими губами воздух возле ее руки.

— Что с вами? Я вас не понимаю. — Она подвинула к нему недопитый стакан. В груди у нее холодило, она решала: пьян переводчик или притворяется?

Зырянский отхлебнул, почмокал, поднеся к губам пальцы.

— Интеллигентный человек!.. — натянуто хохотнула Аня.

— О да, фройляйн! Я артист… Бывший артист, увы! Тэпэр я турок, нэ казак…

— Завтра меня опять приглашает Зейсс… — подчеркнула Аня, но Зырянский, не глядя, шарил рукой у выключателя.

2

Уже не первый день в бараках бурлило. Женщины знали, что лагерь не так далек от Витебска, что фронт тронулся, и Витебск все чаще упоминался в их разговорах. Темные слушки вперемешку с фактами взбудоражили всех, а среди администрации и большинства пожилых молчаливых охранников посеяли нервозность. Все чего-то ждали, и если тюремщики струхнули и затаились, то заключенные в открытую высказывали свое торжество: тайная надежда на освобождение долго оставалась единственным, что заставляло исхудавших и опухших, больных и слабых женщин подниматься каждое утро и начинать еще один мучительный день: брать лопаты, брести в болотную яму, по пояс плюхаться в жижу, резать и выкладывать на берег тяжелые, набухшие кирпичи торфа.

Как только выводили колонну за ворота, глаза женщин оживали, временный, на несколько часов, выход за проволоку приносил им облегчение.

В колонне были пожилые и совсем юные, но все ступали одинаково — походкой изнуренных непосильным трудом и голодом людей. Колонна казалась серой и безликой, на головах женщин виднелись выцветшие платки, береты, были и непокрытые, давно не стриженные, похожие на кудель лохмы.

— Командирша, просвети… — слышался шепот.

Сима оглядывалась — нет ли за спиной стукача — и тихонько нашептывала соседке свежие вести, от той передавалось дальше, дальше…

— Разговоры! Эй, там!

Окрик не возымел действия, и охранник, поворчав для виду, умолк. В воздухе носилось что-то новое, лагерные строгости на глазах рушились, хотя внешне все продолжалось по-старому: побудки, работа, отбой. В последние дня пошел слух об эвакуации лагеря.

Еще утром женщины смирно резали торф, вяло препирались с охранниками, а вечером заварилось… Толчком было появление в бараке распатланной и почти не владеющей собой этой, новенькой.

Аня не хотела поднимать шум, что было не в ее интересах, но и укрыться незаметно не могла: вслед за ней ворвался разъяренный Зырянский. Он разразился грязной бранью. Аня ревела уже открыто, навзрыд. Женщины видели сейчас причину всех своих бед в Зырянском. Заскочивший в барак переводчик был мигом окружен и понял, что подобру-поздорову ему не уйти… Он пытался что-то сказать, но наступившая тишина ужаснула его; женщины молчком теснили его в темный угол. Зырянский не мог выдавить слова, он подвигался боком, спотыкаясь о чьи-то ноги и боясь упасть; от страха он зашатался, присел, перед его глазами замельтешили сапоги, галоши, лапти, и ему представилось, что его уже топчут… Но его подняли и поволокли дальше. Зырянский отчетливо видел перекошенные злобой лица, тело его обмякло, разинутый рот застыл в безмолвном крике.

Никто не командовал женщинами. Ими руководило чувство ненависти к этому мерзавцу; и все накипевшее на душе — тяготы, и унижение, и подступающий фронт, и ожидание своих, — все слилось в едином порыве; женщины не думали об ответственности, не представляли, какие последствия ждали их, и оттесняли свою жертву в угол. Лишь Аня осталась в стороне, слезы душили ее, она не различала никого, одну Симу выделяла. Наконец Аня совладала с собой, сообразила, к чему приведет самосуд, но не могла пересилить отвращение к негодяю, стояла в оцепенении. Угрожающая сплоченность толпы сковала и ее, молчаливое наступление женщин показывало их непокорность, независимость в эти минуты, их силу, это была не только отрешенность — уже открытое сопротивление.

— Я артист, я артист… — стонал переводчик.

Аня глянула в глава Зырянскому, теперь ей показалось, что она уже встречала этого типа. Где? В канцелярии Эбенгардта? В киевском гестапо?..

— Сто-ойте! — закричала вдруг Аня. Она подскочила к Зырянскому, схватила за руку и выдернула из круга.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

В Белоруссию Владимир Богданович попал после завершения Сталинградской битвы — вместе с разведбатом, в котором служил, правда отлежав положенное время в госпитале. Тогда уже тянулись по снежным дорогам вереницы пленных.

С той поры как Владимир Богданович прошел ускоренное военное обучение и оказался в действующей армии, много воды утекло. Он был годами не стар — перед войной сорок стукнуло, — но седая прядь, появившаяся в молодости, расползлась теперь по всей шевелюре, так что подчиненные за глаза величали его дедом Володей; и он знал это, но всякий раз прикидывался, что кличку свою слыхом не слыхал, носил набекрень кубанку, не расставался с маскхалатом и неизменно таскал два пистолета — один за голенищем, другой на ремне.

После очередного задания к концу дня разведчики вернулись на КП, вблизи которого базировался армейский разведбат, и получили законный отдых. Но отдых оказался коротким, через час Владимира Богдановича вызвали в штаб. Получив новую карту, он засел изучать предстоящий маршрут. На этот раз рейд намечался глубокий, Владимир Богданович буквально печатал в памяти лист, но ничего характерного засечь не мог: лес да лес кругом… Ехать, а затем топать предстояло в ночь, и бойцы осаждали старшину — получали патроны, гранаты, консервы.

Изучив маршрут, Владимир Богданович зачерпнул крышкой котелка воды из бочки, стал бриться сохранившейся у него довоенной золлингеновской бритвой. Он снял с себя широкий командирский ремень, наступил коленом на пряжку, стал править лезвие. За этим житейским занятием ему всегда виделась довоенная жизнь. Владимир Богданович вздохнул и задумался о Груне. Он не знал, что она родила ему сына, представлял Груню все такой же, какой оставил в день ухода из Киева, и подумал, как же совместить Груню и пасынка Женьку, о судьбе которого он тоже не знал и жалел его до слез: Владимир Богданович повидал уже, что оно такое — война, понимал, что Женька хлебнет, а может, уже и хлебнул горя…

— Товарищ старшлейтенант, когда построение?

Владимир Богданович заклеил ранку, аккуратно вытер и сложил бритву, ответил на вопрос и вновь подумал о предстоящем задании. Оно возникло, собственно, после первого же допроса приведенных «языков». Один из захваченных немцев упрямо твердил о переброске каких-то частей южнее Витебска. Обстановка за левым, открытым флангом танковой армии была сложная, там образовался не занятый войсками промежуток. И вот туда-то, в этот разрыв, и целил взвод Владимира Богдановича, который сидел пока что возле кухонного навеса. Владимир Богданович невольно слушал негромкий треп бойцов.

— Наш дед орденок схватит! — хвастал сержант Буряк.

— Богданыч? — переспросил батальонный санинструктор Сахончик, помогая повару наливать термосы. — Говорят, еще троих ваших представил.

— А что? У него слово с делом не расходится. Приведем, грит, и привели! Правда, тех, за которыми ходили, по дороге сами же фрицы укокошили — шальной снаряд. Так что срочно заменять пришлось панцирниками. Мы не отвечаем за это смертоубийство.

— Скажи-и, какие вежливые!..

Владимир Богданович, обжигая губы, прихлебывал чай и заново переживал эпизод с пленными. Он, конечно, замечал поклонение своей персоне, видел, с каким уважением судили о нем подчиненные, и вот, сидя на ящике из-под мыла и слушая Сахончика, своего недавнего бойца, подумал: не взять ли его в роту?

— А что, Сахончик, не хочешь ли сходить в разведку? — по-отечески благодушно спросил он.

Санинструктор такого оборота не ждал и прикусил язык. Владимир Богданович расценил его молчание как знак согласия и вскоре ушел, чтобы разыскать начальство и забрать его к себе.

Подчиненные не прочь были посмеяться над незадачливым ранением своего командира. Конечно, не прямиком напоминали, а как-нибудь хитро, с закавыкой.

— Дед Володя, — заговаривал на привале отделенный Буряк, осторожно кося глазом, — подстелите шинель.

Только дурак не догадался бы, к чему это, а Владимир Богданович преотлично схватывал намек на свое злополучное ранение: угораздило же — прямо в ягодицу! Однако он делал вид, что не понимает намеков, и послушно подсовывал под зад скатку. Да и как было ослушаться: этому Буряку и прочим голубчикам дай только повод, покажи, что ты возмущен, — уж они доймут… Что там шинель, пуховую подушку приволокли однажды, черти полосатые: «Поправляйтесь, дед Володя…»

Какое там поправляйтесь! Взвод Владимира Богдановича направили в тыл противнику на участке прорыва под Витебском, а здесь все перемешалось — где свои, где чужие… Наступающие части на отдельных направлениях вырывались далеко вперед, обгоняли отступающего противника, оставляя его группировки у себя на флангах и за спиной. Не успевали убегать и немецкие тылы, и даже карательные отряды, которые сплошь и рядом задерживались, уничтожая еще не сожженные деревни.

В болотистой низине разведчики обогнали кортеж из двух «виллисов» и броневичка. Владимир Богданович было притормозил свою машину — он заметил всем известную фигуру командарма, — но генерал Колосов замахал рукой: езжайте, дескать.

— Дожили, Владимир Богданыч! — свесился из кузова к дверце кабины Буряк. — Позади генерала плетемся!

Владимир Богданович буркнул что-то сержанту и вперился в водителя, но тот уже и сам понял, что от него требовалось, потому жал на всю железку.

— Так и на фрицев нарваться недолго… — проворчал Владимир Богданович.

Пересеченная местность почти исключала обзор, лесные массивы подступали к проселку с одной и другой стороны, сама грунтовка то взбиралась на бугор, то падала в низину, и в этой бесконечной смене однообразных подъемов и спусков немудрено было потерять направление. Однако Владимир Богданович твердо держал в зрительной памяти намеченный маршрут. Помогали ли ему старая охотничья сноровка или же чутье толкового разведчика, но, так или иначе, он не сомневался в правильности пути. Часа через полтора они забрались в глухую пущу; где-то на этом рубеже размывалась постоянно изменчивая линия соприкосновения с противником; по расчетам Владимира Богдановича, взвод должен был здесь выскочить к реке. С рекой у него дружбы не получалось: он с малолетства так и не научился плавать… «Если не найдем переправу — придется бросать колеса», — мелькнуло у него. Впрочем, это был крайний вариант, о нем Владимир Богданович старался не думать.. Пока было хорошо, и ладно.

Лесная дорога привела на спуск, долгожданная речка блеснула из чащобы. Вдали отчетливо слышались орудийные раскаты, где-то левее и сзади кипел бой, а в лесных дебрях было спокойно и тихо. Томный смоляной дух плавал над дорогой, распаренные хвойные лапы щекотали бойцов.

— Стой! — скомандовал Владимир Богданович. Машину приткнули в гущину и скопом кинулись к берегу: нужно было отыскать брод, обозначенный на карте.

— Сахончик, в воду! — распорядился Буряк, прежде чем Владимир Богданович подошел к берегу.

Сахончик снял ремень и гимнастерку, сел на траву, и товарищи стащили с бывшего санинструктора сапоги.

Владимир Богданович, после того как перетянул санинструктора к себе во взвод, всячески отличал его — и на сей раз позволил себе похлопать Сахончика по плечу, — хотя в душе искренне считал и не раз заявлял, что знаки особого внимания ведут к панибратству.

Брод оказался с твердым дном, и довольно глубоким. Невысокий Сахончик прошел туда и обратно, ему доставало под мышки, потыкал жердью, окунулся с головой — от жары. Он сообщил, что главная закавыка — брод узок. Сахончика прогнали еще разок на ту сторону, и он воткнул вешку, ориентир для водителя.

— Собьешься — карачун!.. — орал голый Сахончик.

Водитель пустил мотор, вырулил к урезу воды, однако заехать в ручей не успел — в лесу затарахтел мотоцикл. На том берегу все еще приплясывал Сахончик, вытряхивал из ушей воду, и Владимиру Богдановичу хотелось отлупасить беспечного хлопца: это ж надо — окунуться с головой, устроить купель! «От непутевый, от непутевый…» — кипел Владимир Богданович, но вслух сказал:

— Тихо!

До этого момента разведчики почти не опасались за свой тыл, но рокот нарастал, через минуту на опушку вынесся мотоцикл с коляской; немцев было двое, они вмиг поняли свою оплошность, водитель попытался развернуть мотоцикл с ходу, но переднее колесо, подпрыгнув на коряге, попало в рыхлый песок, мотор заглох. Разведчики неспешно пошли на немцев. Все было кончено, это понимали те и другие, и мотоциклисты молча подняли руки; сидевший в коляске унтер даже не потянулся к автомату.

Через небольшое время из чащи донеслось глухое урчание, по дороге вслед за мотоциклом двигалась вражеская колонна; вероятно, обозначенный на карте брод привлек внимание отходящих немцев. В распоряжении разведвзвода оставались считанные минуты.

— Олухи царя небесного! — рассердился Владимир Богданович, глядя на пленных. Потом пополоскал в ручье сапог и показал рукой на середину брода. Разведчики поняли взводного без лишних слов, сгруппировались у берега и ждали команды. Раздеваться было уже некогда, они лишь изготовились поднять над головами боеприпасы и рацию. Владимиру Богдановичу подали из кузова давно надутую для него — на всякий случай — запасную камеру, он надвинул ее на себя.

— Вперед, — тихо произнес он. Разведчики пошли в воду, за спинами у них быстро нарастал шум, немцы приближались к реке.

Владимир Богданович брел по грудь в воде, провисая, в своей камере, как на подпруге. На течении его почти сбило с ног, но поддержал вездесущий Буряк, и он выбрался на отмель. Вплотную за разведчиками барахтался автомобиль, но, как только машина добралась до середины брода, мотор заглох. С берега разведчики замахали водителю руками: «Выходи!» За рекой взвод залег, радист застучал ключом, посылая координаты для авиации.

2

Перепаханные гусеницами дороги, догорающие танки, исковерканные желто-зеленые пушки и тягачи изрядно загромождали дороги, снижали скорость преследующих войск. На окраине безлюдной деревушки Крутов увидел автомобиль, а затем и самого начальника инженерных войск полковника Кудина, который расхаживал возле грубо сколоченной, из неошкуренных бревен, вышки. Такие вышки немцы ставили в глубине, в тыловых узлах обороны для наблюдения и защиты от партизан — там, где не держали постоянного гарнизона. Евгений обратил внимание на аккуратно обнесенные колючей проволокой участки местности и понял, что это минные поля.

— Взгляни… — Полковник Кудин махнул рукой в сторону соседнего блиндажа.

Евгений подумал, что внутри обнаружен минно-взрывной сюрприз, но, когда сбежал вниз, увидел на стене подземного убежища распятого бойца: глаза его были открыты, в запястья и в шею вогнаны железные штыри… Евгений оторопел, он не мог оторваться от мертвых глаз, ему стало тошно. Он попятился и пулей вылетел наверх.

По дороге двигались войска. Евгений видел сидящих в грузовиках солдат с довольными лицами, многие громко смеялись, и ему хотелось крикнуть: «Замолчите!»

Евгений слышал, как полковник выяснял местонахождение Первого — это значило командарма, — и ему ответили — был слышен голос в наушниках, — Первый выехал из «Цветка» и скоро появится у себя. Евгений знал, чем озабочен полковник: на левом фланге нависла угроза сильной контратаки, нужно было срочно выбросить туда две-три роты саперов с минами. Собственно, инженерно-саперный батальон без первой роты, вместе с артиллерийско-противотанковым резервом, уже перебрался туда, следом предстояло идти и роте Евгения. Евгений ждал, покуда полковник закончит разговор — возможно, будут уточнения, — подрисовывал на карте примерный участок минирования, около километра по фронту: в роте имелось три машины противотанковых мин. Он машинально тушевал красным карандашом на карте вытянутый кирпич, зная по опыту, что на местности минировать будут почти наверняка не здесь, что рубеж, для отражения контратаки — понятие довольно условное, и никто заранее, точно не знает, в какое время, где и в каком боевом построении пойдет противник. Да и не это, как ни странно, занимало сейчас Евгения, а то, что на лице обычно суховатого и строгого Кудина светилась улыбка, весь он был странно оживленный, и его приподнятость никак не соответствовала сложившейся обстановке. Со стороны казалось, будто полковник и капитан невероятно довольны известием о назревающем ударе противника.

Положение на левом фланге беспокоило и командующего. Он выслушал свежий доклад армейского разведчика, находясь на КП одной из дивизий первого эшелона, и немедленно выехал на левый фланг.

Генерал Колосов ехал дорогой, обсаженной деревьями. «Екатерининские березы, старый тракт… Не светлейший ли Потемкин приложил руку?.. Нет… березы столько не живут…» — размышлял он, отдыхая. Солнце светило справа, оно склонилось уже довольно низко, деревья откидывали тени через всю дорогу; эти тени методично набегали, словно ударяли по капоту, по ветровому стеклу, по глазам, и это раздражало генерала. Он приподнял козырек из темной слюды, заслонил глаза, но на дороге все равно рябило. Впереди генерала переваливался неуклюжий броневичок, он был тяжеловат, на каждом повороте оседал, клонился в сторону и сбавлял скорость, и эта медлительность тоже была неприятна. Генерал видел, как притормаживал его водитель, чтобы не боднуть броневичок, и хотел сказать: «Давай обгоняй…» Но не сказал, довольно того, что вторую — охранную — машину оставил в штадиве: что-то в ней забарахлило…

Генерал протянул через плечо руку, с заднего сиденья адъютант подал ему карту, он развернул склейку на коленях. По сути, события развивались, как и следовало ждать, — дивизии первого эшелона продвигались в хорошем темпе. Все шло по плану, далее занесенный немцами на фланге танковый кулак не являлся особой неожиданностью: о непосредственном выдвижении вражеских танков летчики донесли еще с утра. Генерал с удовольствием подумал о летчиках, которые сейчас уже определенно бомбили немецкую колонну.

Генерал взвесил и положение соседей. Впрочем, ничего нового для себя он не извлек: правофланговая армия продвигалась на одной линии с его дивизиями, а вот сосед слева отстал, на стыке образовался разрыв, и открытый фланг не ускользнул от внимания немецкого командования. Как следствие — туда нацелилась контратакующая группировка противника, и это не только отвлечет силы, считал генерал, но и может снизить темп наступления. Командир левофланговой дивизии и так уже оглядывается: «По тылам бы не резанули!..»

Генерал Колосов вздохнул, но ни адъютант, ни шофер не приметили ни малейших колебаний, сомнений на его всегда спокойном лице. Между тем сомнения у него были, хотя все четыре фронта, наступающие в Белоруссии, прорвали оборону противника на шести участках, окружили и разгромили витебскую и бобруйскую группировки противника, нанесли ему серьезный урон в районах Орши и Могилева, заставили поспешно отступать на всем фронте от Западной Двины до Припяти. Противник начал отводить войска за Березину. И однако… контратака! На фоне всей громадной по масштабам операции «Багратион» это был лишь эпизод, но для армейской операции удар свежей панцирной дивизии, да еще по открытому флангу, мог быть достаточно ощутим.

Нависшая на фланге угроза отчетливо проявилась еще утром, и командарм тогда же решил: отразить контратаку с места. Это было удобно: почти по самому флангу, сливаясь с разгранлинией, вился болотистый ручей. Обойти этот рубеж немецкие танки не могли. Да и не хотелось командарму затевать на фланге встречный бой, отвлекать с главного направления значительные силы, растаскивать преждевременно второй эшелон. Особенно после недавнего разговора с Москвой.

— У вас наметился успех, товарищ Колосов… — послышался негромкий голос в трубке.

— Да, товарищ Сталин.

— Товарищ Василевский предложил вводить на вашем участке танковую армию. Мы с этим согласились…

Фронтовые подвижные соединения ушли вперед, их передовые отряды опередили общевойсковые армии на добрые полсотни километров, и в этих условиях Колосов должен надежно блокировать, не оставлять свободы действий рассеченным и разрозненным войскам противника. Но если сейчас бросить на разгром контратакующей немецкой дивизии значительные силы, темп армейской операции неизбежно снизится…

Колосов знал, что кардинально изменить решение перед самым началом боя — дело нереальное, если бы даже хотел: части уже выдвигались на указанные рубежи, приняли боевые построения, наладили взаимодействие, и ломать все это поздно… Знал это Колосов, но сомнения донимали его. Он оторвался от карты, прикрыл глаза; после бессонной ночи ему нужен был хоть короткий, на несколько минут, отдых. Он не мог бы определить, сколько времени ехал он в полудреме, скорее всего, несколько мгновений, но ясно услышал очередь, почувствовал, как «виллис» дернуло и он завихлял по дороге. Колосов тревожно открыл глаза, понял, что охранного броневичка нет, он скрылся где-то за поворотом…

3

Бил по машине генерала Колосова каратель по кличке Прокурор, толстый, с бельмом на глазу детина. Возле него таились Вадим и Константин.

— По колесам!.. — советовал Вадим.

— Я и так… эх, на скору руку, без суда и следствия… — ерничал Прокурор.

Все же из-за куста они вышли, когда машина уже замерла на обочине, впереди переваливался Прокурор.

— Без суда и следствия… — со смешком повторил он. — Начальники, мать вашу за ногу…

У машины откинулась задняя дверца, оттуда грохнул пистолет, но в ту же секунду Прокурор полоснул очередью. В лесу отдалось эхо, и все стихло.

Костик стоял сбоку, наблюдал, как дрожало бельмо да правом, незакрытом глазу Прокурора.

«Сволочь! — подумал о нем Константин, едва сдерживая раздражение. — И Вадька… оба сволочи…»

К подбитой машине они не пошли, потому что на дороге замаячил неосмотрительно проскочивший вперед броневичок; они перемахнули открытое пространство и скрылись в лесу. Константин бежал за Вадимом, страха он не ощущал, его занимало другое: куда и зачем они спешат? Куда он спешит?..

Вокруг стелился густой подлесок, под логами чавкало, Константин понимал, что броневичок не мог их преследовать, но убегал от места злодеяния, не замечая, как хлещут по лицу ветки, как трещит на нем одежда и шлепает по ляжке длинный, привешенный к поясу тесак. Константин злился на себя и на немцев, на Прокурора я Вадима, на всех…

За покушение на крупного начальника Вадим и Прокурор получили от командира отряда зондерфюрера Рейхе унтер-офицерские погоны; это случилось через два дня после налета, как только каратели оторвались от наседавших русских. Удачный исход дела, повышение в чине — какой еще нужен предлог для выпивки?

Лесная деревня, в которой остановились каратели, лежала в стороне от большака. Ни фронтовая пальба, ни тревожный грохот запрудившей все дороги армейской техники не беспокоили здешние места.

Зондерфюрер Рейхе любил тыловую тишину. Перед тем как отправиться восвояси, он лично налил по рюмочке новоиспеченным чинам вермахта, и Прокурор даже вздернул кверху руку, вместе с Вадимом прокричал:

— Хайль!

Вернувшись, довольные и веселые, оба по-дружески похлопали по плечу Константина, который остановился на постой вместе с ними.

— Что не поздравляешь, рядовой? — спросил Вадим.

— Поздравляю…

— То-то! Замочим?

И они замочили. Сперва пили порционный шнапс, но его оказалось мало, компания перешла на самогон — нашелся у Вадима, в коробке от противогаза. Они опрокинули по стакану, налили еще, и Вадим отнес посудину в сарайчик, куда были спроважены хозяева — старуха с золовкой и двое детей. Захмелевший Вадим навязчиво повторял Константину, что эта деревня находится вблизи партизанского района, что в окрестностях долго заправлял однорукий комиссар, что он вырвался из кольца и все жители здесь — партизаны… Так, дескать, сказал Рейхе, а уж он-то знает, он подчинен штабу армии, отделу «1-Ц». Вадим трахнул по столу кулаком и заявил, что пора рассчитаться с одноруким.

— Пора, — осоловело подтвердил Прокурор.

В канун войны он обретался в Ставрополе, работал на торговой базе экспедитором. Вместе с шофером они наловчились запихивать ворованную колбасу в дверцы автомобиля, в прорезанный запасной скат и иные потайные места. В общем, жили не тужили, и когда любовница Прокурора узнала, на свою беду, про фокусы с краденой колбасой и еще кое-что поважней из его темного прошлого, Прокурор с шофером повезли ее в лес, на прогулку, и шофер сбил ее машиной.

— Я все могу! — с бравадой бахвалился Прокурор.

— Что ты можешь, что?

— Все, что хочешь!

Костику почему-то не пилось. Он отставлял от себя стакан, раза два незаметно слил самогонку в цветочный горшок и скоро убедился, что Вадим и Прокурор сильно перебрали; он думал все о своем, не вступая в споры с этими придурками, слушая пьяный их лепет с пятого на десятое.

— Сволочи, — без всякого выражения сказал он.

— Это кто сволочи? — Вадим локтем отстранил от себя Прокурора, всем корпусом подался через стол к Константину. Стол съехал с места, одна ножка у него подкосилась.

— Все сволочи!

— Слышь, Прокурор? — обернулся Вадим к дружку. — Он давно у меня как твое бельмо… Пей, надоел! — Вадим нацедил первача, поднес Константину, однако тот вновь отодвинул стакан.

Это окончательно вывело Вадима из равновесия. Покачнувшись, он встал и запел: «Сухой бы корочкой питался…» Вслед за ним поднялся Прокурор. Обойдя стол с двух сторон, оба приблизились к Константину, Прокурор обнял его за плечи, а Вадим поднес ему ко рту стакан и начал лить. Константин не разжимал губ, самогон стекал по френчу на пол.

— Пей, сердобольный!

— Не буду, — упорствовал Константин. Однако Вадим разошелся не на шутку, он поставил стакан и заломил Константину руку, другую ухватил Прокурор. Константин пробовал освободиться, опрокинул стол, ударил Вадима головой, но у дружков хватка была железная — скрутили, бросили на кровать, принялись бить.

Ночью Костик не спал. Жестоко избитый, со скрученными руками, лежал он на кровати и думал, думал… Ему вспомнился начальник полиции, культурный, воспитанный человек — он на голову возвышался над этими ублюдками, — и его обещания: спецшкола, возможность подняться над тем же Вадимом и подобными людишками…

Развязали его утром. Руки у него зудели и ныли.

— Похмелись, — предложил Вадим.

Костик потряс занемевшими кистями, шевельнул пальцами, подошел к столу. Между тарелок торчала все та же противогазная коробка. Вадим налил из нее, а Прокурор подвинул глазунью. Набычившись, Костик выпил.

— Еще? — спросил Вадим.

Костик молча отмахнулся. Вадим и Прокурор охотно доцедили остатки.

— Выходи строиться! — раздалось под окном.

Все трое выскочили на улицу. Задачу ставил лично зондерфюрер, дело было срочное — он получил приказ по радио. Времени на исполнение оставалось в обрез: за ночь русские сильно продвинулись и могли помешать.

Дело свое карательный отряд знал — несколько команд с канистрами и факелами сейчас же приступили к работе, методично переходили от одной избы к другой, плескали под стрехи бензин, подносили факелы. Над деревней заполыхали столбы огня.

— Быстро! Быстро! — торопил зондерфюрер.

Жителей согнали на площадку возле колхозного коровника. Вадим и еще двое принялись обшаривать женщин, сдирали серьги, крестики. В толпе не замирал ропот, слышался плач детей, и лишь старики — их было человек восемь — толпились молча.

— Подавись, ирод! — выкрикнула не старая еще женщина, когда Вадим рванул с шеи у нее серебряный образок.

— Ну-ну! — Вадим наотмашь хлестнул ее по щеке — и тут же получил плевок в глаза. Он отпрянул на шаг, встретился глазами с Константином, который стоял в шеренге, во взгляде Константина отразилось столько неприкрытого презрения, что Вадим выхватил пистолет и бахнул в женщину. Толпа шатнулась, подалась к убитой, но полоснул автомат, упали еще женщина и мальчик, остальные замерли на месте.

— В коровник! — жестко распорядился Вадим. — Все вы партизаны…

Люди угрюмо молчали.

— Это за однорукого! Все вы… все вы комиссары! — орал Вадим. К нему присоединился потный Прокурор, он тоже что-то выкрикивал, и уже нельзя было понять значения слов, только видна была звериная лютость карателей.

Избы полыхали кругом, над деревней встала сплошная завеса огня и дыма. Потоки воздуха временами сносили завесу на одну сторону, и тогда было видно, как проседали горящие крыши, стреляла искрами солома, желтые языки облизывали сараи, стожки, яблони.

Каратели подталкивали автоматами женщин и детей, люди пятились, вливались в распахнутые ворота коровника. Неожиданно из толпы вырвалась девочка, подобрала оброненную куклу. Прокурор пнул девочку ногой, она кубарем влетела в коровник, едва не обив с ног деда Онуфрия, которому все еще мерещилось, что это дурной сон. Старик никак не мог осознать, как это он задремал под кустом, партизаны во главе с Бойко ушли, а он через сутки приблудился в свою же деревеньку — прямо в руки карателям…

— Под арест? — опросил Онуфрий.

Константин промолчал, хотя шел рядом, знал, что сейчас произойдет… Он механически переставлял ноги, как всякий попавший в строй солдат, и, как солдат, не мог выйти самовольно из строя… С непонятной тоской поглядел он на близкую опушку леса, продолжая конвоировать обреченных людей, которые толпой вливались в коровник. Несколько поотставших женщин с детьми на руках упирались у входа, но их затолкали прикладами, ворота закрыли. В ту же минуту коровник со всех сторон облили бензином и зажгли.

Каратели метались вокруг коровника, строчили по оконцам. Но вот из оконца чьи-то руки вытолкнули девочку с куклой, девочка брякнулась на землю, заплакала, игрушка выпала из ее рук. Константин подался к девочке, но его оттолкнул Вадим — вместе с Прокурором они подхватили и бросили ребенка назад в коровник.

Константин машинально поднял с земли куклу. Вадим недвижными глазами разглядывал Константина — и вдруг захохотал; этот истерический хохот уколол Константина, Вадим словно хлестал его при всех; щеки у Константина загорелись, он с ненавистью глядел на Вадима, вновь переживай и его злобный тычок на болоте, когда тонул Рунге, и пьяные побои после налета на генерала, и каждодневные мелкие унижения; он держал куклу, и все вокруг казалось ему ненастоящим — избы в огне, дым, крики… Перед ним как в тумане плыло что-то давнее, мучительное — Муся, нескладная их свадьба, издевки Вадима, и в нем словно повернулось что-то…

Вадим все смеялся безудержно, никто не пытался остановить его, все смотрели, как он надрывался в смехе. Наконец поймал взгляд Константина, который не опускал с него глаз, и кивком подозвал к себе. Константин прошел мимо Вадима, как заводной последовал дальше, к кустам, и Вадим пошел за ним. Вдвоем они отмерили шагов сто, Вадим все хохотал. Когда он замолчал, Константин наставил на него автомат, выстрелил и кинулся в заросли.

4

Ночью передовой отряд стрелковой дивизии после короткого артналета атаковал немцев на Березине. В тот же час партизаны напали на гарнизон противника, засевший в прибрежном селе на западном берегу. Совместная атака принесла успех, была захвачена переправа, захвачены полсотни рыбачьих лодок, на этих лодках, а также на войсковых плавсредствах и переправился через Березину передовой отряд — стрелковый полк. Утром к реке вышла вся дивизия, вслед за передовым отрядом перебирались на тот берег остальные полки — пехота и полковая артиллерия, связисты и саперы. Туда подтягивались люди и техника, патроны и снаряды, пулеметы и минометы. Дивизионная артиллерия поддерживала форсирующие подразделения огнем. Удар на болотистом, почти непроходимом для танков и тяжелой артиллерии участке был неожиданным для неприятеля, это гарантировало важное условие успеха — внезапность.

Крутов с группой саперов продвигался за правым флангом дивизии, к утру он вышел к берегу Палика. У озера был хорошо слышен ночной бой передового отряда, угадывался подход к реке главных сил, выделялась методичность залпов дивизионной артиллерии — казалось, что плацдарм уже расширился и бой перемещался на запад. На самом же Палике стояла тишина, плотный туман обволок кусты и камышовые заросли, спустился на воду. Вместе с Крутовым в группе было семь человек, они получили задачу проникнуть в тактический тыл гитлеровцев и окончательно нарушить коммуникации, поврежденные партизанами-подрывниками в период «рельсовой войны».

Всю ночь пробивались саперы по топям и непролазной чащобе, лишь к утру наткнулись на старую, укрепленную фашинами дамбу и убедились, что на ней когда-то лежала узкоколейка; во всяком случае, на насыпи местами сохранились шпалы с вмятинами от рельсов. Дамба вывела саперов к озеру, но в тумане даже урез воды не различался. Шедший первым Наумов с ходу втесался сапогом во что-то мокрое; под ногами у сержанта зафурчало, саперы отшатнулись от него, потом захлопало множество крыльев, и Наумов обронил:

— Ути…

Янкин недоуменно повернул к сержанту свое щербатое лицо: не ко времени, мол, однако ничего не сказал, крякнул по-утиному, скинул с плеч лямку, опустил на траву вещмешок с толом. Лицо и руки у него были влажные, он утерся рукавом, но гимнастерка тоже напиталась, и Янкин понял, что взмок не от пота, от болотной сырости. Рядом с его мешком сложили все остальное имущество, свалили надувную лодку, весла, мех со шлангом, подрывную машинку, харч. Нужно было хоть немного переждать — в непроглядной молочной пелене вытянутая рука становилась невидимой, — а потом уж соваться в незнакомое озеро, искать на той стороне предполагаемую дорогу.

Густой белый заслан поднимался медленно. Саперы привычно пошарили вдоль берега, надули и оснастили лодку. Наумов сам отвел ее к ближайшему кусту, начал привязывать и вдруг окликнул Евгения. Евгений увидел на плаву под кустом что-то бурое, это был вздувшийся труп, гимнастерка и брюки на нем лопнули. Дальше, в камышовом островке, качнулись от лодочной волны еще два, затхлый воздух тоже колыхнулся, обдал Евгения приторно-сладкой вонью. Евгений стоял на мокрой прибрежной полосе, он хотел сказать Наумову, чтобы тот перевел лодку в другое место, но, как и Янкин, ничего не сказал, повернулся и побрел, шлепая подошвами. Он старался не думать об увиденном, но мысли его возвращались к кусту за спиной, ему хотелось оглянуться.

— Товарищ капитан, тут приблудились… — раздался вдруг голос Янкина. Евгений увидел, как выбирались из болотистых зарослей люди, и с одного взгляда понял, что за люди: местные, возможно, даже партизаны, которых немцы блокировали в этом районе и о которых Евгений был наслышан.

Выходцы из тумана брели, падая от усталости и голода; впереди двое подростков с носилками в руках, в носилках лежала окрученная тряпьем женщина, за ней следовала еще одна, и дальше — подростки и дети. Все они подошли к солдатам, вкопанно остановились, будто не решаясь стеснить военных своим присутствием. Они так и застыли — с носилками на весу, с не верящими в счастливую встречу молчаливыми взглядами.

— Первые ласточки… — вырвалось у Янкина; он не сразу нашелся, не додумался приветить измученных людей. Потом уж, оглянувшись на подошедшего Крутова, прочитал в глазах командира укор, опомнился, перехватил у переднего хлопчика носилки. Раненая смотрела на новые лица и в их оживлении, в самой новизне давно не виданных своих, родных солдат ловила надежду на спасение. Она остановила взгляд на Евгении, подняла руку, сдернула темную косынку. Евгений разобрал, что на носилках девушка, ей было не более шестнадцати. Такой же зеленой оказалась и другая, когда окинула на плечи платок и рассыпала пшеничные волосы.

Саперы уже доставали у кого что было, угощали пришлых. Нашлись и консервы, и колбаса, и даже круглые трофейные плитки шоколада. Саперы догадывались, что партизанские отряды, их ударная сила — все, кто мог держать оружие, — вели бой, здесь же оставались одни тылы.

Евгений при помощи Янкина пытался перебинтовать девушку, но это оказалось невозможно, тряпичные лоскуты накрепко присохли к ранам; вдобавок обе ноги были примотаны к самодельным лубкам.

— Держись, девочка! — Евгений присел возле ее изголовья, но раненая забылась, потеряла силы. «Нас собаками… фрицы…» — вполголоса твердила она.

Нужно было греть воду, Янкин принялся раздувать костер. Ему помогали товарищи, набрали сушняку, но на Палике уже рассеивался туман, саперам пора было в путь. Евгений связался по рации со штабом, доложил о встреченных местных жителях. Он так и не знал, что военная тропа его пересеклась с партизанскими тылами отряда Бойко…

Разведчики Владимира Богдановича перебрались через кладочку, вернее, давно поваленное, облысевшее дерево. Сразу от кладки поднимался крутой обрыв, разведчики взбежали наверх, где была сплошная стена леса и можно было отдышаться; но отдыхать не пришлось, оглянувшись, Сахончик предупредил:

— Немцы!

Немцы высыпали на лесную луговину, кладочки им было не миновать: выше и ниже перехода непролазные топи. По всему видать, они плохо ориентировались на местности, шли по азимуту, напрямик через лес и болото; похоже, они вырвались из той бани, что устроила им авиация по вызову Владимира Богдановича. Отступали пешедралом, никаких танков и машин у них не осталось, да и не пробиться технике в этих дебрях. Владимир Богданович пожалел, что пришлось покинуть там и свою машину; но так или иначе, этих недобитков стоило рассеять по лесу, чтоб и одиночки не добрались до Березы, как ласково называл речку Сахончик. Владимир Богданович не стал докладывать по рации о встрече с противником, он считал, что фрицы эти уже не жильцы. Разведчики залегли по опушке над обрывом, подпустили гитлеровцев вплотную и открыли огонь.

Вскоре перед разведчиками открылось озеро. Владимир Богданович уже поостыл от недавней стычки, а все равно ершился. Он не ругался и даже не ворчал, но всю дорогу, до самого Палика, воспитывал ближних своих, особливо Сахончика, который тащился с камерой через плечо. Сахончик скинул ее у самой воды и надул:

— Пфу-у! Плавсредство для деда Володи.

Владимир Богданович будто и не слышал. Теперь он воспитывал уже Буряка:

— Ты, сержант, должен пример подавать.

— Я что? Я всегда готов.

— Вот, вот! На тебя бойцы смотрят, а ты в пререкания… Вон Сахончик, возьми его за рупь двадцать… И у тебя никакой инициативы, я должен на камере рисковать, нет бы лодочку!

Это был тонкий намек на саперную профессию сержанта Буряка, который в свое время часто сопровождал разведчиков, пропускал их через свои и немецкие заграждения, да так и остался во взводе Владимира Богдановича.

— Эт как? Два огляда, третий хап? — сощурился Буряк.

— Ну, я к закону отношусь… знаешь как. Смекалку прояви. Есть же военные трофеи.

— Трофеи в плавнях! Махнете через озеро на резине. Да я вас и плавать научу, хотите? — Буряк поднял злополучную камеру, помял в руках, послушал, не шипит ли ниппель.

— Я ученый, — грустно ответил Владимир Богданович, разглядывая красное, почти бордовое лицо сержанта. В предложении Буряка послышалось ему бог знает что, он даже подумал, не сговорились ли эти бестии проколоть камеру, чтоб насильно поучить его плавать. Владимир Богданович снял кубанку — предмет зависти всего разведбата — и провел рукой по волосам, словно нащупывая седой клок, появившийся еще в молодости. Но клок этот при всем желании найти было невозможно, потому что в последние годы вся голова у него побелела.

Зная водобоязнь своего командира, разведчики принялись неумело, без инструмента, ладить плотик. Под рукой не оказалось ничего путного, кроме ольхи да ивняка, сырые сучья едва держались на воде, и тогда смекалистые ребята поволокли с насыпи трухлявые, но сухие шпалы.

Владимир Богданович торопил своих, похваливал:

— Из тебя, Сахончик, будет толк… Давай, давай!

— Для вас, дед Воло… товарищ старшлейтенант!

— Начальство надо беречь, Сахончик! — Владимир Богданович по-отечески хлопнул его по плечу и этим самым как будто поощрил к откровенности и даже некоторой интимности: ведь не стал бы он делиться сокровенными мыслями с кем попало. — Да, но где вы камеру взяли?

— Ну, реквизировали… в автобате. Мы вернем.

Сахончик вдруг понял, что зря признался, и оробел; не следовало поддаваться минутной слабости, выдавать секрет, хотя — кому же не ясно? — они с Буряком поступили правильно, иначе как транспортировать своего взводного через препятствие? Тем временем Владимир Богданович взял злополучную камеру, не зная, что с ней делать, и с ненавистью глядел на нее. И догляделся, прочитал на резине карандашную надпись: «Спасайся, кто может!» Это уж было черт знает что.

— Ты нарисовал? — строго спросил Владимир Богданович.

Сахончик знал, что писал сержант Буряк, но выдать его было нельзя, он передернул плечами:

— Может, шоферы…

— Шоферы… Знаю, какие шоферы!

Впрочем, Владимир Богданович разорялся для порядка, на душе у него было хорошо, он видел, что дело с плотиком подвигалось, и милостиво отпустил Сахончика.

— Ступай, голубок. И чтоб никакого самовольства!

Этот Сахончик чем-то напоминал Владимиру Богдановичу пасынка Женьку: такого же роста, ловкий, поворотливый. «Эх, Женька, где тебя носит?» — подумал он. Чувствуя потребность поделиться своими мыслями и заботами, Владимир Богданович как бы невзначай подступил к Буряку. Сержант, на взгляд Владимира Богдановича, был самый незанятой человек во взводе, с ним можно было безущербно для дела поговорить. Тем более нигде не стреляли, кругом тишь да гладь, и Владимир Богданович перекинул автомат с левого плеча на правое, сказал:

— Парень у меня в действующей… С самой заварухи — ни слуху ни духу.

— Теперь найдется! — заверил Буряк, который в общих чертах знал биографию командира, слыхивал и про пасынка, хотя никак не связывал его с Евгением, потому что перевелся из саперной роты в разведку задолго до возвращения Крутова из госпиталя.

— Может, и найдется… — охотно согласился Владимир Богданович. — Я как погляжу на Сахончика, так вспомню…

— Сахончик почти дома, — помедлив, заметил Буряк. — Его краями проходим.

В это время доложили:

— Плотик готов.

Над Паликом туман почти испарился. Владимир Богданович взобрался на подручное плавсредство и с облегчением вздохнул: как бы там ни было, а твердая палуба под ногами не шутка, это не то что барахтаться с проклятой камерой, да еще приобретенной нечестным путем. Владимир Богданович на всякий случай положил ненавистную камеру возле ног, закинул ремень автомата через голову и демонстративно повернулся спиной к берегу; все главное сосредоточилось теперь на той стороне, за озером, куда стремились разведчики. По голосам и иным звукам он отчетливо представлял, что делалось у него за спиной, слышал, как Буряк подгонял бойцов, различал, как хлюпал в воде шест, которым сейчас будут отталкиваться, и лишь одно беспокоило его: под тяжестью разведчиков плотик изрядно сел и едва держался на плаву. Однако колебаться было поздно, Владимир Богданович пнул ногой камеру, заторопил сержанта:

— Кончай канитель!

«Легко сказать — кончай», — думал Буряк, с нетерпением дожидаясь Сахончика и не зная, что тот обнаружил в кустах безнадзорную надувную лодку, забрался в нее и шустро заправлял в проушины весла. Подошедший саперный сержант не без любопытства наблюдал за его маневрами. Занятый своим делом, Сахончик не видел его, и только когда намерился отвязать стропу, сержант спокойно заметил:

— Двойной же узел, дура.

— Верно, — согласился Сахончик, выхватывая нож. Но перерезать чалку не успел, сержант схватил его за руку.

Сахончик наконец поднял голову, разобрал, что перед ним не собрат-разведчик, а кто-то чужой. У этого чужого тоже висел на плече автомат, и весь его вид был не так благодушен, как это казалось по голосу.

— Думал, бросовая, немецкая…

— Лучше надо думать! Убери нож.

Сахончик послушно сунул нож в чехол, но продолжал сидеть в лодке, качая ее с борта на борт; волна от лодки шевельнула чернеющих в кувшинках утопленников, Сахончик поглядел на них, прибортнул лодку к берегу и пулей выметнулся на сушу.

— Взводного выручить хотел… Тоже мне! — оправдывался он.

Он и правда не знал, чья лодка, поддался порыву, как это частенько с ним случалось от избытка энергии и неуемного желания сделать все получше. Не один уже раз корил он себя за спешку и необдуманность, которые, зачастую подводили не только его, но и товарищей, корил, а вот подвернулся случай — и опять попал впросак. «Черт знает что, — думал Сахончик, — нужна мне эта лодка как зайцу стоп-сигнал!»

— А вы кто будете? — полюбопытствовал он.

— Саперы.

— А! Привет саперикам!

Когда Сахончик вернулся, у него никто ничего не спросил, разведчики не видели, что произошло, лишь Владимир Богданович, обладавший отменным слухом, спросил:

— Опять за свое, голубок? Когда я тебя воспитаю!

— Я по-хорошему, дед Воло… товарищ старшлейтенант!

— По-хорошему, так доложить надо было. Я бы сам потолковал с саперным начальством.

Плотик с разведчиками удалился от камыша метров уже на тридцать. Владимир Богданович повернул голову, увидел на берегу офицера, но не стал вглядываться в его облик. «Буду я кланяться всякому юнцу… Доплывем!» — решил он.

Вслед за Владимиром Богдановичем перебрался через Палик и Евгений со своими, но разведчиков уже и след простыл, лишь болтался у отмели покинутый плотик. С западной стороны тоже подступал к озеру лес; в лесу саперы наткнулись на заброшенную дорогу, хранившую следы разыгравшейся здесь трагедии, судя по всему, летом сорок первого года: по обе стороны полотна валялись побитые и целые повозки и грузовики, ржавое, искореженное железо, гильзы… Поросшие травой и хвойным подлеском воронки завершали картину. Взгляд Евгения в первую очередь выхватил опрокинутую тупорылую трехтонку и две хорошо сохранившиеся полуторки. Евгений подошел, заглянул в дверцу одной из них, но в кабине все было выдрано, мотор снят, видимо, к машинам приложилась хозяйская рука.

— Отступали к озеру, на переправу… — сказал Янкин.

— А может, Наполеон наследил? — прищурился Наумов, но его шутку не приняли.

Затерянная в болотистом краю глухая лесная дорога, однако, вызывала в памяти минувшие события. Невзгоды и опасности настоящего времени как бы сдвинулись в прошлое, бойцы шли спокойно и расслабленно, как будто дело, которое они вершили, уже закончено и никаких угроз со стороны реального противника не существовало. Евгений достал лист полусотки, но ориентироваться было не просто: грунтовка, на которую они напали, была накатана, скорее всего, по одной из бесчисленных просек. Пока Евгений совмещал стрелку компаса да ориентировался по карте, саперы все же ударились в историю — толковали о гибели француза на Березине, о тогдашних партизанах — Василисе и Денисове, о Багратионе и Кутузове и иных памятных сердцу русского человека именах. Однако в сознание настойчиво вторгались настоящие события — где-то за лесом началась канонада; саперы знали о взятии Борисова, знали, что наши войска вели бои на подступах к столице Белоруссии, и что северней Палика кавалеристы генерала Осликовского взяли Вилейку и Красное, перехватили железку Минск — Вильнюс. Кто-кто, а саперы представляли, каково двигаться войскам в лесисто-болотистой местности, где с дороги не соступишь, знали, что многие мосты и участки дорог разрушены партизанами и войсковыми опергруппами.

Пройдя по лесу километров пять, саперы выбрались на открытое место. Евгений тотчас повернул на юго-запад: нужно было приблизиться к полосе наступления дивизии, которая форсировала Березину. Справа осталась деревня. Между ней и лесом, закрытые от наблюдения зеленой кустистой гривкой, и направились саперы: они шагали по проселку, дорога оказалась малоезженая и безлюдная. Правобережная местность была заметно выше и суше, лесные прогалины всюду запаханы, и не только по целехоньким деревенским крышам, но и по всяким мелким приметам ощущалось, что хозяйство здесь надежно поддерживалось жителями. Чем дальше продвигались саперы, тем ощутимей была их радость. За пологой возвышенностью открылась еще деревня, и тоже не сожженная; вместе с возделанными полями это неопровержимо показывало, кто оставался действительным хозяином районов. Деревенька была невелика, дорога вела через нее, и вскоре саперы зашагали по улице.

— Красные! Наши! — вопили дети. Взрослые не выказывали особых эмоций, не то что в ранее освобожденных, зачастую сожженных весках. Жители этой деревни, по существу, не знали оккупации.

И тем более приятно было встретиться с этими, людьми, в их сдержанной сосредоточенности Евгений улавливал неколебимую веру в жизнь, в несокрушимость простого человеческого бытия. «Чему тут удивляться? — было написано на их лицах. — Мы вас ждали, верили, что придете…» Евгений и не удивлялся такой встрече, он будто приготовился к ней и с любопытством поглядывал на деревца с зеленеющей завязью, а в крайнем дворе — с приткнутым к сараю турничком — висели довольно крупные яблоки.

Издали донеслись звуки боя. Крутов убедился, что направление взял правильное — к железной дороге, куда они стремились со своей взрывчаткой. Он остановил саперов, заговорил с проходящей женщиной, и тогда подтвердилось, что здесь действительно жили вольно, они сохранили даже сельсовет и правление колхоза; женщина поведала, что километрах в восьми, за непролазными топями, стоял немецкий гарнизон, там теперь бились партизаны, оттуда неслась пальба.

День стоял жаркий, саперы двигались вяловато. Наумов, поотстав, в упор разглядывал встречную женщину, покуда та не отвела глаза.

— Иди, солдатик… иди…

На пыльном проселке появилась подвода, к избам подвозили раненых из партизанского отряда, они охотно обрисовали Евгению ход боя. Саперы напились у колодца, миновали правление колхоза с небольшим, взятым в самодельную рамку, выцветшим портретом Ворошилова на фронтоне крыльца и поспешили своим маршрутом. С километр отмерили они по этому же проселку, затем по меже свернули западнее, в обход боя, и прибавили шагу. Скоро саперы попали на тропу, пересекли выгон и углубились в лес.

— В бору неприветно… — сказал Наумов. — Может, с дерева в тебя целят, а ты беспомощный.

— Эко! Святое место лес, все знают, — возразил Янкин.

— Про тутошних не спорю, а я — не привык…

— Упрям же ты, сержант! Если каждый зачнет выбирать, где ему удобней, что будет?

— Ничего не будет, кроме выгоды. Отдыхать, так с комфортом. Здесь, что ли, привалимся?

Янкин внимательно окинул взглядом лесную гущину, но всюду было одинаково хорошо, прохладно и немного сумрачно, и трудно было отдать предпочтение какому-то определенному месту. Он глубоко подышал, видно было, что об отдыхе он до последней минуты вовсе не думал, но вот выпало поддержать разговор, и он решительно повел головой вдоль просеки:

— Можно. Где стал, тут и стан.

— И напрасно. Во-первых, нужен водопой, во-вторых… Эх, Янкин, не дорос ты! Прошел населенный пункт и не обратил внимания, что жильцы в юбках!

— Как язык поворачивается! После того что люди перенесли…

— По-ошла писать губерния… — сказал Наумов и оборвал фразу, поняв, что затеял разговор, неприятный для Янкина, что иссеченный взрывом Янкин, о сердечной сумятице которого сержант знал, не мог поддержать такое балагурство.

Евгений рассеянно слушал бойцов и был рад, что они бодры, что все складывалось хорошо и по времени группа успевала в назначенный квадрат. Он первым перескочил ручей, вышел на травянистую колею, подождал, пока перебрались саперы с тяжеленными мешками на плечах; лесная дорожка держалась ручья и пропадала за поворотом, где нависали над ней, как шалаш, две надрубленные лесины. Евгений повел группу по неожиданно обнаруженной дороге.

За поворотом саперы встретили кучку партизан, которые вели пленных. «Попались, гады…» — злорадно подумал Евгений, но, по мере того как пленные приближались и Евгений всматривался в их лица, злорадство его рассеивалось. Пленных было двое, они покорно плелись со связанными руками, у переднего волочился по пятам рваный, с вывернутой грязной подкладкой рукав. Вероятно, оба не сомневались в своей судьбе, обреченность проступала даже в их походке.

— Куда ведете? — спросил Крутов, остановившись.

— В штаб.

Вероятно, ответ конвоиров был понят пленными, потому что лица их посветлели. В штаб — значит, не будут расстреливать! И все-таки это были уже не те пленные, каких видывал не так давно Евгений на Кавказе, не говоря уж об Украине. Те были бравыми вояками, эти же — мокрые куры; в их глазах застыло безразличие, они не чувствовали ничего, кроме удручающей покорности и боязни расправы над ними… И даже после того как поняли, что жизнь в безопасности, на их лицах осталось вместе с робкой радостью и сомнение, как будто освобождение от войны не составило им особого удовольствия.

— Рады небось? — спросил Евгений у конвоиров, и те поняли, что речь шла о немцах.

— А чего им, отвоевались, — благодушно ответил пожилой партизан с красным косячком на потертой ушанке.

Саперы угостили партизан куревом, те с охотой дымили. «С этим у нас туго», — пояснил опять же пожилой конвоир. Дали цигарки и пленным, они с жадностью затянулись.

— Гитлер капут? — спросил Наумов.

— Капут, капут… — в два голоса заверили пленные.

Крутов вглядывался в моложавые лица немцев, видел, что они не старше, а возможно, моложе его. «Юнцы, — думал он, — а какой в их представлении Гитлер? Мудрый и решительный?.. Тупой и глупый?»

Саперы коснулись боевых действий, и партизаны тут же выложили новости, сообщили об успехах своего отряда и регулярных частей, и Евгений диву давался, как срабатывал лесной телеграф: партизаны знали то, о чем Евгений еще не слышал, до них уже донеслось, что советские танки подошли к Острошицкому городку, а передовые отряды наступающих соединений завязали бои на северо-восточной и северной окраинах Минска.

— Откуда вы знаете? — не сдержался Крутов.

— Ходили на связь… Танкисты Бурдейного там.

И партизаны, и саперы, и сам Крутов знали, что участвуют в успешной наступательной операции, но никто из них не представлял истинного масштаба этой операции и не мог представить, какое катастрофическое поражение терпела в Белоруссии фашистская армия, они не могли еще знать, что в самом центре германского фронта образовалась брешь в четыреста километров, заполнить которую в короткие сроки командование вермахта не имело сил.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Наступление в Белоруссии привлекло к себе все помыслы и устремления лагерных пленниц. Их возбуждение было так велико, что случай с Зырянским, о котором и сам переводчик предпочитал не распространяться, прошел как будто незамеченным со стороны администрации. Но это только казалось, многие, и прежде всего Сима и Аня, отлично понимали, что в иные времена покушение на переводчика не прошло бы даром; Теперь же администрация ограничилась назидательными беседами и легкими наказаниями; казалось, тюремщики выжидали. Надзирательницы и охранники все чаще и озабоченней толковали о наступлении Советов и уже совсем в других тонах судили о значении для фатерланда Румынии, на территорию которой с начала апреля вступила Красная Армия; скептически упоминали высадку англо-американских войск в Нормандии и почти с открытой усмешкой высказывались о чуде, долженствующем якобы спасти великую Германию, принести ей выигрыш в войне. Это была неприкрытая бравада, лагерный персонал потерял уверенность в себе, особенно охранники — в большинстве пожилые, некоторые из них позволяли себе отпускать довольно фривольные шуточки в адрес самого фюрера. Разумеется, показная болтливость охранников и надзирательниц не исключала слежки за каждым шагом заключенных; и это в то время, когда даже оберштурмфюрер Зейсс, всегда важный и недоступный, заговаривал с русскими женщинами. Впрочем, не это беспокоило Аню, она неотступно думала о Зырянском, именно от него в данном случае исходила наибольшая угроза; где-то в Анином подсознании жили опасения, связанные с Киевом, и не последнюю роль в этом играл все тот же переводчик, киевлянин. Он непроизвольно вызывал в ее памяти пережитое… Прошлую ночь Аня во сне видела Киев, свой дом и покойную мать; увидела во сие Евгения, отступавшего от самой границы и застрявшего в Киеве — это случилось перед гестаповской облавой, когда ему негде было ночевать; она привела его, голодного скитальца, к себе. С большим риском — она служила тогда в канцелярии Эбенгардта…

Утром она вспоминала сон: как давно все было!..

Аня чувствовала на себе внимание Зырянского, это беспокоило ее, заставляло думать о завтрашнем дне. Она лучше других понимала, что некоторое панибратство надзирателей — это просто заминка, выжидание, рожденное растерянностью, что главные события впереди. Ближайшие дни подтвердили это. Попытки администрации эвакуировать лагерь и отказ в предоставлении лагерю транспорта, занятого перевозкой войск, только подлили масла в огонь.

— Что ж теперь? Погибать? — шумела в торфянике крикливая, несдержанная Дудкина, женщина лет сорока, на с кем не дружившая. Вопрос ее был адресован благодушному на вид охраннику, которого за лающий голос заключенные окрестили Барбосом.

— Капут… — перекосил рот Барбос.

— Тебе капут! — взвизгнула Дудкина.

Охранник посмотрел на нее с любопытством, пыхнул ей в лицо дымом и злорадно провел пальцем по шее.

Эти зловещие намеки да еще горы невывезенного, никому не нужного теперь торфа, и напрасная, лишь бы занять узников, работа, и тягостное ожидание своих, и слушок об уничтожении лагерниц, страшный, въедливый, неизвестно кем пущенный слушок, — все это распаляло женщин.

«Сима… Сима…» — чаще, нежели раньше, раздавалось то в бараке, то возле умывальных корыт, то на торфяниках, куда женщин по-прежнему гоняли.

Сима получала листовки от партизан, передавались они в лагерь через шофера хлебовозки, тоже, пленного, а она распространяла — не одна, конечно.

В свежей листовке были стихи партизанского поэта — про черные косы и черные очи, что хлопец унес с собой на войну. Женщины повторяли привычные белорусские словами уже где-то в углу барака рождался робкий напев…

Сима сердцем верила, что Аня своя, особенно после сцены с негодяем переводчиком. И тогда встретилась с Аней накоротке, будто невзначай. У Симы под плащом хранилась пачка листовок, прибывших с воли. Боясь обыска, Сима не хотела нести их в барак, бумажки нужно было раздать, освободиться от них. Сима расстегнула верхнюю пуговицу плащика.

— Анюта, возьми…

Сима даже не смотрела на нее. Обе шли медленно, устало, как ходят все лагерницы. Аня понимала, о чем шла речь, но запустить руку под плащик командирши не решалась… Аня получила в этот день срочную информацию — от Владимира Богдановича, это было донесение о переброске из района Ковеля немецкой панцирной дивизии. Аня не знала содержания информации, как не знала цепочку, в которой являлась лишь звеном, но она не могла рисковать.

— Обходись без меня, командирша…

— Что же ты? — У Симы сжались губы, она на секунду повернула лицо к Ане, увидела, как та хлопала ресницами, словно ждала удара.

— Не сердись, — сказала Аня.

Сима и не сердилась. У нее не хватало внутренней злости на эту девчонку, которая то проявляла решимость, умея в критическую минуту пойти на риск и спасти от расправы Зырянского, то, похоже, ловчила, не желая ввязываться в опасную игру.

Листовки все же были пущены по рукам, одна из них каким-то путем попала к надзирательницам. В тот же вечер Зырянский пригласил Аню к себе. Она не знала, зачем понадобилась переводчику, она после того как спасла его от разъярившихся женщин, ни разу с ним не виделась и шла без боязни.

Зырянский встретил ее сдержанно-вежливо. Он, разумеется, не опустился до банальных благодарностей, но дал почувствовать, что оценил ее поступок. Во всяком случае, разговор между ними почти сразу соскользнул на близкую обоим тему — киевское житье-бытье, довоенные годы, мирное время… Аня понимала, что его разглагольствования не что иное, как подступы к главной теме, держала себя так, будто между ними ничего не стряслось. Зырянский оценил это и после некоторых колебаний перешел к делу. Он достал из ящика листовку.

— Приказано перевести на немецкий, — буркнул он.

Аня окинула листовку безразличным взором, и в глазах Зырянского отпечаталось сомнение: знала ли она, о чем речь в этой бумажке, или же действительно видела ее впервые? Конечно, он не причислял ее к праведницам, о нет! Да и как было причислять: в конце концов оберштурмфюрер Зейсс неспроста приглашал ее к себе… Но, с другой стороны, если она сожительница Зейсса, то зачем ей было спасать его от рук лагерниц?

— Переведите, раз приказано, — пожала плечами Аня и повернулась к трюмо. В зеркале она увидела напряженно-выжидательную мину, застывшую на лице Зырянского.

— Вы могли бы помочь.

— Каким образом? — Мысли ее заметались в сумятице: уж не намек ли это на широкую осведомленность Зырянского? Быть может, он проведал, что она служила в свое время у небезызвестного коменданта Киева Эбенгардта?

— Я не в смысле перевода… Вы ведь не владеете немецким?

— Немецким? — Аня колебалась, она еще не уловила, к чему клонил Зырянский, и не могла решить, как лучше ответить.

— Я имею в виду происхождение…

— Чье? — насмешливо осведомилась Аня, оттягивая время. Она понимала, что он циник, но циник трезвый.

Зырянский внимательно посмотрел ей в спину, сказал:

— Листовки. Первородство, так сказать.

Аня поводила пальцем по зеркалу. Ей казалось, что Зырянский занимался словесной эквилибристикой, пытался в чем-то подловить ее. В чем? Если бы он знал о том, что служила она в комендатуре не ради хлеба насущного а что только друзья помогли ей бежать, то вряд ли она пользовалась бы некоторой свободой, если можно назвать свободой заключение в этом лагере… А может, он ищет союзницу — на случай крутого поворота, который неотвратимо надвигался?

— Я владею немецким, — не стала скрывать Аня.

— Так и знал… Осмелюсь спросить: когда покинули Киев?

— Давно.

Зырянский убрал листовку в ящик, достал бутылку. Он повертел ее в руках и поставил перед собой, как будто не решаясь налить в рюмки.

— Вы смелая, землячка! — сказал он. — Хочу выпить за смелых.

2

Листовки беспокоили и без того встревоженную администрацию. Оберштурмфюрер Зейсс докладывал высшему начальству о возросшей активности заключенных, связывал это с появлением вблизи лагеря партизан и, конечно же, с обстановкой на фронте… Он добивался срочной эвакуации лагеря, однако на первом плане у немецкого руководства стояли другие вопросы.

Улучив подходящую минуту, Аня шепнула Симе-командирше о стремлении Зырянского выявить канал, по которому попадают в лагерь листовки, это, в свою очередь, обеспокоило Симу. Но прямой угрозы покуда не было, а косвенная висела над ними всегда, и распространение сводок продолжалось. Приближение фронта оживило разговоры среди женщин.

С утренним подъемом в бараках зашумело, как в ульях. В блоке, где жила Сима, выделялся крикливый голос Дудкиной. Сима пробовала угомонить ее, но та и слушать не хотела.

— Брось, командирша!.. Я начистоту с Ангелочком! — тыкала она пальцем в аккуратную надзирательницу Эльзу. Эльза-Ангелочек происходила из прибалтийских немок и достаточно владела русским.

— Глупая баба… — сказала она.

— Кто глупая? — не унималась Дудкина. — Тебе хорошо умничать, отъела зад! Погоди, придут наши.

— Ваши? — В руках Ангелочка заиграла плетка, такими штучками надзирательницы охаживали, случалось, лагерниц по лицу. Но на этот раз Ангелочек попятилась и ушла.

Чтобы внести какую-то разрядку, Сима запела:

Расцветали яблони и груши,

Поплыли туманы над рекой.

Выходила на берег Катюша,

На высокий берег, на крутой.

Как ни странно, песню эту любили охранники и надзирательницы, и даже Зейсс. Оберштурмфюрер, в принципе не одобрявший песнопение среди заключенных, разрешал и сам частенько слушал «Катюшу». Мало-помалу говор в бараке стих, женщины одна за другой присоединялись к Симе. Все тревоги, горе и надежды на близкую свободу, мысли о прошлом и завтрашнем, сумбурный и разноречивый шум — все вдруг слилось в одном мотиве, в одних общих для всех строчках, в немудреных словах о яблонях и девичьей судьбе… Женщины пели, никто их не беспокоил, лишь через некоторое время в барачную Дверь заглянула Ангелочек, с улыбкой поманила Дудкину.

— На исповедь, в церковь… — сказал кто-то, и песня оборвалась. Церковью называли небольшой сарайчик, служивший для допроса, или — как утверждали надзирательницы — для душевных бесед; после бесед этих далеко не каждая жертва могла доползти до барака. Уставшие от торфа и дневных волнений, женщины вновь встревожились, потянулись на выход, но во дворе было пусто, они возвращались в блоки, сбивались по углам и опять жужжали, жужжали…

Дудкину затемно приволокли в барак охранники. Ее толкнули через порог, она свалилась на пол, женщины отнесли ее иа нары. Дудкина была почти в беспамятстве, лицо ее было исполосовано, покрылось синими рубцами. Она стонала, ей дали воды и только тогда разглядели, как изодрана ее одежда.

Незадолго до появления в бараке Ангелочка Аню потребовали к начальнику лагеря. Уход ее вызвал недоброжелательные реплики и насмешки, однако Ане было не до того; ее сопроводили не в кабинет к Зейссу, а на проходную. За воротами стояла машина, самого Зейсса не было, и дверцу услужливо открыл шофер Ганс. Он фамильярно подмигнул Ане, но лицо его оставалось серьезным: человек на работе, дело прежде всего… Аня улыбнулась в ответ, потравила волосы и юркнула в легковушку. Фыркнул мотор, машина тронулась. Маршрут был известный — в любимую рощу Зейсса, это каких-нибудь пятьсот метров от лагеря, место совершенно безопасное, хорошо видимое с высоты лагерных вышек.

Ганс не впервые возил Аню в этот лесок: оберштурмфюрер любил природу. Это была его слабость, он не только холил двух овчарок и по утрам кропил из лейки куртину под окнами своего коттеджа, но и любил прогулки в лесу. Волкодавы надежно охраняли его, он закрепил привычку ежедневно расходовать для прогулки час, ровно час. Ни минутой больше или меньше, пунктуальность — тоже правило Зейсса, и если он решил отправить в карцер одну из десяти лагерниц, то ничто уже не могло поколебать этого решения.

В последнее время Зейсс плохо спал. Может, из-за фронтовой канонады, которая приблизилась, а может, из-за отъезда жены; скорее всего, то и другое беспокоило оберштурмфюрера. Впрочем, ему еще досаждали листовки, перевод которых представил Зырянский, и нити от этих листовок вели к партизанам… До последнего времени партизаны не проявляли интереса к заброшенному в лесу женскому лагерю, но вдруг все сместилось. Приближался фронт, вместе с ним приближались неприятности; достаточно сказать, что Зейссу не обещали ни одного эшелона — как предусмотрено планом — для эвакуации этих русских баб. И это после того, как Зейсс нашел возможность обратиться к самому фон Шлегелю. Фон Шлегель… Все знают, как щелкнул его Гитлер по носу за навязчивые фантазии — строить железобетонные укрепления в неспокойных партизанских зонах; но этот прусский индюк, который к тому же ухитрился выпустить партизан из кольца, даже не ответил Зейссу, и это несмотря на то, что он знал Зейсса еще в Берлине… Да, времена менялись, бурные события выбивали всех из колеи. Но, черт возьми, Зейсс не первый день ломал голову: что делать? Погнать этих баб пешком, так недалеко они уйдут… Совершить акцию на месте? Он ждал четких указаний, но указаний не было, и это выводило его из равновесия, хотя внешне Зейсс оставался, как всегда, невозмутимым. В ожидании Анны он мерно вышагивал между стволов, смотрел за собаками, ворошил опавшие сосновые иглы и мягкий мох под ногами.

Разговор с Анной всегда был для него приятен. Он знал, с каким материалом имел дело в лагере, знал, что эти женщины в прошлом жены красных командиров. К сожалению, условия многих заставили опуститься, хотя среди них оставались особы, которые даже в лагерной жизни не теряли нечто труднообъяснимое: они умели сохранять свое достоинство… Зейсс давно понял, что Анна именно твердая женщина, умевшая отстоять свое достоинство в тяжких обстоятельствах. Увидев однажды, как посмотрела она на него — это было на одном из первых свиданий, — он понял, что она отнюдь не легкомысленная бабенка, какой изображали ее доносчики; до отъезда жены он вызывал Анну попросту на допросы, между тем его устраивало мнение о нем как о ловеласе, это был его прием. Жена ему верила, в бараках числили Анну его любовницей, а перед сослуживцами почему бы не порисоваться? Но допросы ничего не дали, Анна была или действительно далека от того, чем интересовался Зейсс, и вообще от всего, что пахло политикой, или тонко играла а хитрила — он все еще не понял. Поначалу его удивляло, что она немного знала немецкий, но потом все объяснилось. Анна — жена погибшего русского командира, она из хорошей семьи, не скрывала этого и, кажется, не кривила душой. В конце концов, она могла не показать знание иностранного языка… Последние дни он думал о ней только как о женщине, и поэтому вся эта история с Зырянским приняла особую окраску… Ох, старый козел! Русские бабы запугали его, будет помнить, как ходить в чужой огород. Зейсс в душе посмеялся, когда ему доложили о злоключениях переводчика. Зейсс окинул взглядом милые его сердцу сосны, милые потому, что именно здесь, в этом лесу, в часы отдыха он как бы переносился на землю обетованную, забывая о досадных неприятностях по службе. Он забывал о призрачных теперь мечтах по части военной карьеры, иных превратностях жизни, отстранялся от черновой работы, которую необходимо было делать во имя лучшею будущего великой Германии… Мысли его прервал мотор. Ганс подогнал «опель» к опушке, из машины на ходу выскочила Анна. Она была, как всегда, подвижна, и эта подвижность вызывала у Зейсса приятные чувства, он отогнал подскочивших собак. Дружелюбно улыбнувшись, последовал с Анной в чащу, с глаз долой: он знал, что с вышек видна опушка и часовые не упустят случая понаблюдать.

— Я собирал грибы, — сообщил он.

— Здесь вы мало найдете, — оживленно, может быть слишком оживленно, ответила Анна.

— Мало… Мы должны пойти дальше, — подхватил Зейсс. — Рано или поздно мы должны… Чем дальше в лес, тем больше…

— Грибов! — закончила Аня.

Зейсс, приняв нарочито серьезный вид, доверительно спросил:

— Почему волнуются ваши… ваши соплеменницы? Это не служебный вопрос, можете не отвечать, если угодно.

— Отчего же! Они живые люди, понимают события.

— Да, вы правы… Слушайте, Анна… мы враги? — игриво спросил Зейсс и, не дождавшись ответа, продолжал: — Сердце говорит, вы моя Юдифь…

«На что он намекает? Может, как зверь, предугадывает свой конец? Зверь… Трудно судить, кто кому укоротит жизнь…»

Аня как-то бесцветно улыбнулась.

Под синим небом громоздились опаленные летним зноем сосны, хрустел под ногами валежник, пахло смолой, и рядом вышагивал стройный джентльмен, он же — палач, с таким не шути! Ей хотелось ответить в том же духе, со ссылкой на библейский миф, но она произнесла уклончиво:

— Я не добровольно пришла к вам.

— Как говорят русские, — продолжал Зейсс, — нет худа без добра, и… и женщины подчиняются приятной необходимости без начального желания — так бывает часто.

— Не думаю, господин Зейсс!

— Меня зовут Франц. Что бы вы сейчас желали, Анна?

— Убраться к черту из лагеря и… конец, конец войны…

Они помолчали. Зейсс все еще держал ее руку, потом сказал:

— Войны — не знаю… Да, не знаю. Но из лагеря есть путь — на запад…

— Я русская. И вы не поймете меня…

Разговаривая, они помалу пересекли заросли, вышли на поляну. Здесь было тихо и уединенно. Зейсс предложил сесть. Не ожидая согласия спутницы, он расположился под деревом; в руке он держал найденные грибы и выбирал место, куда их положить.

— Вы должны напомнить, — показал он глазами на лисички. — Я могу забыть.

Аня не садилась, думала, как поступить, если… Она не надеялась на свою силу, а Зейсс не такой простофиля, чтобы расстегивать пояс и снимать портупею с пистолетом. Да и волкодавы… Она опустилась на колени, зашарила руками в траве, хотя что тут можно было найти?

— Моя расческа, — с беспокойством сказала она, шаря в траве.

Зейсс накрыл ее ладони своими.

— Не нужно… — испуганно сказала она.

— Но почему? Анна… — Он тяжело дышал.

С минуту они говорили о чем-то, Аня не помнила слов, все ее внимание было приковано к ненавистной кобуре, наглухо застегнутой, недоступной для ее слабой женской руки. И в тот момент, когда она нашарила в траве увесистый камень, вышли из-за дерева двое и молча наставили на Зейсса автоматы.

Ане казалось, что она ждала этого, и все же она сорвалась с места; на нее с грубой бранью замахнулся один из незнакомцев, она шарахнулась от него, споткнулась, услышала над головой очередь и метнулась в кусты…

Весть о похищении Зейсса разнеслась по лагерю мгновенно. Одной из первых узнала об этом Сима, которая в это время перевязывала Дудкиной грудь, и самодельный бинт едва не выпал из ее рук. Сима видела, что все уже знают новость, и прислушивалась к нарастающему шуму голосов; возбуждение женщин достигло предела, достаточно одной искры, чтобы последняя сдержанность покинула их; с одной стороны, она понимала, к каким мерам могли прибегнуть в этом случае лагерные головорезы, которым терять было нечего, с другой стороны… Обуздать натерпевшихся лагерниц более не удастся!

— Что за шум? — тихо спросила Дудкина.

— Украли Зейсса.

Дудкина приподнялась на локтях и вопросительно уставилась на Симу; казалось, она не поняла ее.

— Партизаны украли Зейсса, — повторила Сима.

В это время в барак пожаловала Ангелочек. Надзирательница оглядела застывшие лица лагерниц, сказала:

— Столовая.

Никто не проронил ни слова и не шевельнулся. Дудкина, держась на, локтях, сухими глазами ела надзирательницу.

— Ангелочек прилетел…

— Тебе мало?

Дудкина не ответила, но стала подниматься на ноги. Все молчали, молчала и Сима, боясь хоть одним словом ускорить события. Ангелочек крутнулась на каблуках и вышла.

— Ужинать, — коротко бросила Дудкина. Вместе с ней, поддерживая, ее под руки, женщины повалили во двор, они шли плечо к плечу, сплошной массой. Сима чувствовала, как тряслась в ознобе прижавшаяся к ней соседка; толпу будто пронизывало током, и Симу тоже заколотило.

К столовой тянулись из всех блоков, шли без строя, это уже был бунт. Плотная молчаливая масса по дороге сливалась воедино, в молчании этого множества людей проявлялось что-то зловещее. По бокам, боясь приблизиться и быть измятыми, неуверенно следовали надзирательницы. На подмогу к ним, видя неладное, подоспели двое или трое пожилых охранников; они пытались преградить женщинам путь, рассеять их, но шли вместе с толпой, повинуясь ей, и наконец толпа поглотила и понесла их с собой.

Сидевшая к карцере Аня услышала прибойный шум и приникла к зарешеченному оконцу. Она не сразу уловила, что творилось на дворе, но вот до ее ушей донесся чей-то выкрик:

— В церкви, в церкви она!

И опять Аня не поняла, о какой церкви шла речь, она запамятовала, что церковью в насмешку называли сарайчик, в котором она сидела. Она лишь помнила глаза Симы. Их взгляды встретились лишь на миг, но Ане стало ясно — Сима все поняла: и ее состояние, и почему она вернулась — было еще не время уходить из лагеря…

Когда толпа подвалила ближе, Аня смутно различила зажатых в толпе охранников и суетящихся в стороне надзирательниц, которые не решались приблизиться к лагерницам, но невыносимая боль затемняла все; Аня была избита, находилась в полузабытьи и вновь переживала то состояние отчуждения, которое пришло к ней в лесу, как только они с Зейссом углубились в рощу, когда застыла она с булыжником в руке и после внезапного захвата Зейсса скрылась в кустах; ее не преследовали, но она помчалась к машине. Это было нелегкое решение — вернуться, — но разорвать важную цепочку связи она не смела…

Руки у нее и сейчас, словно их все еще животной хваткой держал Зейсс, оставались скрученными.

А толпа уже привалила к стене, женщины видели в окне Аню, кто-то схватил и тряс решетку, но сорвать ее было не под силу. Тогда чей-то локоть в сердцах ткнул в проем, посыпались стекла… Аня увидела, как разоружили охранников, — это уже были не узницы, это были боевые подруги командиров, они знали, что такое оружие… Они отняли у охранников карабины, подсумки, одного повалили, он не мог встать, затем поднялся на четвереньки, но его вновь свалили и топтали. Несколько женщин возились с замком. Аня слышала их возню, но не могла оторваться от окна; близкий гром пушек, выстрелы подбадривали ее. «О-ох, милые…» Но вот распахнулась дверь, подскочила Сима, распутала Ане руки. Одежда на Ане была изодрана, женщины едва нашли чем прикрыть ей тело, наконец все выметнулись во двор. Ни надзирательниц, ни охранников на плацу не осталось, где-то рядом были уже свои.

— В барак! — приказала Сима.

В несколько мгновений плац опустел, лишь возле умывальника скулила раненая овчарка. В наступившей тишине отчетливо доносилась близкая дробь пулеметов. В барачных окнах звенели стекла.

— Наши… — всхлипнула Дудкина.

Сима с Аней решили держаться до конца. Они не знали, что творилось в других бараках, и Сима послала связную в соседний барак — поднять настроение. Пошла Дудкина.

После ее ухода к Симиному бараку направились двое надзирательниц, но никто не верил в их добрую миссию, и тогда вынырнул откуда-то Зырянский, он приблизился с носовым платком в поднятой руке.

— Меня послали… — заявил переводчик, — передать условия, и я вынужден…

— Мы слышим свою армию, — перебила его Сима, — и оставим вас в заложниках… Что будем делать? — спросила Сима у Ани.

Но прежде чем женщины успели обдумать план действий, они увидели, как охранники понесли к соседнему бараку канистры с горючим, вскоре там поднялся дым и блеснул огонь. Из зарешеченных окон подожженного здания вырвались вопли… Тогда Аня с Симой и все остальные повалили в дверь; на глазах у них полыхал соседний барак…

Разведчики Владимира Богдановича, захватившие оберштурмфюрера Зейсса, с трудом переправили его к своим.

— Зря полюбовницу упустили, — сказал Сахончик.

— Не зря, — ответил Владимир Богданович.

Духота обволакивала бойцов, влажный, перегретый воздух клонил в сон, однако Сахончик не унимался:

— Которых фрицы волокут в машинах — тоже наши?

— Эх, лимон ты зеленый, лимон… — От возмущения Владимир Богданович не находил слов. — Я же предупреждал — стрелять поверх головы, понял?

Но вот за лесным массивом послышались моторы, стало ясно — рядом дорога. Разведчики разом притихли и подались на шум; крадучись, выбрались чуть не к самому полотну и тут увидели, как из-за поворота приближались три немецких грузовика.

— Слушай команду! — одними губами, едва внятно произнес Владимир Богданович. В один миг оценил он обстановку и принял решение: стрелять по второй.

Разведчики давно привыкли понимать взводного с полуслова, и немудрено: кое-кто из них прошел с Владимиром Богдановичем путь от самого Киева, потом — Сталинград, Белоруссия… В Белоруссию пришли немногие из «стариков», но традиции в армии живучи; даже молодые, вроде Сахончика, на первых же порах схватывали самую суть командирских требований, каким-то непостижимым образом понимали малейшие оттенки в словах и, казалось, мыслях командира. Да и как было не понять простого и единственно правильного решения: разведчикам требовался один грузовик, ну и пусть передний улепетывает — забот меньше, возьмут второй, а третий — на всякий случай, резерв, он тормознет, и водитель махнет в кусты… Все было ясно как божий день!

Машины шли не быстро и почти без интервалов. Владимир Богданович сообразил, что дорога предвоенной постройки, новая — камень не обкатан, — потому ее и нет на карте. Немцы строго держались правой стороны, было видно, как колеса передней машины мяли выбившуюся между булыжин траву. Владимир Богданович положил палец на спуск, покосился влево. Пустынная дорога удалялась по шнуру, кругом стояла тишь, и даже автомобили, казалось, щупали колесами камень бесшумно. Над ухом сопел вечный телохранитель Сахончик. «Как хвост за мной…» — подумал Владимир Богданович, хотя отдавал себе отчет в том, что сам же, вполне сознательно, в приказном порядке привязал парня к себе — подстраховывал от дурного случая, поскольку Сахончик по молодой горячности и неопытности был любой дырке затычка.

Краем глаза Владимир Богданович удерживал переднюю машину и, как только она миновала его, будто с сожалением, на выдохе проронил:

— Огонь…

Конечно, по-другому и не могло быть: первым пальнул все тот же Сахончик. Второпях он попал в фару, стекло брызнуло, словно взорвалось, шофер — это была средняя машина — от неожиданности тормознул и лег на руль, из кабины кто-то метнулся в кусты. Замыкающий грузовик тоже взвизгнул тормозами, и лишь головной размеренно катил: то ли за шумом мотора водитель не услышал, что стряслось, то ли с испугу газанул лишку, и мотор не принял оборотов. Разведчики выпрыгнули на полотно. Владимир Богданович на бегу подумал, что не худо сцапать и последнюю машину: вдруг у намеченной что-либо повредили… Но не тут-то было, замыкающий автомобиль сдал задним ходом и был таков.

Захваченный грузовик вибрировал, из разбитой фары сыпались на мостовую стекла. Разведчики выволокли из кабины мертвого немца.

Владимир Богданович обронил:

— Буряк!

Сержант одним движением втиснулся за руль, попробовал сцепление и газ, машина рокотнула и тронулась. Уже вертя баранку, Буряк что-то вспомнил, усмехнулся, потом высунулся из окна, спросил у трусившего рядом с машиной Сахончика:

— Камеру не забыл?

Чуя подвох, Владимир Богданович подозрительно зыркнул на Буряка, но густо-красное лицо сержанта оставалось непроницаемым.

— Никак нет, товарищ сержант! — отрапортовал Сахончик, кусая губы. Забыть злополучную камеру он не мог потому, что она была намертво приторочена у него через плечо, вроде скатки. Он и спал с камерой.

Разведчики на ходу перекатывались через борта, они сгрудились в кузове кучкой, взлохмаченные и потные.

Владимир Богданович стоял на подножке, смотрел вперед. Азарт на время заглушил остальные чувства, и он не сердился на Буряка с Сахончиком за прозрачную, понятную для всех и обидную шуточку; в данную минуту чихал он на такие пустяки, ему хотелось повернуть фуражку козырьком назад, как в детстве поворачивали капитанки — то был высший шик, признак причастности к геройству, когда на голове вдруг возникала почти всамделишная бескозырка… Он даже поднес руку к голове, но спохватился; однако девать руку было некуда, Владимир Богданович привычно пощупал пальцами кончик носа. Стоявший в углу кузова Сахончик подметил настроение командира и громко, с покаянной ноткой в голосе спросил:

— Дед Володя… как же без фары?

— А-а, нашкодил… — в тон ему отозвался Владимир Богданович. Он весь исходил благодушием и добротой и в эти счастливые мгновения готов был не замечать явной фамильярности и, может быть, даже непочтения со стороны подчиненного.

На первой же просеке трофейный грузовик свернул с дороги и скрылся в зарослях. Возбуждение разведчиков помалу схлынуло, на смену подступили удовлетворенность, уверенность в себе и, наконец, расслабленность. Это был отдых, голоса стали тише, спокойней. Ехать было хорошо, ветки орешника и подростков-рябинок гладили разведчиков, и в этом чудилось что-то невоенное, давнишнее, может, из детства или юности. Сахончик умышленно подставлял щеки под зеленые лапы и вслух, не таясь, заливался.

Просека перекинулась через песчаный бугор, врезалась в ельник и привела к болоту; пришлось машину бросить. Напоследок Буряк выдернул из замка ключ, спаренный кольцом с грудастой, в рыбьих чешуйках и с хвостом дамочкой-зажигалкой, и по-хозяйски убрал в кошелек.

— Заче-ем? — удивился Сахончик.

— Трофей. После войны вернусь с канистрой!

Сахончик разочарованно развел руками — дескать, не поняли друг друга. — и что-то забормотал себе под нов.

Но Владимир Богданович не мог бесконечно допускать подрыв дисциплины, ее коренных устоев. Он и без того убедился, как, разлагающе влияла на личный состав техника: стоило посадить разведчиков на машину — и на́ тебе, дурь в голову, понесли кто во что горазд, все смешалось, кто старший и кто младший…

— Это что же, прения в строю? — строго спросил он.

Сахончик сделал вид, будто слова взводного относятся не к нему, и светлыми, невинными глазами рассматривал седую, давно не стриженную шевелюру Владимира Богдановича. Взгляд его был прямой и открытый, отводить глаза ему было нечего, он ненароком отметил капельку пота на кончике командирского носа и крепче сжал губы. Владимир Богданович уставился на строптивца, готовясь подавить в зачатии малейший выпад, но ничего не дождался.

Какое-то время разведчики молча продирались в зарослях. Владимир Богданович невольно втиснулся в колонну, он попал как раз за Сахончиком и глядел ему в затылок. Обогнать строй он не мог. Буйное переплетение сочного низинного ольшаника, хвойного подлеска и еще каких-то цепких зарослей исключало всякое шатание и разброд в строю. С одной стороны, это было куда как хорошо, но с другой — Владимир Богданович ощущал излишнюю связанность, ему не удавалось привычно ступить шаг-другой в сторону и заботливым командирским оком охватить подчиненных. Он недовольно пыхтел в затылок Сахончику, с непривычки сбивался с ноги и наступал ему на пятки.

На закате взвод пересек болотистый ручей и поднялся на сухое плато. В глаза разведчикам брызнуло багряное солнце, лес почти враз сменился, пошла рослая, с подпалинами сосна да белобрысые, далеко заметные березки. В воздухе припахло дымом, разведчики думали — гарь, но скоро учуяли, что откуда-то наносило запахи с кухни. Кухонный дух всегда поднимал настрой, звал служивых к себе, примагнитил он и разведчиков — в конце концов, где варево, там и люди, и петлять по лесу за здорово живешь было ни к чему; пришло время выбирать маршрут ближе к отходящим немцам. Конечно, кухня кухней, но всяк понимал, что там вряд ли отколется: чужое… Владимир Богданович, не мешкая, назначил привал и с напарником подался на сладкий дымок — разобраться, что к чему.

Смеркалось, когда он вернулся и объявил, что в сухом бору расположились — похоже, ночевать — вражеские артиллеристы; орудия не расчехляли, как стали с марша, так и стояли, не занимали позиций, даже щелей не обозначили, приткнулись, и баста… На дороге — пост.

— Щипаные, через одного с бинтами. — Владимир Богданович пригляделся к часам и коротко распорядился: — Спать.

Поднялись разведчики ровно в два ночи. Под кронами — хоть в жмурки играй, но в прогалинах над головами мигали далекие летние звезды. Ночной холодок быстро прогнал сон, бойцы беззвучно разделились по боевому расчету и выдвинулись к дороге.

Перед глазами у Владимира Богдановича мельтешил Сахончик.

— Сапоги прихватишь, — бросил Владимир Богданович. — Голенища раструбом, присадистые…

Владимир Богданович сказал это и забыл, но перед мысленным его взором выпячивался часовой — артиллерист в красно-бурых присадистых сапогах… «Да, да, нельзя солдату без сапог. А судить грехи без нас найдутся…» — мысли его заскользили черт-те куда, он вспомнил первые свои шаги, когда вступил в командование взводом; положение на фронте сложилось в ту пору ой какое незавидное, а нужно было — брали «языков», документы, высматривали огневые точки, штабы, связь. Владимир Богданович никак не мог встряхнуть себя, не понимал, то ли его сегодняшнее состояние высучилось суровой ниткой из прошлого, то ли само прошлое возродилось из нынешней минутной расслабленности.

Мысленно как бы пребывая в ином мире, Владимир Богданович все же вывел подразделение точно к расположению немецких артиллеристов. Под сосной стоял, похоже, штабной автобус. Разведчики поприсели за штабелем сложенных в лесу метровых чурок, выслушали последние наставления.

…Были выстрелы, пухкали красные вспышки, шибало едкой гарью, но затем взметнулась ракета, и разведчики отхлынули од автобуса. Лишь Владимир Богданович еще шарил в документах, но попадались одни схемы огней, которые не стоили свеч; наконец выудил набитый бумагами портфель и последним выскочил в дверь; еще не проверив людей, он ощутил, что не все ладно. И позже, возле ямы, в которую опускали убитого товарища, его не покидало чувство вины: не следовало ввязываться в ночную историю!

В неглубокую могилу проникал утренний луч. Владимир Богданович согнулся в яме, поправил убитому голову; земля дышала сыростью, как свежая траншея, и это напоминало Владимиру Богдановичу первый год войны, в обороне, в окопах. Он выпрямился и, стараясь не осыпать песок, выбрался наверх. Здесь он машинально сел, не думая, хорошо это или плохо; поставил локти на колени, подпер ладонями небритый подбородок. «Лежит разведчик… так-то вот оно…» — подумал он. За плечо его слегка тронули, он встал, набрал пригоршню земли, бросил в яму.

Они отошли недалеко, уже алело утро, и Владимир Богданович скомандовал дневку. После колготной ночи разведчики расположились в лесу. Владимир Богданович клевал носом, однако сладко-дремотное состояние его досадливо нарушал ненужный сейчас голос Сахончика. Владимир Богданович не вникал в суть разговора, голова у него была чугунная, и временами он забывался, словно куда-то падал, и перед ним кувыркались привычные лица боевых соратников, все те же Буряк, Сахончик… Было в этом мелькании что-то настораживающее, выявлялась какая-то иная, не здешняя местность, и Владимир Богданович, холодея, разглядывал полузабытые развалины, груды обгорелых камней и терялся: где он? В Белоруссии, в Киеве или под Сталинградом?

Сахончик бубнил, но Владимир Богданович уже совсем не слышал его; лежать было неудобно, он шевельнулся, сдвинул под голову кубанку и вновь окунулся в мучительно-тяжелые, отдаленные временем, но неотступные события. Он воевал…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Партизаны с трудом удерживали внезапно захваченный ночью немецкий опорный пункт в полосе наступления стрелковой дивизии. По существу, это была заречная деревушка, выходящая огородами к самой Березине. Сидевший у чердачного окна крайней избы Бойко просматривал и немцев, третий раз за утро накатывающихся рваной цепью на деревню, и участок переправы передового полка дивизии, по которому с фланга беспрерывно гвоздила дальнобойная артиллерия противника. Два раза пытались немцы выбить из домов партизан, но безуспешно, и на третий раз изменили план. Убедившись, что деревушку покуда удерживают лишь партизаны, не имеющие серьезных огневых средств, они целились на этот раз не на деревню; судя по тому, как цепи вражеских автоматчиков заходили правым флангом к реке, можно было заключить, что они намерились отрезать партизанский гарнизон от реки, чтобы не дать соединиться с партизанами форсирующим реку частям дивизии. Бойко окончательно убедился в этом, когда обнаружил колонну выдвинувшихся из-за перелеска и тоже свернувших к берегу немецких танков.

— Командир! — крикнул Хацкевич, запыхавшись от бога. — Ругай не ругай, послал петеэр в баню.

— В баню? — рассеянно спросил Бойко, прослеживая в бинокль, как бегут густые тени за высвеченными утренним солнцем желтыми танками противника; слова о бане прошли мимо его сознания, он лихорадочно соображал, что делать с этими танками.

— В баню. Бани им не миновать, верняк! — Хацкевич стоял на чердачной лестнице, наполовину высунувшись в лаз.

— Ты что? — вскинулся Бойко, отрываясь от бинокля и уже простым глазом схватывая то, чего не видел в замкнутом двумя кружками небольшом пространстве: закопченный сарайчик на отшибе — баню.

Накануне совместных с дивизией — по общему плану — действий в отряд забросили по воздуху боеприпасы и, самое главное, четыре противотанковых ружья с расчетами. Ружьишки эти оказались для партизан весьма кстати: не говоря уж о том, что для перемещения петеэр не требовались тягачи. Бойко с сердцем закинул на бок бинокль и подумал, что так и случаются осечки, когда командир схватывает малую толику, а тщится влиять на весь ход событий. И уже спокойно сказал:

— Еще бы одно, во-он камни, валуны.

После ухода Хацкевича Бойко вновь приблизил к глазам бинокль, обшарил глазами кучу валунов и решил, что там бронебойщики обоснуются как в доте. На них возлагалась вся надежда, потому что отряд Бойко контролировал только северо-восточную окраину и другими огневыми средствами не располагал; остальную часть деревни удерживала другая партизанская бригада, которой и подчинили отряд Бойко. Отряд его просочился на окраину и захватил ее ночью, сразу же после того как на берегу были собраны и сплавлены местные челны и плоскодонки. Для наступающей на этом участке дивизии все вышло не совсем так, как предполагал Бойко: передовой полк этой дивизии форсировал Березину уже к рассвету, разметал немецкий гарнизон и, не задерживаясь в деревеньке, оставив раненых и кухни, пошел дальше; плацдарм за несколько часов расширился, вытянулся к западу километров на восемь, и вот тогда-то появились свежие немцы. Автоматчики, пытаясь прорваться к переправе, дважды устремлялись в атаку, но партизаны отбивали их.

И вот танки…

Танковую колонну немцев засекли и дивизионные артиллеристы с восточного берега, потому что вскоре по ней ударили орудия; но стреляли с закрытых позиций, попадания в танки могли быть только случайные. Все это понимал Бойко и еще раз окинул взглядом всю панораму. За рекой он увидел скопление пушек, минометов, солдат, увидел снующие по воде лодки и паромы, услышал, а потом и различил, как забивают сваи на мосту. Было ясно: дивизия хотя и вышла к реке всеми полками, но отсутствие дорог и подходов к берегу по заболоченной пойме сильно сдерживало темп форсирования. Затем Бойко еще раз посмотрел на запад: ничего там не указывало, что недавно по полю продвинулись боевые подразделения регулярной армии, с которой взаимодействовали партизаны, все так же дремотно синели перелески на левом фланге и чернел лес на правом. Справа — Бойко знал — к самой деревеньке подступало болото, а вот слева… Слева бежали к реке вражеские танки.

Бойко спустился с чердака. Самым неприятным для него было то, что в деревне с самого начала боя присутствовали жители. И хотя большинство из них, в первую очередь женщины, сидели в погребах, однако дети не поддавались никаким уговорам; это были партизанские дети, они видели, как каратели стреляли и вешали их отцов, видели голод и насилие, видели то, чего бы им вовек не видать… Особенно затруднительно стало, когда немцы обстреляли дворы зажигательными пулями и на краю улицы занялась изба. Избу принялись тушить, под обстрелом это было трудно, но женщины и дети утаскивали, что можно, от огня подальше. Несуетно и споро, будто не на пожаре, а просто по хозяйству, управлялась нестарая чернявая женщина, хозяйка двора. Она в подоле вынесла визжавшего поросенка. Огонь уже лизал наличники, соседки волокли из дому одежонку, утварь, постели, но Бойко неотрывно глядел в лицо хозяйки: она напоминала ему жену; он приостановился, едва не крикнул: «Си-има!» Но не закричал, а только проглотил слюну, и вот тут-то двое хозяйских карапузов сунулись под пули. Женщина бросила поросенка и метнулась к мальчикам.

— Марш! Марш в бункер! — на бегу распорядился Бойко, но ребята не обратили на него ни малейшего внимания. То есть они смотрели на него, но смотрели с каким-то внутренним сожалением, как смотрят взрослые на непонятливых детей. Бойко не вынес этих серьезных, с молчаливым укором взглядов и, махнув рукой, прорысил мимо.

— Однорукий… — громким шепотом отметил кто-то за спиной у него, и он понял, что высказано это скорее с одобрением, нежели с жалостью.

Бойко отбежал от крайней избы метров пятьдесят, попал в чертополох, запнулся и едва не полетел. Кто-то из мальцов громко хохотнул, Бойко услышал этот смех, хотя все его внимание было приковано к танкам. Танки приближались, на бортах уже выделялись отбитые черные кресты.

— Устроились? — спросил он, пластаясь возле бронебойщиков.

— Эге ж!

— Держись, хлопцы!

От догорающего на краю деревни двора волокло к реке сизый дым. Лежа возле длинноствольного противотанкового ружья, Бойко повернул голову, силясь понять, что происходит в соседней партизанской бригаде, потому что стрельба поднялась и в той стороне. По звуку он определил немецкие автоматы, это не оставляло сомнений в начавшейся одновременной атаке противника на правом фланге.

Бойко высунул голову из-за валуна, всмотрелся в расположенную дальше по огородной меже баньку, но ничего там не высмотрел. Он слышал тихий и отрывочный разговор расчета, старшой предупреждал, что бить будет в упор, никто ему не перечил, но он повторил свое решение, видимо не сознавая, что повторяется.

Передний танк принял по курсу левее, давая возможность остальным выдвинуться ближе к берегу. Ветер относил шум моторов, и танки шли как в немом фильме, теперь они уже не были такие светло-желтые, на бортах и на башнях серела пыль. Бойко смотрел на эту пыль и пропустил выстрел из баньки — бронебойная пуля попала или не попала, но ближний танк остановился. Башню на нем повело, первый ответный снаряд пропахал землю возле присадистого, закопченного банного оконца.

— Эге, врезали! — крикнул лежавший возле Бойко петеэровец. — Давай еще!

Из оконца раздался повторный выстрел, этот услышали все. Танк с крестом пополз к баньке. Лежавший в валунах — возле Бойко — бронебойщик раз за разом послал в борт две пули, но танк, отвернув пушку, навалился на сруб, крутнулся и смял его. На месте баньки осталась груда размочаленных бревен…

Вслед за танками подтягивались сутулые, в рогатых касках автоматчики. Бойко понимал, что их нужно отсечь, он внутренне напрягся, ожидая первого выстрела своего пулеметчика; пулеметчик выдержал еще несколько секунд и пустил короткую очередь. Бойко знал его почерк, знал, что тот поцокал для пробы, и все-таки холодел — не случилась ли задержка. Без пулемета отрезать немецких автоматчиков — дело гиблое. Бойко готов был кинуться на них грудью и в то же время сознавал, что контратаковать рано, попадешь под танки… Мысль о контратаке он притушил, но в голове продолжало стучать: «Где Хацкевич?.. Резерв…»

Танки двигались не ходко, будто щупая под собой грунт. «Что, мин боитесь? Эх, нету!» — сокрушался Бойко. Вокруг танков вздыбились фонтаны земли, это открыли заградительный огонь, били с того берега; бронебойщики не ждали прямых попаданий, лишь слушали, как фыркали и свистели, словно пуганые птицы, осколки. Осколками резало камни, под которыми таились бронебойщики, но главное заключалось в другом: разметав сруб и раздавив один петеэр с расчетом, ближний танк подумал с минуту и вывернул на прежний курс. Расстояние до него не превышало полусотни метров. Бойко рыскал глазами по броне, искал пробоины, но ничего не нашел. Танк полз под углом, мягко копировал гусеницами местность, покачивайся. К реке падал склон, и танк заносило, он дергался, стопорил левую гусеницу.

Стрелять по нему под углом было рискованно, верный рикошет, и бронебойщик таился. Бойко хотел пнуть его локтем, но встретился с ним взглядом и сдержался. Танк пересеивал траками песок, полз все так же под углом к стволу. Бойко следил, как вел стволом первый номер и как все шире открывался запыленный броневой борт. «В крест целит…» — мелькнуло у Бойко, потому что крест проступил из-под пыли. Бойко ждал, но выстрелить ружье не успело, танк повернул и пошел на них.

— Бей по щели! — сорвалось у второго номера.

Бойко видел, как плавно скользнула вниз пушка. Ему казалось, что дульный срез направлен точно в него, он впился глазами в отверстие. Среди пальбы и разрывов все прочие звуки тонули, Бойко лишь уловил, как цокал о камень зажатый в руке бинокль..

— В щель… в щель… — твердил второй номер.

Стрелять по танку уже было нельзя: на корпус вскочил кто-то из партизан, началась контратака. За рекой что-то заскрипело, будто по железу провели железом, и стальная болванка прошила дальнюю, идущую по берегу машину; но ничего этого не видел Бойко, на него надвигалась круглая черная дыра…

* * *

После выстрела в Вадима Константину удалось скрыться. В лесу он наткнулся на двух парней, быстро сообразил, что они из партизанского отряда, вероятно, шли по какому-то заданию, и примкнул к ним. Он выдал себя за окруженца, все оказалось кстати — и непокрытая голова, и мятый вид, и растерянность в лице. Он сознавал, что в отряде на слово не поверят, начнут проверять, но решил: будь что будет. Через сутки они догнали партизанскую бригаду, которая сосредоточилась для ночной атаки, всем было не до Костика, и он с ходу попал на операцию.

Ночную переправу через Березину и захват приречной деревеньки Костик провел вместе с партизанами, утром дважды ходил в контратаки и показал себя; терять ему, он считал, нечего. Его отчаянная решимость поддерживалась злостью к Прокурору-палачу, которого Костик возненавидел с первого взгляда, но в глазах у него стоял Вадим, он видел перед собой лицо Вадима, видел, как стрелял в него, и тогда к злости прибавлялся страх. «Подлец… подлец…» — бормотал он, зарываясь лицом в ботву. Он лежал на грядке, наново переживая подробности той ночи, когда они с Вадимом таились в гнилом болоте, наблюдали, как тонули каратели… Костик видел жестокие глаза Вадима и застывшую в его холодных зрачках ненависть и понял, что не выстрелить в него не мог… «Подлец…» — повторял он, злость еще перемежалась с радостью отмщения, с сознанием, что наконец удалось бежать от всего, прошлого, тяжкого. Он не думал, как сложится все в будущем, но от одной мысли, что он ушел, ему становилось легче.

Партизанская бригада держала середину и северо-восточную окраину деревни, правый фланг ее позиции упирался в непроходимое пойменное болото. После отражения второй атаки Костик вместе со всей ротой был выведен к резерв. Резерв приткнули на огородах, потому что по постройкам — жилью и сараям — немцы клевали снарядами.

Костик выдумал себе фамилию и тужился состряпать жизнеописание к этой фамилии, но в голове все путалось, даже самому себе он не мог изложить самые простые факты из мнимой биографии. Слушая разнобойный брех новых товарищей, он неожиданно понял, что где-то по соседству, на другом конце деревни, сражается грозный отряд под командой однорукого комиссара, и ощутил холодок на спине: встреча с Бойко не улыбалась ему. Вообще, все странно перетасовалось в его сознании, и он уже не отдавал себе отчета, что для него страшнее и пагубнее — встреча с Бойко или с красноармейцами; он видел их уменьшенные расстоянием фигурки на переправе и невольно вжимал тело в борозду, ему мнилось, что один из бойцов подойдет и узнает его. «Так это ты, кашевар из нашего полка? Драпанул?» — скажет боец и наставит на Костика палец. У Костика бежали по спине мурашки. Кто-то из партизан сказал, что после боя всю бригаду вольют в регулярные войска, и это бы ничего, но пополнение могли передать в полки наступающей дивизии, которая понесла потери. Это уже было хуже: Костик опасался попасть в бывший свой полк; почти каждому солдату при упоминании о службе представлялся именно свой полк. Разговоры прервал командир резерва Гришка Крутой.

— Кончилась партизанщина. Куда прикажут, туда и двинем! — сказал он.

Гришка Крутой, в прошлом пехотный старшина-сверхсрочник, не дал залежаться на огородах.

— За мной, шевелись! — покрикивал он. — За мной!

Костик вместе со всеми резво подхватился, он еще до выступления понял, куда их поведут. Тут и дураку было ясно, стоило глянуть, как шпарили с левого фланга немецкие танки вдоль Березины и как поспешали за ними зелено-мышастые автоматчики. Костик бежал, как связанный, из головы у него не выходил Бойко, откуда-то из памяти выдвигался колючий сорок первый год — впору хоть из строя! Но отделиться от бегущей массы он не мог, строй цепко держал его.

— Разбирайся по два! — кричал Гришка, не оглядываясь и тяжело дыша. Костик бежал четвертым от направляющего, и уже одно то, что он был в строю, бодрило его. «Искуплю…» — думал он, шибая ногой выкатившееся на улицу ведро и не замечая ни этого ведра, ни брошенной посреди дороги бороны вверх зубьями; он не видел, как женщины волокли из домов пожитки от огня, и машинально перескочил через борону, повторяя движение переднего товарища, сбился с ноги и опять взял ногу, все так же не замечая ни дороги, ни горящих домов, а только представляя, как будет сейчас действовать.

Впереди несся Гришка Крутой. Он на бегу командовал, и длинная колонна разношерстных бойцов — кто с трехлинейкой, кто с трофейным винтом, кто с пистолетом — развертывалась вправо, заходя на немецких автоматчиков. Резерв пересек вырубленный сад, продрался через полосу крыжовника, повалил к широкой, заслоняющей от немцев скирде соломы. Костик с незнакомым мужичком трусили рядом, и когда Гришка развернул строй, оба оказались на левом фланге. Костик видел, как немецкий танк заровнял баньку и направился к куче валунов, и понял, что там огневая точка. «Вот когда…» — стучало у него в голове. Он еще не знал, что сделает, но повернул и кинулся к этому танку. За ним, тяжело сопя, увязался напарник — это был пожилой человек, пожалуй, старик. Недалеко рванул снаряд, похоже из-за реки. Их не зацепило, и они подскочили к танку.

Танк медленно надвигался на камни, из камней торчало длинное дуло. Костик ждал вспышки, но ее не было. От брони веяло жаром, верхний люк был открыт. Костик схватился за подкрылок, попал ногой на головку катка и вскочил на моторный отсек. Он сдернул кольцо с гранаты и вбросил ее в люк. К танку бежали еще партизаны. Бежал и Бойко; когда пыхнула в танке граната, он понял — выстрела из пушки не будет, человек на танке спас ему жизнь…

Подбежав, Бойко узнал Костика. Но и тот его узнал.

— Не-ет!!! — дико заорал Костик и кинулся от него.

На поле боя стояла та напряженная минута, когда решалось все. Застопоренные огнем противотанковых орудий с восточного берега, танки противника остановились, его автоматчики наткнулись на высыпавших из-за скирды партизан; по полю, до самых перелесков, стлался грязно-бурый, вонючий дым, и в этом дыму растворилась убегающая фигура Костика.

Костик скитался по лесу, как отощавший и затравленный волк, всюду мерещилась ему погоня. Скованный страхом, он боялся выйти на людей, опасался задерживаться на одном месте, бесконечно блуждал, не зная ни направления, ни времени суток. В глухих зарослях пережидал он ночь и опять брел куда глаза глядят. Вскоре он потерял счет дням. Голод донимал Костика, раза два он принимался жевать сырые грибы. Места вокруг преобладали низкие, в старой вырубке он набрел на лещину, нарвал орехов, принялся сосать незрелые, водянистые зерна. Руки у него дрожали, как с похмелья. Сидя на гнилом пне, он разглядывал свою грязную руку с широким рубцеватым шрамом — следом вытравленной года два назад татуировки; от змеиной головы на руке осталось несколько синих крапин, по этим точкам Костик отчетливо представлял, где сидело жало, зуб, глаз, и стал припоминать, когда свел наколку: это случилось, когда он еще верил немцам и надеялся попасть в диверсионную школу…

Он не заметил, каким образом мысль о наколке подменилась другой мыслью, расплывчатой и неясной, и только один щемящий вопрос выделялся в его сознании: «Когда это началось?..» Что началось — в этом он уже не отдавал себе отчета, перескакивал с пятого на десятое, наконец вспомнил Евгения и рану, полученную от так некстати встретившегося двоюродного братца… Как ни странно, это не вызвало в нем ни озлобления, ни сожаления, он только подумал, что все началось еще раньше, задолго до той встречи с Евгением на кладбище… В неживых, остановившихся глазах Костика застыла скорбь, он не думал о том, что опустился и потерял Родину, что живет как зверь, просто ему казалось, что он мертвый, он даже не ощущал вкуса ореховых сердцевин, продолжая разгрызать горькую скорлупу. В зарослях было пасмурно, Костик инстинктивно задержался здесь, не рвался на свет. Он поднялся с пенька и, ломая кусты, пошел; впервые в жизни у него появилось такое ощущение, будто его обокрали, он дуром уже ломился по чащобе. Он чувствовал себя несчастным, но прямого виновника своих бед не видел, ему казалось, что сама жизнь подвела его… Связные мысли о жизни не появлялись в голове его, проскакивали только отрывки, куски загубленного прошлого, потерянные и отрезанные дни и месяцы; все пропало, и некому сказать об этом.

Костик ткнулся в еловую лапу, отвел ее рукой и побрел дальше.

Поесть! Вот все, чего он хотел сейчас: поесть и не быть схваченным. Костик не заметил, как опустилось солнце, в лесу стало тихо и одиноко. Он со страхом думал о приближении еще одной ночи, знал, что спать не будет, только вздремнет, как зверь, улавливая в темноте незнакомые шорохи. Он и не искал ночлега, а приткнулся в случайном месте, прислонившись спиной к широкому и теплому стволу сосны. Кругом кто-то присутствовал, находился, всюду шныряла еще не уснувшая, а может, вышедшая на ночную охоту лесная мелкота, и Костик пугался невидимой ночной жизни. Смутно вспоминал сказки о сером волке, о лесной избушке, еще что-то и не заметил, как дремота сморила его, перед глазами возникла убранная игрушками елка…

Очнулся Костик, от укуса муравья, шлепнул себя по руке и не сразу сообразил, где сидит.

Когда он пришел в себя, у него засосало под ложечкой; не ощущая голода, он опять подался куда-то, без всякой цели. Впереди в лесу обозначился просвет. Костик боязливо встал под дерево. Пересилив страх, приблизился к краю леса, увидел пасущуюся лошадь под седлом. Пройдя за ней метров двести, он обнаружил на просеке мертвых красноармейца и немецкого солдата. По просеке лилось красное утреннее солнце. Костик подошел к трупам, стал рассматривать, взгляд его остановился на фляге у немца. Оглянувшись, Костик нагнулся, снял флягу, отвернул пробку и запрокинул голову…

Изголодавшийся Костик быстро опьянел, пнул ногой немца и, шатаясь, побрел к опушке. «Что мне? Сблажил… Хуже не будет… Пусть, пусть…» — отрывочно и несвязно бормотал он, с трудом переставляя непослушные ноги. Он сбился с просеки, шел напролом по молодому сосняку. Между сосенок ему привиделись люди, живая цепь. Приглядевшись, он разобрал, что это деревца, но тут же и усомнился: люди это, люди… Костик на мгновенье будто осознал, что у него горячка, что он в лесу один, наконец в ужасе поднял руки, кинулся бежать…

2

Форсирование Березины развивалось в целом планомерно, однако полковника Кудина не покидала настороженность, он подъехал к реке со сложными и разноречивыми чувствами: река была старая знакомая, он переправлял через нее войска еще летом сорок первого года. Переправлял несколько южнее, близ Борисова, но суть дела менялась по другой причине: тогда все, и эти вот ребята, что с потными запыленными лицами сплошным потоком перебирались сейчас через реку на западный берег, и те, что легли здесь навечно, — все они тогда уныло и горестно откатывались на восток. Кудин не был в то время начальником инженерных войск армии, он был саперным комбатом, находился далеко от крупных штабов и все тяготы военных будней делил, практически, с солдатами — то обеспечивал переправы, то прикрывал арьергардные части, то валил под носом у немца фермы и быки, рвал дорожные трубы, водокачки, рельсы… Нелегко ему было поднимать руки на свое же, кровное: он строил перед службой в армии эти самые дороги и мосты. Но что оставалось делать, солдатский долг — не всегда приятная обязанность…

На участке форсирования было горячо, взлохмаченная взрывами река взбесилась. Ближе к правому флангу виднелся понтонный мост, но он бездействовал; понтонеры, зачалив двумя катерами разбитый паром, пытались вывести его из линии моста. Паром этот в упор расстрелял прорвавшийся по западному берегу немецкий танк. Подбитый орудием с восточного берега, танк замер почти у самого выезда с моста.

Контратаку противника полковник не застал, но по докладу встретившего его майора Зубова и по нанесенному переправочным средствам урону, по догоравшим танкам на том берегу и дымящим стволам сорокапяток на нашем представил, как все произошло.

Катера волокли притопленный паром нерасчетливо, по течению, но менять что-нибудь было поздно; паром еще имел запас плавучести, и течение гоняло его, паром цеплял концами разомкнутых прогонов за выступающие части моста. Солдаты ломиками и баграми вываживали и отталкивали торчащие, как зубья, швеллеры, помалу сдвигали паром вниз. Насилу выведенный на чистую воду, подбитый паром загромоздил неширокое русло и мешал подвести резервный паром, к тому же снарядом разнесло один из двух катеров, и появление большого начальства могло усугубить сумятицу и неразбериху на переправе. Понимая это, Кудин не пошел к мосту, он видел, что понтонеры и так делали все, что могли.

После очередной серии снарядов Кудин соскочил в щель. Сочилась из песчаных откосов вода, он до колен погряз в жиже, но и выйти было невозможно; в этой же щели приткнулась рация. Кудин подтягивал для переброски на плацдарм подвижный отряд заграждений, он решил переправить саперов-загражденцев прямо на паромах. Но прежде чем выбрался к берегу ПОЗ, понтонеры умудрились сомкнуть разорванный мост, по мосту опять повалили войска, на плацдарм двинулись противотанковые батареи, прополз танковый батальон, потянулась пехота.

Две батареи сорокапяток с ходу вынеслись на юго-западную окраину занятой партизанами деревеньки, развернулись на позициях, а танковый батальон безостановочно пошел в западном направлении, через боевые порядки передового полка.

Убедившись, что ПОЗ тоже переправился на плацдарм, полковник Кудин забрался в свой «виллис» и выехал на рокаду. Рокадная дорога была почти свободна, по ней протянули грейдер, и машина в два счета доставила полковника к южному мосту, за десяток километров.

Там было столпотворение. И сама рокада на подходе к мосту, и все просеки примыкающего к реке лесного массива заполнили войска. Лес играл роль громадной маски, но не увидеть с воздуха это скопище было мудрено, и Кудин удивился, почему немцы не бомбят; он помнил времена, когда их самолеты гонялись за одиночными машинами, да что там за машинами — людей давили в поле. «Ослаб механизм у Гитлера… — подумал Кудин. — И то сказать: какую дырищу в обороне рванули! Где затыкать — не знает…»

Юркий «виллис» петлял меж танков, пушек, тягачей, кухонь и грузовиков. На перекрестке полковник увидел девушку-регулировщицу; теперь она была беспомощна — засунула флажки в голенище сапога и сиротливо стояла на обочине. По неширокой лесной дороге в два ряда подвигался сплошной поток техники и людей. Поток выдавливался, как густая, тягучая масса, застывал на время и вновь полз, и полковник заключил, что комендант переправы молодец, шлагбаум периодически отрезает порции — и на мост. К переправе все еще подваливали части танкового корпуса. Кудин никого здесь не знал, надеялся встретить у моста, как обычно, заместителя комкора и обратить его внимание на излишнее скопление войск вблизи района переправы, но первым подвернулся корпусной инженер, и полковник навалился на него:

— Вас накроют с воздуха! Вы отдаете себе отчет?

— Есть, устраним, заместитель убыл на дорогу, — доложил инженер таким тоном, будто заместитель командира корпуса являлся его подчиненным и уехал по его личному заданию.

Не желая понапрасну тратить слова, Кудин заспешил дальше. На сужении дороги, меж двух сосен, танк притиснул грузовую машину, машина и танк стояли, объехать их было невозможно. Танк уже сдал, но придавленная машина не заводилась и не могла завестись. Шофер неудержно сквернословил, а подошедшие бойцы добродушно подтрунивали:

— Лево руля, служба!

— Не-е, право!..

Машина годилась разве что в утиль, и Кудин приказал столкнуть ее с проезжей части. Механик-водитель танка с готовностью выполнил приказание. Бесконечная транспортная лента опять замолола колесами и гусеницами. Кудин приметил на расщепленном стволе дощечку: «Берегите лес от пожара». Он глянул на раздавленный грузовик и молча полез на сиденье. Обогнать колонну по дороге было невозможно, «виллис» юркнул по просеке, вправо, потом влево и выскочил на вырубку. Посреди поляны стояли на позициях дальнобойные пушки, машина обогнула их и вновь выбралась на запруженную дорогу. Густой поток донес ее до шлагбаума.

Кудин едва успел выслушать доклад помощника коменданта переправы о количестве пропущенной через реку техники, когда к шлагбауму подкатил командарм, и они вместе зашагали к мосту.

Генерал Колосов держал руку на перевязи. После нападения карателей на его машину, когда были убиты водитель и адъютант, раненого командарма доставили в госпиталь. Во время перевязки выяснилось, что пуля прошила мякоть, и он в тот же час уехал, оставив армейского хирурга в недоумении и растерянности. Командарм не мог переложить на других руководство операцией, идея и замысел которой он формировал несколько месяцев.

— Не застопоритесь?

— Часа через четыре пройдут хвосты корпуса, — заверил Кудин.

Командующий погладил раненую руку.

Кудин показал на склейке участок излучины и нанесенный низководный мост, который еще строился. Командарм скосил глаз на карту, хотя знал на память и участок реки, и положение с мостом, и сроки готовности. Вообще к инженерным войскам, или к саперикам, он не имел претензий; кто-кто, а эти исполняли богом назначенное, и боженька не поскупился, отвалил на их долю… Зная это, Колосов не стал распекать за мелкие упущения, которых тоже было немало, и сел в свою машину. Из головы у него не шел допрос коменданта женского лагеря Зейсса, которого захватили разведчики. Оберштурмфюрер не орал «Хайль Гитлер», был сдержан и весьма неглуп. Было жарко, они сидели возле щели на КП, и Зейсс сказал:

— Для меня война кончилась… Ошибки фюрера открыли глаза многим. Скоро конец.

— Я уверен в этом, — ответил Колосов по-немецки.

— О!.. — удивился Зейсс. — Впрочем, Клаузевиц утверждал, что воина во всех направлениях уходит в неопределенность…

— Но он также говорил, что война есть часть политики. А политика Гитлера достаточно определенна.

— Да, да… Но Англия и, возможно, Штаты были бы рады, если бы Гитлер помог им влезть на Кавказ!

Этот неожиданный пассаж заинтересовал Колосова, который воевал на Кавказе, и вызвал у него живые воспоминания. Пленный оберштурмфюрер обронил фразу о недовольстве Гитлером в среде военной верхушки Германии, назвал фамилии нескольких высших офицеров, в их числе фон Шлегеля, и был отправлен в штаб фронта.

Кудин смотрел вслед уехавшему командарму и заставлял себя думать о паромах и мостах, о стремительном продвижении танкового корпуса, охватывающего Минск, о работе подрывников северней Минска, в тылу врага, подумал даже о Евгении, который пошел в тыл без особой охоты, но пошел — с благословения майора Зубова. Все это и многое другое пронеслось в голове полковника, но он опять почему-то вернулся к полученной от жены телеграмме; жена болела давно, правда, болезнь ее была не из тех, что вели к смерти, но принесла немало разлада в неровные и без того взаимоотношения супругов. За все годы совместной жизни Кудин не мог уяснить, какого рода хворь у его жены, он только знал, что она по два раза в год ездила на курорты и не работала, ссылаясь на ту же таинственную женскую болезнь. И вот телеграмма! Взаимоотношения их были не такого сорта, чтобы жена решилась вызывать его по пустякам, значит, что-то стряслось. Может, с дочкой что? Писала же благоверная о некоем старшем лейтенанте, добром молодце, зачастившем в гости… Что за чертовщина, откуда в Москве во время войны добрый молодец? Не в Генштабе же обретался старший лейтенант! Полковник чувствовал, что он несправедлив к неведомому офицеру, но продолжал нагромождать нелепые догадки. (Дочка — это боль его, все, что осталось в этой жизни, ради чего стоило думать о семье.) Жена с дочкой жили в квартире, которую Кудин получил еще до войны, когда преподавал в военной академии. Квартира помещалась в доме на Покровском бульваре, и Кудин мысленно перенесся туда, пытаясь представить, чем сейчас занимаются его женщины и как произойдет их встреча; шутка ли, через несколько летных часов он будет в Москве, за все годы войны впервые. Он даже представил, как поедет, по каким улицам и мимо каких зданий проследует с аэродрома до своего жилья, и приподнятое настроение вновь коснулось его, заглушая неприязнь к жене, которая, по его мнению, придумала какой-то новый, не первый уже фокус в их жизни…

От всего этого он немного нервничал и послал адъютанта под мост — поглядеть отметки на ряжах. Лейтенант доложил: осадки нет. Кудин сам спустился под мост, но глядел не столько на опоры-времянки, сколько по сторонам, особенно влево, где зеленел травянистый мысок. Именно там, у выступа, и купался он в сорок первом году: его загнал в реку «мессер», благо ровный, пологий берег не давал укрытия… То было в сорок первом, и не мог он тогда гадать, что произойдет в сорок четвертом…

— Во-оздух! — закричали, казалось, совсем некстати.

Кудин услышал рев сирены и в ту же секунду лай зениток. Он не сомневался, что немцы ссыплют бомбы в первую очередь на переправу, но попадание в мост — редкий случай, и он остался под пролетом.

Немецкие бомбовозы шли высоко. Они шли именно на эту цель, потому что никаких заходов не делали, сразу бросили первую серию. Бомбы, как барабанная россыпь, накрыли район моста. Кудин высунулся из-под пролета, ступил шаг по откосу и задрал голову. На мост выходил второй эшелон, самолеты плыли по тому же курсу и так же высоко, по ним опять строчили зенитки, обкидывая самолеты ватными пуховками, но строй не нарушался. Кудин всматривался в ведущего, ожидая увидеть, как повалятся из брюха черные сигары, но ничего не увидел, бомбы уже где-то ниже набрали скорость, и над переправой раздался нарастающий свист. Бомбовозы слегка изменили курс, их плоскости и кабины вспыхнули на солнце. Кудин зажмурил глаза, за весь день только теперь он обратил внимание на солнце. Он стоял в тени, но кругом разливался свет, солнце купалось в реке, заливало песок на берегу и зеленый выступ, подсвечивало далекие перелески, и на этом свету бомбежка казалась чем-то нереальным, так что хотелось выйти на открытое место, на простор.

— Товарищ полковник, в щель… — напомнил лейтенант.

Кудин молча запустил пальцы под ремень, расправил гимнастерку, на груди звякнули медали. От нарастающего свиста у него заложило уши, он подумал, что нужно форсировать свайный мост, а то чем черт не шутит, когда бог спит… Эта мысль оборвалась в грохоте взрывов, в лицо ему дунуло горячим ветром, он упал.

— Лейтенант… — позвал Кудин, не поднимаясь и не чувствуя боли. Адъютант лежал недалеко, он зашевелился и поднялся.

Кудин по-прежнему не ощущал боли, но с испугом подумал, что ранен. Боясь посмотреть на себя, он с закрытыми глазами выжался на руках и подтянул ноги, они покачались ему удивительно легкими. Не желая верить дурной догадке и чувствуя, что в ней правда, он машинально шевельнул ступнями; ему показалось, что он ощущает обе ноги. Кудин подумал о жене и дочери, но больше думал сейчас о жене, о том, что они так и не поняли друг друга и все пустяки, сущие мелочи… Недоумение и обида жгли его. Сам того не замечая, Кудин поднялся и стоял на одной ноге, другой ноги не было, из оторванной штанины торчало что-то красное, размочаленное.

По мосту открылось движение, в транспортерах смеялись солдаты. Ласковое солнце обливало Кудина. Позади него стоял трясущийся адъютант.

Как только главные силы дивизии форсировали реку, партизанская бригада, а с ней и отряд Бойко, выступила на перехват частей противника, медленно и вроде нехотя отходящих с соседних участков фронта. Снялись партизаны срочно, так что не успели, что называется, почеломкаться с солдатиками.

Бойко трудно дышал, устал; он словно бежал еще за Костиком, и в груди у него шевелилось что-то похожее на жалость к непутевому парню.

Рядом с Бойко топал фельдшер, тут же ковылял Хацкевич, ему царапнуло ногу, и фельдшер забинтовал ее.

— Отведи Хацкевича на двуколку, — сухо распорядился Бойко.

— Он ходячий, — пощадил фельдшер самолюбие взводного.

В лесу было душно. Несмотря на то что издали доносились разрывы и выстрелы, здесь стояла особая, лесная тишина, было как-то спокойно и безопасно. По крайней мере казалось, что безопасно, потому что лес многие месяцы служил партизанам верой и правдой, дружески укрывая от преследования, спасая раненых и хворых.

За Березиной простиралась почти сплошная партизанская зона. И хотя отряд Бойко ранее не бывал в этих местах, бойцы безошибочно определили, что немцы здесь не гостевали.

— Глухомань, — сказал Бакселяр.

— Подожди, скоро подвалят фрицики! — ответил Хацкевич. Он так и не сел на двуколку, единственное транспортное средство, которое партизаны умудрились переправить через воду — еще до форсирования дивизии — и тащили с собой на всякий пожарный. На двуколке — все знали — хранилось с десяток перевязочных пакетов, тарахтело несколько ящиков с патронами, возвышались два мешка хлеба и большой котел. Колымагу с драгоценным скарбом волочил буланый конек, добытый вблизи Березины у лесника, хранившего в потайном месте десяток довоенных колхозных лошадок.

Отряд пересекал поле, но рваные закраины лесных опушек, казалось, преследовали отряд. Было безлюдно, лишь в низине, на ручье, двое мальчишек пускали кораблики.

— Здорово, флотские! — окликнул их фельдшер. Ребята подошли к Бакселяру; уже это подтверждало, что дети в здешних местах непуганые. — Деревня далеко?

— Нет.

— Целая?

— Ну.

— Полицаи есть?

— Был один, забили…

— Что ж, у вас войны нету?

— Батьки в бригаде, а мы хлеб печем. У нас колхоз.

Поле было засеяно рожью: здешние жители ждали своих, надеялись убрать урожай. Бакселяр безотчетно нагнулся, сорвал ромашку. Бойко хотел съязвить по этому поводу, повеселить народ, но увидел, что вслед за фельдшером сорвал цветок еще кто-то, из младшеньких, и промолчал.

В деревню решили не заходить, она лежала в стороне от маршрута, однако ребятишки, бросив свой флот, последовали за партизанами. Белобрысые хлопчики охотно и толково отвечали на вопросы взрослых, показали, как обойти давно подорванный мостик, и вызвались проводить отряд за какую-то каверзную, заболоченную рощу. Насилу их отговорили: «Не заплутаем, хлопцы!.. Спасибо».

До вечера партизаны отмахали километров двадцать и перед ночевкой набрели на лесное озеро. В озере потухало солнце, над головой висели комары; летний день кончался, розоватый отсвет падал на небольшой обрывчик, с которого опускалась в воду песчаная россыпь. Под обрывчиком, откинув трухлявый выворотень, двое партизан раздули костерок и повесили казан. Бакселяр набрал в сосняке земляничника, пустил на заварку; к смоляному запаху дыма примешался горьковатый привкус лесной ягоды. Фельдшер довольно поводил носом, присел на корточки:

— Чудо!

Партизаны расположились на высоком сухом берегу. Ночь обещала быть теплой, люди благодушно ждали чаю и мостились на отдых. Ветра не было, ни одно деревцо не шевелилось, лишь над обрывчиком шуршала листом осина да отчего-то повела макушкой обнятая орешником рябина. В зарослях попискивали птицы. В озере тяжело и сочно хлюпнуло. Бакселяр беспокойно заерзал на месте, а когда рыба заиграла сильнее, не выдержал, сбросил сапоги и, танцуя на одной ноге, начал стягивать бриджи. От нетерпения руки у него тряслись. Подошедший Хацкевич понял его с полуслова и тоже стал торопливо раздеваться.

Озерцо изрядно заросло кугой, в темных окнах что-то рябило и ходили круги.

— Карась, — определил Хацкевич.

— Его руками не взять… Может, линь… — Бакселяр забрел по пояс, наклонился и щупал, перебирал пальцами, пока в самом деле не выхватил линя. Золотистая рыбина шлепнулась к ногам наблюдавшего за ними Бойко. Мало-помалу рыбацкий зуд одолел и его, он подступил к берегу, азартно советовал, как удобней шарить в траве, нетерпеливо справлялся, не попалось ли еще чего, и не заметил, как зачерпнул в сапоги. А там уж и на глубину полез. Одной рукой рыбачить ему было несподручно, но он настырно шлепал в воде, подминая траву и взбивая муть.

— Глубже, глубже! — задорил Хацкевич, но Бойко и так забрался уже дальше некуда.

В лесу быстро стемнело, рыбаки нехотя прекратили лов. Бойко выливал из сапог и сетовал на вечное невезенье, на что Хацкевич с фельдшером в два голоса легкомысленно обещали ему удачу на зорьке.

— На зорьке нас здесь не будет… — проронил Бойко.

Не очень-то хотелось Хацкевичу отрываться от уютного костра на берегу озера, под обрывом, да ничего не попишешь… Он напялил трофейный френч с орлами на белых пуговицах и ушел. Вслед за ним ускользнул надутый Василек, он спросонку обиделся — не разбудили на рыбалку.

Окунувшись со света в темноту, Хацкевич в кустах едва не выколол глаза, но скоро свыкся и повел свою группу. Проводником служил Василек, в прошлом каждое лето гостевавший в этих местах — у бабуси с дедом. Примчался он на каникулы и в последнее лето, застрял у стариков, а в следующее, уже военное, подружился с одним окруженцем и вместе с ним отправился искать партизан. В первой же стычке его товарищ погиб, а Василь прижился в отряде. Знал он покойного Можейко, а после так же горячо привязался к Бойко. Нередко хаживал по заданиям партизан, обрядившись под пастушка, при встречах с полицаями плаксивым голосом просил помощи: потерялась, дескать, корова, матка плачет… Василек обещал вывести Хацкевича на сухую гриву между болотами — самое удобное для засады место — и похвалился, что видел в лесу беспризорную пушку с пятью ящиками снарядов.

До тракта набралось не более четырех километров, группа Хацкевича довольно быстро вышла к нему. Каменный тракт вел на этом участке почти строго на запад, то удаляясь, то приближаясь к кромке бора. Дорога была не из оживленных, но отходящие немцы не могли миновать ее.

По краю мокрого низкорослого ельника пробрались к перешейку, где каменка спускалась меж болотин на мостик. Оставив там своих, Хацкевич пошел с Васильком к мостику. Охраны не оказалось, Хацкевич спустился к ручью и полез под пролет. Василек притулился возле деревянных прогонов, посматривал на дорогу. Не успел Хацкевич приладить взрывчатку, как Василек испуганно воскликнул:

— Дядь, фары!

Свет стремительно приближался, послышался шум мотора.

— Ко мне! — потребовал Хацкевич.

Василек мигом скатился вниз. Оба затаились под настильными досками. Хацкевич снял с шеи автомат.

Грузовик остановился перед мостом, из кузова гулко соскочили двое или трое. Это были немцы. Они взошли на мост, один полез по откосу, подсвечивая себе фонариком. Хацкевич повернул к свету автомат, но немца окликнули, он поводил лучом и повернул назад. Через минуту машина укатила, на мосту остался парный пост. «Вот так штука!» — забеспокоился Хацкевич и, притянув к себе Василька, спросил: «Что будем делать?» «Из автомата их!..» — горячо зашептал тот. Это был простой, но не лучший выход из положения…

Каждая минута тянулась нескончаемо, Хацкевич посматривал на часы, но ничего не видел, и ему стало ясно: сколько ни сиди под дурацким мостом, положение не изменится. К тому же он был уверен, что оставшимся на опушке партизанам и в голову не придет, в какую мышеловку он попал. Скоро рассвет, к шоссе вот-вот явится Бойко с отрядом, а он словно под арестом. Зажечь бы сейчас шнур! Но как бежать, если наверху охрана? Дернуло же взять мальчишку… Хацкевич на четвереньках подобрался к краю моста и выглянул наверх. Часовые, в нарушение всяких уставов, курили. Покурив, один из них присел на ограничительный столбик, а другой отошел по нужде в сторону. Еще не решив, как будет действовать, Хацкевич сунул спички Васильку, шевельнул губами: «Не потеряй!» По-кошачьи выцарапался на откос и снял часового. «Под мост!» — показал он Васильку. Хлопец за ноги стянул убитого. На столбик сел Хацкевич, в трофейном френче и с трофейным автоматом. Когда подошел второй часовой, Хацкевич прикончил и его.

Уложив заряд, они с Васильком вздохнули. Василек кинул командиру спички, но коробок не попал ему в руки, полетел в воду. Хацкевич ругнулся: те, на машине, могли вернуться и обнаружить пропажу часовых… Хацкевич колебался недолго. Схватив Василька за руку, отбежал от моста шагов на двадцать — чтобы видеть приближение машины, если она вернется, — и залег.

— Василь, всех из нашей группы ко мне! Главное — спички!

Машина разводящего не заставила себя ждать. Не найдя часовых у мостка, немцы встревожились, пустили ракету. Хацкевич пластался в двадцати шагах от насыпи — ждал своих. Вскоре они подоспели, четверо из них взяли на прицел немцев, а Хацкевич с напарником по-пластунски двинулись к мосту. Немцы на насыпи беспрерывно светили ракетами и во все стороны поливали из автоматов. Как ни спешил Хацкевич, но летнее утро опередило его…

— Едут! — сказал напарник.

Хацкевич увидел на спуске вражескую колонну. «Что же делать? Прошляпил…» — билась мысль. Он готов был кинуться наперерез немцам, но в голове колонны полз гусеничный транспортер с автоматчиками, за ним дизеля с орудиями и бортовые машины. Транспортер сполз к мосту, остановился на обочине, охранник доложил офицеру, и тот снял с транспортера ручной пулемет.

Колонна тронулась дальше. Через мост пошли укрытые брезентом грузовики. И там, куда они прошли, зачастили выстрелы. Хацкевич понял, что отряд с Бойко во главе заступил колонне дорогу. Но через мост все так же размеренно катили дизеля, скорее всего, шоферы не различали за шумом моторов пальбу. Вскоре забухало ближе, и хвостовая часть колонны наконец притормозила. Что-то заставило Хацкевича повернуть голову, он увидел, что с опушки высыпали партизаны. Взрыв моста должен был явиться сигналом для атаки, но взрыва не было…

Немецкие автоматчики заняли оборону по насыпи, строчили, однако партизаны накатывались безостановочно, и автоматчики дрогнули, побежали в гору, к сбившимся в кучу автомашинам. Один лишь офицер остался за оградительным столбиком, щелкал из парабеллума. Хацкевич еще раз оглянулся, приметил однорукую фигуру Бойко и, не обращая внимания на пули, кинулся к мосту. За ним сорвался Василек, но Хацкевич осадил его. Василек никогда не видел такого страшного лица у Хацкевича, понимал, что вина за мост ложилась на обоих, но бежать за ним не посмел, припал к земле. Здесь и наткнулся на него Бойко.

— Что, что?! — спросил он.

— Спички…

— Спички? Ну, погоди! — Бойко потряс пистолетом и понесся дальше. Василек решил, что однорукий застрелит Хацкевича за промах с мостом, и в ужасе метнулся к лесу. Мальчишка почти ничего не соображал, он перескочил ручей, достиг заболоченной поросли, попал на глухую тропу и вынесся на взгорок. В заросшем травой окопчике стояла давно брошенная противотанковая сорокапятка. Василек знал это место, но теперь оно выпало из головы, он смотрел на пушку оторопело. «Я уронил спички, я…» — мучила его мысль. Он выхватил из ящика снаряд с зеленым от времени стаканом, хотел зарядить, но не сумел. Снаряд был тяжелый, Василек прижимал его к животу и пытался открыть замок. Он не видел, как спустился по склону немец, и лишь услышал за спиной короткую очередь…

Бойко тем временем налетел на убегающего от моста Хацкевича, они вместе плюхнулись на землю, и здесь их застал взрыв. Не дожидаясь, покуда полетят обломки, они метнулись к насыпи; с насыпи скатилось безголовое туловище офицера; по всему участку на дорогу уже высыпали партизаны, они кидались к машинам и фургонам, стреляли в приседающих за машинами солдат.

— Не бей в коней! — надрывался Хацкевич, но под огнем падали и люди и кони. Бойко видел, как раненый немец, уползая, тесаком подсек коням жилы на ногах; с этой же упряжки соскочили две укутанные платками женские фигуры, но их перехватили подоспевшие из села бабы, с гневом содрали платки.

— Потаскухи! — кричали они. — Подстилки немецкие!..

Взрыв моста кроме машин отсек и конный обоз, который тащил хозяйственные припасы и награбленное барахло. Бой на дороге был короткий, разметанные партизанами немцы разбежались, из ближних деревень нахлынули жители, разобрали свои подушки, ящики с птицей, поросят.

Но вот со всех сторон понесся восторженный крик: на дороге показались советские танки. Они посметали с полотна грузовики и фургоны и остановились перед мостом. Со слезами на глазах партизаны и жители бросились к своим танкистам.

— Дяденька, на брод! — кричал какой-то малец танкисту, показывая рукой вдоль ручья.

Глядя на белобрысого мальчишку, Бойко тревожно вспомнил о Васильке, и в этот момент ему доложили о гибели Василька…

4

Костика поймали, когда он — голодный и обессиленный — забрался в горшки; в хуторе, по его наблюдениям, не было мужчин, и он решил перекусить, однако игравший за сараем мальчонка приметил, как какой-то дяденька воровски скользнул в погреб, заподозрил неладное и подкрался к тяжелой дубовой двери…

В погребе стоял затхлый дух, было темно. Костик на ощупь двигался по картофельному отсеку, покуда не наскочил в углу на бочку, запустил в нее руку и захрустел огурцом. Приглядевшись, освободил под потолком едва заметную отдушину, стало светлее. Он зашарил по полкам, наткнулся на крынку с молоком, выцедил. После соленых огурцов и молока обнаружил бочонок с салом и стал рвать зубами от большого куска. Сало было старое, лежалое, но Костик ел и ел, потом засунул еще шмат за пазуху и прикрыл бочонок кружком. Он почувствовал тяжесть от еды, ему хотелось спать, но спать в погребе казалось неудобным и опасным, пора было выходить, и тут он понял, что дверь кто-то припер. Он опешил, потом нажал плечом, но дверь сидела крепко.

Тем временем мальчик убежал в дом и поделился своей тайной с матерью, а та выскочила на крыльцо, не зная, что предпринять. Ближайшее от хутора селение находилось в трех километрах, тащиться туда на ночь глядя и рискуя встретиться с полицаями ей не хотелось, но и оставаться в неведении, гадать, кто у тебя в погребе, случайный ли бродяжка или опасный супостат, тоже беспокойно, не уснешь… Она совсем было собралась к погребу, поспрашивать через дверь, кто там, да в это время на дороге запылило, к хутору приближался немецкий грузовик. Но когда он, начадив во дворе, приткнулся задним бортом к колодцу, стало видно, что в кабине партизаны: кто еще мог быть так странно одет? Черный матросский бушлат и линялая красноармейская пилотка на шофере, летняя гимнастерка без петлиц на мужчине с рыжей шевелюрой… Покуда мать колебалась, как поступить, мальчишка вывернулся из-под ее руки, вскочил на подножку и потянул к погребу рыжего Дядьку.

Через минуту фельдшер Бакселяр и Костик стояли лицом к лицу. У Костика были нечесаные волосы, он давно не мылся, от него несло запущенностью.

— Ты кто? — напрямик спросил Бакселяр.

Костик щурился на свет, в глазах его играли недобрые огоньки, однако он совладал с собой и сказал:

— Свой…

— Ну, свой так свой! Поедем с нами. — Бакселяр лучисто улыбнулся: со щетинистой бороды незнакомца падали капли молока, грязными пальцами он запахивал истрепанный немецкий френч, за отворотом которого желтел шмат сала.

Костик окинул взглядом машину, колодец, хутор. За хутором виднелся спасительный лесок, стоило рвануться, перемахнуть тын — и он на воле. Но что-то удерживало Костика, что-то будто надломилось в душе за эти дни скитаний — не побежал.

— Из плена… — вздохнул он.

— А… — поняв все, не стал расспрашивать Бакселяр. — Садись, подвезем…

Освобожденный из-под домашнего ареста в погребе и окончательно сбитый с толку ослепительной улыбкой рыжего детины, Костик как под гипнозом проследовал к кузову и перемахнул через задний борт. В машине громоздились налитые водой бочки. Костик ухватился за край одной из них и наклонился — попить. Когда он вынул плавающую фанерку — чтоб не плескалось, — на него глянул из бочки похожий на лесовика незнакомец.

— Пей, — раздалось у него за спиной.

В кузов забрался дедок с перевязанной рукой. Костик глянул на него и вздрогнул — что-то знакомое почудилось ему в старике. В бочку плеснули последнее ведро; Костик напился, пустил фанерку; машина тронулась. В кузове был еще партизан, с перевязью тоже, в бинтах. Костик терялся в догадках: везут его как пленника или попутчика?

— Что-то, парень, не видел я тебя в отряде… Откуда ты? — спросил дедок, это был Онуфрий.

— Где был — там нету.

Костик повернул голову, уставился на старика. Старик как старик, тщедушный и болтливый, непонятно только, кто за язык его дергал, чего он разошелся, старый хрыч, и где он мог видеть его. Костик вновь ощутил приступ неодолимой тоски, такое чувство преследовало его давно, будто он утерял что-то; он поглядел через задний борт, увидел отрезок полевой дороги, столб пыли и в пыли что-то движущееся. То была тоже машина.

— Эй! — кивнул он старику, показывая глазами на пыльное облако.

Старик и его товарищи придвинулись к заднему борту, а Костик забарабанил в железную обшивку; рыжий дядя вопросительно прильнул к стеклу. «Чего?» — понял по его губам Костик и закричал:

— Немцы!!

Бакселяр оторвался от заднего стекла, высунулся в дверцу. Все ощутили, как наддал водитель, тяжелый дизель кидало, в кузове танцевали бочки и дрынчала, сползая к задку, запаска.

В пыли на дороге уже четко вырисовывалась машина, она приблизилась, но ни та, ни другая стороны не стреляли. Костик пригнулся позади старика, отчетливей других представляя, что убежать ему на этот раз не удастся, и думая о том, что все последние дни — он не помнил, сколько было этих дней — бежал и бежал впереди немцев, которые тоже бежали… Все дни, что скитался, он жил как загнанный зверь: в села и хутора не заглядывал, разве что-ночью — украсть еды. Он потерял представление о пространстве и времени, его несла неведомая сила — неизвестно куда и зачем…

Костик не обманывал себя, знал: если его привезут к партизанам, суд будет скорый, зачем хитрить перед собой? Дело табак… В эти последние мгновения он мог еще оттолкнуть хилого старика и соскочить, но что-то удерживало его, и в этом угадывался не то скрытый страх перед неизвестностью, не то боязнь вновь оторваться от своих людей. И неожиданно для себя сказал:

— Дед! Рубани по скату!

Онуфрий пальнул, задняя машина вильнула и присела на правое колесо. Из нее прострочила по партизанам длинная очередь, пули обдали дизель, партизаны распластались в кузове. Костик тоже повалился и увидел в бортовой доске пробоины с отщепленными, как в мишенях, закраинами. Две пули прошили бочку, прыснули в лицо струйки воды, и в тот же миг другая очередь прошлась по кабине — дизель стал.

— Прыгай! — скомандовал Костик, вываливаясь за борт. За ним трудно сползли Онуфрий и его товарищ, заковыляли к кабине. Костик тоже подскочил к дверке, водитель и рыжий фельдшер, похоже, были мертвы. Костик махнул через канаву и понесся к лесу. Он был безоружен, единственное спасение видел в ногах и припустил. До рощи оставалось метров сто, но наперерез трусили немцы, и Костик в нерешительности остановился.

За спиной его раздался хрип, мягкие в жнивье шаги были почти неразличимы, но Костик все же определил — бегут оба партизана — и опять наддал к березняку. По нему стреляли немцы, ногу обожгло, но сгоряча он бежал, хотя ногу задело сильно; близ опушки он упал и ощутил, что в сапоге мокро. Задыхаясь, дополз до первого дерева, обхватил его и поднялся.

Он видел, к нему бежали немцы, видел сносимую ветром пыль с дороги и трепетную, зависшую над бузиной пичугу; на миг уловил какую-то чужую, обманчиво-спасительную мысль: он мог бы скрыться еще раньше, мог бы…

Старик первым подскочил к Костику, он едва дышал, но подхватил Костика под руки и поволок. Однако через двадцать шагов их догнали немцы.

— Хенде хох!

Онуфрий вскинул винтовку и уложил одного, остальные накинулись на него. Били прикладами и кололи тесаками; с таким же остервенением пыряли и Костика. Костик только раз поднял руку, заслоняя лицо, и ничего уже не слышал и не видел, не видел, как высыпали с ближней опушки партизаны, привлеченные близкой пальбой, как побежали немцы; он лежал с поднятой рукой и с прикрытыми глазами. Боли он не ощущал, он ничего уже не чувствовал, кроме облегчения…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

В полосе наступления громыхали бои. Евгений Крутов по-прежнему вел подрывников через партизанский край, хотя партизан здесь в последние дни не стало — они где-то западнее заступили немцу дорогу. И Евгений, и солдаты морили червяка на ходу, стремясь засветло попасть к железной дороге: это была единственная здесь ветка, которую немцам — после налета партизан — удалось кое-как восстановить.

— Вот ты, Янкин, поаккуратней бы… — вполголоса басил сержант Наумов. Янкин, не сбавляя шага, допивал из фляги и слушал одним ухом; остальные, казалось, вовсе ничего не слышали. Шедший в голове Евгений думал о чем-то своем, но отметил задиристую нотку в голосе Наумова, когда тот добавил: — Пьешь, как лошадь.

Евгений насторожился: неужели у Янкина остался шнапс и он скрыл это?

— Ну и пью… — беспечно отозвался Янкин.

Евгений сделал шаг в сторону, пропуская всех мимо себя, однако лиц не было видно. Не заметь он, как упала из алюминиевого горлышка, скатилась по губам и бороде Янкина прозрачная капля, так и не понял бы розыгрыша.

— Видишь, — не унимался Наумов, — и товарищ капитан не одобряет.

В душе Евгений был рад, что Наумов опять среди них, старый боевой товарищ, такой основательный в житейских делах, а когда надо — балагур и задира; он и дружил все с тем же Янкиным, как и прежде. Евгений слушал болтовню Наумова, а сам с дотошностью перебирал в мыслях детали предстоящей диверсии. Он знал, сколько в его распоряжении толовых шашек, капсюлей и бикфордова шнура, держал в голове возможные варианты минирования и распределял, кто и что будет выполнять. При этом не забывал, что все наметки могли полететь к черту, если обстоятельства потребуют иного решения, как это нередко случалось на войне…

Стало прохладней. В еловом урочище ворковала горлинка, под ногами расстилались то ягодники, то мох. У родника саперы налили фляги, напились, и все это торопливо, будто за ними кто гнался. Евгений понаблюдал, как играл с флягой молодой солдат Пинчук, вспомнил, как тот заложил за хлястик Янкину бумажку, и прыснул. Саперы удивленно посмотрели на него.

— Я ничего… — сказал Евгений. — Строиться!

Духота спала, однако после того как Евгений напился, по всему телу у него выступила испарина. Пришлось расстегнуть воротник. Он видел, что люди устали, но шагали размашисто, в их походке и по-солдатски скупых, едва приметных жестах, в напряженных фигурах и редких словах сквозила сосредоточенность. Разговоры уже не клеились, все шли молча, но и в самой этой неразговорчивости было что-то необычное; саперы стремились к важной для них цели, думали об этом и никакие пустяки уже не отвлекали их.

Поздним вечером группа приблизилась к полотну железной дороги и засела в густых зарослях. Под ногами хрустел хворост, Евгений досадливо морщился. Сориентировавшись, он послал разведку, и вскоре подтвердилось, что по насыпи курсировали немецкие патрули. Евгений произвел боевой расчет; он решил разнести бетонную трубу в насыпи и одновременно порвать на примыкающем участке рельсы.

Саперы вязали заряды в сотне шагов от полотна. В тиши процокала на стыке дрезина, помелькал меж стволов прожектор.

— В недавнее время был тыл… — вполголоса заговорил обычно молчаливый Янкин. На него шикнули, он обиделся: — А чё? Правда.

На перегоне прогрохотал поезд, четко отстукал колесами и долго не затихал. Голоса саперов терялись, хотя разобрать слова все же удавалось.

— Любил и я ездить, — объяснил Янкин. — Как дымком понесет, так и в душе цок-цок…

— Ты на гармошке часом не любитель? — задорил его Наумов.

— На патефоне. А чё? Бывало… — заговорил Янкин и вдруг примолк, Евгений припомнил давнишний рассказ Янкина о танцульках, с женой на пару, под патефон и понял нынешние сомнения изувеченного солдата…

Некоторое время саперы работали молча, потом Наумов, обжимая запальные трубки, опять начал:

— Недуманно-негаданно… — Он неопределенно улыбнулся и неожиданно для всех стал вспоминать, как учился после Днепрогэса, как попал в киномеханики и ездил с передвижкой, как работал на тракторе, осел в колхозе, взял жену, построил дом; но вот его места под немцем, сгорел дом, и где жена — неведомо…

Евгений по старой привычке не вмешивался в разговор. Не хотелось думать и о предстоящем задании, которое почему-то казалось уже как бы выполненным и лишь отзывалось неспокойным звоном в висках. Этот звон тревожил и, как ни странно, снимал напряжение, давал разрядку нервам.

Время перевалило за полночь, пора было выступать, и Евгений дал команду. Первой тронулась штурмовая группа, ее задача — снять патрульных. Евгений с подрывниками переждал и тоже двинулся к насыпи. Через несколько минут на полотне бахнуло: убрать охрану бесшумно не удалось.

Саперы принялись спешно минировать. Заряды на рельсах заложили быстро, но в трубе вышла заминка, заготовленные в лесу козелки для крепления заряда плохо подгонялись к бетонному своду. Евгений торопил Наумова, отсчитывал на часах секунды и наблюдал, как разливался в небе отсвет. Над насыпью зарозовело, со стороны леса наплывала малиновая тучка… Наконец из дыры показались ноги Наумова, и уже по тому, как уверенно пятился сержант, Евгений понял, что все кончено; он резко махнул рукой и тут же увидел возле присевших на насыпи саперов струйку дыма.

— Отходи-и! — скомандовал он.

Он слышал, как шипел бикфордов шнур, и одновременно поймал цокот дрезины. Немцы с дрезины открыли беспорядочную пальбу, а навстречу уже пыхтел паровоз с составом.

Предотвратить катастрофу было немыслимо, дрезина и состав быстро сближались. Евгений услышал Наумова и потрусил на голос. Что-то тяжелое давило его, воздух будто сжимался, за спиной пыхнул огонь, раздался гром. На насыпи заскрежетало железо. Громадная тяжесть ударила по земле, и над лесом покатилось густое эхо.

В километре от железной дороги саперы наткнулись на партизанский стан. Когда Евгения привели в штаб, он глазам не поверил: на пеньке сидел Бойко.

— Здравствуй, — сказал Бойко и, встав, протянул здоровую руку. Евгений обнял его. И будто не стояли между ними годы, будто вчера шагали они вместе по дорогам сорок первого, дышали пылью и гарью…

Евгений видел, как подрагивали губы у сдержанного, не склонного к сантиментам Бойко. Они присели под деревом. Было утро, красноватое солнце еще путалось в гущине, но по всей поляне и на стволах сосен уже лежал теплый отблеск. Бойко поелозил ладонью возле себя, набрал сухих иголок, растер, и от этого в безветрии сгустился смоляной дух; Евгений сидел молча, не шевелясь, ему не верилось, что он на фронте, что лес этот фронтовой и поблизости — на перерезанной линии — беснуются немцы.

— Твоя работа? — спросил Бойко.

— Моя.

Евгений сбивчиво, с пятого на десятое, рассказал о себе, хотя его не покидало ощущение, что Бойко не слушал его; во всяком случае, вид у Бойко был отрешенный. Да, война наложила на него свою печать, лицо стало сухое, покрылось морщинами, которых в прежние годы Евгений не примечал. «Но что же еще изменилось в нем?» — подумал он и спросил:

— Нашлась жена?

— Как я тебе рад… Устал…

Бойко второй, раз за эти минуты глянул на него, и Евгений решил, что тот едва ли слышал его вопрос — так далек был его взгляд от всего сиюминутного. И Евгений пожалел, что спросил о жене.

После встречи с Бойко и небольшого отдыха Евгений повел своих подрывников дальше.

Они шли по мелколесью. Полдневное солнце припекало, болотная испарина обволакивала мокрые спины, вязала расслабленные мышцы. Евгению казалось, что у него даже язык набух и ворочался непослушно, словно чужой.

Из задумчивости вывел его Янкин.

— Печалитесь вы, Евген Викентьич.

— Почему же?..

— Потому — растравило. Я сам как глянул на Бойко, так и надорвалось… — Янкин помолчал, вслед за Евгением обогнул еловый островок. — Постарел комиссар…

— Да, встреча… — почти машинально произнес Евгений.

Перед вечером саперы неожиданно вышли к одному из полевых аэродромов — на карте он не значился. Солнце еще не село, в небе рождались белесые облачка, но, поиграв в лучах, бесследно растворялись. Так же загадочно, будто из ничего, возникли в синеве краснозвездные самолеты — это были штурмовики. Они шумно зашли на вражеский аэродром и стали обрабатывать посадочное поле, капониры с «мессершмиттами», склады и мастерские. Навстречу им взвились три машины. Широкие темнокрылые штурмовики размеренно продолжали свою работу, а над ними вспыхнул уже воздушный бой. Пара «ястребков» из прикрытия вертелась на втором ярусе, отгоняя наседавших немцев. Желтые и тонкие, как осы, «мессершмитты» раз за разом ввинчивались в небо, уводили за собой пару прикрытия, закручивали карусель и, вдруг оторвавшись, пикировали на штурмовиков. В отсветах заходящего солнца самолеты отливали серебром, их фонари и плоскости слепили глаза. Позадирав головы и щурясь, саперы застыли на дальней от аэродрома опушке леса. Помочь своим они не могли, но и уйти не решались.

— Может, достанем из автоматов? — спросил Наумов, но Евгений отрицательно мотнул головой: бить на таком расстоянии было безрассудно.

Скоротечный воздушный бой горел всего несколько минут, но его напряжение, истошный вой моторов и слитные строчки пулеметов растягивали минуты в часы.

— Чертова музыка! — не выдержал Янкин.

Ему никто не ответил. От завывания моторов закладывало уши. Казалось, кто-то в небе дзинькал по натянутой, тугой струне. Евгений подвигал челюстями, но звон не проходил. С опушки было видно, как загорелся в капонире подраненный бомбой, не успевший подняться «мессер». Другой вырулил из соседнего укрытия, но взлететь не пытался; у него было подбито шасси, он припал на один бок и по циркулю кружил возле горящего собрата.

— Как петух, — проронил Янкин.

За складскими крышами отчетливо залопотала зенитка. Пушечка обдала штурмовики белыми хлопьями и замолкла, но ведущий качнул продырявленным крылом, нырнул на посадку. Саперы провожали глазами дымящий самолет, который протянул метров триста, за аэродромную проволоку, и покатил по жнивью. Черные фигурки на аэродроме замахали руками, человек пять немцев устремились в сторону штурмовика. Подбитый летчик перекинулся из кабины на плоскость, соскочил на землю и побежал. В спешке он не снял парашют, бежал тяжело, падая на руки, поднимаясь и вновь падая.

— Ранен, хана… — выдавил Янкин.

— Не каркай, — оборвал его Наумов и повернулся к Евгению.

Евгений чувствовал взгляд сержанта, понимал, чего тот хочет, и сам был такого же мнения: нужно выручать.

Немцы не слишком торопились: летчику некуда деться в открытом поле, до леса почти километр, и летчик ранен. Они и не стреляли.

Евгений быстро прикинул: если податься по заросшей саженным бурьяном меже, дальше перебежками до валунов — можно отсечь немцев огнем, а тем часом двое метнутся через ложок, подхватят летчика и — назад, к опушке… Он коротко отдал приказ.

Саперы цепочкой тронулись вдоль межи. Их никто не видел и не мог видеть, все были отвлечены штурмовкой, боем и севшим самолетом.

Летчик волочил ногу. Наконец он присел и сбросил парашют. Он, безусловно, заметил погоню, потому что вынул пистолет. С пистолетом в руке он несколько шагов пропрыгал на одной ноге и опять заковылял на двух: бежать он уже не мог. Немцы что-то горланили, но он не оборачивался. Расстояние между ним и погоней сокращалось. Но Евгений решил не тревожить немцев до времени, дать им оторваться от аэродрома.

Поначалу летчик уходил наискось от саперов, он не мог их видеть и сгоряча порол куда попало — лишь бы подальше от аэродрома, но потом сориентировался и повернул к ближней опушке.

Саперы уже не следили за воздухом, не видели, как «мессершмитт» прочертил над лесом дымную дугу и упал. Все их внимание сосредоточилось на летчике. Тот мучительно переставлял ноги, ему с трудом давался каждый шаг.

Евгений крался впереди, и чем ближе был к летчику, тем болезненней воспринимал каждый его шаг; казалось, он уже различал кровяное пятно на комбинезоне раненого, даже видел на его лице страдальческие морщины.

Летчик который раз ложился и метил из пистолета, но не стрелял: расстояние до преследователей было еще велико. Отдохнув с минуту, он поднимался и ковылял дальше. Погоня топала с ленцой, троица немцев из аэродромной команды не сомневалась, что русский у них в руках, и не спешила под пули. Аэродромщики не видели саперов, шли в полный рост, открыто и свободно. Евгений, пригибаясь, добрался со своими до конца межи, но перебегать к валунам не стал, положил саперов: преследователи сами накатывались на засаду.

Но тут произошло непредвиденное: обессиленный и, казалось, ничего уже не различающий летчик заметил кого-то из саперов и затем обнаружил всю группу. Он принял их за немцев, метнулся в сторону. Саперам ничего не оставалось, как отвлечь немцев на себя… Евгений вскинулся, увидел, что Янкин с напарником побежали к летчику. Летчик, став на колено, садил встречь Янкину из пистолета, а бредущие по отлогому косогору немцы, не понимая происходящего, застопорили.

В небе по-прежнему не затухал бой, Евгений задрал голову: его встряхнул шум идущего на бреющем штурмовика. Свой брат штурмовик поливал саперов из пулемета; кто-то из саперов вскинулся и повалился, остальные махали летчику руками, но тот, наверное, не мог различить, что к чему. Обстреляв саперов, он пошел на снижение, коснулся колесами грунта. Из катящегося самолета выскочил пилот, подбежал к своему раненому, поднял и завалил в кабину. Через минуту штурмовик улетел.

Схватка с аэродромниками вышла накоротке, немцы отпрянули. Саперы тоже подобрали своего раненого и подались в лес.

— Браток угостил… — буркнул Янкин. На носилках лежал Михась Пинчук, щупленький и светловолосый белорус, который не терял бодрости и с мальчишеской беспечностью подмигивал идущему в ногах у него Янкину. Михась скрывал испуг, боялся показаться слишком молодым и слабосильным среди бывалых воинов. Лицо Михася было спокойно, хотя все знали — пуля угодила в живот, кровь безостановочно сочилась сквозь бинты. К носилкам зашел сбоку Наумов, осуждающе зыркнул на Янкина, хотел что-то сказать, но Михась перехватил взгляд сержанта:

— Ни в дудочку, ни в сопелочку, а так… Помру ведь я, хлопцы…

Наумов старался не встречаться глазами с Михасем, крутил головой в одну и другую стороны, как бы проверяя строй, но сержанта выдавала рука, шарила по краю носилок, что-то озабоченно поправляла и подлаживала.

— Нынче музыка такая… — Наумов махнул рукой, опять прикоснулся к носилкам. Сам того не замечая, стал их покачивать, как люльку, так что Янкин удивленно посмотрел на него и сказал:

— Возьми вот.

Передав держаки сержанту, Янкин выдвинулся на свое место, впереди него шагал один лишь Евгений.

— Товарищ капитан, — обратился Янкин, — выйдем на железку… а как же?..

— Что — как же? — спросил Евгений, понимая, что речь шла о раненом, и в душе досадуя на задержку возле аэродрома. Времени и так оставалось в обрез, на полустанок нужно было — кровь из носу — попасть к исходу дня и выполнить ночью задание. Таков приказ, и Евгений понимал: срок жестко увязан с продвижением дивизии. Не впервой возвращался он мысленно к вездеходу, который ускорил бы перемещение группы, но тут же и отмахивался от докучливой думки: по заболоченным чащобам только пешедралом продерешься, да и то не всюду: сколько приходилось петлять, упираясь в топи, крутые овраги и медвежьи углы… На карте здорово получалось, а вот на местности… Только здесь и узнаешь, чего стоят эти фланговые рейды, особенно для небольшой группы, которая мается на своих двоих… Евгений уже не доставал сотку, помнил пробитый маршрут, только изредка поглядывал на замшелые стволы деревьев да сверялся с компасом.

Саперы пересекли старую вырубку и опять попали в девственный лес. Какое-то время они хлюпали по мокрой и ржавой низине, потом стало суше. На углу лесной делянки торчал стесанный на четыре канта столб с номерами квадратов. Евгений повел глазами по белым стволам, и деревья будто кинулись врассыпную. «Что это я, в лесу не бывал?» — подумал он, смущенно кашлянув, хотя никакого кашля, да и вообще простуды за время войны не знал. Мысль вернула его к прежней заботе: придется оставить Михася в поселке, близ полустанка. Евгений обернулся, кивком головы подозвал Янкина.

— Хозяйку посговорчивей найди.

Янкин кивнул.

Дальше тащиться с раненым они не могли. Кто знает, может, и выживет хлопец, а, не выживет, так хоть помрет на руках у женщин, похоронят по-человечески…

Евгений подумал об извечной женской доле — врачевать солдат — и вдруг вспомнил майора Зубова. По сути дела, именно Зубов и привлек Евгения к этой опасной работе в ближнем тылу врага. Евгению живо вспомнился разговор с ним накануне наступления, последние его советы, и что-то о женском лагере пленных.

Лесной поселок открылся внезапно, с просеки. Когда саперы приблизились к нему, уже вечерело. Наумов с напарником осторожно опустили носилки с забывшимся Михасем. Янкин подался в поселок, но не отошел и десяти шагов, как Наумов окликнул его:

— Эй, друг!

— Забыл, как звать? — недовольно обернулся Янкин. Но по тому, как склонился Наумов над носилками, понял, что нужно вернуться, и, отмеряя шаги в обратном порядке, привычно ворчал: — Чё? Ну чё?

Никто не видел, как скончался Михась. Он будто уснул. Носилки, слаженные из шинели, надетой рукавами на жерди, промокли под ним, он лежал в кровяной луже.

— Эх, хлопец, хлопец… — сокрушался Наумов. — Чуток не дотянул!

— Дотянул, — отозвался Янкин. — Дома он, Михась…

В вечернем поселке было тихо и безлюдно, как на погосте, даже собаки не брехали. Саперы миновали крайнюю избу, просмотрели весь порядок, но не обнаружили живой души и возле второго двора остановились, постучали в воротца. Им долго не открывали, наконец в окне кто-то завиднелся, глухой голос спросил, что за пришлые, и вслед за этим негромко бренькнул запор: по военному времени хошь не хошь, а отмыкай.

— Мы свои, — успокоил Евгений.

В дверном проеме возникла фигура немолодой женщины.

— Вам чего?

— Сельсовет хотели…

Женщина поколебалась, но, видно, уверилась в людях, ответила:

— Был… Ну, есть… Вон, под жестью.

— Мы хоронить.

— Хорони-ить… — Она качнула головой.

Михася занесли в сельсоветское здание, бабы принялись обмывать умершего. В ближнем дворе застучал топор — ладили гроб. Евгений сидел на крыльце, смотрел, как копали у дороги могилу, место выбрали правильное, с обеих сторон шелестели деревца. Евгений встал, прошел туда — рябины. Было уже совсем темно, он не различал лиц, а только улавливал, как поблескивали начищенные землей заступы.

Вернулся на крыльцо, долго сидел спиной к двери, не слыша шагов и возни внутри помещения, не видя, как мимо него пронесли что-то — может, убранство покойнику, а может, еще что, — и думая о том, что гибнут молодые славные ребята и ничего не поделаешь…

Еще до полуночи Михася похоронили. Янкин затесал грань на пирамидке и карандашом вывел надпись.

На этот раз минировали полотно вплотную к полустанку, охранников здесь оказалось жиже, чем на перегонах. Работали споро, за час только Наумов однажды прервал тишину:

— На удочку?

— Не надо, так сработает, — ответил Евгений. — Некогда.

Заряд приладили на стрелке за платформой, с которой немцы всю ночь грузили технику, по силуэтам — тяжелые танки или самоходки. Напоследок Наумов нырнул под состав, прилепил две магнитные мины.

Уходила группа вдоль ветки, по обрезу болота, и на рассвете, после взрыва, была обнаружена с патрульной дрезины. Теснина вязала саперов, им ничего не оставалось как свернуть в болото; мелкая поросль скрыла их, немцы с дрезины наугад поцокали и затаились. Однако возвращаться к насыпи было рискованно. Евгений решил пробиваться через болото.

Щупать дно вызвался Янкин. Он отдал вещмешок с толом, вырубил жердь и побрел. За ним следовали Евгений и все остальные. Поначалу воды было по колено, там и сям громоздились корневища, но скоро отмель кончилась, стало вязко. Саперы растянулись, но Евгений подгонял всех и сам топал как заведенный. Дно то поднималось, то опускалось, вода доходила до плеч, и тогда вещмешки со взрывчаткой и продуктами поднимали над головой.

Где-то посреди болота нашелся мокрый островок, саперы примостились отдохнуть. Янкин сидел, не выпуская жердь, его донимали комары.

— Сержант, подсоби, — шутливо попросил он.

— За отдельной насекомой гоняться? — Наумов свел брови. — Я есть комсостав! Каждого не шарахнешь, воспитывать следует.

— Думал — друг.

— Дружба дружбой, служба службой… Сам шарахни!

Посидели, покурили и опять полезли в гиль. У самой кромки Наумов наступил на ржавую каску, а приглядевшись, заметил в желтой воде ручной пулемет, тоже красный от налета; кто-то воевал здесь и оставил след; может, партизаны гнездились на недоступном клочке суши посреди топкой гущины, а может, занесло сюда войсковое подразделение, кто знает… Саперы двигались гуськом, разбираться в печальных находках было недосуг, да и не по настроению. Тихий разговор перекинулся на костерок, зажечь который ратовал Наумов, но это благое желание Евгений отверг. Все-таки по тылам идут…

— Ну что ты за сержант! — посмеялся над другом Янкин. — Костра и то не обеспечил…

— Ладно, обеспечишь вас!.. Слышь, стреляют?

Саперы примолкли: в стороне ясно прослушивалась пальба. Вскоре они выбрались на сухое, пересекли проложенную к торфянику узкоколейку, потаились за вагонетками и поняли — разработки свежие, хотя никого поблизости не обнаружили, и было удивительно — кому нужен здесь торф…

Перебравшись через болото, саперы углубились в лес. В лесу было сумрачно и мокро, где-то слева хлопнула слепая мина. Пальба послышалась уже совсем близко. За поворотом дороги открылся обнесенный колючкой лагерь. Евгений поводил биноклем:

— Пленные, кажется… женщины…

* * *

Покуда часть женщин освобождала из карцера Аню, другие кинулись к горящему бараку, были распахнуты двери, узницы повалили наружу. Тушить барак никто не стал — он полыхал, рассыпая искры.

В лагерь доносились близкие звуки боя, орудийный гром и пулеметная россыпь. Никто из женщин не сомневался, что приближаются свои. Стрельбу слышала и охрана, это привело ее в растерянность.

— На ворота! Свобода! — кричали женщины.

Подошедшие саперы тоже кинулись к воротам.

Выглянувший из будки охранник в упор пальнул в Евгения. Евгений присел и повалился, но сразу вскочил, потрогал задетое ухо, и тут же Янкин ответил выстрелом.

А к воротам уже подвалила толпа, женщины с налету опрокинули створки, выплеснулись на дорогу. В оборванной одежде, исстрадавшиеся, они внезапно умолкли, еще не веря, что свободны. И опять взорвались!

— Свои-и-и!

В глубине двора еще мелькали зеленые френчи, но на них не обращали внимания. Женщины окружили саперов. Евгений охватил взглядом грязно-зеленые бараки, вышку на плацу, караульную будку и обрубок подвешенного, словно на виселице, рельса.

— Свои-и… — всхлипывали женщины. Их заскорузлые руки беспомощно торкались в выцветшие косынки и платки, оглаживали юбки из серого рванья.

Женщины окружили родных солдатиков, обнимали, плакали; Евгения тоже тискали, он оторопело водил головой, теряясь от истошных рыданий и воплей. И вдруг услышал:

— Же-еня…

Он обернулся, увидел Аню, она рвалась к нему, что-то торопливо говорила; он ничего не разбирал, лишь обнял ее.

— Аннушка… Но почему здесь?

У нее блеснула слеза.

— Так вышло, пойми…

Но Евгения уже теребил кто-то из саперов: пора, пора!..

Он оттянул Аню к будке. Возле будки лежал убитый, на него не обращали внимания; галдели женщины; низко над головами жикнул самолет. Евгений прижал Аню к себе.

— Мимо, — сказал он. — Но как же ты? Почему здесь?

— Так надо.

— Ну потом, потом… Давай с нами! Быстро! Некогда…

— Не могу… — Аня жалко улыбнулась. Он смотрел в ее глава, у нее были мокрые ресницы. — Не могу. Пойми, Женя…

После ухода саперов женщины обнаружили в сарае на заднем дворе охранника. Очертя голову ринулись на него, и он застрелил Симу-командиршу.

Симу принесли в барак, обмыли. Аня тоже пришла проститься, присела у изголовья. И Сима, будто затаясь, слушала ее, на смуглых щеках ее стыл румянец. Ее накрыли старым командирским плащом, который пронесла она через всю войну. Аня знала — это плащ ее мужа, Бойко, последняя память, и заплакала. Жить бы да жить ей, сколько перенесли вместе… Как помогала ей Сима — все понимала, хотя и не задавала лишних вопросов…

Уже был вечер, похороны отложили. Однако за окном гремело, наступающие части Советской Армии приближались; охрана бросила лагерь, и Аня решила — пора уходить из лагеря: служба.

Аня выскользнула за ворота, и перед ней вновь пролегла неведомая дорога на запад. Аня спешила, оставаться в зоне боевых действий ей не следовало. Она зашагала лесной тропой, обогнула торфоразработки и вдруг услышала за спиной чьи-то шаги. «Этого не хватало!» — подумала она, приседая за штабелем торфяных кирпичей. В ночном лесу видеть что-нибудь было почти невозможно. Она до слез напрягала зрение, но различала лишь силуэты стволов, черные и прямые, как заводские трубы, да клочки неба над головой. Шаги стали отчетливей, однако человека Аня выделила из темной гущины, лишь когда он поравнялся с торфяной пирамидой, за которой она таилась; человек шаркал уже совсем рядом, его можно было коснуться. Даже на таком расстоянии трудно было узнать его, и все-таки что-то едва приметное подсказало, кто он. Аня боялась окликнуть: это был враг, хотя и мог стать временным союзником. «Как он попал сюда?» — думала она. Но колебаться было некогда, она решилась:

— Господин Зырянский!..

Человек на дороге побежал. Боясь потерять его в ночном лесу, Аня кинулась вдогонку.

— Это я, Анна… — отчетливо и уже громко сказала она, и шаги убегающего оборвались.

— Не жда… не… — трясущимися от испуга губами мямлил Зырянский.

— Я тоже… успокойтесь… Но, кажется, встретились кстати, — добавила она. Уже не колеблясь, она решила двигаться дальше с переводчиком, который, безусловно, имел приличные бумаги. И дело теперь было за небольшим: закрепить выгодное мнение о себе. Она не знала точно о связях Зырянского с гестапо, но не сомневалась, что жизненный лабиринт, по которому петлял он, сильно извилист и вряд ли имел приличный выход. Дав переводчику отдышаться, она пояснила: — Нам по пути…

Встреча в глухом ночном лесу с Аней укрепила в Зырянском веру в нее, он решил взять ее под свое покровительство.

Утром они выбрались на шоссе. Раннее солнце высвечивало на взгорке посинелые, словно рыбья чешуя, булыжины. По шоссе уматывали немцы, грузовики были доверху нагружены ящиками, сейфами, разноцветными узлами. Зырянский высматривал удобный автомобиль, на который сподручно было забраться с Аней. Наконец он приметил набитый тюками грузовик, среди тюков маячили женские головы. Зырянский шагнул на проезжую часть и поднял руку. Немец остановился, Зырянский с минуту объяснялся с ним и, получив разрешение, вместе с Аней устроился наверху.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

Крутов, выполнив задание, догнал свой инженерно-саперный батальон на привале возле Молодечно.

Пользуясь полным господством в воздухе, армейские части совершали марши не только ночью, но и днем. Дороги были забиты колоннами танков, артиллерии и пехоты, за ними сплошным потоком катили машины с боеприпасами, бензовозы, кухни и всякий иной транспорт. Кругом гудело, в воздухе держалась синяя завеса перемолотой и прогретой солнцем пыли и выхлопных газов, к этому добавлялись испарения бензина, солярки, запах раскаленного металла, резины и краски. В густом горячем месиве, в котором едва можно было дышать, слышались веселые возгласы и смех солдат. Временами ветер сносил с дороги мутную заволочь, и тогда вдали открывались другие, обсаженные деревьями шоссейки и грунтовки, над ними, наискось к войсковым колоннам, тоже клубились, распухая и ширясь, пыльные завесы. Пыль рассасывалась медленно, и поэтому казалось, что вся местность покрыта дымкой и нет на этой странной земле ни лесов, ни рек, ни полей — только дороги и горячая пыль…

Бойцы с недоумением, не умея и не желая подавлять радость от сознания своих успехов, взирали вокруг. Тонкий, измельченный песок набивался в уши, в нос, порошил в глаза, скрипел на зубах; изредка в просветах проплывали крыша, колодец, обсыпанная бурой пудрой яблоня… Но грузовик с ревом проскакивал населенный пункт, и опять перед солдатскими глазами расстилалась необозримая песчаная пустыня, закрывавшая и леса, и уцелевшие деревни.

Саперы пробивались в общем потоке, это было для них необычно, вызывало удивление.

— Забыли о нас!.. — сетовал Янкин. — А может, отдых? Вона пехтура и та на колесе…

— Перегруппировка, дядя, — благодушно, как новичку, поведал Наумов.

— Знаю… группировка. Бывало, мосты, трубы дорожные — только поспевай! День и ночь ладили, а тут…

— Тут!.. Некогда пакостить, время вышло. Ноги в руки — и чешет!

— Всю бы жизнь так воевал… — не унимался Янкин. — Забыли нас, сержант!

Но о саперах не забыли: в тот же день выдвинули для обозначения проходов. Работа выпала легкая, саперы ставили на трассах указки с подсветкой — для ночных действий. Посланный за дополнительными стойками ефрейтор где-то задержался, и сержант Наумов на всякий случай отправил в рощу Янкина с молодым солдатом.

После пыльной езды прогулка в прохладный, обойденный войсками березняк показалась счастьем. Янкин всегда любил лес и сейчас так прытко зашагал туда, что молодой солдат едва поспевал за ним.

Роща издали казалась приветливой, на самом же деле война не обошла ее: выкорчеванные и посеченные снарядами березы, заплетенные корнями воронки и обитая снарядами траншея на опушке говорили о недавнем бое. Под вывороченным пнем Янкин подобрал ошалелого лисенка, зверек жался к засыпанной норе. «Влип, рыжий…» — бубнил над ухом у него Янкин. Лисенок сначала держался смирно, потом забеспокоился и тяпнул Янкина за палец. «Сиди, дурной, сиди…» Янкин прижимал щенка и говорил, забывшись, вслух, потому что думал о другом, о том, что нет у него детей и не будет уже, наверное… Где-то в глубине его сознания промелькнуло щемящее сожаление: о чем раньше думал? Прихватив длиннохвостого тявкающего пленника ремнем за шею, он замахал топором, смахивая тонкостволые березки.

Живой трофей принес он вместе с кольями в расположение роты и, не откладывая дела, приспособил из макаронного ящика будку. Оставшийся за старшину ротный писарь — по прозвищу Алхимик — корчил из себя начальника, долго морщился, но обещал везти лисенка с собой. В другое время Алхимик ни в жизнь не загрузил бы транспорт пустяками и не поставил бы на негласное довольствие длиннохвостого ворюгу, но сегодня смягчился: прознал в штабе — даже ротный еще не ведал, — что велено представить саперов к наградам.

Трассы к переднему краю саперы вывели уже затемно. Янкин с сержантом Наумовым проверили фонарики, убедились — все зажигалось, обозначения чередовались как положено: синее, красное, зеленое… Оставалось ждать сигнала, и они присели под кустом.

— Приспособить бы к ногам спидометр… — мечтал Наумов.

Янкин посмотрел на сержанта почти безразлично; думал Янкин в эту минуту о другом — думал о непутевом лисенке. Нужно ж было наткнуться… Сиди теперь и гадай: накормил повар или забыл, зараза толстая?

— Спидометр, он каждому свое отмерил бы…

— Во-во! — со скрытым смехом подхватил Янкин. — Отмахал сотню верст и валяй на побывку… Учет, брат!

— Плетешь ты…

— Ну и плету. Домой охота! Хоть пешком!..

В вечерней тиши приближающийся к ним Крутов отчетливо поймал последние слова, по голосу издали признал Наумова и, когда тот подхватился, а за ним Янкин, махнул рукой: сидите, мол… Наумов бегло доложил о готовности, и Евгений пошел дальше. Он спешил, его вызывали в штаб, и он не сомневался, что там потянут из него цифирь для сводки. Собственно, он ничего не имел против того, чтобы наведаться в штаб, где можно подхватить газету и радио послушать, тем более все сделано, на участке установилась тишина. По этой мертвой тишине Евгений безошибочно определил, что подготовка к новому рывку закончена. В дневных заботах и суете он не приметил, когда, в какой час все притихло, и слушал ночную тишину с удовольствием. Ему было легко, в душе он чувствовал уверенность, даже некоторую беззаботность: наступление продолжится, все будет хорошо. Вот только сводка… Недолюбливал Евгений эти сводки. В уме он прикидывал, что выполнено за день: в штуках, кубометрах, человеко-днях. Сводки эти вечно досаждали, писать их полагалось днем, когда работы в разгаре, и приходилось писать на глазок. Войска громадным валом катились вперед, освобождали землю, возвращали оставленные когда-то города и деревни, встречали вырученных из неволи жителей, и за всем этим — цифирь: сколько нарубил за день кольев, сколько выкопал щелей.

Штабной рыдван приткнулся на ночь под кустом ольхи. Евгений миновал часового, перебрался через какие-то рытвины и постучал в дверь.

— Да! — послышалось.

В будке сидели ротные командиры и политруки, все они усердно строчили карандашами. Евгений глянул на бланки, понял: шло оформление наградных. И хотя писанина предстояла немалая, он с облегчением вздохнул и тут же вспомнил о своем политруке, раненном накануне и отправленном в госпиталь. «Выберусь поутру, проведаю», — решил он. В дальнем углу сидел майор Зубов, недавно назначенный вместо убитого комбата.

— Садись, сочиняй, — сказал Зубов, освобождая за столом место.

Евгений молча раскрыл планшет, выдернул пачку исписанных листков: это были подготовленные политруком еще до ранения наградные. Евгений стал разбирать писанные бог знает где и как слова. На коленке, что ли, раскладывал он эти бумажки? Однако заготовлено было на всех, о ком сговорились. Евгений быстро переписал на бланки боевые характеристики, и Зубов довольно хмыкнул.

— Молодец! — сказал он. — Теперь катай на себя.

— Ну…

— Давай, давай! Не могу за всех… поправлю!

Евгений принялся мусолить карандашом, «…было установлено… штук мин… — подбирал он слова, — …подорвано железнодорожного пути… уничтожено вражеских…» Евгений как будто смотрел на себя со стороны. Получалось, что ничего он не делал собственноручно, все выполняли солдаты, он только приказывал. В голову ему пришел вопрос: как бы описал его действия тот же Янкин? Или Наумов? Как им виделось участие Евгения в последних боях? Ну, хотя бы в недавнем тыловом рейде… За перегородкой штабной колымаги цокала сонная машинка, это был единственный нарушающий ночную немоту звук.

— Не могу, товарищ майор… — выдохнул Евгений, с пристуком кладя карандаш.

Зубов взял черновик, пробежал глазами, укоризненно покачал головой:

— Я три ночи пишу, пишут помы и замы… Вот и награждай вас!

Не выспавшись и не дав поспать солдатам, Евгений чуть свет поднял роту, повел в назначенный для дивизионного резерва район: перед началом новой операции следовало проверить на этом участке мины. Ротные грузовики смяли на обочине проволочную загородку, пересекли луг, обогнули нескошенное ржаное поле, переползли сухую канавку и скрылись в лесу. На первой же просеке Евгений объявил малый привал — пора было завтракать — и, пока повар раздавал порции, собрал взводных, велел нанести на склейку новые квадраты, назначил время и место сбора после задания.

Позавтракав, саперы разъехались. Евгений остался с первым взводом: участок взводу достался сложный, на пересечении дорог, вероятность засорения здесь была наибольшей. Он ехал в кабине передней машины по глухой, нехоженой дорожке, пока не углядел на пне поставленный торчком крупный, с желтым пояском снаряд. «Вот так клюква!» — подумал он. Пришлось раньше времени доставать миноискатели и щупы.

Проверка на минирование почему-то считалась среди саперов работой не пыльной — маши себе да маши рамкой, слушай, покуда не пискнет в наушниках, или пыряй землю щупом. Однако так только казалось, на самом деле трудно, ох как трудно было определить, с каким заговорным словом подступиться к находке… Евгений откровенно не любил эти поиски, и не столько из-за ответственности. Сколько из-за внутреннего чувства некоторой своей несостоятельности — в душе он никогда не мог дать полной гарантии безопасности танкистам, артиллеристам, пехоте…

Со снарядом никаких сложностей не вышло, но за поворотом дороги Евгений обнаружил скученных людей, да еще приметил среди них своих, с миноискателями.

— В чем дело?

— Да тут… — смутился Наумов. — Сами посмотрите, товарищ капитан.

Евгений подошел. Между кустов разглядел группу военных и цивильных, среди них выделялась женщина. Все стояли над свежераскрытым рвом; на дне его чернели уложенные штабелями полуистлевшие людские тела. По остаткам одежды можно было судить, что захоронены здесь военные.

Возле рва работала Комиссия по расследованию злодеяний фашистов. В этом лесу размещался лагерь смерти, в нем истребляли русских и белорусов, поляков и евреев… Члены комиссии заносили в протокол результаты вскрытия, описывали вещественные доказательства: пуговицы, погоны, эмблемы, остатки документов и всего, что сохранилось и могло привести к опознанию и определению обстоятельств гибели людей. Брались пробы для анализов и лабораторных исследований.

Евгений перекинулся словом с конвойными и присмотрелся к человечку, который что-то сбивчиво объяснял; его уже не слушали, но подследственный повторял рассказ, кивая в сторону рва: «Возили… ночью, потом и днем…» К Евгению приблизилась женщина, тоже из комиссии, с минуту молча смотрела на него, потом отошла в сторону; за ней последовали корреспонденты. Среди представителей прессы находились и зарубежные журналисты, один из них — в полувоенном френче без погон и знаков различия — особенно оживленно выпытывал что-то и, кажется, был недоволен, что женщина слишком коротко и неохотно отвечала.

Когда женщину оставили в покое, она поправила черный платок на голове и вновь приблизилась к Евгению. Какое-то необъяснимое чувство заставило Евгения произнести:

— Тяжело…

— Я уже видела такое…

— Где?

— На Кавказе, в Теберде, там детская лечебница была, в я — санитаркой… Они там ставили опыты… — Женщина задумалась, припоминая что-то; она вглядывалась в молодые сосенки, будто считала их, как детишек…

— Кто ставил?

— Немцы, милый! В декабре, в холода, подъехала к крыльцу машина, — продолжала женщина, глядя уже куда-то поверх сосенок. — Малышей покидали, как дрова, и покатили… Это они их — газом… В белых халатах, по науке… душегубку пробовали…

— Сволочи! — тяжело выдохнул Евгений и, помолчав, добавил: — Я тоже был на Кавказе… воевал…

Их разговор прервало появление кавалькады легковых машин. Из первой выскочил адъютант, распахнул дверцу, и на рыхлый песок выбрался генерал Колосов. Генерал был с палкой. После ранения он припадал на ногу. Евгений козырнул и шагнул в сторону, а Колосов заговорил с председателем комиссии и корреспондентами.

Позже, по дороге на КП, Колосов мысленно вернулся к своему интервью, его не покидало неприятное ощущение. «За что же положили головы эти люди? — допытывался зарубежный журналист. — За белорусский лен, за картошку?» «И за картошку», — отвечал Колосов. Журналист согласно кивал, что-то заносил в блокнот, но Колосову не хотелось всуе повторять так много значащие для него слова о Родине, о долге, о чести…

Дорога на КП петляла по перелеску, машина примяла колесом моховую кочку, развалила гнилой пенек и скользнула под шлагбаум. Даже в стороне от главных дорог не умолкал гул наступления, где-то над головами завывали самолеты, в отдалении натужно рыкали танки и разноголосо заливались грузовики. Вся огромная махина, называемая армией, двигалась вперед, на запад. Командарм постоял возле машины, определяя по звукам, что происходило вокруг, и утвердился в приятной уверенности: все идет по плану. По отдаленному грохоту танков он определил выдвижение дивизий второго эшелона, глянул на часы и показал рукой адъютанту: машину отпустить. Усталость валила его с ног, он присел на пенек, потер ладонями виски, словно стараясь освободиться от наплывших вдруг воспоминаний. Не к месту они были, воспоминания о первых месяцах войны, но и отделаться от них не так просто… Командарм сломил березовый прут, хлестнул себя по голенищу, вновь прислушался к отдаленному рокоту моторов. Как ни быстро продвигалась армия, ему все казалось, что могла бы быстрее…

Перед командармом вырос дежурный, попросил к телефону, и он, опираясь на палку, захромал к аппарату. Телефонный вызов окончательно переключил его на дела насущные: командир дивизии второго эшелона уточнял маршруты, в частности, просил разрешения передвинуть левофланговый полк за топкий, болотистый ручей. И командарм согласился, хотя и не без сожаления: не хотелось до времени бросать в дело армейских саперов. Но комдив был прав: теперь ли, потом ли — все равно придется переползать эту вязкую, торфянистую пойму. Очертив жирной линией новое местоположение полка, он вызвал авиатора и артиллериста; с ними зашел начштаба, и с первых же его слов Колосов понял, что армейские стратеги мысленно уже перебросили полк за речушку.

— Без меня меня женили? — усмехнулся он, довольный предусмотрительностью своих помощников.

Отпустив всех, он снова склонился над склейкой. Если дивизиям второго эшелона удастся захватить переправы с ходу, все образуется, можно будет тянуть руку дальше, почти до старой границы. Только бы тылы не отстали — боеприпасы, горючее, хлеб… Колосов повел пальцем по карте, проследил помеченные коричневым цветом армейские маршруты, покатал между разгранлиниями карандаш. Да, да, боеприпасы, горючее, хлеб… Он задумчиво поглядел на красную стрелу, протянувшуюся через всю карту, и вновь потер ладонями виски.

2

Отдаленный рокот русских танков преследовал генерала фон Шлегеля даже в его глубоком звуконепроницаемом убежище. Это вызывало неприятное состояние, он вышел из убежища. Где-то урчали автомобили, от них доносило дым, и генерал чихнул. Он нагнулся, прихватил щепотку свежего песка, растер на ладони и принялся сосредоточенно, пожалуй слишком сосредоточенно, изучать его; непроизвольно он повторил жест рядом стоящего солдата с лопатой. Солдат углублял щель, он был немолод, плохо выбрит и весь мятый. У генерала что-то шевельнулось внутри: ему был понятен этот уставший от войны солдат; захотелось даже потолковать с ним, но генерал подавил в себе это малодушное желание и стряхнул с ладони песок.

Он ловил себя на том, что не осуждает своих уставших солдат. Более того, он как будто не осуждал и русских, наступающих ему на пятки! Русские говорят: война — это палка о двух концах… Теперь Колосов наседает на него, а в свое время он, фон Шлегель, железной лавиной двигался на Кавказ, его специальный корпус поглощал просторы русского Юга. Он вспоминал, и в ушах его звучал заупокойный колокол, память рисовала картины недавнего прошлого — под Сталинградом… Было, было…

Именно на Кавказе он сблизился со старым знакомым по Берлину — оберштурмфюрером Зейссом, который казался вполне порядочным человеком. Зейсс представлял интересы крупной, работающей на войну фирмы и некоторое время состоял при штабе корпуса. Симпатия к нему особенно укрепилась после того, как большинство прикомандированных испарилось на бескрайних просторах Украины, лишь Зейсс с его военной выдержкой стоически продолжал путь на юг. Их беседы стали заметно откровенней, оба осторожно маневрировали — несколько двусмысленно говорили об успехах наци на востоке, о нефти и военных замыслах Гитлера и даже касались такого скользкого вопроса, как политика. В своих суждениях генерал склонялся к тому, что успех фюрера на Кавказе пошатнул бы позиции Англии в странах Ближнего и Среднего Востока; Зейсс в свою очередь прозрачно намекал, что именно устойчивое положение английских вооруженных сил в бассейне Средиземного моря, твердые стратегические позиции в Ираке, Сирии и Персии, с их нефтеносными районами, которые так манили немцев, и есть главное препятствие на пути к Кавказу. Разумеется, он излагал далеко не все, что думал: не напоминать же фон Шлегелю о походах рыцарей ко гробу господню…

Все последние месяцы фон Шлегель чувствовал себя, говоря по-русски, не в своей тарелке. Перевод с юга России в Белоруссию, в группу «Центр», не радовал его.

С того утра, когда наступление в Белоруссии захлестнуло все пространство, когда бои сменялись паузами и паузы — боями, ничто не менялось к лучшему. Русские продвигались день и ночь, и в этом их бешеном наступлении фон Шлегель потерял счет времени.

Генерал уже несколько суток сидел на передовом командном пункте. Он по крупицам, с брюзжанием и не свойственным ему многословием, подбрасывал последние резервы и пытался во что бы то ни стало спихнуть русских в реку; но их переправы были неправдоподобно живучи, русские цепко держали свои, как они называли, пятачки, затем ринулись вперед.

Генерал фон Шлегель, упорно сражавшийся на Восточном фронте, едва ли не одним из первых ощутил зыбкость почвы под ногами. Состояние ли духа подчиненных войск или белорусские болота, зловонная ли атмосфера в самом рейхе или ошеломляющие успехи Советов, трезвость ли его ума или неумолимо проясняющаяся международная конъюнктура, а может все вместе взятое, заставили его выслушать в свое время осторожные намеки и предложения заговорщиков. Тем более что сам генерал не только давно имел основания не верить в гений фюрера, но и питал к его личности более чем недобрые чувства. Это тянулось издалека, в памяти возникала поездка в ставку всемогущего ефрейтора и унизительный, даже оскорбительный, разговор. Но и это было не главное, мысль вела его дальше, отступала ко времени, когда перед германским генералитетом встала дилемма: подчиниться ли безоговорочно Адольфу Гитлеру, выскочке и авантюристу, или держаться некой мнимой независимости, прикрываясь позой традиционной аполитичности вермахта. Теперь-то фон Шлегель понимал, что заговорщики, покушавшиеся на фюрера, ничего тогда сделать не могли: Гитлеру отвалили миллионы те же люди, на чьи деньги лились пушки для армии… Игра зашла слишком далеко, пора выпутываться. Но как? Устранение одной фигуры, без заметных изменений во всей налаженной машине, не решало дела. Конечно, если бы заговорщикам удалось взять в руки армию… Но генерал не чувствовал опоры среди подчиненных, он не был уверен, что за ним пойдут. К тому же он знал, что каждый его шаг, каждое слово становятся известными в Берлине чуть ли не прежде, чем он предпримет этот шаг или произнесет слово. Страх перед возмездием и неуверенность в себе — увы! — нередко становились помехой в осуществлении больших и малых планов. Фон Шлегель положительно отнесся к замыслу заговорщиков, но в последний момент спасовал…

Он давно понял, что его судорожные попытки стабилизировать положение на фронте безнадежны. Ему следовало вернуться с передового пункта для решения вопросов более крупных и важных в сложившейся обстановке, но он оттягивал отъезд, что-то подсказывало ему, что дни и часы его службы сочтены. И даже его адъютант — старый и честный, как считал он, служака, — даже адъютант своей странной, необъяснимой забывчивостью, граничащей с неисполнительностью, укреплял в Карле фон Шлегеле предчувствие неотвратимых событий.

Так оно и случилось. В назначенное время генерал выслушал оперативную сводку, хотя и без нее знал обстановку, затем принял доклад назойливого господина с одним погоном на плече (фон Шлегель всегда относился с презрением к этим демонам смерти, как бы в насмешку носящим один погон), и этот доклад касался партизан. Как будто ему только и забот в эти часы что ловить лесных бродяг! Но он невольно прислушался к докладу, потому что к партизанам у него имелись свои счеты: ему немало насолил однорукий комиссар. Этот фанатик, полагал фон Шлегель, и был той первопричиной, которая обострила и без того не блестящие его взаимоотношения с фюрером. Фон Шлегель никогда не видел однорукого, но живо представлял себе его внешность, знал фамилию — Бойко — и всегда не прочь был разделаться с ним. Незаметно разговор приобрел значение, и в этом плане однопогонный господин оказался как нельзя более сведущ, он со знанием доложил о направлениях передвижений наиболее крупных партизанских соединений и частей. Генерал недовольно пожевал губами: не бандитские сборища, но части и соединения! Майн гот! Он снисходительно улыбнулся. В эти мгновения он явственно представлял физиономию лесного бродяги, калеки и фанатика Бойко. С таким видением в глазах и застыл он, когда в блиндаж вошли, без предварительного доклада, трое и молча воззрились на него. Фон Шлегель понял все, он расстегнул кобуру и выложил на стол свой дамский браунинг.

В отряде Бойко ежедневно слушали радио, и партизаны, как, впрочем, и сам Бойко, находились в том состоянии подъема, которое приходит после долго ожидаемого и труднодостижимого, но наконец свершившегося желания; это стало особенно заметно после того, как все услышали знакомый модулированный голос диктора, читавшего приказ Верховного Главнокомандующего о прорыве советскими войсками сильно укрепленной обороны противника в Белоруссии и успешном продвижении на запад. Бойко и поныне ощущал, как целовали его и качали, словно за какие-то личные подвиги. По тому, как непривычно тихо шли партизаны, как учащали и без того скорый шаг, он безошибочно улавливал окрыленность людей; ни одну команду, ни одно указание не приходилось повторять, и это соответствовало душевному состоянию самого Бойко.

А через несколько дней он получил приказ… Присев на поваленную березу, он молча разглядывал эту бумажку — приказ из штаба бригады. Он знал, о чем приказ, и не читал, а прислушивался к тому разноголосому гомону в лагере, по которому привык безошибочно определять, чем заняты бойцы и каково их настроение. В лесу было сухо, растревоженная чаща источала хвойный настой и дымок кухонь; от этого першило в горле. Ему захотелось пить, он даже оглянулся — хорошо бы к ручью припасть…

Невдалеке травили что-то о древних греках, эликсире жизни, разносился хохот, однако Бойко все вертел в руках злополучную бумажку. Ему не хотелось сейчас слушать о древних греках, ему хотелось тишины… В бумажке подтверждалось то, о чем он, в общем, знал: его отряд расформировывался. Здоровые бойцы уйдут на пополнение армии, раненые и хворые — в тыл, и с ними он, Бойко. И невольно сознание переносило его в иную, непривычную жизнь, от которой он отвык и которой страшился.

Он сидел в прогретом, до одури пахнущем хвоей гущарнике и думал о людях, с которыми съел не один пуд соли. Что за люди! Редко кто из них не имел замученных или угнанных на каторгу в Германию родных, все они жили в беспрерывных стычках с карателями, бойцы!.. В эти Минуты и он чувствовал себя рядовым, который все годы справлял черновую работу — тянул лямку… Где-то гремели орудия, подвывали невидимые самолеты, но Бойко прощался с войной, он стал думать о будущей жизни, работе. Планы эти как-то не клеились, на память пришло, как после ранения осаждал он военкомат и всякие комиссии с просьбой вернуть его в строй и как был рад, когда его направили в Белорусский штаб партизанского движения, а оттуда в немецкий тыл…

Однако слух его ловил звуки жизни отряда, он слышал чей-то невнятный говор: что-то о семье… Эти разговоры о женах и семьях в последнее время он слушал с душевной болью, участь Симы оставалась неизвестной, и эта неизвестность давила.

Погруженный в свои мысли, он встал. Через час он попрощается с теми, кто пойдет дальше, на запад, и поднимет на колесо остальных — раненых, больных и старых.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

После пополнения и перегруппировки войска продолжали стремительное наступление, и для капитана Крутова не оставалось секретом, что дивизия, с которой он действовал, повернула на Вильнюс. Он никогда не видел этого города и в самом его названии ощущал как бы частицу застывшей истории. С Вильнюсом в его сознании связывалось вторжение Наполеона в Россию, он невольно проводил параллель между теми далекими событиями и нынешними.

Со своей ротой он следовал по хорошему, гладкому шоссе и с наслаждением вслушивался в звенящий шорох покрышек. На первом же привале он покинул кабину, залез в кузов. На развилке показался старый, довоенный указатель — погнутая, прошитая пулями табличка с литовский словом «Вильнюс». Это запыленное, выведенное непривычным латинским шрифтом слово вызвало в душе Евгения новые чувства, перед ним как бы открывалась иная страна — невиданная, таинственная Европа. Перед машиной стлалось выложенное полированным камнем полотно, это однообразие укачивало, клонило в сон. Автомобиль саперам достался потрепанный — видавшая виды трехтонка. Машина крутила колесами исправно, хотя изрядно тарахтела, угрожая рассыпаться на куски; впрочем, это никогда не смущало и не мешало наслаждаться ездой. Проносились назад, на восток, хутора, купы деревьев, придорожные кусты и валуны, перед глазами мелькали то харчевня с незатейливой вывеской, то бетонный колодец, то, подстриженная и причесанная усадьба с черепичной крышей и мощенным камнем подъездом. Здесь, на большой дороге, с особой силой чувствовалась стремительность наступления. Это пьянило без вина, кружило голову. Саперики вдруг начинали хохотать и нести черт знает что!

— Выпусти зверя, — не выдержал Наумов.

Янкин посмотрел на сержанта, но ничего не ответил, и тот понял, что слова его не коснулись сознания старого сапера. Да и никто, похоже, не слышал его слов, а если и слышал, то не одобрил. Наумов повернул голову, в ушах его засвистело, и он, казалось, перестал думать о злополучном лисенке. Пусть почудит Янкин, бог с ним… Тем более у них пропала без вести Пулька — умный и верный пес, приносивший саперам немало отрады. Наумов тайком (так он полагал) прикармливал собаку и теперь с ревностью наблюдал, как ее место занял рыжий ворюга со смышлеными диковатыми глазами. «Э-хе-хе… — сокрушенно вздохнул сержант. — На войне чего не случается, вот уж тявкает и хвостом юлит, прохиндей… Жрать он хочет, что ли?..» С этой мыслью Наумов сердито расшнуровал вещмешок, извлек кусок недоеденного хлеба. Лисенок доверчиво понюхал хлеб, уставил проницательные зрачки на человека, лениво фыркнул и отвернулся.

— Скажите пожалуйста! — возмутился сержант.

— Да он банку тушенки уплел, — произнес Янкин. — За двоих…

— А ты мне доложил — не хватило нам с тобой…

— Отдам…

— На хрена попу гармонь такая… Выкинь свою пушнину за борт!

Янкин обиженно прикрыл зверька полой и сунул куда-то под мышку. Он знал, горячий Наумов остынет, все образуется.

— Отдам тушенку, — как можно спокойнее и убедительнее повторил он.

— Еще почнешь для него гусей щупать по хуторам!

— Ну да, гусей!

— А чего? Из родительских чувств. Вот картина! Старый саперик чапает за гусем…

— Ну-у, понес сержант!

В машине посмеивались. Угроза зверьку миновала, и все рады были послушать дорожный брех.

— Сцапаешь на хуторе гуся — и в мародеры зачислят… — ехидничал Наумов. — Все твои боевые заслуги коню под хвост… Жаль мне тебя, Янкин! Я поручался за тебя перед товарищем капитаном, когда сочиняли реляции.

— Ну, хватит! — решительно сказал Янкин. Он так прижал лисенка, что тот пискнул.

— Шкуру бы спустить с поганца…

Евгений посмеивался, а Янкин недобро косился на сержанта и допытывался:

— Это кто же поганец?

— Не притворяйся, — сказал Наумов. — Все ты понимаешь: и кто поганец, и прочее… Морить голодом сержанта! Ты устав забыл? Кто позволил подрывать мощь нашей армии? Товарищ капитан, прошу оградить…

Евгений сквозь хохот заверил Наумова, что наведет порядок в продовольственном вопросе.

А тем временем трехтонка продолжала свой бег. Вдали постреливали, но отзвуки войны не задевали сидевших в кузове саперов, война для них проходила в эти минуты стороной, она вроде бы сама по себе, а они — тоже сами по себе.

Скоро замелькали пригороды. Евгений назначил привал, достал карту, а саперы тем временем с удовольствием размяли ноги. По мощенке они ходили осторожно, не наступая на раскиданные тут и там вещи и не понимая, откуда они на мостовой, все эти пуфики, кофемолки, битые зеркала, тазы и детские лошадки. Лишь увидев скинутую на обочину тачку и брошенный у клумбы ручной возок, догадались, что поначалу немцы пугнули беженцев с воздуха, а затем прокатились по вещам — броневички или танки расчищали себе дорогу в фатерланд.

Побродив среди сиротского, наполовину порченного добра, саперы стали стекаться к машине, и тут-то Наумов высмотрел в траве небольшой мяч. На мяче красным по синему был намалеван вытянувшийся за мышью кот. Сержант пнул мяч, и зверьки побежали. Бойцы следили за мячом, пока он катился по цементной панели под откос, прибавляя в скорости, потом ткнулся в детский тюфячок. Наумов кинулся за мячом, отпасовал к машине. Евгений тоже ввязался в игру… и первым же ударом высадил окно.

— Бейте, товарищ капитан!.. — азартно кричал Наумов.

Евгений понимал, что сержант приглашал его не стекла бить, но играть ему расхотелось.

Пока водитель заправлял машину, Евгений с бойцами прошел по безлюдной улице. Не только окраина литовского местечка задета войной — и центр пострадал. На небольшой площади стоял побитый снарядами островерхий костел, его стены зияли пробоинами. Евгений спотыкался среди обломков, удивленно разглядывал чудом сохранившиеся в стрельчатых окнах цветные, до половины забранные коваными решетками витражи. От замшелых гранитных глыб в фундаменте, от бурых кирпичных стен и массивных, поеденных ржавчиной узорных решеток веяло рыцарской стариной. И хотя Евгений сызмальства воспитывался в безбожии, было тоскливо видеть невесть зачем порушенный храм, этот отзвук прошлого…

— А ведь когда-то придется восстанавливать… — высказал он вслух совсем, казалось бы, нелепую мысль.

— Да кому это нужно, товарищ капитан? — возразил Наумов. — Опиум для народа!

— Древний памятник! — в свою очередь возразил Янкин. — Жалко. Такие еще крепкие стены.

— Ну да, крепкие! — фыркнул Наумов. — Приспособят под картоху. В нашей церкви потребсоюз держал тарные бочки да мыльные ящики.

— А конюшню не сделали? — возмутился Янкин.

— Чего не было, того не было… — спокойно и насмешливо, видя горячность Янкина, ответил Наумов. — Не хватило средств на загородки.

По дороге бесконечно шли войска: сплошным потоком тянулась мотопехота, громыхали тягачи с пушками, покачивались танки, дымили грузовики с боеприпасами, и опять пехота, пехота… Но Евгений никак не мог отвязаться от этого солдатского спора. Опиум-то опиум, но стены все-таки не виноваты… С этой, какой-то развинченной мыслью он и свернул к стоящему за оградой флигельку. Наружная дверь пристройки была настежь. Он вошел. Жилище ксендза оказалось брошенным, раскиданные подушки, утварь, беспорядок и пыль на всем говорили, что хозяин бежал не сегодня…

Возле костела уже толпилось человек двадцать местных жителей. И стоило Евгению выйти из флигелька, все устремились к нему.

— Господин офицер… — сказал чопорный старик, снимая с головы цилиндр. Этот цилиндр, сухонькая чистая фигура старика и кучка взволнованных сдержанно-молчаливых богомолок произвели на Евгения странное впечатление. Он подумал: хоронить собрались и пришли просить разрешения. Однако недоумение рассеялось, когда старик сообщил: — В костеле подложили мину…

— Кто? — вскинулся Евгений.

Старик молча повел цилиндром на запад, вслед уходящим звукам боя; его палка подрагивала, казалось, старик щупал ею землю, искал надежное место и никак не находил. Евгений протянул руку, тронул старика за плечо, палка его перестала скакать.

Мины в церкви… Всякое видывал Евгений: и разрушенные колокольни, и целиком сожженные храмы, — война… Но чтобы специально закладывать взрывчатку в дом божий, этого он не понимал. Вероятно, во всем его облике отразилась растерянность, потому что женщины вдруг нарушили молчание. Они взволнованно лопотали по-своему, похоже, заботились не столько о боге, сколько высказывали сочувствие Евгению, его многотрудным земным делам, и чудилось, просили извинить их за неуместное беспокойство. Нужно было что-то решать.

Позади Евгения замерли Наумов с Янкиным. Евгений на секунду оглянулся, безошибочно определил, что саперы не одобряли эту катавасию, просьба верующих пришлась им не по душе. «Не ко времени», — подумал Евгений и зашагал по серым гранитным плитам; старик с палкой и цилиндром в руках семенил за ним. Евгений дошел до каменных приступок перед входом — их было всего четыре — и медленно, ставя ноги на каждую ступеньку, поднялся к массивной, утопленной в нише двери.

— Я покажу, — вызвался старик. В его глазах отразился страх.

Евгений не мог поручиться, за кого боялся провожатый: за церковь, за себя или за Евгения. Между тем старик схватился за медное кольцо, потянул створку. Кое-кто из женщин норовил примкнуть к мужской группе, но Евгений жестом отстранил их.

Вместе с Евгением и провожатым в костел проникли Наумов и Янкин. Святые зрили с амвона мрачно и недвижно, стерегли безлюдные, как в пустом кинозале, ряды кресел. Евгений ступил вперед; под неосвещенными сводами отдались гулкие шаги.

— Здесь, — прошептал старик, кивая подбородком куда-то за кафедру. С улицы, со света, Евгений не различал лица его, но чувствовал в нем прежнюю напряженность; человек этот осязал опасность, но что-то вело его, и он держался прямо и уверенно. Никакого благочестия или смирения в нем не было, только старческая осторожность.

Евгению показалось, что в эти минуты старик и женщины, которые остались за дверью, усомнились в могуществе небесной силы. «Вот и послужим богу…» — иронизировал он над собой, хотя сознавал, что эта ирония — так, пустое, для себя, а вслух — для людей — существует один простой закон: помощь.

Однако пора было искать мину. При этой мысли Евгений ощутил на теле морозец, словно что-то холодное и колючее заструилось по рукам, до самых пальцев; отстранив спутников, он взошел на помост. В храме по-прежнему было пусто, в гулком пространстве отдавался каждый звук. Откуда-то сверху сочился свет; Евгений задрал голову, и купол будто взмыл, невидимая подсветка держала его на весу. Строго глядящий на Евгения старик невнятно что-то буркнул. Евгений повернулся и отошел за стулья с высокими резными спинками, затем приблизился к лепным фигурам святых, машинально отметил слой пыли на торсах и протертую на одном уровне чистую полосу, будто кто-то провел по ним локтем.

— Товарищ капитан, разрешите! — громко обратился Наумов.

— Отставить…

Он прошелся взглядом по оставленному следу и уткнулся в складчатую драпировку на задней стене. Материя тяжело падала на пол. Евгений подобрал обшитый парчой низ и поднял его. В нише под дверью лежали два ящика. Прикрытые тряпкой, они не могли обмануть наметанного глаза сапера. Это был тол.

Саперы обезвредили поставленный на скорую руку взрыватель и открыли ящики, но в ящиках оказалась не взрывчатка, а немецкие ручные гранаты с запалами. Евгений приказал вынести и пошел к выходу. У ящиков остался Наумов. Он извлекал боеприпасы, проверял и вручал саперам, а те относили в яму во дворе.

В самый разгар их неторопливой работы к костелу подкатила эмка, из нее выглянул франтоватый лейтенант, адъютант раненого полковника Кудина. Подражая большому начальству, спросил:

— Что за трофейная команда?

Он заметил пренебрежительные усмешки саперов и скорым шагом подался в распахнутую дверь костела. Пересек зал, забрал у Наумова последнюю гранату и пошел с ней, цокая железными набойками по камню…

Лейтенант поскользнулся и упал у самого выхода, граната в руке у него пшикнула. Он хотел бросить гранату в дверь, но там были люди, он откинул ее в угол. Граната клюкнула в стенку, отскочила назад, лейтенанта накрыл взрыв…

Схоронили его тут же, за оградой, и было странно видеть среди здешних витиеватых крестов деревянную тумбу со звездой.

Разминирование костела, гибель и погребение лейтенанта — все было так спрессовано, что Евгений не мог прийти в себя, в ушах его гудели слова Наумова: «Хоть положили среди людей…» Евгений видел вокруг скорбные лица женщин и растерянного старика, с чувством вины семенившего за ним, но представлял свеженасыпанный холмик за оградой и думал о лейтенанте. За смерть эту вдвойне, казалось, отвечал Евгений: храм божий — не жилье и не военный объект…

— Строиться! — наконец скомандовал он, с трудом отрываясь от тягостных дум.

В это время из костела донеслись ревущие звуки органа; это не было музыкой, трубы кричали невпопад. Но постепенно в звуках появилось что-то организующее, саперы с удивлением воззрились на костел, потому что оттуда полилась уже отчетливо подобранная мелодия.

Исполнитель поиграл и оборвал звук, но саперы стояли не шевелясь, Евгений тоже ждал, не подавал команды на посадку, краем глаза следя, как встревоженно перешептывались у костела прихожане.

2

В уличных боях саперы поначалу активного участия не принимали, однако по мере продвижения к центру Вильнюса сопротивление немцев усиливалось, и уже на третий день рота Евгения получила задачу взорвать перекрытие над занятым фашистами подвалом. Блокированное здание стояло на углу, имело внутренний двор, и засевшие в подвале держали круговую оборону. Ворвавшийся ночью на первый этаж стрелковый взвод к утру очистил здание, но в подвал проникнуть не сумел. Поставленное на прямую наводку орудие било вдоль улицы, под углом к фасаду, и заметного беспокойства фашистам тоже не причиняло. На удалось их забросать и гранатами: окна были зарешечены.

Тол в блокированное здание носили через торцовое окно второго этажа, пробираясь по крыше примыкающего сарайчика. Работа была не ахти какая сложная. Ящики разместили прямо на полу, предположительно над центральным помещением подвала, и по той же черепичной крыше выпроводили — на время взрыва — пехотинцев. Евгений сам проверил заряд, взял из рук Наумова зажигательную трубку и всунул капсюль в гнездо шашки. Наумов достал спички.

— Зажигай, — сказал Евгений и оглянулся на сержанта, но тот ждал, пока комроты вспрыгнет на высокий подоконник. В пустой комнате было тихо. Евгений напоследок обвел взглядом стены, отметил на обоях пятно — хозяева сняли картину — и увидел саму картину — прислоненную у плинтуса литографию; он выставил ее в соседнюю комнату. Потом скользнул глазами по пыльному, отодвинутому от глухой двери дивану и вскочил на подоконник. — Давай, — одними губами потребовал он.

Наумов шаркнул теркой по спичке, со шнура сорвалась искра. Евгений, взявшись руками за подоконник, опустился на черепицу и побежал. По нему сейчас же раздалась очередь, но он удачливо проскочил крышу сарая и нырнул в окно соседнего дома. Он обернулся, но Наумов не показывался. Евгений хотел позвать его, однако решил, что это смешно, что аккуратный и расчетливый сержант вот-вот появится. Надеялся на это и Янкин, который оказался рядом: он подстраховывал комроты и сержанта.

В другой половине дома, в отдалении от заряда, сосредоточились стрелки, изготовились ринуться с гранатами в пролом. Евгений слышал их нетерпеливые шаги, от этого в душе его разливалась досада, словно в ответственный миг кто-то бесцеремонно подталкивал его в спину.

А Наумов все не появлялся…

В последнее мгновение, когда Наумов ступил по направлению к окну, что-то необъяснимое заставило его оглянуться. Ничто не изменилось в комнате, все так же с шипеньем вился по шнуру дым, показывая приближение огня к детонатору, по-прежнему все было на местах: и отодвинутый от глухой двери диван, и опрокинутый стул, и брошенная возле толовых ящиков обгорелая спичка. Запальный шнур был длинный, больше метра, и оставалось еще много: прошло всего пять секунд; на черном шнуре виднелся обмякший, прогоревший кусок, огонь пожирал один сантиметр в секунду… Наумов подержал в руке ненужный уже коробок со спичками и сунул его в карман, глаза его неотрывно следили за бегом невидимого под смолистой оболочкой огня; он подумал, что зря ротный отчекрыжил от бухты столь длинный кусок. Как большинство опытных подрывников, Наумов не думал о взрыве, не рисовал себе последствий, он отсчитывал секунды и не понимал, что же остановило его; он не удивлялся, потому что за войну привык ничему не удивляться, однако вслушивался в какие-то внутренние голоса и продолжал мысленно отсчитывать: девять, десять… Наумов не шелохнулся и тогда, когда глухая дверь возле дивана скрипнула и распахнулась, просто он понял, что остановило его.

Из проема выскочил немец, Наумов мгновенно придавил гашетку автомата. Короткая очередь положила немца, но в проеме возникли другие. Наумову зацепило левую руку и ранило в живот. Он с трудом перекинул автомат в правую и повалился за ящики. Противники столкнулись лицом к лицу, их разделяли только ящики с толом. И Наумов и немцы уставились на горящий шнур, сержант видел искаженные лица врагов и подсознательно досчитывал: шестнадцать, семнадцать… Он не сомневался, что немцы поняли назначение ящиков.

Бикфордов шнур все с той же скоростью подвигал огонь к запалу, под нос Наумову сносило вонючий дым. Меньше чем через минуту все кончится… Хотя он мог легко дотянуться до капсюля и выдернуть его из гнезда, тогда… В голову ему полезли несуразные мысли, он сбился со счета и потерял меру времени: то ему мерещилось, будто все уложилось в короткую секунду, то казалось, что время подвалило к красной черте… Синий дым ел глаза, Наумов дунул уголкам губ, не сильно, без малейшего движения, потому что все тело его находилось в том нацеленном напряжении, которое овладевает человеком, когда он собрался сделать последний и безошибочный шаг; Наумов дунул, но дым все равно заволакивал, и он перестал обращать на него внимание — дым больше не нарушал течения мыслей. Наумов не думал в эти секунды о высших материях, о скорой победе, это не приходило ему в голову; не думал он и о своей жизни, прожитой как-то обидно быстро, он лишь видел в настенном зеркале отражение окна, угол кирпичного дома и кусок светлого неба. В эту отраженную в стекле даль и устремился он весь.

На гранях блеснула радуга, Наумов оторвался от зеркала и выглянул из-за ящика. Ему показалось, что трое оставшихся в живых немцев пятились к двери; боли Наумов не испытывал, хотя лежал на животе и знал, что подняться уже не сможет. Ощущение силы во всем теле не покидало его, но он понимал — ее хватит только на то, чтобы вскинуть автомат. Боковым зрением он еще раз поймал кусок голубого неба и, уже не таясь, выставил автомат и пустил бесконечную очередь…

Чем ближе к центру, тем упорней бои. Дом за домом очищали наступающие части, вслед за боевыми эшелонами подтягивались штабы и тылы, и вот уже на улицах замельтешили детишки. Они высыпали из подвалов, из бункеров, понакопанных на задворках; вслед за ними показались из подворотен женщины. И если детей вело неуемное любопытство, то женщин выживал из укрытий безжалостный спутник войны — голод; вечный материнский инстинкт — забота о семье, о малышах — толкал женщин на улицу, заставляя пренебрегать посвистом пуль и разрывами снарядов.

Выбрав паузу, Алхимик привез саперам обед. Он загнал кухню в глухой тупичок, и повар открыл котел. Однако на соседней окраине поднялась пальба, скоро стало известно о контратаке противника на внешнем фронте, и саперов с минами срочно подняли на новый участок.

Посреди улицы мчалась машина парламентера. По невеселому обескураженному виду офицера Евгений почуял что-то неладное.

— Людей корми, людей… — на ходу бросил он писарю. Алхимик понял, что ротный хотел насытить толпящихся возле кухни жителей. Подражая покойному старшине, писарь скомандовал зычным голосом:

— Становись, дамочки! В очередь!

Противник не оставлял надежд освободить блокированную в цитадели группировку. Более сотни его танков и до трех батальонов мотопехоты стремились протаранить коридор к осажденному гарнизону. Однако противотанковая артиллерия и авиация раз за разом сбивали атакующие волны танков, пехота добивала отдельные прорвавшиеся машины гранатами, под гусеницы кидались собаки со взрывчаткой, и панцирные части врага застопорились.

В это время над городом заныли медлительные транспортные самолеты. Сначала один, за ним другой, третий… Над крышами вспухли купола десанта. Более пятисот парашютистов и тюки с боеприпасами и медикаментами сносило на речную пойму. Часть грузов перехватили саперы, но остальное попало по назначению, и усиленный свежим десантом немецкий гарнизон предпринял отчаянную попытку вырваться из окружения. Разношерстная колонна — солдаты, унтеры и офицеры — ринулась вдоль Вилии. Пойма запестрела погонами и эмблемами всех мастей, бегущие немцы рассчитывали на внезапность необычного маневра и густо палили по сторонам, пытаясь пресечь возможную контратаку русских. Немцы прорывались налегке, без артиллерии и танков, без техники, и трудно было понять, на что они надеялись. Форсировать реку они не могли — не имели переправочных средств, разве что думали вырваться вдоль поймы за пределы города и уйти в западном направлении. Однако по колонне ударили минометы, на пойме вздыбили землю отсечные огни батарей, и скопище вооруженных гитлеровцев заметалось в панике. Беспорядочный бег поредевшей толпы продолжался по инерции, гитлеровцы еще распыляли веера автоматных очередей…

Глухо вздрагивала земля, в реке отливалось аспидное небо, черные, с прожилками тучи доставали до воды и смыкались с бушующими на лугу взрывами. На усеянном трупами кочкарнике шевелились под ветром снежно-белые оживающие пятна парашютов…

Евгений вывел роту на шоссе и через километр направил к реке. На пойме саперы принялись разбрасывать противотанковые мины — на случай прорыва танков. Отделение Наумова принял Янкин, с его бойцами и выскочил Евгений через черемуху к урезу воды.

Только кончили минировать, за излучиной замелькали зеленые фигуры и оттуда жикнули пули.

— Не успели… — отчужденно сказал Янкин, пластаясь возле Евгения. Евгений удивился: мины раскинуты до самой воды, тот же Янкин ставил последний взрыватель.

— Как так?

— Не успели медаль… Наумову… — пояснил Янкин, и Евгений удивился еще пуще. Конечно, обидно — приказ передали после гибели сержанта, через какой-нибудь час после взрыва, ну да ведь не время и не место сейчас… Он никак не мог отрешиться от этого и отдал распоряжение почти машинально — послал взвод вдоль кустарника, встречь бегущим немцам, другой взвод отвел к сосновому бору, повыше. Когда он плюхнулся в траву, то вновь увидел рядом Янкина и чуть поодаль — развернутое в цепь его отделение. Из головы по-прежнему не выходил Наумов… Евгений не мог объяснить себе: как и почему опытный сапер не успел выскочить из комнаты…

— Товарищ капитан! Евген Викентич! — окликнул Янкин.

Евгений оторвался от своих дум. Прошло несколько секунд, на пойме все так же валом валили и пуляли из автоматов немцы. Но вот позади растянутой, неуправляемой массы прочертились иные силуэты: свои, они преследовали гитлеровцев.

Евгений встал и вскинул над головой руку: сигнал командиру первого взвода. Не дожидаясь, покуда взвод поднимется, Евгений выступил из-за сосны и пошел на пойму. Вслед за первым снялся с позиции второй взвод, саперы на ходу развернулись и цепью перекрыли пойму. Они сближались с немцами без выстрела, и те тоже умолкли. Повисла необычная, тягостная тишина. Было видно, как немцы бросали оружие.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1

Владимир Богданович несколько суток не выходил на связь со штабом из-за неисправности рации. Информация в последние дни шла важная, он представлял, как нервничает при малейших задержках майор Зубов, и послал донесение по запасному каналу. Но это было долго: пока добрался связник до небольшого приграничного городка, в котором население наполовину состояло из поляков, да нашел явку…

Где-то вдалеке постреливали. Владимир Богданович знал, что на многих участках немцы день и ночь контратакуют, стремясь придержать наступление советских войск, но в глухом лесу это воспринималось как что-то отвлеченное. Разведчики на днях набрели на разоренный войной, сгоревший дом лесника; за жердевой загородкой сохранились только сараюшко, изрытая дикими кабанами делянка картошки да огрузневшие под урожаем четыре яблони. На яблонях по вечерам мостились ко сну одичалые куры.

Кур этих ловчился поймать Сахончик, и Владимир Богданович едва сдерживался, чтоб не цыкнуть на него: подступать к птицам следовало с опушки, а то, гляди, улетят в гущину, ищи свищи тогда… Настроение у Владимира Богдановича и так было неважнецкое, а тут еще рация подгуляла, черт бы ее побрал! Да и откуда взяться настроению после неудачного налета на немцев-артиллеристов, когда потеряли бойца!

Неизвестно, почему так получалось, но в последнее время Владимиру Богдановичу казалось, что чем ближе конец войны, тем больший урон несут разведчики. Гибель каждого разведчика он теперь стал переносить так, будто его каждый раз самого убивали. Он подолгу и дотошно копался в подробностях каждой вылазки, каждого рейда и бесконечно перебирал, судил-пересуживал себя и всех, кто участвовал в операции; к ошибкам ближних стал нетерпим. Владимир Богданович вообще стал замкнутым, часто погружался в раздумье.

Нынче разведчикам предстояла новая операция, она включала ряд довольно разрозненных действий, и Владимир Богданович обмозговывал, что к чему. Он подсознательно стремился реабилитировать себя за досадную потерю. Признать открыто свой промах, по всегдашней и неизменной привычке, он не собирался, но и носить вину неискупленной и незаглаженной тоже не мог — всему свой предел. Сам того не замечая, он напевал:

А я хлопэць молодый,

Та й нэ волочуся.

Дэ дивчину чую —

Там ничку ночую…

Владимир Богданович напевал и обдумывал, что к чему, но нелегко ему было усидеть, видя принципиальные ошибки Сахончика. И он не усидел, тем более что под этих курочек уже закипала вода в казане. Владимир Богданович поднялся, уголком глаза отпечатал сержанта Буряка с лоснящимися щеками, отметил, с какой старательностью тот хлопочет возле казана, подкладывая в огонь сушняк, и грозно предупредил Сахончика:

— Стой, я сам!

Сахончик замер.

— Тетерева… бывало, запросто… — бормотал себе под нос Владимир Богданович. Он сунул радисту осточертевший моток провода и воровато покрался к яблоням. Он был старый охотник, и видел, что все предприятие висело на волоске, достаточно одного неверного шага. Он присел, намертво зажал руки по швам и на ходу давал Сахончику указания — цедил сквозь зубы, не раскрывая рта, чтобы птицам казалось, будто говорил не он, а кто-то со стороны:

— Не шевелись ты…

Сахончик и не шевелился, если не считать губ, с которых срывался невнятный шепот. Однако Владимир Богданович не зря гордился своим слухом — в лесной тиши он таки уловил крамолу на устах Сахончика.

— Повтори, повтори, голубок!

— …соли… — смиренно выдавил тот.

— Соли? — сдуру переспросил Владимир Богданович.

— На хвост…

— Ах ты, ах ты… сказочник! — У Владимира Богдановича от возмущения кривился рот, он шипел, как гусак. Оба помалу заходили с флангов, окружали. По мере приближения ловцов куры заметно тревожились. Конечно, вжарить бы по ним из дробовика или, на худой конец, из автомата… Но стрелять в пуще нельзя было ни под каким видом, об этом и думать не стоило, и Владимир Богданович аккуратно поднимал ноги, переступая через кусточки бульбы и дружелюбно зазывая:

— Цып-цып-цып…

С другой стороны цыпцыпал Сахончик, куры доверчиво вытягивали шеи. Сахончик тоже тянулся в струну, но в первую очередь следил за Владимиром Богдановичем, который перед броском душевно раскинул руки — ни дать ни взять для обнимки.

— За шею, за шею! — не утерпел Сахончик, захлебываясь в смехе, потому что на крайней ветке мостилась голошеяя хохлатка.

Именно на нее целился и не сразу разобрал едкие слова Владимир Богданович, тем более что до желанной курочки оставалось два шажка. Он плавно ощупывал подошвами грядку, боясь напоследок споткнуться. Лукавый Сахончик не подавал больше голоса, но Владимир Богданович отлично представлял усмешку на его лице. Ох этот Сахончик! Владимира Богдановича так и подмывало отчитать наглеца, но нельзя было. Он твердо установил левую ногу, уперся правой и — ринулся. Одичалые птицы закудахтали и снялись…

— Курочка была ряба… — злорадно заключил Сахончик.

К вечеру Владимир Богданович с облегчением выслушал доклад радиста: аппаратура снова исправна. Вдвоем они забрались в сарай, Владимир Богданович подсветил фонариком, и они передали о разгрузке гитлеровцами эшелона авиабомб и баллонов с отравляющими веществами. При разгрузке наблюдатель сумел приблизиться к охраняемому форту у деревни — форт времен царя Гороха использовался под склад, — однако различить метки, кольца на боеприпасах и определить тип ОВ пока не удалось. Но и само по себе сообщение было слишком важным, и Владимир Богданович с нетерпением ждал дополнительных сведений.

Разведка не знает перерывов. Владимир Богданович, базировавшийся со своими людьми в заброшенном сарае, уходил спозаранку и приходил затемно. Дел набиралось невпроворот: встречи с боевыми помощниками, вылазки в близлежащие гарнизоны, наконец, и связь с поляками — советские войска уже выходили к старой границе.

На встречу с представителем Армии Людовой Владимир Богданович отправился ранним утром, прихватив с собой сержанта Буряка и Сахончика. По правде говоря, брать Сахончика он поначалу не хотел и долго колебался, но все-таки послушал Буряка: кроме чисто воинских достоинств — смелости и удали — башибузук этот знал польскую мову. И хотя вечное его подтрунивание донимало, а порой просто выводило Владимира Богдановича из терпения, он зла не помнил.

Небольшая их группа вышла к каналу, за которым намечалась встреча. Канал этот, обрывистый и глубокий, словом судоходный, являлся непреодолимым препятствием для Владимира Богдановича: он беспомощно озирался, предчувствуя, что — посылай не посылай подручных в обе стороны — плавсредств не найти: все порушили польские партизаны, и Владимиру ли Богдановичу не знать об этом! Был, правда, мост… Немцы восстановили его, но что проку — на мосту часовые, не нахрапом же лезть… Тут-то неугомонный Сахончик, будто невзначай, и вспомнил об автомобильной камере, уже не единожды выручавшей Владимира Богдановича, но Владимир Богданович так на него зыркнул, что Сахончик на целую минуту онемел. Однако же и потеряв дар речи, он продолжал свое ехидное дело, то есть демонстративно скинул с плеч вещмешок и принялся распутывать шворку.

— Что, голубчик, перекусить намерился? — сдавленно спросил Владимир Богданович, туркая щепотью кончик своего носа.

Голубчик молчал.

У Владимира Богдановича екало сердце при одной мысли об этой камере. Он представлял, как будет раздеваться, воображал себя голым и мучительно стеснялся; на теле у него выступила гусиная кожа, будто он уже спустил кальсоны и его обдало холодком.

— Ты что… захватил? — безобидно спросил Буряк.

Сахончик видел настороженность Владимира Богдановича, а заодно и сержанта, но все так же медленно и молча возился со шнурком. Наконец он извлек из вещмешка пачку сигарет, глаза его были по-детски чисты и наивны, и лишь мелко вздрагивающая опущенная нижняя губа выдавала его.

— Вот, дед Владимир…

— А… — гневно поперхнулся Владимир Богданович. Не глядя на Сахончика, не желая лицезреть его притворно-постную мину, он резко зашагал вдоль берега — даже не заметил обидного «дед».

Впереди зазеленел перелесок, его-то и резала дорога к мосту. Ни Буряк, ни Сахончик не понимали еще, что надумал «дед», но послушно тронулись за ним. Буряк шагал в затылок и в ногу с Владимиром Богдановичем, на ходу поправляя тяжеленький сидор и досмаливая цигарку, потом побежал, сбиваясь с мелкой рыси на аллюр три креста. Разведчики углубились в рощу, пересекли кочкастый ольшаник и оказались на обочине дороги. Булыжная дорога была старой, добротной кладки.

— Что делать? — вырвалось у Владимира Богдановича.

— Плотик… ночью, — ответил Буряк, глядя на Сахончика. Сахончик мудро не встревал в разговор старших, только поправлял шлейки нагруженного войсковым скарбом мешка — для поляков.

Владимир Богданович посмотрел на часы и хмыкнул, что было знаком несогласия. Сахончик и Буряк поняли: время не терпит.

Сахончик первый услышал дробный стук колес. Разведчики скрылись за кустом и замерли.

— Кого черти несут? — прошептал Владимир Богданович.

По шляху несло какую-то допотопную колымагу; это было нечто схожее с большим и громоздким фаэтоном, в каких лет сто назад путешествовали многосемейные помещики средней руки. Бог знает, откуда взялась эта колымага на дороге! Так или иначе, но она приближалась, на передке ее торчали двое полицаев, и в руках одного из них обвисли вожжи и кнут. Непарные, разнорослые кобылки махали хвостами, лениво подергивали шлеи, и все допотопное сооружение колыхалось плавно и мирно. Полицаи то проваливались в тень, то выезжали на солнце, глаза у них щурились и сонно закрывались; оба седока пребывали в приятном подпитии, так что даже оводы, облепившие потных лошадей и роящиеся возле их хвостов, не подлетали к хмельным седокам. Польские ли это негодяи или свои, российские, распознать из засады было невозможно. На дороге в этот полуденный зной больше никого не объявлялось, а терять удобный случай было не в правилах Владимира Богдановича. Он вскинул к носу собранные в щепоть пальцы, пристально поглядел на Буряка, затем на Сахончика; дождался, пока оба понимающе кивнут ему, и опять уставился на колымагу.

Когда разведчики в своих выгоревших гимнастерках, без оружия и знаков различия, вынырнули у самых лошадиных морд, полицаи не сразу дотумкали, что происходит. Благодушное настроение не покидало их, и старшой — свободный от кучерских обязанностей, с простоватым заплывшим лицом детина — лишь скроил недовольную рожу, но тут же смилостивился:

— Садись, голота… Аусвайс имеете?

— Имеем, — заверил Владимир Богданович, сразу смекнув, что с соотечественником договориться будет проще.

Второго полицая вовсе не касалась суета мирская, он только дернул вожжу и для порядка хлыстнул в воздухе кнутиком. Блаженство и самогонный дух источались от сидящих на облучке, они так бы и не обернулись к случайным пассажирам, если бы их не подтолкнули под бока — одного Сахончик, другого Буряк. Обернувшись, полицаи увидели наставленные на них стволы. Полицаев не обезоружили, а только разрядили им пистолеты; пустые вальтеры сунули им в руки и растолковали: они, мол, конвоируют схваченных в селе зятьков-окруженцев. Отрезвевшие блюстители порядка усвоили роли, старшой был повернут лицом к заднему сиденью, и фаэтон со скрипом покатил к мосту.

Так, под конвоем, и перебрались разведчики через канал. Охранник у моста, завидя чудну́ю повозку, кликнул из будки напарника, и оба хохотали до слез, особенно после того как сунулись в повозку и на них смертельно дунуло самогоном. Полицаи держали себя молодцам, не шикнули, отлично сознавая, что ждало их в случае выдачи этих оборотней — партизан.

После встречи с подпоручиком Армии Людовой разведчики вернулись в свою лесную резиденцию. Владимир Богданович связался со штабом, передал содержание беседы с поляком и стал готовиться к приему гостей у себя.

Владимир Богданович встретил польских посланцев широко. Во-первых, накануне все-таки удалось поймать одну из одичавших пеструшек, и в казанке вкусно булькал суп. Во-вторых, Сахончик реквизировал у давешних полицаев съестные припасы, как-то: круг домашней колбасы, шмат сала и немецкую противогазную коробку с самогоном.

— Вы и так нахлестались. Обжираться вредно, — сказал он при расставании, хотя полицаи не противились и отдали все, что можно отдать, почти добровольно. — Прихлопнуть бы вас, гадов, да обстоятельства не те…

Теперь Сахончик резал колбасу и сало на опрокинутом и застланном лопухами корыте, а Владимир Богданович в предвкушении удовольствия потирал руки.

Была полночь. Знакомый уже подпоручик Армии Людовой мостился на чурбаке у импровизированного стола, он знал, что спутники его проголодались, и терпеливо ждал, пока они насытятся.

От коптилки разливался по сараю желтый свет, выхватывая из теплого полумрака бревенчатый сруб, поленья дров и силуэты людей. Владимир Богданович поглядел на польского товарища как-то невидяще, будто сквозь стекло, и нежданно спросил:

— У тебя семья?

Подпоручик помрачнел:

— Жена…

— Где?

— Не знаю.

Деловые переговоры не отняли много времени. Когда подпоручик и Владимир Богданович остались одни, разведчик кратко информировал о дополнительном задании в районе Августовского канала. Перед самым расставанием Владимир Богданович заметил:

— Закругляемся вроде… капут фрицам. Драпмарш, одним словом!

— Похоже, — согласился подпоручик. — Но среди них еще такие фрукты попадаются… Смертники!

Владимир Богданович потрогал себя за кончик носа.

— Значит, время и место новой встречи мы уточнили. Все?

— Все, — согласился подпоручик и поднялся.

— Закругляемся… — повторил в глубокой задумчивости Владимир Богданович. — Наши к Неману вышли…

2

К Неману войска приблизились под вечер. Где-то на правом фланге постреливали. Ни сам Крутов, ни его саперы не вняли приглушенным туманцем очередям и клюкающим разрывам, однако Крутов определил, что снаряды рвались на той стороне, скорее всего на плацдарме соседней дивизии. Это подстегнуло его. Прихватив с собой Янкина, он двинулся на опушку сосновой рощи. По дороге приметил в папоротнике дрожащие заячьи уши, поводил по зарослям биноклем, но зверька в окуляры не поймал.

— Чего там, Евген Викентьич? — шепотом спросил Янкин, но Евгений не ответил.

Сосновый бор стеной подступал к песчаной осыпи. Высокий обрыв нависал над поймой, и дальше, в двадцати метрах, блестела недвижная вода. Заречный берег был низкий, луговой. Над подернутым синевой лугом высунулся откуда-то малиновый, с лиловыми пятнами язык; язык тянулся к правым соседям, пропадая в зазубренных снизу тучках, и Евгению казалось, что эти зазубрины от разрывов, хотя до плацдарма — если он действительно был — набиралось километров восемь и ни артогня, ни его следов увидеть было невозможно. Евгений знал, что где-то здесь, может чуть левее, прошла полковая разведка, он и выскочил со своей ротой к реке по указанию разведчиков, но пластуны переместились уже, и войти с ними в контакт Евгений не смог. Впрочем, это и не удивляло его, войска растянулись — непрерывное наступление длилось который день. Уже заметно сказывались потери в людях и технике, недостача боеприпасов и общее длительное напряжение. Темп был так высок, что и по хорошим дорогам Прибалтики поотстала тяжелая артиллерия. В боях повыбило танки, остались далеко в тылу шумные прифронтовые аэродромы… Противник подтянул из глубины свежие войска и срочно штопал дыры, но передовые части советских дивизий настойчиво рвались через реку: им требовались плацдармы.

Вслед за саперной ротой дивизионный инженер нацелил на этот участок переправочный парк — роту приданного понтонного батальона. Понтонеры рокировались сюда с фланга, по дороге наткнулись на разрушенный мост и задержались. Но Евгений не знал причин задержки, видел перед собой пустой, казалось не занятый противником, берег и решил немедленно разведать реку.

В роще замельтешила подъехавшая полковая батарея, расчеты выкатили орудия чуть не к самому обрыву; уже темнело, меж сосен что-то блеснуло и угасло, в синем воздухе запахло туманом, влажные сумерки накрыли реку, и на замытом горизонте отдало бледной, потухающей краснотой.

Обстановка была не ясна, полковые разведчики уплыли и как воды в рот набрали, пехота вот-вот должна подойти, но не появлялась. Однако артиллеристы да саперы обживали лесистую кручу: пока батарейцы привязывались на позициях, саперы наметили два съезда к берегу и резали в грунте аппарели к будущим пристаням. Полоска берега на той стороне уже принадлежала им. Евгений переправил туда на плоту один взвод, который выдвинулся на сотню шагов и залег. Не теряя времени, Евгений — с Янкиным на веслах — отшвартовал резиновую лодку, решил промерить профиль дна. Вдруг прикажут понтонерам строить деревянный мост?..

Янкин, как всегда, был молчалив. Беззвучно перекидывая весла, он без всяких видимых ориентиров умудрялся держать лодчонку в створе. Во всяком случае, так казалось Евгению…

Примерно через два метра он опускал на дно примотанный к трасшнуру камень и мокрой рукой царапал в блокноте цифры. Камень был легковат, грунта касался едва заметно, и Евгений не сразу приловчился к промерам.

В сумерках Неман казался безбрежным. Евгений послушал журчанье воды за бортом, и опять стало тихо. Евгению хотелось что-нибудь сказать, тишина давила, но говорить не полагалось. Он ощущал вяжущую сырость; над головой было бездонное пространство, оно угадывалось смутно, сверху будто насунулись тучи. Но вот по блеклому, неживому небу покатилась звезда, Евгений облегченно вздохнул и услышал Янкина:

— Понеслась душа в рай…

По замерам Евгений угадал — середина фарватера. Заученным движением находил он на шнуре кольца и определял глубину. Дно было пологое, удобное, все сваи на фарватер можно готовить одной длины; он прикинул, сколько их потребуется, и решил валить лес. С той стороны мигнул глазок карманного фонарика, это скрытно подсвечивал Сашка-Пат, который на днях вернулся из госпиталя, успел обкорнать под нулевку всю роту и был на подхвате… Евгений последил, как цепляется за что-то отвес, представил вязкие водоросли и с отвращением вздрогнул. Рукав его гимнастерки до локтя был мокрый, вода капала на колени, на блокнот. Лодка покачивалась. Евгений сидел истуканом, смотрел в непроницаемое лицо Янкина и почти машинально, без усилий продолжал профессиональный расчет — составлял в голове кубометры строительных материалов, считал необходимые для моста скобы и штыри, прикидывал организацию работ.

— Сто свай — сто дубов, — произнес Янкин.

— Сосна…

— Ну! Сто штук, говорю. — Янкин выгребал все так же размеренно, как мотор. Фонарик мигал уже рядом, потянулась отмель, и сержант добавил: — Заберем?

Они сняли Сашку-Пата, и Евгений подумал, что мог бы сейчас соступить с лодки на землю и пойти, пойти… На ту сторону, дальше и дальше… Он понимал, что на той стороне враг, что мысли его — не более чем игра, душевная бравада, вызванная близостью к врагу; он будто шел по лезвию ножа, ждал окрика с невидимого берега, и все же его не оставляло несбыточное и оттого навязчивое желание: пойти! Но вот уселся Сашка-Пат, лодка забурила и пошла обратно.

Всегда разбитной, Сашка сейчас сидел нахохлившись — замерз, что ли? — в разговор не ввязывался, только поджимал длинные ноги; на гимнастерке у него болтался пристегнутый к пуговке фонарик. Евгения подмывало спросить земляка, о чем тот думает, не хочет ли уйти в ночь, к черту на рога; но не спросил, а как бы посмотрел на себя со стороны Сашки: что думал солдат о нем, о командире?

— Соскакивай, Пат! — донесся, будто издалека, голос Янкина.

Евгений не сразу вник в смысл и только после всплеска, когда Сашка угодил сапогом в воду, сообразил, что к чему. Лодка качнулась, Евгений понял, что пора сходить, но еще секунды две сидел, додумывал. «Почему же мы такие, всякие?» — вертелось у него в голове, и за этим банальным вопросом возникали живые портреты и мертвые маски — знакомые и незнакомые, в их глазах были радость и горе, и где-то среди них мелькнуло, будто отраженное в кривых зеркалах, лицо Костика… Кто же виновен в судьбе его? Ни злости, ни раздражения Евгений не ощущал в себе, хотя в него частенько попадали рикошетом выкрутасы двоюродного братца. «После войны разберемся…» — смутно подумалось ему.

— Товарищ капитан, — напомнил Янкин, — приехали.

— Какого черта!.. — вырвалось у Евгения. Он поднял голову и по мягкому жесту Янкина ощутил, что тот не обиделся. Старый фронтовой товарищ безошибочно улавливал настроение Евгения и относился к его срывам снисходительно, хотя эта снисходительность и задевала Евгения, — по сути дела, он только с Янкиным и позволял себе иной раз расслабиться, выйти из рамок условностей, именуемых самодисциплиной.

— Говорю — приехали, — невозмутимо продолжал Янкин.

— Сам вижу, — сказал Евгений. — Откуда ты взялся… такой?

— Откуда все, — философски ответил Янкин.

Незаметно истекло темное время, забрезжил рассвет. Из серой заволочи выступило дерево, постояло, как солдат на часах, и отошло в туманную пелену; на песчаном откосе, у самой воды, печатал следы куличок. Птаха скакнула на истонченную струей кирпичину и упорхнула, и тут же беззвучно появилось и двинулось к воде что-то зеленое, с широкой ребристой грудью — не сразу догадаешься, что амфибия. «Наконец-то подошел полк…» — обрадовался Евгений. Туман выталкивал к берегу десантные автомобили один за другим, они опускались под уклон и разбегались веером, стремясь к урезу воды. Плавающие машины несли на себе пехоту, пушки и минометы; урчанье моторов и всплески падающих грудью на воду амфибий глухо отдавались в запеленатых туманом соснах.

То ли от утренней прохлады, то ли от долгого ожидания, Евгения било. Он угадал за спиной сосенку, прислонился к ней, но унять себя не мог. Туман таял, а десантные машины все шли и шли. Евгений кинул глазами по берегу, сосчитал — их было около сорока; они пересекали реку, на середине их сносило течением, но вот несколько амфибий приблизилось к тому берегу, за ними еще и еще, и стрелки посыпались за борт и заняли берег. Во второй рейс погрузили сорокапятки, минометы и опять пехоту. В воздухе стоял монотонный гул, было не разобрать, откуда прилетел снаряд.

Снаряд упал в реку, взметнув столб воды. Евгений укрылся за деревом и продолжал наблюдать переправу, узнал в лицо бегающего по берегу полкового инженера и тогда вспомнил: форсирует полк второго эшелона, потому что передовой с вечера ввязался в бой с заслоном противника и вместе с ним сместился на правый фланг, чуть ли не в полосу соседа. Потому-то и понтонеров кидали — в ожидании успеха — сначала в одну сторону, потом в другую…

В воду плюхнулся еще снаряд, вслед за этим сосредоточенный огонь накрыл переправу. Теперь уже было отличимо: противник стрелял издалека, из-за левого фланга. Вода на реке закипела, четыре амфибии с сорокапятками, вырываясь из шквала, резко повернули вниз, по течению; они выстроились в кильватер, вышли из огня и плавно, одна за другой, сели на мель.

— Сапе-е-еры! Сапе-е-еры!

Евгений с необъяснимым облегчением оторвался от спасительного дерева и побежал по кромке обрыва. Он мог бы послать во взвод связного, но не сделал этого, отдал распоряжение лично. Возвращаясь через покинутые артиллерией позиции, Евгений все еще чувствовал приятную раскованность, в груди было хорошо, дышалось свободно и легко, и он рысил к тому же дереву, у которого торчал до обстрела. Под случайным этим деревом утвердился его наблюдательный пункт, и он пробирался к нему, хотя поблизости пустовали более удобные орудийные окопы — со щелями, нишами и ровиками. Пробирался, потому что именно возле этого дерева могли найти его подчиненные и связные, позвать к телефону на переправе или к начальству, доложить и получить указания. По всему лесу жахали снаряды, фыркали осколки, сыпался песок, летели коряги, но Евгений упорно перебегал и наконец прилег за «своей» сосной.

На реке дыбилась вода, рыскали лодки, урчали моторы. Севшие на мель амфибии занесло течением, развернуло, будто магнитные стрелки. Евгений наблюдал, как отчалили от берега лодки с его саперами; две из них пересекли стремнину и одновременно прибортнулись к ближней амфибии. Саперы попрыгали в воду.

— Во-оздух! — гулко раздавалось в лесу.

Рассвет набрал силу, видимости прибавилось, из дымки выколупнулись самолеты. Их курс не оставлял сомнений.

Саперы тоже обнаружили воздушную опасность, потому что дружно навалились на увязшую амфибию, раскачали и сдвинули, под винтом забурлила вода, оттуда понесло бурую муть, и амфибия с пушкой на борту поплыла. Саперы направились ко второй машине, они растянулись и брели по шею в воде. С берега казалось, будто нацеленные на реку крестоносцы пикировали на саперов, и хотя это было не так — летчики вряд ли могли видеть солдат в воде, и первые бомбы легли далеко от них, почти у берега, — впечатление не пропадало. Евгений не заметил, как поднялся и отошел от дерева, все в нем кипело, он представлял оглушенных взрывами саперов, видел рассеянные зенитками шарики дыма и неизвестно каким чутьем угадал появление долгожданных понтонных грузовиков. Передний буксировал на тележке катер.

— На воду! — заорал Евгений так, словно катер пытался скрыться. Махая рукой, он рванулся за машиной. Водитель превратно истолковал команду и затормозил. Евгений вскочил на подножку: — Вперед!

Автомобиль с ходу развернулся, сдал и притонил катер. Евгений на ходу отпускал крепления, торопил моториста, но тот уже заводил, мотор чихнул, и Евгений схватился за багор.

Этим багром он через несколько минут и подцепил в воде одного, затем другого тонущего сапера, наконец, третьего. Третий был мертв: под каску залетел осколок. Оглушенные саперы, отдышавшись, забрались в катер, посидели чуток и опять кинулись в воду — помогать товарищам. С помощью катера они сняли с мели остальные амфибии, катер повернул к исходному берегу.

После налета «юнкерсов» в мутной воде плыли щепки, на стрежне нырнуло под днище катера бревно; течение проволокло по борту столб с пучками оборванных проводов, столб поплясал за кормой и, как привязанный, устремился за катером. Евгений оттолкнул его багром, но столб подтянулся к корме, двигатель заглох.

— Винт… — сказал моторист. — Провод намотался.

Катер потерял ход, его сносило течением. На берегу разорялся командир понтонной роты — у него гуляли паромы, — а Евгений стоял в катере и толкал багром сорванный бомбой телеграфный столб. На носовой деревянной решетке навзничь лежал мертвый сапер, глаза его были открыты. Евгений отодвинул ногу, боясь наступить на ладонь убитого.

Катер выручила весельная лодка, и когда Евгений соскочил на берег, уже был собран второй паром, на погрузку подошел танк; но отбуксировать на ту сторону пристань было нечем — у катера полетел винт, пришлось и пристань тянуть на веслах. Пристань поставили в створ и завели трос, хотя по тросу можно было гонять только один паром…

Первая же ступившая на заречную траву тридцатьчетверка пересекла кустарник и повела за собой пехоту. Плацдарм расширялся, на берег пригнали пленных, и по цифири на погонах можно было судить, что все они одного полка. Старший — фельдфебель, с витой окантовкой на петлицах и погонах, — прижал руки по швам и обратился к прибывшему на пароме Крутову с длинной тирадой. Евгений отмахнулся от него, но тот был настойчив. «Камрад, камрад!..» — повторял он, и в конце концов пленные под командой того же красноволосого фельдфебеля вступили на паром, сменили понтонеров, дружно схватились за трос, и полетела команда: «Айн-цвай!.. Айн-цвай!..» Как всякие добровольцы, работали они усердно, похоже было, что в плен они сдались не без влияния своего бравого фельдфебеля.

Так или иначе, но и в плену дисциплина есть дисциплина, над рекой долго неслось фельдфебельское: «Айн-цвай!.. Айн-цвай!..»

Евгений со своей ротой и запасом мин перебрался на плацдарм, как только обозначилась первая контратака противника. «Запорол катер…» — на прощанье бросил ему лейтенант-понтонер. Евгений только пожал плечами: он уже был на пароме, выяснять отношения не имело смысла.

Небольшой еще плацдарм жил особой жизнью. Командир стрелковой роты лежал в десятке шагов позади цепи, когда по нему хлестнула откуда-то слева очередь. Он зло посмотрел в ту сторону и цыкнул на подбежавшего Евгения. Тот распластался рядом.

— Что залегли? — задал он дурацкий вопрос.

— С тыльной стороны — все стратеги!.. — прорвало пехотинца.

— Да я что…

— Ты прикрой слева! Видал?

За песчаным надувом подвигалось что-то массивное, в зарослях виднелась похожая на черепаху башня с крестом; и ползла она медленно, будто нащупывала путь. Вслед выползла вторая башня, третья, четвертая… Танки не стреляли, по ним тоже не били, и казалось, будто они исподтишка крались, рассчитывая на внезапность. Но обоюдная тишина эта была обманчива…

Евгений оглянулся, стараясь уяснить обстановку. На исходном берегу понтонеры приступили к наводке моста. Он понимал, что это значило, ведь и немцы наблюдали участок форсирования, не случайно их танки утюжили прибрежные заросли.

Устраивать минное поле по всем правилам военного искусства было поздно. Евгений развернул роту в цепь. Саперы держали по две противотанковые мины и, пригибаясь — что ничуть не скрадывало их на открытой луговине, — двинулись встречь танкам.

Евгений пошел в цепи.

Они шли под прицелом, это было трудней, чем под огнем; каждый ждал своего выстрела… Евгений затылком ощущал тоскливый взгляд пехотного командира.

Саперы двигались тяжело, словно на плечах лежало по сто пудов.

— Принять правее! — каким-то надтреснутым, чужим голосом скомандовал Крутов, приставив ко рту ладони. Команда вырвалась невольно — лишь стоило подумать о ней; она вырвалась не потому, что нужна была, а потому, что требовалось обозначить свое присутствие, необходим был голос командира. Саперы вообще-то понимали, какой маневр от них требовался, и шли, цепляясь глазами за желтеющую песком промоину, за ручеек, по которому надо было ставить мины быстро, внаброс.

На самом правом фланге шло отделение Янкина. Евгению казалось, что бойцы Янкина надежны, не подведут, он начал смещаться влево, ближе к берегу. За рекой было притягательно спокойно, хотя именно туда, по районам сосредоточения, беспрестанно гвоздила вражеская артиллерия.

Эти дальние, безопасные для саперов разрывы слышал и Янкин. Он видел всю роту и видел капитана; видел, как Крутов отвалил на левый фланг, поймал его обеспокоенный взгляд и понял, почему так. От доверия у него потеплело в груди.

— Так держать, — негромко и опять без видимой необходимости подал голос Евгений.

Янкин добрел до приметного стебля лошадиного щавеля и от стебля начал считать шаги. Никогда раньше он не думал, что шаги такие длинные и редкие: ра-а-аз… два-а-а… Всего на два шага отошел от щавеля, но успел схватить глазом все: и свое отделение, и широкую луговую даль и отвалившего влево капитана, и беззвучные силуэты вражеских танков. Он знал: стоило кому-то одному, у кого кишка тонка, залечь, и его примеру последуют другие, и тогда… Что будет тогда, Янкин не хотел и думать… Он прикинул расстояние до танков, убедился, что они должны бы уже стрелять, но огня все не было, и на какое-то мгновение ощутил вокруг себя удручающую пустоту. Ни единый звук, ни малейшее движение не доходили до его сознания. Даже собственная рука, которая раскачивалась взад-вперед, отложилась в зрительной памяти как нечто застывшее, словно омертвела, и Янкин с удивлением отметил на обшлаге бурое, как кровь, пятно. «Откуда? — И тут же вспомнил: — Чай из котелка, утром…»

На поле боя все будто замерло, в этом беззвучии Янкин терялся. Он сделал еще два растянутых шага, и снова перед глазами мелькнули трава, саперы, заречный лес… До пересохшего ручья рукой подать, но Янкину мнилось, что туда не добраться, что он никак не связан с подчиненными и влиять на них не может; на мгновение он дрогнул, сбился со счета и вывалился из строя. Со стороны могло казаться, что сейчас он побежит назад, но он взял ногу и вернулся на место. Вся цепь шагала в ногу, это было удивительно.

До ручья оставалось чуть-чуть. Янкин срезал угол пахотного поля и увидел под ногами замершую в испуге мышь. Недалеко была ее нора, но мышь оцепенела и дергала усиками.

— Пригото-овиться! — не по-военному, обыденно предупредил Крутов. Саперная цепь потеряла плавность, середина выпучилась, и по цепи полоснули танковые пулеметы.

Янкин упал возле норы и детски-наивно, с болезненным стыдом позавидовал юркнувшей в нору мыши. Он даже представил, какие у нее запасы, зерно к зерну, — это уже была совсем чертовщина, Янкин испугался своих мыслей, оторвал взгляд от норы и пополз. Он двигал перед собой две мины, видел росную траву и машинально прислушивался к сложным, но понятным звукам боя. Он ловил глазами, на чем бы зацепиться, видел товарищей, они тоже ползли с минами, но взгляд на них не задерживался, будто отыскивал источники звуков. Сухие очереди, свист пуль, чей-то стон и негромкие команды казались Янкину расплавленно-яркими всплесками огня и звуков, они дополняли друг друга, были едины. В эту мешанину вплелись громыхающие в сотне шагов танки и ударившие из-за реки противотанковые батареи; добавилось едва различимое хлюпанье моста за излучиной; ворвалась высокая, режущая слух команда пехотного офицера.

Янкин привстал на четвереньки, увидел залегших с минами саперов, различил на левом фланге своего капитана, и ему стало спокойнее.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1

В самую июльскую жару, в двадцатых числах, когда войска временно перешли к обороне и, ведя бои местного значения, готовились к возобновлению наступления, Крутов с саперами закреплял плацдарм. Работы было по горло, все больше ночной, скрытной: мины, мины… Он, как всегда, находился с бойцами, иной раз и не нужен был он на минном поле, но не уходил — не дрыхнуть же, когда все делом заняты.

— Евген Викентьич, — подсказал ему Янкин, — провернули бы удовольствие, для солдатиков…

Евгений переждал, покуда тот замаскирует мину, всмотрелся в его лицо, но в темноте не видно было, и он не мог понять, о каком удовольствии заикался давний фронтовой товарищ. Необычно это было, чтобы Янкин кружился в каком-то вопросе близ да около…

— Давай конкретно, старина, — сказал Евгений.

— Я что? На носу победа!

— Ну и?..

— Портреты нужны. Саперы..

— Вон как! Подумаю.

Янкин несколько стеснялся несуразной, как он полагал, по военному времени просьбы и перевел разговор на другое, но и в этой, по видимости служебной, беседе сквозила все та же мысль о фотокарточках.

— Зарядили в ночную смену, ставим, ставим… по всему передку. А дальше? — рассуждал он.

— Снимать будем.

— То-то оно, проходы! Наступать не за горами, и опять — сапер впереди… — Янкин вздохнул, похоже, он колебался в чем-то, но все-таки досказал: — Ждут солдатиков дома, Евген Викентьич. Хоть рисунок…

Разговор этот запал Евгению в душу, однако заполучить на передний край фотографа было не просто. Мало того, вырваться в тыл — и то не представлялось случая, только раз за всю неделю смотался за реку, в штаб, со сведениями, — это формально, а по существу, к фотографу, потому что штаб как раз запросил у самого Евгения карточку. Но главное заключалось в том, чтобы привезти мастера в роту. Почта нынче действовала исправно, письмишками солдаты баловались досыта и уже не впервой заводили разговор на эту тему.

Вопреки ожиданию, мастера не оказалось на месте, но выручил Евгения все тот же ротный писарь.

— Я вас сделаю… — с готовностью вызвался Алхимик и, не дожидаясь приказания, сбегал и принес фотоаппарат. Он довольно умело щелкнул Евгения раз и другой и хотел уже спрятать камеру.

— Молодец! Пошли, — сказал Евгений.

— Куда?

— На плацдарм.

Лицо у Алхимика стало скучным.

Переправлялись они через Неман в яркий полдень, переправа в этот час считалась опасной — немец нет-нет да и кидал из дальнобойных, — но все обошлось. Новоявленный умелец был неразговорчив, и Евгений всю дорогу с некоторым удивлением — после многосуточных ночных бдений — рассматривал светлую заречную даль, непаханые поля и голые, одичавшие пажити. На широких луговых просторах глаз его невольно искал стадо или хоть какую ни на есть живность, хоть заблудшую коровенку, но ничего такого не было, лишь выделялись правильные ряды понатыканных, как спички, волнующихся в мареве кольев проволочного заграждения. Где-то там, в невидимой с реки ложбине, таились, пережидая светлое время, саперы.

Алхимика встретили в полном боевом: бритые, причесанные и заправленные, как на строевой смотр. Кой от кого даже попахивало тройным одеколоном, и Евгений улыбнулся:

— Женишки…

Кажется, словцо это пришлось по вкусу, потому что солдаты дружно хохотнули и обступили долгожданного умельца.

— Где будем делать? — бодренько осведомился Алхимик, раздвигая треногу и накидывая на голову полотенце.

— Больно ты горяч! — отрезал Янкин. — Здесь тыл, по-нашенски, столовка.

— Столовка? — удивился писарь-фотограф.

— А то! Подбитый танк видишь? С крестами который.

Алхимик опасливо глянул из-под ладошки — до танка было добрых сто метров — и поджал живот…

— Там… что ли?.. — спросил, медленно приседая.

— Дак ты не на пляжах промышлял? — высказал догадку Янкин. Он держался несколько в стороне, будто не желал увековечиться.

Алхимик возмущенно окинул его взглядом, приставил ко лбу ладонь, примерил, с какой стороны солнце.

— До войны, Янкин… щелкал… — вздохнул он, — всяко было. — Он как присел, так и двигался вприсядку. Подвешенный через плечо аппарат волочился ей ним по траве. Янкин подхватил футляр и поддерживал — куда Алхимик, туда и Янкин. Так они и подались к танку: пляшущий на полусогнутых умелец, за ним Янкин и кучкой все остальные. Без настоящего, боевого антуража фотографироваться саперы не соглашались, да оно и понятно: повоевали дай бог! Кому охота посылать в тыл по-цивильному простецкие снимки? Стальное чудище подорвалось на мине, саперы законно числили его своим трофеем.

Процессия двигалась по тому самому высохшему ручью, где саперы минировали и отражали первую контратаку. Немцев в тот раз отбросили, и только танк с подбитой гусеницей остался торчать как памятник. Пушка его грозно целилась черным оком, но саперы на нее ноль внимания, и кто-то даже пристукнул в ладоши, казалось, все забыли, где они… Умелец в такт перебирал ногами, а Янкин послаблял поводок, не мешал ему. На гимнастерках позвякивали медали и ордена, и под эту музыку мало-помалу захлопали все. Даже Евгений, который шел поодаль, не удержался, плеснул ладонями. Янкин сейчас же повернул к нему голову:

— И вы с нами?

Говорок и смешки нарастали, один Алхимик не замечал комизма своего положения, продолжал вприсядку пританцовывать.

Где-то на полдороге над саперами просвистела пуля, смех и пляска оборвались; все распластались и, уже лежа, покаялись перед Алхимиком: какая столовка, от фрицева танка до передовых окопчиков совсем близко! Но Алхимик был свой брат, не обиделся.

Дальше уже пробирались ползком.

Веселья поубавилось, люди остыли, но от затеи — непременно сняться возле подбитого танка — не отказались. Мастер моментальной фотографии занял безопасное лежачее положение, саперы по одному прокрадывались к броневой башне, выпрямлялись и на секунду застывали в напряженной позе. Евгений угнездился невдалеке, и перед взором его проходили знакомые лица бойцов, по-праздничному размякшие и просветленные, с добродушными морщинами, родинками и конопушками, усатые и безусые, строгие и улыбчивые.

Взгляд его задержался на Янкине. Издали седина скрадывалась, и невысокий Янкин выглядел чернявым молодцом. Он разлегся, уткнул локти в траву и всем своим видом показывал, что из этой заводной карусели выключился, шабаш. К Янкину никто не приставал, его словно не замечали, и такая деликатность солдата заставила Евгения думать о весьма далеких от фронтовых будней предметах. Мысли его путешествовали в прошедшем времени и блуждали, казалось, бесцельно, а на самом деле подергивали ту ниточку, которая связывала прожитое с сегодняшним. Невзначай вспомнил он, как ходил в детстве — под руководством дяди Павла и в компании с Костиком — к местечковому фотографу, с улыбкой представил себя, в глубоких калошах, сидящего возле нарисованного на холсте моря…

2

Потешиться карточками саперам не довелось: немцы под конец будто остервенели, бои на плацдарме полыхнули с новой силой. Стрелковый батальон, заглубившись в землю на небольшой возвышенности, держал левый фланг полка, попросту говоря — дорогу; по этой ведущей к реке дороге и рвались немцы. Они поначалу сунулись вдоль берега, но на вязком лугу посадили несколько танков и с трудом выволокли их обратно. Больше по лугу они не пошли. Не напирали и на правофланговый, разметнувшийся правее высотки, тоже на топком лугу, батальон. Разбомбив наплавной мост, упорно лезли по дороге.

У стрелкового батальона за спиной — река, отходить ему было некуда. Командовал поредевшим батальоном, состоявшим фактически из одной сводной роты, замполит полка — майор с потрескавшимися губами на желтом, пухлом от бессонницы лице. Майор был тяжеловат и двигался вразвалку, как грузчик. Бриджи ему раскроило осколком, он схватил лоскуты проволочной скрепкой из блокнота и так стоял, почти не выходя из ячейки единственного уцелевшего в батальоне лейтенанта — бывшего комвзвода, а ныне уже неизвестно кого по должности. В этой ячейке торчал и Евгений. Он мог помочь пехоте разве что десятком оставшихся у него мин. С этими минами тут же, в бывшей второй, а теперь, когда их отжали немцы, первой траншейке, скучилось отделение Янкина. Остальные саперы заняли оборону вместе со стрелками.

Евгений жался в тесной ячейке. От физического ощущения силы и просто живой человеческой души, которая таилась в громоздкой и спокойной фигуре полкового замполита, ему было не то чтобы уютней, но как-то уверенней; он ни на шаг не отступал, даже не отодвигался от майора и чувствовал, как у того колыхался живот. «Чревоугодник…» — подумал о нем Евгений, когда стихла пальба и наступила тягучая тишина, — тишина, в которой терялось всякое представление о времени.

Замполит прежде не командовал, он был вообще не кадровый, и это знал Евгений, но здесь, в ячейке, это обстоятельство не имело никакого значения; жизнь частенько без спросу назначала кому чем заняться, и люди это принимали как должное. И замполит, и Евгений, и весь состав, попавший под начало замполита, — все знали, что войскам необходим плацдарм, хотя специально об этом никто не распространялся.

Вытесненный из ячейки лейтенант обиженно шмыгал носом и наконец, подобрав бесхозную лопатку, принялся со злостью долбить крутость.

По другую руку от замполита сидел на дне траншеи радист.

— Проверяй связь, — в который раз напоминал ему замполит.

Радист бубнил позывные, когда начался артналет. Снаряды накрыли пятачок батальона, они месили землю, рвались на брустверах и падали в окопы, выбивая и без того жидкие ряды защитников плацдарма; бурая заволочь окрасила в один колер и ближние луговые прогалы, и дальний клин леса, и вздымающееся над головой жаркое небо.

Янкин видел, что капитан ему что-то говорит, но в сплошном грохоте разобрать слов не мог. Лишь по губам понял: танки! Янкин метнулся по траншее в одну, в другую сторону, словно забыв что-то, а в действительности отыскивая в крутости ступеньку, чтобы выскочить наверх и присоединиться к отделению, залегшему в щелях вдоль дороги. Наконец это ему удалось, он перебежал открытое место и повалился в спасительное укрытие.

Евгений чуть не сорвался следом, но замполит придержал его рукой:

— Погоди, капитан, успеется…

Танки шли покачиваясь, на полном газу, и расчет у них оставался прежний — прошить оборону и сбросить русских в воду. Обе стороны понимали это, и каждая оценивала свои шансы по-своему.

— Успеется… — повторил замполит.

Немецкие танки заметно приблизились, и было непонятно, почему они не развертываются в линию. И замполит и Евгений стояли пригнувшись — над бруствером торчали только их каски. До оставленной первой траншеи было метров сто, теперь в ней накапливались немцы; оттуда пустили очередь, струйка пуль пропела над касками замполита и Евгения, оба нырнули и опять подняли головы над земляным валиком.

Танки набегали на оборону по-прежнему в колонне, но что-то у них там изменилось, это заметили одновременно и замполит и Евгений; оба осознали, что бывшая первая траншея, так некстати оставленная, и есть тот рубеж, на котором танки противника начнут развертываться, в траншее их ждали накопившиеся автоматчики… Евгений ощутил в теле дрожь и отстранился от замполита. Глазами он водил по сторонам, заметил чью-то шевельнувшуюся над земляной россыпью стальную макушку, перевел взгляд на щели с саперами и подумал, что решающей роли они не сыграют: один, от силы два танка могли пройти вблизи них.

Когда вслед за танковой лавиной выскочили из траншейки немцы с черными кургузыми автоматами, это уже не было неожиданностью.

— Ну вот и приспело время… — обронил замполит.

Не дойдя до саперных позиций, танки круто изменили курс, всей массой хлынули на крайний левый, примкнутый к реке участок обороны. По ним громыхнули из-за реки; но как только они приблизились к нашей пехоте, артиллерия умолкла, и стало ясно, почему немцы развернулись вблизи траншеи… Их танки шли фактически вдоль обороны, как бы пытаясь ее смотать, танковые пушки простреливали траншейные фасы, подавляя там все живое, и на этот же участок устремились их автоматчики.

Оборона еще держалась, на линии помятой траншейки пыхкали ответные выстрелы, в нескольких местах работали пулеметы, но цельной огневой системы уже не было. С самого почти берега, где кончилась траншея, поднялся резервный стрелковый взвод и валкой рысью пошел на сближение с автоматчиками. Во главе взвода бежал с лопаткой в руке давешний лейтенант. Вряд ли мог взвод заткнуть брешь, но это было все, что мог выставить замполит. Он забрал из рук радиста микрофон, еще раз охватил глазами заволоченные дымом позиции и присел. Раскрыв планшет с картой, передал координаты, затем лаконично и сухо вызвал огонь поддерживающий артгруппы — это был огонь на себя…

Залпы тяжелых орудий и реактивных минометов из-за реки обрушились на плацдарм, перепахивая и без того избитую, вывороченную землю. Лавина немецких танков расстроилась и поодиночке, вразброд схлынула. Лишь два из них проскочили к берегу, они ползли вдоль уреза воды, подминая гусеницами носилки с ранеными, снарядные ящики и приткнутые к суше лодки. Плацдарм покрылся пепельной, непроницаемой завесой. Эта густая пелена жалась к земле, но каждый разрыв подсвечивал ее, раздирал по невидимым швам, перекраивал и полоскал рваные края. В неровных разводьях высвечивал мутно-синий лесок, но разводья смыкались, и опять в дыму курился рассыпчатый, неземной ландшафт.

На плацдарме бушевала смерть, казалось — все живое подавлено; лишь у самого берега было движение — это куражились два проникших туда немецких танка. Раздавив раненых и расстреляв переправочные средства, они повернули назад. Они резали напрямик — по дороге, по которой не первый день стремились выйти к реке, — шли без выстрела и почти впритык, будто тянули цугом. Их запыленные корпуса попеременно ныряли в черно-желтые клубы дыма и пыли, показывались на две-три секунды, по ним шпарили откуда-то очереди, но они уже скрывались, чтобы через миг вынырнуть и вновь продолжать бег.

Однако выйти из боя тоже не просто… Убегающие танки прогромыхали вблизи заваленной ячейки замполита, и оба — замполит и Крутов — присели; замполит ткнулся подбородком в шпилек антенны и выругал радиста, который молчком подвинул рацию.

— Ты почему… здесь? — зловеще уставился на Крутова замполит, подпирая рукой уколотый подбородок. Евгений смотрел на майора, не понимая его.

— Я… здесь…

— Поч-чему… танки?! — Замполит дрожал; все напряжение боя, и потери от вызванного на себя огня, и такой ценой удержанный — теперь это было видно — плацдарм, и даже неизвестно как сохранившаяся жизнь самого замполита — все вылилось в этом крике. Лицо его посинело так, что Евгений испугался.

В траншее пискнула рация, радист тронул лимб и протянул замполиту наушники. Майор взял черные кружки, руки у него дрожали, он пытался надеть наушники поверх каски.

— Танки… — невольно повторил Евгений.

Танки один за другим проурчали над траншеей. Они уходили целые и невредимые, на их пути оставалось только одно препятствие — полузасыпанные щели с саперами. В дыму эти щели не просматривались ни со стороны обороны, ни сквозь танковые триплексы, лишь Евгений помнил о них… Это распружинило его и выметнуло на бруствер, он сыпнул с подошвы песком в лицо присевшему над рацией замполиту и растаял в пыльной мути.

В пяти неглубоких, пунктиром простроченных вдоль дороги щелях осталось в живых из всего отделения двое саперов — Янкин и Сашка-Пат. С тыла к ним приближались два отходящих танка. У переднего было сорвано крыло, оно обвисло и волочилось. В ходовой части у него недоставало ленивца и провисала гусеница, танк заносило. Он был хромоног и одной стороной притормаживал, выравнивая курс.

Янкин ничего не видел, кроме этого подранка, и двумя руками подтягивал шнур с миной. Он ощущал шнур, как музыкант струну, видел и чувствовал, как подползла мина к колее, рассчитывал, даже видел точку, в которой трак угодит на мину.

Янкину не хватило терпения стоять на коленях, и он поднялся. Щель прикрывала его до пояса, его могло задеть любой пулей или осколком, но он не думал об этом. Он задыхался от дыма и взвешенной пыли; в забытьи он работал челюстями, на зубах у него трещало, он отплюнулся, но казалось, кто-то насовал в рот песка, и у него ныли зубы. Взгляд Янкина прикипел к траку, который, по его расчету, придавит минную коробку. Он считал, сколько траков впереди, тех, что лягут на дорогу раньше, до мины, и под конец стал считать вслух:

— Четыре… три… два…

В последнюю секунду он присел, над его головой жахнула волна взрыва. Перебитая гусеница рваной лентой выстелилась впереди корпуса, многотонная махина с ходу соскочила катками на грунт и легко, как фанерная, развернулась поперек дороги. Второй танк обогнул подорванного собрата и прибавил газу.

Янкин, прижимая ладони к ушам, приподнял из щели голову. Прямо перед ним замерла перекошенная на одну сторону стальная громада. Сапер увидел молчаливый, нацеленный куда-то поверх его головы орудийный ствол, увидел поцарапанный лобовой лист и запорошенное, в черно-бурых мазутных пятнах пузо машины. Под днищем высвечивался кусок мутной дали и виднелась исковерканная, словно разъеденная оспой, земля. Для Янкина наступила странная тишина, он ловил ртом воздух и не слышал, как открылся люк в днище, только различил в темноватом проеме ноги выползающего танкиста.

— Стой… — сказал Янкин, не слыша своего голоса. Но и немец, по всему, не слышал его, он медленно осунулся на землю и обмяк, не поднимая головы. Потом пополз встречь Янкину, не разбираясь, куда ползет. Сапер наконец понял, что немец ослеп, на месте глаз у него краснели заплывшие дыры, из них текло, все лицо танкиста было мокрое. Раненый что-то лопотал, но Янкин не понимал, да и не слышал слов, хотя сознавал, что человек просит помощи. Янкин с опаской поглядел под темное днище, но из люка никто больше не показывался, и тогда он выскочил, подхватил и поволок немца в щель. Янкин не заметил, когда спрыгнул к нему взъерошенный, взвинченный боем Сашка-Пат.

— Свои побиты, а он — спаситель!.. В Христа, в бога!.. — заходился ротный цирюльник.

Янкин только по виду Сашки догадывался, о чем лай. Догадывался обо всем и немец, потому что пятился в угол щели и заслонялся рукавом. Янкин достал из кармана пакет, разорвал обертку и стал наматывать немцу бинт. Но Сашка схватил сержанта за руку.

— Спаситель! Детишек кидают, детишек!.. — бесновался он, и Янкин ощутил, как колотила Сашку дрожь: после госпиталя он заметно припадал на ногу и был несдержан. Янкин оттолкнул его.

Слепой сидел тихо, и Янкину казалось, что в ушах у него стоит тонкий, беззвучный писк. Он невидящим взором обвел мертвый танк, горелую землю вокруг щели и затененную пепельным маревом реку. Его взгляд на какой-то миг задержался на искореженных лодках, паромах и разбитом понтонном мосту — ничего больше не отложилось в его зрительной памяти…

3

Подтянувший резервы противник упорно сопротивлялся, его авиация беспрерывно висела над переправами через Неман, бомбила танковые и механизированные части на маршах и в районах сосредоточения. Гитлеровское командование стремилось затормозить наступление советских войск, но те продвигались и первого августа освободили Каунас.

Саперы Крутова получили для проверки улицу на окраине и какие-то мастерские, к которым примыкала эта улица. Осмотрели и прослушали в первую очередь проезжую часть, проверили подземное хозяйство, обстукали трубы и даже гидранты колодцев, но ничего не обнаружили и пошли по дворам. Во дворах тоже не было ничего подозрительного. Работа, похоже, близилась к концу.

Настроение у Евгения было хорошее: разминирование в тылу все же лучше, чем на передовой… К тому же он рассчитывал помыть роту в бане, ибо знал, что баня — всегда великое благо для солдата: не только грешное тело, но и душа расслабляется и оттаивает.

Евгений вспомнил о писаре, о том, что послал его искать городскую баню, потому что войсковые тылы отстали. И в этот момент подошел Янкин.

— Сюрприз? — обеспокоился Евгений.

— Нулижды нуль!

— Н-да… Был такой ученый парень… — облегченно вздохнул Евгений.

Вслед за Янкиным к Евгению потянулись свободные от задания саперы. Хотя «сюрпризов» на этой улице не обнаружили, однако нервное напряжение, испытанное, во время проверки, равнялось, отнюдь не нулю. Курцы достали портсигары и табакерки, над солдатскими головами закурчавился дымок, этот привычный успокоитель во всех случаях жизни. И только наблюдательный человек мог заметить тщательно скрываемую неестественность улыбки в глазах одного или застывший и твердый, как стальной, шарик на щеке у другого. Саперы собрались возле палисадника, перед глухим фасадом одноэтажного особнячка, кто-то из них перегнулся через проволочную сетку, сорвал гладиолус. В зашторенном окне как будто мелькнула женская фигура, Янкин остерег:

— Заругают…

— Почему такое?

— Видишь… — затруднился Янкин. — И вообще, в войну цветочки…

— Не скажи, сержант… Цветы всегда цветы…

С этими словами сапер сломил еще один пунцовый гладиолус. Евгений хотел вмешаться, но зашуршал гравий, и на дорожке появилась женщина, вероятно хозяйка особняка. На женщине было летнее платье и клеенчатый передник. Она без слов забрела на клумбу, принялась резать кухонным ножом цветы. Солдаты, тоже молчком, следили за ней. Набрав букет, она вышла на тротуар, протянула цветы саперам. На лице женщины играла неуверенная улыбка. Она как бы колебалась и не могла решить, кому отдать предпочтение. Ее затруднение было понятно — в куче запыленных, недавно вышедших из боев военных мудрено было выделить командира. Наконец женщина все же проследила за взглядом солдат, рассмотрела на погоне у Евгения звездочки и подошла к нему.

— Это вам! — сказала.

Евгений в свою очередь не знал, как быть: обнять ли эту женщину или поклониться ей, а может, расцеловать руки… В конце концов он неловко, с излишней резкостью схватил букет, стал извиняться, но по смущению женщины понял, что извиняться не нужно, и растерянно смотрел на нее.

— Спа-си-бо… — выговорила женщина и ушла.

Саперы во главе с Евгением тронулись вдоль палисадника и побрели по улице — бесцельно, просто так, потому что не могли стоять на месте.

Шагов через тридцать они подвалили к разбитой витрине. Хрустя осколками, столпились перед лавкой. Дверь была замкнута; на полках, за разбитой рамой, навалом лежал копеечный товар: гребни, пузырьки с духами, баночки с кремом, губная помада и всякие бабские штучки.

Янкин неспешно отступил на край неширокого тротуара и внимательно оглядел вывеску. Прочитать он ее не прочитал, но определил:

— Частное заведение… Буржуй!

— Ха-ха… «Ешь ананасы, рябчиков жуй!..» — подхватил Сашка-Пат.

— Рябчиков — случалось, — заверил Янкин, — а что касаемо ананасов — не пробовал.

— Не пробовал, сержант, а критикуешь… — не унимался Сашка-цирюльник. — Какой буржуй? Он как я: знал, почем сотня гребешков, и вся коммерция…

Янкин хотел объяснить шутку, но его не слушали, и он замолк, вспомнил приезжего лектора, который битый час толковал саперам о мародерстве и достукался — саперы едва не освистали его. Ну да ладно, задание имел человек, ездил и читал. Обидно, конечно, слушать было, но лектор в конце концов достиг результата — у Янкина зародилось сомнение: неужели сыщется среди саперов гнида? Мучительно стесняясь собственных подозрений, он все же косился на бойцов, как бы кто не соблазнился расческой или еще какой мелочишкой. Но никто ничего не брал, бойцы только переглядывались и толкали друг друга в бока. Особенно выделялся рослый Сашка. Цирюльник просто заливался, рассказывая что-то товарищам, крутил во все стороны головой, и Янкин видел — у него рассечено осколком ухо. «Тронулся он окончательно, что ли?» — насторожился Янкин, невольно подвигаясь к нему.

— Могу из тебя красавчика сработать… — приставал Сашка к ротному писарю.

Алхимик отделывался ужимками, морщил нос и надувал щеки.

— Хошь, загрунтую веснушки? Разделаю под орех! Я гримом занимался, хошь — размалюю, как девку, хошь — под лешего… Хошь?

— Под бульдога можешь? — спросили Сашку, и Янкин неодобрительно фыркнул. Фыркнул потому, что сам же сегодня читал саперам газеты и они рассматривали портрет деятеля, похожего на бульдога… Как-никак союзник, неприлично смеяться. Янкин хотел одернуть озорников, но передумал, поскольку поди докажи, о ком речь…

— Из Алхимика бульдог не получится, — сказал Сашка и протянул в витрину руку.

— Почему? — осклабился щербатым ртом Алхимик. Безапелляционный тон Сашки задел писаря.

— Если б ты смоктал сигару… — Говоря это, Сашка шарил по витринной полке, и скоро в руках у него очутились баночка с вазелином, помада, карандаш для бровей и еще какие-то причиндалы. Перебрав все это в руках, он притулил Алхимика к подоконнику и начал манипулировать: придал его лицу землистый оттенок, нанес на лоб морщины, прочертил борозды возле носа и у губ, насинил мешки под глазами, вывернул и велел так держать нижнюю губу. Потом отступил на шажок и руками отстранил всех.

— Что ты из меня делаешь? — зашлепал вывернутой губой Алхимик.

— Щеки у тебя девичьи, а нужно складками, с наплывом… И подбородка нету, — сожалел Сашка, орудуя карандашом и мазями.

Гримера подбадривали товарищи, и он старался вовсю. Под конец он втиснул в рот Алхимику предложенную кем-то трофейную сигару; в лице Алхимика появилось что-то тяжелое, хваткое, и если знать, кого хотел изобразить Сашка, да еще чуток сфантазировать, можно было увидеть желаемое. Алхимик тужился, пучил глаза и накатывал воротником гимнастерки жиденькую складочку на подбородке. Вокруг все хохотали.

— Не натуживайся, бульдог, а то дух пустишь!

— С бульдога Гитлер пустит… Он теперича в Арденнах, злой.

Евгений взирал на художества саперов сквозь пальцы: пусть потешатся. Он и сам увлекся и не приметил, как возле него застопорила машина и на тротуар выскочил комбат майор Зубов.

— Кого встречаешь?

Евгений не сразу понял вопрос комбата, а поняв, спрятал букет за спину.

— Подарок…

Зубов был невыспавшийся и злой. Он четвертые сутки безвылазно мытарился в машине, и это бы еще ничего, беда в том, что потерялась где-то, не выходила на связь разведгруппа Владимира Богдановича, от которой ждали важную информацию. Группу эту посылал на задание именно Зубов, когда служил еще в штабе армии, и на душе у него было неладно. Он задержал взгляд на саперах:

— Чем заняты?

— Самодеятельностью, — ответил увлекшийся Сашка.

Зубов с одного взгляда охватил и разбитую витрину, и гримировальные принадлежности в руке парикмахера, и дурацкую, с вывернутой губой и сигарой во рту, физиономии Алхимика.

— Кто высадил стекло?

— Мы… не мы…

— Кто, я спрашиваю, мародеры?! — Зубов в исступлении пошарил по кобуре, но отдернул руку и повернулся к Крутову.

— Была разбита, — доложил Евгений.

Зубов, не зная куда деть руки, схватился за козырек, подергал фуражку, сказал:

— Разгильдяйство! Если бы не знал тебя с сорок первого…

— Не поверили бы?

— Нашелся… тупейный художник… — Зубов разглядывал длинную и нескладную фигуру Сашки-Пата.

— Мы временно… на отдыхе, товарищ майор, — не спасовал Сашка.

— Какой отдых! — вскинулся Зубов. — По всем данным, контрудар назревает.

— Назреет — будем ударять… — сказал Евгений. Ему совершенно не хотелось говорить и даже думать об этих предметах: удар, контрудар… Вся война из того и состояла, удивляться тут было нечему. Беспокойство комбата по поводу назревшего контрудара не передалось ему, общие успехи на фронте уже перестроили его психику — в голову не приходило, что нынче возможны какие-либо неудачи на фронте. Все шло к победе! Бои, потери — это да, но поражение… О былых военных невзгодах он вспоминал со щемящим сердцем, почти с таким же чувством, с каким вспоминают о чем-то безвозвратно утерянном в детстве…

Перед его глазами маячили усталые, грустные, озабоченные и даже откровенно озорные лица саперов, и в голове его мелькнуло, что представление, которое давал Сашка-парикмахер, явилось естественной разрядкой после нервотрепки с минами на улицах города. Зубов что-то говорил Евгению, но Евгений только делал вид, что слушает комбата, в действительности он витал далеко отсюда… Он стоял, опираясь спиной о фонарный столб, и совершенно машинально козырнул Зубову, когда тот направился к своей машине.

Когда Евгений, отдав необходимые распоряжения, явился в штаб, комбат сидел уже в своей будке, что-то писал, и Евгений молча козырнул ему.

— Доставай карту, — сказал Зубов.

Евгений поднялся в будку, вынул из планшета склейку, и Зубов собственноручно нанес новую линию фронта, наметил скопление противника в районе Каунаса, прочертил пунктиром синюю стрелу возможного контрудара и наконец жирно выделил позиции своей артиллерии прямой наводки.

— Задача — прикрыть пушкарей минами, — сказал он в заключение. — Работать только в темноте.

Евгений забежал еще к снабженцам и в техчасть, наскоро отчитался по расходным материалам, передал штабной машинистке подарок: пачку трофейной писчей бумаги и плитку шоколада — все из второго взвода, у них была давнишняя дружба, — и вернулся в роту. По дороге он прикинул расчет людей на ночное задание, а когда вернулся, то увидел, что в расположении скучает один Сашка-Пат, и тот с бельем в руках — ждет, когда его подменят. Увидев капитана, Сашка доложил, что чистую смену для него старшина занес на квартиру. Евгений не стал терять времени и махнул через улицу, в дом, где ночевал две ночи: в конце концов перед боевым заданием сам бог велел помыться.

Чтоб получить все двадцать четыре удовольствия, Евгений хотел еще и побриться перед баней. Переступая порожек, он готовил в уме фразу, с которой обратится к хозяюшке, степенной и приветливой Саломее. На столе увидел цветы, и это отвлекло его, фраза о теплой воде никак не складывалась… Саломея же плохо понимала по-русски. К тому же он спешил, а степенная Саломея относилась к каждому своему шагу с милым и непреклонным уважением, и было заметно, что домашний свой труд она ставила так же высоко, как всякую иную работу. Манеры и весь ее облик вызывали у Евгения почтение, но отнюдь не восторг, потому что он постоянно пребывал в цейтноте, начиная с самого раннего утра, когда вскакивал после тревожного ночного сна и, не успев как следует позавтракать, срывался с места.

Саломея пробовала даже ворчать на «господина капитана», но Евгений быстро раскусил ее напускную строгость. К тому же и ее супруг тоже не отирался дома, ему тоже не хватало времени: он с утра до ночи пропадал в мастерских, которые силами таких же вот пожилых трудяг, как он сам, срочно восстанавливались.

На счастье, в этот раз Евгений застал мужа Саломеи дома — тот заскочил пообедать. Они без труда объяснились по части воды: хозяин говорил по-русски. Вода тут же была подана. Евгений сбросил китель. С хозяином дома он по-настоящему и виделся-то всего второй раз.

Евгений взбил мыло и с блаженством намазался. В зеркале он увидел свою кудлатую голову с торчащими розовыми кончиками ушей и пенными щеками и седую шевелюру стоящего за спиной старика. Только теперь он подумал о хозяине как о старике, присмотрелся внимательней и невольно сравнил с собой. Их глаза встретились, старик понял, что капитан рассматривает его.

— Я есть пожилой, — кивнул он.

— Нет, почему же… — замялся Евгений.

— У нас имел мальчик. И девочка.

Старик вздохнул. Евгений заметил, как скосились глаза его в сторону, и повернул голову. Слева, на полосатых обоях, он различил выцветшее овальное пятно.

— Где он? — осведомился Евгений, догадываясь, что значило пятно на стене и кому принадлежала эта комната.

Старик принялся взволнованно объяснять что-то, мешая русские слова с литовскими, но Евгений все же разобрал: по всей улице квартировали немцы, и держать на стене портрет мальчика в русской военной форме было бы безрассудством; но теперь они с Саломеей решили водворить фото на место, хотя это не первая забота, главное — они не знают, где их сын, он ушел в сорок первом…

Евгений даже перестал скоблиться и вместе со стулом повернулся к старику. В его взгляде он прочитал еще что-то невысказанное, тревожное и спросил:

— Осталась девочка? — Эту девочку лет восьми Евгений видел и вчера, и сегодня и никак не понимал — дочь это или внучка. — Вы не боялись при немцах?

— Ньет, — ответил старик. — Мы есть свое отечество.

— Да, да… — согласился Евгений. Он машинально подставлял ладонь, ловил сползающие с подбородка хлопья и вытирал ладонь о штаны. Старик отрешенно глядел куда-то сквозь Евгения, и казалось, сквозь стену, а Евгений так же невидяще устремил взгляд мимо старика.

— Вы оставлять город? — спросил старик.

— Кто сказал? — опомнился Евгений.

— Люди…

— Нет, нет! Чепуха! Че-пу-ха… — раздумчиво повторил Евгений и заторопился, вспомнив, что его с ротой ждет ночное минирование на артпозициях. Однако он думать не думал о каких-либо сложных последствиях предстоящего сражения и уверенно добавил: — Об этом нечего рассуждать. Вперед идем.

Старик как будто успокоился, с извинением вышел за дверь, но через минуту вернулся и несколько церемонно протянул Евгению небольшую коробочку. Евгений мокрым полотенцем обтер лицо, на шее показалась кровь, он порезался, и старик сказал:

— Этот не зарежет.

Евгений открыл коробочку, в ней лежала безопасная бритва. Он хотел отказаться, но понял, что отказ от подарка обернулся бы непоправимой обидой для пожилого человека, ждущего домой — на последнем году войны — родного сына.

— Спасибо, — сказал Евгений.

В баню он не успел. Когда он облачился в китель и начал прощаться со стариком и его женой, над городом завыла сирена; к ней сейчас же присоединился отдаленный гул, а по соседству в мастерских заныл рельс. На пороге вырос посыльный. Евгений козырнул и выскочил из комнаты.

Пожилая чета поняла все без слов. Старый литовец рысцой потрусил к веранде, вывел дамский велосипед, Евгений без колебаний схватил руль, и старик уже вдогонку крикнул, чтобы он прислонил велосипед к какому-то там крыльцу…

Тревога оказалась ложной. В небе действительно плыли бомбовозы, но свои. Евгений выкатил с ротой на северо-западную окраину, где их тотчас и обстреляли.

Согнав машины на жнивье, он укрылся от налета за пригорком и напрямик вывел колонну к небольшому, прилепившемуся за обратным скатом хутору.

Заброшенный, бесхозный хутор встретил саперов мычанием, кудахтаньем, хрюканьем и голодным визгом всевозможной живности. В нечищеных загонах и по двору метались недоеные и некормленые коровы, грызлись хряки, носились куры. Подоспевший на первой машине Евгений тупо уставился в прислоненный к ограде дамский велосипед. Что-то знакомое померещилось ему в этом велосипеде, но отвлекаться было недосуг. Он распахнул ворота — для грузовиков, — и тотчас же со двора вырвалось и понеслось к видимым отсюда окопчикам стадо свиней, по стаду со стороны немцев издали запустили из автомата, очередь с присвистом стебанула по хуторским постройкам, и саперы с руганью повалились через борта. Грузовики попятились в тень ближних деревьев.

В это время первый эшелон наших бомбардировщиков скинул свой груз, на северо-западе загрохотало.

— Накрыли! — сказал Янкин. После бани он был еще распаренный и благодушный.

Бомбили, по всей вероятности, скопление немецких войск в ближнем оперативном тылу.

Самолеты шли волнами, и в их гуле почти целиком пропадали голоса вражеских зениток. Вслед за бомбовозами проплыли шумные штурмовики, они летели и без того низко, а возвращались уже над самой землей. В их темных плоскостях светились рваные дыры.

— Взять по четыре мины! — приказал Евгений.

Минут через двадцать саперы достигли района артпозиций.

Противотанковые пушки разметнулись по широкому скошенному полю, его желтизна на левом фланге была очерчена ровной полосой зеленых лип. За придорожными липами, между крон, золотилось такое же отлогое поле, и ничего на нем, кроме гладкой желтизны, не выделялось. Обтянутые масками окопы с едва приметными краюшками орудийных щитов, мелкие, тоже крытые сетками пехотные траншейки, командно-наблюдательные пункты, даже голые, как всегда плохо замаскированные щели связистов — ничто не бросалось в глаза за дальностью расстояния. От этого казалось, что местность за дорогой не входила в район военных действий, а вся оборона ограничивалась полоской одноцветных и одинаковых ростом, будто нарисованных, деревьев.

Евгений обвел взглядом сектор обороны и убедился, что первая траншея выдвинута несколько вперед. Здесь же, за длинным и пологим обратным скатом, наспех посажен артиллерийский заслон — в расчете на танковую контратаку противника. Выбранная пехотой открытая позиция показалась Евгению неудачной. Так оно, по сути, и было: наши наступающие части просто не смогли продвинуться дальше и закрепились на достигнутом рубеже.

Разглядев лежащий на земле провод, Евгений быстро и безошибочно добрался по нему до командира противотанкового дивизиона. Вместе с артиллеристом на НП сидел командир подвижного отряда заграждений, незнакомый Евгению инженерный лейтенант.

— Действуй, сапер… Перед тобой весь мой сектор… — Артиллерист поднялся с земляной приступки к неглубокой щели и провел рукой справа налево. Евгений машинально повернул голову, и в его зрительной памяти опять же обозначились четче всего дороги с липами на правом и на левом фланге. Дороги расходились двумя лучами, уводили взгляд куда-то вдаль.

На поле, между окопов, упало несколько снарядов.

— Пристреливают, — заметил артиллерист.

Евгений стоял в щели, прикидывая, как лучше выбраться на открытое место. По обстановке начинать минирование следовало незамедлительно, не дожидаясь темноты. Командир отряда заграждения — восточный человек с узкими щелками глаз и тонкими сжатыми губами — тоже понимал это, он резко, как на пружине, поднялся, стряхнул с брюк песок и выскочил на жнивье.

— Ракету, капитан, ракету! — напомнил он, старательно произнося гласные.

Евгений проследил, как скуластый лейтенант, пригибаясь и петляя, словно под обстрелом, побежал налево.

— И тебе ракету? — с нервным смешком осведомился артиллерист. Евгению показалось, что он где-то уже встречал его…

Минировать начали без промедления. Длинный летний день закатывался, надвигались подсиненные сумерки. Воздух стал гуще, запахло парной землей, соломой и еще чем-то далеким, жилым, так что Евгений даже повел носом. Он успел протрястись через все будущее минное поле, с фланга на фланг, вернулся в первый взвод и поторопил Янкина. Но Янкин в таких делах не торопился. Он проверил поставленный взрыватель, последил, как Сашка-Пат привалил мину дерниной, и строго сказал:

— Евген Викентич, тарщ капитан, вы же знаете…

Докончить он не успел. Где-то вдали, казалось, по всему фронту, заклокотало и в воздухе захлюпало, будто стремительно налетела стая невидимых птиц. Огневой налет вздыбил землю, снаряды обкинули всю местность, взрывы заплясали у траншей, на артпозициях, ослепили наблюдательные и командные пункты; предвечерний ветер лениво поволок над жнивьем желто-бурые хвосты дыма и пыли, соединяя их с лиловыми отсветами закатного горизонта. В разнобойном грохоте нарастало что-то неприятно-тревожное, а спустя некоторое время стало ясно: к обороне приближались танки. Земля под ногами мелко, едва заметно вибрировала. Началась контратака.

Удар, как и предыдущие, был сильный и жесткий: терять фашистам было нечего…

Слева выбрались из кустов на дорогу один за другим четыре автомобиля-миноукладчика подвижного отряда заграждения. В дымных просветах мелькали фигурки минеров, спускающих с задних бортов желоба — для сброса мин. Миноукладчики проскочили по асфальту до первой траншеи, съехали на поле, развернулись и уступом поползли вдоль нее.

Янкин, не дожидаясь понуканья, вскочил на ноги и затормошил прилегших саперов:

— Чё разлеглись? Ну чё? Тащите мины…

Танки не были видны до последнего мгновения, и когда они переползли траншею и показались из темной плывущей стены взвешенного песка и дыма, Евгений удивился, как до них близко. Он уставился на одну машину, потом на другую. Он видел каждую прорезь в надульном тормозе и все внимание сосредоточил на конце ствола. Подсознательно оглянулся, будто искал защиты, отметил, как в ближнем окопе расчет выкатывал из укрытия пушку; номера ухватились за щит, за сошники, за колеса… На длинном стволе у самого среза отсвечивали звездочки.

Артиллерия противника перенесла огонь в глубину, и саперы короткими перебежками разносили последние мины — перед самыми окопами батарей.

Сухо скреготнул первый танковый выстрел, немецкая граната рванула позади орудия, обдав окоп землей и осколками. В тот же миг пальнул ответный выстрел, болванка тоже промазала. Саперы припали к земле, над головами у них началась артиллерийская дуэль, и в нее тут же ввязались десятки танков и несколько дивизионов противотанковой артиллерии. Врезанные в грунт орудия водили стволами над самой землей, выжигая перед собой стерню, взметая вихри обугленной соломы и пепла. Сумрак все более окутывал местность. Евгений, лежа, поднял руку и помахал над головой, отзывая саперов из зоны огня. Однако и его и саперов заволокло, а когда дым порвался и багровые в отсветах выстрелов клочья понесло в сторону, он увидел рядом с собой подбитый танк. На борту его вскипала пузырями краска. Огонь сине-желтым валиком разливался по панцирю, пожирал черный, с белыми подводами крест. За горящим танком вынырнул другой, он повернул немного в сторону, на пушку. Евгений не видел ее, судил обо всем лишь по движению танка. Танк бил по окопу, но пушечка не отвечала, и Евгений в оцепенении смотрел на танк, забыв, что нужно отползать.

Позади танков из дымной гущины возникли, как привидения, два автомобиля — это ползли, завершая минирование, машины отряда заграждения. Машин осталось только две, но они ползли, выдерживая заданное направление.

— Товарищ капитан! — закричал Янкин, показывая рукой в сторону чудом пробившихся машин. Евгений в недоумении потряс головой. Он решил, что загражденцы опоздали и минировали уже после прохождения боевых порядков противника. Похоже, они преградили танкам не атаку, а отход.

Саперы торопливо выставляли в грунт последние коробки, и Сашка в спешке оставил мину на поверхности.

— Ты чё?.. — набросился на него Янкин.

— Вон… Ал… Алхимик… — стал заикаться Сашка, оборачиваясь к ползущему за ним писарю.

— А-а! — взбеленился Янкин. — Горазд на чужом дышле в рай!

Сашка повернул к своей мине, но Евгений торопил всех с отходом, мину бросили. Поблизости ухнул снаряд, саперы подались за Евгением; вплотную за ним полз Янкин, за Янкиным — Сашка-Пат, еще дальше — Алхимик и остальные. Сашка хватал ртом воздух: его оглушило.

Растоптав первое орудие и проутюжив окоп, танк-крестоносец резко изменил курс, из-под гусениц его полетели комья, он устремился к левому флангу, заходя на батарею с тыла. В образовавшуюся брешь втягивались еще две бронированные машины, за ними целились в промежуток, переползая мелкие воронки, транспортеры с автоматчиками. В обороне наметилась вмятина. Крутов отвел саперов к хутору.

— Занимай оборону! Первый взвод на правом фланге: вспаханная борозда — колодец… Янкин, живей! Второй взвод…

Саперы поспешно развернулись в цепь, припали к земле и заработали лопатами. В потемневшем воздухе местность почти не просматривалась, судить о сражении оставалось по звукам. Саперы водили головами, определяя на слух линию обороны и маневр наседающих танков. Яростная, ожесточенная пальба еще кипела, стороны схватились насмерть. Немцы спешно вводили резерв, но в чем-то они просчитались — не успели засветло проткнуть оборону. На поле боя уже опускалась настоящая темнота, орудийная канонада затихала, и лишь справа какая-то пушечка все еще запоздало частила по транспортерам, по их расплывчатым силуэтам.

«Курицыны дети! Спохватились!..» — подумал со злостью Евгений, но в ту же минуту пушечка замолкла; видимо, ее прихлопнули…

Десант спешился с транспортера где-то поблизости, но в дымном мареве немцев не было заметно, лишь при вспышках то в одном, то в другом месте возникали их силуэты. Саперы открыли по ним огонь, и автоматчики, пустив десяток тусклых в пыли ракет, залегли.

Бой затих, но кое-где все еще бухали взрывы и поднималась кутерьма: то выходящие из боя танки натыкались на мины. Евгений плохо слышал, о чем кричал ему Янкин: бункер… люди в бункере… чертовщина какая-то!.. Он не успел ничего сообразить, как из темноты, урча, прибился к хутору рыскающий по сторонам разбитый минораскладчик. Борта и кабина у него были снесены, задняя резина размочалена… Исковерканная близким разрывом машина ткнулась в загородку и заглохла, по ней издалека прорезалась трассирующая очередь. Пренебрегая цепочкой цветастых пуль, Евгений кинулся к висящей на одной петле дверце и выволок сникшего на руле лейтенанта. Скулы на его лице еще больше обострились, он прикрывал глаза рукой, повторяя: «Я просил ракету… ракету…»

Ракета, сигнал к отходу из секторов обстрела дивизиона, не появилась потому, что командир дивизиона со своей ячейкой управления угодил под прямое попадание… Но что могло дать это объяснение лейтенанту? Янкин по-прежнему что-то кричал, и Евгений поволок лейтенанта на голос.

— Черт знает, откуда они!… Черт знает!.. — выкрикивал Янкин.

Евгений заглянул в лаз, В погребе горела плошка, на земляном полу виднелась женщина с ребенком на коленях. Она исподлобья косилась на военных, руки и ноги судорожно упирались в пол. Женщина со страхом пятилась к задней стенке.

— На машину! — коротко бросил Евгений. Он не признал в испуганной и распатланной женщине свою недавнюю хозяйку — Саломею, которая боялась возвращения в город немцев и на велосипеде укатила с девочкой на знакомый хутор.

Внезапно хутор оказался в самом пекле, нужно было отправить раненых, а вместе с ними и женщину с ребенком. Янкин окликнул ее, но она будто не слышала и пятилась к уставленной бочками стене. На траве, возле погреба, стонал лейтенант; Янкин кинулся за подмогой, привел Сашку с Алхимиком.

— Берите, — ткнул пальцем в лейтенанта, а сам полез в погреб. Он спустился к онемевшей от страха женщине, поднял ее и подтолкнул к выходу. — Наверх… спасаться… — приговаривал он. Ребенок уткнулся в бархатную кацавейку матери, которая подступила к лестнице и неловко нащупывала ногой нижнюю перекладину.

— Живей! — потребовал Евгений.

— О, русски… — стонала перепуганная женщина, медленно, в растерянности поднимаясь из своего укрытия.

Евгений только теперь признал Саломею. Ему представлялось, что он никогда раньше не знал жизни, не видел всей ее сложности так отчетливо, как сейчас. Он будто читал на лице растерянной литовки все, что она думала, что произошло с ней в эти дни. Совсем недавно хутор был под немцем, потом его взяли русские, теперь опять подступали немцы… Было от чего потерять голову! Евгений протянул Саломее руку, она тоже наконец узнала его и выбралась из лаза. За ней выскочил Янкин. Подхватив женщину под руку, он потянул ее к заведенному уже грузовику. Саломея тянула за руку девочку.

— Ма-ма-а!.. — голосила девочка.

Дорогу им пересек красный пунктир. Короткая очередь перерезала женщину вполтуловища, она повалилась. Янкин приник ухом к ее груди, но все было кончено, и он потянул к себе ребенка. Девочка уставилась в изрытое шрамами лицо Янкина, сжимая деревянные бусы на груди мертвой матери; наконец бусы рассыпались… Янкин оторвал девочку и понес к машине.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

1

На рассвете разведчики Владимира Богдановича подошли к холодной речушке, переправились по жидкому мостку и углубились в лес. Через час Владимир Богданович объявил отдых, они притаились в лесном овраге.

Владимир Богданович лежал на спине и осмыслял сообщение по рации о награждении его орденом. Было и радостно, и недоуменно-горько: а как же остальные? Он не сомневался, что передали только часть информации, никто не обойден, но было неловко; хотел сделать по рации запрос, но такие разговоры по рации запрещались, и он молчал. И даже когда не приученный к чрезмерной деликатности Сахончик переиначил старое солдатское присловье: «У одного голова в кустах, у другого — грудь в крестах», даже после этого Владимир Богданович не вышел из состояния меланхолической отрешенности. Буряк цыкнул на Сахончика, но тот тянул свое:

— А я что? Я так… На побывку бы…

— На побывку!.. Я и сам бы… — отозвался Владимир Богданович.

— Какая шту-учка привиделась…

— Кончай!

— От жары это… — притворно оправдывался Сахончик, косясь на Владимира Богдановича. — Всякая нечисть в голову, виноват…

Владимир Богданович ценил беззаветную удаль Сахончика, сам был лихой, но за всем тем чувствовал ответственность за вверенных людей, за их души, и прежде всего за этого башибузука…

— Тебя ждет дивчина, как не стыдно, — сказал Владимир Богданович.

— Не думайте плохо, дед Воло… Примерещилась, которая с немцем была. Помните?

— Помню… — Владимир Богданович сокрушенно вздохнул и неожиданно закончил: — У этого Зейсса губа не дура.

Разведчики понимающе хохотнули, но эти смешки Владимир Богданович переносил плохо, он не терпел панибратства. Он сжал кулак и водил по костяшкам желтым ногтем, на что Сахончик заметил:

— Опять дед колдует, в високосный ли год война кончится…

Владимир Богданович обиженно закинул одну руку за голову, другой стал оглаживать вещмешок с трофейным снарядом; осязание добытого химического снаряда создавало в душе Владимира Богдановича некоторое равновесие. Этот снаряд они заполучили, когда возле Варшавы поляки свалили под откос два немецких эшелона. «Химия… Не Аннушка ли приложила руку, посигналила?» — подумал он. Он знал опасение командования: на Августовском канале Гитлер мог всерьез хлопнуть дверью.

Ласково оглаживая снаряд; Владимир Богданович прикидывал: скоро должен сесть «кукурузник», увезти в штаб трофей, подошло время выкладывать бельевыми рубашками сигнал «кукурузнику» на посадку.

В штаб дивизии, расположенный в километре от передовой, Евгений добрался через полчаса после того, как его вызвали. Роща была забита машинами радиосвязи, броневичками, танками и мотопехотой. Его сразу захватила деловая спешка. А дело было в том, что комдив собрал офицерский состав усиленного танкового батальона и все экипажи тридцатьчетверок, назначенных в передовой отряд. Инструктаж еще не начался, и Евгений пристроился на левом фланге.

Среди начальства выделялся командарм. Он что-то показывал на карте, которую держали перед ним штабники. При виде командующего Евгений всегда тушевался, несмотря на старое, с сорок первого года, знакомство с генералом Колосовым, который вряд ли даже помнил его фамилию.

— До границы восемьдесят километров, — говорил генерал, одной рукой поддерживая другую, хотя повязку после ранения он уже снял. — Задача реальная.

— Вполне. Завтра будут на канале, — согласился командир дивизии.

— И — плацдарм! С ходу! Кто первый на ту сторону, тому…

Можно было не договаривать: или орден, или…

Командир дивизии тоже был информирован о добытом разведчиками химическом снаряде, что-то вполголоса ответил командарму, и штабники начали свертывать двухсотку, шуршали, было уже не слышно генеральского голоса. Евгений лишь уловил, как звякнули генеральские шпоры, и подумал почему-то о далекой отсюда Бессарабии: много воды утекло с того жаркого и трудного лета, много было плохого, немало и хорошего, особенно в последние два года. К офицерам подошел комдив, и все внимание Евгения переключилось на задание.

Передовой отряд выступил в сумерки. Пересеченная местность благоприятствовала скрытному выдвижению колонны, но затрудняла обзор, и командир танкового батальона высунулся в распахнутый люк своей тридцатьчетверки. Колонна ползла по грунтовке, пересекла рощу, обогнула болотистую впадину и втянулась в кустарник.

Евгений следовал на бронетранспортере с запасом взрывчатки. На поворотах неизменно маячил впереди силуэт в шлемофоне — танковый комбат… Темень быстро сгущалась, в небе застрекотали «кукурузники», их моторы специально глушили шум передового отряда. Евгений не сразу это сообразил, но потом понял, что бомбить ночью немцев, которые не имели здесь подготовленной обороны, весь день маневрировали и черт знает где и как сейчас располагались, — затея пустая…

В ночном рейде многое зависело от полкового разведвзвода. Разведчики прокладывали курс где-то впереди, они были невидимы и неслышимы, но Евгений не переставал думать о них, потому что вместе с танковым разведвзводом находились несколько саперов. Он полагал, что они миновали уже линию немецкого прикрытия, хотя, так ли это, никто не мог сказать, поскольку оборона противника была нарушена и, как всегда в период преследования, держалась отдельными очагами. Евгения беспокоило сейчас и другое: не отстали бы амфибии и понтоны. Он лучше других представлял всю сложность форсирования канала: отвесные бетонированные берега, глубина порядочная… Амфибии и полупонтопы на воду-то неизвестно как спускать, не говоря уже о погрузке на них боевой техники!

Из задумчивости его вывел глуховатый взрыв. Евгений определил — мина. Не дожидаясь приказания комбата, кивнул водителю, тот вырулил на обочину и пошел обгонять танки первой роты. Раза два бронетранспортер чуть не задело гусеницей, но саперы все же вырвались вперед, обогнули командирский танк, в котором все так же маячил комбат, и подались вдогон за разведкой: никто не сомневался, что именно там наскочили на мину. Примерно через километр бронетранспортер настиг остановившийся разведвзвод. Прямо посреди дороги стояла тридцатьчетверка с распущенной гусеницей. Евгений на ходу выскочил из кабины. К нему тут же подошел Сашка-Пат. В руках он держал противотанковую мину.

— Вот…

— Всего одна?

Сашка пожал плечами:

— Вторая бахнула…

Евгений подошел к танкистам, лейтенант весело отчеканил: убитых и раненых нет. Евгений понимал, что веселость эта — всего лишь нервное возбуждение, реакция молодого лейтенанта на взрыв, и ничего не сказал. Он и сам однажды, находясь в танке, перенес взрыв мины под гусеницей и знал, что это такое…

Каток, под которым рвануло, был выбит; оттаскивать танк не оставалось времени, саперы проверили объезд, и разведчики тронулись дальше.

По сторонам плыли размытые темнотой перелески, под колесами блеснул брод через ручей, вырезалось на просветленном куске неба сухостойное, будто распятое дерево. В вечернем воздухе густо синели выхлопные газы. Скоро совсем стемнело, и ничего уже, кроме слабых кормовых огней на передних танках, не различалось. Случай с подрывом, не произвел на Евгения особого впечатления, он только время от времени подносил к светящемуся приборному щитку часы. Мысли пошли какие-то путаные, сонные, но где-то внутри пульсировало ощутимое, как живчик, понятие: «Граница… граница…» Скоро старая граница!

К рассвету передовой отряд преодолел большую часть пути. Позади остался подернутый туманом, болотистый, никем не занятый лесной массив. Танки и колесные машины вырвались на простор. Где-то на востоке и северо-востоке громыхало — там пробивались главные силы дивизии. Но за ревом и лязгом танков экипажи ничего не слышали. Сидящие на ветерке саперы тоже едва различали далекий гул.

Евгений очнулся от забытья и безмятежно зевнул. В кабине было тепло, даже душно. Евгений двумя руками приоткрыл тяжелую броневую дверь. Водитель осуждающе покосился — Евгений захлопнул дверь и пошутил:

— Что-то у тебя уши пухнут!..

— Курить охота, товарищ капитан…

— Так бы и сказал! — С этими словами Евгений извлек из оттопыренного кармана пачку, помял папиросу, сунул солдату в рот.

Летнее утро обещало зной. В небе растаяло последнее облачко, даже повисевшая над головами «рама» пропала, как видение. Солнце наливалось плавленой медью, но его низкие продольные лучи только красили пыльные башни танков, угловатые борта бронированных машин и растворялись в клубах серой завесы. Эта завеса просматривалась на равнинной местности издалека, и по ней откуда-то прихлюпал снаряд. Снаряд был пристрелочный, разорвался с перелетом, в танках его не заметили. Насторожились только понтонеры да саперы — они тащили за собой громоздкие плавсредства.

Головной танк с прежней заданностью клацал траками, он не менял ни скорости, ни курса, и вся колонна за ним копировала изгибы дороги, прошивая перелески и вновь выползая на клочковатые, обмежеванные валунами поля. По бортам машин плескалась влажная от росы, застоявшаяся рожь, проезд сузился, и танки левой гусеницей давили посевы. Стебли с колосьями ложились ровно, как на уборке; с примятой полосы, забивая солярку, повеяло хлебным духом. Рука Янкина порыскала за бортом транспортера.

— Перестояла… — заключил сержант.

Но никто не поддержал разговора — саперы, снявшись, взглядами провожали уносимый ветром бурый тюльпан разрыва.

Над передовым отрядом побарражировало и скрылось звено наших истребителей. Колонна вырвалась изо ржи, преодолела незасеянный, каменистый холм и скатилась под уклон, к сухой канаве. Первый танк остановился, осторожно пощупал землю и полез через препятствие. Едва он перебрался на ту сторону, по колонне пришелся орудийный залп. Подразделения с разбега еще сжимались, до предела сокращая дистанции, гусеничные и колесные машины по инерции выбирали последние метры, и тут показалась за канавой — в полукилометре — цепочка горбатых, напоминающих верблюдов, немецких танков. Они дымили слева по курсу — наперерез, и тоже по полевой дороге. По ним можно было достать, но тридцатьчетверки стояли в затылок друг другу; они начали сдавать, бронетранспортер с саперами тоже пятился, его зацепил танк, и что-то хрустнуло. Водитель в горячке рванулся из кабины, однако Евгений придержал его: нашел время сводить счеты!

Все знали, что немецкие танкисты связывались с тридцатьчетверками без особой охоты, ну да здесь нашла коса на камень… Немцы, без сомнения, засекли передовой отряд, видели заминку, однако не стреляли. Их замысел прояснился, как только в воздухе загудели «юнкерсы»: бомбовозы с первого захода брали горки и валились на цель.

— Разминулись с «ястребками»… — прищурил глаза Сашка-Пат.

— Небо широкое, — ответил Янкин, вжимая голову; в ушах его еще стоял звон улетевших истребителей.

Все могло кончиться в несколько минут: встречный бой скоротечен… Командир на виду у всех торчал из башни, его танк — единственный — находился за канавой и елозил взад-вперед, выходя из-под возможного выстрела. В эти несколько секунд не только командир отряда, но и все поняли, что разведка и боевое охранение проскочили слишком далеко вперед или же немцы пропустили их умышленно…

От ведущего «юнкерса» отделились сигары — их было видно, они еще не набрали ускорения и не стабилизировались. Но на них никто не смотрел, все взгляды собрал, как в фокус, комбат. Вероятно, он отдал какой-то приказ, потому что роты, разворачиваясь влево и вправо, на полном газу рванулись вперед, и почти все танки одновременно подвалили к канаве. На секунду замирая, они беззвучно кланялись, перекрывали гусеницами канаву и снова ревели. Тридцатьчетверки резко пошли на сближение с арьергардом противника, это был единственный шанс уйти от бомбежки.

Кажется, и немцы поняли это. Поворачивая башни, они спешно пытались организовать огонь с места. Они почему-то упрямо не соступали с проселка, хотя местность была проходима. Тридцатьчетверки сблизились с ними в течение одной минуты; они, казалось, шли на таран, и пушечная дуэль слилась со скрежетом железа, тупым звоном и фырканьем болванок, резким воем самолетов. «Юнкерсы» надрывно выходили из пике — они не могли бомбить кашу из своих и чужих; замкнув круг, лишь носились горячими тенями над полем боя.

Беглый огонь тридцатьчетверок по меченным крестами бортам вызвал пожары, два вражеских танка окутались дымом. Из одного экипаж выбрался, другой полыхнул взрывом, тяжелая башня приподнялась, махнула стволом и боком скользнула на землю. Немцам съезжать с дороги было уже ни к чему: расстояние и без того сократилось до предела, стрельба шла в упор… Лобовая броня тридцатьчетверок давала выигрыш, но вот снаряд угодил в гусеницу, тридцатьчетверка потеряла ленту и на ходу круто развернулась. В ту же секунду немцы сосредоточили на ней огонь, ее охватило пламя. На башне открылся люк, но из него никто не вылез… Обожженные танкисты появились внизу, под днищем, — их было двое. Они отползли в сторону, и в танке ухнули боеприпасы.

В дымной панораме все наплывало одно на другое, немцы помалу пятились, бой смещался, удаляясь к западу.

Евгений ощутил, как припекло ему голову, пощупал рукой каску. Каска была горячая, ее нажарило поднявшееся уже солнце. Он не отводил взгляда от горящего танка, словно прикипел к трем звездочкам на башне: это был тот самый танк, что снес у транспортера бампер… Евгений с саперами залег в злополучной канаве — на лугу пахали землю снаряды, горело железо, над головами по-прежнему метались самолеты. Но вот в небесной карусели что-то изменилось, Евгений поймал это на слух и, не понимая еще, что произошло, обернулся. Он увидел, как «юнкерсы», разделившись на две группы, начали клевать понтонеров. Понтонные блоки и амфибии беспомощно ползали среди взрывов.

— Щиты! Колейный переход! — прокричал он; надо было и понтонерам, вслед за танкистами, рваться вперед — другого выхода не было…

В канаве встал Янкин, каска на нем сбилась, он поправлял ее и в грунте выкручивал каблуком метку — для укладки первого щита.

— Рысью! — требовал он.

Первый щит волокли Сашка с Алхимиком. Тяжелый, из сырых брусьев щит бороздил землю, рвался из рук. Рослый Сашка чертыхался, перехватывал свой край то левой, то правой рукой, приноравливаясь к жидкому напарнику. Алхимик слышал раздражение Сашки, морщил нос и тяжело дышал. Сквозь щербину в зубах с каждым выдохом у него вырывался тонкий свист. Сашка сбился с ноги, споткнулся.

— Не свисти, мымра! — вырвалось у него.

— Пат, я не могу больше…

Все же они подтянули щит, за другой конец схватился Янкин, щит с маху бросили на канаву. Янкин тут же начал закреплять торцы кольями, но колья не шли в ссохшийся грунт, топор звенел, и Янкин подложил под обух выхваченную из каски пилотку. Он привык работать на переднем крае тихо… Но на этот раз саперов не услышали — их увидели: немецкие летчики еще не разучились гоняться за одиночками. Над головами саперов блеснул фонарями «юнкерс», вниз полетела кассета бомбочек.

— Ложи-и-ись! — предупредил Евгений.

Он брякнулся в канаву рядом с мостиком, обнял руками голову. В голове его билось: не попадут… не попадут… После взрывов он вскочил, увидел двух упавших, но держащих в руках вторую колею саперов; по тому, как замахнулся на них ногой, но не ударил третий, как подхватили щит набежавшие Сашка с Алхимиком, по перекошенному рту Сашки понял: упавшие — мертвы.

Янкин топором, казалось, грозил самолетам, а на самом деле вгонял клинья. Понтоны уже громыхали к канаве.

А впереди, по-прежнему грудь в грудь, бились танки. Горели еще две бронированные громадины, и в чаду не разобрать было, чьи они; Евгению показалось, что танковый батальон, а с ним весь передовой отряд, обречен на гибель. Но тридцатьчетверки все же теснили немцев. Клочок взрытой и задымленной, схваченной огнем земли будто уплывал в непроглядную высь — солнце пронизывало клубы копоти, обливало безразлично-ласковым светом разбитые коробки танков с крестами и звездами на броне, усиливая и без того тягостное впечатление чего-то несообразного и ненужного…

2

Сбив заслон немцев, передовой отряд продолжал рейд. В люке передней тридцатьчетверки опять стоял на виду у всех комбат.

Евгений двигался в середине колонны и хорошо видел торчащую из башни фигуру в танкошлеме. На коленях у Евгения хрустела развернутая сотка, он примеривался взглядом к линии канала и прилегающему пятну леса: передовой отряд углубился от исходного рубежа почти на восемьдесят километров.

До канала оставался пустяк, и Евгений ждал последнего донесения от инженерной разведки.

В транспортере было душно, висевшее в зените солнце насквозь пропалило его, горячие лучи, казалось, проникали через броню, пронизывали каску, пилотку, гимнастерку и даже сапоги. Евгений хватал раскрытым ртом пропыленный воздух и вяло следил, как расплывалось на жалюзи капота тусклое пятно солнца. Липкой рукой он сгонял с лица пот. На лобовое стекло занесло овода, овод ползал, потом забился в угол. Евгений придавил его локтем. Думать ни о чем не хотелось, но возбуждение от недавнего боя и приподнятое настроение — настроение победителя — не оставляли его. Он невольно пытался представить себе состояние немцев, терпящих поражение в войне; он представил это как нечто схожее с его ощущениями в сорок первом, но тут же решил, что это не то, в сорок первом на его Родине оставался недосягаемым глубокий тыл. А что останется в Германии?

— Да, что останется?.. — спросил он вслух.

Водитель очумело глянул на капитана, двинул плечами, крутнул баранку на ухабе. Он ничего не ответил, и было видно, что не понял вопроса. Евгений уточнил:

— От Германии.

— Пшик…

— А народ?

— Конечно… Они-то измывались, а мы — славяне… потерпим.

— Вот сокрушим Гитлера, и в первую очередь что почувствуют немцы? — допытывался Евгений.

Штыки в землю — это было ясно, а дальше? Евгений припомнил, какими глазами провожали жители бойцов при отходе, и ощутил озноб; он шевельнул лопатками, на спине подернулась мокрая рубашка. Н-да, недобрые глаза провожали их, но в тех глазах все же просвечивали вера и надежда. А как встретят немки своих чистокровных? И что скажут эти мужчины своим детям и женам? На кого свалят свои преступления?

Дорога перестала пылить, танки и машины вырвались на травянистое плато. По сторонам зеленел кочковатый луг, колонна без остановки пересекла его и втянулась в рощу. На горизонте синела опушка соснового бора, на зеленом фоне возвышался обвалованный берег канала. Евгений привстал на сиденье. Передние тридцатьчетверки уже спускались под уклон, и Евгений опять отчетливо различал над башней голову комбата. Наперерез головному танку вынеслась из ольшаника пестрая кучка людей со вскинутыми над головами разномастными винтовками, карабинами, автоматами, пистолетами — местные партизаны. Командирский танк сбавил газ и, качнувшись, стал. К нему подвалили остальные машины. Партизаны со всех сторон полезли на командирский танк, облепили башню, что-то показывали, возбужденно махая руками в сторону дальнего леса. Слышалась русская и польская речь. В это время вернулась с канала инженерная разведка; передовой отряд, не задерживаясь, рванулся к каналу.

На ближних подступах по танкам ударили с того берега прямой наводкой, батальон потерял еще две тридцатьчетверки… И хотя танкисты подавили огонь врага, с ходу спустить с отвесных бетонированных стенок амфибии и понтоны на воду не удалось: у саперов хватило тола лишь на подрыв одного спуска, да и то немцы гвоздили по нему со всех направлений; удалось только переправить — в мертвой, непростреливаемой зоне — взвод пехоты с отделением саперов, которые зацепились на западном берегу. Это уже была Польша.

Евгений в роще наткнулся на новую группу цивильных людей с оружием, они что-то говорили, но пролетавшие штурмовики заглушали голоса; самолеты принялись утюжить немецкую оборону за каналом. В томительном безветрии оттуда доносились рев моторов, клекот авиапушек, дробь пулеметов и взрывы… Ко всему этому прибавлялся далекий надсадный гул — подходили с востока главные силы дивизии. Землю под ногами трясло, среди шелестящих ольховых порослей мелко зудели сосенки. Евгений сорвал желтую колючку, сунул в рот.

— Ты комиссара помнишь? Бойко? — спросил он Янкина.

— А чё?..

— Наши-то партизаны уже, наверно, по домам…

— Наверно.

К ним подошел человек в конфедератке, сказал:

— Интернациональ…

Евгений устало поглядел на него и, словно оправдываясь, ответил:

— Задержались полки… Солярки не было, тылы отстали.

— Да, да, тылы… Париж, де Голль…

Запас слов у них иссяк, они оба рассмеялись.

Над головами пронеслась вторая волна штурмовиков. За каналом вновь забушевало. Этот грохот перерос в нестерпимую, как в землетрясение, дрожь. Земля под ногами ходила. Евгений невольно обернулся и увидел в подернутых маревом перелесках тридцатьчетверки. Подоспевшие танковые полки выходили к границе.

Форсировать начали под вечер. По берегу зажгли дымовые шашки, над каналом взвилась темная завеса, по ней немцы открыли слепой огонь. Сейчас же ввязалась наша артиллерия. Тяжелые дальнобойные орудия густо клали снаряды по синему лесному массиву, и туда же пикировали бомбардировщики. Над бором всплыли дымные облака, затмевая падающее, закатное солнце; лучи его еще пронизывали, жгли густые клубы над деревьями и над каналом, но лиловая завеса уже по-ночному задернула лес, взрывы, небо и догорающий шар.

Лишь стрелковый взвод да отделение саперов держались на том берегу, не пускали к бетонному корыту гитлеровских автоматчиков. К каналу устремились амфибии, понтоны и все, что могло держаться на воде. В местах будущих аппарелей до последнего мгновения дежурили подрывники: шурфы со взрывчаткой были затрамбованы и электролинии подключены, однако осколки снарядов рвали сеть.

— Янкин, кончай! — из окопчика торопил Евгений. В руках он держал наготове ключ от подрывной машинки. Янкин заизолировал свежий сросток возле самого берега и поднялся бежать.

Евгений в последний раз схватил глазом всю панораму. Дымный вал сносило на противника, по всей низине — влево и вправо от окопчика — двигались к берегу амфибии и понтонные машины. На амфибиях жалась пехота, покачивались орудия, торчали минометы. Из кустистых опушек выползли танки. На левом фланге, за зеленым мысом, просматривался разрыв в боевых порядках, дальше вновь ползли уменьшенные до размеров игрушек танки — это уже был соседний полк. Евгений чувствовал, как струится на ноги песок с крутостей, как все дрожит вокруг, и понимал: вот-вот взрывать, сейчас взметнется ракета. Он смотрел на Янкина.

Янкин отбежал от шурфа на три шага, когда перед ним упала мина. Осколки жикнули мимо ног, но опять зацепило кабель. Янкин распластался. По-настоящему соединять и изолировать кабель не оставалось времени, сержант зубами содрал лак с медных жилок, наскоро скрутил концы и зажал в кулаке. Другой рукой засигналил капитану: «Давай!» — и, уткнувшись головой в землю, стал ждать взрыва.

Евгений уже не видел подходивших амфибий, понтонов и танков, он видел только лежащего невдалеке от заряда Янкина, который зажимал в кулаке сросток. В шурфе было затрамбовано двадцать килограммов тола, и когда по всему берегу взвились ракеты, Евгений долго не мог попасть ключом в гнездо подрывной машинки — глаза его косились на Янкина. Наконец он вставил рукоятку, но держал ее недвижно, ощущая на всем теле холодный пот. Евгений, пожалуй, знал, что крутнет ручку, и как только вдоль всего канала — в местах соседних аппарелей — поднялись, опережая звук, черные фонтаны, он крутнул… Потом медленно поднялся. Янкина на прежнем месте не было…

С образованного взрывом спуска один за другим валились тупыми носами на воду амфибии. Евгений какую-то минуту цепенел в своей ячейке, потом понесся к спуску. Амфибии буксовали, и саперы швыряли под колеса обломки бетона, нагребали песок, совали дерн. Оборона противника загадочно молчала. На лице Евгения отразилась тревога.

— Затаился, гад… — вырвалось у него.

Вечер догорал. Из-за покореженного бомбами и снарядами леса плясал по небу горячий закат. Воду на канале рябило; Евгений глядел на бегущие пунцовые чешуйки, потом уставился на торчащую из бетонного шва хворостину. От хворостины ложилась на бетон красная тень.

— Закрепился немец, — подтвердил его мысли Сашка-Пат.

Евгений только двинул бровями — трудно доходила до него человеческая речь, оглох он от взрыва, а может, и от очередных потерь…

Эх, Янкин, старый, битый сапер!..

Но и о нем думать было некогда. На спусках ухали в воду полупонтоны. К пристаням подваливали танки, и вдруг налетел протяжный свист. Евгений повел головой, машинально засек пункты переправ соседнего полка… Свист внезапно оборвался, возле десантных машин упал снаряд. Евгений схватился за живот. Сашка-Пат бросился к нему. Через борт из машины выскочил еще кто-то, но Сашка уже взвалил Евгения на спину и понес к окопчику.

В окопчике Евгений ладонью зажал вспоротый живот, в глазах его стыло тоскливое недоумение. Все, что он делал, добро и зло, через кровь шел, шаг за шагом, к свету, — неужто кончилось?.. Так быстро… В ожидании санитаров Сашка принялся бинтовать его, задрал мокрую рубашку, наложил тампон, стал водить бинт вокруг поясницы. Перевязывать сидящего было неудобно, Сашка пытался приподнять Евгения, но тот сморщился, и Сашка отказался от своей затеи.

— Сейчас, Евгений Викентьевич, сейчас…

Кровь текла по рукам у Сашки, он вытирал ладони о гимнастерку и опять брался за бинт. В глаза капитана он не смотрел, верно, боялся показать слезу.

Евгений тоже не глядел на ротного цирюльника. Он вдруг вспомнил о дне рождения… Да, сегодня он родился и, по рассказу мамы, в предвечерний час. Он хотел сказать об этом Сашке, но передумал; он гнал от себя невесть откуда всплывшую мысль: рождение и смерть в один час…

Пальба за каналом удалялась, и уходило от него и все остальное: в дыму пропавший Янкин, Сашка, танки, война… Подбежавших санитаров он уже не видел, не видел и того, как спешно несли его к санитарной машине. Жить или умереть в свой день рождения — теперь это от него не зависело…

Примечания

1

Школа младшего начсостава.

2

Капитан… (нем.)

3

Малозаметные препятствия.

4

Быстро… зубы чистить… красавицы…

Content

Линия фронта

Часть первая ТРЕВОГА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Часть вторая СТАРАЯ ГРАНИЦА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Примечания