Пока Оно спит

Артем Римский

© Артем Римский, 2018

ISBN 978-5-4490-5065-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ПРЕДИСЛОВИЕ

Сантория.

Итак, Сантория — это несуществующее государство.

Создание Сантории не является попыткой сотворить некий уникальный и неподражаемый мир, со своей этнической группой, эксклюзивной архитектурой или невиданными доныне элементами инфраструктуры. Не является попыткой описать модель идеального государства или создать прототип библейского Вавилона. Не является попыткой отразить условия жизни людей при нетипичных условиях или попыткой анализировать поведение и мотивацию конкретного типа личностей.

Нет!

Идея Сантории — это поместить несуществующее содержимое в несуществующую среду. В такую среду, которая одновременно сможет дать достаточно простора для фантазии, и в то же время, не позволит фантазии уклониться слишком далеко от рациональной реальности. Идея Сантории первостепенна по замыслу, но второстепенна в самой реализации этой идеи; тут на первый план выходит то, для чего Сантория — место действия.

Для любого вида представления нужна площадка, на которой будет удобно создать это самое представление: студия для кинофильма, поле для футбольного матча, сцена для театрального спектакля. Сантория представляет собой литературную сцену и набор декораций, с помощью которых будет разыгран литературный спектакль. Сцена эта, хоть и небольшая, но располагает необходимым комфортом, а декорации будут служить лишь необходимым фоном, и не будут отвлекать основное внимание от главных действующих лиц.

Саму суть Сантории можно понять лишь с помощью ее жителей. Именно в их судьбах и в сюжетах их жизней заключается смысл Сантории.

Справка

Сантория, официально — Санторийская федеративная республика — государство в Центральной Европе. По форме оно напоминает горизонтальный овал, неправильной формы. Практически вся территория Сантории покрыта лиственным лесом, юго-западная часть увенчана горным кряжем, северо-восточная — напротив, лежит на равнине. С запада на восток страну пересекает река Ситара.

Площадь Сантории — 33 141 квадратных километров.

Население — 5 342 171 чел.

Столица — Санторин, с населением 697 455 чел

Сантория — это федеративная республика, объединяющая пять самостоятельных земель, одна из которых является столичным городом. Каждый административный субъект обладает собственными внутренними законами, однако, полномочия их ограничены федеральной конституцией.

Северный округ — Старая Сантория, с административным центром — Мэйвертон. В южной части Старой Сантории находится и столица государства.

Южный округ — Новая Сантория, центр — Санлайт.

Западный округ — Арстад, с одноименным административным центром.

Восточный округ — Каст, также с одноименным административным центром.

Сантория — парламентская республика. Главой государства является федеральный президент, избираемый сроком на четыре года. Органом исполнительной власти является Федеральное Правительство, во главе с премьер-министром. Парламент Сантории — двухпалатное Федеральное Собрание, состоящее из Национального Совета (130 депутатов), избираемого всеобщим голосованием, сроком на четыре года, и Федерального Совета (36 депутатов), избираемого органами власти округов.

В основе политики Сантории лежит двухпартийная система. Основные конкуренты на внутренней политической арене — Санторийская народная партия и Либеральная партия республики Сантория.

Высшая судебная инстанция — Верховный Суд Сантории. Смертная казнь отсутствует во всех субъектах государства.

Сантория является членом Организации Объединенных Наций, и членом Шенгенского соглашения. Однако, объявив по примеру Австрии и Швейцарии о постоянном нейтралитете, она не входит не в один военно-политический блок. Также Сантория не является членом Европейского союза — за сохранение независимости экономики и национальной валюты на всенародном референдуме проголосовало 69% населения страны.

Вооруженные силы Сантории состоят из сухопутных войск и военно-воздушных сил. Общая численность Санторийской армии — 34 000 человек. В Сантории действует закон о всеобщей воинской повинности, срок службы — шесть месяцев.

Климат в Сантории — умеренный, с теплым, солнечным летом и мягкой зимой.

Официальный язык — санторийский. Находясь в центре Европы, эта страна стала центром пересечения различных культур и национальностей, и является примером расовой и культурной толерантности.

Официальная валюта — санторийский франк.

Крупнейшая религиозная организация — Римско-католическая церковь. Примерно 70% верующих — католики, в меньшей степени — примерно по 12% — православные и протестанты.

Сантория — развитая индустриально-аграрная страна с высоким уровнем жизни. Объем ВВП на душу населения составляет 67 тысяч долларов. Среди сильных сторон экономики — текстильная и деревообрабатывающая промышленность, отрасли машиностроения и высокоточной механики. Также, несмотря на маленькую площадь, в Сантории процветает сельское хозяйство. Важным экономическим фактором является развитая сфера туризма — зимой это горнолыжные курорты на юге страны, летом — Карленское озеро с его живописными лесными пейзажами на севере.

Сантория — важный мировой финансовый центр, и входит в десятку стран — крупнейших экспортеров капитала.

Высоко развит уровень культуры и образования, в каждом крупном городе обязательно имеются театры, музеи, университеты. Шедевром архитектуры классицизма является здание филармонии в Касте, модернизма — театр Оперы в Мэйвертоне. В стране несколько католических храмов эпохи барокко, во многих городах Старой Сантории сохранились мелкие архитектурные памятники средневековья. Квартал «Старый Город» в Санторине, замок Арстад и многие другие исторические объекты Сантории объявлены организацией ЮНЕСКО памятниками мирового значения.

Но главной достопримечательностью Сантории являются люди, которые ее населяют. Люди — самое крупное богатство любого государства на планете, в том числе и Сантории. Перипетии судеб, темные закоулки сознаний, мысли и поступки. Мотивы, которые порождают желания и стремления. Желания и стремления, которые порождают пути и средства. Целый мир, замкнутый в каждом отдельном человеке; спектакль, разыгрываемый на сцене человеческого миропонимания; роль, ради которой каждый приходит в этот мир. Счастье и горе, любовь и ненависть, добро и зло — все вечное, что можно найти в этом мире, без труда можно найти и в Сантории. Все, на чем стоит наш мир не обошло стороной и эту страну. Ежедневные постановки самого колоссального аттракциона — жизни. Ее индивидуальные сценарии — такие похожие и знакомые.

Вот, собственно, и все.

Добро пожаловать!

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

ПОКА ОНО СПИТ

Прохладный сентябрьский вечер опускался на городские улицы. Ветер подул сегодня сильнее обычного, вынуждая тем самым повыше застегивать куртки и поднимать воротники. Однако Катрина намеренно решила немного увеличить путь к дому и пройти лишних двести шагов через небольшой сквер, который располагался по левой стороне улицы Виктора Гюго, в то время как дом в котором жила девушка, находился в ста метрах справа. Войдя в сквер, Катрина замедлила шаги и стала глубокими вдохами ловить прохладный воздух, в котором уже не ощущалось томящих летних ароматов, уступивших место бодрящей осенней свежести. Пройдя шагов тридцать, она присела на лавку, и, прикрыв веки, просидела так около минуты, наслаждаясь тишиной, которую нарушал лишь шелест листьев, развеваемых ветром. Открыв глаза, девушка зацепилась взглядом за кленовый лист, который порывом сорвало с ветви и теперь кружило в метре над землей. Но каким-то образом, когда лист был уже готов опуститься к своим павшим собратьям, новый порыв ветра подхватывал его и вновь уносил ввысь. Катрина встала и, поймав нерадивый листок, опустила его на землю, после чего, тем же неторопливым шагом продолжила путь домой.

В подъезде своего дома ее чуть не сбил с ног мальчишка лет шести, бежавший по лестнице перепрыгивая через две ступени.

— Тише, тише! — улыбнулась Катрина. — С ног собьешь ведь!

— А моя мама говорит, что вы — сумасшедшая, — отозвался ребенок и сбавил шаг.

— А почему твоя мама так говорит? — Катрина аккуратно тронула ребенка за плечо, тем самым остановив его, и внимательно посмотрела ему в глаза. Она знала, что это сын ее соседей этажом выше.

— Потому что… — ребенок смутился, и хотел было продолжить путь, но Катрина крепче стиснула его плечо. — … Вы постоянно разговариваете! — выпалил он, и вновь собирался вырваться.

— Так вот, — строго сказала Катрина осмыслив услышанное. — Передай своей маме, чтобы она лучше следила за своими килограммами, а не за чужими словами. Понял?

Катрина отпустила мальчика, и тот быстро помчался вниз по лестнице.

Поднявшись на третий этаж, девушка отперла ключом дверь своей квартиры и, постояв десять секунд, вошла. С какой-то грустноватой и задумчивой улыбкой на лице, она прошла в кухню и принялась выкладывать на стол купленные по дороге домой продукты.

— Знаешь, — тихим голосом и все с той же улыбкой на лице заговорила Катрина, — я так обожаю эти первые осенние холодные ветра. Что-то в них есть чарующее… ну, по крайней мере, в моем понимании. Что-то необъяснимое и новое они приносят с собой каждый год. Да… вот только мы не в состоянии понять, что именно. Будто своей свежестью они хотят утолить какую-то нашу жажду, но это свежесть растворяется в наших застоявшихся и задыхающихся душах… вот это я загнула, — улыбнулась девушка, откладывая пустой пакет.

— Я оставила машину на работе, — продолжала неторопливо говорить Катрина, доставая из шкафа небольшую кастрюлю. — Хотела насладиться этим воздухом. Не знаю… может это и смешно? Но мне все равно. Что смешного, если мне нравится ветер? Да, хотела поужинать в ресторане, точнее, если честно в какой-то забегаловке, но по дороге мне вдруг дико, прям до крика, захотелось просто отварного риса с зеленью, и залить его пообильнее соевым соусом. Что может быть проще? Но ты ведь знаешь, что рис — это мой враг номер один на кухне. Поэтому вот, — девушка указала на купленные продукты. Набрав воды в кастрюлю и поставив ее на плиту, она распаковала коробку с рисом и положила один стограммовый пакетик в воду.

— Не удивлюсь, если даже в этом пакете он у меня получится сплошным белым комком. Да… это будет уже патология; даже смотреть будет стыдно, не то, что есть. Какого черта? Я ведь люблю рис, почему он меня не жалует? Тут что, нужны специальные способности? Особое отношение? Хрен с ним. Ножи совсем тупые, — продолжала Катрина, помолчав минуту и нарезая зелень. — Я так редко ем дома. Как будто сложно постоять у плиты полчаса, вместо того, чтобы таращиться в монитор компьютера. Бред какой-то. Оно же ведь, когда сам готовишь, то намного вкуснее, чем даже от шеф-повара какого-нибудь ресторана. Да… что-то я сегодня об этом на работе подумала, когда мы с Линой обедали каким-то получерствым пирогом в соседней кофейне. Хотя, скорее всего, это мне он показался таким, потому что кофе показался мне тоже похожим на коричневую кипяченую воду. Нет, я не то, что брезгую там, или еще что… просто, думаю, пару раз в неделю нужно есть что-то свое. Хотя за два года я уж точно и окончательно разучилась готовить. Наверное.

Закончив с зеленью, Катрина подошла к окну и устремила взгляд на тот самый сквер, через который недавно проходила. И хоть ответом на ее монологи было полное безмолвие и тишина, она продолжала говорить.

— Аренду сегодня заплатила. Все нормально. Сентябрь получился на удивление хорошим. Еще бы октябрь и ноябрь так, и я расплачусь за долбаный Фольксваген. Я до сих пор не врубаюсь, какой черт попутал меня его купить. Я скучаю по Мазде. Наверное, я его продам, когда расплачусь за него. Он большой и неудобный. И бесит меня. Вот так. Сегодня разбирала отчеты за прошлые года. Магазин постепенно, хоть и не спеша, но прибавляет. Наша с тобой маленькая антикварная лавка. Хоть и говорят, что я вполне потянула бы что-то посерьезней, но я и в мыслях не допускаю закрыть его. Лина меня все склоняет заняться шмотками. Какого хрена? У нее на шмотках, и я точно это знаю, помимо аренды и товара остается меньше трех тысяч. Но она всех уверяет, что у нее все отлично. Сука, — злорадно улыбнулась Катрина, — хочет, чтоб и у меня все было «отлично». Сегодня пришло двенадцать новых часов, и двое я сегодня же и продала. Еще какая-то бабка купила, наконец, эту долбаную картину с подсолнухами. Наконец. Она явно пришибленная. Первый раз приперлась ко мне два месяца назад. Говорит: «Сколько стоит»? Я говорю, что шестьдесят франков. Она отвечает, мол, дорого, если б пятьдесят пять, то еще можно. Я скинула до пятидесяти семи, она сказала, что подумает. Приходит через месяц, спрашивает: «Еще пятьдесят семь»? Говорю, что да, а она мнется и башкой машет. «Нет, дорого» говорит и уходит. Я говорю: «Ладно, вам за пятьдесят пять отдам». А она говорит, что все равно дорого. Ну, сука, думаю, иди, ищи дешевле. Думала, наверное, что я буду каждый месяц скидывать ей по два, по три франка. Сегодня приходит и говорит: «Ну что дочка, пятьдесят пять еще»? Говорю: «С какой стати? Минимум за пятьдесят семь, из уважения к вашему возрасту». Она давай хныкать, что прошлый раз за пятьдесят пять было. А я ей говорю, что закупочные цены выросли, мне тоже нужно на что-то жить и так далее. А по ней прямо видно, что старуха мерзкая и сварливая, видимо, такими методами и привыкла брать. Минут пятнадцать ныла и торговалась, но я с пятидесяти семи не сдвинулась. Любой бы другой старушке и десять франков бы скинула, но не этой. И забрала. Отсчитала пятьдесят семь и забрала. Может мне и должно быть стыдно, но мне не стыдно. В общем, на работе пока порядок, и я, в принципе, довольна. Меньше четырех тысяч франков я не зарабатываю. Нормально? Я считаю, что да. Нормально. Я помню, как мы с тобой боялись прогореть, ты все меня отговаривал, а я настаивала, хотела некой самостоятельности. На самом деле — мне было просто интересно — получится у меня или нет. Пока получается. Тысячи четыре в месяц чистыми — это неплохо. Но если верить Лине, то и две — это отлично. Вот и думай.

Катрина отошла от окна и приоткрыла крышку кастрюли, вода в которой уже закипала.

— Сколько там ему кипеть надо? Минут пятнадцать? Пятнадцать, — прочла она на упаковке. — Вина охота.

Девушка принесла из спальни откупоренную бутылку красного вина и налила себе половину бокала. Сделала небольшой глоток и поморщилась.

— Гадость. Вкусная гадость.

Катрина вновь подошла к окну, но вдруг дернулась всем телом и вскрикнула, быстро поставила бокал на стол и, побежав в прихожую, затараторила:

— Я же совсем забыла. Ты не поверишь, что я нашла сегодня. Разбирала старые бумаги на работе. И в какой-то папке… — она вернулась в кухню, роясь в своей сумочке, — да… и в какой-то папке, наверное, за позапрошлый год… нет, наверное, все-таки за одиннадцатый. Да куда же я ее засунула, мать твою… скорее за одиннадцатый, потому что на озере мы были в одиннадцатом, — Катрина продолжала судорожно, но тщетно рыться в сумочке, выбрасывая на стол, все, что попадалось ей в руки. — Да что за издевательство, а?! — вскрикнула она, и тут же хлопнув себя ладонью по лбу, отбросила сумочку в сторону и вновь бросилась в прихожую. — Вот дура, я же ее в карман пальто сунула перед уходом. Сейчас!

Девушка неловким движением вытащила из кармана пальто фотографию небольшого размера, провела по ней пальцами правой руки и медленно прошла в спальню. Она села на кровать и с нежной улыбкой устремила взгляд на фото, на котором она была запечатлена в объятиях высокого, светловолосого парня. Они стояли в высокой траве, которая поднималась им практически до пояса, на фоне Карленского озера.

— Твоя любимая фотография. Ты попросил меня распечатать ее для тебя, чтобы всегда она была при тебе. Говорил, что это больше чем фотография, что на ней сфотографированы не наши тела, а наши души. Знаешь, милый, — Катрина весело засмеялась, — я смотрю на нее и в упор не вижу никаких душ. Все-таки — это просто наши тела. Да… все просто. Хорошо там было. Я думаю съездить туда как-нибудь. Знаешь, даже в Альпах мне не так понравилось, как в Карлене, это действительно был наш самый классный отдых. — Катрина вздохнула. — Потом ты ее потерял, я помню, ты очень расстроился. Весь дом перерыл вверх дном, а, оказывается, забыл в магазине. Или специально выложил, и вылетело из головы, кто знает. Я поставлю ее здесь, рядом с тобой.

Девушка придвинулась к тумбочке, что находилась у изголовья кровати, на которой стояло фото того самого светлого парня в черной рамке, на котором он улыбался широкой и жизнерадостной улыбкой. Катрина попыталась поставить найденное на работе фото рядом, оперев о стену, но оно тут же соскользнуло и упало на пол.

— Что не так? — с удивленной улыбкой произнесла она. — Ты же всегда любил этот снимок. Или разлюбил? Тогда знаешь, что сделаем? — она подняла фото и аккуратно положила под подушку. — Раз так, значит, теперь эта фотография будет всегда со мной, как раньше была с тобой.

Катрина провела ладонями по лицу и улыбнулась фотографии в черной рамке.

— Вот так.

Затем приблизилась к снимку и коснулась его губами, после чего устремила взгляд в пространство и просидела минут пять в полной тишине. Из этого состояния ее вырвал стук подпрыгивающей на кастрюле крышки.

— Черт, мой рис! — вскрикнула девушка и кинулась в кухню.

… — Нормально, — поужинав и вставая из-за стола, прокомментировала Катрина. — На самом деле не вкусно, — с улыбкой добавила она, моя посуду. — Не буду больше страдать дурью… как взбредет что-то в голову.

Она налила себе второй бокал вина и, сделав большой глоток, прошла в спальню, где села на кровать на том же месте — напротив фотографии покойного мужа.

— Девчонки из торгового центра звали сегодня в бар или кафе, я отказалась — неохота. Мне в последнее время что-то скучно в местах скопления народа, не то чтобы некомфортно, а именно скучно. Все эти разговоры, шутки и улыбки меня утомляют, и вместо расслабленности я начинаю чувствовать усталость. Не знаю, когда это началось, не помню, но затворнический образ жизни кажется мне более подходящим. По крайней мере, в настоящее время. Ты считаешь, что это неправильно, — она взглянула на фотографию и вторым большим глотком допила остатки вина. — Лучше с книгой поваляться или фильм посмотреть.

Катрина откинулась на кровать, и вино ударило ей в голову, по телу расползлась приятная усталость, а мысли немного затормозились.

— А лучше, просто ляжем спать, — сказала она спустя минуту, — что-то я сегодня устала сильно, или вино разморило. Приму ванну и лягу спать.

Она вновь села на кровати и склонив голову, запустила руки в волосы.

— Да… — проговорила девушка, — да… все неправильно. Все неправильно.

Спустя десять минут она лежала в горячей ванне и из глаз ее текли слезы. Катрина не рыдала, не всхлипывала и не вздрагивала, слезы текли сами собой — это был беззвучный плач, к которому девушка уже привыкла и который не могла контролировать в минуты тишины и полного уединения. Он подкрадывался аккуратно и деликатно, отступая, когда Катрина нуждалась в концентрации или находилась в обществе, но безжалостно выходил наружу, как только чувствовал, что нет для этого преград. Никогда не было истерик или просто эмоциональных взрывов, был лишь этот беззвучный плач, который не нарушал тишины, и как думала девушка, с ним выходила боль и тоска, накопившиеся за долгий одинокий день, чтобы на следующее утро вновь начать собираться по крупинкам, и вечером вновь освободить душу со слезами. На протяжении двух лет со дня гибели мужа был лишь этот плач…

— Все неправильно и мы это знаем. Что я должна делать, подскажи мне как-нибудь, дай какой-то знак, я не знаю, что я должна делать и как должна жить дальше, правда, не знаю. Я в полной растерянности, за два года я не нашла ни намека на ответ как я должна преодолеть эту боль. Я ведь знаю, что ты устал видеть меня в таком состоянии, что ты устал видеть мои слезы, устал видеть страдания, устал понимать, что твое отсутствие является прямым их следствием. Те, кто пережил подобное, говорят, что боль никогда и никуда не уйдет, что с ней просто нужно научиться жить, научиться прятать ее и обезболивать. Говорят, что обезболивающее в данной ситуации — это просто пытаться искать положительные эмоции, и я знаю, что ты бы сказал то же самое, что ты искренне желаешь, чтобы я жила нормальной полноценной жизнью… но я не могу. Я не могу отпустить тебя, я не могу дать тебе отойти хоть на шаг, не могу представить, что ты сможешь уступить место чему-то другому. Господи, как же это эгоистично и мерзко, но я не могу. Я просто схожу с ума, просто… я просто очень хочу, чтобы ты был рядом, чтобы ты был со мной. Чтобы сейчас раздался твой голос «ты там еще не замерзла?», чтобы, когда я вышла, на тумбочке у кровати стояла чашка горячего чая, приготовленного тобой, хочу заняться с тобой сексом и потом уснуть рядом с тобой. Господи, я просто до сих пор не понимаю, что этого уже никогда не случится, я действительно этого не понимаю. Может ли быть такое, милый? Может ли человек быть настолько обезумевшим? Дай мне какой-нибудь знак, я прошу тебя. Я ведь теряю себя, растворяюсь и чувствую, как жизнь проходит стороной, не воспаляя во мне никаких желаний и стремлений. Все безразлично и все не имеет значения. Я как будто четко понимаю, что все приходит и уходит, так зачем за что-то цепляться? Я читала, что этот страх рождает боль потери, что я подсознательно боюсь приобрести что-то новое из страха вновь это потерять. Но проблема в том, что мне кажется я не испытываю никакого страха, я не боюсь, я просто не хочу. И знаю, что ты говоришь мне сейчас, что это неправильно, знаю, что ты сейчас киваешь головой, а из твоих глаз тоже текут слезы, когда ты слышишь эти слова. Но я не могу, что мне делать?.. Я просто очень тебя люблю. Я люблю тебя больше этой жизни… и жизнь без тебя мне не интересна. Все кажется мишурой, кругом какая-то бесконечная суета и замкнутый круг. И счастье не купить в том мире, где даже искренняя улыбка стоит очень дорого и многим не по карману…

— Спокойной ночи, — сказала Катрина, ложась в постель. — Я люблю тебя… я очень тебя люблю.

Проснулась Катрина не от звука будильника и не от ощущения рассвета. Она проснулась от чувства неприятного подергивания в области желудка и странного ощущения необъяснимой тревоги. Девушка лежала не открывая глаз и пыталась понять, что эту тревогу могло вызвать, вспоминала события предыдущего дня и составляла их цепочку, но никакого определенного ответа, оправдывающего чувство беспокойства найти не могла. Она попыталась было снова уснуть, но и эта попытка оказалась безуспешной. Катрина открыла глаза и посмотрела на часы, была половина восьмого.

— Доброе утро, — сказала она, потягиваясь, после чего села на кровати и поцеловала фотографию.

Ни душ, ни чашка горячего кофе так и не сняли чувство далекой тревоги в ее душе, более того, девушка чувствовала, что эта тревога нарастает и исходит из глубины души, а не с поверхности сознания, когда легко можно ответить на вопрос «что же мучает».

Выйдя на улицу, предварительно положив в карман пальто фотографию, извлеченную из-под подушки, Катрина вновь ощутила такой любимый ею аромат осенней свежести и глубоко вдохнув, некоторое время держала этот воздух в легких, в надежде, что он растворится в ней и своей свежестью рассеет все страхи и беспокойства. По дороге на работу она пыталась отвлечься от назойливого чувства с помощью музыки и наушников, а открыв магазин, сразу принялась наводить порядки на витринах и под ними. Покончив с ними принялась протирать и без того блестящие картины и часы, которые полностью занимали одну из стен павильона. Как думала девушка, активность и занятость смогут ее отвлечь, но не тут-то было — беспокойство не отпускало ее ни на минуту, и волнами накатывалось на ее нервы. Оно также выражалось в крайнем раздражении в обращении с покупателями, чего Катрина при любых обстоятельствах старалась себе никогда не позволять. Но сегодня она не могла совладать с эмоциями и замечала, что в людях ее раздражает абсолютно все: от внешности до их вопросов, которые казались девушке бесконечно глупыми. Раздражение продавца передавалось и покупателям, и до обеда девушка была дважды в шаге от неприятных скандальных сцен и два человека покинули магазин с клятвенным обещанием никогда больше не переступить этот порог, на что Катрина в свою очередь замечала, что весьма этому рада.

Ближе к двум часам дня она уже подумывала, не выпить ли ей какой-нибудь успокоительной таблетки, которых она всячески избегала и сторонилась, так как тревога начала приобретать все более ярко выраженный характер. Она чувствовала, что не может усидеть дольше двух минут, все мысли путаются и, ворвавшись в голову бессвязным вихрем, таким же вихрем ее покидают; она чувствовала полное отсутствие концентрации внимания. Все валилось у девушки из рук, и она даже заметила легкую дрожь в кистях. Но больше всего Катрину пугало то, что она ничем не могла объяснить эту тревогу, и в тоже время это ощущение казалось ей невероятно знакомым и вполне логически объяснимым.

Катрина решила сходить выпить кофе в кафе, в котором она неизменно обедала каждый день, и постаралась незаметно пройти мимо павильона своей приятельницы Эвелины, которая торговала дешевой одеждой, не стыдясь называть это брэндовыми и эксклюзивными вещами. При этом, кроме несчастных покупателей она стремилась одеть в них и всех остальных людей работавших в торговом центре, к своему разочарованию абсолютно безуспешно. К слову, Катрина не считала ее ни подругой, ни приятельницей, но Эвелина бесцеремонно и постоянно напрашивалась в общество девушки, которая понимала, что просто ее уши пали жертвой выбора этой особы. Также и в этот раз Эвелина настигла ее уже у входа в кафе, и, состроив обиженную гримасу, упрекнула Катрину в том, что та не пригласила ее с собой. Катрина же в отличие от своей знакомой была девушкой тактичной и сказать, что хотела пообедать в одиночестве, не решилась. Эвелина была дородной тридцатилетней женщиной с бегающими зелеными глазами, взгляд которых порой казался абсолютно не сфокусированным и крашенными рыжими волосами, обладала пышной грудью и бедрами немалого охвата, и как многие между собой отмечали — формы ее компенсировали количество серого вещества. То, что Эвелина неизменно тараторила, и что было трудно ее переслушать, Катрину обычно не смущало; сказать по правде, девушка просто не слушала, а воспринимала речи знакомой просто как звуковое сопровождение во время обеда, что не сильно отличалось от звучания радио или телевизора. Как признавалась себе Катрина, эта женщина на самом деле вызывала в ней, то чувство отвращения и умственного превосходства, которое, как и любому другому человеку, ей было приятно в себе поддерживать. Обычно не испытывая дискомфорта в ее обществе, сегодня Катрина, ввиду своего эмоционального состояния, была бы очень рада не видеть Эвелину, однако судьба распорядилась иначе.

… — Два года мы не виделись и не общались. Помнишь его, такой невзрачный и незаметный был всегда. Оказывается, он открыл в Санторине какой-то бизнес, связанный с парфюмерией и уже два года живет там, а сейчас приехал родителей навестить. Может и врет насчет бизнеса… но зачем ему врать, тем более мне. Короче, в сети нашел меня и написал, — тараторила Эвелина. — Написал, что я отлично выгляжу, что совсем за два года не изменилась, ахаха, как думаешь, изменилась, ахаха, или нет?

— Нет, — едва скрывая раздражение, коротко ответила Катрина.

— Ахаха, не знаю даже… ну так вот, и пригласил меня на выходных встретиться где-нибудь, — тут Эвелина перешла на шепот и слегка наклонилась в сторону Катрины, а затем с нотой торжественности и, закатив ехидные глаза, добавила: — И я не знаю, что мне теперь делать, ахаха.

Должно сказать, что речь Эвелины практически всегда, чуть не ежесекундно сопровождалась гримасничаньем, закатыванием глаз и идиотским смешком, и в настоящее время каждый раз слыша этот смешок, Катрине казалось, что кто-то дергает в ней туго натянутую струну, которой были ее нервы. Последний же вопрос Катрина слышала уже раз в двадцатый, на который она, как обычно, ответила пожиманием плечами, и как обычно, услышала одно и то же продолжение.

— Я думаю, стоит сходить, ахаха. Почему бы и нет? К тому же пару флаконов духов, я думаю, он не зажмет, а? Ахаха.

— А как же муж? — спросила Катрина, сделав усилие, чтобы поднять трясущейся рукой чашку с кофе. Эвелина это заметила, но не заострила внимание, а вновь наклонившись ближе, сказала тем же торжественным шепотом:

— А кто же ему скажет, ахаха? — она резко откинулась на спинку стула. — Ты же не скажешь, а? Ахаха.

Катрину передернуло от отвращения, которое она не смогла сдержать во взгляде, брошенном на собеседницу. Та, возможно, и заметила это выражение, но опять же пропустила мимо.

— А что такого, ахаха? Это же просто чашка кофе. А может… — вновь наклон и торжественный шепот, — может и бокал вина, ахаха. А может… — вновь резкий отброс тела на спинку стула, — может и не один, — и тут она дала волю заливистому хохоту.

Отсмеявшись и отпив зеленого чая из своей чашки, она продолжила, дернувшись всем телом:

— Я, наконец, заставила его вчера установить этот заборчик. Этого идиота вообще тяжело заставить что-то делать, ахаха, тем более делать хорошо. Это относится и к самому главному, что он должен делать, ахаха. Так вот… видела бы ты, какая красота, у меня теперь аккуратный белый заборчик вокруг крыльца, прямо как в голливудских фильмах, ахаха.

— Лина, у многих такие заборы во всей стране, — прокомментировала сквозь зубы Катрина.

— Да, но мой — лучше всех, — отчеканила Эвелина, и выражение ее лица приняло самодовольно бескомпромиссное выражение, от которого у Катрины чуть не свело судорогой лицо. — И пусть, хоть один ублюдок, будь то малолетний идиот или пьяный урод — пусть хоть пальцем попробуют его испортить, нарочно или случайно, — Эвелина говорила все с тем же выражением лица, чеканя каждое слово и вкладывая в речь максимум угрозы и агрессии. Я возьму пистолет моего мужа — я знаю, где он лежит — и пристрелю урода к хренам собачьим, я клянусь. Я имею право, — тут ее отпустило, и к ней вернулась ее привычная манера, — это ведь будет проникновение на частную собственность, ахаха. Ты должна мне кое-что пообещать.

— Что? — Катрина напряглась.

— Завтра ты заедешь ко мне и посмотришь на мой забор, ахаха.

— Даже не знаю, Лина, получится ли у меня, — девушка повела головой, стараясь дать понять, что эта идея ей совсем не по вкусу.

— А почему не получится? У тебя что, дела какие-то? Ахаха, сидишь дома безвылазно, ахаха, — Эвелина говоря это широко распахнула глаза и в данный момент действительно была похожа на идиотку.

Катрине же, после последних слов собеседницы, стоило немалого усилия сдержать себя и не швырнуть чашку горячего кофе в лицо, которое вызывало в ней сейчас безграничное отвращение.

— Мне пора, — сказала она, вставая, но Эвелина удержала ее за руку.

— Нет, не пущу, пока не пообещаешь приехать завтра и полюбоваться на мой заборчик.

— Лина, мне пора, отпусти… я подумаю, — Катрина еле сдерживалась, чтоб не перейти на грубость.

— Пообещай, пообещай… — заверещала Эвелина, состроив жалобную гримасу; левой рукой она удерживала Катрину, а открытой ладонью правой руки яростно забарабанила по столу, — пообещай, пообещай, пообещай…

С каждым «пообещай» кровь в висках Катрины пульсировала все яростней и она четко чувствовала, что ее прорвет, если это продолжится еще хоть секунд пять и тогда Эвелине будет точно не до заборчика.

— Черт, обещаю! — гневно крикнула Катрина таким тоном, что любой другой человек абсолютно справедливо расценил бы такое обещание как «иди на хрен!», после чего развернулась и быстро пошла прочь.

Любой другой, но не Эвелина, которая осталась сидеть со своим идиотским выражением лица и с распахнутыми глазами.

Когда Катрина вернулась в свой павильон, ее трясло и колотило, словно у нее была температура под сорок. Вены на шее вздулись, и краска бросилась ей в лицо, все внутри нее клокотало, и сердце было готово вырваться наружу. Она яростно бросила сумочку через витрину в сторону своего стола, но чувствуя, что этого недостаточно и не подчиняясь никакому самоконтролю, пробежала на склад, где схватила первую попавшуюся вазу и с размаху швырнула ее в стену. Грохот разбитого фарфора и звук падающих на пол осколков, немного отрезвил ее. Девушка стояла и тяжело дыша смотрела на то, что секунду назад было дорогой вазой и чувствовала как состояние истерии постепенно отступает. Дыхание понемногу переставало быть прерывистым, и, опустившись на стоявшую рядом коробку, Катрина обхватила голову руками, и попыталась окончательно взять себя в руки. Через минуты три она чувствовала себя уже вполне спокойно, чтобы вернуться к работе, но состояние тревоги, мучавшее ее с самого утра, никуда не ушло. Уступив место эмоциональному взрыву, эта тревога вновь вернулась, как только тот отступил.

И вдруг девушка поняла. Поняла, с чем это беспокойство было связано. Это было предчувствие, самое настоящее и теперь уже четко осознаваемое предчувствие того, что должно что-то произойти. Это было невероятное обострение интуиции, как казалось девушке, и эта интуиция предупреждала ее о том, что вот-вот что-то произойдет. И отнюдь не хорошее. Да, Катрина ощущала, что ее предчувствие сулит ей неприятности, и возможно неприятности довольно серьезные. Это было предчувствие чего-то неизбежного и рокового, того, что навсегда оставит след в жизни и душе девушки, и уйти от этого не удастся ни при каких обстоятельствах.

Понимала Катрина это, потому что вспомнила. Вспомнила, когда и при каких обстоятельствах она уже испытывала это предчувствие, вспомнила, будто это произошло вчера. Она вспомнила день накануне гибели ее мужа. Вспомнила эту необъяснимую тревогу и панику, которая ничем не снималась и не выходила из сознания на протяжении всего того дня. Дождливого дня, в который Пьер уехал в Санторин и должен был вернуться к вечеру. Она вновь вспомнила его звонок, в котором он сказал, что задержится и будет примерно к полуночи. Вновь вспомнила час ночи, и два часа ночи, и голос автоответчика на его мобильном, говоривший, что абонент находится вне зоны действия сети. Вновь вспомнила голос офицера в половине третьего ночи, который прозвучал как взрыв тысячи бомб, сообщая роковое известие. Вновь вспомнила скользкую дорогу и ливень, и огни сирен на пятнадцатом километре трассы Санлайт — Санторин. Вспомнила серебристый Фольксваген, капот которого был смят в гармошку от удара о столб линии электропередач, а лобовое стекло было выбито телом водителя. Вновь вспомнила крики, дикие нечеловеческие крики, душераздирающие вопли, стоявшие сплошной стеной звука, и первое время она не могла понять, кто их издает, пока не осознала, что кричит она сама…

Да, все это Катрина вспоминала сотни раз, вспоминала изо дня в день, переживала те события снова и снова, но сейчас вспомнила особенно ярко. Потому что вспомнила то назойливое и угнетающее чувство тревоги, сопровождавшее ее весь день накануне. Вспомнила, что не могла дать этому беспокойству никакого рационального объяснения, поиски которого лишь усиливали психическое возбуждение. До сегодняшнего дня с девушкой больше не случалось ничего подобного, и никогда прежде в ее памяти не восставали чувства, которые она испытывала накануне трагедии, уступая место тому, что она чувствовала непосредственно после того, как узнала о смерти мужа. Но сейчас со стопроцентной ясностью она понимала, что это абсолютно та же необъяснимая и неконтролируемая тревога, это было неоспоримое дежа вю. Но странно, девушка не испытывала страха, осознанного страха от ощущения опасности в ней не было. Сидя на коробке и обхватив голову руками, она удивлялась отсутствию этого страха и думала о том, что неужели подсознательно она готова к чему бы то ни было в жизни, неужели не пугала ее возможность нового потрясения? Но нет… дело было не в страхе, где-то далеко внутри она слышала голос своего рассудка, который указывал ей на одно странное обстоятельство. Указывал на то, что на самом деле Катрине уже известно, что с ней произойдет, что она знает о том, что ее ждет в ближайшем будущем — и это уже был не голос интуиции. Это был голос рассудка, который просил Катрину подумать еще совсем немного. Девушка вновь запуталась, она чувствовала сильную моральную слабость. Катрина встала, чтобы заварить себе чай, в надежде на то, что он поможет ей успокоиться, но тут же села обратно. Тот же голос рассудка вдруг зазвучал как бы ближе, подавая четкие и осмысленные команды. «Нет, нет… — девушка будто слышала эти слова, — нет, погоди. Сядь и подумай, пожалуйста, подумай, ответ совсем близко. Ты должна найти ответ сейчас, иначе потом может быть поздно. Катрина, милая, пожалуйста, подумай, спаси себя, спаси себя…»

И девушка задумалась. Следуя голосу разума, она старалась найти в себе ключ к разгадке, блуждала по лабиринтам мыслей и пыталась зацепиться за нить, которая вывела бы ее из этого лабиринта. Сквозь щель в простенке, отделявшем павильон от складского помещения, торговый зал хорошо просматривался и если бы кто вошел, это бы не ускользнуло от внимания девушки. Катрина напрягала ум и просила его проявить все свои лучшие качества и обещала собственному уму заботиться о нем, если только он сейчас ее выручит. И вдруг она ясно почувствовала, что разгадка совсем рядом, что она витает в воздухе, что стоит только протянуть руку и поймать ее, поняла, что ум ее не подвел, а наоборот направил к решению. Да, Катрина чувствовала, что она в одной мысли от цели и тут, она увидела, что в павильон кто-то вошел.

От неожиданности Катрина вздрогнула и машинально встала. И в тот же момент потеряла нить своих размышлений, в одно мгновение весь вихрь мыслей покинул ее голову, и девушка поняла, что покинул безвозвратно. Но она не почувствовала ни горечи, ни сожаления, ни злости — наоборот, какая-то легкость в одну секунду заполнила ее разум, легкость пустоты и непринужденности. И самое интересное — если бы сейчас девушку спросили, о чем она думала пять секунд назад, она бы ни за что не вспомнила, как бы ни напрягала собственную память. На секунду Катрина даже задумалась о том, зачем же она зашла на склад и осмотрелась по сторонам в поисках цели. Задержав взгляд на осколках разбитой вазы, она пожала плечами, выдохнула и вошла в павильон.

— Здравствуйте, — поздоровалась она с вошедшим, и прошла к своему столу.

— Добрый день, — ответил тот. — Я так… посмотреть зашел, не возражаете?

— Ни в коем случае.

Это был молодой красивый парень лет двадцати шести, высокий шатен с пронзительным взглядом серых глаз. Во взгляде этом читалась какая-то проницательность, которую Катрина заметила сразу, как только их глаза встретились при приветствии, однако же, как отметила девушка, проницательность эта не вызывала ни подозрительности, ни неуверенности. Напротив, от молодого человека в целом, и от его взгляда в частности, исходило небывалое обаяние. Катрина же, сев за стол устремила взгляд в журнал, пока незнакомец осматривал витрины, но периодически инстинктивно и неосознанно поднимала глаза на парня, и с интересом наблюдала за ним в течение секунд пяти, после чего вновь возвращалась к журналу. Даже легкая неряшливость во внешнем виде молодого человека подчеркивала то самое природное обаяние и красоту его острых черт лица, несмотря на не очень аккуратно приглаженные волосы и трехдневную щетину. Он был одет в красивый кожаный плащ, спускавшийся чуть ниже пояса, как показалось Катрине очень не дешевый, расстегнутый на все пуговицы; но вот джинсы, свитер и кроссовки были совсем не новые и не дорогие, даже помятые. И опять же, это добавляло парню еще большую привлекательность, было необъяснимо, но абсолютно точно ясно, что в нем говорит не отсутствие стиля, а полное пренебрежение понятием стиля. Каждый день Катрина видела и общалась с сотней людей, но этот молодой человек сразу показался ей не то чтобы особенным, а просто интересным — без разговоров, без знакомства.

— Ух ты, что у вас есть, — заговорил парень, указывая на репродукцию «Четы Арнольфини» Яна ван Эйка. — Интересная картина, правда?

— Да, — улыбнулась Катрина, поднимая взгляд на картину. — Интересная, потому что гениальная, а люди любят все гениальное окутывать легендами и россказнями.

— Согласен, — улыбнулся парень в ответ, пристально взглянув в глаза девушке, и вновь этот проницательный взгляд вызвал в ней приятное ощущение. — Сколько стоит?

— Сто десять франков.

— Что так дешево? — удивился парень.

— Ну, так это же не ручная работа… просто печать на холсте, — с улыбкой пояснила девушка.

Молодой человек удивленно перевел взгляд с девушки на картину, затем обратно.

— Так и не отличишь.

— Ну, это как сказать…

— Да уж… я не силен в искусстве, — засмеялся парень.

— Ну… если вы знаете о существовании этой картины, значит все уже не так плохо, — Катрина заметила, что улыбка не сходит с ее лица и даже если бы она попыталась заменить ее сейчас на серьезное выражение, у нее бы ничего не вышло.

— Вы так думаете? — парень вновь метнул в девушку взгляд. — Нет… все-таки есть в ней что-то жуткое, — продолжил он, — у моего дяди висела такая в гостиной, не знаю, ручная то была работа или печать… мне было лет десять, когда я ее увидел и почему то мне стало страшно, ну не то чтоб страшно, не по себе. Знаете почему? Мне казалось, что у этой леди на голове рога, это очень сильно впечатлило меня, — молодой человек широко улыбнулся. — Я минут пять смотрел на нее и не понимал, зачем девушке рога, что она — черт, что ли? Я спросил у дяди, почему у этой дамы рога растут, ну а он ответил, что это вовсе не рога, а такая прическа. Мол, в те времена такие прически были модными. Ну и тогда для меня все стало ясно, но впечатление уже осталось в детской душе, и с тех пор я всегда избегал вида этого полотна, когда бывал у дяди.

— А сейчас? Не жутко?

— Нет… уже нет. Последний раз я видел ее лет десять назад, видимо изгладился мой страх перед чертоподобной дамой.

Молодой человек отвел взгляд и принялся молча рассматривать другие репродукции, а Катрина вновь стала изучать журнал, с удивлением ощущая в душе некую легкость, в первый раз которую она почувствовала, как только парень вошел в павильон и еще не видя его. Минуты две прошли в молчании, и тут девушка интуитивно ощутила, что незнакомец сверлит ее взглядом. Катрина подняла глаза и убедилась в этом, парень пристально смотрел на нее в упор, он не улыбался, но девушка невольно почувствовала, что ее губы медленно растягиваются в улыбку.

— Вы очень красивая, — тихо проговорил молодой человек.

Тут Катрина почувствовала, как в ее душе что-то поднялось с самых глубин, на лице ее заиграла очаровательная улыбка смущения, она повела головой и потупила взгляд, рука соскользнула со стола, затем дернулась и машинально перевернула страницу журнала, что было делать вовсе не нужно. Катрина часто слышала комплименты в свой адрес, но в только что услышанных словах девушка, как ей показалось, ощутила какую-то правду и искренность, что отличает комплимент симпатии от комплимента вежливости или выгоды. Ей стало невероятно приятно, и вместе с тем она растерялась как юная девочка.

— Спасибо, — только и смогла выдавить она, да и то, не поднимая глаз.

Она даже не понимала, нужно ли сейчас говорить что-то еще, и если нужно то что, и вообще нужно ли сейчас ей что-либо делать. И она просто бесцельно водила глазами по журналу и столу все с той же смущенной улыбкой на лице, иногда поднимая взгляд на парня, который с невозмутимым видом рассматривал теперь стеллаж с настенными часами.

Катрина понимала, что этот молодой человек ей приятен, и что ее ощущения сейчас обострены. Но вдруг, ни с того ни с сего в ее воображении явился покойный муж… и он не улыбался. С лица Катрины улыбка тоже исчезла. «Да, он приятный, но не более» — пронеслось в голове девушки.

— Как вас зовут? — вдруг спросил парень.

— Катрина, — ответила девушка.

— Катрина, — повторил парень и улыбнулся, — и имя у вас красивое.

Улыбка вновь вернулась на лицо девушки.

— Очень приятно Катрина. Меня зовут Ричи.

— Взаимно, Ричи.

Несколько секунд они молча смотрели в глаза друг другу. Ричи первым отвел взгляд, и, указав на большие деревянные часы с фигурными стрелками, сказал:

— Интересные часики, такой себе средневековый стиль.

— Да, есть такое… они, кстати, говорящие.

Ричи изобразил на лице выражение испуга, чем вызвал смех девушки.

— Не понял? — произнес он, прищуривая глаза.

— Ну, в смысле там есть функция, которая может заставить говорить который час через определенные промежутки времени, которые вы сами зададите, — широко улыбаясь, пояснила девушка.

— О, Господи, — выдохнул парень, — нет… к такому я еще не готов.

— Почему? — засмеялась девушка.

— Ну… не знаю… говорят… — тут Ричи принял серьезное выражение лица, — говорят, если говорить со стенами, то стены рано или поздно начнут отвечать. Думаю, то же самое и в этом случае: если часы будут говорить со мной, то рано или поздно я начну говорить с ними.

Катрина невольно вздрогнула, и улыбка застыла на ее губах, но Ричи не заметил этого, продолжая рассматривать часы.

— Хотя… — парень вновь улыбнулся, посмотрев на девушку, — может это и не так плохо. У всех ведь есть недостатки, без исключений, — он, сделал шаг навстречу девушке. — Знаете, какой у меня недостаток?

— Какой? — Катрина вышла из оцепенения.

— Я быстро влюбляюсь.

И вновь Катрина немного растерялась, и, опустив взгляд, повела головой. И вновь в ее воображении всплыл образ мужа, лишь на одно мгновение.

— А у вас? Назовите ваш недостаток? Осмелитесь?

Катрина, сама того не заметив, заговорщицки прищурилась и задумалась.

— Ахаха, — засмеялся Ричи, — вы задумались, вы считаете себя идеальной…

— Нет, вовсе нет, — Катрина тоже засмеялась. — Я задумалась просто, какой из них выбрать, их очень много.

— Не верю, — парень нежно взглянул в ее глаза. — Ну, выберете тот, который сейчас вам ближе других. Можете?

— Да. Я редко влюбляюсь, — и тут девушка поняла, что уже начинается флирт. Поняла, что ей это вроде и нравится, но не поняла хорошо это или плохо.

— Вот как! — парень поднял взгляд вверх и, засмеявшись, сделал шаг назад, а затем два шага вперед. Катрина тоже засмеялась, и их взгляды встретились, и девушке вовсе не хотелось отводить глаза, ей нравилось смотреть в его улыбающееся лицо и нравилось, когда он смотрел на нее своим проницательным и добрым взором. Тут Ричи сделал еще шаг навстречу, и теперь их разделяло расстояние в полметра — лишь стол.

— Катрина… можно предложить вам…

Парень даже не успел договорить. Как только он открыл рот, с необычайной яркостью девушке вновь предстал ее муж, без тени улыбки, с каменным лицом, на котором девушка читала не что иное, как осуждение. Внутри нее все дернулось, и резко отведя взгляд, она взволнованно перебила:

— Простите, Ричи… я не могу.

— Не можете что? — спросил парень, иронично склонив голову набок. — Я ведь еще ничего не сказал.

И опять Катрина ощутила, как под влиянием этого человека к ней возвращается веселость. Поняв справедливость его слов, девушка приняла удивленный вид и прямо сказала:

— Вы ведь хотели пригласить меня куда-нибудь.

Ричи секунду внимательно смотрел на Катрину, а затем, улыбнувшись, слегка откинул тело назад и воскликнул:

— Да даже в мыслях не было!

— Что?! — засмеялась Катрина и спрятала лицо в ладонях. — Боже, как неловко!

— Стоп, стоп, стоп! — заговорил парень смеясь. — Если вы так подумали значит… значит, вы подсознательно этого хотели, да? Хотели, чтобы я пригласил вас выпить кофе. Ну, Катрина, посмотрите на меня.

Девушка подняла свое смеющееся лицо и резко и весело ответила:

— Нет!

Она ожидала немного другой реакции и продолжения этой веселой сцены, но Ричи вдруг принял очень серьезное выражение, и тон его впервые за весь этот разговор сменился на холодный, и даже где-то вдалеке на жесткий.

— Почему нет?

Лицо мужа без тени улыбки и одобрения настойчиво вернулось в воображение девушки, обдав ее жутким холодом с головы до ног. Она закрыла глаза, а когда открыла их через две секунды, чуть не отшатнулась. На нее был устремлен холодный и пронзительный взгляд серых глаз, в котором не осталось и тени нежности, доброты или, хотя бы, веселости. Этот взгляд тысячей иголок вонзился в Катрину и проник в самую глубину ее сознания, как ей показалось. Длился он всего несколько мгновений и ушел также резко, как и появился. Катрине вдруг стало не по себе, но она тут же взяла себя в руки.

— Так что вы хотели спросить? — вздохнув, произнесла она.

— Я забыл, — парень улыбнулся, но на этот раз Катрина не смогла ответить тем же. Что-то изменилось уже в самом предмете разговора. Странно, но девушка ощутила, что это именно так, одной интонацией и одним взглядом Ричи аннулировал всю свою притягательность, и Катрина не понимая, как такое может быть, признала это. Одной интонацией и одним взглядом он смог сменить симпатию на чувство настороженности, ни испуга или тревоги, а именно настороженности.

— И все же? — настояла Катрина.

Ричи несколько секунд смотрел ей в глаза, и вдруг — поразительно, — девушка ощутила как обаяние этого парня, вновь круша все преграды, проникает в ее сердце и возвращает ей веселое настроение. Лицо Ричи расплылось в очаровательной улыбке и Катрина, разумеется, улыбнулась в ответ — искренне. И в этот момент подумала, что предыдущий эффект вообще не мог иметь места, что было невозможно, чтобы этот молодой человек вдруг заставил ее насторожиться. Нет, это было связано не с ним, как думала девушка.

— Ну ладно… — сказал парень. — Я хотел сыграть с вами в маленькую безобидную игру.

Это было не совсем то, что намеревалась услышать Катрина, но все же интересно.

— Что за игра?

— Ну… допустим вы хотите узнать обо мне что-нибудь… задаете один вопрос с двумя вариантами ответа — «а» или «б». Задаете быстро, чтоб я не успел толком осмыслить вопрос, а моя задача также быстро ответить, в первое мгновение — это и будет подсознательная правда, без лишних размышлений выпрыгнувшая на поверхность. Потом я задам вам вопрос и вы должны будете так же быстро дать ответ. Ну как, идет?

— Ну, давайте попробуем, — сказала Катрина, и подперев рукой подбородок лукаво прищурилась. — Вот только…

— Что?

— Какова цель?

— У меня она есть, — парень, загадочно улыбнувшись, склонил голову набок. — Я точно знаю, что спрошу. Так что начинайте.

— А почему это я должна начинать? — девушка сделала игриво недовольное выражение лица.

— Ну, знаете ли, — засмеялся Ричи, — моя игра и мои правила.

— Вот как. Ну ладно, так стоп… я так поняла, что эта игра не на победу или поражение?

— А вот тут не все так просто. После ответа начинаешь понимать проиграл ты или выиграл.

— Даже так, — Катрина усмехнулась. — А я не буду играть в философию, задам первое, что мне пришло в голову.

— Отлично.

— Что вы больше цените в женщинах? а) ум; б) красота, — быстро проговорила Катрина.

— Красота, — в тот же момент выпалил Ричи.

Секунды две они молчали, глядя в улыбающиеся лица друг другу.

— Вы выиграли или проиграли? — спросила Катрина.

— Глядя на вас, я понимаю, что выиграл бы в любом случае, — тихо ответил Ричи, с нежностью глядя на девушку.

— Очень мило, — в этот раз Катрина уверенно отреагировала на комплимент, и посмотрела в глаза парня. — Ну, Ричи, ваша очередь.

— Вы готовы? — спросил парень, и взгляд его стал пристальным. — Помните, ответ должен последовать сразу.

— Я готова, — девушка продолжала смотреть ему прямо в глаза.

— Ну что ж, отлично, — он помолчал три секунды и скороговоркой задал следующий вопрос: — Что бы вы хотели обмануть? а) жизнь; б) смерть.

— Жизнь! — вскрикнула Катрина и тут же вздрогнув, отшатнулась. От неожиданности девушка даже закрыла глаза. Напугал ее не столько ее ответ, сколько вопрос. Катрина ждала вопрос совсем в ином русле, но уж никак не думала, что с ней будут флиртовать вопросами жизни и смерти. Но самое главное, что когда Ричи задавал вопрос его тон вновь сменился на холодный и жесткий. А когда девушка открыла глаза, то увидела, что на нее вновь устремлен холодный и пронизывающий взгляд его серых глаз. Опять резкая перемена в этом странном парне произошла в одно мгновение, и Катрине снова стало не по себе.

— Это не смешно Ричи, — произнесла она серьезно, с усилием глядя ему в лицо.

— Никто и не смеется, Катрина, — парень больше не старался выглядеть добрым, нежным и дружелюбным.

Несколько секунд они смотрели друг на друга в упор. Ричи, видя, что девушка не отступает, первым отвел взгляд и произнес:

— Под конец разговора я вас разочаровал, не так ли?

— Да, есть немного.

Парень несколько раз кивнул головой, при этом на лице его вырисовывалась неприятная, язвительная ухмылка.

— Вот и славно! — резко сказал он и направился к выходу, но, не дойдя до него три шага, остановился и, повернувшись к девушке, заговорил тем же холодным тоном: — Катрина, мы могли бы сходить куда-нибудь и: а) я бы вам понравился; б) я бы вас разочаровал; мы могли бы встретиться во второй раз: а) вы бы стали смотреть на меня как на потенциального спутника жизни; б) я бы вас разочаровал; мы бы переспали: а) вам бы понравилось; б) я бы вас разочаровал; мы стали бы встречаться: а) вы бы мечтали выйти за меня замуж; б) я бы вас разочаровал; мы бы поженились: а) вы любили бы меня горячо и преданно; б) я бы вас разочаровал. Катрина… если бы я полюбил вас… а) я бы вас разочаровал…

Ричи в упор смотрел на девушку.

— Зачем вы это говорите? — спросила Катрина, внимательно глядя в ответ.

— Потому что вы мне очень понравились. Очень понравились, Катрина.

Девушка молчала, оба не спускали друг с друга глаз.

— Катрина… — сказал парень, спустя несколько секунд. — Когда искренне и страстно любишь человека — он начинает бояться.

Ричи повернулся и ушел. Выходя, он случайно зацепился полой плаща за угол одного из стеллажей.

Минут пять девушка продолжала смотреть на выход из своего павильона, обдумывая то, что с ней произошло. Пыталась понять, что же имел в виду этот парень и какое же окончательное впечатление он произвел на нее. Да, он был невероятно обаятельный, он был внешне красив, но было в нем что-то зловещее. Хотя… может это девушка неправильно расценила и интонации в его голосе, и выражение во взгляде, может он вкладывал в них один смысл, а Катрина воспринимала все иначе. Но этот холод во взгляде и в голосе Катрина не просто видела и слышала, она чувствовала их душой и прекрасно это понимала. Тут взгляд ее скользнул по полу и остановился на маленьком черном предмете. Приглядевшись, она поняла, что это пуговица, которая оторвалась от плаща Ричи, когда он выходил. Девушка подошла и подняла ее, думая о том вернется ли парень или нет, и хочет ли она увидеть его снова или нет? Катрина пришла к выводу, что если и хочет, то уж точно не сегодня. Она села за стол и положила пуговицу в ящик стола, и вновь в голове ее возник образ мужа — с серьезным и, как казалось Катрине, осуждающим выражением лица, и непонятное ощущение виновности заиграло в глубине ее души.

Катрина откинулась на спинку стула и закрыла лицо руками. Тут она почувствовала себя невероятно уставшей, голова немного побаливала, и ей захотелось прилечь. Было только четыре часа, и девушка заварила кофе, в надежде, что он ее взбодрит. Чтобы сэкономить силы и энергию Катрина решила сегодня стараться больше не думать ни о Ричи, ни о Лине, ни о чем-либо другом, что начинало бередить ее уставший мозг. Хоть и понимала, что выбросить из головы события этого дня у нее не получится. Также она четко понимала и чувствовала, что необъяснимое чувство тревоги и беспокойства, которое неотступно сопровождало ее с раннего утра — исчезло прочь, только она увидела этого странного молодого человека. Исчезло и больше не беспокоило.

За пуговицей Ричи не вернулся.

…Лежа в горячей ванне в конце дня, Катрина вновь вспомнила его вопрос, который так ее напугал. Вопрос о том, что бы она хотела обмануть — жизнь или смерть. Сейчас в расслабленном и более спокойном состоянии ее удивляло, почему этот вопрос произвел на нее такое впечатление. Удивляло, ибо как казалось девушке, вопрос этот сам по себе не имел контекста — обмануть ни жизнь, ни смерть невозможно… как ни старайся — а конец один и тот же. Но… Ричи сказал, что твердо знает, какой вопрос он хочет задать — значит, и смысл он в него вкладывал. Почему жизнь?..

«Да пошло оно все на хрен! — мысленно воскликнула девушка, — Господи, не хватало мне еще ломать голову о каких-то вопросах жизни и смерти… все, спать, хватит на сегодня головоломок и полоскания мозгов. В конце концов — я не виновата, что вокруг меня одни психи. А кто виноват?»

Сидя на кровати, перед тем как лечь, Катрина впервые за вечер обратилась к мужу:

— Да, милый, все неправильно… Я опять чувствую, что все неправильно, все идет не так как надо. Тяжелый день, я очень устала, нервы мои расстроены… принес бы ты мне чая, — девушка улыбнулась фотографии в рамке. — Я думаю мне нужен отдых, нужно съездить за город, сменить обстановку хоть на пару дней, сбежать от всех мыслей. У меня ощущение, что все эти мысли, усиленные моим природным идиотским даром заострять внимание на пустяках и ненужных мелочах держат меня в плену. Да, такая вот моральная тюрьма, которую я, сама того не осознавая, для себя создаю. Наверное, не только одна я, думаю у каждого человека есть такая тюрьма… попадаешь в нее за что-то мелкое и несущественное, так, легкое преступление перед собственной душой, а потом… серьезней и серьезней, и вот сам того не замечая становишься рецидивистом, и условия содержания под стражей все более суровые и суровые. И вот наступает момент, когда ты думаешь, что ты уже опытный преступник и на этот раз все пройдет гладко и чисто. Но это только в планах — на самом же деле все с треском проваливается, и все. Суд и пожизненное. Пожизненное в клетке собственной души, наедине со всеми своими страхами и воспоминаниями, наедине с преступлениями самого себя против самого себя. Да… а ведь бывает и не пожизненное, а смертная казнь. Да, милый, у каждого есть свой ад. Каждый в своем аду.

Катрина замолчала глядя на фотографию мужа, и по щеке потекла слеза.

— Ну вот, — девушка засмеялась, вытирая слезу, — опять раззадорила себя всякой чушью… ну, может, хоть ты посмеялся. Ладно, хватит с меня сегодня этого сегодня. Я люблю тебя.

Катрина поцеловала фотографию и легла в постель.

— Спокойной ночи.

Девушка уже была в состоянии граничащем с погружением в сон — мысли смешивались и убегали, веки сомкнулись, еще секунду и она бы крепко уснула, но вдруг…

— Спокойной ночи.

Голос похожий на скрежет стали, холодный и невероятно сильный прозвучал как гром среди ясного неба и эхом отозвался от стен спальни. Катрина подпрыгнула на кровати, затем села и, обхватив колени руками, тревожно озиралась по сторонам. Она ясно понимала, что она услышала этот голос, что он был не во сне, а наяву, но не понимала как такое возможно. Девушка потянулась к выключателю ночника, испытывая при этом страх, что сейчас кто-то или что-то схватит ее за руку. Но когда тусклый свет осветил комнату, ничего и никого, кто бы мог это сделать, она не увидела. Мороз пробегал по ее коже, сердце бешено колотилось, и на лбу выступила испарина; девушка тяжело дышала и боялась закрыть глаза. Катрина могла бы списать это на усталость и сонное наваждение, как бывает, когда засыпая, кажется что слышал некий шорох или возглас… но не в этот раз. Девушка могла поклясться чем угодно, что это была не слуховая галлюцинация — этот голос… никогда прежде она не слышала такой силы тембра и интонации, в одно мгновение перевернувшей ее душу. Она чувствовала невероятный страх, ей хотелось умыться и выпить воды, но она боялась встать с постели. Только спустя несколько минут к ней вернулась способность размышлять: «твою мать, я слышу голоса… все, это конец. Я рехнулась… я сумасшедшая, я сошла с ума, я слышу голоса. Как это возможно, как? Что за бред, никого нет, а голос был. Никого нет, а голос был. Значит он в моей голове, значит, я сошла с ума. Погоди, погоди родная… день был просто ужасный, день был невероятно тяжелый и эмоциональный, разумеется, это не могло не отразиться на нервной системе. Понимаешь, дорогая, это просто стресс. Да, голос мог прозвучать, но это не значит, что ты сошла с ума. Сейчас же он молчит, не ведет с тобой беседу… так что, возьми себя в руки, ты очень напугана и вполне обоснованно. Но это просто небольшой нервный выплеск, просто последствие трудного дня, а сумасшествие тут не причем, завтра утром проснемся, и все забудется. Так что сходи выпей воды и ложись спать». Мало-помалу Катрина успокоилась и все-таки сходила на кухню, голос здравого смысла преобладал над страхом, и убедил девушку в справедливости собственных доводов, но ночник девушка все же оставила включенным. А когда вновь легла в постель то невольно ощутила, что стены спальни все еще хранят этот зловещий голос. Она приоткрыла глаза и взглянула на фото мужа.

— Что-то со мной не так, дорогой, что-то не так… что?

Усталость снова стала брать верх и девушка чувствовала, что погружается в нездоровый сон.

— Все!

Катрина просто взлетела с кровати и бросилась к выключателю, чтобы зажечь люстру, но запутавшись в одеяле, упала. Ей казалось, что она барахталась в нем как минимум минут десять, пока все же не откинула его и не достигла стены. Прекрасно помня, где находится выключатель, она в судорогах шарила рукой по стене, но чертова кнопка все не попадалась. Паника в девушке нарастала в геометрической прогрессии, страх затмил все чувства и готов был разорвать ее на части. Выключатель, наконец, нашелся, яркий свет ударил в глаза, девушка зажмурилась и, не устояв на ногах, вновь упала. Борясь со светом, который нисколько не добавлял уверенности, она отползла в угол и забилась в него как загнанный зверь, обхватив ноги руками. Она хотела закричать, но из горла лишь вырвался сдавленный хрип.

— Какого хрена! Кто здесь?!

Катрина дрожала всем телом, зубы стучали как при сильном морозе, она не чувствовала ничего кроме невероятного страха и вибрации стен, порожденной этим громовым возгласом, словно два куска железа резко оцарапали друг о друга. Даже если бы она понимала, что вопрос адресовать некому, она все равно задала бы его, так как разум перестал ей служить, сраженный обуявшим ее страхом.

— Кто здесь? — повторила она, бегая взглядом по стенам спальни, но ответа не последовало. Первая мысль, которая прорвалась сквозь страх в мозг девушки — немедленно покинуть квартиру, просто убежать отсюда куда глаза глядят, но опять же, она не могла даже пошевелиться от ужаса, который испытывала.

— Сумасшедшая, — прошептала она. — Все… приехали.

— Ага. Но не спеши, — прогремело в спальне.

Катрина с силой сжала ладонями голову.

— Кто это? Кто здесь? — кричала девушка, не помня себя от ужаса, заметив при этом насмешку в последних ей адресованных словах.

— Во-первых, не кричи и успокойся.

Катрину затрясло и ей показалось, что она теряет сознание, но через секунду дрожь прошла, а крик готовый было вырваться наружу, застрял в горле. Часто и судорожно дыша, девушка проглотила комок в горле и с ужасом поняла, что она повиновалась. Она смотрела в пространство перед собой, но ей казалось, что она ничего не видит, она боялась пошевелиться, но чувствовала, что даже если бы решилась на это, ничего бы не вышло — ноги и руки онемели от ужаса.

— Вот хорошо. И не бойся.

Голос перестал раздаваться раскатами грома, он стал негромким, но сила и ощущение твердости стали в нем, никуда не делись. Даже наоборот, став тише он стал еще сильнее, словно громкость перешла в силу внушения, которую Катрина явно чувствовала, и понимала, что этот голос ей приказывает, а не просит, и противится ему, у нее нет ни сил, ни способности. Девушка заметила, что к ней возвращается способность мыслить, дыхание выравнивается, хоть и остается учащенным и самое интересное — уходит этот животный страх.

— Я сошла с ума? — спросила девушка, как только обрела способность говорить.

— Нет. Ты не сошла с ума.

И тут Катрина заметила, что этот голос идет не из пространства в голову. С ужасом она поняла, что происходит совсем наоборот: голос, рождаясь в ее голове, волной вырывался наружу — это открытие заставило девушку съежиться в своем углу и ощутить прилив новой волны ужаса.

— Я слышу тебя в голове, значит я псих.

— Все происходит в голове, все рождается и умирает в твоей голове. Больше нет ничего. Прежде чем делать выводы касательно сумасшествия, задумайся о наличии ума.

— Кто со мной говорит? — девушка ощутила, что способна, наконец, держать себя в руках.

— На этот вопрос я бы тоже хотел знать ответ, — прозвучало с усмешкой.

— Что тебе нужно?

— Поговорить.

— О чем?

— О тебе.

— Разговор этот заканчивается прямо сейчас, — дрожащим голосом сказала Катрина и тут же почувствовала, что никакой убедительности ее слова не несут. — Я не сумасшедшая… это просто…

— Я и не говорил, что ты сумасшедшая. Как раз наоборот, если ты помнишь, — насмешливо перебил голос.

— Ты говоришь из моей головы. Это признак шизофрении, — Катрина сжала голову руками, — мне нужно к врачу.

— Да что ты… — голос засмеялся, — ну давай, тогда говорить придется не со мной, а с другими, с сотней других милых голосов, которые поселятся в твоей дурной головешке. Да Катрина, милые врачи и прекрасные препараты заставят тебя почувствовать всю прелесть сумасшествия.

— Мне нужна помощь, я тебя не контролирую, — простонала девушка.

— Ты не псих, — рявкнул голос, заставив Катрину вздрогнуть и поднять глаза. — У сумасшедшего никогда не возникает сомнения в своей адекватности, запомни это, он пытается доказать, что он нормальный. Сумасшедший на твоем месте уже давно вел бы со мной оживленную беседу, считая, что говорит с самим Господом, даже предложил бы чаю… в отличие от тебя. Псих не сидел бы в одной ночной рубашке в углу и не кусал бы кулаки. Он был бы рад говорить со мной. Другое дело, что я бы с ним не разговаривал. Я не разговариваю с сумасшедшими. Какой с них спрос?

Катрина вновь ощутила колоссальную силу внушения звучащую в этом голосе. Она молча призывала бога и всех святых на помощь, просила у них сил противиться искушению отвечать этому «нечто», молилась чтобы этот кошмар закончился так же внезапно как начался, просила проснуться и ничего не помнить, умоляла бога заткнуть рот ее собственному мозгу. Но с отчаянием понимала, что все это безрезультатно. Понимала не потому, что голос не уходил, а потому что каким-то непонятным образом знала, что голос не уйдет, и отчаяние ее от этого усиливалось. Более того, она понимала, что не может противиться силе его внушения.

И только она об этом подумала, голос этот прочитал ее мысли и сказал:

— Если ты перестанешь нервничать, перестанешь считать себя сумасшедшей и перестанешь бояться — я перестану тебе приказывать. Я вообще не вправе тебе приказывать, я могу лишь просить. Но пока ты не успокоишься и не начнешь говорить со мной на равных, мы не сможем прийти ни к чему хорошему. Поняла?

— Кто бы ты ни был, — Катрина замотала головой, — пошел на хрен из моей головы, чертов ублюдок! Никаких разговоров между нами не будет, я этого не хочу, и этого не будет.

И тут девушка заметила, что она, действительно, может найти в себе силы быть совершенно спокойной, и даже не бояться. Она чувствовала, что способна твердо оценивать ситуацию — насколько это вообще было возможно; может руководствоваться своим разумом — если от него хоть что-то осталось; может говорить на равных с этим голосом — если только это действительно было в ее власти. К ней начали возвращаться силы и уверенность, и девушка попробовала аккуратно встать на ноги.

— Будут, Катрина, будут… — в то время слышала она, — будут, и ты прекрасно это знаешь. Будут, потому что ты этого хочешь, но боишься в этом признаться. А теперь — спокойной ночи.

И только Катрина встала на ноги, голова ее закружилась, ноги подкосились, и она без сил опустилась на пол, на одеяло, вместе с которым она слетела с кровати, и сознание покинуло ее.

Катрина проснулась от дикой головной боли. Она лежала на полу, на скомканном одеяле, мокрая от пота. В первый момент она ничего не поняла, села и, схватив голову руками, попыталась сквозь дикую боль восстановить события минувшей ночи. И вспомнила… вспомнила ужасный голос, и вздрогнула. Вспомнила весь разговор до мельчайших подробностей, а вспоминая, уверяла себя, что все это ей приснилось.

«Иначе и быть не может, — думала девушка, — что еще за бред? Господи, как же, видимо, я была вчера вымотана, если мне такое привиделось и услышалось. Все, дорогая, надо брать ситуацию под контроль и серьезно задуматься о своих нервах. Это ведь был сигнал, настоящий сигнал о том, что я теряю над собой контроль. А что, если? Что если не привиделось? Что если все это было на самом деле? Нет. Нет и еще раз нет… — пыталась она прогнать эти мысли. — Где же он тогда сейчас? Его нет».

Катрина прищурилась и осторожно огляделась по сторонам.

— Эй… — тихо позвала она. Ответа не было, девушка подождала минуту, напряженно прислушиваясь, и повторила: — эй, ты здесь?

Она продолжала настороженно прислушиваться, чувствуя, как ее начинает охватывать радость и покой, несмотря на ужасную боль в голове. Тишину в комнате нарушало только дыхание Катрины, никаких голосов или даже их предвестников заметно не было. Девушка улыбнулась и, закрыв лицо руками, засмеялась. Она смеялась над самой собой, с немалой долей сожаления к самой себе, смеялась над собственным больным воображением и собственным страхом, который она испытала минувшей ночью благодаря своей воспаленной фантазии. Затем девушка резко выдохнула и встала. Первым делом, она приняла сразу две таблетки обезболивающего, после чего принялась приводить в порядок постель. Только тут Катрина вспомнила о работе, и, взглянув на часы, обнаружила, что уже начало одиннадцатого, а магазин она открывает в девять. Решение пропустить сегодня один день пришло быстро и казалось вполне адекватным. Катрина прилегла на кровать, чувствуя, как отступает боль и как хорошее настроение неотвратимо охватывает ее душу, несмотря на все треволнения. Полежав минут пять, Катрина прошла на кухню, но тут же вернулась и, нагнувшись поцеловала фотографию мужа.

— Доброе утро, милый.

Вновь вернулась на кухню и сделала себе кофе. Катрина распахнула окно в надежде, что свежий воздух разгонит последние тени ее волнений, но на улице в этот день стояла духота, и дело шло к дождю. Задумавшись, что предпринять и как развеять себя в сегодняшний день, девушка поняла, что и забыла, что такое развлечения и как развлекаться. Прогулка под дождем в ее планы не входила, но оставаться дома тоже не хотелось. Не допив кофе, она налила себе бокал вина и выпила двумя большими глотками, после чего отправилась в душ.

Стоя под горячими струями, Катрина представляла, как вода смывает с нее негатив, освобождая от чего-то тяжелого и, возможно, даже разрушительного. Очень нехотя, и даже через силу своего разума девушка решилась признаться в самой вероятной причине ее вчерашнего расстройства. Она признала, что причиной этому был парень по имени Ричи и ее подсознательное и абсолютно необоснованное чувство вины перед мужем. Катрина не понимала, откуда взялось это чувство вины, но помнила, что проявляться оно начало еще во время разговора с парнем; в лице ее мужа, неотступно являвшегося ее воображению. Катрина задумалась над тем, если бы ее муж был жив, можно было бы расценивать вчерашнюю сцену с Ричи как повод к ревности. Сознательно нет, потому что на самом деле, это был просто безобидный разговор, может с легкой долей флирта, но и над этим еще стоило подумать. В конце концов, даже когда девушке показалось, что ее хотят куда-то пригласить, она прервала парня и заранее оборвала этот разговор, сказав «нет». Вот именно… откуда-то из глубины души проступило прозрение, которого боялся разум Катрины. Ей показалось, что ее хотят пригласить. Ричи был прав — подсознательно ей хотелось, чтобы он позвал ее после работы выпить кофе. Но опять же, хоть Катрина и признала, что ей этого хотелось, в то же время она чувствовала, что вряд ли бы согласилась. То есть… выходило, что симпатия к парню была, но дать ей волю, Катрина бы не осмелилась.

Девушка выключила воду и удивленно улыбнувшись, покачала головой, поражаясь собственным признаниям и мыслям. «Да тут и не мудрено с ума сойти» — подумала она. Катрина вышла из ванны и подумала о том, что хорошо бы выпить еще…

— Доброе утро!

Катрина вздрогнула от неожиданности и попятилась к стене, в один момент в ее душе все перевернулось и упало. Страх волной начал подниматься глубоко в душе, но уже в следующее мгновение стал затихать, и девушка поняла, что не боится, а просто тихо поражается. В один момент она поняла, что была готова к такому исходу, а может даже ждала его.

— Мать твою… — протянула она, опираясь спиной о стену. — Все-таки — это правда.

— Ахаха! Вот уж позабивала! Эффектно я появился, не правда ли?! Круто, правда, ты думала, что этого уже не будет, а я — вот он! Вот он я!

Голос звучал бодро, весело и крайне издевательски, но Катрина поняла: какую бы интонацию он ни приобрел — от детского плаксивого всхлипывания до агрессивного повышенного тона, сила и стальной оттенок его никогда не покидают.

— Пошел ты на хрен, — простонала Катрина.

— Нет! Не пойду. Я останусь с тобой, мне нравится с тобой, я так давно мечтал о том, как мы будем с тобой разговаривать по душам… Черт, сколько же нам нужно друг другу рассказать. Во многом нужно признаться, особенно тебе… Проклятье, как же я счастлив, что мы можем теперь общаться, вот так запросто — ты и я, и больше никого. Это потрясающе. Это нужно отметить, да, ты ведь как раз собиралась выпить, когда я тебя перебил. Давай же, давай выпьем вина…

Катрина не двигалась с места. Ей не было страшно. Вместо страха было лишь раздражение, порождаемое наглым, издевательским и насмешливым голосом исходившим из ее головы.

— Ну же, Катрина! Ну, что ты застряла на месте, будто черта увидела. Ахаха! Ну, давай выпьем, ты даже не представляешь, какое для меня будет удовольствие… да что там удовольствие, честь! Для меня будет честью пропустить стаканчик-другой в твоем обществе. Прошу тебя, не лишай меня этого счастья.

— Ты не думаешь, что с моей стороны будет крайне лицемерно — пить и разговаривать с тем, кто мне отвратителен, — к своему удивлению девушка заметила, что может отвечать этому голосу уверенным тоном, под стать ему же.

— Я это исправлю, — смиренно залепетал голос в ответ. — Обещаю тебя не раздражать и не расстраивать, если ты не будешь от меня отворачиваться. Просто ты не понимаешь, что для меня значит вот так с тобой общаться. Сколько лет мы знаем друг друга, и вот наступил этот миг. Прошу, давай выпьем, просто момент не будет полным, если мы не выпьем… ну, ведь так же принято — после долгих расставаний и разлук следует выпить. А у нас вообще отдельный случай — мы в первый раз в жизни разговариваем.

Катрина закрыла лицо руками.

— Ну же, Катрина, не стоит из-за меня противоречить собственным желаниям, — интонация начала слегка заметно меняться в более жесткую сторону.

Следуя странному посылу разума, однако, вполне осознанно, Катрина прошла в кухню и налила себе второй за сегодня бокал вина.

— Да-да-да! — подначивал ее голос, — еще немного, ну еще пару капель… ну ладно, и так сойдет — лучше, чем ничего.

Девушка прошла в спальню и села в кресло.

— Скажи тост.

— Пошел на хрен! — ответила Катрина, стараясь быть жесткой, и у нее это вполне получалось. — Тебя нет!

— Ладно, тогда я скажу тост, — весело сказал голос, словно пропустив последние, адресованные ему, слова, и торжественно заговорил: — Итак, так как я никогда с тобой не разговаривал, то не обессудь, если мое красноречие оставляет желать лучшего, в конце концов, ты сама в этом виновата. Тост у меня очень простой…

Не обращая внимания на то, что она слышала, Катрина сделала большой глоток, но голос сделал вид, что не заметил столь оскорбительного поступка прерывавшего его на полуслове и продолжал:

— …Простой, но очень емкий. Давай выпьем за истинную дружбу и взаимопонимание! — он сделал паузу, словно ждал похвалы для своих слов, а не дождавшись вновь заговорил, сменив торжественный тон на смиренный: — Ты не злись на меня, подруга, за то, что я вчера тебя немного напугал, но ты бы испугалась в любом случае. Но теперь я вижу, что ты не боишься и я искренне тобой восхищаюсь, но по-другому и быть не могло… как можно бояться, когда чувствуешь рядом того на кого можно положиться и кто готов прийти на помощь. Конечно, это я про себя. И я докажу тебе свою преданность не словом, а делом. Да, Катрина, ты поймешь, что ближе и роднее, чем я, у тебя никого не было и быть не может. Сейчас ты просто мне еще не доверяешь, но поверь, я сделаю все, что от меня зависит, чтобы это изменить.

Катрина молча сидела с бокалом вина в правой руке, и смотрела на экран выключенного телевизора, в отражении которого видела свой силуэт. Видела как человека со стороны, и понимала, что этот человек сейчас слышит голос — голос, исходящий из его головы, слышит так же, как если бы кто-то сидел рядом и говорил. Видела человека, который явно сходил с ума. Голос помолчал с минуту и продолжил, приняв на этот раз интонацию доброты и нежности, что у него без труда получилось.

— Повторяю еще раз — ты не сумасшедшая. Вспомни то, что я говорил тебе вчера о сумасшедших, вспомни и сравни себя с ними. Вот именно — ничего общего. Катрина… давай поговорим. О чем бы ты хотела со мной поговорить? Можешь спрашивать абсолютно все, все что захочешь. Никаких барьеров в общении. Ну, скажи… ну разве встречала ты в жизни хоть одного человека, с которым могла бы говорить абсолютно все, все что только придет тебе на ум? Человека, у которого ты могла бы спросить что угодно, и он бы без тени сомнения ответил тебе. Встречала ли ты человека, который готов выложить тебе абсолютно все? Все — только спроси, и готов бесконечно выслушивать тебя. Да Катрина, именно слушать, хоть ночи напролет. Слушать не равнодушно, а с искренним участием. А? Встречала ли ты человека, который не имеет от тебя ни одного секрета, ни одного маломальского секретика? Человека, который готов не судить тебя, а понимать. Готов быть надеждой и опорой во всем. Во всем! В каждом шаге, который бы ты не предприняла. Человека, который любит тебя любой — чистой и грязной, худой и толстой, умной и глупой, веселой и плачущей, ухоженной и с небритыми ногами? Встречала ты такого человека? Катрина, ну ответь мне… Человека, который попытается тебя оправдать, если ты будешь заслуживать оправдания и укажет на ошибки, которые нужно исправить, и подскажет, как их исправить. Человека, который никогда, слышишь, никогда тебя не бросит и не оставит на произвол. Катрина, милая, ответь мне.

Катрина вторым большим глотком допила вино и поставила бокал на журнальный столик, продолжая рассматривать себя в отражении экрана.

— Не хочешь отвечать… — продолжил голос через полминуты, вновь сменив интонацию, и теперь звучал глубоко разочарованно. Катрина отметила про себя, что все интонации удаются ему с невероятной легкостью и несут потрясающую искренность и артистичность, но не театральную артистичность, а типично жизненную, которую приятно воспринимать на слух. — Мне очень жаль. Хотя нет… не то, чтобы жаль, ведь я прекрасно знаю ответ, который бы ты дала, если бы была искренней. Да и не ждал, что ты признаешь во мне все эти качества. Но я действительно этот человек, можешь не верить, но это так. Я единственный, на кого ты можешь рассчитывать, не боясь быть обманутой. Да, Катрина, так и есть. Я, и только я — тот, кто тебе сможет помочь и не попросит взамен ничего, кроме дружбы. И если наша дружба примет двусторонний характер, твоя жизнь изменится и многое, о чем ты не подозревала, всплывет на поверхность, многое, что казалось тебе сложным и непонятным, станет прозрачно простым, многое, чего ты боялась, станет безобидным. Очень многое, что было скрыто завесой тайны, откроется тебе. Да, Катрина, наша дружба сослужит тебе огромную выгоду, но как я уже сказал, дружба должна быть двусторонней. Ты готова быть моим другом, Катрина? Все молчишь? В отличие от многих, я не пытаюсь навязать тебе дружбу, я просто предлагаю тебе честную и бескорыстную дружбу, и уверяю тебя — я отличный друг, Катрина. Я лучший из всех возможных друзей. Я — твой лучший и настоящий друг, — вновь с последними словами выражение голоса начало медленно склоняться в более жесткую сторону.

Катрина вскочила и бросилась к музыкальному центру. Схватив диск группы «Metallica», она вставила его в проигрыватель и включила на полную громкость. Когда заиграла музыка, голос вдруг отступил, на что девушка сильно и не рассчитывала. Вот композиция закончилась, и голос не возвращался, и хоть Катрину не сильно обрадовала перспектива целый день слушать тяжелую и громкую музыку, она была готова и к этому, только бы избавить себя от этой компании.

Радость длилась недолго. Когда заиграла следующая песня, буквально на третьей строке пространство спальни взорвалось просто нечеловеческим вокалом, который перекрикивал и вокалиста и аккомпанемент — настолько сильным и агрессивным, что, несомненно, сам Джеймс Хэтфилд позавидовал бы. Взрываясь в голове девушки, он вырывался наружу и заставлял дрожать стекла и вибрировать стены и пол. Катрина рванулась обратно к центру, чтобы выключить музыку, но вдруг остановилась и вслушалась в то, о чем пелось в песне, и что подхватил голос:

— So tear me open, pour me out

There’s things inside that scream and shout,

And the pain still hates me

So hold me until it sleeps.[1]

Катрина вышла из оцепенения и выключила музыку.

— Нет-нет-нет, — завопил издевательски голос. — Зачем ты выключила? Отличная песня, включи обратно. Ну? Ну что ты за человек? Черт! Ты специально ее выбрала, а? Пока оно не уснет, да? Ты подсознательно схватила этот диск, знала, что там эта песня, как же в тему, а? Давай послушаем еще раз, а?

— Я схватила первый попавшийся диск, — закричала Катрина и, схватившись за голову, вновь опустилась в кресло.

— Ну, не важно, главное — под ситуацию, да? Интересно, что имеется в виду? О чем эта песня? Ты ведь не впервые ее слышишь? Да и не важно! Интерпретировать можно по-разному, главное, что слова из этих строк сейчас подходят тебе как нельзя близко, правда? Катрина, правда? Держите меня, пока оно не уснет, а? А если не уснет, Катрина? Что тогда? Катрина? Где ты была раньше? Все! Проснулось! Поздно.

— Кто ты? — спросила девушка, поднимая взгляд.

— Я же уже говорил, — голос продолжал звучать издевательски, — на этот вопрос должна ответить ты. Подумай, Катрина, подумай…

Девушка опустила взгляд и тяжело задышала. В горле ее встал комок, рожденный страшной мыслью, которую она силилась прогнать, отказывалась верить в нее и не могла допустить, чтобы это было правдой. Понимая это, она все же, пересилив себя, произнесла медленно и сдавленным голосом:

— Нет, ты не он… не он. Я помню его голос — он был нежный и добрый, он никогда со мной так не разговаривал, он никогда не причинял бы мне боли. Он никогда не пугал бы меня, никогда, даже в шутку.

— Это ты о ком? — издевательски спросил голос.

— Нет, ты не можешь быть им, ни при каких обстоятельствах…

— Да о ком же ты?

— Ты не Пьер, — сказала Катрина, преодолев неимоверное сопротивление воли, с надеждой в голосе.

— Кто? — с презрением переспросил голос. — Ахаха! Ну ты даешь, как ты могла подумать такую чушь?! Этот неудачник, твой муженек? Ахаха!

От гнева у Катрины вздулись вены на шее. Она вскочила, схватила бокал и швырнула его о стену. Звук разбитого стекла заставил голос замолчать.

— Сука, если еще раз ты скажешь что-то подобное про моего мужа, — Катрина не кричала, но сама удивилась силе своего голоса, — я клянусь, я заставлю тебя замолчать, и способ этот тебе явно не понравится, это я гарантирую.

— Ого! — проговорил голос негромко и с изумлением. — Вот это да, я даже не ожидал. Ладно, на самом деле я сказал не подумав, правда. Просто вырвалось как-то само собой. Но поверь, — голос заговорил с оправданием, — я так не думаю, нет. Просто вдруг захотелось тебя уколоть немного, но я явно выбрал не тот метод, черт. Прости меня, я чертовски виноват, я не имел права так говорить, поэтому прости. А? Мир? Ну что ты, Катрина, не будем ссориться…

Катрина вновь опустилась в кресло, дрожа от злости, и сжав с силой подлокотник, она повторила вопрос:

— Кто ты?

— Ну что ты заладила? Кто, кто? Пойми, что это ты должна решать.

— Ты — зло? — девушка прищурилась.

— Возможно… — загадочно прозвучало в ответ, спустя пять секунд.

— Ты — оно?

— Не понял.

— Если ты воплощение зла, значит ты оно.

— Я же не сказал, что я зло, я предоставил выбор тебе, тебе решать — добро я или зло. А обращаться можешь как угодно — он, она, оно… мне не важно. Просто ты начала обращаться ко мне, как к мужчине, поэтому я уже к этому привык… да и ты, наверное, тоже.

Катрина покачала головой. Тут она заметила, что, несмотря на все непонимание и ужас происходящего, она чувствует в себе прилив сил — и моральных и физических, чувствует себя уверенной и способной на смелые шаги. Спустя минуту она резко встала и стала быстро натягивать на себя джинсы и свитер.

Голос завопил с радостью:

— Да! Да-да-да, идем гулять. Нечего сидеть в этих стенах, пойдем в свет! И дождь нам не страшен, ничто нам не страшно, когда мы вместе. О! Как же я счастлив, мы идем гулять — небо, деревья, свежий воздух.

Катрина наскоро причесалась и, накинув легкий плащ салатного цвета, вышла из квартиры, чувствуя острую необходимость в открытом пространстве и в обществе людей — хоть и пассивном, но все же в обществе.

Голос продолжал радостно верещать:

— Ты отлично выглядишь, все в порядке. Кстати, тебе совсем не обязательно обращаться ко мне вслух, просто подумай, что говоришь со мной… я пойму. А то еще чего доброго тебя не поймут окружающие. А они не поймут, им не понять, что такое настоящая дружба, доверие и взаимопонимание.

Катрина нисколько не удивилась тому, что говорить вслух не обязательно — это было понятно сразу. Выйдя на улицу, она прошла мимо своей машины и направилась в сторону сквера, через который проходила два дня назад.

— Да, не нужна машина, — продолжал лепетать голос, — так пройдемся, подышим, кости разомнем, дождя еще нет, а начнется так и не страшно. Может, в бар зайдем, выпьем, а может и напьемся! Сколько ты уже не позволяла себе больше двух бокалов вина, а? Два года? Твою мать, да что же это такое? Не позволять себе расслабиться — нет, это уже чересчур. Иногда надо хватить лишнего — это полезно, конечно, если это происходит не слишком часто. Алкоголь перезагружает мозги, да. Иногда нужно напиваться, нет, не напиваться, но входить в хмель — вот так правильно.

Голос помолчал и вдруг вновь заговорил с презрением:

— Ну что, Катрина, когда начнем общаться в двустороннем режиме, а? Ну спроси что-нибудь, что угодно, и я отвечу. Правда, отвечу… я ведь не твой муженек, до которого хрен докричишься…

Катрина застряла перед пешеходным переходом на другую сторону улицы. Она подождала, думая, что голос вновь начнет извиняться, но тот молчал. Она перешла дорогу, чувствуя, что в ней нарастает гнев, и голос заговорил с тем же презрением:

— Ну что? Чего ты злишься? Ты сама вынуждаешь меня на подобные слова.

— Я ведь тебя предупреждала, — по привычке вслух ответила девушка и оглянулась по сторонам, опасаясь, не заметили ли этого прохожие, однако смущения она не почувствовала.

— Предупреждала, и что? — голос зазвучал настолько отвратительно, что Катрину затошнило. — Ну, что ты сделаешь? Ну, скажи, что ты способна сделать, чтобы заткнуть мне рот. А, Катрина? Что же ты сможешь сделать для этого?

Катрина с отвращением отметила, что к такому повороту она не была готова; ей казалось, что она способна держать ситуацию в рамках некоторого контроля. И только сейчас, она ясно поняла, что голос позволяет ей так считать, когда ему это выгодно, но ни о каком контроле, речи и быть не может. Если кто кого и контролирует, то он ее, а не наоборот. Но странно — страха она не испытывала, она испытывала отвращение и злость, бесполезную злость, и этот факт неизбежно пришлось принять. И да, девушка с болью и разочарованием осознала, что сделать она не может ничего; по крайней мере, на данном этапе ей было нечего противопоставить этому голосу.

Тем временем она вошла в парк и присела на ближайшую лавку. Да, она продолжала чувствовать в себе прилив сил, но насчет ее мышления этого сказать было нельзя. Мысли ее носились в голове как сухие листья под силой ветра, и с большим трудом концентрировались. Вопросы, нуждающиеся в ответах, ни на шаг к ним не приближались, а ненужные и фоновые образы в ее голове, связанные с тем, о чем девушка вовсе не старалась задуматься, менялись как калейдоскоп, сбивая ее с пути размышлений. Все сводилось к голосу, который она слышала, но который никак не могла объяснить, кроме как помешательством. Кроме того, Катрина с отчаянием понимала, что неотвратимо, с каждой минутой, с каждым новым монологом, она принимает этот голос. С каждой минутой в ней неумолимо нарастает странное ощущение, что она слышала его всю свою жизнь, что он был с ней с самого рождения. Девушка понимала, что это не так, что он сопровождает ее около двенадцати часов, и с тем же отчаянием осознавала, что если так и будет продолжаться, то это убеждение рано или поздно возьмет верх — настолько липко и неумолимо оно впечатывалось в голову девушки. Осознание фатализма этого голоса было одной единственной яркой, четкой и стопроцентно утвержденной мыслью в ее мозгу, от которой она старалась избавиться, но та от этого только укреплялась и пускала корни глубже и глубже в сознание девушки.

— Катрина, — голос продолжал издеваться, девушка это чувствовала, — я заметил в твоей квартире одну странную деталь. Да, она меня удивила. А почему вторая комната заперта, а?

У девушки внутри все съежилось от отвращения и предвкушения какой-то моральной пытки.

— Там что-то произошло? Или может… проклятье, я даже не могу предположить, что могло послужить причиной такого странного поступка — взять и опечатать большую и уютную комнату, зачем? Ведь можно было бы использовать ее как кабинет, например, а? Или заняться искусством — живописью, допустим, и устроить ее как мастерскую. Вполне здравая идея, тебе так не кажется? Ну, если ты не любишь живопись, хоть я знаю, что любишь, ну ладно… ну сделала бы там спортзал, прикинь как круто — маленький спортзал в собственной квартире. Нет, не понимаю, зачем опечатывать комнату.

Девушка чувствовала, что голова ее начинает идти кругом, а тошнота усиливается. Ощущение безысходности вызывало в ней гнев, которому не было пути наружу, и гнев этот обращался против нее самой.

— Заткнись, — вновь вслух процедила Катрина, — заткнись, ублюдок чертов.

Голос сделал вид, что не заметил этих слов и продолжил:

— Это как, знаешь в фильмах ужасов, на чердаках закрывают какие-нибудь шкатулки с проклятьями, ящики с привидениями, опечатывают этот чердак или подвал и живут дальше, будто ничего не произошло. Вот мне что-то подобное в голову приходит. Живут рядом с призраками, которые только и мечтают вырваться наружу и пожрать своих хозяев. Правда? Так вот, я тут подумал, а не по той же схеме ты сработала? Может ты спрятала что-то в этой комнате, а? Ну, не знаю… нет, конечно, я могу и ошибаться. Но такой вариант, в смысле, что ты что-то скрыла в этой комнате, кажется мне вполне логичным, а Катрина? Ну… может, какую-нибудь вещь? Или даже несколько вещей? Может гору вещей? Катрина, я прав?

Девушка до скрипа стиснула зубы, убиваемая этими словами и собственным бессилием.

— Молчание — знак согласия, ага? А что там за вещи? Вот интересно, что же это должны быть за вещи, чтобы из-за них закрывать отличную комнату, которая могла бы служить весьма полезно. Катрина, что это за вещи? А? Чьи? Чьи там вещи?

И голос захохотал дьявольским смехом, видимо довольный собой.

— Сука, — на этот раз Катрина проговорила про себя, вкладывая всю свою злость в слова. — Будь ты проклят!

И тут же девушка заметила, что силы, прилив которых она чувствует, покидают ее еще стремительней, по мере возрастания в ней гнева. Злость высасывала их с неимоверной быстротой. Злость, адресованная именно этому голосу.

— Катрина, — продолжал тот, — ЧЬИ это вещи? Ты ДОЛЖНА мне ответить.

И девушка поняла, что должна. Что сил ее не хватает, когда этот голос настаивает, что он и регулирует в ней баланс сил.

— Это… — она противилась, но слова сдавленным хрипом сами выходили из нее. — Это вещи…

— Ну же, смелей. Это не так страшно, как кажется.

— Это вещи Пьера, — Катрина почувствовала, что может лишиться рассудка и даже обрадовалась этому.

— Даа, — издевательски утвердительно произнес голос, — да, это вещи твоего Пьера. Катрина, а что вещи Пьера делают в запертой комнате, а?

— Я их туда спрятала, — вновь он словно выжал из девушки ответ. — Зачем ты это делаешь?

— Делаю что? — голос повысил тон.

— Заставляешь меня отвечать, причем вслух, — ее голос задрожал.

— Но ведь ты сама меня вынуждаешь к этому. Я просил тебя поговорить, а ты все молчишь. А я хочу получить ответы на некоторые вопросы. Так вот… зачем ты спрятала вещи мертвого мужа в ту комнату?

Катрина почувствовала, что у нее поднимается давление и сердце готово выскочить из груди, мысли ее беспорядочно заметались, и создалось впечатление, что ее саму разрывает в клочья.

— Отвечай, Катрина. Зачем ты спрятала вещи мужа в ту комнату?

— Я не знаю! Не знаю! — закричала она и вскочила на ноги в надежде, что потеряет сознание и этот кошмар закончится. Но только она поднялась, как вновь ощутила себя сильной, и головокружения как и не бывало. Она осмотрелась и заметила, что два человека оглянулись на ее крик и с интересом ее рассматривают.

— Знаешь, Катрина, знаешь… — голос заговорил мягче. — Ну ладно, скажешь позже. Разговоры о твоем долбаном муженьке доставляют тебе дискомфорт, не так ли?

Катрина устремилась прочь из сквера и, выйдя на улицу Виктора Гюго, быстрым шагом пошла вниз по улице, удаляясь от дома.

— Куда идем?

— Чтоб ты сдох, — девушка почувствовала, что голос вновь дает ей небольшое право выбора. Куда идет, она и сама не знала.

— Может, на кладбище сходим? — голос стал равнодушным, — поплачем там, расскажем, что произошло с нами в последнее время. Скоро дождь начнется — атмосфера самая подходящая для такого мероприятия. Посидим, погрустим, вспомним прошлое. Не хочешь? Почему? Я не нарушу идиллию, даже помолчу, пока ты будешь изливать душу над трупом своего ХРЕНОГО МУЖА!

Катрина понимала, что не обращать внимания на провокации — лучший способ борьбы, но не могла с собой совладать. Было очень больно.

— Чтоб ты сдох, сука. Любой ценой.

— Да, я понял. Я это уже слышал. Но я повторяю — ты сама вынуждаешь меня говорить так, когда отказываешься по-человечески общаться со мной. Мне же обидно, в конце концов, — голос сделал паузу и спросил: — За что ты его любишь?

— Такой твари как ты, все равно этого не понять, — процедила девушка про себя.

— Возможно, возможно… — голос опять сделал паузу и, вернув себе презрительный тон, продолжил: — Да, я точно не пойму одного: как и за что можно любить такое ничтожество как твой дохлый муж.

Катрина резко застыла на месте, чувствуя, как из нее через секунду вырвется неистовый вопль, неистовый и бессильный. Она оперлась рукой о стену здания, мимо которого проходила, и огромным усилием воли заставила себя сдержаться.

Голос хохотал в это время над своими словами.

— Вот это тебя задело, вот это я попал, да уж… ух — он отсмеялся и заговорил серьезно: — Вот так же и меня задевает твое равнодушие, даже неприятие, с которым ты обращаешься ко мне. Зуб за зуб, Катрина…

Катрина оторвалась от стены, и глубоко вдохнув, медленно побрела дальше. Больно — не сказать ничего. Девушку разрывало от чувства тяжелого оскорбления и от ощущения бессилия, хотелось просто биться головой о стену и кричать, кричать…

— Катрина… — спустя полминуты язвительно проговорил голос.

— Что? — он заставил ее ответить, и девушка почувствовала, что из глаза ее выкатилась слеза.

— Твой дохлый муж — ничтожество и неудачник. Ахахаха!

Не помня себя от отчаяния разрывавшего ее душу, девушка свернула в переулок, который попался на ее пути, и побежала, сдерживая давившие ее рыдания и слыша отвратительный смех, вырывавшийся из ее головы и заполнявший пространство вокруг нее. Переулок этот по диагонали соединял улицы Гюго и Иоганна Штрауса. Катрина несколько раз спотыкалась и чуть не падала, вызывая недоуменные взгляды прохожих. Выбежав на улицу Штрауса, девушка присела прямо на бордюр тротуара, и не в силах сдерживаться, заплакала, продолжая слышать адский хохот.

— Ну все, все… — заговорил голос отсмеявшись. — Ну, не нужно плакать, Катрина, не нужно. Слезами ведь горю не поможешь, ахахахаха!

— Девушка, вы в порядке? Я могу вам помочь? — услышала Катрина внешний голос и, подняв голову увидела склонившегося над ней молодого парня в бейсболке.

— Пошли его! Ахаха, Катрина, пошли ко всем чертям этого тупицу! Дай ему пощечину! Ну же!

Катрина резко встала, отчего парень даже отшатнулся, и неимоверным усилием сдерживая себя от исполнения приказа, выдавила:

— Спасибо, уже все в порядке.

— Ладно, — парень окинул ее подозрительным взглядом и двинулся вверх по улице.

— Тьфу ты! Неинтересно, скучно.

Девушка достала платок из кармана плаща и вытерла слезы.

— Катрина… эй, Катрина! А на что это твоя рука наткнулась в кармане пальто, а? Покажи, пожалуйста.

Девушка почувствовала, как злость и ненависть приходят в ней на смену отчаянию и слезам, и поняла, кто этим руководит.

— Ну, покажи, пожалуйста — голос звучал жалобно.

— Пошел ты! — Катрина заметила, что контролирует свою речь и говорит про себя, без шевеления губами.

— Вот черт! Вновь ты не можешь сделать для меня даже такую мелочь. Послать какого-то придурка не можешь, показать, что у тебя в кармане не можешь, разговаривать со мной тоже не хочешь. Как с тобой дружить?

Катрина двинулась вверх по Штрауса, толком не сознавая, куда и зачем. Эта улица была самой протяженной в Санлайте и пересекала его с севера на юг, к слову она была самой первой и старой улицей города. По всей ее длине располагались частные дома и коттеджи, и Катрина вспомнила мимолетно, что в самом начале этой улицы, на ее южном конце живет ее знакомая Эвелина. Минут пять она медленно шла в тишине, голос почему-то притих, но девушка чувствовала, что это ненадолго. Она чувствовала, что злость сменившая отчаяние подчинялась этому голосу, и боялась ее нарастания, понимая, что это может вылиться в плохие последствия.

— Я знаю, что в твоем кармане, — вновь жалобно заговорил голос, но вдруг резко сменил тон на грубый и язвительный: — Там фото, где ты с трупом, ахахахаха! Да, тогда труп был еще жив. А сейчас он настоящий труп, и поделом ему. Труп, да и труп, черви уже обглодали… Ахахахахахахаха!

Катрина вновь почувствовала удар крови в голову и желание закричать, но лишь на секунду, после чего злость и ненависть вспыхнули в ней с новой силой. Более того, девушка ощущала, что эта злость хочет перерасти в агрессию, и старалась противиться этому изо всех сил. Катрина ускорила шаг, стараясь ни о чем не думать и ни на что не обращать внимания, в то время как внутри нее все клокотало от ненависти. Девушка миновала перекресток с улицей Антона Чехова и продолжала идти быстрым шагом, не задаваясь вопросом, куда она держит путь. Голос молчал, но Катрина понимала что сейчас вместо того чтобы говорить, он нагнетает в ней злость. Такова была его нынешняя тактика. Катрину не на шутку тревожила нарастающая агрессия, она понимала, что будет не в силах с ней бороться, если вдруг голосу вздумается склонить ее к проявлению этой агрессии. Не видя другого способа, как этому помешать, Катрина впервые обратилась к голосу первой. Далось это решение ей через невероятное усилие и с четким последовавшим осознанием — «Я сумасшедшая. Я говорю с ничто.»

— Чем бы ты ни был — я найду способ избавиться от тебя. Я клянусь! — сказала девушка про себя, беззвучный тон ее был неуверенным и слабым.

— Я рад, что он сдох, потому что если б он не сдох, мы вряд ли бы с тобой сейчас говорили, — голос сделал вид, что пропустил последние слова девушки мимо внимания.

— Тебе доставляет удовольствие оскорблять моего мужа. Что он тебе сделал? — Катрина почувствовала, что попытка ее не увенчалась успехом. Злость в ней продолжала бушевать, усиливаясь с каждой новой фразой, оскорбляющей ее покойного супруга.

— Да много чести — тратить на него такое сильное чувство, как ненависть, — усмехнулся голос. — Дохлый тут вообще не при чем. Неужели ты этого не понимаешь? — голос повысил тон и стал говорить с новой интонацией нравоучения, что Катрину невероятно взбесило. — Ты бы не стала со мной говорить, ты бы не заметила меня. Дело в тебе. Ты бы не позволила мне быть с тобой, а не дохлый.

— Насколько я заметила, ты не особо интересуешься моим желанием пребывать в твоей компании, — с отвращением произнесла девушка.

— Если так, значит, ты просто очень невнимательна, — смиренно ответил голос и замолчал.

Пройдя еще шагов двадцать Катрина вдруг заметила того самого парня, который пятнадцать минут назад предложил ей помощь. Он доставал какую-то коробку с переднего сидения своей машины — зеленого Опеля, а заметив Катрину, слегка улыбнулся. Катрина не смогла ответить, потому что почувствовала, как вдруг эта злость внутри нее переходит в стремление разрушать, и достигает апогея. С невыразимым отвращением она почувствовала, что от всей души желает схватить камень и разнести к чертям лобовое стекло этого автомобиля. Желание было настолько сильным, что Катрина даже замедлила шаг, а отойдя от парня шагов десять, вдруг заметила отличный камень, идеально подходивший для этой затеи. Катрина представила, как она хватает этот камень и разбивает стекло, и ее захлестнуло чувство восторга. Чувство отвратительное и невероятно обольстительное, исходящее из глубины души, чувство торжества и восторга от вандализма. С невероятным усилием Катрина отвернулась от камня и продолжила медленно идти, изо всех сил стараясь противиться инстинкту разрушения.

— Хочешь, поклянусь тебе, что больше слова плохого не скажу о твоем муже, — голос заговорил невероятно убедительно, стальной оттенок его проявился с новой силой.

— Ты уже обещал это однажды, — Катрина ответила дрожащим шепотом и почувствовала, что именно голос попросит взамен.

— Нет, я обещаю в этот раз по-настоящему. Я больше слова не скажу про Пьера, — сила убеждения была невероятной.

— Да, я хочу… чтоб ты больше ни словом не упомянул его, — девушка была не в силах сопротивляться. Она поверила. И она услышала сигнал, означавший, что парень включил сигнализацию.

— Тогда сделай это.

Катрина почувствовала дикое возбуждение — возбуждение, когда понимаешь, что «можно». Понимаешь, что запрет снят, что моральные оковы сброшены и можно сделать то, что еще секунду назад казалось невозможным. Адреналин и восторг — отвратительный и низменный восторг; девушка понимала ужас происходящего, но отказывалась сопротивляться. Она развернулась, медленно подошла к камню и крепко сжала его в правой руке. Она видела, что парень несет большую коробку по дорожке к своему дому — маленькому одноэтажному, но очень опрятному. Он был от машины уже метрах в тридцати, Катрина в десяти шагах.

— Вот это кайф, — шептал голос.

Катрина мельком обрадовалась, что уходя из квартиры надела кеды, так как предчувствовала, что сейчас придется бежать. Но вот что будет, если парень настигнет ее, девушку вовсе не волновало.

— Давай же!

Катрина сделала два резких шага в сторону машины, занесла руку и со всей силы запустила камень в лобовое стекло. Звон разбитого стекла, визг сигнализации и чувство невероятной звериной радости отозвались в ее душе. Гулом из головы в пространство отозвалось:

— Аааа!!! Ахахахахахаха!!!

Катрина тяжело дышала и не могла сдвинуться с места. Невероятный всплеск эмоций ударил ей в голову — восторг от дозволенности недозволенного взрывал ее душу.

Она видела, как парень резко обернулся и опешившим взглядом смотрел на орущую машину и переводил его на застывшую Катрину. Сквозь туман в голове девушка поняла, что он не может толком сообразить, что произошло, или не верит своим глазам, и это вызвало в ней новую волну истерической радости. Сама того вначале не замечая, Катрина вдруг поняла, что смотрит на парня с широкой и искренней улыбкой — не презрительной или подлой, а именно искренней и веселой. Бедняга, спустя две секунды пришел в себя, а Катрине казалось, что она смотрит на него уже минут пять. Он поставил коробку на дорожку и с ошеломленным от удивления взглядом двинулся в сторону машины, что девушку удивило.

Сквозь непрекращающийся хохот Катрина разобрала:

— Беги!!!

В ту же секунду она повиновалась и побежала, но… сама не понимая, чем руководствуется она побежала не от машины, а прямо на нее, в ту же сторону, откуда пришла сюда.

— Ты куда, дура? — слышала она удивленный голос — даже он не понимал, что происходит.

Не понимала этого и Катрина — от машины ее отделяли пять шагов, и опять они показались ей вечностью. Краем глаза она контролировала приближение парня, и видела, что и он не понимает, что толком происходит, так как выражение его лица стало еще изумленней. Было похоже, что он даже не понимает должен ли он злиться. Обескураженный происходящим он даже не ускорил шаг, продолжая медленно приближаться к машине. Катрина обегая машину с противоположной от него стороны на мгновение остановилась и со всей силы ударила ногой в переднее крыло, оставив небольшую вмятину. После чего, вновь посмотрела на парня с веселой улыбкой и со всех ног бросилась вниз по улице.

— Ахахахахахаха!!! — звучало громом. — Я горжусь тобой, сучка! Ты даже не представляешь насколько! Это просто невероятно, твою мать! Ахахахаха!

И тут, на бегу, Катрина заметила, что она и сама смеется; смеется, давясь этим хохотом от быстрого бега. А за спиной она слышала, как кричит удивленно-ошарашенным голосом парень, попавшийся под расправу:

— Твою мать, сука! Да что же я тебе сделал, а? Сука, что ты натворила? Что ты за сука адская?! За что, тварь?!

Катрина обернулась на бегу и увидела, что парень собрался бежать за ней.

— Не тормози! Беги! Ахахахаха!

— Сука! Чтоб тебе в аду гореть! Твою мать, что же ты за тварь?! Что я тебе сделал, сука!?

Катрина слышала, что голос парня затухает, а значит, он не продолжает погоню. То, что парень этот пришел в такой шок, и не стал ее догонять, вместо чего просто, не понимая сути происходящего, осыпает ее проклятиями, приводило девушку в неописуемый восторг. Она уже приближалась к улице Чехова, когда заметила, что начинается дождь — первые крупные капли упали на асфальт. Катрина также с радостью отметила, что дорога сейчас пуста, и что поблизости нет прохожих, которые могли бы ее остановить, а те, кто находился поодаль, останавливались в изумлении и глядели на орущего парня у разбитой машины и бегущую хохочущую сумасшедшею.

— Во дворы, дура! На Чехова, и во дворы! Ахахахахахаха!

— Да что же ты за тварь, а? Да что же я сделал тебе? Сука, твою мать, что же ты за человек?! — последние реплики парня уже еле доносились до нее.

Катрина повиновалась голосу и, перебежав дорогу на улице Чехова — благо на светофоре горел зеленый, бросилась в первый замеченный двор. И вовремя, потому что услышала недалеко сигнал машины и крик:

Немедленно остановитесь! — кто-то ехавший по Штрауса все же сообразил, что произошло, и хотел догнать и остановить девушку.

— Ахахаха! — хохот не смолкал ни на секунду; ни на секунду не успокаивалась и девушка.

Услышав оклик, Катрина остановилась и обернулась. Она увидела за рулем микроавтобуса пожилого мужчину, притормозившего напротив двора, в который она собиралась свернуть, и призывавшего ее остановиться. Девушка, не прекращая хохотать, выставила в его сторону кисть правой руки с вытянутым средним пальцем, а затем скрылась во дворе.

— Да ты сумасшедшая! — услышала она вслед.

— Вот это ты даешь! Только не останавливайся, беги! Я горжусь тобой, ахахаха!

Катрина и не думала останавливаться. На бегу она сориентировалась и поняла, что если пересечет три двора держась примерно диагонального направления, то выбежит на Виктора Гюго в сотни метров от своего дома. Дождь усилился и духота, стоявшая в воздухе с утра, отступала под струями воды. Катрина перестала смеяться, но звериный восторг продолжал наполнять ее изнутри, сердце бешено колотилось от возбуждения и быстрого бега, пот стекал по телу, остывая под потоками еще несильного дождя. Все это прибавляло Катрине необъяснимое удовольствие, ей казалось, что она под каким-то моральным наркотиком, что вместе с избытком адреналина в ней сейчас и избыток сератонина. Катрина понимала, что совершила грязный, подлый и ничтожный поступок, но ее это мало волновало. Она ничего не могла поделать с этим кайфом, который испытывала в данный момент, эта эйфория затмила все мысли и остальные чувства. Не было злости, ненависти, агрессия тоже ушла. Только восторг. Даже голос, звучавший в ее голове, не казался ей сейчас таким мерзким и отвратительным как раньше, он казался ей неотъемлемым элементом этой эйфории.

Катрина пробегала уже третий двор, и видела уже улицу Гюго — движение машин и людей. Она в изнеможении присела на лавку на детской площадке, чтоб отдышаться и, запрокинув голову, подставила раскрасневшееся лицо под струи воды.

— Черт возьми! Это было действительно круто, — голос хранил молчание, пока Катрина бежала через дворы, а теперь вновь проснулся и говорил с нескрываемым восторгом — черным и злорадным.

— Да уж! Это было чертовски круто! — шепотом ответила Катрина, осознавая, что это было мерзко, но чувствуя, что это было круто.

— Черт, ты молодец! Такое хладнокровие… Ты делала раньше что-то подобное.

— Нет! — Катрина пыталась выровнять дыхание и говорила про себя. — Никогда, даже близко похожего, даже в детстве.

Она заметила, что разговаривает с голосом в данный момент на равных, не испытывая к нему негатива и не испытывая постоянного чувства его превосходства, даже завуалированного. А было так потому, что Катрина поняла: не только себя она удивила своей подлостью, но и этот голос. Даже не так. Она не удивила его, а доказала, на что она способна. Или нет? Может, именно голос доказал ей на что она способна и сейчас просто ослабил свою власть над ней, чтоб она сама это уяснила и осознала? Да, Катрина почти не сомневалась в этом, и в то же время чувствовала наслаждение, хоть и понимала грязь и мерзость произошедшего. Абсурд и сумасшествие происходящего.

И тут небо разразилось оглушительным громовым раскатом, и начался настоящий ливень, вода полилась просто стеной. Но Катрина даже не подумала искать укрытия, она просто встала и пошла спокойным шагом в сторону улицы Гюго. Только выйдя на нее, девушка уже промокла насквозь, но продолжала идти, не обращая внимания на лужи. Она замечала удивленные взгляды людей, прятавшихся от ливня в магазинах, под навесами и где только можно было укрыться, и не понимала, что их так пугает. На нее же эти потоки воды подействовали невероятно успокаивающе — она почувствовала, как возбуждение ее уходит, сменяясь каким-то неестественным умиротворением, словно эйфория, которую девушка ощущала после своей расправы с лобовым стеклом, вышла в свою кульминационную стадию, подкрепленная новой дозой, которой послужил этот ливень. Она чувствовала воду в промокших кедах, в прилипавших к ногам джинсах, в промокших волосах, вода стекала по ее лицу и заливала глаза. И Катрина была в восторге от этих ощущений.

И она продолжала испытывать лояльность к голосу в своей голове, который был сейчас немногословен.

— Простудишься, — сказал он участливо.

— И хрен с ним, — спокойно отозвалась девушка про себя.

Ливень закончился, как только Катрина вошла в свой двор. Она подошла к своему Фольксвагену, взглянула в утихшее небо.

— Почему так мало? — спросила она.

Девушка улыбнулась и, не дождавшись ответа, села в машину.

— Правильно, домой не нужно. Дом — это тюрьма. По крайней мере, сейчас, — голос продолжал говорить без какой-либо определенной интонации, держась на равных.

— Да, домой не нужно, — ответила Катрина, откидываясь на подголовник.

Она закрыла глаза и почувствовала отвратительное ощущение во всем теле, порождаемое мокрой одеждой. Она почувствовала, что ее отпускает, почувствовала как осознание глупости и подлости неотступно, хоть и издалека, начинает подползать к ней в другом свете, в свете осознания его не столько разумом, сколько душой и совестью. Тут же она ощутила невероятную усталость, просто нечеловеческую, она понимала, что нужно через силу подняться домой, переодеться и лечь в постель. Но не могла — каждое движение стоило ей неимоверных усилий, и она явно чувствовала, что упадет при первом же шаге, если выйдет из машины. Преодолевая непослушание и скованность в руках, все, что смогла сделать Катрина, это завести двигатель, включить печь на минимальную температуру и немного опустить боковое стекло.

— Отдохни, — услышала девушка, уже не ясно.

В следующий момент она уснула. Сон был без сновидений, но с ощущениями. Ей все казалось, что ее куда-то тянут, без конца дергают и трясут за плечи. Катрина слышала, как ее имя произносится десятками разных голосов — мужскими и женскими, тихими и громкими, нежными и злыми. Сквозь сон девушка не понимала, чего от нее хотят, и не хотела понимать, ей хотелось лишь некоторого времени покоя и тишины. Но голоса, звавшие ее, не умолкали, чьи-то руки продолжали ее хватать, и вдруг кто-то с силой схватил ее и поволок куда-то вниз, повторяя «пора, пора». Все другие голоса стали затихать, и ничьи прикосновения больше ее не тревожили, только те руки впивались в ее плечи и продолжали тянуть ее вниз, все быстрее и быстрее. Катрина уже чувствовала, что она падает вниз, набирая сумасшедшую скорость и вдруг эти руки, что держали ее за плечи, отпустили ее с криком «я с тобой», и Катрина полетела камнем, испытывая дикий страх и чувствуя, что скорость ее падения запредельная. Страх нарастал вместе со скоростью, и когда девушку обуял просто животный ужас близкого конца, она очнулась, вздрогнув всем телом. Как только она открыла глаза, то тут же забыла об этом сне.

Катрина чувствовала себя значительно лучше, лишь немного побаливала голова, и мысли после сна доходили, словно издалека. Но физически она чувствовала себя отдохнувшей и бодрой, несмотря на неприятное ощущение мокрой одежды, просыхающей прямо на теле. В машине было уже душно и, заглушив двигатель, Катрина на всю опустила стекло и жадно вдохнула свежий воздух, резко ударивший в легкие и голову, и прогнавший остатки сна. На улице шел проливной дождь.

Тут Катрина вспомнила последние события. Удивляясь сама себе, она поняла что не испытывает никаких остро негативных эмоций по этому поводу. Да, ей было немного неприятно, она понимала, что поступок ее плох, но… ее это веселило. Да, она засмеялась, не злорадно, и не над парнем, чью машину она испортила. Она смеялась над собой, над абсурдностью содеянного, а когда вспомнила, как ринулась навстречу этому парню и добавила ногой в крыло, то просто закатилась беззвучным смехом облокотившись на руль. Добавили веселости и вспомнившиеся крики и проклятия. У нее было ощущение, словно она вспоминает какой-нибудь конфуз, произошедший на вечеринке: и не по себе, и весело. Катрина подумала, что, наверное, просто не понимает самой сути: что поступок ее не безобидная шалость, а акт вандализма, за который нужно серьезно ответить. Но она заметила, что вовсе не хочет за него отвечать, что она даже не думает отвечать за него.

И тут девушка заметила, что чего-то не хватает. Голос. Голос молчал. И чувство, которое в ней закрадывалось, что голос с ней уже много лет и никогда с ней не расставался, сейчас пробудилось в ней с необычайной силой. Понимая, что это немыслимо, Катрина отдаленно чувствовала моральный дискомфорт. Она подумала, что, скорее всего — это от необходимости поговорить с кем-нибудь, но нет… она вдруг поняла, с ужасом и отвращением поняла, что боится если голос ей больше не ответит. Что это он в ответе за все последние события, и что сейчас он вообще не имеет права молчать. Что именно он указывал, и даже приказывал ей, что делать, и брал на себя ответственность за нее. И Катрина с невыразимым отвращением поняла, что — черт возьми, — ей хочется сейчас почувствовать на себе его влияние и мощь. Она не понимала, как такое возможно, не понимала, как она могла так быстро поддаться его влиянию, но понимала, что хочет чтобы сейчас этот голос был с ней. Да, он брал над ней верх, и Катрина чувствовала, что отступает. Против своей воли, против голоса здравого смысла — если таковой в ней еще остался — чувствовала, что этот голос сгибает ее. Но страшнее всего — это необъяснимое и звериное наслаждение, прорастающее где-то в глубине души, далеко, но непрерывно приближающееся наслаждение от верховенства этого голоса. Это было ужасно, но девушка не могла ничего с этим поделать. Она не хотела с этим мириться, но понимала, что в данный момент — хоть убей — нуждается в нем и да… жаждет его превосходства, которое лишает ее морально-этических границ.

— Эй, ты где? — Катрина почувствовала, что тревога остаться без ответа немыслимо волнует ее сердце.

— Все в порядке, я просто задумался, — голос ответил сразу, продолжая держаться на равных, и Катрина почувствовала, что ей это льстит.

— О чем?

— Да так, ты натолкнула просто меня на мысль… когда мы брели по Штрауса, ты кое о ком вспомнила вскользь.

Катрина почувствовала, что предвкушение чего-то необычайного зарождается у нее внутри.

— Ага, — сказала она, невольно улыбаясь, — Эвелина… она живет в самом начале этой улицы.

— Черт, я ненавижу эту тварь. Самодовольная, мерзкая и безгранично тупая сука. Как вспомню — так колотит.

Тут девушка почувствовала, как и в ней закипает ненависть по отношению к Лине. Она никогда не испытывала к ней подобных чувств. Вплоть до вчерашнего обеда, Лина всегда казалось ей человеком из того типа людей, на которых грех обижаться. Что их легкомыслие и ветреность могут вызывать искренний негатив лишь у людей ограниченных и не видящих перед собой такого же ограниченного. Иногда Катрина чувствовала по отношению к ней раздражение, но не больше. Сейчас же в ней закипало отвращение, рожденное словами и презрительной интонацией голоса, и девушка поняла, что ее снова провоцируют. Поняла, и зародившийся было в ней восторг предстоящего действа начал разрастаться, не обращая внимания на голос рассудка.

— Рыжая тварь бесит неимоверно, не так ли? — и голос засмеялся.

— Неимоверно, — Катрина заметила в зеркало заднего вида, что на лице ее играет маниакальная улыбка, а в теле появилась даже легкая дрожь.

— Кстати… вчера она о чем-то тебя просила вроде бы?

Катрина попыталась вспомнить и даже хлопнула в ладоши.

— Она просила заехать и полюбоваться на ее новый заборчик — белоснежный. Он — лучший среди всех подобных.

— Я не сомневаюсь, что он лучший, — голос ухмыльнулся. — Так… может, съездим и глянем на него, как думаешь?

Катрина завела машину и, тронувшись с места, ответила:

— Ты даже не представляешь, как я хочу полюбоваться на этот забор.

— Вот умница, — и голос засмеялся.

Через минуту Катрина уже мчала по Штрауса — ехать до дома Эвелины, было пять минут. Она чувствовала, что ее разрывает от удовольствия и предчувствия встречи с приятельницей. Азарт играл в ней с невероятной силой, азарт охотника загоняющего добычу. Разум где-то вдалеке пытался до нее докричаться, но неизменно глушился чувством восторга, который Катрина сегодня уже один раз почувствовала. Адреналин вновь захлестывал ее, перекрывая собой и отгоняя все тревоги и страхи. Жажда разрушения вновь накрыла девушку, и она заметила, что в этот раз эта жажда еще более сильна. Да, голос вынуждал ее к этому, и Катрине это нравилось.

— Черт, это невероятно! Это просто сумасшествие, — голос вопил от восторга. — Но, в конце концов, эта рыжая скотина должна быть поставлена на место! Это ничтожество! Шлюха! И она должна быть наказана, так ведь? Ты ведь согласна со мной?

— Несомненно, — Катрина поразилась звонкости и искренности своего голоса.

Когда же она увидела в трехстах метрах белоснежный забор окружавший участок Эвелины, и действительно выделявшийся среди прочих, Катрину просто подбросило в сидении от непреодолимого чувства радости и восхищения неизвестно чем. Катрина взглянула на спидометр — шестьдесят пять. После этого, взгляд ее намертво приковал забор, который неумолимо приближался по правой стороне. До участка Эвелины оставалось тридцать метров, когда в мозгу девушки ясно сработало: «Остановись! Прошу тебя, не делай этого! Не сдавайся, это не ты. Тобой манипулируют! Катрина, остановись!»

— К черту! — прокричала Катрина.

Когда до границы участка оставалось пять метров, Катрина выехала на тротуар, к которому и примыкала передняя стенка забора, высотой сантиметров семьдесят. Восторг в девушке вскипел и готов был разорвать ее, когда она не сбавляя скорости поравнялась с центром передней стенки забора, круто вывернула руль вправо, влетела в ограждение передним бампером и ударила по педали тормоза.

— Дааааааааа! — завопил голос исступленно.

От резкого поворота заднюю часть машины резко выбросило и этот дрифт довершил учиненное бампером. С хрустом и треском, которые отозвались в душе Катрины звуком праздничного салюта, метров пять забора рухнули как карточный домик, и добрая часть лицевой стены белоснежного забора теперь валялась грудой раскуроченных палок во дворике, на тротуаре, и под колесами машины.

Скорость была не критической, удар тоже не слишком сильным, но Катрину все же слегка бросило лбом на руль. От удара Катрина секунды три приходила в себя, а когда опомнилась, вокруг стояла мертвая тишина. Сердце было готово выпрыгнуть из груди, предвкушение шоу усилилось во стократ, возбуждение взрывало, подкрепленное чувством невероятного удовлетворения всех возможных потребностей, которые заключал в себе сломанный забор.

— Что так тихо? — шепотом спросила Катрина, делая глубокие вдохи.

— Не знаю… — ответил голос, тоже глубоко дыша. — Но это было настолько круто, что…

И тут воздух разразился таким воплем, что было невозможно поверить, что человек может так вопить. Но Катрина знала, что вопит человек, и этот крик доставил ей просто неземное наслаждение. От восторга она закрыла лицо руками и затопала ногами по дну машины.

— Она врубилась, врубилась! — хохотал голос.

Вопль Эвелины был похож на сирену сотни полицейских машин, и Катрина удивилась, как это стекла в доме не вылетают от этого визга, который не только не прерывался и не угасал, а наоборот усиливался и переходил в звериный рев.

— Сейчас, сейчас… — шептал восторженно голос. — Выходи, выходи из машины, встреть ее.

— Обязательно, — сквозь смех сказала Катрина и вышла из машины под моросящий дождь.

Катрина абсолютно не чувствовала страха, ни малейшего. Этот рев, который способен был бы напугать толпу закоренелых охотников и принадлежащий особе, ярость которой в данный момент сложно было представить, приводил Катрину в неописуемый восторг. Она абсолютно четко понимала, что Эвелина хоть была значительно крупнее нее, а в данный момент в сто раз усиленная своей яростью, не сможет причинить ей никакого вреда. Более того, сама Катрина ощущала в себе сейчас невероятную силу — не столько физическую, сколько моральную — и знала наверняка, что она сильнее разъяренной Эвелины.

В то время как леденящий душу рев разрывал пространство и вот-вот должен был вырваться из дома на улицу, Катрину практически выгибало от смеха. Вторил ей и голос, но его смех больше напоминал злорадное хихиканье. Входная дверь не распахнулась, а в прямом смысле слетела с петель и грохнулась к ногам женщины в домашнем халате и растрепанными рыжими волосами, с обезображенным от гнева лицом.

— Она убить обещала! Убить обещала! — верещал голос.

— ЧТООООООО?! — ревела Эвелина утробно-горловым рыком, сотрясавшим ветви на деревьях. — ТЫЫЫЫЫЫ, СУУУУКААА!!!

Катрина подавила смех, выпрямилась, нарисовала самую учтивую улыбку и, сделав два шага навстречу, сказала:

— Привет! Да я вот, как и обещала, заехала взглянуть на заборчик. И вот, что я тебе скажу: Эвелина, это самый великолепный забор из всех, что я видела. Он изумителен!

— Да, он просто супер.

Лицо Эвелины, замолчавшей при таком хамском и бесстыжем обращении, сначала побагровело, но через секунду резко побледнело. Сделав два нетвердых шага на крыльцо и исступленно глядя в улыбающееся лицо Катрины, Эвелина разразилась новым ором, в котором сквозь рев прорывались иногда слова:

— ШВАААААЛЬ!!! КАК ТЫ ПОСМЕЛА, ШЛЮЮЮХААА!!!

— Ого, как заливается. Как лев, ахахахаха! Беззубый лев!

Катрина видя, что Эвелина надвигается на нее, тоже пошла навстречу, продолжая улыбаться и слыша смех голоса:

— Дождь достал меня уже, не угостишь чашечкой кофе, а то я замерзла.

Эвелина на секунду остолбенела, замолчала и, взглянула в глаза Катрины, которая тоже остановилась. И тут Катрина заметила то, о чем и так знала — гнев и злость в глазах Эвелины, на несколько мгновений сменились неосознанным страхом, и, вцепившись в волосы обеими руками, она с визгами разрыдалась и бросилась с крыльца в сторону дыры в заборе. Катрина подумала, что, скорее всего, сейчас Эвелина бросится ей в лицо, но та пробежала мимо.

— Боится! Эта сука нас боится! — звенело в ушах Катрины.

— СУКААААААА! — вопила Эвелина, падая на колени перед обломками белых палок. — ТВАААРЬ! ЧОБ ТЫ СДОХЛА! СДОХНИ, СУКААА!

Глядя на рыдающую, ползающую по грязной мокрой земле среди обломков забора Эвелину, рвущую на себе грязными руками волосы, размазывая грязь по лицу, ничто не дрогнуло в душе Катрины, наоборот, веселье и восторг усиливались и заполняли ее, требуя продолжения шоу.

— Давай, давай, скажи что-нибудь, смотри, как сука в грязи валяется, ахахаха. Грязь смешивается с грязью.

— А что ты плачешь, Лина, а? — наигранно нежный голос приводил Катрину в восторг. — Я же сказала, что он красивый, почему ты тогда плачешь?

— МОЙ ЗАБОР, МОЙ ЗАБОРЧИК! — продолжала вопить Эвелина, не помнящая себя от горя, и в истерике бьющаяся в грязи. — СУКААААА! СУКА УБИЛА ТЕБЯЯЯ! И СУКА ИЗДЕВАЕТСЯАААА!

— Ахахахаха! Смотри на эту шваль, как ее разрывает, да? Вот это ее полощет! — верещал голос, лаская Катрине слух.

Да, Катрина понимала, что издевается самым низким способом, доводит до истерики ни в чем не повинную женщину, ничем не заслужившую такую расправу и ей это нравилось. Разумом Катрина понимала, что она вытворяет, до какой низости и маниакальной подлости она дошла, но ничего не могла с этим поделать. Голос взял верх над ее волей, над ее разумом, над ее сердцем и делал с Катриной что хотел, заставляя испытывать наслаждение от мерзостей. Она стояла и едва сдерживала хохот, глядя на несчастную Эвелину.

— Я УБЬЮ ЭТУ СУКУ! УБЬЮУУУ!

Эвелина вскочила и, скользя по мокрой земле пожухлого газона, бросилась в дом, продолжая неистово вопить. Перед крыльцом она упала лицом в грязь, с трудом поднялась и вбежала в дом.

— За ней! За сукой! Вперед за сукой! — вопило в голове у девушки.

Еле сдерживая смех, Катрина бросилась вслед за Эвелиной.

— Лина! Лина! Так как насчет кофе?! Я так замерзла!

— Ахахахаха! Я тебя обожаю!

Катрина ворвалась в гостиную и по шуму и воплям поняла, что Эвелина наверху — либо что-то ищет, либо просто громит мебель.

— Лина! — кричала Катрина, стараясь, чтоб ее голос звучал участливо и сочувственно, приходя в экстаз от собственной подлости. — Лина, расскажи мне про своего нового друга, солнышко! Он уже трахал тебя, а?

— Ааааааааа, — в истерике завопил голос, — дааа, дави эту суку!!!

Катрина чувствовала, что одобрение голоса невероятно приятно ей в данное время. Она окончательно теряла над собой контроль.

— Просто потрясающе! — орал голос, заводя девушку еще сильнее.

Со второго этажа продолжали звучать истерические вопли вперемешку с рыданиями и звуками ударов.

— Лина! Так тебя уже трахал твой новый друг, а? Он трахал тебя в твоей с мужем спальне? Или прямо на глазах мужа, дорогая? Когда тебя уже будут драть на глазах мужа, а?

Тут Эвелина появилась на лестнице, в вытянутой руке она держала пистолет, направленный на Катрину, но находясь в истерике, она не могла его даже жестко сжать рукой, а про выстрел вряд ли можно было думать вообще. Видя грязную и рыдающую Эвелину, еле ковылявшую вниз по лестнице с болтающимся в правой руке пистолетом, Катрина не то что не испугалась, а готова была просто взорваться в исступленном хохоте.

— Ахаха, сука хочет тебя застрелить! Смотри, пистолет-то не заряжен. Черт, насколько же эта тварь тупая!

Катрина узнала популярный в Сантории пистолет отечественного производства — «Ланж 19», и заметила, что спусковой крючок находился в заднем крайнем положении, что означало отсутствие патрона в стволе, и, поняв, что зарядить пистолет у Эвелины мозгов не хватит, воодушевилась еще больше.

— Я УБЬЮ ТЕБЯ, СУКА! — уже сорвавшимся и дребезжащим голосом хрипела она, пытаясь придать руке твердости, но та наоборот предательски сорвалась и повисла.

— Ну что ты, милая моя, — приторно заворковала Катрина, — за что? Мы же так отлично полюбовались заборчиком, сейчас выпьем кофе, и ты расскажешь мне, как тебя трахали прошлой ночью, а?

— Забери пистолет у суки, забери! — шипел голос.

Эвелина тем временем спустилась с лестницы и остановилась в двух метрах от Катрины. Она вновь попробовала поднять руку с пистолетом, но еле-еле смогла согнуть ее в локте. Потоки грязи вперемешку со слезами стекали по ее лицу, волосы и одежда были перепачканы, голос уже не мог рычать, а лишь издавал слабое дребезжание, физически она была обессилена. Катрина видела это и торжествовала. Она продолжала ехидно улыбаться, глядя в глаза Эвелине, и видела в них испуг и бессилие.

— Отдай… пистолет, — Катрина закончила фразу начатую голосом, но не придала этому значения. — Отдай его.

Рука Эвелины вновь повисла, и пистолет выпал, прозвенев об пол. Она опустила заплаканные глаза и, всхлипывая, прохрипела:

— СУКА, ЗА ЧТО?

— Я не понимаю о чем ты? — продолжала издевательски нежно Катрина. — Я приехала к тебе полюбоваться на заборчик, ты же меня просила, Лина, ведь так? Ты же просила?

— ЧТОБ ТЫ СДОХЛА, — прохрипела Эвелина, еле дыша.

— Я и приехала, — Катрина погладила ее по голове, — хотела с тобой посплетничать…

И тут у Эвелины брызнула из носа кровь, она вскрикнула, и упала без чувств.

— Твою мать! — издевательски воскликнул голос. — Эта тварь, что, отъехала? Она подохла?

— Да все с ней в порядке, — Катрина нагнулась и хладнокровно проверила пульс. — Вырубилась просто.

Она взяла со стола в гостиной графин с водой и вылила его на лицо Эвелины. Та открыла глаза и вновь зарыдала лежа на полу, к грязи и слезам добавились кровь и вода.

— Возьми пистолет, возьми. Он нам не помешает, — прошипел голос.

Катрина нагнулась, подобрала пистолет и положила в карман плаща. Потом вновь погладила Эвелину по голове, встала и быстрым шагом покинула дом. Когда она приблизилась к своей машине, то заметила, что с соседнего участка за ней наблюдает какой-то мужчина, вероятно, привлеченный криками Эвелины, и видом сломанного забора. Катрина остановилась, открыв дверь автомобиля.

— Что таращишься… ты, долбанный урод? Вали на хрен отсюда, — прокричала Катрина, настолько гневно, что мужчина явно не ожидавший такой агрессии от молодой девушки невольно отшатнулся и потупил взгляд.

— Поехали отсюда, подруга! Тут становится скучно!

Катрина завела машину, сдала назад и сквозь дыру в заборе выехала на дорогу и помчалась вверх, откуда и приехала.

И вдруг… дикий ужас обуял Катрину, ужас поднялся не из души, а выпрыгнул из мозга — ужас осознания. «Отдай пистолет», «Что таращишься, ты, долбанный урод? Вали на хрен отсюда» — Катрина поняла, что достигла критической отметки. Голос уже начинал контролировать ее речь.

«Или уже контролирует? — думала она, чувствуя дрожь в коленях. — Нет, нет, если я это понимаю, значит, власть его еще не окончательная, значит еще не все потеряно. Значит все еще можно изменить, да… или нельзя?»

— Я думаю, не стоит, — услышала она; голос вновь стал жестким и безапелляционным.

Катрина прижалась к обочине и затормозила. Пелена спала с ее глаз. Ее разум наконец сумел докричаться до нее и весь ужас произошедшего и происходящего явился ей в трезвом свете. Она закрыла лицо руками, чувствуя, как все ее тело колотит дрожь, а душу рвет от страха.

— Успокойся, все было просто супер, ты была на высоте! — голос продолжал говорить жестко. — Сейчас не время давать волю остаткам эмоций и сердоболия.

— Заткнись! — заорала Катрина и несколько раз ударилась лбом об руль. — Заткнись! Заткнись! Заткнись!

— Началось… — прозвучало с нотой раздражения.

— Господи, что же я натворила? — шептала Катрина, не адресуя слова голосу в своей голове. — Что же я натворила? Эвелина… да что же она мне сделала? Господи, как же я могла дойти до такого? Как я могла быть такой жестокой?..

— Все правильно, — голос начал повышать тон. — Эта сука заслужила, она заслужила еще большего.

— Господи, Эвелина, прости меня, — продолжала шептать Катрина, слыша, как ее слова тонут в пространстве, под натиском слов голоса. — Прости меня, пожалуйста, это ведь не я, не я… это — эта мерзость в моей голове, это — зло и мерзость в моей голове.

— Нет, Катрина. Это ты. Запомни — это ты. Потому что, если б это был я, ты бы выпустила ей всю обойму в ее безмозглую башку, и наслаждалась бы зрелищем вытекающих тупых мозгов.

— Я сошла с ума, сошла с ума, сошла с ума… я — псих, мне нужна помощь. Прости меня, Эвелина! Прости меня, Господи! Не я это, не я… это зло, которое завладело моей душой и сердцем…

— Сидит, у какой-то рыжей дуры прощения просит, — голос понизил тон и говорил с насмешкой. — Нет, правда, ну зачем этой скотине вообще жить? Почему ты ее не убила, у тебя были все шансы, ты могла ее просто задушить. Она же… она же — ничтожество.

— Простите меня, простите, — шептала Катрина. — Я не в своей воле, но я верну себе себя, верну. Обещаю… и отвечу за все.

— Ой, ну хватит! Надоедать начинает.

— Заткнись! — вновь закричала девушка. Затем выпрямившись в сиденье, она глубоко вдохнула, закрыла глаза и резко выдохнув, произнесла спокойным и твердым голосом: — Все тварь, это начало твоего конца.

Катрина выехала с обочины и продолжила путь вверх по Иоганна Штрауса.

— Куда едем? — спустя минуту ехидно спросил голос. — Вот снова ты начинаешь злиться, и создаешь дискомфорт. Зачем? Только все стало нормально, а ты опять за старое. Не понимаю, что тебе вечно не так? Только ладить начали, а ты хочешь все сломать. Ты посмотри только, как круто мы провели время вместе, повеселились же на славу! А сейчас снова не разговариваешь, едешь куда-то… куда, Катрина? А?

Катрина не отвечала. Она всеми силами старалась обрести хоть какую-нибудь уверенность в себе. Но только не ту страшную уверенность, которой питал ее голос, когда ему этого хотелось, и которую он в любой момент был готов забрать. Она старалась вернуть себе саму себя, сосредоточиться на «остатках сердоболия» и думать только об этом, только о хорошем, что могло в ней быть. Катрина пыталась игнорировать этот голос, пропускать мимо ушей, но каждое его слово отдавалось в голове не просто звуком, а мыслью. И ее тошнило. Она понимала, что проигрывает, что теряет себя и становится марионеткой во власти того, чего не может объяснить.

Катрина свернула на Чехова и поехала вверх по улице.

— Ахахахаха! — злорадно завопил голос. — Я понял! Понял, понял, понял! Мы едем в церковь, ахахаха! Молиться! Да-да-да, едем молиться! Черт! — он хохотал и верещал, приводя Катрину в состояние близкое к истерике. — Это потрясающе! Как тебе только в голову пришла такая идея?! Церковь — это замечательно, надо попросить прощения за грехи, покаяться и очистить душу. Будем молиться, да! Я так хочу молиться, не могу прям! Гони! Гони! Ахахаха!

Катрина припарковалась у обочины метрах в пятидесяти от храма, который стоял по правой стороне улицы. Она старалась взять себя в руки, приобрести хоть немного спокойствия и хладнокровия, но чувствовала, как ее колотит истерическая дрожь, которая может в любой момент вырваться наружу.

— Да ты не нервничай. Все будет нормально, там совсем не страшно. Тем более, что тебе есть чем крыть все твои грехи… — голос замолчал, и девушка поняла, что он готовит для нее новую порцию пыток. — Ну, ты понимаешь, о чем я… — добавил он небрежно.

Катрина чувствовала, как закипает в ней бессильная злоба, готовая поглотить ее в приступе бешенства. Она догадывалась, о чем сейчас заговорит голос и готовилась сражаться изо всех сил против новой провокации.

— Ты же понимаешь, да? — вновь заговорил голос тем же небрежным тоном. — Ну, я о том… о том, что ты ни с кем не спала уже два года, так ведь?

Катрина вздрогнула.

— Два года — это круто. Это прям обет целомудрия, монашки позавидуют, ага? Ну, вот и скажешь священнику, мол, я грешила, сегодня машину сломала невинному человеку, потом чуть не убила рыжую тварь… но зато я безгрешна в плотских утехах уже два года. Черт! ДВА ГРЕБАНЫХ ГОДА! А священник тебе: «Да это же просто фантастика! Хочешь у нас работать? Ангел во плоти!» А ты в ответ: «Что вы? Я же сегодня чуть не до смерти извела женщину, одну рыжую тварь!» А он тебе: «Да это же пустяки! Зачем ты вообще думаешь о какой-то шлюхе, у которой в году мужиков больше, чем дней?!» А, Катрина? Зачем ты думаешь о ней? Почему в тебе ненависть к этой рыжей шлюхе? Да, деточка, подсознательная ненависть иногда вырывается наружу, ненависть о которой даже не догадываешься…

У Катрины задрожали губы, она с трудом подавила крик, готовый вырваться из ее груди и, заплакав, упала головой на руль. Отчаяние вновь скрутило ее, выжимая прочь все другие эмоции.

— Замолчи, — простонала она, — замолчи. Зачем… зачем ты это делаешь?

— Но ты не расстраивайся, — голос, словно не заметил последних слов,  — это не главное. Главное, что ты ни с кем не спишь, а все остальное — это суета. Если ты и дальше будешь соблюдать целомудрие, тебе простятся все грехи, все! ВСЕ! ВСЕ, Катрина… Можешь делать что угодно — воруй, убивай, оскверняй, разрушай! Но! Ни с кем не трахайся, Катрина! — голос перешел на крик.

— Зачем ты так говоришь? Что ты хочешь со мной сделать? — Катрину давили рыдания, она сотрясалась всем телом, не в силах сопротивляться.

— Так ведь?! — голос кричал, по-прежнему не обращая внимания на слова девушки. — ТЫ ведь сама так думаешь, Катрина? А? Нельзя ни с кем трахаться, да? Отвечай!

— Нет! — в истерике закричала Катрина, ударяя кулаками о руль. — Нет!

— Ложь! — кричал голос в ответ. — Ложь! Ложь! Говори правду!

Катрина почувствовала, что она приближается к конечной черте, за которой ее сумасшествие обретет полную свободу, она была в шаге от срыва. Девушка выскочила из машины и побежала к храму.

— Да, вперед! — голос вновь заверещал радостным криком. — Вперед! Будем молиться! Молиться во спасение души! Ахахахаха!

Приближаясь к храму, Катрина чувствовала, как отступает отчаяние и из глубины души вновь пробиваются ростки злости. На бегу осмысливая действительность, девушка попыталась списать это на праведную злость, надеясь, что стены храма восстают против зла, которое она ощущает в себе, надеясь найти спасение в святом месте. Но в то же время, она прекрасно понимала, что вовсе это не праведная злость, а уже знакомая злость, которую диктует и которой управляет ужасный стальной голос в ее голове.

— Вперед! — продолжал вопить он. — Мы бежим молиться! Расступитесь берега, разверзнитесь небеса — мы бежим молиться! Ахахахаха!

Одним рывком Катрина распахнула тяжелую дверь храма и вбежала внутрь.

Через двадцать минут Катрина выскочила на улицу, дико озираясь по сторонам. «Господи, да что же это происходит, — думала она, — что со мной твориться? Никого, никого… надо выбросить срочно, срочно выбросить… до чего же я дошла…»

— Ахахахаха! — голос все вопил, — Хороша была попытка, но… не судьба! Ахахахаха! Черт возьми, это было незабываемо, это было настолько круто! Ааааааа! Это просто сногсшибательно, я о таком даже никогда не мечтал — это превзошло все мои ожидания! Ты восхищаешь меня все больше и больше, ты была просто фантастической!

Катрина тряслась всем телом, голова кружилась и ее дико тошнило. Всегда людная улица Чехова, сейчас — благодаря то утихающему, то припускающему дождю — была практически пуста за исключением немногих прохожих. Сквозь туман в голове и истерическое состояние души, девушка благодарила небо, хоть за эту удачу, казавшуюся сейчас сверхъестественной. Нервным и неровным шагом, то спотыкаясь, то порываясь на бег, она прошла метров шестьдесят, перебежала дорогу в неположенном месте и выскочила на центральную аллею, разделявшую проезжие части. Катрина нервно оглянулась и к своему счастью не увидела никого на этой аллее.

«Избавиться, сейчас же избавиться, — мерцало в голове, — пока никто не видит, давай же. Господи, как я могла прийти в твой дом с оружием, как? Прости меня, Господи! Не я это, не я, меня ломают. Господи, меня ломают, ломают… дай мне сил, прошу тебя! Небеса, дайте мне сил выстоять! Простите меня, простите!..».

— Эй, ты что это делаешь? — делая тон удивленным спрашивал голос. — Нет — нет, не стоит этого делать, пистолет нам еще пригодиться. Эй, ты слышишь Катрина? Не стоит.

Девушка подошла к зарослям кустарника, росшим по обе стороны аллеи. Остановившись, она почувствовала, как пистолет в кармане плаща уперся ей в бедро, и ее пронзило невыносимым холодом отвращения. Девушку передернуло всем телом, она еще раз оглянулась и одним резким движением вынула пистолет из кармана и кинула в ветви кустов. Затем быстро развернувшись, она вновь перебежала дорогу, не помня себя от страха и возбуждения добежала до своей машины, и с визгом сорвавшись с места, понеслась дальше вверх по улице Чехова.

— Ну и что же ты наделала — голос говорил теперь наставническим тоном. — Ну кто же так делает? Украсть пистолет, а затем выбросить… зачем тогда вообще было его красть? Что за логика, а? Когда ты уже перестанешь бояться? Когда научишься контролировать свои страхи и идти до конца? Ты опять начинаешь меня разочаровывать, только все устаканилось, а ты вновь хочешь все испортить…

Не зная зачем, Катрина свернула на улицу Луи де Бройля и поехала на север. Нет, она не думала о пистолете, она не думала о том, что Эвелина уже могла заявить в полицию и что ее ищут. Она не думала ни о каких последствиях для себя, ее не волновало, чем для нее могут обернуться собственные поступки. Среди всех мыслей, вихрем мечущихся в ее голове под давлением страха и паники только одна была ясной: как она могла позволить собой управлять?

— Да очень просто, — издевательски звучал голос. — Не нужно много усилий, чтобы заставить человека совершить мерзость. Все эти мерзости жили и живут в тебе, Катрина. Я лишь поднял их со дна твоей души и предложил привести их в жизнь, а ты согласилась. Ты согласилась, Катрина. Не я виноват, не я доводил рыжую тварь до нервного срыва, а ты. Почему, Катрина?

— Потому что я тебя слушала! — закричала девушка и резко затормозила рядом с автобусной остановкой. Тяжело дыша, она закрыла лицо руками и прошептала: — Ты заставляешь меня слушать.

— Или?

Катрина молчала, не в силах дать ответ, который был готов сорваться сам. Она понимала, что и это не ее ответ, что даже ответы ей навязывают. Понимала, но не могла ничего сделать.

— Катрина, или что?

— Или я хочу тебя слушать, — простонала Катрина.

— Не слушать, моя девочка. Я бы никогда с тобой не заговорил, если бы ты не хотела меня слушать. То, что ты хочешь меня слушать — это так же ясно, как ежедневный восход. Главный вопрос в другом — хочешь ли ты меня слышать? Слышать, а не слушать. И это сугубо твой личный выбор. И даже я не могу на него повлиять.

Катрина застонала, и слезы полились из ее глаз.

— Я не хочу тебя слышать, — шептала она сквозь плач. — Не хочу… ты ломаешь меня, ты берешь меня силой, ты вынуждаешь.

— Как? Катрина, как? Разве я могу добраться до тебя иначе, чем словом? Разве могу я причинить тебе хоть малейший вред?

— Словом, — стонала Катрина, — слов достаточно.

— Ах, вот как! — голос перешел на ироничный тон. — Слово… как же я мог забыть. Да, слов порой достаточно. А знаешь когда и почему? Знаешь, Катрина? Когда слышишь то, что хочешь слышать, да. Тогда все хорошо, тогда все гладко. Когда в уши заливаются слова любви — тогда все хорошо. Когда слышишь, что все будет хорошо —тогда все хорошо. Когда слова говорят, что ты не виновата, что так получилось и виноват кто-то другой — тогда все хорошо. Когда слышишь клятвы и обещания, сулящие мир и добро — тогда все хорошо. Когда слова утешения возрождают в тебе веру в светлое будущее — тогда все хорошо. Все это хорошо и все это слова.

Катрина пыталась, изо всех сил пыталась не слушать, пропускать мимо ушей все сказанное, пыталась уйти от контекста, не ловить нити. Но каждое слово впивалось в ее мозг и находило отражение в ее разуме. Это приводило ее в отчаяние, заставляло лить слезы и окончательно убедиться в собственном сумасшествии.

— Но знаешь, Катрина, когда слов более чем достаточно? Когда слово перестает дарить иллюзорное добро? Знаешь когда? Тогда, когда оно причиняет боль, когда причиняет дикую боль, с которой подчас просто невозможно справиться. Ибо слово — это оружие. Единственное оружие, с помощью которого работает правда. И когда правда оказывается на поверхности, очень часто становится больно. И даже нескольких слов более чем достаточно. Слова правды — это одно из самых серьезных возмездий, с которым человеку приходится сталкиваться на своем пути. Да, это одно из самых страшных испытаний, которое с честью проходят лишь единицы, а тысячи ломаются и отказываются идти дальше. Правда, Катрина… испокон веков за нее боролись, судили и убивали. Так где же ее искать? Ответь мне…

— Ты говоришь мне ложь, — Катрина старалась взять себя в руки. — Все — ложь. Я никогда и никому не хотела причинить вред — это правда. Мне не нужна чужая боль — это правда. Я не хочу тебя слышать — это правда. Я не позволю тебе создать во мне иллюзию правды, до правды тебе не добраться. И ты сам это знаешь — знаешь, что можешь склонять мою волю, можешь диктовать действия и поступки… но ты знаешь, что правду во мне ты не изменишь. Это то, против чего ты бессилен. Да! Правда — это оружие. Оружие, которого ты боишься!

Катрина чувствовала, что уверенность в ней возрастает по мере ее речи. И она с восторгом и самой невероятной радостью, которую только она могла чувствовать, понимала, что эта другая уверенность. Не та, которую иллюзорно навязывал ей голос, когда ему было это выгодно. Нет, это была ее уверенность, к которой она привыкла за свою жизнь, ее родная уверенность в себе. Ее ростки были еще очень слабы, но они появились. Катрина чувствовала, что нашла слабость. Что у этого дьявольского голоса, поселившегося в ее голове и за один день причинившего столько вреда, как и у всего на свете есть слабое место. Что то, что за один день чуть не уничтожило ее, боится правды. Катрина понимала, что нашла то, что искала.

— Да ладно! — продолжал тем временем голос, нисколько не смутившись. — Кто из нас боится правды еще стоит подумать. Хорошенько подумать. Ведь есть еще один важный вопрос: сможешь ли ты принять ту правду, с помощью которой собираешься меня убить?

— Правда в том, что тебя нет.

Ответа не последовало. Катрина с замиранием сердца ждала, но голос молчал. Не слишком рассчитывая вначале, она чувствовала, как с каждой секундой в ней растет надежда, что это конец. Что правда действительно, как всегда проста и понятна, и как всегда восторжествовала. Прошло две минуты, показавшиеся девушке двумя часами, затем еще две, и уверенность в Катрине росла. Она стремилась сосредоточиться на этом ощущении, понимая, что это путь к спасению. Понимая, что необходимо вновь обрести себя, вернуть себе контроль над разумом и порождаемыми им желаниями. Она вспомнила все, что натворила за сегодняшний день и мурашки пробежали по ее коже, она поняла, что за все нужно ответить и предстать перед полицией. Нет, ее это не пугало — наоборот, она чувствовала радость, что сама ответит за себя, сама признает вину и поступит в соответствии с законом. Голос молчал пять минут, а Катрине показалось, что за это время вся жизнь перевернулась. Показалось, что еще вчерашний день без голоса кажется ей невероятно далеким, возможно даже не существовавшим. Потому что — да — за неполные сутки он пропитал Катрину насквозь и заставил чувствовать, что был с ней всю ее сознательную жизнь. Разумом она понимала, что он был с ней со вчерашнего вечера, а подсознательно — гораздо дольше.

— Не сработало! — и голос засмеялся своим злорадным стальным хохотом. — Поищи другую правду!

От неожиданности Катрина вздрогнула. И поняла, что прекрасно знала: так просто ей не отделаться. Теперь она лишь старалась всеми силами сохранить ту малую уверенность — свою уверенность — и искать спасения именно в ней.

— Почему не сработало? — голос ждал ответа, но девушка решила, что пора положить этому конец и первым делом нужно заставлять себя не отвечать. Терпеть изо всех сил, какие она найдет в себе, но не отвечать. Сжать волю в кулак и не отвечать. — Опять молчим? Ладно, я отвечу за тебя. Не сработало, потому что не верила, да?

Это была правда — Катрина понимала, что действительно на тот момент не верила. И поверить в его отсутствие было для нее первым и самым важным шагом.

— Ну и что же это за правда, если в нее не верить? Это не правда, вот в чем фокус.

Катрина осмотрелась по сторонам и увидела бар метрах в пятидесяти от себя. Она подумала, что сейчас самое время выпить рюмку коньяка, согреться и снять напряжение. Она вышла из машины и направилась к бару. Дождь продолжал идти, и ближе к вечеру становилось весьма прохладно.

— А знаешь, чем ты сейчас занимаешься, Катрина? — продолжал тем временем голос. — Черт возьми, это просто невероятно! Ты занимаешься тем, что вообще не может идти рядом с правдой, которой ты меня пыталась напугать. Самообман, Катрина! Ты пытаешься убедить себя, что меня нет, но ты в это не веришь. Нет, не веришь! Ты хочешь просто вбить себе это в голову, но ничего не выйдет — самообману не место рядом с правдой! Кстати, выпить — отличная идея. Попробуй сначала найти правду, и если сможешь — тогда начинай игру. А запугивать меня тем, во что сама не веришь — дело весьма бесполезное. Я думал, в храме ты это поняла, но выходит, что нет.

Катрина тем временем вошла в зал маленького бара и, окинув помещение взглядом, остановила выбор на столике в углу зала.

— Можно мне пятьдесят грамм «Хеннесси»? — обратилась она к бармену.

— Да, присаживайтесь.

Катрина заметила, что бармен как то странно переглянулся с девушкой официанткой, словно оба пытались скрыть улыбку.

— А лучше два по пятьдесят, — добавила Катрина и, следуя указателю, прошла в туалет.

— Как мило, что ты обо мне вспомнила, я с удовольствием выпью с тобой, — съязвил голос.

Увидев себя в зеркале, девушка тут же с уверенностью посмела списать невольные улыбки персонала на свой внешний вид. Глаза ее были покрасневшими от недавних слез, все выражение лица выражало не то, чтоб страх, но тревогу — определенно. Волосы были взъерошены, джинсы промокшие и где-то даже грязные. Катрина горько улыбнулась и покачала головой.

— Да и хрен с ним, — сказала она своему отражению и вернулась в зал.

— Вот именно! — не преминул заметить голос.

Девушка села за столик, на котором уже стояли два бокала коньяка.

— Ты что — алкоголичка? Будешь вот так сидеть одна и бухать? Господи, как неприлично для девушки! Сидеть в какой-то забегаловке и пить голый коньяк! Катрина, что с тобой? Тебе плохо? Может «скорую» вызвать? — издевался голос.

Катрина сделала глоток и почувствовала, как обожгло все тело, а горло схватил горячий спазм. Катрина очень редко пила крепкий алкоголь, к тому же весь день ничего не ела, и ощутила, что опьянела с первого глотка. Она отпила еще, чувствуя, как затормаживается мышление, а по телу расходится приятная усталость.

— А деньги есть? Сумочку ведь мы дома оставили.

Машинально Катрина проверила карман плаща и обнаружила смятую пятидесятифранковую купюру. И тут же встрепенулась всем телом, поняв, что вновь невольно сделала то, на что указал голос, хоть прекрасно знала, что в кармане есть деньги.

— Ахахаха! — тут же расхохотался голос. — Не слушает! Да что же ты такая дура, Катрина? Ну что ты вновь упрямишься? Давай поговорим, а? Давай поищем правду вместе, может к чему и придем… ты же этого хочешь, да? Так кто из нас боится правды — ты или я? Я предлагаю тебе попробовать найти ее. Ты ведь думаешь, что правда опасна для меня, а сама боишься. Как же так? Молчишь? Ладно…

Катрина знала, что ей необязательно обращаться к голосу. Все о чем она думала было ему известно так же ясно, как и ей. Скрыть ничего не получится, разговаривать с ним нельзя. Остается одно — продолжать игнорировать и пытаться обращаться к собственному разуму, стимулируя и вызывая на помощь то свое, что еще не совсем отказывалось ей служить.

— Ну что же, — заговорил голос спустя две минуты, — придется мне пробовать найти правду. Вопрос только в том, понравится она тебе или нет? Но… от правды не уйти. Как не пытайся, но не уйти.

Катрина почувствовала, как внутри нее все съежилось, в предвкушении новой экзекуции — возможно, самой страшной. Она поняла, что сейчас голос будет пытаться навязать ей какую-нибудь свою правду, окутанную грязью и мерзостью. Навязать всеми своими силами убеждения и внушения, что он умел делать лучше всего. Катрина старалась приготовиться к этому и держаться до последнего. Чего бы ей это не стоило, какие бы мерзости не говорил голос, что только не возбуждал в ее душе — нужно терпеть.

— Поговорим о дохлом?

Катрина знала, что рано или поздно тема ее покойного мужа, которая причиняла ей невыносимую боль, а голосу невыносимую радость, поднимется вновь. Она сделала еще глоток коньяка и приготовилась к худшему.

— Я люблю эту тему. Она заставляет тебя чувствовать мою близость. Мне жаль, что я вынужден причинять тебе боль, но это только кажется болью. На самом деле, это просто вопросы, которые требуют некоторой ясности. Может она приблизит тебя к твоей эфемерной правде. Так как, поговорим? Не хочешь? Да, не хочешь. А почему? А потому, что боишься. Ну, ничего, это скоро пройдет. Итак… значит, ты любишь своего мужа? Да, Катрина? Любишь мужа? Или, может, ты любишь свои страдания? Может за два года ты настолько привыкла к своей роли жертвы, что уже не можешь представить без страданий свою жизнь? А? Без ложных, выдуманных, лицемерных страданий! Которым грош цена! Которыми ты питаешься, насыщаешь свою никчемную душонку, чтобы хоть как то оправдать свои комплексы? Лживые страдания, не имеющие ничего общего с любовью. Страдания страха, но никак не любви. Страха принять себя такой, какая ты есть, страха правды!

Голос неумолимо повышал тон, с каждой минутой он гремел в пространстве бара все громче и громче. Помимо Катрины в баре находилось еще три посетителя, бармен и официантка. Девушка с искренним удивлением смотрела на них и недоумевала, как можно не слышать этот голос. Сотрясающий стены и заставляющий вибрировать предметы.

Голос взрывался в ее голове, проникая в самые потайные уголки ее души, сея в них свою правду. Катрина сопротивлялась изо всех сил, повторяя про себя, что все — ложь.

— Нет, не ложь! Зачем ты хранишь его вещи? Зачем, дура? Не можешь расстаться с памятью о нем? Так ты думаешь? Нет! Ты боишься отказаться от памяти о нем! Ты боишься признаться, что с его призраком твой страх легче держать под контролем. Страх самой себя. Его вещи не имеют к нему никакого отношения, ты хранишь их не в память о нем, а во славу своего идиотизма. Идиотизма лжи! Лжи образа верной и скорбящей вдовы, хоронящей себя из-за нереализованных амбиций семейного счастья. Лжи любви, которая очерняет и оскверняет искренность чувств. Лжи недостатка любимого человека, без которого ты замечательно обходишься. Да, Катрина! Несмотря, на все твои истерики, ты знаешь лучше меня, но боишься признать! Ты не нуждаешься в этом человеке! Нет! Не нуждаешься. И от страха признать это, принять как факт, проистекает все остальное. Ты провоцируешь и накручиваешь сама себя, чем ближе осознание факта его ненужности в твоей жизни, подкрадывается к твоему рассудку. И ты прогрессируешь в своей лжи! Ты принципиально не ешь дома! Ты постоянно разговариваешь со стенами! Ты целуешь его фото каждое утро и каждую ночь! Ты два года мастурбируешь в ванной, вместо того чтобы найти себе партнера! Все это было бы мило, если бы не было ложью! Все это — ложь! Так, где же тогда правда, которой ты меня запугивала? Правда — это твоя ложь! Откажешься от лжи и узнаешь правду!

Катрину выворачивало наизнанку от этих слов. Нет, она их не признавала, ни на секунду она не допускала хоть малейшей доли истины в услышанном. Она знала, что голос играет на самом болезненном, что есть в ее душе, знала что это провокация, направленная на то, чтобы любым путем вывести ее из себя и продолжить навязывать свою волю. Преодолевая невероятные терзания, Катрина продолжала терпеть эту боль, решив пройти путь до конца.

— Не дойдешь! — презрительно сказал голос. — Не сможешь. Вот увидишь — сломаешься. Но, на самом деле я ведь тебя ни в чем не виню. Наоборот, я лишь желаю тебе счастья, хочу, чтобы ты наконец выплюнула из себя все ненужное и начала жить нормальной жизнью. Зачем ломать себя ради какого-то ничтожества? И ты прекрасно знаешь, что дохлый — ничтожество. Никчемный, бездарный и безвольный неудачник. Ты с помощью своего отца устроила его на нормальную работу, ты открыла свою лавку, ты купила квартиру! Все ты, Катрина! Все сама! Он же только плыл по течению, следовал за тобой! То, что так бесило и раздражало тебя, ты стараешься обратить в его плюсы. Какие? Он был внимательным? Нежным? Заботливым? Понимающим? Он слушал тебя? Он чувствовал, что ты от него хочешь? Ты чувствовала себя комфортно с ним? Нет! Нет, нет, нет, нет, нет!!! Но ты пытаешься в это поверить, ты наделяешь его этими качествами, которыми он никогда не обладал. Которых ты никогда не находила в нем при жизни, но вдруг нашла после смерти! Как же так? Как это? Катрина! Обман! Вся твоя жизнь — обман, вся твоя память — обман! Хватит, покончи с этим! Единственное качество, которое тебя устраивало в твоем трупе — это то, что из него можно было вить веревки, просто приказывать под видом просьбы. Ведь этот идиот даже голос на тебя не повысил ни разу за два года брака, и за год до. Да, он не мог спровоцировать даже мелкую ссору, в которых, иногда, так нуждаются женщины. Из-за своей бесхребетности он даже тебе не позволял найти, к чему бы придраться. «Пьер, ты сделал это?», — «Да, милая». «Пьер, ты сделал то?», — «Да, любимая». И так во всем — вот тварь. Да что говорить! Господи, я честное слово не представляю, где он взял столько смелости, чтобы сделать предложение. Каких душевных мук ему это стоило, наверное. Сколько сомнений и внутренних препятствий он пересилил, чтобы выдавить из себя «Выходи за меня»! Это просто невероятно! А скажи честно, а… скажи, что ты почувствовала, когда услышала эти слова? Счастье? Радость? Волнующее ошеломление? Нет, Катрина. Ты почувствовала торжество! Да, это было торжество охотника загнавшего жертву. Это было зловещее и злорадное торжество! Разве так любящая женщина воспринимает самые важные в своей жизни слова, а? Женщина, которая знает, что не пропадет, что она молода и красива, что ее жизнь в ее руках? Нет, Катрина! Ты так никогда не думала, ты мечтала не об этом. Ты думала, что когда уверенная в себе женщина слышит слова предложения от любимого человека, ее переполняет безграничное счастье от понимания того, что теперь она будет соединена священными узами с ним. Ты считала, что если любовь искренняя и чистая, то невозможно почувствовать: «Ага, попался!». Но… подсознательно ты почувствовала именно это. Не было дрожи в коленках, не было перехватившего дыхания, не было даже слез. Было торжество верховенства. Да!

Катрина чувствовала, как ее ломают. Ломают все, чем она живет и дышит. Пытаются отравить остатки ее сознания и заставить верить в ложь. Но на самом деле, она думала, что все будет еще хуже. Подсознательно она не рассчитывала продержаться так долго, думала, что рухнет в самом начале. Она уже допила второй бокал коньяка — опьянела, но была в полном уме и памяти. Алкоголь ударил в голову, и под его воздействием Катрина представляла — словно она наблюдала со стороны — что она где-то далеко за пределами города и страны. Что этот бар стоит обособленно на границе мира, что он не в Санлайте и вообще за пределами Сантории. Она видела людей в баре, но не понимала, что они тут делают, кто они и вообще, зачем тут находятся? Как они вообще сюда попали? Зачем нарушают ее физическое одиночество, если ничем не могут ей помочь. Зачем сидят здесь, если не слышат того, что слышит она, если не чувствуют того, что чувствует она. Какова тогда цель их пребывания здесь? Зачем собрались здесь и наблюдают за ней? Да, они ждут… они ждут, что Катрина сломается, и ждут шоу, которое за этим последует. Ждут и злорадствуют. Да, им даже на секунду не может представиться, что она сейчас переживает. Они хотят зрелища, хотят аплодировать этому дьявольскому голосу, рукоплескать и веселиться. Им будет неинтересно увидеть ее победу — нет, намного приятнее им будет увидеть ее поражение, ее агонию и бессилие. Да, им не нужны герои — они скучны. Жертва, павшая и изуродованная жертва — вот их жажда! Смотреть на чужие муки — одно удовольствие. Такой вид нарциссизма и самолюбования для слабых и бездушных, для тех, кто еще не падал. Ведь не осознавая этого, видят они свое отражение.

— Молодой человек! Повторите, пожалуйста! — прокричала Катрина бармену.

Бармен подозрительно посмотрел на Катрину, но принялся выполнять просьбу. Да, Катрина понимала, что выглядит она сейчас как пьяная психопатка — растрепанная, с перепуганными глазами, — но это волновало ее меньше всего. Коньяк помогал справиться со степенью боли, причиняемой ей голосом.

— Правильно, не нужно считаться с людьми, которые не играют в твоей жизни никакой роли, — продолжало тем временем звучать из головы девушки. — Это совсем не обязательно. Тем более, когда сама с собой не считаешься. Не боишься опьянеть? Алкоголь может поспособствовать необдуманным и агрессивным поступкам, пробудить неудержимый инстинкт разрушения. Тебе ведь это так не нравится, а? Ну, дело твое.

Голос молчал в течение минуты, заставляя Катрину пребывать в ожидании еще более страшных слов. Она заметила, что когда голос брал паузу — словно обдумывал дальнейшие речи, — то речи эти становились еще более невыносимыми, и мучительно болезненными.

— Ну что ж… — голос заговорил негромко, но звучал до крайности зловеще. — Как говорится — чего ждем, то и получаем. Скажи, Катрина, ты хорошая супруга? Хорошая? Ну конечно, хорошая, как же тут можно сомневаться. Но дело не в этом… скажи, когда ты стала хорошей супругой?

Катрина стиснула зубы, правой рукой она сжала бокал, а пальцами левой до боли ухватилась за край стола.

— Нет-нет, не нужно нервничать. Мы же правду ищем… так когда? Сразу после свадьбы? Через месяц, через год? Когда? — голос требовательно повысил тон. — Ты стала хорошей женой после смерти мужа, вот как обстоит дело! Да, Катрина! Да? Ведь правда?! Вдруг внезапно, раз и все — и ты самая прекрасная и верная вдова на всем белом свете. Да что же это такое? А?

Катрина застонала сквозь стиснутые зубы и опустила голову, чтобы окружающие не заметил боли и отчаяния на ее лице.

— Что? Больно? Правда? В точку? Ты гребаная эгоистка, которая стала хорошей женой после смерти мужа, когда он уже гниет и его жрут черви. А ты, вдруг, ни с того, ни с сего, стала праведницей и самой любящей вдовой! Черт, как же это мерзко, как же это отвратительно! Это просто позор! Позор твоей гнилой и грешной душонке! Какая же это… крайняя степень эгоизма — стать хорошей женой, когда это уже нахрен никому не нужно! Кроме тебя! Ты — долбаная сука! Мерзкая тварь! Эта верность, эти разговоры со стенами, эти поцелуи фотографии — это никому не нужно, кроме твоего чувства стыда! Ага, Катрина, каково?! Стыдно! Больно! Осознание собственной мерзости разрывает сердце и просит болеутоляющего, да! Так, давай поговорим с дохлым, давай поплачем глядя на его фото, давай же! Сука, давай! Давай!

Катрина вскрикнула, дернулась всем телом, и правой рукой сжимавшей уже полупустой бокал размахнулась и с силой швырнула его об пол. Звон стекла заставил всех присутствующих обернуться на девушку. Тяжело дыша, с диким взглядом она смотрела на осколки бокала, обхватив голову руками.

— Ну-ну-ну, — голос заговорил тихо и успокоительно. — Не стоит привлекать внимание, не нужно так нервничать. Я лишь говорю то, что ты отказываешься признать.

Не поднимая глаз на людей в помещении, она чувствовала, как ее сверлят удивленные и заинтересованные взгляды. Краем глаза она заметила, как бармен, глядя на нее, покачал головой и что-то шепнул мужчине за стойкой, также не сводившего с девушки пристального взгляда. Катрине больше всего хотелось встать и обматерить всех присутствующих, взять последний бокал с коньяком стоявший на ее столе, и выплеснуть его содержимое в первое попавшееся лицо. Крепко сжав голову руками, она подавила в себе это отчаянное желание, рожденное злостью на саму себя. Она вновь дала слабину. Голос опять довел ее до истерики, она не сдержалась и сделала шаг назад. Катрина чувствовала невыносимую фатальную агонию, понимая, что она слабей, чем голос в ее голове. Понимая, что стоит ему добавить, как все ее достижения в войне против него разбиваются о бетонную стену его мощнейшего влияния на нее. Она понимала, что в итоге все ее старания и успехи являются иллюзией. Даже эта родная и собственная уверенность, которую совсем недавно почувствовала Катрина в себе, не может ничего противопоставить ужасающим методам голоса, потому что ее слишком мало. Да, Катрина понимала, что ее собственного сознания остается значительно меньше сознания уже порабощенного. Понимала и чувствовала безысходность.

— Простите, — едва слышно вымолвила Катрина, не глядя на официантку подошедшую, чтобы смести осколки. — Он… он выскользнул из руки… я не хотела… не хотела.

— Ничего страшного, — нехотя улыбнулась девушка.

— Вот, возьмите, — Катрина дрожащей рукой протянула деньги. — Сдачи не надо… там должно хватить.

— Спасибо, — девушка взяла деньги и отошла.

Катрина уперлась локтями в стол, и вновь сжала голову ладонями. Она чувствовала, как кровь пульсирует в висках, ей казалось, что она слышит собственное сердцебиение. И ей казалось, что и сердце уже не ее, что вся она практически не своя, остался лишь небольшой кусочек сознания, яростно сопротивляющийся злу, поселившемуся в ней, и держащий его осаду. Маленький кусочек, за который она старалась уцепиться и придумать гениальный стратегический план, чтобы с помощью силы духа перехватить инициативу в этой войне.

— Успокоилась? Вот и хорошо. Тогда продолжим. Да, Катрина, ты была отстойной женой. Потому что не было в тебе к дохлому ни уважения, ни настоящей любви, и глупо это отрицать. Любви нет и сейчас, есть лишь попытки оправдать саму себя, заглушить стыд и придумать боль. Потому что настоящей боли утраты никогда и не было… и нет. Вот так вот. Есть раскаяние за то, что ты была дрянью. Но ты как была дрянью, так ею и осталась. Потому что живешь во лжи, — голос помолчал и ехидно добавил: — Катрина, ты как? Может «скорую» вызвать?

Катрина была уже достаточно пьяна — она пила четвертый бокал коньяка, и для нее это было много. Голова потяжелела, мысли путались, предметы еще не двоились, но принимали размытые очертания. Лишь голос продолжал звучать четко и ясно, всаживая ножом каждое свое слово в сердце девушки.

— Шлюха, — сказал он шепотом.

Катрина усмехнулась.

— Ты ведь это хотела услышать, не так ли? Шлюха и прелюбодейка. Изменщица. Да… Макс. Отличный парень. Сколько он за тобой носился? Полгода? Ты была на третьем курсе, а он на пятом, я ничего не путаю? Просто вспомнить его охота… Высокий, красивый, веселый и умный. А как играл в теннис — одно удовольствие наблюдать. Спортсмен, целеустремленный и сильный — полная противоположность дохлому. Ахахаха! Да! Полная противоположность.

Катрина почувствовала, что сейчас закричит и до боли закусила нижнюю губу.

— Но… почему-то был отвергнут, казался слишком идеальным, да? А потом ты вышла замуж — банальная история. А потом он написал тебе в сети, что завтра приедет в Санлайт на одни сутки. Ахаха! Ну, что ты так напрягаешься? Ну переспали, да и ладно — ну, в самом деле, что такого? А то… что через месяц он написал опять, — голос принял отвратительно невинный тон. — И опять переспали. Как мило. Ну, что взять со шлюхи? Такова ее натура.

Катрина вцепилась ногтями в стол и едва слышно захрипела.

— Что? Это было всего лишь два раза? Два раза? — голос начал повышать интонацию. — Так вот именно, Катрина! Вот именно — два! С одним и тем же человеком! Катрина, единичную измену можно списать на опьянившую страсть, да, такое бывает. Бывает, что человек еще до знакомства дико возбуждает, и начинаешь хотеть его подсознательно — от этого никто не застрахован, каждого в жизни могут накрыть гормоны при определенных обстоятельствах. Бывает, что человек кажется тебе настолько близким, что совладать с инстинктом невозможно. Но… такая страсть проходит также стремительно, как появилась. Это мимолетная страсть — переспали и все. И обоим понятно, что это никогда не повторится. Но даже такую измену нельзя понять и принять. А в твоем случае, Катрина… дважды! Дважды, с одним и тем же человеком. А это уже предпочтение, да! Когда хочешь убежать от мужа, чтобы повторить секс с другим человеком — это предпочтение! Ахаха! И к черту сейчас твои рыдания.

Из глаз Катрины катились слезы.

— Что? — голос говорил жестко и без капли сожаления. — Какая нахрен случайность? Никакая это не случайность. Это закономерность! Да о чем ты говоришь?! А? Да ты отсосала ему в первый вечер! Катрина, опомнись! Сколько раз за три года отношений труп получал минет? Три? На каждый день рождения? Вот именно. Но Макс… Макс умеет трахаться, в отличии от твоего немощного муженька. Вот и все! Вот и вся правда. Тут и отсосать как долг.

Катрина плакала и горько всхлипывала, закрыв лицо руками. На нее бросали удивленные взгляды, но подойти никто не решался, вероятно, списывая все на пьяную истерику.

— Не плачь, — сказал голос наигранно мягким тоном. — Не плачь, членососка. Так бывает. Можно еще вспомнить о вчерашнем парне. Как его? Ричи, вроде бы. Симпатяга, правда? Немного странный, но это еще более возбуждающе, не так ли? Такой милый, такие вещи приятные умеет говорить, да? Скажи, Катрина, что ты чувствовала рядом с ним? Ну что ты все рыдаешь?

Катрина одним глотком допила свой коньяк и, упав на стол, уже рыдала навзрыд.

— Ну. Скажи, что ты чувствовала рядом с ним? Похоть, Катрина! Невыносимую похоть! Тебе хотелось его прям на рабочем месте, хотелось невыносимо, ты еле сдерживалась, чтоб не прыгнуть на него и не затрахать до смерти! Так ведь, Катрина? Я ведь прав! Ты хотела его животным инстинктом, жаждала, чтобы он схватил тебя, сорвал одежду и взял прямо на прилавке! Ты хотела ему отсосать, Катрина?! Хотела?! — голос гремел разрывая голову девушки и заставляя ее дрожать всем телом. — Отвечай, гребаная сука! Хотела отсосать ему?! А?! Ты, тварь, отвечай мне немедленно!

— Да! Да! — закричала Катрина, ударяя кулаками по столу. — Хотела! Хотела!

Она без сил упала головой на стол. Голос стих. Бар погрузился в тишину, и Катрина услышала, как бармен кому-то негромко шепнул:

— Это уже вторая психопатка за сегодня. Сейчас, наверное, еще уснет.

И Катрина уснула. А скорее, просто потеряла сознание от невероятного эмоционального стресса.

Она проснулась оттого, что кто-то теребил ее за плечо. С трудом, чувствуя злость и отвращение, она подняла голову и увидела бармена, пытавшегося ее разбудить.

— Простите, но у нас не спят, — сказал он. — Может вам лучше пойти домой?

— Пошли этого придурка подальше! — процедил голос.

— Пошел на хрен, гребаный урод. И не вздумай ко мне прикасаться, если глазами дорожишь, — сквозь зубы прорычала Катрина и, опустив голову, вновь уснула.

И вновь ее разбудили чьи-то настойчивые руки, трясшие ее за плечо.

— Какого черта, — прошипела Катрина поднимая голову, и готовая вцепиться в назойливого бармена.

Но подняв голову, она отпрянула в кресле, увидев перед собой молодого человека в полицейской форме. Бар уже опустел, и кроме них и двух человек персонала в зале никого не было. За окнами было темно, и был слышен шум возобновившегося дождя.

— Я прошу прощения, — вежливо обратился полицейский, глядя на взъерошенную Катрину, глаза которой были еще затуманены алкоголем и удивлением. — Я могу вам чем-нибудь помочь? Может вас подвезти домой?

— А что? — проснулся и голос; теперь он говорил с задумчивой интонацией. — Довольно интересный вариант.

— Девушка, — повторил полицейский, — вы меня слышите? Могу я вам помочь?

— Можешь, — прошептала Катрина и утвердительно покачала головой. Затем резко вскочила, опершись ладонями о стол, и заорала мужчине в самое лицо: — Трахни меня! Ты, черт в форме! Трахни меня, как никогда не трахал свою долбаную женушку! Оторви меня прямо на этом столе!

Катрина с силой толкнула опешившего полицейского в грудь, и тот больше от удивления, сделал шаг назад. Бармен и официантка с невероятно округлившимися глазами наблюдали эту сцену из-за стойки.

— Ахахахаха! — голос хохотал своим громовым дьявольским смехом.

— Что стоишь, ты, придурок?! — продолжала орать Катрина. — Возьми меня на этом столе! Или смелости не хватит?!

Полицейский пришел в себя и, сделав шаг навстречу, неуверенно сказал, протягивая к Катрине руки:

— Боюсь, вам придется проехать со мной в участок.

— Да, конечно! — рявкнула Катрина, ловко запрыгнула на стол и со всей силы ударила мужчину ногой в грудь.

— Аааааааа! — в восторге завопил голос. — Вот она! Вот она — моя девочка!

Удар озверевшей девушки оказался настолько сильным, что полицейский отлетел на два метра от нее. Катрина спрыгнула со стола и пулей бросилась к выходу. Выскочив из бара, в сопровождении громового восторженного хохота, она подскочила к своей машине, нервными движениями достала ключи, и прыгнула за руль. Машина с визгом сорвалась с места.

— Куда теперь? — восторженно кричал голос. — Куда едем, девочка ты моя золотая? Куда? Ахахахаха! — голос завизжал от радости. — Да! Да-да-да! Куда же еще? Только туда! Только к нему! Я обожаю тебя! И ты скажешь правду? Катрина, ты скажешь ему правду? Ты скажешь, что он — дохлое ничтожество, которое не играет в твоей жизни никакой роли?! Ты скажешь, что тебе плевать на него?! Что он долбаный неудачник, который не смог доставить тебе за три года ни одного оргазма?! Скажешь? Дорогая моя! Конечно скажешь, ведь правда торжествует! Я слышу ее могучую поступь! И труп ее узнает!!!

Словно переводя дыхание, он помолчал секунд десять и продолжил, на этот раз медленно, спокойным и философским тоном:

— Дурочка ты моя. Разве ты и впрямь подумала, что я могу тебя в чем-то обвинять? Что я могу позволить себе упрекнуть тебя в измене? В измене этой твари, которая забрала три прекраснейших года твоей жизни и даже после своей — вполне оправданной и заслуженной смерти, — продолжает терзать твою душу и заставляет чувствовать раскаяние. Да рядом с таким идиотом не то, что изменишь, а в проститутки подашься, не так ли? Катрина… все изменяют! Все! В этом нет такой трагедии, которую ты создала из этого. В твоем случае измену вообще нельзя считать изменой, потому что вся твоя жизнь с ним — это было сплошное самопожертвование. А ты… черт, из-за двух раз с другим мужчиной ты заклеймила себя шлюхой! Да как же так? Катрина! Я тебе скажу в чем дело. Раз уж мы начали достигать правды и сейчас едем сказать правду дохлому, в его мерзкую морду, то надо идти до конца. Знаешь, почему тебе стыдно за измену? Спустя два года это ощущение в тебе только усиливается, я ведь прав? Вот почему: ты настолько презирала своего мужа, что представить себе не могла измену с его стороны! Ты бы никогда не простила, ты бы возненавидела его, плюнула бы ему в лицо, растоптала бы, заставила чувствовать себя самым последним отстоем на всей планете. И вот это чувство, чувство собственного верховенства над ним неразрывно связывало ваш брак. Чтобы такое ничтожество, которое должно целовать тебе ноги за одну только возможность спать с тобой в одной постели, позволило себе такую дерзость как измена? Нет! Нет, нет и еще раз нет! И самое главное… самое главное, Катрина! Ты знала, что он бы никогда! Слышишь, никогда он бы так с тобой не поступил! Это было ясно как день, как рассвет и закат, это была простая аксиома, это было понятно при одном только взгляде на него. Он бы никогда тебе не изменил! Вот откуда твой стыд, Катрина! Вот откуда ложная любовь, ложная боль! Спустя два года ты вбила в свою голову идею о том, что ты последняя тварь и потаскуха, ты ломала себя глупыми упреками и пыталась заглушить это разговорами со стенами. Ты не любишь дохлого. Ты любишь себя, ты жалеешь себя. И не можешь поверить, что способна на подлость и измену человеку, который искренне тебя любил, который беззаветно тебе доверял, и который никогда бы не поступил так с тобой. Да, осознание этого сполна проникло в тебя после его смерти и уродует твою судьбу. Но, Катрина… ты не совершила ничего, чтобы заслужить такое наказание. Ты действовала согласно обстоятельствам, вот и все. И хватит ломать свою жизнь. Сейчас, когда ты скажешь дохлому правду, то почувствуешь в себе новую жизнь. Ты просто молодая женщина. И как любой молодой женщине, тебе нужен хороший крепкий член… о! Приехали!

Катрина остановила машину, выскочила и вбежала на территорию кладбища. Уже была ночь, дождь усилился, и ноги Катрины погрязали в размокшей земле. Рыдая вслух и разрывая пространство своими рыданиями она пробиралась во тьме к могиле своего мужа. Она падала в кладбищенскую грязь, кричала и цеплялась руками за могильные плиты, снова поднималась и продолжала бежать. Она прекрасно знала, где находится могила Пьера, но в упор ее не видела, она металась от надгробия к надгробию, в отчаянии вглядывалась в надписи на них, хоть прекрасно понимала, что Пьер лежит не здесь. Снова бросалась к той же могиле, от которой оторвалась десять секунд назад, не сознавая ошибку.

— Да не туда же! — раздраженно бормотал голос. — Ну что ты, как психопатка? Возьми себя в руки! Десять метров вперед пройди же, ну что ты дура такая?

— Пьер! — закричала Катрина срывающимся голосом и схватившись за голову.

— Да вон же он! Вон он! О, Господи! Катрина, как же тяжело с тобой в самые ответственные моменты! Только правду, Катрина! — возбужденно звенел голос. — Только правду, иначе дела не будет. Ты уже большая девочка и должна все понимать.

Дождь хлестал девушку в лицо и смешивался со слезами. Вся в грязи и мокрая она достигла могилы мужа и, рухнув перед ней на колени, истошно закричала.

— Хватит орать! — загремел голос. — Правду! Скажи правду этому дохлому ничтожеству! Катрина, давай!

— Я люблю тебя, Пьер! — в истерике завопила Катрина и поползла на коленях к его надгробию. — Слышишь меня, любимый! Я люблю тебя! И всегда любила тебя! Я люблю тебя!

— Какого хрена, ты подлая сука! — голос разорвал пространство, перейдя на невообразимо мощный тон. Впервые Катрина слышала в нем такую злость и агрессию, и она понимала, что впервые она действует не по его плану. Никогда до этого Катрина не слышала в нем ничего кроме уверенности, сейчас же наряду с его железной мощью в нем чувствовалась тень истерики, и от этого он звучал в десять раз страшнее и зловещее.

— Милый, я люблю тебя! Я люблю тебя! Я люблю тебя! — Катрина подползла к памятнику и стоя на коленях шептала эти слова, целуя надгробие.

— Сука! — орал голос. — Сука! Что ты несешь, тварь?! Скажи правду этому трупу! Скажи, кто он есть! Хватит лгать, ты, тупая стерва!

— Я люблю тебя! — Катрина рыдала, стоя на коленях под проливным дождем прижавшись к надгробию. — Я всегда тебя любила, и ты это знаешь! И ты знаешь, что это правда! Милый, скажи мне что-нибудь!

— Он — труп! Ты тупая тварь, что он может тебе сказать, если на два метра под землей только его мерзкие кости! Скажи этой гнилой падали правду! Скажи, кто он есть! Ты, мерзкая шлюха!

— Ты — лучшее, что случалось в моей жизни, любимый! Прости меня… — шептала Катрина и тут сорвалась на крик, устремив взгляд в черное небо. — Прости меня! Прости, умоляю тебя! Я люблю тебя!

— Сука, что ты делаешь?! — да, голос переходил на истерический крик, он пронизывал ужасом до самых костей, но Катрину этот ужас лишь укреплял.

— Я люблю тебя! — истошно кричала она.

— Ложь! — разрывалось пространство вокруг.

— Я люблю тебя! И прости мне! Прости! Я всегда любила только тебя! — Катрина покрывала поцелуями надгробие.

— Ложь! Ложь! Ложь!

— Я! Люблю! Тебя! — Катрина вложила все силы в этот крик и рухнула на землю всем телом, продолжая судорожно всхлипывать.

— ЛООООООЖЬ!!! — раздалось взрывом в ответ.

Катрина лежала на мокрой земле под струями дождя у могилы мужа, рыдая и повторяя шептать слова любви.

— Я люблю тебя, люблю… почему это происходит? Милый, почему? Прошу тебя, прошу… помоги мне, дорогой… я люблю тебя…

Из последних сил она закричала, вцепившись руками в землю и напрягая все мышцы:

— Помоги мне!

— Он! Здесь! Ни при чем! Тебе поможет только правда! — истерично орал голос.

Он замолчал, словно любуюсь на Катрину и ожидая от нее дальнейших действий. Та перестала плакать и, не двигаясь, но ровно дыша, лежала у могилы мужа, вся в грязи и мокрая насквозь. Спустя две минуты девушка медленно встала, выпрямилась и заговорила жестким и сильным голосом:

— Ну, сука что в моей голове, если тебе и этого мало, у меня есть для тебя еще один сюрприз, — и она решительным и быстрым шагом пошла прочь от могилы мужа, держа путь к машине.

— Нет, сука, это тебе мало, — взволнованно, но стараясь быть, как всегда убедительным, отвечал голос. — Ты, тварь, даже не понимаешь, что ты делаешь, — и уже не контролируя свою тревогу, он вновь сорвался на истеричный крик: — Вернись немедленно, сука! Вернись и сделай то, что должна сделать! Скажи правду этому ублюдку! Сука, куда ты собралась?! Тварь! Я тебе такое устрою, что все, что было до этого, покажется тебе детской сказкой! Ты слышишь меня, стерва?! Вернись и скажи гребаную правду! Вернись и скажи гребаную правду! Сука, куда ты? Сука!

Катрина села за руль и тронулась с места.

— Поехали! — и на лице ее появилась зловещая улыбка.

— Ну, стерва, ты за это мне дорого заплатишь!

Голос преодолел истерику, но продолжал звучать возбужденно. Катрина чувствовала, что впервые она на высоте. Она понимала, что сейчас она диктует условия и ведет игру. Да, тот маленький кусочек ее сознания, который так отважно держал оборону, теперь перешел в наступление. Брешь в рядах противника была найдена и война продолжалась. И соотношение сил заметно изменилось.

— Что, сука, думаешь, что на верном пути? А нет! Ты никуда не убежишь от своей лживой и мерзкой душонки! Ты предпочла ложь правде, и ты обречена, сука! Ты продолжаешь свою роль, лживую роль жертвы! Скажи, сука, на каком автомобиле разбился твой урод? А? Серебристый Фольксваген! Ты настолько мерзкая, что даже продала свою Мазду и купила точно такой же серебристый Фольксваген, хоть тебя от него и тошнит. Какая низость, скрывать свою истинную лживую природу за подобными поступками, направленными на то, чтобы ложными спекуляциями на любви оправдать свою вину! Оправдать свою низкую и подлую натуру! Сука, как же ты отвратительна! И вдвойне отвратительна, потому что продолжаешь приумножать свою мерзость, отказываясь от правды, и все глубже погрязая во лжи!

Катрина мчала по мокрому асфальту улицы Чехова, выжимая сто километров. Она приближалась к границе города, там, где Чехова соединяется с Виктора Гюго и переходит в трассу Санлайт — Санторин.

— Слушай ты, тварь, а куда это ты путь держишь, а? — голос сменил тон на взволнованно-настороженный. — Сука, куда это ты собралась? Ты, что это задумала, ты, тупая стерва?

Катрина выехала на трассу, чуть не потеряв управление — машину круто занесло на мокрой дороге при высокой скорости.

— Тихо, тихо, — прошептала девушка, — еще рано, еще совсем чуть-чуть!

— Сука! — голос начал повышать тон, не теряя беспокойства. — Немедленно разворачивайся, слышишь ты? Немедленно разворачивайся, я тебе приказываю!

И Катрина захохотала. Зловещим смехом, которым до этого хохотал голос в ее голове, она оглушала салон автомобиля. В глазах ее горел огонь твердой решимости, ее больше не трясло, и она абсолютно не боялась. Голос теперь боялся ее, и девушка это чувствовала.

Она миновала первый километр.

Голос, чувствуя, что проигрывает, переходил на панический визг. Изо всех сил он старался перекричать смех девушки, но становился слабее, и от этого, стараясь звучать громче, он срывался и звенел, и все больше выдавал свой страх. А Катрину это приводило в восторг, и она смеялась еще сильней.

— Сука! Вернись на кладбище, тварь! Ты не сделала самого главного, ты скрыла правду, ты — грязное ничтожество! Вернись на кладбище, разрой его могилу! Сука, трахни себя его костями, ты, долбаная извращенка! Слышишь ты меня?! Трахни себя его костями, на его могиле, в грязи и под дождем! Сука, затрахай себя до крови его гнилыми останками, тварь! И скажи ему правду! Сука! Куда ты несешься?! Остановись сейчас же! Что ты собираешься делать? Иуда! Ты предала меня, сука! Тварь, я ненавижу тебя! Ты даже не представляешь, что я устрою тебе, сука! Хватит смеяться, ты, мерзкая потаскуха! Останови гребаную машину! Останови машину! Сука, заткнись! Заткнись! Заткни свой мерзкий и лживый рот! Ты ничто без меня! Пустое место! Грязная и лживая тварь!

Но Катрина смеялась еще громче. Дождь хлестал в лобовое стекло, дворники не успевали смывать потоки воды, и Катрина, напрягая зрение, вглядывалась в указатели на трассе.

Пятый километр.

Голос визжал, разрывая ее голову, и девушка чувствовала, как он мечется в ее мозгу из угла в угол, словно псих в своей камере. Он предчувствовал беду, но ничего не мог с этим поделать. Все, что ему оставалось — это орать и молить. А Катрина жала на газ.

— Катрина! Катрина, опомнись, не стоит этого делать, ты не представляешь, на что ты идешь! Девочка моя, не нужно заходить так далеко! Все, что ты должна сделать — это сказать правду! Катрина! Сука, да услышь меня и заткни свой рот наконец! Хватит смеяться, гребаная тварь! Ты не представляешь, что ты делаешь, останови машину! Немедленно останови машину! Сука, не вздумай этого делать! Я тебе этого так не оставлю! Катрина! Катрина, опомнись! Разверни машину, и поедем прочь от этого проклятого места! Дорогая моя, пожалуйста, послушай меня, — голос постарался говорить спокойно. — Послушай, мы все исправим, мы все исправим. Мы вместе сможем найти выход, но без меня ты пропадешь, Катрина. Не вздумай отрекаться от меня, ибо ты меня приняла. И если теперь ты отвернешься, последствия могут быть плачевными. Катрина, я прошу тебя, останови машину. Не делай глупости. Да заткнись же ты, чертова сука! — завизжал он.

Но Катрина смеялась. Десятый километр.

— Да что же это такое происходит?! Мать твою, что ты делаешь?! Катрина, никто и никогда не будет любить тебя так, как я! Послушай это! Даже дохлый муж тебя никогда так не любил! Почему ты так поступаешь со мной, долбаная СУКА! Останови гребаный автомобиль… Катрина!

Одиннадцатый километр. Сто тридцать на спидометре.

— Катрина, я нахрен, умоляю тебя! Не делай этого! Не доводи до крайности, мы сможем поладить. Я обещаю тебе, что не буду тебя ломать, только скажи правду! Остановись и скажи правду! И все! Не нужно совершать ошибку! Пожалуйста, Катрина! Ты продолжаешь лгать! Ты, долбаная сука! Твоя ложь набирает скорость вместе с твоей машиной! Нет, ты не можешь так поступить! Хватит ржать, стерва! Заткни свой грязный рот! Заткнись и слушай меня! Ты должна слушать меня! Тут я приказываю, сука! Остановись немедленно!

Двенадцатый километр.

— Девочка моя, что же ты делаешь?! Дорогая, не отвергай меня! Только я смогу тебе помочь, больше никто! Ты никогда не справишься в одиночку, пока не примешь меня! Вся твоя жизнь будет адом, если ты не примешь правду! Катрина, пожалуйста, это больно, но выбора нет! Обратись к правде, и ты не представляешь, что я для тебя сделаю! Золото мое, я открою для тебя новый мир, новую жизнь! Ты будешь самой счастливой на всей планете, только прими меня! Сука, останови машину! Тварь, стерва, сволочь, животное, немедленно остановись! Заткни свой рот! Катрина, останови машину! Дорогая моя, пожалуйста!

Тринадцатый километр.

— Оооо! Тупая сука! Что же ты делаешь?! Как же ты можешь быть такой безмозглой?! Как же ты до сих пор не поняла сути происходящего?! Куда же ты смотришь?! Что же ты слушаешь?! Все твои чувства — это обман, Катрина! Ты не видишь, ты не слышишь, ты занимаешься саморазрушением. Катрина, что ж ты такая тупая оказываешься на деле? Не я ломаю тебя, не я мешаю тебе! А ты! Вся проблема только в тебе! Ты не признаешь себя! Я в этом не виноват, я лишь хочу тебе помочь! Я желаю тебе тебя! Катрина, пока не поздно, остановись!

Четырнадцатый километр. Не прекращая смеяться, Катрина скинула скорость до девяноста километров, и стала пристально вглядываться в столбы линии электропередач, вдоль левой полосы движения. По мере приближения к финальной черте, голос уже не просто истерически визжал — он вопил в отчаянии. Словно чувствуя близость конца, он бился в агонии и уже с трудом подбирал слова:

— Катрина! Сука! Нет! Ты не должна!.. Все не так… Ты не можешь!.. Все неправильно!.. Ты не понимаешь!.. Ты потерялась!.. Ты заблудилась!.. Я помогу, слышишь меня!.. Почему ты не веришь, сука?! Только я могу помочь?! НЕТ, Катрина! Прошу тебя!

Катрина перестала смеяться. Она знала, что до нужного столба оставалось метров пятьсот, максимум полминуты. Она приготовилась к резкому маневру через встречную полосу движения — совершенно пустую в данное время — и левой рукой пристегнулась. Вот он. Неумолимо приближается — десять секунд.

— СУКА! — это был крик разрывающего отчаяния.

Пять секунд.

— Прощай, тварь! — прошептала Катрина.

Три секунды.

Катрина ударила по тормозам и вывернула руль влево. Последнее, что она слышала — это душераздирающий вопль:

— НЕЕЕЕЕТ!!!

Словно со стороны и в тумане Катрина видела, как ее вытаскивают из машины какие-то люди — мужчина и женщина. Она мокрая насквозь и вся в грязи, по лицу течет кровь из раны на лбу. Ей очень больно. Дождь продолжает лить, вокруг кромешная тьма. Ее Фольксваген вмят капотом в столб, орет сигнализация, но девушка слышит ее словно за сотни метров. Держа под руки, ее ведут к какой-то машине, в темноте она видит огни фар. У нее постоянно что-то спрашивают, но Катрина не может разобрать и понять ни одного слова. Голова кружится и невыносимо болит. Ее сажают на заднее сиденье и протягивают пластиковую бутылку с водой, а она в упор не понимает, что от нее хотят. Потом она слышит приближающийся вой сирены. Перед глазами все плывет, лица мужчины и женщины, которые склоняются над ней, неясны и расплывчаты. Катрина пытается рассмотреть их лучше, но от фокусирования зрения ее голову пронзает дикая боль, отозвавшаяся во всем теле. Кто они и зачем они здесь? Что вообще происходит? Катрина видит, как рядом тормозит машина «скорой помощи» и из нее выскакивают люди в белых халатах. Они подбегают к ней, что-то спрашивают, раскрывают ее веки и светят в глаза, ей невыносимо больно. Она пытается прислушаться, но по-прежнему не понимает ни слова. Она словно в туннеле и голоса раздаются далеко от нее, достигая ее ушей растворившимся эхом. Они спрашивают что-то у хозяев автомобиля — мужчины и женщины, — те что-то эмоционально объясняют, интенсивно жестикулируют и тычут пальцем то в нее, то в сторону разбитого Фольксвагена, то в свою машину. И тут Катрина выскакивает из их автомобиля и начинает бежать по трассе, при этом дико крича. Она падает на мокром асфальте спустя десять шагов, сдирает себе руки в кровь, ее хватают врачи, а она продолжает истошно кричать. Она пытается вырваться, размахивает руками и сучит ногами, она кусает за руки врачей, падает на землю и вновь пытается бежать. Ее крик разрывает ей грудь, и она чувствует адскую боль в голове. Ее вновь хватают, обхватив со спины за талию и прижав руки к телу. Она продолжает кричать что есть сил, кровь заливает ей глаза, сигнализация орет в ушах. И Катрина слышит свой собственный истошный вопль. Не осознавая, что кричит она сама:

— Его нет! Я смогла! Он умер! Он умер! Я убила его! ААААА! Я убила его! Он ушел!

Она продолжает пинать врачей ногами, вновь пытается укусить их руки, боль пронзает ее голову, ей тяжело дышать, горло болит от невероятной нагрузки на голосовые связки. Но она продолжает орать с дикими глазами пойманного зверя, размахивая головой из стороны в сторону, тем самым причиняя себе еще более сильную боль.

— Я смогла! Я убила его! Его нет! Его же нет?! Его нет?!

Она с надеждой заглядывает в глаза врачей, и видит в них и равнодушие, и сострадание, и испуг, и удивление.

— Его нет! Оно ушло! Я выгнала это из себя! Оно погибло!

Она вновь начинает вырываться и пытаться укусить сильные руки, держащие ее как в тисках. Тут она видит шприц, который приближается к ее руке. Она смотрит в лицо врача, вводящего ей иглу в вену, и с остервенением орет ему в лицо:

— Я победила! Оно погибло!

Тело ее размякает, язык отказывается служить и Катрина чувствует, как падает в бездонную и темную пропасть.

Катрина проснулась от ощущения легкого и аккуратного прикосновения к левому запястью. Открыв глаза, она увидела перед собой женщину лет сорока в белом халате, приятной внешности, с голубыми глазами и светлыми волосами, уложенными высокой прической. Увидев, что Катрина открыла глаза, врач улыбнулась и заговорила.

— Доброе утро, Катрина.

— Доброе… — ответила девушка, тоже пытаясь улыбнуться.

— Катрина Монсонж, правильно?

— Совершенно верно.

— Я не хотела тебя будить. Но ты спишь уже четырнадцатый час. Ты знаешь, где ты?

Катрина обвела взглядом помещение, в котором находилась. Это была маленькая одноместная палата.

— В больнице, — прошептала Катрина.

— Верно, — женщина кивнула. — Я доктор Конрой. Джина Конрой. Скажи, Катрина, как ты себя чувствуешь?

Катрина закрыла глаза и сосредоточилась на своих ощущениях. Голова не болела, только была затуманена после долгого и крепкого сна. Тело тоже не болело, но девушка почувствовала, что ее одолевает сумасшедший голод. Но самое главное — Катрина чувствовала спокойствие. Нервы ее были в порядке. И она отметила, что когда открыла глаза, первой ее мыслью было встать и пойти в душ, как в обычное утро, когда она просыпалась в своей постели.

— На удивление хорошо, — сказала она, открывая глаза и улыбаясь доктору.

— Это замечательно. Скажи, что последнее ты помнишь?

Катрина даже не напрягала память. Она помнила все, что с ней произошло вчера.

— Как мне поставили успокаивающий укол.

Доктор Конрой кивнула и сказала:

— Катрина, ты находишься в санлайтской клинике неврозов…

У Катрины сжалось сердце, но она предчувствовала такой поворот, и в глубине души была к нему готова.

— Ты была доставлена сюда ввиду своего неадекватного поведения и восприятия. От аварии ты отделалась очень легко — у тебя лишь рассечение и сотрясение мозга. Твои документы изъяли для установления личности.

Катрина потрогала рукой зашитую рану на лбу, закрытую пластырем.

— Да… я помню, что бросалась на врачей после аварии, — прошептала Катрина, чувствуя стыд и стараясь не смотреть в глаза женщине.

— И после аварии, и уже здесь. Ты была настолько возбуждена, что даже успокоительное сработало слишком кратковременно, тебя держали пять крепких санитаров, пока тебе не ввели сверхдозу снотворного.

— Я… я этого не помню, не помню, как я оказалась здесь, — испуганно прошептала Катрина.

— Это не удивительно, — улыбнулась врач. — Ты была в состоянии более чем измененного сознания. Но об этом позже. Я вижу, что уже все хорошо. Отдохни часок, приди в себя, соберись с мыслями. Затем нам придется очень серьезно поговорить и провести некоторое обследование. Спрошу сразу: ты готова подписать согласие на добровольную госпитализацию.

— Нет, — быстро ответила Катрина. — Нет-нет. Я в полном порядке, я вполне себя контролирую. Все хорошо, — девушка улыбнулась.

— Ну что же, — Джина Конрой тоже улыбнулась, но как-то задумчиво. — Это хорошо, но мне все равно придется очень тщательно тебя обследовать, чтобы убедиться, что ты безопасна и никому не навредишь. В первую очередь себе.

— Да… я понимаю. Но можете не волноваться, теперь все будет хорошо.

Доктор вновь задумчиво покачала головой.

— Катрина, ты точно помнишь все? Просто… даже авария случилась при интересных обстоятельствах, а… офицер уже давно ожидает твоего пробуждения, чтобы поговорить с тобой.

Катрина плотно сжала веки и зубы, выдохнула и сказала:

— Все в порядке, я за все отвечу.

— Послужной список довольно внушительный, — врач не сдержала легкую улыбку. — Нанесение материального ущерба, нарушение границ частной собственности, похищение огнестрельного оружия — которого при тебе, кстати, не обнаружили, — нападение на полицейского, вождение в состоянии алкогольного опьянения…

Катрина тоже не сдержала невольной улыбки и закрыла лицо руками.

— В любом случае, — продолжила женщина после короткой паузы, — я постараюсь отсрочить допросы, пока не буду убеждена, что ты в полном сознании.

— Спасибо, — Катрина убрала ладони от лица.

Женщина улыбнулась и пошла к выходу.

— Доктор Конрой, — окликнула Катрина.

— Да? — врач остановилась в дверях.

— Я дико хочу есть, — улыбнулась девушка.

— Это сию же минуту, — женщина улыбнулась в ответ, и вышла.

Когда с обедом в считанные минуты было покончено, Катрина почувствовала себя в полном порядке. Только слабая головная боль и небольшая слабость напоминали о вчерашнем кошмаре. Вчерашний дождливый день сменился ясной погодой и лучи дневного солнца проникали сквозь окно, освещая и без того белоснежные стены палаты. Которая, кстати, вовсе не казалась Катрине ужасной или зловещей. Напротив, девушка чувствовала, что сейчас практически все приносит в ее душу радость и покой. Она закрыла глаза и растянулась на кровати. Катрина наслаждалась больничной тишиной. Никогда тишина не была такой благостной и жизнеутверждающей, и Катрина чувствовала, что сейчас эта тишина — самое важное для нее. Словно она нашла то, что бесполезно искала уже многие годы. И вот, наконец. Если бы кто-то когда-то сказал Катрине, что тишина может приносить такое счастье и умиротворение, она бы посмотрела на этого человека как на сумасшедшего. Факт того, что ей вскоре придется предстать перед законом и ответить за все свои деяния не то, чтобы не волновал ее, а напротив — этот факт ее радовал. Радовал осознанием того, что ей самой, лично, придется ответить за те поступки, которые она совершила ввиду своей пошатнувшейся воли. Но это позже. Сейчас она не хотела думать ни о хозяине зеленого Опеля, ни об Эвелине и ее заборе, ни о пистолете и храме на улице Чехова, ни о полицейском в баре, ни о своем разбитом автомобиле. Ни о чем. Сейчас ей хотелось наслаждаться тишиной, утонуть в этой тишине и пропустить через себя насквозь. Запомнить на всю жизнь чарующую магию тишины.

Катрина почувствовала, что ее вновь клонит в сон и не стала сопротивляться.

— Я здесь! — прогремело пространство палаты стальным скрежетом, вырвавшимся из головы Катрины.

Девушке показалось, что ее швырнули об землю с десятиметровой высоты. Все мышцы ее тела свело одной панической судорогой, душу объял животный ужас. Она вцепилась пальцами в простыню и раскрыла глаза. Сквозь дикий страх она на секунду подумала, что это был лишь фантом. Но это был не фантом.

— Ну ладно, понаслаждались и хватит, — голос гремел в своем лучшем воплощении — мощно, властно и железно убедительно, со своим любимым оттенком издевательства в интонации.

— Нет… — прошептала Катрина, не веря своим ушам, и чувствуя, как все рушится внутри ее души. Словно карточный домик сыпалось ее сознание, еще секунды назад казавшееся ей железобетонным.

— Да! Да, Катрина! Неужели ты думала, что все так легко закончится? Но я очень настойчив, и сейчас я хочу получить ответы на два самых главных вопроса. И ты на них ответишь!

Катрина хотела закричать, но ком в горле не позволил этого сделать. Из груди ее вырвался сдавленный стон, она схватилась руками за голову, и в панике заколотила ногами, сбивая в узел постельное белье. Острая боль пронзила ее голову и отдалась до самых пяток. Неземной ужас затмевал разум; Катрине казалось, что мозг ее сейчас взорвется.

— Вопросы, которые ты задавала мне, Катрина! Но на которые можешь ответить только ты! Почему я появился?!

— Сестра! — закричала Катрина, с усилием прорвав блокаду в горле и в истерике нажимая кнопку над кроватью. — Сестра!

Медсестра, влетевшая через секунду в палату и увидевшая бьющуюся на кровати девушку, с диким ужасом в глазах и истошно вопящую, тут же все поняла и бросилась за врачом.

— Мне нужна помощь! — кричала Катрина, разрывая тишину, которой наслаждалась минуту назад. — Мне нужна помощь!

— Отвечай сука! Почему я появился?!

— АААААА!!! — Катрина в судорогах перекинулась на живот и вцепилась зубами в подушку.

— ПОЧЕМУ, Я, ПОВИЛСЯ? — голос чеканил каждое слово.

— Потому… — Катрина противилась из последних сил, но речь уже отказывалась служить ей. Но девушка понимала, что это ее слова — слова из ЕЕ разума, принадлежащие ЕЙ. Она поняла, что говорит правду. — Потому что я с тобой не разговаривала!

И Катрина забилась головой о подушку, оставляя на ней красные пятна крови из разошедшейся раны.

— С кем?! — гнев разразил пространство.

— Нееееет, — Катрина стонала сквозь зубы.

— С кем?

— С… С собой! — закричала она сотрясая кровать ударами головой и всеми конечностями.

— КТО Я?! — голос гремел как взрывы бомб.

— Я! Я! — Катрина без сил замерла на кровати.

— ГРОМЧЕ!

— ЯАААААА!

Душераздирающий крик Катрины эхом разнесся по коридорам клиники. Она рухнула с кровати на пол и прошептала:

— Ты — это я.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

ТАНЕЦ СМЕРТИ

«от 27.09.2014

Привет, мой дорогой дневник. Сегодня, я наконец принял решение поведать тебе то, что должен был рассказать уже очень давно. Прости, что так долго скрывал это от тебя, единственного кому я могу довериться вполне, но на то были причины. Может и не слишком веские, но дело в том, что если бы я рассказал тебе об этом раньше, мог просто сбить настрой. Перегореть, освободиться — как угодно. Ведь то, что ты сегодня узнаешь — это все, чем я жил последние полгода. Да, дорогой, ни больше, ни меньше… не подумай, что я сейчас разыгрываю перед тобой интригу — когда ты услышишь о чем речь, то сам все поймешь. На самом деле на меня волнами накатывает тревога, когда я понимаю, что сегодняшний день заканчивается, а завтра все будет сделано и решено. За двадцать семь лет своей жизни я впервые сделаю что-то действительно хорошее. Я задаю вопрос, действительно ли это так, неужели, правда, я пойду на это? Но пути назад нет, сделать это нужно и тянуть дальше уже невозможно. И поверь, что нет в этом никакого ребячества, это действительно… действительно — все. Поверь.

Небольшое лирическое отступление.

Сука, какое же у меня было гребаное утро, меня просто разрывало. Я знаю, что нельзя так реагировать на подобные мелочи, но черт… какого хрена? Такое ощущение, что я просто притягиваю подобных тварей, которым во что бы то ни стало нужно испить моей крови, вымотать нервы и заставить проклинать их на чем свет стоит. Так вот, утром я проснулся, принял душ, все как обычно… и пошел в супермаркет за пачкой сока. Одной пачкой, долбаного сока. Все! Больше мне ничего не нужно было, ничего, никаких полных тележек и корзин, никаких килограммов и пакетов. Один литр сока, десять секунд на кассе и я бы ушел. Но нет! Сок-то я взял — томатный, — подошел к кассе третьим в очереди, утром как обычно работала одна касса из трех. Стою, верчу его в руках и замечаю, что завтра у него срок годности заканчивается. Ну, думаю, не пойдет. Попросил женщину впереди подержать очередь, быстро сбегал и взял сок другой марки. Друг, это заняло секунд двадцать. Гребаных двадцати секунд хватило, чтобы, когда я вернулся к кассе, место мое заняла некая особа женского пола, лет пятидесяти, с полной телегой всякой жратвы. Телега ее была набита с горой, словно она или свадьбу играть собиралась с табором цыган или голода ждала. На вид — приятнейшая женщина, с короткой стрижкой и доброжелательными зелеными глазами. Я еще сразу удивился, как она собиралась тащить эти баулы в одиночку, потому что килограмм сорок в общей сложности в ее телеге лежало. Ну, так вот… подхожу я, улыбаюсь ей и говорю, что я стоял перед ней, отошел на минутку поменять сок, поэтому, не будет ли она так добра подвинуться немного, к тому же у меня лишь одна пачка сока и времени это займет немного. Согласись, я проявил максимум вежливости и такта в данной ситуации. И тут… я замечаю как ее и без того тонкие губы плотно сжимаются в одну бесцветную черту, а в глазах вспыхивает просто какой-то адский пламень. Это надо было только видеть. В одно мгновение с ней произошло превращение из человека в демона в человеческом обличье. Она вцепилась руками в свою тележку, так что ногти ее начали синеть, и я думаю, что даже танк не сдвинул бы ее с места в тот момент. И знаешь, что она молвила…

— Кретин! — сначала негромко, постепенно повышая тон. — Так какого хрена ты лазаешь по магазину, если очередь занял? А, дебилище?

Сказать, что я охренел, это не сказать ничего. В первую секунду я подумал, что ослышался, во вторую мне захотелось схватить ее за загривок и шарахнуть башкой о транспортерную ленту. Но я сдержался, взял себя в руки и говорю ей спокойно и вежливо:

— Простите, но я занял очередь перед вами, и вот эта женщина может это подтвердить. У меня лишь одна покупка, я задержу вас максимум на десять секунд.

Эта тварь… черт, меня просто тошнит, как я вспоминаю это мерзкое подобие человеческого лица. Эта тварь перегораживает своей телегой мне путь, глаза ее дичают, и она начинает визжать.

— Пошел ко всем чертям отсюда, подонок! Плевать я хотела, где и что ты занимал! Стоять на месте нужно, а не шарахаться по залу, ты, шизофреник хренов!

Друг, клянусь, я дословно привожу ее слова, те, что запомнил, потому что поток ее ругательств был подобен водопаду. Люди смотрят, и я вижу испуг в их глазах. Эта несчастная женщина, что стояла передо мной как раз рассчитывалась, и я, глядя на ее опешившее и испуганное лицо, больше не стал втягивать ее в этот кошмар. Кассир — молодая девушка, — тоже не знала, что делать и говорить, явно избегая попыток принять участие в столь занимательной сцене. А этот нелюдь продолжал:

— Ты тупой болван, пойди еще прогуляйся по магазину если тебе это так нравится, потому что сейчас МОЯ очередь, понял?! Ты, чертила, МОЯ!

И давай разгружать свою телегу.

Гнев во мне просто просился наружу, конечно я бы не причинил ей физического вреда, но так и подмывало открыть свой сок и вылить на ее мерзкую плешивую башню. И знаешь, ведь надо было так сделать, надо было остудить пыл этой твари, чтобы в следующий раз держала язык за зубами, чтоб знала, что чужие люди ей вовсе не боксерская груша. Хотя… наверное, такие идиоты никогда ничего не понимают, хоть ты их носом тыкай. Это люди с бетонным лбом и полным отрицанием чужих интересов. В любом случае, я не стал уподобляться ей. Вступать в спор с этой ведьмой мне показалось ниже своего достоинства.

Она уже даже не смотрела на меня, просто продолжала орать, сотрясая воздух:

— Наркоман!

Прикинь, да.

— Наркоман! Да тебе в тюрьме место! Откуда ты здесь взялся, придурок обколотый, чтобы нервы мне мотать…

Это я ей нервы мотал, ага? Я вот просто уверен, что из магазина она вышла просто в замечательном расположении духа — веселая и умиротворенная.

— В очереди он стоял! Да у тебя же на лбу написано, что ты наркоман и псих…

Это все я уже слышал, в то время как отошел поставить сок на место, а возвращаясь, все же с силой оттолкнул ее телегу, чтобы освободить проход. Ее ор был похож на пожарную сигнализацию. Она давай звать охранника, орала, что ее ударили; последнее, что я слышал, выходя из магазина — это:

— Наркоман и психопат! Тебя посадят, отморозок!

Вот скажи мне, откуда берутся такие твари? Я просто не представляю, что должно руководить человеком, чтобы он мог так повести себя в подобной ситуации. Мотив! Вот какой мотив оно имело, чтобы устраивать эту сцену. Я не нахожу никакого мотива, кроме простой злобы и подлости. Просто выплеснуть свою злость, просто совершить подлость, чтобы за счет абсолютно незнакомого человека, который не сыграл в ее судьбе никакой роли, освободить свою мерзкую душу от концентрированного яда. Я вот просто уверен, что в таких персонах этот яд копится каждый день, каждый час они впитывают в себя только злобу, и, приумножая вдвое, затем выплескивают на окружающих. Вот скажи мне, может ли такой человек быть счастливым? Может ли его черная и ничтожная душонка испытывать радость за другого человека? Может он уйти от себя и залезть в чужую шкуру, если того потребуют обстоятельства? Да хрен там! Мертвец!

В общем, остался я без томатного сока. Пришел домой, бесило меня все и невероятно, и пошел в мастерскую. Целый день до сей поры провел там, часов двенадцать получается. Закончил наконец этот чертов стол, закончил с лаком, послезавтра заберут. Вообще, я уже давно заметил, что когда приступаю к работе в подобном состоянии, когда меня все бесит и разрывает изнутри, то дело идет просто великолепно — я и время не замечаю, и результат заставляет улыбаться. Ну, а так как я бываю в подобном состоянии довольно часто, то и неудивительно, что заказов мне хватает. Да, друг, вроде все потихоньку начинает стабилизироваться. Если честно, я и сам особо не верил, что мебель под заказ сможет приносить стабильный доход. По крайней мере, мне уже третий месяц не приходится лезть в долги, что-то выкраивать, что-то экономить, в чем-то необходимом отказывать себе. Не знаю, но пока все идет нормально. Только долбаный рубанок шалит, и я вижу, что необходимо покупать новый, и придется это сделать. А тут еще этот динозавр. Как не крути, а все равно одно и то же… не дай бог, если этого динозавра уже купили, что тогда делать, хрен бы его знал?

Ну, а теперь… готов ли ты слушать?

Вижу, что готов, потому что рука моя как раз расписалась и самое время приступить к самому важному. Черт, не поверишь, но только что, я почувствовал, как по спине у меня скатилась капля холодного пота. А ведь я только собираюсь рассказать, что же будет со мной твориться, когда придет время действовать? А забегая вперед, скажу тебе, что действовать нужно будет очень хладнокровно. Нельзя будет допустить ни одной ошибки, все должно будет пройти точно по плану, без сучка и задоринки. Справимся? Куда же мы денемся.

Ну… на самом деле, я думал что начать этот рассказ будет легче.

Значит так…

Нет, не так. Глупо спрашивать, но я все же сделаю это. Известно ли тебе имя Сандро Верано? Разумеется, нет. Так вот, Сандро Верано — это американский художник итальянского происхождения, один из виднейших живописцев второй половины девятнадцатого века. Мастер портрета и сюжетной картины. Его работы хранятся в крупнейших музеях планеты рядом с шедеврами Рафаэля, Рембрандта, Дега и прочих. Его картины уходят с молотка за сумасшедшие суммы денег, которые ценители искусства в погоне за ценнейшими экспонатами для своих коллекций, без раздумий отдают в пылу азарта аукционов. Я не знаток искусства и вряд ли меня можно назвать человеком заинтересованным, но люди знающие, отмечают его идеальную технику, а также отмечают неизменную тонкость и изящность его сюжетов. Но оставим это на их суд. Свою точку зрения я выскажу тебе немного позже, когда речь вновь пойдет о Сандро Верано.

Почему я вообще переехал именно в Санлайт? Я думаю, тебе будет интересно это знать.

Потому что в прекрасном городе Санлайте живет такой себе господин по имени Джеймс Мартин, и на его личности нужно остановиться подробнее, ибо он и есть причина всех моих мыслей и идей в последние шесть месяцев. Итак, мой друг; вот, что я могу о нем рассказать. Господину этому близко шестидесяти лет и хоть он позиционирует себя, как простой пенсионер, всем в городе известно, что человек этот богат. Хотя позиционирует — это громко сказано, так как ведет он весьма затворнический образ жизни. Увидеть его за пределами его участка или, тем более, в обществе, случай такой же частый, как и солнечное затмение. В Санлайте он появился четыре года назад, купил небольшой одноэтажный дом на большом участке, с просторным и красивым садом и там отшельничает и бродяжничает целыми днями, неделями и месяцами. Живет он со своим племянником, здоровенным детиной лет тридцати. Был у него сын, но вот горе — ай-я-яй, подох семь месяцев назад, в возрасте тридцати двух лет. Также в доме живет пожилая горничная, вероятно из другого города, потому что каждую субботу вечером она уезжает, а возвращается в понедельник утром. Не знаю, может это вообще жена, хотя говорят, что жена его умерла еще лет двадцать назад. Неизвестно даже, точно ли племянник этот Жерар, просто, так в Санлайте принято говорить. Говорят о Мартине много, но не обстоятельно, потому что, и сказать толком нечего. Но его уважают, и даже боятся. Боятся и его племянника, который и выглядит как цепной пес, и думаю, выполняет в большей мере должность охранника в доме дяди. Ну, а уважают, хоть при этом многие и ненавидят, конечно же, из-за денег. И не просто из-за наличия денег, а скорее, из-за его денежной философии. Дело в том, что он дает взаймы немалые суммы, которые простой человек, порой, не в состоянии найти без посторонней помощи. Как раньше говорили, он — ростовщик. Такой себе Гобсек двадцать первого века. Дает взаймы всем, кто ему понравится. На некоторых условиях. Первое: если должник обязуется выплатить долг в определенный срок с определенными процентах — это само собой разумеется. Второе: если сам Мартин посчитает нужным облагодетельствовать личность, явившуюся к нему. Ну и иногда, если Мартин посчитает нужным, придется написать какую-нибудь расписку, как гарантию законности, хотя, как говорят до законных разбирательств никогда, вроде, не доходило. Выслушав мотивы, побуждающие к займу, или цели которые преследует одалживающий, тщательно изучив его наружность, мистер Мартин принимает решение. Неизвестно, какими соображениями он при этом руководствуется. Одно могу сказать: многие респектабельные и уважаемые жители Санлайта уходили от него с пустыми руками; многие личности сомнительного рода занятий и увлечений, вплоть до наркоманов и проституток, выходили от него с полными кошельками. Нет, не всегда так, я не говорю, что он отдает предпочтение низшим слоям общества. Говорю лишь о том, что мотивы, подвигающие его на решение «дать или не дать», известны лишь ему. Мартин давал взаймы и на развитие бизнеса, и на покупку велосипеда, и на свадьбу, и на дозу. Он не давал на ремонт дома, на покупку коляски, на автомобиль, на охотничье ружье. К нему обращались и обращаются бизнесмены, учителя, торгаши и студенты. И даже муниципалитет, разумеется, не официально. Слово его твердо и обжалованию не подлежит. И, наверное, он дружит с полицией и властью. Ты скажешь, да это же просто старик, неужели никто, до сих пор, не обвел его вокруг пальца? Понимаешь, мой друг, о жизни Мартина до приезда в Санлайт не известно ровным счетом ничего достоверного. Лишь слухи. Но ты и сам понимаешь, что на слухах тяжело построить сколько-нибудь монолитную теорию. Да и слухи о нем весьма размыты и, как правило, не совпадают в словах более чем двух людей. В двух словах… хотя, это и так понятно, прошлое его, по всей видимости, не всегда шло в ногу с законом. Об этом свидетельствует и ответ на предыдущий вопрос. Разумеется, находились люди, которые брали у старика деньги, не имея ни малейшего намерения возвращать их обратно, тем более с процентами. Но всегда возвращали, всегда. И возвращали порой с еще большими процентами. И даже с клятвами. И это о чем-то говорит, не так ли?

И еще одна интересная деталь. Самая интересная. Принимает Мартин всегда в гостиной. Там он выслушивает, угощает кофе или спиртным, при этом пес Жерар трется где-то рядом. А затем, он встает и уходит в конец короткого коридора, и заходит в свой кабинет, который находится в правом углу его дома. Там он принимает решение, обычно на это уходит от пятнадцати до тридцати минут. Затем выходит и либо дает чек… либо говорит «нет». В первом случае далее следует непродолжительная милая беседа, во втором — племянник-пес тут же вежливо просит удалиться.

Да, деньги в том доме водятся. Думаю, будущее его ублюдка, безвременно ушедшего из мира сего, было обеспечено. Кстати, как старик переживал его смерть, сказать никто не может, после этого он окончательно закрылся в своем доме, а люди, которых он принимал по тем же финансовым вопросам, не отмечали в нем видимых перемен. Думаю, все было нормально, потому что Мартин очень сильный человек. Я так думаю, и все так думают. Его боятся на подсознательном уровне, он внушает — даже в свои годы, — ощущение превосходства.

Я понимаю, что деньги — это вопрос очень щепетильный, и для каждого они представляют свой интерес, у каждого свой взгляд и свои виды на деньги. И, скажу тебе честно, я очень рад, что никогда ни имел вредной привычки считать чужие деньги. Но… как я думаю, смысл денег в том, чтобы их тратить. Либо вкладывать и инвестировать. Либо заботиться о благополучии своего потомства. У каждого по-разному. Но деньги должны либо работать, либо доставлять удовольствие. А лучше и то, и другое. И что ты думаешь? Думаешь, я хочу сказать, что Джеймс Мартин не относится ни к одной из этих категорий? Как бы ни так! Он один из самых ярчайших представителей той категории богатых людей, которые тратят миллионы, не задумываясь ни секунды, если уверены в необходимости данной покупки. А уж он-то уверен в том, что покупает. Спрашиваешь, что?

Картины. Шедевры мировой живописи, всех жанров и эпох. Весь дом увешан полотнами всемирно известных мастеров, купленными за бешеные деньги на мировых аукционах — это вероятно, единственные мероприятия, ради которых этот господин покидает Санлайт и пределы Сантории. Да, дорогой, он — фанат живописи. Люди, бывшие у него в доме, отмечали, что с порога охватывает подсознательный трепет — шок и трепет — перед величием великого искусства, перед величием шедевров, смотрящих на тебя со всех стен, со всех углов. Даже люди абсолютно далекие от живописи говорили, что испытывали это чувство в доме Мартина. И нет никаких сил оторвать взор от этих картин, пока остаешься в гостиной без дела, под присмотром Жерара, в то время, как хозяин выносит приговор в своем кабинете. Это музей, настоящий музей. Вот знаешь, взять простого крестьянина или работягу, у которого на уме после тяжелого дня только выпить пива и рухнуть в постель, чтобы завтра все повторилось. Вот взять такого человека, необразованного и черствого, и завести в Лувр или Прадо… ведь нет никаких сомнений, что даже закостенелый неуч проникнется атмосферой этого величия, это происходит на подсознательном уровне. Это то, что называется красотой и величием. Они срывают все маски и шаблоны и проникают в самую черствую душу, ломают бетонные стены и наполняют человека ощущением причастности к прекрасному. Вот то же самое и в гостиной Мартина. Масштаб, конечно не луврский, но атмосфера просто непередаваемая. Поверь. Конечно, вряд ли там самые крутые художники, но, тем не менее, более чем достойная компания, согласен?

Почему я так уверенно об этом говорю?

Я тоже ходил к нему за деньгами.

Знаешь, до того как я принял решение оставить пьянство и поменять свою жизнь, я не верил ни в совпадения, ни в счастливый случай, ни в предзнаменование. Сейчас верю, потому что все последние события в моей жизни произошли неспроста. Неспроста. Так, просто не бывает. Уже когда я принимал решение все изменить, переехать в другой город из Каста, когда начал общаться с тобой, мой милый друг, я уже тогда чувствовал это странное чувство. Чувство чего-то неоконченного, чего-то рокового, что должно произойти в моей жизни. Я думаю, что это просто моя душа, уставшая от полутора лет беспробудного пьянства, начала стучать в разум, прибегнув к такому хитрому способу. В любом случае, я поверил этому чувству; поверил, и оно меня не обмануло.

Дело в том, что с Мартином я познакомился уже давно, еще до переезда в Санлайт. Познакомился при обстоятельствах весьма… при определенных обстоятельствах, не могу и не хочу сейчас вспоминать тот день. Может в другой раз. Скажу только, что двух минут хватило, чтобы я возненавидел его на всю жизнь, возненавидел всеми фибрами души, настолько, что эта ненависть и является моей движущей силой. Но тогда я не знал кто он, не знал, где он живет, и где его искать. Даже имени и фамилии не знал. Ничего о нем не знал, только лицо. Он появился в моей жизни на несколько мгновений, чтобы сломать ее, чтобы навсегда сделать ее адом. Я не преувеличиваю. В тот момент, когда я увидел его, только от него зависела вся моя судьба, и не только моя. Главным образом не моя.

В тот момент, он был для меня богом, я готов был стоять перед ним на коленях и целовать ему ноги, готов был на всю жизнь стать его самым преданным слугой. Готов был пойти за ним в ад, все что угодно. Я бы убил, ограбил, осквернил, если бы только он сказал — в тот момент он был правителем моей судьбы и жизни. А ведь просил я у него самую малость, самую ничтожную малость. И вовсе не деньги.

Но он отказал. И скоро заплатит за это.

Интересно, что когда я пришел к нему просить денег, он не отказал, но до этого мы еще дойдем.

Итак, во время своего запоя, я, разумеется, полностью забил на свой внешний вид, я не стригся, брился раз в месяц. А когда взглянул на себя трезвым взглядом, то такой стиль мне пришелся даже по душе, хаха. Волосы, которые были уже до плеч и густая щетина или привычная короткая стрижка и гладко выбритое лицо? Ну, ты помнишь? Это была одна из наших первых тем для разговора, и когда я принял решение пока остаться с длинными волосами, то не объяснил причину такого решения. Сейчас я это исправлю.

Знаешь, телевидение все-таки одно из самых величайших изобретений человечества. Вот что бы я делал без него? Черт, я действительно верю в удачу! Потому что, иначе как удачей я не могу объяснить то, что произошло в один из февральских вечеров этого года. В тот вечер я поговорил с тобой и, ложась спать, решил немного посмотреть телевизор. Показывали новости и говорили о каком-то аукционе, что состоялся в столице, в частности о том, что была продана картина какого-то современного художника, за тридцать шесть тысяч франков. А покупатель — Джеймс Мартин из Санлайта. Мне было не интересно, и я уже хотел переключить канал, как вдруг… на секунду показали фото этого самого Мартина рядом с автором картины и я обмер. Я узнал это самое ненавистное в мире лицо.

Этой секунды мне вполне хватило, чтобы узнать это лицо, потому что оно отпечаталось в моем сознании и памяти навеки. Помню, как я подпрыгнул на кровати, и подскочил к экрану, хоть в тот момент Мартина уже не показывали, а ведущий переключился на другой репортаж. Помню, как бешено забилось мое сердце, а чувство непередаваемой радости захлестывало меня волна за волной — сильней и сильней. Радости оттого, что я теперь знал где его искать. Спустя полтора года, когда я даже не надеялся еще раз увидеть это чудовище и давно положил его высшему суду, я знал, где найти эту тварь. Истинно: месть нужно подавать холодной.

Я больше не думал, куда я перееду. Судьба все решила — я должен был переехать в Санлайт. И я не должен был стричься, моя внешность должна была быть максимально изменена, потому что мне предстояло встретиться с самым ненавистным мне человеком. Хоть я и допускал малую вероятность того, что он мог меня запомнить, все же вряд ли это могло иметь место. В тот вечер было очень темно, лил дождь, я был в бейсболке, лицо было перепачкано потеками грязи, вперемешку со слезами. К тому же он смотрел на меня из освещенного салона автомобиля, сквозь опущенное стекло, а я был в ночной тьме, хоть и в непосредственной близости от него. Да и таких несчастных как я, которых он опрокидывал через колено, думаю, в его жизни было больше, чем я могу представить. К тому же минуло полтора года, и я был практически уверен, что тот вечер навеки стерся из его памяти. Но все же. Перестраховаться никогда не помешает. Я ведь запомнил! Запомнил тонкие пальцы сжимающие ножку бокала, выглянувшие из-под бархатной накидки. Я запомнил. Это потрясающе.

Я подстригусь и побреюсь завтра ночью, после того, как все будет сделано.

Итак. Конечно, во время моего пьянства, все потеряли уже хоть какую-либо веру в меня. И родители, и дорогой дядя Аллен, и Линда с ребенком — все уже потихоньку списывали меня со счетов. Но когда узнали новость о том, что я переезжаю и начинаю новую жизнь, мне кажется, все они вновь в меня поверили. Думаю, именно поэтому у меня все получается. Я искренне благодарю бога за то, что у меня потрясающие родственники, никогда меня не предававшие. Так вот, я занял у родителей и дяди нехилую сумму, купил себе в Санлайте свою нынешнюю хибарку, оборудовал гараж под мастерскую и стал делать мебель. Я всегда обожал ручной труд и безмерно благодарен отцу за то, что он привил мне любовь к работе с деревом, страсть к которому я испытывал всегда, а сейчас это является моим источником дохода.

Все произошло очень быстро — я просто не терял времени, а писать тебе в такие ответственные минуты о разных мелочах, сопровождавших мой переезд из Каста в Санлайт, не вижу надобности. Я пытаюсь быть максимально кратким. Только суть.

А дальше вновь совпадение за совпадением, десница судьбы неотступно вела меня. Когда в середине марта я приехал на встречу с риэлтором, чтобы посмотреть дом, который я купил уже через три дня, то, как бы невзначай, в беседе с ним упомянул о Мартине. И каково же было мое удивление, когда я узнал, что буду жить в получасе ходьбы от него, на одной с ним улице — Иоганна Штрауса. А затем… этот молодой парень — риэлтор, изменился в лице, и вознес меня на самую высокую степень блаженства.

— Вот только беда постигла мистера Мартина, — сказал он, проведя меня в ванную моего нынешнего жилища.

— Что именно? — я заинтересовался.

— Сына потерял неделю назад.

Чувство восторга начало заполнять меня — не из-за смерти его сына, который не причинил мне никакого вреда, нет. Оттого, что Мартину сейчас больно — больно настолько, насколько может быть больно живому человеку… хотя, вряд ли его можно назвать живым человеком. Нет, он уже мертвец.

— А что же случилось? — едва сдерживая волнение, спросил я.

— Да… — парень замялся, — ходят сплетни, что передозировка… ну это так, слухи…

И тут я почувствовал не просто восторг, а настоящее счастье, Истинное счастье, ибо лучшего и быть не могло. О большем я и мечтать не мог; мне казалось, что иного способа растоптать этого ублюдка и быть не могло. Честное слово, мне стоило немалых усилий сдержать себя от желания обнять и расцеловать этого парня, за новости, которыми он меня так порадовал.

— А дочь? — я попытался вернуть себе самый непринужденный вид и голос.

Риэлтор пожал плечами, и удивленно ответил:

— Нет у него никакой дочери. Только племянник остался — Жерар.

Но я-то знал, что у него есть дочь…

В тот день я пробыл в Санлайте до глубокой ночи, с одной только целью. Дождавшись темноты, я нашел его дом и бросил в почтовый ящик конверт с письмом. В письме было напечатано следующее: «Собаке — собачья смерть».

Я только перекусил, теперь продолжу.

Окончательно я переехал в начале апреля. Узнать что-либо о Мартине, а именно то, что я тебе о нем уже рассказал, не составило особых трудов. Стоило только упомянуть о нем в каком-то людном месте — будь то закусочная, бар или кафе, как кто-то тут же включался в разговор о нем. Говорили о Мартине с охотой, как говорят о людях загадочных и интересных, говорили с уважением и даже восхищением, хоть за этим часто ощущалось скрытое чувство ненависти, и даже страха. Все знали, что он любитель искусств, и что он богат. Но на этом, в основном и заканчивались общие сведения, дальше шли либо догадки, либо легенды, о которых не стоит говорить.

Помню, как я сидел в его гостиной в начале мая, когда пришел просить у него денег. С одной только целью — спустя полтора года, после самой трагичной ночи моей жизни взглянуть в это отвратительное лицо. Мне не нужны были деньги — это был лишь предлог, я даже их тратить не стал, ни притронулся к ним даже. Я выдумал, что мне необходимо пять тысяч франков на деревообрабатывающий станок, которых у меня типа сейчас катастрофически не хватает, в данный момент. Помню, как смотрел в его рожу, в его мерзкие серые глазенки, взгляд которых оценивающе скользил по мне, в то время как я излагал свою просьбу, стараясь выглядеть не слишком раболепно, но и избегая заносчивости. Помню, как изо всех своих сил я сдерживался, чтобы не прыгнуть на него, невзирая на его гребаного Жерара, который крутился рядом. Прыгнуть, чтобы вцепиться в его глотку зубами и просто разорвать его, упиться его кровью, растерзать его мясо и при этом орать, дико и истошно орать.

Помню, как искренне удивлялся факту, который уже слышал, а теперь воочию в нем убеждался — зачем уходить в кабинет и сидеть там для того, чтобы решить дать мне пять тысяч или нет? Деньги, которые, думаю, для него вряд ли представляли ценность. Правда, не понимал, и мысль о сумасшествии этого старого демона, лишь подкрепляла мою неистовую ненависть.

Помню, как он удалился в свой кабинет — храм без окон и дверей, и вышел спустя пятнадцать минут с чеком на пять тысяч франков и рисованной милой улыбкой. Помню, как, пока он принимал решение в кабинете, точнее не он, а его «дочь»… я любовался на картины в его гостиной, и испытывал тот самый подсознательный трепет, о котором говорил выше. Помню, какое сожаление я испытывал, глядя на них и сожалея о том, что им приходится висеть в этом отвратительном доме, у этой твари, и терпеть его общество. Сожаление от того, что уже тогда я был уверен, что их обладателю глубоко наплевать на них, что он ими даже не дорожит, даже не понимает их ценности и назначения, а лишь тешит самолюбие своей черной души.

Смерти его сына мне мало. Вернее, не мало, а просто… как это сказать? Я ведь не принял в ней участия, а мне нужно во что бы то ни стало причинить ему боль. Мне, самому. Сделать ему настолько больно, насколько это возможно. Цель — его страдания, — стала для меня смыслом жизни и завтра ночью будет решено, добился я своей цели или же меня ждет третье поражение в моей жизни. Нет, я справлюсь.

Убить его? Такой вариант я даже не рассматривал. Только причинить страдания. Он ведь не забрал мою жизнь, а наоборот, как он тогда выразился, подарил мне ее. Вот и я не стану забирать его никчемную жизнь, я просто заберу самое главное в его жизни, оставлю ее без смысла. Он потерял сына, а завтра потеряет дочь.

Поначалу я даже не представлял, что мне делать. В течение месяца я тщетно ломал голову в попытках придумать хоть что-нибудь, хоть малейшую нить, за которую можно было бы дернуть. Но не видел ничего, что поистине, могло бы заставить Мартина страдать. Не видел, и это приводило меня в отчаяние, порой просто в состояние бессильного безумия. Он был так близко, только руку протяни, месть просто просилась… но не было ни одного способа — достойного способа, — с помощью которого, стоило бы прибегнуть к мести.

Но… удача сопутствует мне в этом деле безостановочно. И это вселяет огромную уверенность. И ничем иным, как удачей я не могу объяснить мотив, который представился мне спустя месяц после посещения его дома. И вновь, мне помогло величайшее изобретение человечества — телевидение.

Это было в конце мая этого года, смотрел я телевизор, щелкал пультом, и набрел на какую-то скучную передачу о громких ограблениях двадцатого века. Среди прочих меня особо заинтересовал один случай. Двадцать девятого сентября, восемьдесят четвертого года из музея, название которого я скрою, была похищена картина. Картина руки Сандро Верано. Легендарная «Незнакомка с бокалом вина». Масло, холст, размер 54х38 см. Закончена в Бостоне в 1879 году. Его лучшая работа, ценность ее трудно представить, она неоценима. Ни разу не была выставлена на аукцион, она была передана музею сыном живописца после его смерти. В чем ее ценность и уникальность я не знаю, но люди знающие утверждают это как один, говоря при этом, что Верано предупредил время, когда написал ее.

На картине изображена очень красивая девушка, и да, я согласен — она красива как-то… по-современному. У нее черные прямые волосы. Черт, ну не знаю… не силен я в ярких описаниях. Просто красивая баба, что тут еще скажешь? У нее черные глаза и немного широкие скулы. И написана она как на фото. Техника действительно потрясающая! Каждая черточка лица продумана, каждая тень, каждая морщинка. Наверное, это действительно не просто портрет, а нечто большее! Она сидит на темном фоне, вполоборота, за столом. Она видна по пояс, левая рука спрятана под столом, а тонкие пальцы правой руки держат за ножку бокал вина, который стоит на столе рядом с канделябром. Свет свечи падает на ее прекрасное лицо и озаряет очень странный взгляд ее больших красивых глаз. Ее губы плотно сжаты и она не улыбается мимикой, но глаза ее улыбаются. И это не улыбка Моны Лизы. Незнакомка смеется над тобой, когда ты смотришь на нее. Она смеется не потому, что знает что-то, чего не знаешь ты. Нет, она смеется просто над тобой, и это чувство неизменно проходит сквозь всех, кто видел репродукции картины, не говоря уже о тех, кому посчастливилось узреть подлинник. Она смеется глазами, словно боится оскорбить тебя искренним смехом, но взгляд ее заставляет чувствовать себя неуютно, и все-таки оскорбленным. Словно ты ей неприятен; неприятен из-за своей низости или недалекости, из-за жадности или злости. В любом случае ты вызываешь смех у прекрасной женщины и это, разумеется, не может ни огорчать. И ты стоишь и не можешь оторвать взгляд от нее, не можешь отделаться от этого стыдливого чувства, и словно хочешь оправдаться перед ней, доказать, что она не так понимает тебя. Но стоишь час, стоишь два, стоишь три, а она все смеется. Она видит тебя насквозь. И ты ей смешон, и все твои попытки доказать обратное, веселят ее еще большее неприятие.

Вон она висит. Прямо передо мной. Я купил эту репродукцию за сто двадцать франков. Здесь, в Санлайте, на Виктора Гюго, какая-то девушка торгует дешевыми копиями картин в небольшом отделе в торговом центре. Просто печать. Жаль, что ты не можешь ее видеть. Хотя, это даже хорошо, не хочу, чтобы ты чувствовал это неприятное ощущение от ее взгляда. Но красива, чертовка, до сумасшествия. Твою мать, ведь не могло в его время, быть таких женщин. Это современная красота, это красота современной девушки. Действительно, это работа мастера. И ты знаешь, я вновь повторю, я не разбираюсь в живописи, но эта картина… это шедевр, в который я влюблен. Я восхищаюсь ею, и всегда буду восхищаться. Она поражает меня и вдохновляет. И не только меня.

По сей день, картина не найдена. Первый раз я увидел ее в той передаче, и сразу она засела мне в душу, я тогда еще не подозревал, как она перевернет мою жизнь и придаст ей новый смысл. А может и подозревал, потому что сразу почувствовал странное чувство какой-то причастности. Ага, громко звучит, не так ли? Но именно так — причастности к судьбе этого полотна. Что родило это чувство причастности? Скоро узнаешь.

Как была похищена картина? Довольно забавным способом.

Коротко и ясно: двадцать девятого сентября восемьдесят четвертого года двери музея были открыты для посетителей. В тот день их было немного, меньше обычного. Думаю именно поэтому грабитель и выбрал тот день, думаю, он подбирал именно такой день, когда концентрация людей будет наименьшей. Грабителем был один из посетителей, не трудно догадаться. Молодой человек, лет тридцати, блондин среднего роста, с густой щетиной, в шляпе с широкими полями и в очках с толстыми стеклами. В черном костюме, под пиджаком черный свитер с высоким воротом, на руках, разумеется черные перчатки. Господин этот долго, часа два, ходил по залам, постоянно возвращаясь к шедевру Верано. Как он пронес нож в зал неизвестно, скорее всего, нож был замаскирован под какую-то личную вещь. В общем, он сорвал картину со стены и покинул музей, угрожая ей ножом. Картине! Он угрожал ножом объекту хищения, и никто! Никто не посмел его остановить, видя, что шедевр в смертельной опасности. Как потом выяснилось, на угнанном автомобиле, он домчал до реки, там перепрыгнул в заранее подготовленную моторную лодку, перебрался на ней на другой берег и там уже, сев в свой, по всей видимости, автомобиль, канул в лету. Вместе с «незнакомкой». Из-за быстроты его действий просто не успели организовать правильную и скооперированную погоню. Вот так вот!

Да, смелость города берет.

Через неделю музей получил анонимное письмо, в котором было сказано, что картина будет возвращена через два месяца. Также, в письме говорилось, что похищение картины связано не с материальной выгодой, а лишь с азартом охотника. Как думаешь, что произошло по истечении двух месяцев? Правильно, ничего! Ни о местонахождении «незнакомки», ни о личности грабителя полиции и общественности не известно ничего. Спустя тридцать лет, ни одной ниточки, которая бы вела к картине нет.

Миллион долларов. Такова награда музея за любую информацию касательно «Незнакомки с бокалом вина».

А теперь к самому интересному. Буду пытаться излагать все просто и по порядку. Я говорил, что когда я увидел впервые эту картину в этой передаче, во мне родилось странное чувство причастности к судьбе «незнакомки». А порождено оно было ни менее странным и навязчивым ощущением того, что где-то я уже ее видел. Нет, я не помнил ее и понимал, что вижу ее лицо в первый раз, но все же. Черт, около недели я не мог не думать о ней. Я гнал эти мысли, старался не зацикливаться, но образ девушки с полотна не отпускал меня. Точнее, не образ, не ее лицо… ее пальцы, сжимающие ножку бокала. Вот эти пальцы, и этот бокал вина преследовали меня во сне и наяву, будоражили мое воображение, заставляли изо всех сил напрягать память.

Конечно, мой друг, ты уже догадался. А я, дурак, не мог вспомнить десять гребаных дней. Но пойми меня, разве в том моем состоянии, когда я готов был стоять на коленях перед этим старым ничтожеством, разве мог я обратить должное внимание на то, что находится на пассажирском сидении, рядом с водителем. Разве мог я думать о чем-то кроме его отказа. К тому же, с того момента как все это произошло, до того как я увидел «незнакомку», прошло полтора года. Мог я подумать? Нет. Но, выходит — если все-таки вспомнил, — выходит, что запомнил. Да, один краешек картины, и на ней тонкие красивые пальцы сжимающие ножку бокала с вином.

Я знаю, знаю… ты должен знать о том, что же произошло в тот роковой вечер четверга, тридцатого августа двенадцатого года. И обещаю, что узнаешь, но только не сегодня. Мне даже вспоминать это невыносимо, а как я перенесу это на бумагу — даже не представляю. Для этого мне нужно будет запастись силами, еще большими, чем перед завтрашним испытанием. Скажу только, что когда я рванулся к нему через опущенное стекло водительского окна, для того, чтобы вцепиться в его глотку, он отпрянул, и рука моя пролетела мимо и зацепила бархатную накидку, прикрывавшую нечто прислоненное к спинке пассажирского сидения. Накидка слегка соскользнула, обнажив правый край картины, на которую в тот момент мне было абсолютно наплевать. И в тот момент, он ударил по педали газа, от толчка меня выбросило из салона, и я упал на мокрый асфальт. Через десять метров он остановился и прокричал мне:

— Тебе я дарю жизнь…

И кое-что еще… он прокричал в тот вечер.

Я не могу. Нет, не сейчас.

Я очень устал… я выпью чашку кофе и вернусь к тебе. Мне еще много надо сегодня тебе сказать. Раз уж начал, надо и закончить. Так что подожди пятнадцать минут, я немного успокоюсь. Эти воспоминания сильно меня возбудили…

Я вернулся.

Наверное, я все же глупый человек. Но я действительно не мог подумать, что можно называть дочерью ворованную картину. Которую, даже написал не ты. Которую, ты просто украл. В тот вечер я просто подумал, что передо мной шизофреник, которому мерещится собственная дочь. Я просто не допустил мысли, что говоря о дочери, он имел в виду картину под бархатной накидкой, на пассажирском сидении. Просто не подумал. Тем лучше.

Но я навсегда запомнил ужас на его лице, когда обнажился край полотна. Честно, тогда я не придал этому значения. Сейчас, я уже осознаю ту степень истерии, отразившейся на его лице. Сейчас я понимаю, что я действительно совершил в его понимании что-то страшное. Не мог бы человек просто так испугаться настолько сильно. Я имею в виду, если б он подумал, что я хочу на него броситься, задушить или что-то еще. Нет, это было большее, это было словно… словно страх родителя, когда его ребенку угрожает опасность. Вот так, я попал в точку. Я знаю это, потому что сам отец. И его страх был ни чем иным как страхом за свое дитя. Да, черт его возьми! Он испугался, что я могу увидеть то, что никто и никогда видеть не должен. Но я, сука, увидел! Мать его, я увидел!

Когда я вспомнил, я был в мастерской — что-то я там пилил лобзиком. Вспомнил случайно — знаешь, так бывает, вроде и не стараешься, и нет никакого катализатора, просто в голове вдруг отчетливо воспроизводится запечатлевшийся в памяти момент. Я чуть не отпилил себе палец, я похолодел, лобзик выпал у меня из рук, заготовка слетела со стола. Я не помню, о чем я думал. Я помню, как я носился по мастерской, садился, закрывал лицо руками, хватался за голову, вновь срывался с места, и продолжалось это около двух часов, прежде чем я смог успокоиться. Сердце мое выпрыгивало из груди, голова шла кругом. Радовался я или нет в тот момент — я не сознавал. Я сознавал лишь степень важности того, что я знаю. Понимаешь, я второй человек, который знает, где находится эта картина. Второй человек во всем мире. Ну, возможно, что племянник Жерар еще знает, но я очень сильно сомневаюсь в том, что он знает, ЧТО это за картина. Как бы там ни было — я знал. Где находится бесценный шедевр. Я не сомневался ни секунды. Почему? Я не знаю! Не знаю! Но я был уверен, что в кабинете этого черта висит подлинник «незнакомки». Что? Доказательства? Да они мне нахрен были не нужны. Зачем мне доказательства, я ведь не детектив. Я просто знал, что в его кабинете висит подлинник, мировой шедевр Сандро Верано — «Незнакомка с бокалом вина». Я нашел в интернете его портрет в полный анфас, сделанный профессионалами на основании записей камер наблюдения, вот только камеры в восьмидесятые были хреновенькие, и портрет этот не мог быть на сто процентов идеален. Я смотрел на этот портрет и да… он был, вероятно, мастером косметической гримировки и узнать его не было никаких шансов. Тем более спустя тридцать лет. Если бы не одно «но». Если не знать, что на тебя смотрит Джеймс Мартин. А я знал. Я смотрел на портрет Джеймса Мартина, и его черты четко вырисовывались перед моим взором.

Я распечатал этот портрет, вон он, висит на стене. На одной стене «незнакомка», а на противоположной стене эта тварь. Пусть она насмехается над ним. Он ведь, вероятно, думает, что единственный, кто избегает этого, думает, что он особый… Ахаха! Идиот ты, и все! Неужели ты считаешь, что «незнакомка» за эти тридцать лет хоть раз смотрела на тебя иначе, чем с презрением? Ведь ты, тварь, ты похитил ее из родного дома, увел от друзей, увел от восхищенных взглядов. Ты лишил ее всего, лишил жизни, лишил будущего на тридцать лет. Ты украл из ее жизни тридцать, мать твою, долбаных лет! Ты заточил ее в тюрьму, одну! В жалкую и мерзкую комнатушку, ты заточил ее в темницу. Сука, тварь, и ты этим гордишься, ублюдок?! Ты счастлив?! Ты украл у мира его достояние, ты украл мир у «незнакомки»! И ты гордишься собой, ты чертов ублюдок? Гореть тебе в аду! Гореть тебе в аду! Ты обрек ее на одиночество, за тридцать лет — ты, единственное существо, которое она видела. И ты, сука, думаешь, что она рада тебя видеть? Твое мерзкое и презренное подобие лица? Да она, бедняжка, плачет целыми днями, пока тебя не видит, а когда видит — хохочет в твою мерзкую рожу, смеется до изнеможения и плюет в тебя. Тридцать лет ты пытаешь ее, тридцать лет ты убиваешь великое произведение искусства! Господи, да когда она увидит вновь свет, я не удивлюсь, если черты ее прекрасного лица состарятся от одиночества, боли и моральных пыток, которые она испытала за эти тридцать лет. Может ли состариться картина? Я уверен, рядом с таким чудовищем — да, может! Гореть тебе в аду!

И я клянусь, что скоро это кончится. Ты уйдешь в ад, потеряв ее! Ты уйдешь в ад одиноким, забытым и никому не нужным мертвецом. Гореть тебе в аду!

Я был настолько возбужден, что до сих пор, не представляю, каким чудом я не сорвался в тот момент и не напился. Да, я просто понял, что жизнь моя поменялась и приобрела новый смысл. В тот момент, момент истерики, я еще не понимал, что я буду делать, даже не представлял. Но я уже точно знал, чем обладаю. Ага, кто владеет информацией, тот владеет миром. Так ведь говорят? Да, мой друг, я владею миром, и я это чувствую.

Да, она висит одна, в гордом одиночестве. Самый дорогой его экспонат, его дитя, которое он так дерзко похитил, ставя под опасность собственную продажную шкуру. Да разве могут быть сомнения?! Нет, нет и еще раз нет! Это подлинник.

Да, я знал, что картина в его глухом кабинете, храме без окон. В считанные минуты, мозаика собралась у меня в голове, и вся ситуация предстала передо мной в самом простом и ясном свете. В его жизни все решает «незнакомка». Его дочь! Все! От того, кого подобрать на пустой дороге в дождливую ночь, до того кому одолжить денег. Я думаю… нет, я уверен — картина, в его понимании, решает вообще все вопросы в его жизни. Идя в свой кабинет, в свой храм, он идет за ответом на вопрос, который в данный момент стоит перед ним. Шизофреник? Однозначно. Хуже — маньяк, параноидный маньяк.

Уверен: все картины, которыми он обладает, не имеют для него ценности. Кроме одной; кроме «Незнакомки с бокалом вина». Все остальные — это так… прихоть. Уверен. Почему? Не знаю, но интуиция в этом деле меня еще ни разу не обманывала, это так… а на самом деле, за этот факт говорит то, что он ничего не боится.

Знаешь, я даже нарисовал в своем воображении его кабинет. Думаю, он квадратов восемь, белые стены, потолок и пол, возможно, на полу ковер. В центре кресло, а на левой от входной двери стене, висит картина. Одна-единственная. Сто процентов. В гостиной они просто… чуть не примыкают друг к другу, оставаясь индивидуальностями, создают одну сплошную композицию. Но в кабинете, в его святая святых, одна. Я уверен!

Мертвец. Он, который был так щедр ко мне и подарил мне жизнь. Он мертвец! Бездушное существо из плоти и крови, бороздящее эту землю. Упивающееся собственными богатствами. Живущее только ради картины. Тот, кто внушил в себя понимание прекрасного и упивается этой ложной иллюзией. Ведь, пойми дорогой, не может мертвец видеть красоты. Не может он понимать значение величия. Бездушному мертвецу это чуждо. Мертвую душу не вскроет ничто. Ни красота, ни любовь, ни добро. Мертвая душа живет одним — поддержать в себе силы еще на несколько мгновений, прежде чем спуститься в ад. И для этого использует самые лучшие и прекрасные средства на земле. Мертвая душа украдет любовь и проглотит ее, украдет дружбу и проглотит ее, украдет чужую жизнь и проглотит. Мертвая душа украдет картину и проглотит ее. Проглотит все, что может напитать ее черную сущность своей красотой. Она боится ада, хоть знает, что отправится туда, и страх ада заставляет ее грешить еще больше, собирать коллекцию грехов, коллекцию черных шедевров. А рядом… рядом висят истинные шедевры — красота и величие. И они против своей воли — просто купленные на деньги мертвеца — по воле рока должны питать черную мертвую душу своей красотой. Почему? Почему так, мой друг? Почему мертвец позволяет себе чернить величие? Чернить божественную гениальность? Потому что он боится ада.

Я не увлеченный критик, я не коллекционер. Но я понимаю значение искусства. Я понимаю, что это красиво и круто, хоть и не могу дать объективную оценку этой красоте. Вот поэтому я и не лезу глубоко. Я просто знаю, что живопись — это красиво и хорошо; знаю, что это великое наследие, оставленное нам гениями прошлого и приумножающееся гениями современности.

Ты ведь все понимаешь, да…

Непреодолимое чувство причастности. Да, эта картина меня преследовала. Она просила о помощи. Разве может быть по-другому? За тридцать лет я единственный, кто ее увидел, кроме Мартина. Она звала меня, она молила о помощи, и на двадцать восьмом году заточения я услышал ее. Жаль, что при таких печальных обстоятельствах, но ничего не поделать. Знаешь, когда я увидел ее в том торговом центре, три месяца назад, мое сердце пронзило от боли и восхищения. Я отдал за нее все деньги, какие у меня тогда были без всяких раздумий. Вот тогда я окончательно понял, что — да, она ждет меня! Всего лишь капризы судьбы? И хрен с ним! Я увидел ее у Мартина в автомобиле — в тот момент, она впервые меня позвала. Она позвала меня с помощью телевизора — я не пришел. И она явилась мне в той лавке — чтобы я купил ее, и чтоб она звала меня каждый день. И я приду! Я клянусь!

Почему Мартин не узнал меня? Почему? Почему не запомнил? Ведь должен был! Ведь я посягнул на самое сокровенное, что есть у него. Он такой великодушный, что смог мне простить? Нет, не смеши. Мертвецы не умеют прощать. И великодушия в нем — ноль, так же как и сострадания, так же как и других моральных ценностей. Нет, я не знаю, какие причины заставили его не запомнить меня. Думаю, что может, он и запомнил того отчаявшегося парня. Запомнил просто другого человека, не того парня, который предстал перед ним, когда пришел просить денег — простого столяра, с длинными волосами и густой щетиной.

Как же все-таки поразителен наш мозг. Да разве могла меня в тот момент волновать какая-то «незнакомка»? Да пусть бы там, в его автомобиле, стояла «Мона Лиза», рядом «Сикстинская мадонна», и еще «Старик с трубкой». Да могли бы они хоть на секунду отвлечь меня от того, что занимало в тот момент все мое естество? Разумеется, нет! Нет, мне было бы абсолютно наплевать на них. При всех обстоятельствах, я НЕ ДОЛЖЕН был запомнить картину. Но, мать твою, я ее запомнил! Почему? Потому что она зовет меня.

Теперь это все не важно. Важно то, что я жив, а Мартин скоро лишится самого главного в своей жизни. И вполне возможно, он этого не переживет. Честно, меня это нисколько не волнует. Картина зовет меня, и я обязан ей помочь. Я поклялся в этом ей, я поклялся в этом себе, я поклялся в этом ублюдку Мартину, и я клянусь в этом тебе, дорогой мой друг.

Миллион долларов. Привлекательно, да? Еще бы! Думал я о деньгах? Разумеется, думал. Глупо было бы отказываться от такой суммы — это ведь безбедное будущее, и образование сыну и шикарный дом, и прочее. Да, большие деньги и большое искушение. Просто позвонить в полицию и сказать, где находится картина. Что может быть проще? И через некоторое время — я миллионер. Это же потрясающе! Но… выходит что я глупый человек? Да, но в мире действительно есть вещи, более важные, чем деньги, даже чем большие деньги. Потому что я не буду никуда сообщать, никуда звонить и сдавать Мартина. Нет. Я украду картину. Я ее украду тем же способом, что и тридцать лет назад сам Мартин. Когда я это понял? Сразу же.

Как не хотел бы я больших денег… мысли о них, такие приятные размышления о том, куда их тратить, вкладывать и распоряжаться ими. Но нет, ни на секунду эта мысль не брала верх над другой. Нет, ни разу мысли о деньгах не доставляли мне такого удовольствия как предчувствие того, что я заберу у старика самое главное в его жизни. Заберу его же оружием. Ты только подумай, ему ведь и в самом страшном сне не может такое присниться. Что его «незнакомку» похитят прямо из-под его носа, вынесут из его дома, угрожая ей ножом. Как же часто я представлял это в течение последних четырех месяцев, каждый день видения этой сцены наполняли меня жизнью и придавали сил. Каждый день я прорисовывал сотни возможных выражений его лица, сотни молитв которые он будет воздавать мне, ползая на коленях у моих ног, как он будет целовать пыль под моими ногами, а я буду стоять и ликовать, и ни один нерв не дрогнет в моей душе. Ни один. Я буду ликовать, это будет один из самых счастливых дней в моей жизни; день, когда я собственноручно лишу смысла жизни этого мертвеца и ускорю его фактический конец. Я представляю, как он будет рыдать, как отчаяние будет разрывать его гнилую душу, и он будет понимать, что от него ничего не зависит. Что все кончено, что «незнакомка» покидает его навсегда, а его жизнь теперь пуста и бессмысленна. Черт, какой же это будет кайф! Я просто не могу представить, что я переживу и сколько положительных эмоций испытаю, глядя на его агонию. И ждать осталось совсем недолго.

Ночь — самое отличное время, чтобы танцевать с мертвецами.

Это произойдет завтра ночью. Боюсь ли я? Да, боюсь. Но этот страх — ничто, по сравнению с желанием завладеть картиной. По сравнению с желанием растоптать Мартина. Да, я рискну собственной жизнью, но в глубине души я чувствую… не то, что просто верю, а даже чувствую, что все пройдет так, как задумано. Да, дневник, у меня все получится, потому что я уверен в успехе своего предприятия. Так же, как Мартин был уверен тридцать лет назад. Завтра ночью «Незнакомка с бокалом вина» будет стоять здесь, в этой спальне, и смотреть на меня своим — заметь, — своим настоящим взглядом. Можешь в это поверить? Бесценный шедевр искусства завтра будет стоять в спальне простого столяра, который едва сводит концы с концами. Который сам добудет ее, потому что она выбрала этого простого парня и ждет его.

Она — его сердце. Завтра я вырежу его сердце из его груди. Да, среди всех картин, которыми увешан его дом, среди всех шедевров украшающих его гостиную, украшающих его спальню… хаха, я представил твои глаза, если бы ты был человеком! Да-да-да! Сейчас расскажу. Да, ни один человек не видел ничего, кроме его гостиной. Во всем Санлайте ты не найдешь человека, взгляд которого скользнул бы за пределы его гостиной. Кроме одного. Кроме меня. Я видел его гостиную, и да… я видел его спальню. И скоро увижу его храм.

Итак, когда в начале июля, я шел к нему во второй раз, чтобы отдать долг в пять тысяч франков, плюс пятьсот франков процентов — так было условлено, — я уже обладал идеей мести. Я уже знал, как причиню Мартину страдания, каким способом. Но самого главного у меня еще не было. Не было четкого плана, как я проникну в его дом, а самое главное, как я проникну в его кабинет. Этого я еще не знал. Но верил, что ответ сам придет ко мне. И так оно и вышло. Знаешь, друг, в каждом подобном деле нужна удача, без нее никуда. Удача укрепляет уверенность и подталкивает вперед. И она вновь улыбнулась мне, в который раз. Этот урод, не подозревавший, что я ненавижу его так, как только может ненавидеть человек, хаха! Он попросил меня поставить беседку в его саду, ты можешь себе представить?! Ты можешь представить себе, с какой готовностью я принял его просьбу, какой радостью было переполнено мое сердце?! Поставить обычную деревянную беседку! Этот старый пень даже не подозревал, какую змею он пускает на свою территорию. Я был готов сделать это бесплатно, потому что в любом случае, его деньги, я бы порвал и выкинул… как, впрочем, потом и сделал. Я ему даже предложил, в благодарность за то, что он поддержал меня в трудную минуту и не отказал в деньгах, поставить и собрать ее бесплатно. Но он отказался, и мы сошлись на цене в триста франков. Я бы собрал эту беседку за сутки, если бы мне было это нужно, но ему сказал, что мне потребуется три дня. Я приступил на следующий же день. Черт, как же я был возбужден от того, что мне предстояло три дня находится в логове врага. Да, у меня было три дня на то, чтобы создать план своих дальнейших действий. Правда, мне намекнули, что входить в дом мне вовсе не нужно, что моя территория — сад. Но меня это вовсе не волновало. Все было в моих руках — я это знал.

И когда я принялся собирать беседку из заранее приготовленных Мартином материалов, беседку для своего злейшего врага, когда я над ней трудился, то мечтал, чтобы рано или поздно, он заснул в этой беседке мертвым сном — покинутый и забытый, лишенный смысла жизни. А параллельно я напрягал извилины, придумывая, как же мне наткнуться на что-нибудь, что подсказало бы мне дальнейший путь.

И знаешь, что меня поразило больше всего в течение этих трех дней? Эта сука ничего не боится! Он самоуверен до предела и видимо, даже не допускает мысли о том, что кто-то может посягнуть на его безопасность. Он живет как все, хоть все и знают о его богатствах. У него дом, как у тысяч других в Санлайте. Единственная мера безопасности — это двухметровый забор, из красивых витиеватых стальных прутьев с остриями на конце. Знаешь, как парки ограждают — вот типа такого, через который все просматривается — весь сад и вообще весь участок. Да, перелезть его нелегко, есть риск напороться, но при желании, если будет нужно, и первоклассник придумает, как это сделать. Он словно говорит: «Я не боюсь вас, мне вообще плевать на всех вас, вы никто и ничто. А ну, попробуйте, вот он я — старый и немощный, — так вперед, что стоит вам залезть ко мне и ограбить. Но нет, вам мешает страх. Вы меня боитесь, потому что я заставляю вас бояться, я заставляю вас сомневаться и бояться. Потому что вы не знаете, кто я на самом деле, но знаете, на что я способен. Вам не хватит смелости и решимости преодолеть страх, который вселяет в вас моя беззаботная и хладнокровная жизнь. Я на вас плевал, а вы меня опасаетесь, потому что боитесь последствий. А я их не боялся. Рискуя собственной шкурой, я сам создал смысл своей жизни и перестал бояться!» И, черт возьми, ведь это самая идеальная тактика защиты. Ну, скажи мне, как заставить людей бояться? Просто показать, что ты не боишься. Ведь если бы он обнес свой участок бетонной стеной, вырыл ров и запустил туда крокодилов, нанял бы сотню наемников и снайперов для собственной охраны, заполнил весь участок бойцовыми собаками — о чем бы это говорило? Только о том, что он боится. Что это все — то, что составляет его безопасность. И уверен, что тогда нашлись бы смельчаки, которые бы и стену сломали, и ров засыпали, и заставили бы снайперов убить собак. А так… его смелость рождает страх — так было всегда, и так будет. Этот урод даже окна оставляет открытыми — такая самоуверенность. И это очень кстати. Такое впечатление, будто он ничем не дорожит, что ему плевать даже на собственную жизнь и на свои картины. Лишь впечатление? Наверное, не совсем. Со временем, я понял, что так оно и есть. Ему действительно плевать на все, и все остальные картины и деньги вряд ли представляют для него особую ценность. Единственное, чем он дорожит — это «незнакомка». Все остальное занимает его разум процентов на пять. А картина в кабинете — это вся его жизнь. Он маньяк, натуральный маньяк со сдвинутой крышей и помешанный на «незнакомке». Я думаю, он без труда расстанется со всеми полотнами в своем доме, отдаст при необходимости все деньги, но картина Верано для него — дитя. Ради нее он пойдет на все, он будет готов отдать свою жизнь. Вот только мне не нужна его жизнь. Мне нужна картина.

И я уверен, что дочь он любит в сотни раз сильнее, чем скончавшегося сына. Интересно, что было с ним, когда он получил мое письмо? Не знаю, и жаль, что не узнаю.

Разумеется, без посторонней помощи, я не мог узнать практически ничего. План его дома, не знаю, нужен ли он мне был? Но все же я составил вид на основе наблюдений. Одноэтажный дом: большая гостиная, справа короткий коридор, который оканчивается тем самым кабинетом, слева — такой же коридор, который ведет в кухню и спальню горничной — окна этих комнат в левой стене дома. Оба этих коридорчика соединяются еще одним, в нем две двери — за ними спальни Мартина и его племянника. И окна этих двух спален как раз выходят в сад и завешаны темными занавесками. И вот окно спальни Мартина не давало мне покоя, мне казалось, что именно там, я найду ответ на свой вопрос. Что мне просто необходимо проникнуть в его спальню. Но сделать это было практически невозможно, что-то всегда мешало. Либо он был там, либо он выходил в сад, понаблюдать за тем, как идет моя работа, либо Жерар терся рядом, либо горничная что-то подстригала в этом саду. К вечеру первого дня — субботы, я не сдвинулся с мертвой точки. А время шло…

Хочешь знать, что я чувствовал, находясь на территории человека, моральное уничтожение которого, было моей единственной целью? Дикое возбуждение. Не агрессивное, а в большей степени мысленное. Я не обращал особого внимания в те дни на свою ненависть, я был полностью поглощен тем, что мне необходимо было наконец найти путь в его кабинет. И я заставлял мозги работать, но ответа не получал. Помощь пришла, откуда не ждали.

Вечером того же дня, я зашел выпить кофе в какое-то кафе, сидел и думал о своем, как вдруг с соседнего столика до меня донеслось имя Джеймса Мартина. Я насторожился. Двое мужчин обсуждали какие-то свои вопросы, до которых мне не было никакого дела. Единственное, до чего мне было дело — это то, что один из них на следующий день, в воскресенье, пойдет к Мартину просить деньги, в шесть часов вечера. В воскресенье — ты понял? Горничной нет дома, Мартин всегда принимает в гостиной, Жерар тоже рядом, разговор длится примерно минут двадцать, после чего он уходит в кабинет, а Жерар остается с гостем. И минут пятнадцать весь остальной дом, в том числе и спальня, без присмотра.

Понимаешь, в чем дело? В течение двух месяцев я не мог найти ни одного ключа, который мог бы помочь мне осуществить задуманное. Я бился как рыба об лед, но не мог придумать ничего конструктивного, ни одной мало-мальски удачной теории. Понимаешь, главной моей целью всегда было то, чтобы все неизбежно прошло красиво, так же как у него. Я не должен угрожать пистолетом, я не должен пролить кровь. Я должен убить его собственным оружием — так будет больнее всего. Все должно пройти как по нотам. Я лишь буду в черной маске и вооружен ножом, которым могу угрожать только незнакомке. Другие варианты я не рассматриваю, даже речи быть не может. И поэтому, когда я узнал, что на следующий день, в течение пятнадцати минут, его дом будет без присмотра, я сразу понял, что этим необходимо воспользоваться. Не знаю, с какой целью, что я хотел там найти или увидеть, но я знал, что завтра я обязан проникнуть в его дом. «Незнакомка» вновь звала меня.

Я помню, как в то воскресенье, собирая эту гребаную беседку, я думал лишь о приближающихся шести часах вечера. Наверное, редко я так ожидал чего-то до того дня, возбуждение нарастало с каждой минутой. Но больше всего мне запомнилось, как я в тот день молился. Молился, чтобы Мартин не закрыл окно в свою спальню — духота стояла невыносимая. И молитвы были услышаны. Примерно, без пяти шесть тот человек пришел. Я понял это по звуку колокольчика, раздавшегося у главного входа. Знаешь, такого старомодного колокольчика — звонкого и громкого, специально для больших территорий. Изо всех сил стараясь не пороть горячку и еле сдерживая эмоции, я подождал минут пятнадцать и, положив на бок рубанок, специально оставленный включенным — чтобы создавалось впечатление непрекращающейся работы, я двинулся в сторону его окна. Я осторожно отодвинул занавеску, оперся руками о подоконник, слегка подпрыгнув, перекинул правую ногу через окно и пробрался внутрь. Меня колотило от возбуждения и чувства опасности, и я испытывал невероятный кайф от этого. Черт возьми, мой друг, я не боялся. При этом я запомнил, что я улыбался — невольно, но улыбался. И вспоминая сейчас это дичайшее возбуждение, я еще сильнее убеждаюсь в том, что дело мое благое — именно из-за отсутствия страха в тот момент. А ведь если бы я попался даже трудно представить, что бы они со мной сделали.

Итак, я был в его спальне. Я оглянулся и увидел именно то, что и предполагал увидеть. Спальня была совсем небольшой — я так думаю, что старик довольствуется малым во всем, кроме сам знаешь чего. Вдоль стены с окном, справа от меня стояла широкая кровать, рядом с ней тумбочка. У левой от окна стены стоял письменный стол, на нем компьютер, перед столом кресло. Стена напротив окна, в которой была дверь, была уставлена книжными шкафами и одним платяным. Ну, и разумеется везде картины. Где их можно было повесить, они висели. Все те же дорогие шедевры живописи коротали свой век в этом мерзком доме этого мерзкого ничтожества. Еще одна камера в его тюрьме, куда он заточил великое и прекрасное, и позволяет себе спать в этом обществе. И что ты думаешь? Да, дорогой, тот самый подсознательный трепет, который я уже испытывал у него в гостиной, только в десять раз сильнее, вновь охватил меня и даже опьянил. По-другому и быть не может. Вместо того, чтобы… ну не знаю, что я должен был делать. Ну, может попробовать что-то найти. Так вот, вместо того чтобы что-то делать, я стал бродить по спальне и рассматривать картины. Я не знал, чьей они руки, как называются и когда были написаны. Спроси у меня, что я видел на них, и я не смогу назвать ни одной, не вспомню ни одного сюжета. Я был словно в трансе, просто таращился на эти полотна и чувствовал восторг и глубокую боль. Я даже знаю, откуда берется этот восторг, эти картины… слушай, я не сумасшедший, но… они плачут. Они плачут, оттого что их заперли от мира в эту тесную камеру, где они задыхаются и не могут никого сделать счастливым. Черт, ты только подумай! Они… ведь они для чего создавались? Чтобы какой-то ублюдок при смерти порочил их своим мерзким взглядом? Нет, они как женщины нуждаются в восхищении, и чем больше, тем лучше. Они рождались для людей, чтобы люди могли смотреть на них и восхищаться, чтобы от их красоты замирало сердце, чтобы дарить вдохновение и вызывать в человеке самые прекрасные чувства. А их заперли в тюрьме, закрыли от глаз и обрекли на многолетнее страдание, они задыхаются в этой тесной комнатушке. Друг мой, им больно. Им реально больно, и они плачут. И, как же они ненавидят своего мучителя; того, кто причиняет им столько страданий, кто украл их у мира с помощью своих денег. А может и не денег, может просто украл. Я уверен, все они желают ему смерти, все… но никто так сильно, как та, что висит в его кабинете. На которую он таращит свои мерзкие глазенки как раз в то самое время, когда я нахожусь в его спальне. И она вновь звала меня, и все они звали меня. Вот откуда этот восторг. Эти картины просто радуются новому человеку и выплескивают на него все свои чувства, весь концентрат своей великой миссии, все восхищения, которые они должны были слышать за это время. Они выплескивают это на одного единственного человека, попавшегося им на глаза, кроме старой твари, и они смеются. И им весело, они вновь живы, они чувствуют себя нужными. Вот и все!

Я, кстати, подумал тогда, что Мартин, вероятно, распределил их следующим образом: его любимые полотна висят в гостиной, те которыми он готов похвастаться, и которыми позволяет любоваться своим редким посетителям. Затем, самые любимые, висят в его спальне, уже закрытые от посторонних глаз. Разве что горничная еще видит их, может Жерар иногда, и все. Ну и сам знаешь, кто на вершине этой иерархии. Та, которая скрыта от всех, которая поработила его своей красотой, а он поработил ее своей подлостью и бесчеловечностью.

И да, дорогой друг, я как полоумный ходил и смотрел на эти картины, и в то время как они смеялись, я плакал. Я рыдал в душе, рыдал в приступе пьянящего потрясения. Это было что-то невероятное. И продолжалось, мать твою, до тех самых пор, пока я не услышал на лестнице шаги и бряцанье ключей. Вот тут-то я и протрезвел, причем в один миг. Паника, мой друг, паника, а ее нельзя допускать ни в коем случае. Я заметался, холодный пот прошиб меня, в голове сразу уйма мыслей — от пыток до смерти. Прыгать в окно может и стоило бы, но в тот момент я бросил взгляд на кровать и на этом мышление мое остановилось. В один миг я нырнул под нее и прижался к стене, в тот самый момент, когда дверь открылась, и в спальню прошел Мартин. Мне казалось, что дышу я так громко, словно кит на поверхности океана, а сердце бьется как ансамбль ударных инструментов. Так неужели, прошло уже пятнадцать минут, ведь мне казалось, что я смотрю на картины максимум минуты три. Ты прикинь, насколько я потерялся во времени, насколько был поражен, что упустил из виду такую важную деталь как время. Я боялся пошевелиться, но чувствовал, что дрожу всем телом. Во рту у меня пересохло, но я боялся даже сглотнуть, я боялся даже моргнуть. У меня пронеслась мысль выскочить, сбить его с ног и броситься в окно, а там уже будь что будет. Причем мысль эта была настолько жесткой, что еще секунда, и я бы это сделал. Но тут он, бряцая ключами, открыл ящик тумбочки у кровати — черт, я видел его ноги, и мне кажется, если бы в тот момент у меня был нож, я бы без колебаний вскрыл ему сухожилия, — так вот… открыл ящик, а затем, запер его на ключ. Я слышал, как он провернулся в замочной скважине. Мне казалось, что я не переживу этот вечер и умру от разрыва сердца. Слышал отдаленный звук работающего рубанка и проклинал себя за оплошность, и в то же время восхвалял эту оплошность. Я предчувствовал, как он сейчас встанет и выглянет в сад. Но он сел на кровать. Он не двигался минут пять, а я ждал; что еще мне оставалось делать. И мне вновь повезло — он не обратил внимания на монотонное жужжание рубанка, а я боялся этого больше всего. Он даже подумать не мог о том, что я сейчас лежу у него под кроватью — ни жив, ни мертв. А я просто ждал, по-прежнему боясь проглотить ком в пересохшем горле. Как ты думаешь, сомневался я хоть секунду в том, что он спрятал в ящик и закрыл ключом на связке? Нет, мой друг, я сразу догадался, и сразу же я уверился в этом на тысячу процентов. Он несколько минут назад покинул свой кабинет, скажи мне, что еще он мог спрятать на ключ? Разумеется, ключ — ключ от своего храма. Меня трясло как при лихорадке от того, что теперь я знал самое главное: где лежит ключ. Чтобы не концентрироваться на этом взрывающем возбуждении я начал считать — медленно, на вдох и выдох, — так я и дыхание выпрямил и успокоил ход мыслей. Я был на двести тридцать семь, когда Мартин все же встал и покинул спальню, продолжая бряцать ключами.

Сдерживаясь изо всех сил, я заставил себя досчитать до трехсот пятидесяти, после чего осторожно, как мышь, вылез из-под кровати и попытался открыть ящик тумбочки — просто, чтоб удостовериться. После этого, я, осторожно выглянул в окно, боясь увидеть Жерара, но в саду было тихо и пусто. Ни медля ни секундой более, я покинул спальню, и в крайне возбужденном состоянии направился к беседке. Эти тридцать метров казались мне бесконечными, я ждал, что сейчас меня окликнут. Или накинут на шею хомут и задушат. Боялся, что меня раскусят.

Но меня вела «незнакомка». Став орудием судьбы, она защищала меня и покровительствовала, и я остался безнаказанным за свою дерзость.

Да, друг, это была удача в ее самом ярком воплощении, удача от начала и до конца. Удача, которая вселила в меня стопроцентную уверенность в успехе, и которая не отпускает меня по сей день. И я это сделаю, вот увидишь. Завтра ночью, то есть получается послезавтра, нас здесь будет уже трое — ты, я и «Незнакомка с бокалом вина». Чудная будет компания. Ты думаешь, что он может вспомнить о парне, который мог увидеть «незнакомку» два года назад? Может. И может прийти к нему потом? Не волнуйся. Вряд ли. Да и не так важно.

Ты знаешь, когда я узнал, где хранится ключ, план созрел в моей голове в течение одних суток. Все сразу стало ясно и понятно, все стало настолько просто, что я хотел сорваться и в тот же миг приводить его в действие. Меня удержал один момент, хоть «незнакомка» и ждала меня, и звала меня. Меня удержало то, что близится двадцать девятое сентября. Ровно через тридцать лет, тридцать гребаных лет, Мартин лишится самого сокровенного и важного в своей жизни. Он лишится ее смысла. Ровно через тридцать лет, на юбилей, я преподнесу ему такой подарок, который он запомнит на всю свою оставшуюся жалкую жизнь. Завтра, после полуночи наступит годовщина его великого преступления, завтра после полуночи он заплатит за все свои грехи.

Я помню, как вечером того же воскресенья, когда я уже собирался домой, Мартин подошел ко мне и спросил, успею ли я справится до завтрашнего вечера, мол, ему нужно завтра покинуть город. Я уверил его, что справлюсь и, закончив эту мерзкую беседку в шесть вечера в понедельник, я получил свои триста франков, по дороге порвал их и выкинул в урну. Но не это самое интересное, а знаешь что? Когда он вышел со мной попрощаться, знаешь, что он держал в левой руке? Ха… красную бархатную накидку… ту самую накидку… и я все понял. Я понял, что он не расстается с «незнакомкой» ни на один день. Он предпочитает рисковать в ее обществе, подвергаясь опасностям на дороге вместе с ней, опасности просто быть остановленным дорожным патрулем полицейских, которые могут заподозрить неладное, и… ну ты понял, насколько он самоуверенный выродок?! Но расстаться с картиной хоть на день, нет, это выше его сил. Это — псих! Это ненормальный маньяк, влюбившийся в собственное преступление и лелеющий его в своей грязной душе, уже на протяжении тридцати лет. Как же я тебя ненавижу, Мартин!

Да, дорогой друг, ты, наверное, удивлен, как это я смог так спокойно пробыть на его территории три дня, без ярых эксцессов и импульсивных поступков, за исключением проникновения в спальню? Удивлен, как это я вообще, так спокойно описал эти три дня. Я скажу. Я просто одержим идеей, идеей похищения картины. И знаешь, вот честно! За это время эта идея уже не просто месть, нет. К ней добавилось очень сильное желание, по силе практически не уступающее желанию мести. Это желание — спасти великую картину и вернуть ей мир и жизнь! Громко звучит? Но, это правда. Идея мести стала еще и идеей хорошего поступка, ха! А когда человек одержим идеей… по крайней мере, в моем случае, моя ненависть и все остальные чувства были отложены в глубины сознания, дабы не заслоняли собой трезвость ума. А ум в таких делах и его трезвость — самое важное и необходимое оружие. В течение тех трех дней, что я находился в непосредственной близости от него, я думал о нем меньше всего. В сто раз меньше, чем обычно, и это помогло. Я думал о картине и о том, как ее похитить — вот, что занимало мой разум. Моя ненависть в то время была пришпорена, а если бы я не смог этого сделать, то уверен, что наломал бы дров. И вряд ли готовился бы сейчас к завтрашнему рейду. Но я справился, я совладал с собой, «незнакомка» в те дни заполнила всего меня, вытеснив собой Мартина и мысли о нем. Я справился тогда. И я справлюсь завтра, хаха!

В последующие два месяца, вообще до сего дня, я жил только предвкушением этого события. Мне оставалось совсем малость — нужно было узнать, в котором часу эти придурки — Мартин и его племянник ложатся спать. В конце августа, с наступлением темноты, я две недели осторожно наблюдал за окнами спален его дома. Это было не трудно, так как Мартин проживает в той части улицы, где за участками начинаются поля. Под покровом ночи, я мог спокойно выжидать, когда в спальнях погаснет свет, и не волноваться, что меня заметят на расстоянии километра от его дома. Дом погружался во тьму не позже одиннадцати. Всегда. Однообразный и до отвращения скучный образ жизни. Но в большей мере меня привлек очень важный момент, один из важнейших, который и явился заключительной фразой в моем плане. Еще когда я занимался беседкой, я заметил, что Жерар курит как паровоз. И поэтому сразу понял, что это за огонек вспыхивает в саду с периодичностью минут в сорок — а я, бывало, наблюдал за его участком до глубокой ночи. Так вот, пока в их спальнях не гаснет свет, Жерар курит примерно каждые минут сорок, но даже после этого, Жерар видимо, периодически просыпается и часа через два все равно выходит в сад покурить. Да, заядлые курильщики даже по ночам просыпаются от тяги к привычке. И вот, завтра ночью эта вредная привычка сыграет с Жераром злую шутку. Пробравшись в сад, я спрячусь за большим розовым кустом, что растет недалеко от окна спальни Мартина: этот пышный куст я присмотрел заранее, когда делал беседку, и это отличное место для укрытия. И когда Жерар среди ночи выползет в сад, я обогну дом с противоположной стороны и проникну внутрь. Далее, спрятавшись в его спальне под кроватью, я дождусь, пока Жерар вернется и уснет, а потом, усыпив его с помощью хлороформа и добавив диазепама в вену, я займусь Мартином. Рискованно? Очень, я согласен. Но я обязан рискнуть, судьба дарит мне шанс и не попробовать — просто грех. Да, страшновато, все может сорваться, но я отгоняю все эти мысли от себя. У меня все получится — я верю.

Вот и все!

Завтра, в случае удачного исхода, я наконец подстригусь и побреюсь. Я так решил, вот такой заскок, как перед экзаменом. Я не брился уже два месяца. Ребенок, когда видит меня, смеется до упаду и говорит, что папа похож на лесника. Линда тоже недоумевает и спрашивает, все ли со мной в порядке, что за имидж бомжа? Ахаха! Я говорю, что это временно, просто много работы и не до внешности. Я бы не хотел, но придется все же надеть на голову черный чулок, все-таки я не могу так рисковать, чтобы предстать перед ним в своем обычном виде. И вряд ли смогу загримироваться до неузнаваемости. Поэтому придется пойти на такой шаг. Я напихаю бумаги за щеки, чтобы изменить голос и еще сильнее изменить форму лица. Конечно, все это не гарантия безопасности, но все же лучше, чем ничего. Сука, как же это все весело! Я буду весь в черном, как и он тридцать лет назад. Черные джинсы у меня есть, есть старые черные кроссовки, нужно купить только какой-нибудь дешевый свитер с высоким воротником и перчатки. Жаль, что я все это затянул так надолго. Надо было раньше это сделать, но все откладывал. Вот же природа гребаная моя — откладывать все до последнего. Завтра поеду в Санторин, есть у меня там старый знакомый — у него я достану диазепам. У него же, еще ранее, я достал совершенно термоядерную смесь, которую по привычке буду называть хлороформом. Там же куплю и свитер с перчатками. Ты заметил, кстати, что завтра воскресенье — о горничной можно не волноваться, я надеюсь. Почему надеюсь? Потому что я уже немного опасаюсь того, что выбрал юбилей для своей затеи. Боюсь, чтобы в планах его ничего не поменялось. Но! Конечно, трудно представить себя таким психом, как этот полоумный старик, но тем не менее. Думаю, если б я был на его месте, весь завтрашний день я бы провел в своем кабинете, созерцая свое силой удочеренное дитя. И я уверен, что Мартин так и сделает — весь день просидит в кабинете. Вот уверен, и все! Как думаешь, моя самоуверенность не сыграет со мной злой шутки? Потому что я чувствую, что в плане самоуверенности легко составлю Мартину жесткую конкуренцию. Но, я надеюсь, что все будет нормально. Да, завтра мы сойдемся с ним в нехилой схватке, и я выйду победителем, потому что старик доживает свой век и должен быть хоть кто-то на всей земле, кто покажет ему его место, кто покажет что он — просто мертвец. Что он на сотни километров ниже тех людей, которых он не считает за людей; которых он заставляет бояться; которых он попирает с помощью своих богатств; на которых смотрит как на насекомых. Я докажу ему это. Я докажу, какое он ничтожество, не имеющее, СУКА, МАТЬ ЕГО, ни одной истинной ценности в жизни. Ничтожество, которое живет лишь картиной, живет великим и вечным — тем, что никогда и не при каких обстоятельствах не смог бы создать. Не из-за отсутствия таланта или мастерства, а из-за своей черной и мертвой души, которая не способна даже воспринять прекрасное, ни то, что создать. Друг мой, он НЕ ПОНИМАЕТ «незнакомку»! Нет, нет, нет! Он ее не в состоянии понять. Он извращенец и видит ее в извращенном понимании. Он очерняет это великое произведение! Бедняжка! Завтра ее страданиям будет положен конец, завтра я закончу этот кошмар и освобожу ее из рук этой твари. Я избавлю ее от мерзких глаз, съедающих ее на протяжении тридцати лет. Завтра я положу конец ее слезам! Завтра ночью!

Ведь ночь самое отличное время, чтобы танцевать с мертвецами.

Я дико устал. Господи, сколько страниц я исписал. За восемь месяцев, что ты со мной, впервые такой объем. Ахаха! Но на то был повод. Кто же еще, если не ты выслушал бы эту исповедь. Хотя я еще много хотел бы тебе сейчас сказать, но сил уже нет. Не знаю, утомил я тебя или нет, но сам устал невыносимо, и хочу спать. Завтра один из важнейших дней в моей жизни. У меня все получится!

Спасибо за внимание, твой Алекс».

В полупустом вагоне поезда, следовавшем из Санторина в Санлайт, в стороне от остальных пассажиров сидел у окна молодой человек и читал спортивный журнал. Густая темная борода покрывала его лицо, волосы его были зачесаны кое-как и торчали в разные стороны. На коленях у него лежал небольшой рюкзак и руки парня, держащие журнал, были продеты сквозь его лямки, словно он боялся, что кто-то подбежит и попытается выхватить его багаж. На вид, он был абсолютно спокоен, но когда отрывался от чтения и взглядывал в окно, за которым простирался Санторийский лес, в глазах его на несколько секунд вспыхивала легкая тень беспокойства, после чего молодой человек вновь погружался в чтение. До Санлайта оставалось минут пятнадцать, когда Алекс услышал у себя за спиной.

— Анхель Ди Мария… да, хорош он был на чемпионате мира.

Именно об этом футболисте читал статью Алекс. Он обернулся и увидел высокого молодого человека, примерно своего возраста, с улыбкой смотрящего в журнал через его плечо. Это был приятной наружности парень — шатен с пронзительными серыми глазами. На нем был красивый и дорогой кожаный плащ, однако остальная одежда плохо соответствовала тем же критериям. И в то же время, эта легкая неопрятность и пренебрежение стилем, никак не омрачали его общей привлекательности. Не дождавшись, когда Алекс улыбнется ему в ответ, он сел в пустое кресло напротив и продолжил:

— Думаю, если бы он играл в финале, все могло закончиться по-другому. Согласен?

— Думаю, что да, — голос Алекса звучал не слишком оживленно, словно парень был не рад этому разговору. — В любом случае, еще до дополнительного времени он бы вымотал защитников своими рейдами.

— Ты болел за Аргентину, не так ли? — улыбка не покидала лицо этого молодого человека, Алекс же в ответ не улыбался. Он нехотя отложил журнал, но в глаза незнакомцу старался не смотреть.

— Я болею за нее уже гребаных четырнадцать лет, и это поражение было для меня маленькой личной трагедией.

— О, я тебя понимаю, потому что сам с детства болею за Нидерланды, и на прошлом чемпионате, после их проигрыша в финале чувствовал, наверное, что-то похожее. Но в последнем болел за немцев.

— Что ж, тебе повезло больше. Наверное, ты, как и все был вдохновлен их триумфом в полуфинале?

— Нет, я его пропустил. Ты видел? — незнакомец смотрел в глаза Алекса своим проницательным взглядом, словно вызывал того на оживленную беседу. Тот же хоть и пытался показать своим видом, что не настроен на дружескую беседу, продолжал разговор.

— Нет, я в тот день ездил с сыном на рыбалку. Футбол в тот день пришлось отложить.

— С сыном? — голос незнакомца прозвучал удивленно.

Алекс посмотрел ему в глаза.

— Что тебя удивило? — спросил он не очень дружелюбно.

— Нет-нет, прости, — парень, смущенно улыбнувшись, отвел взгляд. — Просто… просто ты похож… на лесника. Извини, конечно.

— А у лесников не бывает детей? — Алекс не смог сдержать улыбку. — Мой сын, кстати, говорил мне то же самое.

— Черт, мне неловко, — парень усмехнулся и повел головой. — Извини еще раз. Меня зовут Ричи, — и он протянул руку.

— Все нормально, я не в обиде. Алекс, — и он пожал руку.

— Так ты лесник? — Ричи резко избавился от смущения и вернул себе прежнее дружелюбное расположение, вновь устремив взгляд своих серых глаз в упор на собеседника.

— Нет, — ответил Алекс, в свою очередь тоже смотря Ричи в лицо.

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, Ричи с самой благодушной улыбкой, Алекс, напротив, с подозрением.

— Сколько лет твоему сыну? — Ричи вновь заговорил первым, не отводя глаз.

— В среду будет шесть, — Алекс слегка улыбнулся и отвернулся к окну.

— Наверное, круто видеть, как растет собственный сын?

— Я этого почти не вижу, — мрачно ответил Алекс, продолжая смотреть в окно.

— В разводе? — Ричи перестал улыбаться и слегка прищурился, голос приобрел серьезность.

— В разводе.

Минуту длилось молчание. Алекс по-прежнему смотрел в окно, а Ричи продолжал изучать его взглядом.

— Дети, — немного развязно заговорил он после паузы, словно найдя в облике Алекса подтверждение в возможности говорить дальше. — Какое счастье, не прада ли?

Алекс бросил на него короткий взгляд, и вновь отвернувшись к окну, ответил:

— Да… но еще большее счастье понимать, что ты хороший отец.

Ричи несколько раз молча кивнул, и тоже отвернулся к окну:

— Страшно слышать, — медленно проговорил он.

Теперь уже Алекс стал рассматривать этого парня, в то время как тот смотрел в окно.

— Что именно?

— Да… — протянул Ричи, продолжая смотреть в окно. — Не знаю, как это сказать. Я не о детях, и не об отцовстве, а в целом о счастье. О субъективном счастье, понимаешь? Бывало у тебя, такое ощущение… — Ричи искоса взглянул на Алекса. — Например, когда хочешь чего-то настолько сильно, что даже боишься это получить. Вот, вроде, мечтаешь об этом невероятно, думаешь об этом день и ночь, а… когда начинаешь реально глубоко задумываться и представлять себе эту реальность, то… начинают одолевать сомнения. — Ричи засмеялся и вновь отвернулся к окну. — Начинаешь спрашивать себя «А нужно ли оно мне?» Вот как-то так. Вроде, хочешь этого до сумасшествия и боишься получить. Как думаешь, можно желать настолько, чтобы бояться желаемого? Или же это самообман?

Алекс продолжал смотреть на Ричи и пожал плечами.

— Я никогда не думал об этом. Может, и думал, но не углублялся в эти размышления, поэтому не могу ничего сказать.

Ричи вновь несколько раз кивнул головой.

— Ты можешь назвать себя хорошим отцом?

Парни вновь поменялись ролями: теперь Ричи стал смотреть Алексу в глаза, а тот после последнего вопроса опять отвернулся к окну.

— Нет, — твердо ответил Алекс.

— Почему так? — Ричи прищурился, словно старался заглянуть в самую душу собеседника. Алекс помолчал и ответил:

— Потому что оставил их с матерью, потому что уделяю ему мало времени, потому что алкоголик в завязке.

— Вот как, — Ричи вновь удивился. — Сам справился?

— Сам. Уже восемь месяцев держусь.

— Если держишься, значит все в порядке. Ведь, уверен, именно ради сына и держишься, — Ричи продолжал сверлить Алекса взглядом. — Хотя говорят, что невозможно преодолеть зависимости в одиночку.

— У меня был один сплошной запой на протяжении шестнадцати месяцев, — Алекс продолжал избегать взгляда Ричи. — Бывало, я просыпался, пил водку прямо из горла, не открывая глаз, просто нащупывая бутылку у кровати — только для того, чтобы вновь заснуть. Я не трезвел почти полтора года. Разумеется, я потерял работу, видеться с сыном мне не позволяли, депрессия только росла. Я работал на разовых работах, только чтобы было, на что купить очередную порцию бухла, и больше не думал ни о чем. Я понимал, что качусь в пропасть, но даже не хотел останавливаться, мне было абсолютно плевать. Бывало, я просыпался на улице — то в клумбе, то под подъездом какого-то дома, то еще где-нибудь… и даже не задумывался о том, как я сюда попал — мне было абсолютно плевать на себя, на свою жизнь и на ее возможный скорый конец. И я не думал о своем ребенке. Вот так вот!

— Что же тогда побудило завязать? — Ричи выглядел очень внимательным, и казалось, пытался запомнить каждое слово. Алекс искоса посмотрел на него и горько усмехнувшись, ответил:

— Незаконченность. Ощущение незаконченности. А чтоб закончить, нужно было взять себя в руки и протрезветь.

— И как?

— Дневник, — Алекс повернулся к новому знакомому и их взгляды вновь встретились. — Я начал вести дневник, и даже не можешь представить, как это помогло. Каждый раз, когда я чувствовал, что рука вот-вот потянется к бутылке, я открывал тетрадь и начинал писать. Я не думал, что механизм ручного письма может иметь такое исцеляющее средство, действовать настолько успокаивающе и так сосредотачивать. Но это действительно спасло меня, каждый день я открываю его и изливаю ему душу — лучше так, чем вновь нырять в запой.

— Интересно, — Ричи улыбнулся и мотнул головой. — Думаешь продержишься?

— Даже не сомневаюсь.

Ричи отвернулся и спустя полминуты сказал:

— Вот об этом я и говорю. Нужно точно знать, к чему готов, а к чему нет.

— На самом деле, я не думаю, что люди боятся получить желаемое, — Алекс пристально смотрел в его красивое лицо. — Просто в такие моменты говорит ответственность — вот и все. Просто чувство ответственности. В любом случае… нужно уметь преодолевать страхи.

— Как ты?

Ричи резко вскинул на него свой пронзительный взгляд, и Алекс едва заметно вздрогнул. Они смотрели друг другу в глаза, и было заметно, что Алекс ошарашен, не испуган, но очень неприятно изумлен. Секунд через десять на его лице проявилось едва скрываемое выражение отвращения, и он отвернулся.

— Ты живешь в Санлайте? — спустя полминуты спросил Ричи и голос его вновь звучал самым дружелюбным образом, на лице вновь играла приятная улыбка.

— Да, — Алекс едва выдавил из себя это слово, и искоса взглянул на улыбающегося собеседника.

— А я на пару дней к товарищу еду. Сам я из Санторина? А что делал в столице?

— Так, некоторые дела решал, — ответил Алекс уже более оживленно.

— Ясно… ну а если ты все-таки не лесник, — Ричи засмеялся и его комментарий заставил Алекса улыбнуться, — чем тогда занимаешься?

— Я столяр. Делаю мебель на заказ.

Глаза Ричи округлились, и он с нескрываемым удивлением смотрел на Алекса.

— Да ладно… интересно, — проговорил он.

— Что ж тут такого интересного? — Алекс, в свою очередь тоже удивился такой реакции парня на его профессию.

— И что ты можешь собрать и сделать? — Ричи отвернулся к окну.

— Да практически все, — Алекс не понимал в чем причина такого интереса и пристально смотрел на парня. — От табуретки до шкафа-купе.

— Вот как…

Ричи вновь несколько раз кивнул, а затем, опять же, резко вскинув на Алекса свой пронзительный взгляд, отрывисто спросил:

— А гробы?

Сцена повторилась вновь: они смотрели друг другу в глаза, Ричи пристально, а Алекс вновь выглядел ошеломленным, и отвращение вновь проявилось на его лице, но на этот раз он не отвел взгляд.

— Я что-то не понял… — сказал Алекс жестко.

— Что ж тут непонятного? — в свою очередь резко ответил Ричи. — Гробы. В которых мертвецов хоронят. Ты делаешь гробы?

— Я не делаю гробы, Ричи, — ответил Алекс, и отвращение на его лице стало перерастать в злость.

— А стоило бы… — задумчиво сказал Ричи и отвернулся.

В этот момент поезд остановился на станции Санлайта.

— О! — воскликнул Ричи, вновь приняв самое дружелюбное настроение и вернув лучезарную улыбку на свое лицо. — Как быстро пронеслась дорога за разговором, — сказал он вставая.

Алекс тоже встал и пристально посмотрел в улыбающееся лицо Ричи, но ничего не ответил. Когда они вышли из вагона, на перроне Ричи вновь протянул Алексу руку:

— Было приятно поболтать, Алекс, — сказал он с искренним благодушием, — буду рад еще увидеться.

Алекс пожал руку и тоже улыбнувшись, ответил:

— Будь здоров, счастливо.

И они пошли в разные стороны. Через пять шагов Алекс обернулся и крикнул вслед удалявшемуся парню:

— Отличный плащ! Береги пуговицы!

Ричи повернулся и на ходу махнул рукой. Алекс тоже продолжил путь, но сделав три шага, услышал ответ:

— Подумай о гробах!

Алекс резко остановился и обернулся вслед своему новому знакомому. Секунд двадцать он пристально вглядывался в его удаляющийся силуэт, затем покачал головой и пошел своей дорогой.

«от 28.09.2014

Дорогой мой друг, совсем нет времени, нужно спешить. Пишу, только полагаясь на твое благотворное влияние, потому что мне необходимо сбить возбуждение, которое разрывает меня. Я чертовски волнуюсь. Что если что-то пойдет не так, если Жерар вырубит меня? Черт, он же огромный как гора, он может убить меня одним ударом. Нет, я стараюсь не пускать в сердце страх, и не отступлю — морально я готов ко всему, но все-таки… нет, нельзя даже мысли допускать о том, что что-то может не получиться. Все получится, не сомневайся. Все пройдет как по нотам, иначе и быть не может. Моя партия должна быть сыграна идеально. Чисто и страстно. «Незнакомка» мне поможет. Все будет хорошо. Я в это верю. Поверь и ты.

Сегодня в поезде, по пути из Санторина, встретил очень странного типа. Никогда прежде я не встречал подобных людей. Несмотря на мое состояние, на степень моего нервного напряжения и вполне оправданное желание ни с кем не общаться этот парень — Ричи… он смог меня заставить не то что разговаривать с ним, а даже заинтересовал и заставил быть с ним предельно откровенным. Я никогда прежде не встречал настолько притягательных людей, с таким ярко выраженным природным обаянием. И вот это обаяние не давало мне никаких шансов — я понимал, что говорю лишнее, но не мог остановиться. Я рассказал ему о вещах, о которых не то что никто не знает, а о которых никто и не должен знать. О пьянстве и… и даже о тебе. Ты можешь представить? Но не это самое странное. И не его обаяние. Самое странное — это чувство отвращения, которое он может вызвать одним взглядом и одной репликой. Вот такого контраста расположенности и отвращения, я никогда не мог предположить в одном человеке. Его голос, от дружелюбного и бодрого, в один момент сменялся на жесткий и леденящий душу; взгляд с добродушного на пронизывающий до самых костей, словно под рентгеном. Это было дважды — сначала, когда он упомянул о моих страхах, и второй раз — когда… черт, я не понимаю. Он посоветовал мне заняться изделием гробов. Клянусь, в эти моменты меня передергивало, словно напротив сидела змея — жалящая змея. А в следующий же момент его обаяние волной рушило это ощущение, и вновь с ним было приятно вести разговор. Что за чертов ублюдок? Гробы… в чем дело? Ай, ладно, хрен с ним. Не о нем сейчас.

Пытаясь сбить возбуждение, я вновь остаток дня провел за работой — не очень помогло. Ты, как обычно, помогаешь мне в этом лучше всех. Да, дорогой, главное — ни в коем случае не поддаться панике, сохранить самообладание и тогда — успех. Ошеломляющий успех!

Я готов! Я уже одет, пишу эти строки в перчатках. В правом кармане джинсов у меня шприц с диазепамом и маленький флакон хлороформа, в левом платок и несколько леденцов, чтобы изменить голос, когда придет время занятного диалога. В заднем кармане маска из старой черной шапки, которая будет закрывать все лицо, лишь прорези для глаз оставил, заодно она защитит меня от паров хлороформа. На левой щиколотке жгутом закреплен маленький нож.

И знаешь что? Хватит слов. Я пошел».

Без пятнадцати двенадцать дом Джеймса Мартина был погружен во тьму. В это время к задней части забора, ограждавшего его участок, ступая осторожно, но быстро, как заправский спецагент, подошел парень, одетый во все черное; лицо его также скрывала черная маска. Металлические прутья изгороди, высотой в два метра, увенчанные острыми шипами, скреплялись двумя горизонтально приваренными перекладинами: нижняя в тридцати сантиметрах над землей, верхняя в тридцати сантиметрах под пиками прутьев.

Алекс принялся осторожно пробовать открытыми ладонями эти пики, словно стараясь найти наименее острые. Примерно через пятнадцать попыток, он остановился, нащупав именно то, что искал — один из прутьев заканчивался немного сколотым острием. Алекс тщательно прощупал его, с усилием надавил открытой ладонью и, видимо, оставшись довольным, присел на корточки и снял кеды. Правый кед он надел на сколотое острие — так, что подошва смотрела вверх, а левый на острие соседнего прута, на расстоянии двадцати сантиметров. Далее, держась руками за верхнюю горизонтальную перекладину, ногами он встал на нижнюю, после чего перехватился, положив руки на подошвы кед, насаженных на пики прутьев — правую руку на притупленный, левую на соседний. Резко выдохнув, он выпрыгнул, сделав выход на обе руки, но таким образом, чтобы основная его масса приходилась на правую руку, опиравшуюся на притупленное острие под кедом, а левая лишь помогала удерживать равновесие. Быстро, чтобы не сорваться, Алекс уперся левой ступней в верхнюю перекладину с наружной стороны ограждения, которая теперь находилась чуть ниже его паха, а правую ногу перекинул через пики забора и уперся ее в перекладину с внутренней стороны. Обретя опору под ногами, он перенес на них основную массу тела и теперь стоял на верхней перекладине на выпрямленных ногах, тело было согнуто в поясе, поскольку необходимо было удерживаться руками за подошвы кед. Тут его заметно качнуло, и парень едва не потерял равновесие, рискуя напороться на острые пики ограждения, но сделав усилие мышцами всего тела, сумел сбалансировать свое положение, и секунд пять не двигался, пока не уверился в надежности опоры. Затем резко перекинув через забор и левую ногу, он разжал ладони и прыгнул с почти двухметровой высоты в сад Джеймса Мартина. Довольно удачно приземлившись, Алекс секунд тридцать наблюдал за окнами дома, что находились примерно в пятидесяти метрах от него, словно боялся, не услышали ли его, ни наделал ли он шума. Убедившись в том, что не нарушил покой дома, Алекс встал, снял кеды с ограждения, и вновь надел их на ноги. Затем, согнувшись в поясе, тихо и быстро он пересек сад и спрятался за кустом роз, что рос в нескольких метрах от дома, напротив окна спальни Джеймса Мартина. Спрятался и принялся терпеливо ждать.

Примерно через полчаса до слуха Алекса донеслось, как открылась и закрылась входная дверь, и спустя несколько секунд, из-за левой стены дома, появился Жерар с сигаретой в зубах. Медленным шагом он вышел на садовую тропинку и пошел вглубь сада, в направлении беседки, даже не бросив взгляда на розовый куст, за которым в это время прятался чужой человек.

Тихо, как мышь, этот человек, не вставая в полный рост, пригнувшись, вынырнул из своего укрытия и скользнул за угол дома, противоположный тому, из-за которого вышел Жерар. Тут уже парень выпрямился, и, прижимаясь спиной к стене, все так же — тихо, но быстро двинулся вперед и, обогнув дом, бесшумно вошел на крыльцо и подошел к входной двери.

Алекс осторожно взялся за ручку и потянул ее вниз — дверь не поддалась, она была заперта. И если бы в этой ночной тьме хоть один человек мог увидеть глаза Алекса, едва видневшиеся сквозь небольшие прорези в маске, то, даже не зная его, он бы сразу засвидетельствовал в этих глазах чувство невыносимого отчаяния и ужаса. Несколько секунд парень стоял, держась за ручку двери и судорожно дергая ее, рискуя быть услышанным. Окончательно убедившись в том, что выходя, Жерар запер ее на ключ, Алекс, тяжело дыша, обхватил голову руками и присел, опершись спиной о дверь. Так он просидел около минуты, пребывая в полнейшем смятении и непонимании дальнейших действий. Лишь глаза его скользили по крыльцу, словно стараясь заметить хоть что-нибудь, что подсказало бы выход из тупика. И Алекс нашел. Остановив взгляд на тяжелом куске камня, который непонятным образом оказался на ступеньке лестницы, что вела на крыльцо, парень резко вскинул голову и в глазах его вновь запылал огонь. Терять время было больше нельзя. Алекс быстрым движением достал из кармана флакон, снял крышку и положил ее на крыльце. Достал платок, обильно смочил его жидкостью из флакона, и, сжав платок между средним и безымянным пальцами левой руки, большим и указательным взял открытый флакон. Затем быстро подскочил к тому месту, где лежал камень, поднял его правой рукой и, прикинув на вес, крепко сжал в руке. Алекс выпрямился в полный рост, глубоко вдохнул, и больше не прячась, уверенно и быстро, покинул крыльцо, и, обойдя дом с той же стороны, что и несколькими минутами ранее Жерар, вышел в сад. Он ступал тихо, но даже не старался остаться незамеченным.

Алексу вновь повезло — Жерар курил в беседке, сидя спиной к садовой дорожке, по которой к нему стремительно приближался парень в черной маске, скрывавшей его лицо, с флаконом хлороформа в одной руке и тяжелым камнем в другой. Жерар понял, что в саду он не один, когда расстояние между ним и Алексом, составляло не более десяти метров. Понял по шуму ветки, предательски хрустнувшей у Алекса под ногой. Жерар резко обернулся, и, увидев стремительно приближающегося человека, опешил лишь на одну секунду. Словно не поверив собственным глазам, он встряхнул головой, а затем встал в полный рост и воскликнул:

— Какого хрена?

Алекс, бывший уже в семи шагах от Жерара, не остановился и не произнес ни звука. Жерар выбросил окурок и резко вышел из беседки навстречу парню, со словами:

— Ты кто, мать твою, такой? — и крепко сжав правую ладонь в кулак, сократил расстояние до приближающегося Алекса до двух метров.

В тот же миг Алекс резко затормозил, в прыжке отпрянул в сторону, и в одно мгновение плеснул в лицо Жерара хлороформ из флакона и следом тяжелый камень прямо в зубы. Все произошло меньше чем за полсекунды. Кровь брызнула изо рта Жерара, от сильнейшего удара в упор, он повалился на правой бок, хрипя и захлебываясь в собственной крови. В тот же момент Алекс прыгнул на спину Жерара, и крепко схватив правым локтем его горло, прижал платок к лицу. Жерар, не смотря на боль, одним сильным рывком приподнялся и с силой швырнул Алекса об землю, перекинув через себя. Алекс застонал и пополз прочь от противника, который сплевывая кровь, пытался закричать, но уже не мог. Хлороформ начинал действовать. Из последних сил он схватил Алекса за левую ногу и потянул на себя, продолжая истекать кровью из разбитого рта. Алекс попытался вырваться, но даже у отключающегося, у Жерара сил был достаточно, и хватка его была железной. Тогда Алекс свободной правой ногой попытался лягнуть Жерара в челюсть, но тот смог схватить в захват и вторую его ногу. Кряхтя, Жерар одним усилием рванул Алекса на себя и повалился на него всем своим весом, пытаясь ухватиться слабеющими пальцами за шею парня в маске. Алекс, пытаясь вырваться из рук противника, извиваясь всем телом, в последней попытке выкинул вперед левую руку, продолжавшую сжимать платок. Хрипя от удушья, он попытался максимально приблизить платок к носу Жерара, который был уже обречен на поражение. Пальцы отказались ему служить, и спустя три секунды он повалился на бок, не в силах противостоять параличному эффекту хлороформа. Через мгновение он отключился. Алекс, изо всех сил сдерживая кашель из придушенного горла, отполз на два метра, и жадно глотая ртом воздух, пытался прийти в себя, при этом яростно массируя правое бедро, ушибленное при ударе об землю.

Немного выровняв дыхание и сменив лежачее положение на сидячее, Алекс огляделся по сторонам, словно опасаясь того, что кто-то мог видеть борьбу. Затем обхватил мужчину за грудь, и, напрягая все мышцы, и превозмогая боль в ноге, заволок его обратно в беседку, Там Алекс усадил его в углу с таким расчетом, чтобы раненого Жерара невозможно было заметить, находясь снаружи, а также свесил его голову вниз, чтобы тот не захлебнулся кровью из разбитого рта. Алекс достал из кармана шприц и несколько раз интенсивно согнул руку Жерара в локте.

— Черт, не видно ни хрена, — процедил он сквозь зубы.

Он начал на ощупь искать вену у спящего и спустя тридцать секунд сделал укол, после чего спрятал пустой шприц обратно в карман. Обшарив карманы отключенного Жерара, парень нашел желанную связку ключей, затем вернулся к месту их недавней борьбы и поднял платок и флакон — во флаконе жидкости осталось совсем немного, почти все улетело в лицо Жерару и вылилось на землю. Хромая и держась за правое бедро, Алекс рванул прочь из сада, к входной двери, оставив спящего под наркозом мужчину в беседке, со стекающей изо рта кровью.

Подбежав к двери, Алекс присел и, тяжело дыша, несколько минут не двигался, пока дыхание не выровнялось и не вернулось самообладание. Затем, он закрутил флакон крышкой, оставленной ранее на крыльце, и спрятал его вместе с платком в карман. Осторожно, чтобы не зазвенеть ключами — на связке их было четыре, — он вставил один из них в замочную скважину и постарался провернуть. Он угадал с первого раза и когда раздался негромкий щелчок, то замер на минуту, прижавшись ухом к двери. Затем провернул ключ до второго щелчка и, вытащив его из замка, скользнул во тьму дома, неслышно прикрыв ее за собой. Тут он простоял минуты три, пока глаза не привыкли к темноте и затем, ступая тихо, как мышь, миновал гостиную, и вышел в коридор, который вел в спальни Мартина и его племянника.

Алекс подошел к спальне Мартина — по окнам, за которыми он наблюдал в течение долгого времени он прекрасно знал, какая принадлежит ему, — и прислушался. Было тихо. Алекс повернул ручку двери — та оказалась запертой. Опершись левой рукой в наличник дверного проема, он достал из кармана связку ключей, и во тьме пытался различить какой из них мог бы подойти к данной двери, вполне логично допуская, что на всякий случай у Жерара должен был быть ключ от спальни дяди.

И тут связка ключей предательски выпала из рук и со звоном ударилась об пол. На секунду парень вздрогнул, но в тот же миг, без последующих раздумий со всей силы ударил правой ногой в дверь и вышиб замочный механизм. Дверь с грохотом распахнулась, и через мгновение Алекс был уже возле постели Мартина, который от неожиданности успел только поднять корпус тела и с ужасом смотрел на молниеносно подскочившего человека. Алекс крепко сжал левым локтем горло старику, правой рукой выхватил из кармана еще влажный платок и прижал к его лицу. Тот кряхтел и извивался всем телом, сбивая ногами в кучу постель, пытался вцепиться руками в лицо Алекса, но парень ловко уклонялся, и пальцы Мартина лишь предательски цеплялись за воздух. Через десять секунд его тело обмякло, и Алекс пренебрежительно, с силой швырнул его на кровать. И тут же, он еле слышно рассмеялся, увидев, как из-под сдвинутой подушки выглядывает связка ключей. В глазах парня запылал огонь торжества, он закрыл лицо руками, затем резко отдернул их и нервозным шагом сделал круг по комнате. Он смеялся, задыхался в судорожном восторге и целовал картины, висевшие на стенах. Он закрывал лицо руками и раскачивал голову из стороны в сторону, затем упал на колени посреди комнаты и издал сдавленный крик — крик торжества.

Немного придя в себя, он вернулся к постели Мартина, и, взяв связку ключей начал по очереди проверять их в замочной скважине ящика тумбочки, стоявшей рядом. Руки его тряслись, ключи предательски застревали и отказывались проворачиваться. Но когда он попробовал третий ключ и пальцы его сделали движение влево, раздался щелчок, который заставил парня отпрянуть на метр и замереть. Тридцать секунд он не дышал. Затем, набрав полные легкие воздуха, он сделал резкий шаг вперед и рванул ящик на себя. Алекс упал на колени и зарыдал, когда его взору предстал один единственный предмет, лежащий в ящике — массивный блестящий ключ.

«от 29.09.2014.

Ахахахаха! Вон она! Вон она, черт возьми! Ты слышишь меня, вон она! О, Господи! Да реально ли все это?! «Незнакомка с бокалом вина» стоит у меня в спальне, прислоненная к моему столу. О Боже! Слышит ли меня кто-нибудь?! Господи, слышишь ли ты меня?! Это невероятно! Я не верю, не верю! Я сделал это! Дневник, мой друг, я сделал это! Картина у меня! Ты веришь? Я нет! Но это правда! Это — правда! Господи, я ведь не сплю? Пятнадцать секунд назад я вошел в свой дом с шедевром в руках! Ахахахаха! Черт, как же трясутся руки, как же трясутся руки! Как же меня всего колотит, друг ты мой дорогой! Если я переживу эту ночь — это будет счастье, потому что я настолько возбужден, что сам черт меня не успокоит. И я хрен успокоюсь! Надо писать, а я не могу. Ручка, вон, выпадает из пальцев, пот течет по мне градом! Господи, мне кажется, что я и сам не понимаю, что же я сотворил! Это просто невероятно.

Как же он ныл, ахаха! Видел ты бы это, он готов был на все, готов был асфальт грызть, облизывать мне ноги, стать моей собакой и всю жизнь просидеть на цепи у моего дома — и в мороз, и в зной! Он раздавлен, побежден и растоптан! Хаха, мертвец лишился жизни! Черт, я испытывал настоящую эйфорию, пока он молил! Каждое его слово отчаяния, каждая мольба проникала мне в самое сердце, но ни одна струна моей души не была задета его нытьем. Точнее была, но в абсолютную противоположность его ожиданиям. Его стоны и молитвы разрушались о бетонную стену, доставляя мне маниакальное удовольствие, заставляя мое сердце биться в порывах экстаза. Но об этом чуть позже.

Как же я счастлив, дневник! Как же я счастлив, ты себе не можешь представить. У каждого человека свои цели в жизни, каждый стремится к чему-то, чего требует его душа. И поистине, это великое благословение — добиться назначенного, схватить его руками и понимать, что ты сделал это! Выполнил свое назначение, прошел путь… и знаешь, я думаю, нет большего счастья, чем само понимание того, что ты ЭТО сделал. Думаю, слава и деньги, почет и богатства плетутся уже где-то далеко позади. Но именно осознание свершившегося — вот это поистине магическое чувство, и им я преисполнен в настоящий момент. Я выполнил задачу, поставленную перед собой, выполнил и вышел абсолютным победителем из этой ситуации. А ведь я был готов отказаться от затеи, когда обнаружил, что входная дверь заперта; на несколько минут я был вырван из этого мира. Было ощущение, словно меня схватили за ноги, подняли метров на пять в воздух и с размаху швырнули об асфальт. Словно душу вышибли, и мне казалось, что все… что это конец всем моим чаяниям и надеждам. Согласись, что вступить в схватку с его головорезом — это был отчаянный шаг, довольно рискованный. Но в тот момент мне было плевать — я думал лишь об одном: либо я закончу начатое, либо пусть сама смерть забирает меня к себе. Думаю, именно эта решительность и помогла мне. А ведь нога болит довольно сильно, думаю, если б я приземлился головой, то все было бы кончено. Черт, никогда не думал, что воли моей может хватить на такое приключение, на которое я сам себя обрек.

Господи, только что вновь бросил взгляд на ее лицо. Если бы ты только мог видеть эту картину, дорогой мой друг. А ведь я восхищался ее копией, а сейчас передо мною подлинник, шедевр, которому более ста лет. О судьбе которого, миру ничего не известно уже на протяжении тридцати лет. Она стоит в моей спальне и улыбается мне. Я не сумасшедший, но сейчас близок к помешательству. И вообще… на самом деле, я хочу немного побыть сумасшедшим. Я думал… я сейчас смеюсь, не подумай, что я всерьез. Я думал, что она будет улыбаться своему спасителю как-то по-другому, а она все так же смеется надо мной. Наверное думает, что-то типа: «И что дальше? Что теперь изменится? Думаешь, ты что-то изменил?» Ахахаха. Конечно же, я так думаю! Разумеется, я только об этом и думаю! А она ничего не думает, она всего лишь картина. Но она была сердцем Мартина, которое я вырезал, как и обещал. И это самое главное. Я выполнил то, в чем клялся.

Черт, я вроде немного успокаиваюсь. Пока я бежал через поле с картиной в руках к своей машине, пока ехал, только и думал, как бы спокойно добраться до дома, не теряя самообладания. Всеми силами убеждал себя ни в коем случае не дать слабину, хоть на несколько минут. Думал о том, как ворвавшись в дом, сразу же брошусь к тебе и начну писать. Конечно, хотелось, чтобы история вся эта легла на бумагу как можно более стройно, но уже понимаю, что ничего подобного не получается. А как иначе, я сейчас в таком состоянии, что вряд ли могу даже мыслить адекватно и вполне рационально, не говоря уже о том, чтобы ясно и красиво излагать тебе свои мысли и чувства. Так что, ты уж прости мне…

А сейчас, мне немедленно нужно побриться, и лицо и голову — наголо, под машинку. Сжечь все вещи, что были на мне, надеюсь, никто не заподозрит ничего сверхъестественного в маленьком костре на заднем дворе? Да и плевать. Мне сейчас плевать на все, пусть хоть в следующий момент в мой дом ворвется армия, направленная по моим следам ублюдком Мартином, мне абсолютно все равно. Вот только, картину он уже не получит, я лучше собственноручно исполосую ее ножом, изуродую и уничтожу, но больше никто не будет обладать ею противозаконно, никто!

Я ничего не забыл: флакон, платок, шприц, и нож — все со мной. Было бы неприятно, что-либо потерять, не правда ли? Ладно, пойду я, тебе придется подождать минут тридцать. Ты уж прости, но все должно быть закончено по сценарию, оставляю тебя пока в наилучшей компании, которую только можно было бы представить.

Я вернулся за копией, ее тоже нужно сжечь. Как-то это неправильно, чтобы в присутствии истинной «незнакомки» рядом находилась ее подделка, правильно? Ага, и портрет этого урода тоже в огонь пойдет — все кончено ведь, надо рубить концы! Ладно, я через полчаса.

Прикинь, чуть не уснул в ванной. Принял душ, а потом решил полежать в горячей воде, минут десять, и вскоре начал чувствовать, что проваливаюсь в сон. Значит эмоциональное потрясение неимоверно сильно, если даже сон в такой ситуации попытался взять верх. Но спать сейчас нельзя — я все же хочу по горячим следам изложить тебе всю суть, пусть даже и кратко. Как тебе мой привычный вид? Правда, совсем лысым я себя еще никогда не видел, но в принципе — неплохо. Все, кроме ножа уничтожено, все в помойке. Ты знаешь, я чувствую себя превосходно. Я немного успокоился, и сейчас чувствую невероятную усталость во всем теле. Приятную усталость, как после тяжелого рабочего дня. Меня клонит в сон, глаза так и просятся сомкнуться, я не думал, что это возможно. Я думал, что всю ночь не смогу сомкнуть глаз, что меня так и будет продолжать дико колотить и выворачивать наизнанку, а тут наоборот. Шок уходит, а вместе с ним гаснут впечатления, как всегда и бывает после долгожданных событий. Ждешь, ждешь, не спишь, не ешь, представляешь себе все в самых красочных цветах, а как случилось, то все эмоции начинают уноситься каким-то стремительным ручьем. И вскоре, вовсе начинаешь ощущать какое-то опустошение. Вот я сейчас, похоже, к этому очень близок.

Ладно, хватит.

Стоит ли тебе говорить, что я испытал, когда открыл ящик его тумбочки и увидел ключ от кабинета? Меня просто взорвало и прорвало, я опустился на колени и зарыдал, не в силах сдержать эмоции. Да я и не хотел их сдерживать, я был в раю. Да, в тот самый момент, когда я увидел ключ — я очутился в раю, это было непередаваемое чувство радости, умиротворяющей радости свершения чуда. Чуда, к которому я сам пришел. Чуда, в которое верил. Я сидел на коленях, слезы текли по моим щекам, и я понимал, что спустя три минуты я увижу то, чем жил последние полгода. Увижу, и заберу себе. Рядом со мной валялся на кровати мерзкий и ненавистный мною старик, находящийся в парализованном состоянии. Помню, я подумал о том, что же он мог испытать, какие мысли успели пронестись в его голове с того момента как я вышиб дверь в его спальне до того как хлороформ оказал на него действие. Наверное, он вряд ли мог ассоциировать мое появление со своей излюбленной картиной, наверное, единственное, что мог испытать — это дикий ужас. Ужас, который оказался ничем по сравнению с тем ужасом, который он испытал спустя два часа, открыв свои глаза.

Я немного успокоился, взял ключ и нервным шагом, в предвкушении великого момента, вышел из его спальни и прошел к двери его кабинета. Глаза мои уже неплохо видели в темноте, а свет включать я не хотел. Не хотел, чтобы свет нарушал чарующую темноту этой ночи, хаха!

Ведь ночь самое отличное время, чтобы танцевать с мертвецами.

Я открыл дверь и вошел в кабинет, в его храм. Господи, как же меня трясло, когда я открывал дверь, в предвкушении этого великого момента. Момента, когда я собственными глазами увижу великое произведение искусства, о местонахождении которого никому ничего не известно. Когда увижу то, что стало моим смыслом жизни и заставило действовать на свой страх и риск. И я вошел. Только десь включил свет, нащупав на стене выключатель. Мои подозрения и предположения немного не оправдались — в кабинете его была мебель: кресло и письменный стол у правой стены. Но стены и потолок, как я и предполагал, были окрашены в белый цвет, а на полу лежал ковер. И она. На левой стене — в гордом одиночестве. Одна единственная картина в его храме. Что я испытал, когда увидел «незнакомку»? Думаю, к тому времени я уже испытал достаточно эмоций, а последний их запас сознание берегло на момент, когда предстояло встретиться с Мартином лицом к лицу в очередной раз. В любом случае, я не испытал при взгляде на нее того умопомрачительного чувства, о котором думал, и на которое надеялся. Точнее, не в той мере. Трепет и дрожь, конечно, пробежали по телу, засосало под ложечкой, и ком встал в горле. Я подошел к ней вплотную и осторожно, едва касаясь, провел по холсту рукой, почувствовав эту вековую шероховатость. Несомненно, все это поразило меня до глубины души, но повторюсь, не в той мере, каковую я ожидал. Я же ждал, что свидание с «незнакомкой» вызовет во мне новую бурю эмоций, вплоть до сумасшествия, что я буду стоять перед ней на коленях и молиться ей, созерцая ее величие. А вышло по-другому, хотя, наверное, это и к лучшему.

Черт, как же хочется спать, что же это такое?

Скорее всего, впечатления от встречи с этой картиной были сглажены все тем же потрясающим чувством, что у меня хватило смелости и настойчивости совершить то, что я задумал. И взирая на картину, я уже видел не объект, который и породил всю эту идею… а скорее всего, видел плод, который я должен сорвать. Который, теперь, по праву принадлежит мне. Не по законному праву, а по моральному праву.

Итак, я снял картину со стены, запер за собою дверь и вернулся в спальню Мартина. Я даже поправил его постель и укрыл его тощее и отвратительное тело одеялом, положил связку ключей под подушку, и, развернув кресло, что стояло у стола напротив кровати, сел в него, положил картину на колени и, устремив взгляд на Мартина, принялся ждать. По моим расчетам он должен был проснуться часа через два. Долго и мучительно, но я решил ждать, хоть дело и было сделано, и я мог беспрепятственно покидать его дом. Но нет! Эту сцену, этот десерт, я ждал с нетерпением, я не мог отказаться от мысли добить его, угрожая ножом «незнакомке», как когда-то делал он. Не мог отделаться от искушения послушать его мольбы, увидеть ужас и отчаяние на его лице, во всем его существе. Как когда-то он видел их во мне, и остался равнодушным, подарив мне жизнь. Вот теперь пришла и моя очередь подарить ему жизнь. Посмотрим, сможешь ли ты совладать с жизнью, когда у тебя забирают самое дорогое, что есть в жизни. Это было гвоздем программы — его унижения и ползания на коленях. Сколько раз, каждый день, каждый час, я прокручивал и проигрывал эту сцену в своем воображении, и наяву она удалась на славу!

Сидеть и ждать было невыносимым. Я смотрел в полумраке на ненавистную физиономию человека, которого презирал и ненавидел лютой ненавистью. Человека, которого положил за долг растоптать и этот момент неумолимо, секунда за секундой, но все же приближался. Черт, как же мне хотелось встать, подбежать и плюнуть ему в рожу, как же мне хотелось кричать проклятия, кричать упреки и воспоминания! Как же мне хотелось орать в его мерзкую рожу, что когда-то он мог стать для меня богом, которому бы я молился каждый день, которого бы я восхвалял и славил всегда и везде, а вместо этого он стал для меня объектом неудержимой ненависти и презрения, его агония стала смыслом моей жизни. Как же мне хотелось орать ему все, что так живо встало перед моими глазами, когда я смотрел на него и в воспоминаниях унесся в тот далекий день, двухгодичной давности. Мне хотелось встать, достать из кармана нож и вспороть ему брюхо, перерезать горло и смотреть на фонтаны его крови, глотать эту кровь и двигаться в каком-то сатанинском танце. Не представляешь, каких усилий мне стоило совладать с собой и не пуститься во все эти действия. Я переводил взгляд на «незнакомку», что лежала у меня на коленях и успокаивался. Глядя на нее, я пытался уверить себя, что месть — это еще не все. Что, то сокровище, которое я сейчас имею возможность созерцать, намного важнее любой мести. Не знаю… я честно не знаю, тебе я лгать не стану, это не имеет никакого смысла. Но я, правда, не знаю, что двигало мною в большей мере — месть или внушенное себе желание спасти картину из рук чудовища. Красавицу из лап чудовища. Да, девушка на картине все так же заставляла чувствовать смущение и собственную низость, но я понимал, что это всего лишь картина… и ничего другого она сделать не может. Я же смог. Да, я смотрел на нее с любовью, на ту, которая вернула мне смысл жизни и заставила действовать. Заставила чувствовать себя нужным. И я окончательно ушел в воспоминания о тех днях, что предшествовали моему первому знакомству с этой девушкой на картине, когда я впервые увидел ее тонкие пальцы, сжимающие ножку бокала с вином. Вспоминал и еле сдерживал слезы и крики, которые стремились вырваться из глубины моей души, и когда это желание становилось невыносимым, я вновь смотрел на «незнакомку» и ее насмешливый взгляд возвращал мне относительное спокойствие и самообладание.

Когда минуло два часа, я положил в рот четыре леденца, приподняв маску. Мартин проснулся почти тут же. Как только я услышал движения на кровати, сразу же выхватил нож и приставил его к полотну, предварительно уверив девушку на картине, что это лишь небольшая игра.

Снова смеюсь, учти.

Он открыл одурманенные глаза, и очень медленно начал шарить ими по потолку и стенам; думаю, он пытался вспомнить, что же произошло. Меня он заметил, спустя примерно пять секунд, хоть за это время терпение мое уже готово было лопнуть, и я уж думал окликнуть это старого идиота. Увидев мой силуэт во тьме, он вздрогнул и резко присев на кровати, попятился назад. Я довольно неплохо видел в темноте, и заметил, как губы его задрожали, как он пытался что-то сказать, но видно комок встал ему поперек горла, и он лишь шумно хватал ртом воздух. Я старался запечатлеть в памяти все его взгляды, все его гримасы.

— Включи ночник, и не вздумай орать, — сказал я спокойно. — Завопишь, и тебе конец. И не только тебе. Твой Жерар сейчас крепко спит и проснется лишь к утру, так что звать его нет никакого смысла.

Я видел, как рука его начала судорожно шарить по проводу ночника, нащупывая выключатель, видел его дрожащие губы все в тех же безрезультатных попытках вымолвить хоть что-то; губы, которые даже во тьме показались мне посиневшими от страха. Наконец он нашел выключатель, и тусклый свет ночника осветил его спальню.

Хоть он и не мог видеть моего лица, я не улыбался — я не хотел. Я сидел с каменным лицом и держал лезвие ножа у самого горла девушки на картине. Лицо Мартина как-то страшно вытянулось, в одну секунду он побледнел как покойник, и вероятно, даже состарился. Просто на моих глазах зрачки его расширились до предела, а глаза его готовы были выскочить из орбит. Неописуемый ужас, который хрен увидишь в самом изощренном фильме ужасов, свел судорогой его рожу, рот начал искривляться в какой-то отвратительной гримасе, и из груди его вырвался сдавленный хриплый стон. Руки его дрожали, словно некий кукловод дергал их за невидимые нити. Думаю, он сразу все понял, он ведь не дурак. Да, сразу понял в чем дело, что происходит, почему именно сегодня, и почему именно так. Сидя в изголовье своей кровати, он видел свое сокровище в чужих руках. За тридцать лет ни один человек не то, что ни прикасался, а даже не видел это сокровище, а тут такое. Скорее всего, он сразу понял, что это — конец. Бесславный конец его истории. Так же, как два года назад его «нет» стало концом моей истории.

Сдавленный крик, уже более сильный, чем первый, вновь вырвался из его груди вместе с брызгами слюны, синие губы застыли в открытом положении, и он хотел было вскочить, но тут я крепче стиснув нож, сделал им замах над самым лицом незнакомки.

— Еще один звук или резкое движение и все… картине придет конец, — спокойно сказал я.

Он все же сполз с кровати на пол, и теперь прижавшись спиной к той самой тумбочке продолжал смотреть глазами полными ужаса на картину и на лезвие ножа в моей руке. Он просто издавал какие-то подобия стонов, словно выплакавшийся ребенок, и протягивал к картине свои сухие трясущиеся руки. Наконец, я услышал от него первое слово:

— П… Пожа… Пожалуйста, — заикаясь и дергаясь всем лицом пролепетал он.

— Нет, — жестко ответил я, и, черт возьми, какой же кайф я испытал от этого слова. Это было невероятно, это старое ничтожество было в моей власти, и я мог делать с ним все что хотел. А хотел я лишь одного — причинять ему боль.

Он впервые осознанно посмотрел в мое лицо, скрытое от него под маской, и страдание отразилось на его отвратительной роже. Слезы полились из обоих глаз одновременно, он подался вперед, встал на четвереньки и попытался ползти в мою сторону. В тот же миг, я вновь занес нож над лицом «незнакомки» и Мартин, резко замерев и выпрямив спину, завопил с бешеными глазами:

— Нет!

Он выставил вперед руки, словно останавливая меня; с мольбой и ужасом глядя мне в лицо, он повторил, уже тихо, но не менее отчаянно:

— Нет.

И тут его лицо начало превращаться в уродливую, иссиня белую маску ярости и злости. В глазах вспыхнул гнев, по его подбородку потекла слюна из искривленного открытого рта, и он зарычал. Ахаха, представляешь, он зарычал! Как собака! Он смотрел на меня с бешенством и ужасом и рычал, словно готовился броситься на меня и вцепиться мне в глотку. Но он был бессилен! Он боялся. Его гнев и ярость были ничем по сравнению с его страхом, и пониманием фатальности происходящего. Я же ждал, во что перейдет его рык, я всерьез надеялся, что через секунду он начнет лаять. Но он не залаял, нет. Ахаха, он сделал нечто еще более сногсшибательное! Он заскулил! Да, черт возьми — завыл как побитая собачонка. А он и был побитой собачонкой. Он сам понял, что гнев его бессилен и не сможет принести ему никаких плодов, и потому спустя полминуты своего рычания, он склонился головой к полу и завыл. Завыл не так, как обычно рыдают люди. Он именно выл, без всхлипываний, без рыданий. Просто скулил как собака, упершись лбом в пол, а руки его неосознанно выдавали дробь по полу. И этот вой был для меня самой прекрасной и услаждающей музыкой, которую я только мог слышать когда-либо. Вой этот разливался по моей душе, вызывая в ней чудотворный вихрь счастья. Мне не стыдно и не страшно! Я действительно был счастлив, причиняя ему страдания. В тот момент я был маньяком, моя ненависть была накормлена досыта, моя жажда мести была утолена.

— Ты видишь «Незнакомку с бокалом вина» последние минуты в своей жизни, — жестко, но стараясь не вносить особых интонаций в свой тон, заговорил я. — Хочешь что-нибудь сказать?

Думаю, он все прекрасно понимал. Понимал, что говорить не имеет никакого смысла. Что все уже решено. Он поднял голову и устремил на меня свои глаза, в которых уже не было слез. Ты понял, он просто выл, у него даже слезы не текли, он просто выл в отчаянии, понимая, что все кончено. И тут я увидел, точнее почувствовал, что несмотря на великое горе, на истинное отчаяние, он может мыслить абсолютно адекватно и рационально. В глазах его на секунду появился такой отблеск, словно он говорил ими: «Как же так? Как это могло произойти?» И более того, когда он перевел взгляд на картину, я понял, что он мысленно с ней прощается, говорит ей последнее «прощай». Этот сукин сын все понял! Я, конечно, хотел более эмоционального концерта, но этот ублюдок не пальцем делан, он понимал, что выхода у него нет. И вместо слов, он лишь вновь склонился к полу.

— Я думаю, теперь ты ясно понимаешь, что ты не всесильный и не самый умный. Я все вижу и понимаю, и поверь, — тут я сделал ударение, — в отличие от тебя, мне действительно плевать на эту мазанину. Единственное, что мне нужно — это причинить тебе боль! Ты больше никогда в жизни не увидишь картину, смирись с этим. А если станешь настаивать на ином, я уничтожу ее на твоих глазах, а дальше будь что будет! Хоть смерть.

Он выслушал меня безмолвно. Когда я закончил, он поднял на меня свой взгляд — исполненный неминуемого горя, и то выражение адекватности, которое я заметил немного ранее, вновь читалось в нем. Он выпрямился и стоя передо мной на коленях заговорил дрожащим, но уверенным тоном:

— Если ты скажешь, чтобы я целовал пыль под твоими ногами — я сделаю это. Если заставишь грызть асфальт — я сделаю это. Если прикажешь мне сидеть на цепи в зной и холод у твоего дома — я сделаю это. Я пойду на все ради нее, только не забирай у меня самое дорогое, что есть в моем мире. Ты не представляешь, что ты делаешь, ты на глазах отца убиваешь его дочь. Я стою перед тобой на коленях и молю тебя не убивать ее.

— Нет, — холодно ответил я.

Мартин кивнул, и слеза потекла по его щеке.

— Я вижу, что ты не боишься меня, наверное, ты за что-то мне мстишь. Но и моя месть может быть ужасной — помни это. Если хочешь денег, я прям сейчас могу выписать тебе чек на любую сумму, вплоть до того что твои внуки еще будут пользоваться этими деньгами, я дам тебе все что захочешь…

— Поздно, — перебил я. — Когда-то ты мог стать моим богом, стать моим спасителем, но не сейчас. Сейчас поздно. Ты и сам прекрасно понимаешь, что все твои мольбы не имеют никакого смысла. Ты проиграл, Мартин. Ты повержен.

И тут он не выдержал и зарыдал как ребенок. Со слезами и соплями, с заламываньем рук и причитаниями:

— Нет, я умоляю, только не это… — он вновь уронил голову на пол и стал царапать ногтями пол. — Я прошу тебя, сука ты паршивая, умоляю стоя на коленях, не делай этого. Не убивай меня.

Он ныл и скреб ногтями по полу. Он даже побоялся попробовать кинуться в атаку любым способом, будь то запугивание или прямая борьба. Он понимал, что картина уходит от него навсегда, но даже в этой ситуации не мог представить себе, что она может быть уничтожена. Если бы главным была не картина, а сам факт обладания ею, думаю, он бы, наоборот, с большей радостью уничтожил ее, чем расстался. Но выходит… что главным, все-таки в его жизни была именно «незнакомка». Я смотрел на этого хныкающего старика и чувствовал глубочайшее отвращение. Ни грамма боли или сострадания к нему, только презрение и ненависть. Тот самый Мартин, грабитель двадцатого века, миллионер и, скорее всего, уважаемая личность во многих кругах. Непререкаемый авторитет Санлайта и всей Сантории, нелюдимый и невероятно опасный. И он ползал в слезах у меня под ногами, а мне лишь хотелось вытереть об него ноги и плюнуть в него сверху вниз. Я видел перед собой ничтожество, порабощенное не картиной, а собственной алчностью, жадностью и успехом. Видел мертвеца, а заодно и психопата, который не был способен ни на что. Ты ведь понимаешь, насколько ничтожным должен быть человек, чтобы главную ценность его жизни составляла украденная картина. Никаких целей, пустая жизнь пустой души.

Он был мне настолько противен, что я больше не мог смотреть на него. Шоу было окончено. Я встал и резко сказал ему:

— Вставай!

— Пожалуйста, — он продолжал хныкать.

— Встать!

Он встал. Медленно и заплетаясь в собственных конечностях, он встал во весь рост, одетый в ночную пижаму. Он уже не смотрел ни на меня, ни на картину. Он уже предавался горю, он уже хоронил свою «дочь». А мне было наплевать.

— В кабинет, живо! Я спешу, а рука с ножом уже затекла, вот-вот сорвется.

Он поплелся, как заключенный, еле шевеля ногами, словно закованный в цепи и опустив голову. Он что-то шептал, но что именно я не расслышал. Может быть молитву. Смешно. Смиренный и обреченный он шел впереди, а я чуть позади, держа лезвие ножа у лица девушки на полотне.

— Заходи в кабинет, — скомандовал я, когда мы подошли к двери.

Он обернулся на незнакомку, перестал хныкать и сосредоточился на последнем взгляде. Он смотрел на нее секунды три, и я заметил, что не только скорбь, но и ненависть играет в его глазах. Думаю, в тот момент он ненавидел весь мир. Он отвернулся и вошел в кабинет.

— В храме теперь нет иконы, — сказал я и закрыл дверь. Достал из кармана ключ и запер Мартина в его храме, в котором больше не было его иконы. Тут же я вновь отпер дверь и посмотрел на него. Да, в его глазах был непередаваемый ужас, он смотрел на то место, где еще недавно висела его икона, его дочь.

— Мартин! — окликнул я.

Он не обернулся. Он уже ничего не слышал и не видел, кроме пустоты на месте, где висела картина.

— Собаке — собачья смерть! — и я громко хлопнул дверью и запер ее. Ключ оставил в замке.

Все! Все было кончено! Уже у входной двери, я услышал его крик. Он просто кричал, просто кричал, прерываясь лишь на то, чтобы набрать в легкие воздуха.

И я ушел. Я спрятал нож в карман, прошел с картиной через сад, проверил, дышит ли Жерар — он был жив. Просунул картину меж прутьев забора, сам снял кеды, с их помощью перелез на другую сторону, и, схватив картину, бросился через поле к машине. Криков я уже не слышал. Они мне уже были не нужны. Я оставил машину в двух километрах от его дома, в поле, на проселочной дороге. Я бежал, адреналин во мне кипел, я бежал, словно за мной была погоня. Я был возбужден настолько, что когда увидел свой автомобиль, то мне показалось, что я пробежал метров сто.

Вот и все. Все кончено!

Я чувствую невыносимую усталость и ничего больше. Эйфория прошла. Я очень устал и хочу спать, с большим трудом мне далась эта исповедь.

Но почему я ничего не чувствую? Почему я так опустошен?

Я думал, будет немного по-другому.

Я спать, я устал».

Примерно в три часа дня, в понедельник, двадцать девятого сентября, зеленый Опель затормозил у магазина детских игрушек на улице Чехова. Алекс — свежий и бодрый с виду, несмотря на ночные приключения, вышел из машины и быстрым шагом вошел в магазин, где устремился к первому увиденному им продавцу-консультанту — молодой девушке лет двадцати пяти.

— Здравствуйте, — обратился Алекс, стараясь улыбнуться, но волнение и напряженность, все же, без труда читались на его лице.

— Добрый день, — улыбнулась девушка.

— В общем, такое дело: послезавтра у моего сына день рождения. Пару месяцев назад, я видел у вас такого тираннозавра… где-то в метр высотой, на пульте. Он там, рычал, ходил, лапами двигать мог, головой вертел. Что-то еще делал, наклонялся вроде бы.

Девушка с сожалением качала головой. Алекс заметил это, и на лице его сразу отобразилось выражение тревоги. Он тоже покачал головой в отрицательном контексте, и заговорил с опаской:

— Нет, нет, нет. Только не говорите, что его нет. Я сыну пообещал его, и он уверен, что послезавтра папа привезет ему этого динозавра. Пощадите.

— Где же вы раньше-то были? — девушка сострадательно улыбнулась. — Их было два штуки, разумеется, за два месяца оба проданы.

— Вот черт, — протянул парень и повел головой от досады. — И что же мне теперь делать? — спросил он, не обращаясь к продавцу.

— Мне жаль, — ответила девушка. — Мы, конечно, можем привезти его под заказ, да вы и сами можете заказать его в нашем интернет-магазине, но… дней пять, не меньше.

— Нет, что вы! — воскликнул Алекс. — В среду он должен быть у сына. Я ведь пообещал. Я не могу так подрывать его доверие, оно и так заметно пошатывается, — он улыбнулся уголком рта. — Нет, он нужен мне сегодня же, пожалуйста, — парень и сам не понимал, к чему было последнее слово, словно эта девушка по своему хотению могла ему в эту же секунду собрать такого динозавра из подручных средств.

Заметив отчаяние на лице несчастного отца, она искренне улыбнулась:

— Да я-то, чем могу вам помочь?

— Я не знаю… — простонал парень, с наигранной мольбой глядя в лицо девушке.

— Может, что-нибудь другое подберем, в том же роде?

— Нет, мне нужен тот тираннозавр, — ответил Алекс, — нужен как воздух. Черт, да почему же мне так не везет вечно с этими подарками?

— Если именно этот тираннозавр, то у вас два выхода: либо отсрочить его подарок…

— Нет, не пойдет, второй выход, — улыбнулся Алекс, все с той же наигранной мольбой на лице.

— Да, я так и поняла, — засмеялась девушка, — тогда… не терять времени и колесить по всему городу, а если придется, то и по всей стране в поисках этого динозавра.

— А есть шанс? — с надеждой спросил парень.

— А почему нет? — удивилась девушка. — Это же не эксклюзивный динозавр, думаю где-то, но он должен вас ждать.

— Действительно, — задумчиво произнес Алекс, и вновь улыбнулся девушке. — И куда отправите меня?

— Начните с «Вечного детства» на Луи де Бройля, все-таки самый крупный детский магазин в Санлайте, к тому же у них сеть…

— Спасибо! — Алекс слегка коснулся плеча этой милой девушки и пошел к выходу.

— Желаю удачи! — сказала та на прощание.

Алекс прыгнул в машину и через десять минут был уже у большого магазина детских товаров «Вечное детство». В магазине было полно народа. Ловко лавируя между посетителями, Алекс тщетно пытался ухватиться взглядом за кого-то из персонала. Со стороны же было заметно, как возбужденный молодой человек носиться по рядам, чуть не падая на витрины, и хищным взглядом рыщет вокруг себя в беспомощных попытках обнаружить интересующий его предмет.

— Да где эти чертовы продавцы?! — воскликнул он, обратив на себя удивленные взгляды нескольких человек, что были в пределах досягаемости его возгласа. Ответить никто не рискнул, но через пять секунд за спиной парня раздался женский голос:

— Я могу вам помочь?

Алекс от неожиданности вздрогнул и, повернувшись, увидел приятную женщину лет сорока с короткой стрижкой светлых волос.

— Да… да, можете, — заговорил Алекс, все еще инстинктивно шаря глазами по сторонам. — Динозавр, этот, как его… тираннозавр, высокий такой. Ходит, рычит, с маленькими лапами, на пульте. Нужен срочно, вот прям сейчас. Он на пульте работает, высокий и голову еще наклонять может.

— Есть, — кивнула продавец с лучезарной улыбкой и, развернувшись, сказала:

— Пойдемте за мной.

— О, небо! — не выдержав, воскликнул парень и вскинул руки, словно в молитве. — Спасибо! Спасибо тебе, Господи!

Возбуждение на его лице сменилось благодатной улыбкой радости, и пока он шел вслед за женщиной пару раз делал движение вперед, словно хотел обнять свою спасительницу.

— У сына послезавтра день рождения, — радостно говорил Алекс, — и я пообещал ему такого тираннозавра, а время как обычно, затянул. И вот, сегодня, весь в горячке ношусь по городу в поисках этого динозавра.

— Тогда, это просто удача, что вы зашли к нам, — веселым тоном ответила женщина, не оборачиваясь. — Потому что он у нас остался последний, специально для вашего сына. Так всегда и бывает.

— Нет, — говорил Алекс. — У меня так бывает довольно редко, поэтому для меня это чудо.

Тут женщина остановилась и, указав на один из стеллажей, сказала:

— Вот он, ваш динозавр.

Алекс с непонимающим видом, секунд десять изучал стеллаж вдоль и поперек, на котором были и большие черепахи, и птицы, и львы, и собаки. Все из той же серии — радиоуправляемые и довольно большие. Затем встряхнул головой и, прищурив глаза спросил, не отнимая глаз от стеллажа с игрушками:

— Где? Мне что-то не по глазам.

— Да вот же он, — улыбнулась женщина, и указала на красного крылатого дракона — полметра ростом, со злобной физиономией и желтыми глазами.

Алекс секунд пять смотрел на дракона, а затем улыбка и счастливый блеск в его глазах начали сменяться выражением крайнего раздражения и злости.

— Это — дракон, — процедил парень сквозь зубы.

— Так это же даже лучше, — не обращая внимания на изменение внешности покупателя, заговорила женщина и схватила дракона в руки. — Он еще и крыльями машет, и ходит, и шипит. Я вам сейчас покажу…

— Это дракон! — рявкнул Алекс, метнув на продавца гневный взгляд. — Это гребаный дракон, а мне нужен гребаный тираннозавр!

Испуг, порожденный резкой и гневной интонацией, отразился на улыбающемся лице женщины. Она отступила на шаг назад и приветливая улыбка на ее лице сменилась выражением неловкого смущения.

— Я просто подумала, что разница… — попыталась она заговорить.

— Разница в том, что это — дракон, — Алекс не мог сдержать разочарования и продолжал говорить повышенным тоном, а затем, указав куда-то в направлении выхода, добавил: — А там этот долбаный тираннозавр, провались он сквозь землю. Зачем мне нужен дракон, если мне нужен долбаный тираннозавр. Аааа, — он застонал, закрыв лицо руками.

— Что тут происходит? — услышал он мужской голос, и, отняв руки от лица, увидел перед собой мужчину с бейджем на груди, на котором было написано: «Оливер. Старший менеджер».

— Я просто неправильно поняла молодого человека, — заговорила женщина, вновь вернув себе уверенный и приветливый вид.

— Мне нужен тираннозавр, — перебил Алекс, и посмотрел на менеджера глазами полными досады. — А мне за тираннозавра предлагают крылатого дракона. А у тираннозавра, — тут Алекс почти закричал, чем заставил глаза мужчины резко округлиться, — не то, что крыльев, у него даже лап передних толком нет! Черт!

Алекс оперся левой рукой о стеллаж и в отчаянии склонил на нее голову. Женщина, которая так стремилась ему помочь, быстро удалилась, а менеджер прокашлялся и заговорил примирительным тоном:

— Давайте для начала разберемся, что за тираннозавр такой? Который, как я вижу, нужен вам как воздух.

Алекс посмотрел на мужчину и, усмехнувшись, заговорил таким голосом, словно слова давались ему с неимоверным трудом:

— Послезавтра моему сыну исполняется шесть лет. Я обещал ему этого долбаного тираннозавра. Метр ростом, темно-зеленый, от пульта работает, ходит, рычит, лапами дергает, наклоняет башку к земле…

— Был такой, — кивнул менеджер Оливер в задумчивости. — Буквально неделю назад продали.

— Вот и все, что мне следовало знать, — раздраженно ответил Алекс. — Зачем только, дракона пытаться мне всунуть?

Он развернулся, чтобы уйти, но Оливер достал свой планшет и остановил его.

— Одну секунду, может и можно что-то придумать.

Алекс остановился и с надеждой посмотрел на мужчину.

— Даже не представляете, насколько я буду признателен.

Секунд пятнадцать Оливер водил пальцем по планшету, под пристальным и нетерпеливым взглядом Алекса. Затем расплылся в улыбке и, оторвав взгляд от дисплея, обратился к Алексу, который заметив улыбку на лице менеджера, был похож на вулкан, готовый извергнуться эмоциями.

— Если вас не затруднит прокатиться в Санторин…

— Не затруднит! — вскричал Алекс.

— В нашем магазине в Санторине, — мужчина улыбнулся еще шире, — таких тираннозавров целых три штуки. И пришли они как раз сегодня утром. Это — удача.

— О, Господи! — Алекс закрыл лицо руками. — А это точно они?

— Точно. Я сравнил артикул нашего проданного, с этими. 06382 — скажите им там, если что.

— Темно-зеленый, метровый и рычит? — Алекс улыбался восторженной улыбкой.

— Он самый, советую не терять время, Санторин ведь побольше Санлайта будет, мало ли…

— Оливер, — Алекс покачал головой, — вы просто мой спаситель! Спасибо огромное, — и он почти бегом бросился к выходу. — Спасибо огромное!

— Гете, 32, — услышал он вслед.

— Это — мелочи, найду, — на ходу обернулся парень. — Счастливо, и еще раз спасибо!

До столицы Алекс домчался за сорок минут, улицу Гете нашел без проблем и, припарковавшись у стоянки «Вечного детства», который был еще больше чем санлайтский, со светящимся от счастья лицом, вошел в магазин.

— Здравствуйте! — обратился он к первой попавшейся женщине-продавцу, на этот раз вовсе не приветливой, с плотно сжатыми губами и подозрительными карими глазами. — Я к вам за тираннозавром.

— Каким таким тираннозавром? — глядя исподлобья на Алекса, спросила женщина.

— Тираннозавр — на пульте управления, ходит, рычит, дергает лапами, — нетерпеливо начал объяснять Алекс, повторяя в который раз описание злосчастного динозавра.

Продавец пожала плечами и отвела взгляд:

— Не знаю такого, первый раз слышу.

Приветливость и доброжелательность вновь начали сходить с лица парня, уступая место раздражению:

— Послушайте, уважаемая, — заговорил он, и чувствовалось, что парень едва сдерживается, чтоб не повысить тон. — Я приехал из Санлайта, понимаете? Приехал, потому что менеджер тамошнего магазина отправил меня сюда, объяснив это тем, что сегодня в ваш магазин привезли трех этих долбаных тираннозавров.

Женщина с неприятием посмотрела на парня и вновь пожала плечами:

— Насколько мне известно, сегодня никаких поступлений не было.

— Ясно! — воскликнул Алекс и провел рукой по лицу. — Зовите старшего менеджера!

— Вон она ходит, — ленивым жестом продавец указала на стройную женщину лет тридцати пяти, которая находилась в конце зала.

Алекс метнул ненавистный взгляд на продавца и устремился к менеджеру.

— Здравствуйте, Джулиана, — не слишком ласково обратился парень, прочитав имя менеджера на бейдже.

— Добрый день. Могу чем-то помочь?

— Я надеюсь на это, больше чем… даже не знаю, с чем это можно сравнить, — и Алекс нервно встряхнул правую руку, затем вздохнул и вновь начал свою любимую в сегодняшний день речь, при этом делая паузы между словами и внося в нее интонацию, словно объяснял ее умственно отсталому человеку: — Тираннозавр, метровый, темно-зеленый, радиоуправляемый, рычит, дергает лапами, ходит, наклоняется, мать его так.

Джулиана улыбнулась, выслушав эту речь, и отрицательно покачала головой:

— К сожалению, в данный момент у нас таких нет.

— Стоп, стоп, стоп… — Алекс закрыл на пару секунд глаза и поморщился, затем указал на пластиковый меч, что висел на одном из стеллажей и сказал: — Я сейчас возьму этот меч, и всажу себе в сердце, если вы не достанете мне этого проклятого тираннозавра хоть из-под земли.

— Но мне правда, очень жаль… — сочувственно произнесла девушка, но Алекс перебил ее и продолжил спокойным голосом:

— Я приехал из Санлайта, послезавтра у моего сына день рождения, и его абсолютно не волнует где я возьму этого долбаного тираннозавра, понимаете? Он нужен мне любым путем — украсть, убить, сесть в тюрьму, но! Тираннозавр должен быть у меня к утру среды. Ваш же менеджер в санлайтском магазине уверил меня в том, что у вас целых три этих твари, и я очень сомневаюсь, что за полчаса, которые заняла дорога в столицу, вы их всех продали. И именно от вас сейчас зависит, будет ли жить ваш коллега, или же мне возвращаться и сворачивать ему шею.

Джулиана слушала эту речь с улыбкой на губах, не придавая значения излишним эпитетам, и видя перед собой утомленного поисками отца.

— Боюсь, что вас все же дезинформировали… но шею сворачивать не стоит.

Алекс в отчаянии обернулся вокруг своей оси и, уставившись на женщину, воскликнул:

— Да как же это так?! Сегодня привезли, откройте ваш планшет — 06382!

Джулиана последовала совету и уставилась в свой планшет. Секунд через пятнадцать она нахмурилась и с непониманием взглянула на парня и сказала:

— Ничего не понимаю.

— Что там? — нетерпеливо спросил Алекс.

— Подождите, — и она вновь принялась шарить в планшете с нахмуренным и непонимающим видом, но спустя минуту лицо ее прояснилось, она закрыла планшет и с осторожной улыбкой сказала: — У меня две новости — плохая и хорошая…

— Плохая, — раздраженно сказал Алекс.

— Сейчас вашего тираннозавра все же нет.

— И какая тогда хорошая?

— Дело в том, что накладные на поступления товара были отправлены по электронной почте, и наш бухгалтер уже внес все эти позиции в базу, а сам товар придет завтра, примерно до обеда. И в том числе три ваших, как вы изволили выразиться, твари. Вот так.

По виду, Алекса эта речь привела в небольшое замешательство, он нахмурился и спросил с подозрением:

— А если опять что-то не так? Если не придет? Или придет все, кроме этих тварей?

— Не волнуйтесь, такого не бывает, точнее, бывает, но не у нас…

— Ну, конечно, — наигранно сказал Алекс, затем улыбнулся и так же, наиграно предостерегающе сказал: — Джулиана, завтра я приеду за тираннозаврам весь обвешанный взрывчаткой, и если, не дай бог, я не увижу здесь моего долбаного тираннозавра, я взлечу на воздух, прихватив с собой весь этот замечательный магазин, учтите это!

— Ладно, — улыбнулась менеджер, — я распоряжусь оцепить здание

— Не поможет, — задумчиво ответил Алекс. — Я чертовски сообразителен. А если серьезно, то завтра мы вместе с тираннозавром будем целовать вам ноги, если только он здесь окажется. И у меня просьба — позвоните мне, пожалуйста, как только эти ТВАРИ приедут, если вам не трудно.

— Не трудно, — засмеялась Джулиана, — диктуйте номер.

Алекс продиктовал номер и, простившись с девушкой, в наилучшем настроении покинул «Вечное детство» и отправился в обратный путь.

В восьмом часу вечера Алекс зашел поужинать в небольшую закусочную на углу Штрауса и Гюго. В зале было людно, и громко играла музыка. Присев за стойкой, в стороне от других посетителей, он заказал себе двойной хот-дог и пол-литра Кока-Колы. Судя по всему, Алекс относился к тому типу людей, которые всегда умеют сохранять спокойствие в отношении тех вещей, которые не происходят с ними в данный момент времени. То есть, все вчерашние происшествия, и даже те, которые произошли с ним пару часов назад, не оставляли на его внешнем виде никаких заметных отпечатков — как, например, возбужденный взгляд, нервозность или излишняя удрученность. Он держался ровно и спокойно и вряд ли, глядя на него можно было подумать, что еще сегодня ночью он самовольно подвергал себя смертельной опасности, а несколько часов назад вымотал себе все нервы в поисках известного тираннозавра. Алекс полностью отдавался тому, что с ним происходило в данный момент времени — стать нервным, злым или раздраженным, или же наоборот, проявить сострадание и сочувствие, могло его заставить только настоящее. И поиски тираннозавра это подтверждали. Также и сейчас, когда ему подали его заказ, Алекс с абсолютно непринужденным видом принялся за еду — единственное, что занимало его в настоящее время.

Но это длилось недолго, вернее, до половины его хот-дога. Закончилась очередная песня и на несколько секунд в маленьком зале отчетливо стали слышны голоса людей, так что даже не заинтересованный Алекс мог слышать, о чем говорят некоторые посетители. И вот что в перерыве между песнями донеслось до его слуха от компании из двух мужчин, что сидели в двух метрах от него:

— … В больнице? — удивленно говорил первый.

— Да не в больнице, а в реанимации, — поправил второй.

Тут к ним подошел третий товарищ, и видимо, услышав последние слова, вклинился в разговор:

— Кто в реанимации?

— Джеймс Мартин, — ответил второй.

Тут вновь заиграла музыка, и слова их стали неразборчивыми. Но, скорее всего, большего Алексу услышать было и не нужно. Хот-дог замер на полпути к его рту, и так парень просидел секунды две, тупо уставившись в одну точку. Затем он медленно перевел взгляд на говоривших, и если б они обратили на этого молодого человека хоть секунду своего внимания, то, несомненно, заметили ту реакцию, которую произвели на него их реплики. Выражение лица его в данный момент было настолько пораженным и обескураженным, словно это был умственно отсталый, которому тщетно пытались объяснить теорию относительности. Туповатый взгляд и полуоткрытый рот, а через секунду и дергающийся левый глаз. Так он смотрел на этих мужчин в течение секунд пяти, затем также медленно от них отвернулся, и, вспомнив про свой хот-дог, все же доставил его ко рту. Медленно работая челюстями, он как-то резко поворачивал голову то в одну сторону, то в другую, и изучал округлившимися глазами различные предметы, на которые в данный момент падал его туповатый взгляд. Затем также резко дернув головой, он возвращал ее в прямое положение и таращился на свой хот-дог. И в продолжение этого ужина этот туповато-обескураженный взгляд так и не покидал лицо Алекса, и только когда с хот-догом и напитком было покончено, парень закрыл лицо руками, и просидел так с минуту. А когда отнял руки от лица, то выглядел уже глубоко задумчивым, и, закусив нижнюю губу, несколько минут смотрел на свои руки.

Затем рассчитался и, выйдя из закусочной, сел в свой автомобиль и поехал по Виктора Гюго. Проезжая мимо небольшого парка, что находился по правую руку от него, он заметил на одной из ближайших к себе скамеек молодую девушку, всю в слезах, с потеками туши под глазами, платком или салфеткой она вытирала с лица кровь, что текла из разбитого носа и распухшей нижней губы. Проехав еще метров десять, Алекс затормозил и присмотрелся: на вид ей можно было дать лет девятнадцать, волосы ее были всклокочены, одета была она как бы и нормально, но весьма неопрятно.

Алекс вышел из машины и подошел к ней. Девушка, заметив приближающегося парня, засуетилась, бросила в урну окровавленную салфетку и, отвернувшись, принялась рыться в сумочке.

— Эй, ты как? — спросил он, присев рядом.

— Чего тебе? — резко спросила она, не поворачиваясь.

— Что случилось?

— Тебе какое дело? — презрительным тоном спросила девушка и повернула к нему свое когда-то миловидное, но в настоящее время жалкое лицо. — Профессиональная травма, не понятно, что ли? — добавила она через секунду, замешкавшись под незлобным взглядом парня.

— Понятно, — кивнул Алекс, и аккуратно тронув девушку за плечо, сказал: — Пойдем, подвезу.

— Да, конечно! — возмущенно ответила та, вновь принявшись в смущении бесцельно рыться в сумочке. — Только и осталось, оставь меня в покое. Рабочий день окончен.

— Не бойся, я не причиню тебе вреда, — Алекс встал. — Где ты живешь?

— В двух кварталах, сама дойду.

Алекс стоял и пристально смотрел на несчастную девицу, затем вновь тронул ее за плечо и та, обернувшись, посмотрела ему в глаза.

— Правда, — мягко сказал Алекс, — не стоит тебе сейчас тут шататься, только новую беду навлекать. Пойдем, я просто подвезу тебя до дома.

Девушка смотрела ему в глаза секунд пять, и вдруг разрыдалась, закрыв лицо руками. Алекс приобнял ее за плечи, помог встать и повел к своей машине, не обращая внимания на прохожих. Те с крайним удивлением и пренебрежением, а некоторые с лукавой насмешкой наблюдали эту сцену, рисуя в голове сценарии развития событий.

— Я в больницу еду, может тебе следует врачу показаться, — спросил он, тронувшись с места.

Не прекращая плакать, девушка отрицательно покачала головой. Она не стеснялась слез, она понимала, что сейчас может выплакать всю свою душу, не боясь осуждений или упреков. Рядом с человеком, который случайно заметил ее боль, и не отвернулся. Не отвернулся с презрением к судьбе этой девушки, как отвернулись все остальные. Она не стеснялась плакать, потому что понимала, что хоть один человек во всем мире смог увидеть ее боль. И боль отступала, выходя с искренними слезами.

— Нет, домой… — сквозь рыдания, вымолвила она.

— Ну, хватит, — Алекс слегка потрепал ее левой рукой за плечо.

Подождав, пока девушка немного успокоится, он спросил:

— За что ударил?

— За то, что кончил через десять секунд, — все еще всхлипывая, ответила девушка.

Алекс усмехнулся.

— Урод какой-то пьяный, избавился от жены на один день… — добавила девушка, вновь утирая лицо салфеткой.

— Ясно, — ответил Алекс, и больше не стал ничего спрашивать.

— Вон тот дом, — через минуту сказала девушка, указывая на пятиэтажку по правой стороне.

Алекс заехал во двор.

— Второй подъезд, — тихо подсказала девушка, и когда парень затормозил, впервые улыбнулась ему. — Спасибо, большое спасибо.

— Береги себя, — ответил Алекс, не глядя ей в лицо.

— Возьми, — ответила девушка и протянула купюру в пятьдесят франков.

— Да брось ты, — Алекс поморщился.

Лицо девушки стало серьезным, она утвердительно кивнула, убрала деньги и сказала, выходя из машины:

— Ты и без денег будешь богаче, чем все миллионеры.

И слезы вновь брызнули из глаз девятнадцатилетней проститутки, она захлопнула дверь автомобиля и скрылась в подъезде.

Быстрыми шагами Алекс шел по коридору городской больницы, приближаясь к отделению реанимации. С каждым шагом, казалось, он набирал скорость и был готов вот-вот сорваться на бег, губы его слега подрагивали, лицо было невероятно бледным. Постовая медсестра, дежурившая у входа в отделение, внимательно смотрела на приближающегося парня, по которому сразу была видна его невероятная степень возбуждения, и когда тот приблизился, то даже встала и загородила вход.

— Джеймс… Джеймс Мартин, — резким и звонким голосом произнес Алекс, еще не дойдя до поста.

— А вы кто ему? — спустя секундную заминку, спросила медсестра, и от парня не укрылся едва заметный испуг, промелькнувший в ее взгляде.

— Я… друг, здравствуйте, — сказал Алекс, остановившись напротив женщины, и облизнув высохшие губы, повторил: — я его друг.

Женщина не спешила с ответом, внимательно глядя в воспаленные глаза Алекса. Через три секунды парень кивком указал на вход в отделение и сказал встревоженным голосом:

— Он… там? Когда его доставили?

Медсестра опустила взгляд и медленно ответила:

— Доставили его в седьмом часу утра… — на секунду она посмотрела парню в глаза, и вновь опустив взгляд, продолжила: — его нашла экономка, он уже был без сознания.

— А что с ним случилось? — Алекс был настолько возбужден, что уже не мог сфокусировать взгляд на медсестре, и бегал им по сторонам, словно ждал ответа от стен и потолка, а не от собеседницы.

— Сердечный приступ, — ответила медсестра и внимательно посмотрела на парня.

Тот все же остановил взгляд на ее лице, и то ли наиграно, то ли искренне, приложил руки к груди и тревожным шепотом спросил:

— Он… в сознании? Он может говорить?

— Он не мог говорить уже тогда, когда его сюда привезли… — тут медсестра вновь опустила глаза и тоже перешла на шепот: — И уже ничего не скажет.

Алекс отпрянул на шаг назад, в глазах его вспыхнул неподдельный ужас, он резко вскинул руки к лицу, и тут же, так же резко опустил.

— Мне очень жаль, — сказала женщина, видя шок парня. — Я думала вы уже в курсе, вы уже пятый, кому я это говорю. Я думала, слухи быстрее расходятся, тем более о такой личности как Джеймс Мартин.

— Когда? — выдавил из себя парень хриплым голосом.

— В половине третьего.

Алекс опустил голову и засунул руки в карманы джинсов. Трудно сейчас было прочитать что-либо по его лицу, слишком много эмоций слились в одну композицию, отражая бурю, что бушевала в его душе. Он медленно кивнул два раза головой, развернулся и медленно пошел прочь, глядя себе под ноги.

«от 29.09.2014

Мне не жаль. Значит, так должно было случиться. Значит, я стал орудием судьбы. Что толку, сейчас обвинять себя в чем-то? Да и есть ли повод винить себя? Я желал ему смерти. Постоянно, я хотел, чтобы он сдох, и чтобы кончина его была как можно более мучительной. Что? Думать — одно, а делать — другое? Вряд ли. Все закономерно. Я хотел забрать «незнакомку», и я это сделал. Я хотел, чтобы он сдох, и это произошло. Странно… но я, действительно, не чувствую раскаяния. Да, мне неприятно и тошно, но уже сейчас я точно знаю, что это пройдет. Что пройдет немного времени и в душе моей не будет и капли сожаления в отношении причастности к смерти Мартина. В конце концов, он получил по заслугам. Он уже был мертв, задолго до своей фактической смерти, как и многие другие, похожие на него…

Танец удался, не правда ли?

Что я чувствую? Я не знаю. Правда, не знаю. Сожаление? Я не чувствую ни малейшего сожаления, что Мартин мертв. Но не чувствую и ни малейшей радости, словно моя душа сейчас не моя. Такое ощущение, что меня выключили, нажали на какую-то кнопку внутри меня и все потухло. Осталась лишь какая-то тьма… и я в центре этой тьмы, и по всем законам жанра я должен сейчас заняться самокопанием, должен пытаться оправдаться и заглушить угрызения совести. Но я не хочу оправдываться, потому что не считаю нужным искать корень своих поступков во лжи. Я не хочу копать свою душу, потому что Я ХОТЕЛ его смерти, и это нужно принять как факт. И нет никаких угрызений совести, лишь тьма внутри. Тьма оттого, что я понимаю, что переступил грань, переступил какую-то черту… и, по сути, за этим должно что-то следовать. Но я знаю, что ничто не последует. Завтра взойдет солнце, и мир даст новый спектакль, все будет как и прежде. И я буду прежним. Это было преступление без наказания, и наказания не последует. Я… не стану себя наказывать. Все просто.

Плевать я на него хотел, и на могилу его я плевать хотел. Видишь в чем дело? Я просто не был готов к его смерти. Но! Если б я проигрывал такой вариант на протяжении всей своей подготовки к похищению картины, если бы всем моим размышлениям сопутствовала мысль о его возможном конце — я бы принял этот факт! Я бы не отступил, если бы было нужно, я бы убил его собственными руками. Моя ошибка в том, что я не подготовил себя к его смерти, поэтому и тьма внутри меня. Но это мелочи. Я не чувствую себя убийцей. Я чувствую себя оружием, с помощью которого было совершено убийство. Я был десницей судьбы, громко звучит? Пусть так. Я знаю, что смогу с этим жить, и знаю, что вряд ли его смерть сильно повлияет на мою душу, на мое мировоззрение и прочий бред. На самом деле… словно умер любимый герой в фильме. Но сейчас фильм кончится, и я забуду даже думать о нем. Черт, мне действительно плевать. Его смерть действительно не впечатается в мою душу осознанием греха. Я буду вспоминать ее как данность — я уже сейчас это понимаю: его смерть будет звеном в цепи событий моей жизни, но она не станет особым моментом.

Наверное я просто не хотел принимать в его смерти прямого участия — вот оно, откровение. Всем нравится быть судьями, но вот роль исполнителя все стремятся переложить на чужие плечи. Это должно было случиться, это финал! Финал периода моей жизни, и я все запомню. Я буду нести воспоминания об этом периоде жизни до гробовой доски.

Нет, еще не финал.

Готов слушать? Ладно.

Хоть мне и очень трудно к этому приступать, но я попробую. Только не требуй от меня исповеди, я постараюсь просто изложить факты. На самом деле даже не знаю зачем. Думаю, просто хочу обрести то самое ощущение законченности. Думаю, хочу, чтоб вся эта история была записана, чтобы когда-нибудь я мог взять и прочитать ее в том виде, как бы я ее мог рассказать, а не так как я думаю и вспоминаю ее в своей голове. Думаю, ты понял, о чем я? Мне, правда не хочется впадать сейчас в сентиментальность, в чем-то обвинять себя, думать о том, что могло бы быть, чего могло бы не произойти… просто, из-за неопровержимого факта того, что все это уже было и все это произошло. Просто хочется покончить с этим. Хоть в какой-то мере.

Все произошло с апреля по август двенадцатого года.

Я был в разводе уже на протяжении двух лет. Когда мы с Линдой развелись, Мику было два года. Я не хочу сейчас говорить о том, какой я хреновый отец, это и так понятно, чего об этом говорить. Я бы хотел сказать многое о Линде, но не в этот раз, отложим это для специального раздела под названием «Хвала и слава Линде». Потому что я действительно ею горжусь и восхищаюсь, горжусь, что у моего сына такая мать. Ты можешь сказать «Сукин ты сын! Как же просто оставить жену с двухлетним ребенком на руках и уверять себя, что она лучшая в мире мать и справится в одиночку!» Хаха, возможно, это было бы вполне рациональное обвинение, но ничего нового в моей душе оно бы не вызвало. Потому что я и сам говорил это себе тысячу раз, а секунду назад, сказал в тысячу первый. Но, тем не менее… глупо думать, что это не так. Когда я приезжаю к ним, то рядом с Линдой я ощущаю дикий, подсознательный дискомфорт, от осознания того, кто тут настоящий родитель.

Я люблю Мика больше жизни.

Но вот это чувство вины перед ним, постоянное желание хоть как-то искупить свою вину… оно не дает мне быть нормальным и настоящим отцом. Чувство вины перед ним преследует меня постоянно, понимаешь? Я не могу расслабиться рядом с ним и просто наслаждаться сполна теми часами, которые я с ним провожу. Это чувство вины обостряется в его присутствии в сотни раз сильнее, чем когда я его не вижу. Не знаю, с этим нужно что-то делать, а что?

На самом деле, я прекрасно понимаю, что все было сделано правильно. Это я сейчас люблю Линду. Правда, очень сильно. Разумеется как друга. Но я знаю точно, что я на многое готов ради нее, я никогда не дам ее в обиду, ни в коем случае не обижу ее сам. Я всегда выполнял перед ней свои материальные обязанности, в большей степени, чем просила меня она сама. В этом плане меня никто не упрекнет, но лично меня это не сильно успокаивает. И я всегда ей помогу, даже если ее нужды покажутся мне чепухой.

И поверь, что я не пытаюсь таким способом оправдать себя, нет. Она ДЕЙСТВИТЕЛЬНО мне дорога. И я искренне желаю ей счастья, и желаю ей встретить нормального парня.

Но я никогда не любил ее как женщину, и с этим ничего не поделаешь. Она никогда не любила меня как мужчину. Это ясно нам обоим как белый день. И развод был ее инициативой, я все же был готов идти на компромисс и попытаться сохранить семью. Но Линда — человек умный, намного умнее меня, и она знала, что из этого ничего не получится, знала, что мы просто посадим себя в тюрьму. Да, в принципе, и я это знал. Ребенок не должен расти в семье, где родители не любят друг друга, это неправильно. Думаю, такой ребенок обречен на моральное страдание с ранних лет, и сердце его начнет ожесточаться еще в самом нежном возрасте. Линда — молодец, она не стала тянуть до самых плачевных сценариев, которые могли бы наступить. Я не знаю, наступили бы они, все эти измены, пьянства и все прочее… но глупо отрицать их возможность. Мы развелись тихо и мирно, и мы действительно смогли остаться друзьями. Потому что не любили.

Мы женились по залету. Мы познакомились в октябре седьмого года, мне было двадцать, ей девятнадцать. Ну, стоит ли говорить о молодежи в этом возрасте… и о приоритетах? А мое врожденное безрассудство, и приобретенная безответственность, уже тогда были неотъемлемыми спутниками жизни. И она была под стать мне. Но одно могу сказать точно — нам было чертовски весело. Мы поймали друг друга в тот момент, когда оба сорвались с цепи. Да мы даже не встречались. Мы, по сути, просто вместе тусовались и трахались. И думали, что это и есть любовь, нам так казалось, и мы пытались в это поверить. Мы делали вид, что влюблены, просто потому что нам хотелось быть любимыми, я думаю, как и всем в двадцатилетнем возрасте. Мы не задумывались о том, подходим ли мы друг другу, ценим ли мы друг друга, понимаем ли мы друг друга. Нас мало волновало все, кроме секса и веселья.

На самом деле, вспоминая сейчас то время, я понимаю, насколько тогда я был морально свободен и ЧИСТ. Насколько чистой была моя душа. Все было так просто… нужно было просто верить, и все. И все было в моих руках. Ничто еще не имело цены — цену я назначал сам. Еще не было той удушливой борьбы, которая преследует меня сейчас. Когда вся жизнь кажется борьбой, и каждый шаг таит в себе надуманную опасность, и дается с силой.

Черт, я ведь не хотел сейчас об этом. Ну ладно, еще пару слов…

Так вот, спустя два месяца, в начале января восьмого года, Линда уже была беременна. Помню, как с опаской и страхом она смотрела мне в глаза и говорила об этом, помню, как тряслись ее руки. Она боялась моей реакции, думаю, не верила в меня как отца. Мне же казалось, что я стою под наковальней, а тяжелый молот каждую секунду опускается мне на макушку — кровь в голове пульсировала как извергающийся гейзер. И я был счастлив. Правда! Я был счастлив. Да, я упоминал о своей безответственности, но…

Я не бегу от ответственности, я просто не умею исполнять ее в полной мере. Я никогда не думал о детях в таком раннем возрасте, а так как я не думал о них, я даже не понимал, что с появлением ребенка могут быть сопряжены какие-то трудности. Да, друг, со мной и до сих пор так: если я не знаком с той или иной ситуацией, если я не сталкивался с чем-либо в жизни, или просто не задумывался о чем-то, то я не понимаю, зачем этого бояться или отгонять это от себя. Зачем отгонять то, что всем приносит счастье? Я не представлял, как можно бояться этого, зачем, почему? Ребенок, так ребенок. Отец, так отец. Семья, так семья. У меня все было просто. Тем более, что я уже тогда неплохо зарабатывал и мог обеспечить семью. Мой дядя Аллен сразу после университета взял меня в свою нотариальную контору ассистентом. Кстати, я многим обязан этому человеку, в то время он оказывал мне поддержку и покровительство не только в работе, я мог смело обращаться к нему по любому вопросу. У него никогда не было детей, и думаю, что посредством меня он пытался это компенсировать. Но сейчас не о нем, вернемся к нему в другой раз. Так вот… Я подошел к ней, обнял за плечи, поцеловал в голову и прошептал ей на ухо:

— Солнышко, это ведь прекрасно.

Она повернулась, и дикое удивление было на ее лице, она просто не ожидала от меня такой реакции. А я схватил ее на руки и закружил по комнате, а через пять минут мы уже смеялись и обсуждали свадьбу.

Мы поженились через два месяца. Свадьба была не пышной, но веселой, и вновь все было просто и легко. «Да» и кольцо на палец. Чего тут бояться, я не понимал. Для меня это было загадкой. И вот эта моя «безответственная ответственность» мне и нравится и бесит. Черт, ну ты только подумай, что могло бы быть, если бы я тоже испугался? А ведь Линда была очень напугана — ей было девятнадцать лет. Я не могу представить в самом страшном сне, что Мика могло бы не быть, и Линда тоже. Просто не могу представить, не могу и все. Словно жизни бы не было ВООБЩЕ. Мы об этом говорили, и знаешь, она мне сказала:

— Я очень горжусь тобой. Ты поступил как мужчина.

Черт, как же приятно мне было это услышать. И ведь это правда, так ведь? Другое дело, что я не смог стать нормальным отцом, в полной мере. Но я стараюсь. Я уверен, что это из-за этого самого гребаного чувства вины.

И в том же разговоре она добавила:

— Но этот брак был обречен.

И это истинная правда — этот брак был обречен. Я думаю, не стоит вдаваться в подробности и объяснять, что бывает, когда два человека не любят друг друга, а просто пытаются выполнять свой долг. Наши родители помогли нам купить дом — маленький, но довольно уютный. Что могло быть лучше? Какие могли быть проблемы? Я уверял себя — это я сейчас понимаю, что уверял, — а тогда мне казалось, что я действительно счастливый муж и будущий отец. Мик родился первого октября восьмого года, и я был счастлив. И Линда была счастлива. Молодая семья, у нас был свой, пусть не шикарный, но все-таки свой дом, и у нас была иллюзорная вера в будущее. Но очень быстро в этот дом стал проникать холод. Просто холод. И не заметить его было невозможно. Этот холод проникал всюду, и мы были не в состоянии друг друга согреть. Мы просто не любили друг друга. Нет, еще не было никаких измен, не было даже громких скандалов с истериками и драками, просто не было ничего. Мы неумолимо отдалялись, при этом, продолжая обманывать друг друга. И обманывать самих себя. И долго так продолжаться не могло, хоть продолжалось почти два года, по инерции. Без драйва, без искренности, без любви. Причем, именно после рождения Мика, это начало проявляться особенно ярко. И когда начали вырисовываться все эти первые обиды, серьезные размолвки и все прочее… да стоит ли об этом говорить. В общем, мы развелись в феврале десятого года.

Знаешь… я все-таки, не могу обойти вниманием тот факт, что я продолжаю себя обвинять. Но почему? Что я должен был делать? Пытаться сохранить семью? Нет, когда я начинаю об этом задумываться, то ответ — нет. Я знаю, что мне не в чем себя винить, но это неотступное чувство вины грызет меня уже четыре года. Выгрызает душу и не дает быть полноценным отцом. Я думаю, что есть одна причина, о которой я частенько думаю, но гоню ее, когда необходимо быть искренним. Понимаешь… Линда сразу стала матерью, как только было решено сохранить ребенка и жениться. Все! Ее прошлая жизнь для нее закончилась, беременность стала началом новой жизни. Все вредные привычки в один день ушли из ее жизни, ее сумасшедший запал, который мне так нравился, который заставлял ее гореть огнем всех юношеских удовольствий был потушен в один миг. И родился новый огонь — огонь мудрой и ответственной женщины. В девятнадцать лет!

Для меня же… если честно. Ребенок не был началом новой жизни, он был лишь дополнением к привычной, ты понимаешь меня? У меня все было просто: была жизнь до семьи, а теперь наступила семейная жизнь — вот и все. Для меня это была условность, в моем «Я» не участвовавшая. Понимаешь, душа не была перевернута. Вот это меня и убивает. И далее… если продолжить откровение.

Я проиграл первую серьезную битву в жизни, проиграл с треском и позором, и осознание этого, горьким и тяжелым грузом лежит на моей совести. Я не просил и не умолял дать мне шанс, потому что видел, что я его не использую. Я не любил Линду, и не стал бы меняться ради нее. Я не был готов к отцовству, моя ложная смелость оказалась всего лишь легкомысленным непониманием истинного смысла происходящего. Я видел молодых отцов во время беременности жены, и не видел ни одной преграды, мешающей мне стать таким же. Не видел, потому что не смотрел на себя, а я и был единственной преградой, которая помешала мне стать отцом. Мне жаль, что так вышло. Думаю, что все же, я никогда себе этого не прощу.

Куда там Мартину?

Второе поражение неумолимо приближалось.

И потекла какая-то серая жизнь. Мне даже вспомнить толком нечего за последующие два года. Правда, эти два года, сейчас мне представляются в какой-то дымке, словно я бродил в тумане до двадцать восьмого апреля двенадцатого года. Дом после развода, разумеется, остался в распоряжении Линды. Я снимал квартиру, до самого переезда в Санлайт. Два раза в месяц, я ездил к Линде — повозиться с сыном, когда он подрос, то забирал уже его к себе. Или просто проводил с ним день на всяких аттракционах, в парках, или в кино. Кстати, в кино водил его именно я, и эта традиция сохранялась, пока я не впал в алкогольное безумство, поэтому без труда могу назвать тебе всех диснеевских героев и пересказать уйму сюжетов. Думаю, все-таки, вот эти дни, которые я проводил с сыном, не позволили мне упасть в яму, не дали мне потерять себя. Я старался быть нормальным отцом, и Линда это поощряла, даже говорила, что у меня все прекрасно получается. И ты знаешь… он ведь тянулся ко мне, я это чувствовал, и это было круто. Но впоследствии, и ты это поймешь, не отстраниться от меня было невозможно.

Вот и все, что было интересного со мной в течение этих двух лет. В остальное время, я просто ходил на работу, иногда заходил в какой-то бар, иногда встречался с друзьями, часто смотрел футбол и прочие мелочи. Но иногда я пил. Когда я был моложе, я никогда не задумывался о потенциальной проблеме алкоголя, да думаю и мало кто в двадцать лет об этом думает, ведь в этом возрасте это всего лишь катализатор веселья. Но мне было уже двадцать три, я был каким-никаким отцом, и алкоголь начал меня пугать. Пугать потому, что я чувствовал к нему стремление, мне нравилось ощущать эту сентиментальную философию во время одинокого пьянства. И чем дальше, тем сильнее — на второй день хотелось выпить снова, снова хотелось выпить и на третий. И тогда, я понял. Понял, потому что не хотел быть алкоголиком. Но понял, что я потенциальный алкоголик, и что если сейчас я не буду бороться с этим влечением, то проиграю, и все закончится невероятно плачевно. И я терпел, не позволял себе пить больше двух дней в неделю, но черт! Пьянки с друзьями мне вообще не вкатывали, меня тянуло пить в одиночестве, я выпивал в компании одну кружку пива, говорил, что завтра у меня дела и прочее, шел домой, покупал бутылку водки и хреначил в гордом одиночестве. Мне так нравилось это самокопание, мне казалось, что под выпивкой я настолько обострен в умственном и эмоциональном плане, что я так хорошо разбираюсь во многих жизненных вопросах. Кошмар! Сейчас я понимаю, каким дурачком я был, и каким самообманом занимался — иллюзией высокого сознания; а на деле это был просто пьяный и никому не нужный мысленный бред. Но это все были цветочки, я все же сдержался. Сдержался, потому что просто не успел стать алкоголиком до того дня, когда встретил ее. Ягодки созрели позже, и я стал алкоголиком после того, как потерял ее.

Я вообще не думал о новых романтических приключениях. Понимаешь, просто не думал. Не то, что я исключал эту возможность, у меня просто не было к этому интереса, даже если я знакомился где-то с милой и интересной девушкой. Мне было НЕ ИТЕРЕСНО. Не знаю почему. Но мысли о встречаниях, гуляниях, свиданиях просто не задерживались в моей голове. Думаю, что на это повлиял неудачный брак с Линдой, и в моем сознании просто отпечаталось осознание обратной стороны отношений. Я просто предпочитал непродолжительную компанию проституток. И кстати, ты знаешь, я кое-что почерпнул из этих «свиданий». Несколько раз мне удалось коснуться чего-то белоснежно чистого. Странно вспоминать тех шлюх, на которых я насмотрелся в аудиториях университета в студенческие годы.

Ну, вот и все…

Весна двенадцатого года…

Черт, мне нужно отдохнуть, прежде чем я продолжу. Пятнадцать минут и я вернусь…

…Позволь мне быть кратким, ладно? Иначе, я сойду с ума до того как закончу. Я не хочу много говорить о том времени, воспоминания эти с трудом уживаются в моей голове, выложить же их на бумагу будет для меня невыносимым трудом. Довольствуйся малым.

Суббота, двадцать восьмое апреля двенадцатого года. Шел дождь, день был мрачный и я вместе с ним. Я бесцельно шатался по Касту, не обращая внимания на промокшую одежду и ноги, пару раз заходил в забегаловки и, опрокинув пятьдесят грамм виски, шел дальше. Так и забрел я в книжный супермаркет — даже не знаю, зачем? Словно судьба завела, хаха. Судьба. Народа там почти не было, я взял с полки книжку «Афоризмы великих людей», сел в кресло и принялся листать — без интереса, просто от нечего делать. Иногда отрывал взгляд и осматривал зал магазина, после чего вновь упирал его в страницу книги. В очередной раз поднял взгляд и увидел ее.

Знаешь, как это бывает — инстинктивный взгляд, но мозг не успевает дать команду задержать этот взгляд, и внимание концентрируется с небольшим опозданием. Она лишь краем глаза посмотрела в мою сторону, даже на секунду не задержала своего внимания. Я был поражен, это было похоже на нокаутирующий удар. Ощущение, которое я пережил при первом взгляде на нее, было ни на что не похожее. Это было какое-то остолбенение, невероятное чувство чего-то рокового, словно поток свежего воздуха, которым дохнуло ее появление перед моими глазами. Я не понимал, что со мной произошло… это было как… может какое-то превращение или… черт, я не знаю как выразить то, что я испытал. Что-то… какая-то невероятная энергетика или атмосфера от нее… может… нет, Я НЕ ЗНАЮ, что тогда произошло. Я лишь помню, что смотрел на нее не отрывая глаз. Просто не мог оторвать, таращился и все, как полоумный, тупо смотрел и все…

На груди у нее висел бейдж «Мария. Работник зала». Она что-то копошилась у одного из стеллажей с книгами, пару раз бросила на меня такой же мимолетный, безэмоциональный взгляд и ушла, сопровождаемая моим пораженным взором. Я забыл обо всем на свете, я просто шарил глазами по залу, в поисках ее силуэта и когда натыкался на нее взглядом, то чувствовал, как какая-то волна поднимается во мне, и стремится унести мой разум прочь из тела, оставив душу наедине с обжигающим чувством подсознательного восторга. У меня даже не возникало мысли заговорить с ней или познакомиться, я испытывал какое-то непонятное потрясение, это было не просто ощущение симпатии, это было что-то роковое. Что-то настолько сильное вошло в меня как гвоздь, что вся жизнь до этого момента показалась мне не моей, словно до этого момента я вообще не жил. Она казалась мне ангелом, сошедшим с небес. Специально для меня. Да, я это сразу понял, я понял, что я вижу перед собой свою судьбу. Я где-то слышал, что человек, который сужден по жизни, тут же узнается, каким-нибудь фантастическим способом; сразу поймешь, в первую секунду, что перед тобой тот человек, который изменит всю твою жизнь, всю душу и судьбу. Так и было. Когда способность соображать вернулась ко мне, я понял, что сейчас в моей жизни наступил именно тот момент, я встретил человека, который был создан для меня. Падшего ангела, который спустился на землю ради меня.

И я продолжал смотреть.

Вряд ли ее можно было назвать красавицей в широком понимании этого слова. Симпатичной — да, но для меня она все же была красавицей. Невысокого роста, стройная и довольно фигуристая. Худенькое личико, обрамленное каштановыми вьющимися волосами. Печальное личико, в которое я так часто потом смотрел и не понимал, того, что оно выражало. Самое прекрасное и любимое личико на земле, самое милое и дорогое. Тяжелый взгляд карих глаз под тонкими бровями, взгляд, который незнакомому человеку мог бы показаться презрительным, на самом деле был настоящим зеркалом ее души. Это я сейчас понимаю, ЧТО я должен был там видеть. Сейчас понимаю, что должен был плавать в этих глазах, но я тонул. Тонул в них, начиная с первого дня, и заканчивая последним. Я не видел главного, что они выражали, не мог видеть, потому что пьянел, когда смотрел в них. Я сотни раз целовал ее в эти глаза, сотни раз целуя их, я не понимал, что ей нужно было другое. Ей нужно было, чтобы кто-то, наконец, прочитал ее душу, понял ее, хотя бы попытался понять, но я не смог. Я тонул.

Маленькие ямочки в уголках ее рта… это была моя любимая черта в ее лице. Углублялись, когда она улыбалась, наполняя мою душу океаном счастья, заставляя улыбаться меня вместе с ней, и приходить…

Черт, я не могу! Я НЕ МОГУ! Ты понимаешь?! Я НЕ МОГУ!!! Меня вышвыривает из себя, меня колотит и разносит в щепки!

Я не могу вспоминать ее! Я вспоминаю ее каждую минуту, но я не могу.

Куда мне деться?! Я просто хочу бежать, ты понимаешь? Бежать, как эти слезы из моих глаз, которые сейчас падают на листы тетради!!!

Я хочу кричать!!! Я просто хочу кричать, бессмысленно, бездумно, просто вопить и лезть на стены, я хочу содрать свою кожу, СУКААААААА! Я хочу содрать свою кожу к чертовой матери, я хочу СОДРАТЬ СВОЮ КООООЖУУУУ! Свою мерзкую толстую кожу, потому что… ЯАААА… ТОЛСТОКОЖИЙ, САМОВЛЮБЛЕННЫЙ ВЫРОДОК!

СУКААА, КАК ЖЕ МНЕ, МАТЬ ТВОЮ БОЛЬНО!!! Я хочу бежать, я хочу бежать, просто выскочить на улицу и бежать, просто… прямо и все… не видя дороги! Просто бежать и орать, а когда я выбьюсь из сил, я хочу упасть в грязь. Сука, я хочу упасть в грязь лицом и ЖРАТЬ ее. Я хочу ЖРАТЬ ее, ЖРАТЬ ГРЯЗЬ И ОРАТЬ! Орать так, чтоб легкие выскочили из меня, чтобы шея лопнула и моя мерзкая кровь смешалась с этой грязью. Сука, я не могу! Просто орать, просто орать и жрать грязь, я хочу СДОХНУТЬ!

ПОШЕЛ ТЫ НА ХРЕН, чертов выродок!!!

Ты — выродок моего сознания, я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! СУКА, НЕНАВИЖУ!!!

Ты думаешь, что я пишу и говорю с тобой, потому что ты мне дорог?! ПОШЕЛ ТЫ НА ХРЕН, МРАЗЬ! ТЫ — ЭТО Я! ТЫ — ЭТО МОЯ НЕНАВИСТЬ!

Пошел ты к черту!

«Ямочки на щечках, глазки и личико» — тьфу! Ты думаешь, что это о чем-то скажет? Ты думаешь, что я смогу описать ее вот так просто, взять и рассказать о том, что она ТАКОЕ? Смогу вот этими словами просто взять и рассказать о ней?! Ты этого хочешь? Хрен тебе. ОТСОСИ!

ОТСОСИ, СУКА!

Я не смогу описать ее, нет слов для этого! Нет ни одного слова… СУКА, молитв таких нет.

ПОНЯЛ, НЕТ МОЛИТВ ТАКИХ!!!

Нет стихов, нет песен, нет ничего, что могло бы выразить это…

Я просто… Просто, Я ЛЮБЛЮ ЕЕ! Я ЛЮБЛЮ ЕЕ!

Вот и все…

Я люблю ее, я молюсь ей, и я верю…

Она научила меня верить. Любовь научила меня верить.

Пошел ты на хрен! ПОШЕЛ Я НА ХРЕН…

Прости меня…

Месяц… самый лучший месяц в моей никчемной жизни — май двенадцатого года. Я просто ходил в этот магазин и смотрел на нее. Примерно через день, покупал какую-нибудь книжку, которую схватывал сразу по приходу, даже не смотрел, что это за книга, садился с ней в какое-нибудь кресло или на диван и минут сорок наблюдал за своей Марией. Вон, вся эта коллекция книг стоит на полке, уже много после я перечитал их все по нескольку раз, вспоминая те самые счастливые моменты своей жизни. А тогда, я наслаждался каждой секундой, каждым мгновением, которое проводил рядом с ней. За этот месяц мы говорили друг другу только «Здравствуйте» и «До свидания». Я просто смотрел на нее. Я был пьян. Я ни о чем не думал. Только о ней. Не, нет, нет! Да, так бывает! Я тоже в это не верил, не верил! Но не было ничего! НИЧЕГО! Я думал только о ней.

О своей Мари…

Каждый день… каждую минуту. Я ложился спать с мыслями о ней, я просыпался уже рядом с ней. Я ехал на работу, и она сидела рядом. Я сидел за столом, и она сидела напротив. Я был в душе, и она подавала мне полотенце. Я смотрел фильм, и она лежала рядом, положив голову мне на грудь…

Это было потрясающе.

Она уже была моей. Я еще не знал, как это произойдет «дэ факто», но «дэ юрэ» она уже была моей.

Я не пил. Я НЕ ПИЛ! Не потому, что терпел… не потому, что не хотел…

Я не думал о бухле. Вообще. Никогда. Просто не думал. Я думал только о ней.

Моя Мари…

Я придумывал десятки, сотни… СОТНИ… шуток, диалогов, тем для разговоров… каждый день я проводил в сочинении сценариев наших с ней разговоров. У меня была неиссякаемая фантазия, которая снабжала меня просто… не снабжала, а бомбардировала идеями. Но все произошло так, как вряд ли даже я и сам мог предполагать.

Когда я оказывался рядом с ней, вновь приходил в этот книжный магазин и вновь видел ее, то все эти слова куда-то улетали, я о них не помнил. Ни о чем не помнил. Просто смотрел на нее и все. Мысли начинали мешаться, я уже не управлял своим мозгом. Им уже управляла она. И я опять молчал. Молчал и наблюдал за ней. Ловил каждое ее движение, как маньяк…

Черт!

Я не то, что не мог говорить, нет… я не хотел говорить, ПРОСТО НЕ ХОТЕЛ. Уже тогда слова были лишними, они ничего не могли добавить в эту сказку. Слова просто не могли выразить того, что со мной происходило. Они были не нужны.

Они и сейчас не нужны, это так… агония.

Я приходил и уходил, каждый раз унося с собой новую, абсолютно ненужную книгу, новые ощущения, новые впечатления, просто оттого, что был рядом с ней. Она же меня не замечала. Точнее, делала вид, что не замечала. Потому что было невозможно не заметить придурка, приходящего практически каждый день, или через день, который тупо делал вид, что читает — один день Бальзака, в другой день стратегию управления предприятием, в следующий раз теорию черных дыр, а при этом упорно ищет момента, чтобы вперить свои глаза в сотрудницу по имени Мария.

И вот… понимаешь, я не знаю, почему я уже тогда не понимал того, что я замечал в ней. А замечал я в ней какую-то тяжесть… словно, она тащила на себе невероятно тяжелый груз — это я сейчас понимаю, вспоминая ее лицо. Но почему тогда? Почему я сразу не понимал, хоть был обязан это сделать. Почему не понимал, что ей действительно тяжело. Какая-то тень преследовала ее неотступно, тень, которая день за днем ложилась на ее чистую и слабенькую душу, погружая ее во мрак. И знаешь, именно это в ней и влекло. Но должно было быть не так, черт! У нее всегда была уставшая улыбка… всегда! Словно улыбнуться для нее было настоящим подвигом, через силу. Ну почему так? Почему, мне это так нравилось, в то время как я должен был понимать, что это болезнь, в то время как она молила о помощи. Я не понимаю, я действительно этого не понимаю! Ну ладно я был влюблен, ладно я был опьянен и не мог ни о чем думать, пока пик не пройдет; но как можно не видеть боль человека, которого любишь? Я до сих пор не могу в это поверить. Да, может она талантливо играла влюбленную. Но, черт возьми, ведь сейчас, вспоминая ее поведение, вспоминая ее слова и все прочее, я ведь понимаю, ЧЕГО она ждала от меня, и что я должен был делать. Неужели, всегда так? А она, просто привыкла хоронить свою боль в себе, она была уже в том состоянии, когда говорить о том, что у нее в душе уже не могла. Она просто убирала всю боль в самые глубины души, в надежде найти когда-нибудь обезболивающее. Она медленно тухла, угасала как брошенный костер…

А я был новый, я перерождался. В серую и сумрачную жизнь пробивался, и очень стремительно, луч настолько яркий, что не ослепить он не мог. Жизнь начала иметь смысл. И этим смыслом стала Мари. Я еще не любил… но знал, что буду любить, любить больше жизни… Я влюблялся. Я полюбил ее после первой ночи с ней, когда почувствовал, что все… она моя, она отдалась мне сполна, она доверила СЕБЯ такому ПРИДУРКУ. Мне казалось, что я переставал быть придурком. Как же я ошибался — придурок по жизни — это навсегда.

Да… вот так и текли дни, я думал о ней, но не мечтал. Не мечтал, потому что все уже было решено. Я знал, что она будет моей. Я не альфа-самец, я никогда им не был, и не стану. И не нужно. Так же, как и любой нормальный парень, я часто испытываю ступор рядом с симпатичной и милой девушкой. Но рядом с Мари такого не было. Понимаешь, именно ступора не было. Я словно каждый раз просто брал отсрочку. Я не знаю, откуда во мне была такая самоуверенность, но все уже было решено. Она была как… не знаю. Просто была моей, и не потому, что Я так хотел, а потому, что так было решено… где-то, независимо от нас.

Ожидание решающего часа было настолько приятно, что я оттягивал этот миг как можно дальше, продолжая приходить к ней и смотреть на это самое прекрасное в мире создание. Смотреть и представлять, как все будет потом, как все будет красиво…

Как же я ошибался.

А я ведь просто хотел быть счастливым.

В субботу, двадцать шестого мая, я сказал ей не только «Здравствуйте» и «До свидания».

Был момент, когда она находилась в непосредственной близости от меня, и никого не было рядом. Как это произошло, и почему именно в тот день, я не знаю. Я не планировал ничего подобного. Я даже не думал о том, что все решится в этот день, просто не думал. Все произошло само собой, думаю, это было вмешательство судьбы. Эти слова просто вырвались из меня, и если быть честным… это грубо, но меня, в конце концов, стошнило этими словами. Да, я их вырыгал, меня вырвало.

— Мария, — тихо сказал я, держа в руках «Гарри Поттера и тайную комнату».

Она посмотрела на меня глазами, круглыми как две монеты. То ли от удивления, то ли от неожиданности — думаю, в том случае это было одним и тем же. Наверное, она уже просто не ожидала от этого психопата, каких либо слов, думала, что он так и будет тупо сидеть и смотреть на нее… все время.

Она улыбнулась мне. Впервые. Это была самая восхитительная улыбка в моей жизни, не думаю, что она была искренней. Скорее наигранной. Эти круглые глазки, улыбка и ямочки в уголках рта.

По мне прокатилась какая-то странная волна, которая заставила меня сделать непонятное движение, какое-то змеиное движение спиной, от поясницы до шеи меня выгнуло и вернуло в прежнее положение.

Я же улыбнулся искренне.

— Мне кажется, что я люблю тебя, — частично соврал я.

И она поверила.

Я вновь не боялся, и вновь все стало просто. Но! Просто, но не так, как раньше, когда все было просто оттого, что я не задумывался о том, что может быть сложно. На этот раз все было просто оттого, что я действительно понимал, в чем дело.

Как же это сказать? Вот… для всего сложного в этом мире, что касается людей — существует два сценария. Первый: тебе не понятно, и ты отказываешься над этим ломать голову, и живешь без попыток это осознать — все просто. Второй: тебе все понятно — опять же, все просто.

Раньше я жил по первому сценарию.

С того момента, как я встретил Мари, я начал жить по второму. Я понимал каждый свой шаг, каждый свой мотив. Понимаешь? Но из песни слов не выкинешь… я глупый человек. Я не мог понять ее. Потому что не хотел. Не то, что не хотел, не понимал… черт, я НЕ ПОНИМАЛ, что я должен это делать. Я был эгоистично погружен в свою любовь, я отдался любви, и мне казалось, что все… на этом точка. Но любовь — это когда два, а не один.

Тьфу ты, как потаскуха вопил. Противно, не могу. Истеричка хренов… и написанного уже не сотрешь. Ты не обращай внимания, все то, что было сказано оскорбительного, было направлено в мой адрес. Просто прорвало. Черт, еще и в таких выражениях, хаха! Ладно, я буду сдержан.

Да, это было мое второе поражение…

Я не буду писать о том, как было хорошо. О том, как было хорошо можно узнать из тысяч книг, тысяч фильмов и тысяч песен, прославляющих любовь. Может я бы этого и хотел, но не буду, потому что это будет, в моем понимании, в высшей степени эгоистично. Я буду писать о том, как было плохо. Ей. Потому что ей было плохо, а мне было хорошо. Недолго, но невероятно хорошо. Я был влюблен и опьянен ею, весь мир начал замыкаться на этом чувстве, все вокруг начинало дышать ею, все вокруг говорило о ней. Все было наполнено смыслом, отправной точкой которого была Мари. Я чувствовал, как моя жизнь зацветает, словно какой-то художник взял кисть и краски, и начал раскрашивать мою жизнь с невиданным талантом, принося в нее самые яркие краски и незабываемое величие любви.

Вот только, она меня не любила, но тогда я этого не понимал. Просто, понимаешь… не подумай, что я жалуюсь, просто меня не любили. Не было еще в моей жизни женщины, которая меня любила, и поэтому я не мог распознать чувств Мари. Я был поглощен своей любовью и не замечал того, что взаимности нет. Я просто не был знаком с любовью и думал, что все в порядке, что все идет своим чередом и как должно идти. Да, я был влюблен по уши, но этого было недостаточно. Линду я сам не любил, и потому в отношениях с ней мне было все понятно, но Мари — она меня поглотила.

Я не знаю, за что я любил ее. Это просто было… что-то невероятное, я просто любил. Вот именно ПРОСТО. Потому что я не могу за два года без нее дать себе другого ответа на этот вопрос. Она меня не любила, взаимности не было, значит, и я мог любить только просто так. Может, моя душа была изголодавшейся, я не знаю. Но она была для меня всем, я видел в ней всю свою жизнь, всю свою судьбу, всего себя. Вот только, почему она отдалась мне, я не понимаю. Что она видела во мне? Не знаю…

Нет, знаю. Она надеялась и верила, что я ее спасательный круг. Вот только судьба проколола этот круг, прежде чем бросить ей.

Я думаю… нет, я уверен, и это глупо отрицать, что она, все же, старалась меня полюбить, потому что иногда, ей было со мной хорошо. Именно старалась и верила в то, что у нее получится. Именно так, ты это скоро поймешь, — она надеялась заставить свое сердце танцевать в едином вальсе с моим. Скорее всего, она очень этого хотела, и ей приходилось притворяться, что ей хорошо, она надеялась уверить себя в горячих чувствах ко мне, заставляла себя улыбаться и смеяться. Господи, как же больно ей, наверное, было…

Как-то ночью, мы забрались с ней на крышу двадцатичетырехэтажаного дома. Она знала, что в этом доме сломан замок на крышу, и когда-то привела меня туда, а впоследствии мы частенько там сидели, глядя на чистое летнее небо. Жаль, что замок этот починили, и я теперь не могу туда попасть. Я сидел, а она лежала положив голову мне на ноги, чуть выше колен, и смотрела на звезды.

— Знаешь, что я любила делать в детстве? — спросила она шепотом.

— Что? — ответил я, и погладил ее по волосам.

— Перед сном я любила выйти на крыльцо, и смотреть на звезды. Недолго, минут пять, — она помолчала несколько секунд и легкая улыбка мелькнула на ее лице. — Знаешь, я верила, шаря глазами по вечернему небу, верила, что где-то там горит моя звезда. Не та звезда, которая приведет меня к славе или головокружительному успеху. Другая звезда. Мне и не нужны ни слава, ни успех, ни деньги. Я искала ее и верила, просто потому, что не хотела быть одна. Я пыталась найти то, что освободило бы меня от чувства одиночества в этой жизни. Чтобы что-то сверкало для меня в этой жизни, чтобы что-то было в этом мире для меня, понимаешь?

Я не понимал, но не сказал этого. Я поднес к губам ее ладонь и поцеловал ее. Она вновь коротко улыбнулась, теперь-то я знаю, что она прекрасно понимала, что я ее не понимал и продолжила:

— Звезда, которая следит за мной, которая ведет меня и дарит свой блеск только мне. Горит только для меня, родилась миллионы лет назад, чтобы, когда родилась я, то видела бы ее свет. Я смотрела в небо и искала ее, практически каждый вечер. Звезду… потрясающее было время. Знать, что никакая сила, кроме смерти, не сможет забрать у меня этого, не сможет забрать мою звезду. Никто не в силах забрать у меня то, что принадлежит мне. Это была вера… такой подвид веры. Вера в то, что я не одинока, что есть у меня что-то ТАКОЕ, чего никто не сможет понять. То, что никогда меня не оставит, а будет сопровождать до конца жизни, просто будет рядом, не будет ничего говорить, не будет упрекать, не будет учить, не будет обвинять. Просто будет рядом. ВСЕГДА. Вера в это дарила мне покой. А потом я повзрослела и начала кое-что понимать.

Последние слова она воскликнула, весело засмеялась и потянулась ко мне за поцелуем. И ты можешь себе представить, каким дураком я был: мне казалось, что я для нее и есть то, что она искала в этой звезде. Я — самовлюбленный глупец, думал, что эти аллегории говорят обо мне. Может и так, но для того, чтобы я имел право привязать эти аллегории к себе, я должен был соответствовать этим словам. Ахахаха! Черт возьми! Сейчас… меня душит истерический смех… уух, ладно. Можешь себе представить?

Это — очень больно… понимать, что речь шла не обо мне, потому что я не смог стать для нее тем, о чем она говорила. Тем, чем стала для меня она. А она… она верила… как в ту звезду.

— Знаешь, Алекс, о чем я всегда мечтала? — вновь шепотом продолжила она, вернувшись в прежнее положение. — Знаешь, чего мне всегда не хватало, и что всегда меня влекло?

— Что, милая?

— Я мечтаю о чувстве покоя… чтобы в душе у меня было тихо, чтобы все улеглось, чтобы я просто могла… раствориться в этом чувстве покоя.

Понимаешь, не так ли?

— Ты о чем? — я насторожился, почувствовав что-то зловещее в этих словах, но она развеяла все мои страхи… как всегда.

— Мне сейчас очень хорошо… мне спокойно.

Стоит ли говорить, что я испытал в тот момент? Думаю, нет…

Прости, я опять рыдал…

А как-то… как-то мы лежали в моей постели… пили вино прямо из бутылки, были слегка пьяны, комнату освещал только монитор включенного ноутбука, нам тихо играл Игги Поп. Ее голова лежала на моей груди, я чувствовал уравновешенное и спокойное биение ее беспокойного сердца и играл ее волосами. Для меня это был тот момент, когда все… больше ничего не нужно. Именно тот момент, когда «просто быть рядом», и больше ничего. Целый мир для меня не значил ровным счетом ничего, весь мой мир в тот момент находился в пределах моей спальни, в той съемной квартирке. Это было счастье, в его чистейшем и первозданном виде.

Я ведь никогда не был романтиком, всегда рос довольно черствым человеком. Даже Линда слышала от меня ласковые слова раз в полгода. Я даже романтической комедии не одной не посмотрел за всю жизнь. А тут… Мари пробуждала во мне все эти чувства, они просто, сами собой исходили из меня. Мне подсознательно хотелось говорить ей комплименты, быть ласковым… я целовал ее по сто раз в день, по сто раз в день говорил, что она самая красивая на всей планете, постоянно говорил, что люблю ее.

Она улыбалась своей уставшей улыбкой, ямочки на щеках углублялись и отвечала: «Я тебя тоже».

И в тот момент я хотел сказать ей, что люблю.

— Мари… — прошептал я.

— Тссс, не надо, — еще тише прошептала она. — Не нужно ничего говорить, не сейчас.

Я повиновался и замолчал. Я был в своем мире. Я чувствовал ее тело, ощущал ее запах, ощущал свою безграничную любовь… но я не чувствовал ее душу. И возможно, попросив меня помолчать, она про себя добавила: «Все равно, ничего нужного ты не скажешь… а все остальное я уже слышала.» Не знаю. Спустя десять минут, уже она прошептала:

— Алекс…

А я заткнул ей рот поцелуем, ха. Помню, в ту ночь я затрахал ее до полусмерти. Мы были уже не здесь, по крайней мере, я. Я был над той кроватью, над той квартирой, над тем домом, над Кастом, над всей Санторией, над всем миром. Я был в раю.

Я хотел ее постоянно. Понимаешь? Все время, каждый час, я ее хотел. В любом месте, в любом виде, в любую погоду — я ее хотел. То есть… не то, чтобы я был одержим одним сексом, нет. Но подсознательно, я всегда чувствовал это желание. Страсть. Это была настоящая страсть, не имеющая ничего общего с похотью, которую я испытывал ко всем девушкам до Марии. По отношению к ней, я испытывал именно страсть — горячую и обжигающую. Это было фантастически. Я мог с ней разговаривать о чем угодно, быть где-то с ней, гулять с ней где-нибудь, бродить с ней за руку… но. Малейший намек с ее стороны, и эта страсть начинала рваться наружу. Я ее контролировал, но очень не любил этого делать. Секс с Марией — это было что-то неземное, какой-то подарок с небес для меня, высочайшая степень удовольствия, высочайшая мера наказания в моих воспоминаниях.

Ладно, я обещал ведь, что не буду писать о том, как мне было хорошо. Но не смог удержаться… как же еще.

Мне было тогда двадцать пять, ей двадцать два. Она закончила истфак, и я искренне удивлялся, почему с высшим образованием, она работает в книжном магазине продавцом-консультантом. А она говорила, что обожает книги, и обожает места, где их много. Книги значили для нее, примерно то же, что для обычного человека означает дом. Среди книг она ощущала некоторую степень того самого спокойствия, о котором мечтала… среди них она была как в крепости. Говорила, что ее поражает тот факт, что в маленьком бумажном предмете, каких вокруг нее сотни, заключен целый мир. Мир со своим добром и злом, всеми переживаниями и истинами, с теми же вечными вопросами, на которые люди пытаются тщетно найти ответы. Целый мир, порожденный одним человеком; мир, отправной точкой которого служит лишь вдохновение писателя, который вкладывает всего себя в этот мир и что все им написанное… является лишь отражением субъективного взгляда на мир. Что сколько бы разных образов, портретов и картин не было заключено в одной книге, все они — суть один человек. И говорила, что никогда не променяет работу с книгами на самые престижные профессии. Только книги.

Мария была сиротой, она потеряла родителей в пятилетнем возрасте. Родители ее погибли в авиакатастрофе, возвращаясь с отдыха на Канарских островах. Сама Мария в то время находилась у родной тети, по отцу. Тетя Джил ее и воспитала, заменив ей мать, и Мари всегда отзывалась о ней в самых ласковых и нежных словах. Я встречался с ней один раз, уже после того, как потерял Мари, и чуть позже, с ее слов расскажу о некоторых фактах из жизни Мари.

Родители ее, да и тетя тоже, были богатыми наследниками и продолжателями дела своих родителей, которые были крупными фермерами в предместье Каста. Однако, после смерти брата и его жены, Джил, у которой не было собственной семьи и которой на тот момент было двадцать пять лет, продала все поместье и с неплохой суммой денег, переехала в Каст, где вместе с племянницей поселилась в трехкомнатной квартире и открыла салон красоты. Жили они безбедно, но и без роскоши, типичные представители среднего класса. Мари же жила самым малым, снимала однокомнатную квартиру, одевалась как и все простые девушки, стильно и без роскоши. Да стоит ли о всем этом говорить? Я словно роман пишу, а не дневник.

Почему ей было плохо? Я и до сих пор не знаю. Она просто чувствовала одиночество, бесконечное одиночество, его бескрайний океан. И она ни во что не верила. Ей казалось, что она одна во всем мире, и что это навсегда, она так чувствовала. Не знала, что будет дальше, не знала даже, что ей делать. Она не могла справиться с чувством, которое тормозило всю ее сущность — с чувством неопределенности в этом мире. В свои двадцать два, она была уже очень уставшей. Опять же, я начал это понимать уже много позже. Уставшей, словно внутри ее постоянно что-то терзало, да так и было. Уставшей от мира, в котором она не могла найти себе места, постоянно натыкаясь на непонимание, в первую очередь, на свое собственное. Она словно, постоянно задыхалась, постоянно нуждалась в свежем воздухе, а его не было. Как рыба, выброшенная на берег, как птица со сломанными крыльями… она чувствовала себя не там, где она должна быть. Как-то раз, чтобы ты немного понял, о чем я, мы стояли у нее на балконе — был очень красивый закат. Глядя на солнце, которое было бордового цвета и окрашивало небеса и редкие облака в алые оттенки, я сказал:

— Красиво, правда?

— Ага, — голос ее был абсолютно равнодушным.

Я помолчал секунд десять, в надежде услышать еще какой-то комментарий и спросил:

— Что чувствуешь?

— Как всегда. Пустоту, — тем же тоном ответила она.

Меня поразил такой ответ, но не успел я его толком осмыслить, как она тут же спохватилась, нарисовала на лице улыбку и воскликнула, потянувшись за поцелуем:

— Я шучу!

Знаешь, она никогда не раздражалась. Это было поразительно. До ссор у нас, конечно, никогда не доходило, но мелкие, несущественные разногласия все же случались. И она никогда не спорила, не потому, что у нее была такая тактика, а потому, что это забирало у нее последние силы. В такие моменты, на ее лице сразу появлялось резкое выражение разочарования, словно вся ее душа кричала: «Пожалуйста, не нужно…». Словно, все в ней падало, в предчувствии чего-то отвратительного и угнетающего ее измученную душу. Ты понимаешь, насколько она была уставшей? Она уже не то, что злиться не могла, она уже просто раздражаться не могла. Она просила оставить ее в покое. «Делай, что хочешь, хоть потоп, только пожалуйста, не нужно терзать мою душу» — именно это говорили ее глаза, именно это говорила ее душа.

Ты думаешь, в двадцать два года человек не может так устать? Я тоже так думал, но я ошибся. Ее боль была пределом ее возможностей. Нет, это не был максимализм, это не была шизофрения и эта не была, как ты, наверное, сейчас склонен думать, слабость. Это была именно усталость от одиночества. Не того одиночества, что никто не хотел быть рядом с ней, а того одиночества, что она не хотела быть рядом с кем-то.

Она устала искать свою звезду. Ее нигде не было. Лучше бы она не взрослела и продолжала искать ее в вечернем небе, а не среди людей. Я не оправдал ее ожиданий, и она очень скоро в этом убедилась. И признала это.

С мая по август — вот, сколько истинного счастья мне отмерила судьба. Сорняк моей любви продолжал расти. Цветок ее веры продолжал увядать.

Перерыв».

«от 29.09.2014

Нет, я закончу! Хоть это и невыносимо, но я закончу!

Драма начала разыгрываться в пятницу, двадцать четвертого августа. Я пришел к ней после работы…

Кстати! В конце июля я продал машину, а новую к тому времени так и не присмотрел. У Мари машины не было. Это так, на будущее…

Пришел после работы, мы собирались сходить в кино. У меня было отличное настроение, и насколько я мог судить по Мари, у нее тоже. Заметь, по артистичной части Мари, а не по искренней. Но она сказала, что не хочет ни в какое кино, просто хочет посидеть дома…

Черт, ну ПОЧЕМУ?! Почему в тот вечер, я не понял, чего она хотела.

Это был решающий вечер. На всем его протяжении я видел, как она мрачнеет. Ну, ты понял… вижу, глядя в прошлое…

Знаешь, что я делал? Знаешь, что я делал в тот вечер? Рассказывал, как прошел мой день на работе, ахахаха! Я РАССКАЗЫВАЛ, КАК ПРОШЕЛ ДЕНЬ!

А она улыбалась своей усталой улыбкой…

Не помню тот момент, когда я остановился. Помню, что мы лежали на диване, и она поймала мою паузу. Не глядя на меня, она сказала:

— Мне плохо.

Меня как током ударило. Я подскочил, внимательно посмотрел в ее лицо, обнял ее и спросил:

— Милая, что случилось? Что-то серьезное? Ты болеешь?

И тут на лице ее промелькнуло то выражение усталости, о котором я упоминал говоря о наших редких разногласиях.

— Нет, Алекс… — она не смотрела мне в глаза. — Душе моей очень плохо.

— Солнышко, — протянул я. — Прошу тебя… что случилось? — я прижимал ее к себе, и знаешь… кем она мне тогда казалась? Знаешь, в чем была моя роковая ошибка? Мне казалась, что я прижимаю к груди расстроенного ребенка. Я не понимал, что прижимаю взрослого человека, который по мудрости далеко впереди меня… — Скажи мне, дорогая, что? Что мне сделать?

— Что-нибудь, — и в этом шепоте я уловил отчаяние. — Сделай же хоть что-нибудь.

Я не знаю… не знаю, куда меня приведет жизнь, что будет со мной в дальнейшем, какие слова заставят меня содрогаться или радоваться. Я знаю одно. Что более страшных слов, я не услышу. Потому что более страшного, чем «СДЕЛАЙ ХОТЬ ЧТО-НИБУДЬ» от любимого человека, быть не может. Эти слова неотступно продолжают преследовать меня, по сей день. Я засыпаю с ними и просыпаюсь с ними, я слышу их постоянно.

СДЕЛАЙ ХОТЬ ЧТО-НИБУДЬ.

Черт, меня разрывает…

СДЕЛАЙ ХОТЬ ЧТО-НИБУДЬ.

Ты понимаешь? Понимаешь, этот крик? Это был шепот губами, но какой же в это время крик был в душе! Какая буря была внутри, я даже боюсь представить. И не смогу представить, если не смог понять этого тогда. Я был дураком, дураком я и умру. Я просто не смогу постигнуть того, что было с ней в ту минуту.

Но… я ведь, прижимал к себе ребенка, ага?

Ведь ребенок в тот момент просил меня сделать хоть что-нибудь…

И я сделал.

Для ребенка.

Знаешь что? Я побежал и накупил всякой дряни, купил вино, купил огромный букет роз…

Мне даже стыдно писать это, хоть никто кроме нас об этом и не узнает.

И я пытался ее рассмешить, просто развеселить… как-то остроумно шутил. Я всячески пытался поднять ей настроение, простыми радостями жизни. Шутками, цветами и любимым ужином. Как ребенку.

И я проиграл. Это и было мое второе поражение.

Я думаю, ты понял, что от меня требовалось? Да, все было намного проще.

ПОГОВОРИТЬ. Но не просто поговорить.

ПОПЫТАТЬСЯ ЗАЛЕЗТЬ ЕЙ В ДУШУ.

Никто не просил меня, сразу понять ее, нет!

ПРОСТО ПОПЫТАТЬСЯ!

И она бы оценила это, я знаю это. Она бы оценила попытку проникнуть в ее душу выше всего остального, выше всех признаний и комплиментов, выше всех богатств и подарков, выше всего.

Это был первый момент, когда она явно показала то, что ей ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ПЛОХО. И последний.

Но и его не должно было быть. Я! Я обязан был все это понять намного раньше. Я обязан был начать этот разговор! ЭТО Я ОБЯЗАН был задать вопрос: «МИЛАЯ, ТЕБЕ ПЛОХО?».

И это было началом конца. Уже на следующее утро, я почувствовал ее отстранение. У нее был рабочий день, она спешила с утра, была немногословна и ограничена в эмоциях. Вечером прислала сообщение, чтобы я не приезжал и что она не приедет, мол, сильно устала. То же самое повторилось и в воскресенье. Я волновался… как за беспокойного ребенка.

Как я узнал позже, в понедельник она взяла отпуск, но мне ничего не сказала, да и не нужно было. В понедельник, я уже не волновался, а был не на шутку встревожен. Я звонил раз пять, и она сбрасывала вызов. Часов в восемь вечера все же ответила:

— Что? — прозвучало крайне равнодушно, без злобы и раздражения. Вообще она так никогда не отвечала на мои звонки.

— Что случилось, Мари? Почему ты не хочешь видеться?

— Почему я не хочу видеться? — тем же тоном.

— Трубку не берешь, говоришь не приезжать…

— А, и что?

Я замялся.

— Что ты хотел? — меня это не задевало, потому что это было впервые — такое равнодушие. И я понимал… НАКОНЕЦ! ЭВРИКА!

СВЕРШИЛОСЬ!

ЧУДО!

АЛЕКС НАЧАЛ ПОНИМАТЬ!

Да, я понял, что что-то не так.

Черт, меня сейчас душит истеричный смех, готовый перейти в рыдания.

Так вот…

— Я хочу приехать, — сказал я.

— Ну, приезжай, если хочешь, — и она сбросила вызов.

Я не хочу, и не буду вспоминать, что я чувствовал в тот вечер. Скажу только, что мне было больно. ОЧЕНЬ БОЛЬНО. Словно кипятком поливали…

Скажу тебе только самые значимые фразы. И кое-что еще.

Как только я вошел в ее квартиру, мне сразу ударил в нос ядовитый аптечный запах, и я вновь склонился к мысли, что больна она именно физически. К тому же, она была невероятна… не то, чтобы слаба, а расслаблена. Даже сонливая… то есть размышляла и говорила она вполне осознанно и здраво — как всегда, — но было ощущение, что она вот-вот провалится в сон. Как только она открыла мне дверь, то тут же развернулась, и, пройдя в спальню, легла на кровать. Губы ее были высохшие, она их периодически облизывала, но это не помогало, язык ее был также сух. Сухими были и глаза со слегка суженными зрачками.

Весь ее внешний вид говорил мне о том, что она серьезно больна. Выглядела она хуже, чем когда-либо. Она отстранилась от меня при моей попытке поцеловать ее, и я подумал… ахахаха!

ЧТО ОНА НЕ ХОЧЕТ МЕНЯ ЗАРАЗИТЬ!

Вот что мы говорили друг другу в тот вечер:

— … Алекс, ты отличный парень, — голос ее звучал нехотя, словно она говорила через силу, но мягко и доброжелательно. — И поверь, это не банальные слова. Правда, ты — отличный парень. И ты еще сделаешь какую-нибудь девушку самой счастливой на планете, я в этом уверена…

— Я не хочу делать счастливым никого, кроме тебя…

— … Меня не получится… Я ведь не умею быть счастливой… Счастье обходит стороной таких, как я…

— Ты просто не веришь в счастье.

— … Я его просто не вижу… Я его не знаю… Алекс, я его даже не узнаю, это ваше счастье… Я даже не знаю, как с ним разговаривать, надо ли с ним здороваться, как вообще вести себя со счастьем…

— Я ведь знаю… Я ведь знаю, что ты — мое счастье… Впрочем, я понял…

— … Прости, Алекс… Но звезд на Земле не бывает…

— Это было бы глупо… Земля для людей…

— … Земля для людей. И им дана любовь?..

— Примерно так… Я не оправдал твоих надежд, не оправдал любовь в твоем понимании, я знаю…

— … Ты оправдал ее в большей степени, чем можешь представить… Но…

— Но?

— … Я не хочу… Вспомни, о чем я мечтаю… Правильно, покой… Спокойствие… Я не хочу страстей… Не хочу… Я хочу спокойствия… Морального штиля… А ты люби… Но только не меня… Так бывает — любовь не для всех…

— Не бывает — она для всех… И до смерти бывает.

— … Любовь до смерти… Нет, так точно не бывает…

— Бывает, Мари… Люди любят до смерти.

— … Нет, так не бывает…

— Любят, Мари.

— … Нет.

— Это конец?

— Мне кажется, что и начала не было.

— Вот как…

— Алекс, это — «нет». Не «нет» в смысле «может, попозже», не «нет» в смысле «мне нужно разобраться в себе», не «нет» в смысле «добивайся и добьешься» и все прочее… Это «нет» в смысле «нет».

И началось чистилище. Чистилище, которое закончилось кромешным адом. Адом четверга, тридцатого августа. Говорить о том, что происходило в моей душе все эти четыре дня, я не знаю… что тут скажешь? Словно душу вышибли, на самом деле… словно я умер. Просто боль… ты-то не любил, мой бумажный друг, ты не поймешь. Знаешь, это как забрать у человека будущее — вот так я тогда себя чувствовал. Вот сказать человеку: «Все! Конец! Дальше в твоей жизни — только пустота. Как ни бейся, что не предпринимай, как ни усердствуй, хоть землю грызи. Все!». Вот так я себя чувствовал — ничего впереди, все позади. Все делается по инерции, все на уровне инстинкта и привычки, а воля к жизни тает. Словно пазл, который так долго собирал, в течение чуть ли не всей жизни, старательно подбирая детали и боясь ошибиться. И вот, когда остается буквально две или три детали… вот тут, этот пазл рушиться в один момент, сводя на нет все старания, все надежды, и возвращая тебя туда, где, кажется, ты никогда и не был. И не мог быть. А на самом деле, был там всего четыре месяца назад. Но ты уже не можешь принять эту жизнь, она уже претит, все не так, душа уже не та. Душа уже познала самый страшный наркотик, наркотик под названием «любовь», и ты уже не можешь. Ты готов на все, только бы вернуть те ощущения, но поздно. Ты пропал!

Я больше не могу».

«Продолжим.

Понимаешь, друг, до Мари я ничего о них не знал. Вообще не был знаком с ними — не видел, не интересовался, не пробовал. Разве что, траву иногда покуривал в компании — но это так… буквально, несколько раз, и даже мысли не допускал, что это может перейти во что-то большее. Я не знал, как действуют сильные опиоидные наркотики, как ведут себя под кайфом, что происходит с человеком в этом состоянии, каковы его мысли и рассуждения, поступки и мотивы. Все это было мне невдомек. Потому в тот вечер понедельника, я и не смог понять, что она под кайфом, что ее сонливость и усталость, неприятный запах в квартире — что все это следствие наркотика. Более того, я видел ее в этом состоянии первый раз — до того дня вряд ли она срывалась — вспоминая ее, я не могу вспомнить, еще хоть одного дня, когда с ней происходило бы что-то подобное. Думаю, что именно в тот день, может за день до него, она и сорвалась.

Как впоследствии мне рассказывала ее тетя Джил, впервые она попробовала героин в девятнадцать лет. Как-то Мари пришла к ней в сильном возбуждении, ее трясло от страха и волнения, и с большим трудом она смогла открыть ей тайну, что в течение трех недель шесть раз делала инъекции героина, и что чувствует невыносимую тягу повторить. Она была напугана тем, что начинала уже испытывать зависимость, и обратилась за помощью. Ей наняли дорогого психолога, Джил уговорила ее на время переехать к ней, и на начальном этапе зависимость — если это уже была зависимость — удалось остановить. Но ощущения, которые она испытывала под кайфом, навсегда врезались в ее память и сознание. Говорят, что это навек. Опиоидная эйфория навсегда захватывает память, и память сама приводит человека к тому моменту, когда повторить эту эйфорию кажется единственно правильным выходом. Да, Мари нашла в наркотиках покой — тот самый покой, о котором она всегда мечтала — нашла в самом страшном и безвозвратном пути, по которому билет дается только в один конец.

Через год ситуация повторилась. Как рассказывала сама Джил, в этот раз Мари ей не призналась. К тому времени, несмотря на все уговоры тети, Мари вновь жила отдельно — говорила, что ей необходим простор и одиночество, и прочее. И Джил заметила, что Мари начала ее избегать, хоть они и были очень близки, насколько вообще Мари могла подпустить к себе человека. Примерно, так же как и я, она без предупреждения приехала к ней в день, когда не на шутку разволновалась из-за не отвечающего телефона и трехдневного молчания племянницы. И обнаружила ее в том же состоянии, в каком обнаружил ее я в вечер понедельника. Но Джил все поняла сразу. Тяжелый разговор, мольбы, уговоры бросить, вновь помощь психолога — но в этот раз уже все более сложно. И два месяца в клинике по собственному желанию — да, бедняжка понимала, куда она катится и что с ней происходит. Она хотела остановиться, искренне хотела. Она не кололась в компаниях, в притонах, нет. Она лишь знала, где можно купить героин и кололась дома — одна, в полном одиночестве, рискуя поймать передозировку.

После реабилитации, Джил ни в какую не позволила Мари жить отдельно, хоть племянница ее и утверждала, что больше никогда в жизни не ступит на эту дорожку; говорила, что это самое страшное из того, что вообще может произойти с человеком. Но Мари и не настаивала — она утверждала, что навсегда забыть о наркотиках — это ее первичная цель, и в компании Джил, ей будет это сделать легче. Она перевелась на заочную форму обучения и именно тогда устроилась в тот самый книжный магазин. Джил говорила, что волнение и тревога за Мари не отпускали ее ни на секунду, и хоть о зависимости Мари больше никто не знал, но интернета достаточно, чтобы убедить себя в том, что «один раз — наркоман, всегда — наркоман». И в итоге подозрительность, неосознанная тревога и неосознанный контроль начали выводить Мари из себя. Она говорила Джил, что пока та не поверит в то, что Мари способна быть чистой и непоколебимой, из ее души никогда не смогут выйти сомнения. И несмотря на все мольбы и уговоры, Мари вновь переехала от нее, но продолжала держаться. Джил говорила, что только спустя полгода после ее переезда, она начала успокаиваться, видя, что Мари действительно не поддается слабости и продолжает жить нормальной жизнью.

Все было хорошо.

Но спустя год, она встретила меня.

Виню ли я себя? Господи, ну разумеется — да! Я НЕ ЗНАЮ! Я не знаю, что произошло бы в ее жизни, не загляни я в ту апрельскую субботу в тот книжный магазин. Я не знаю, что было бы с ней не встреть она меня. Я знаю лишь то, что произошло, знаю, что невольно я стал катализатором ее падения. Знаю, и от этого никуда не уйти, не отделаться от разгрызающего душу сознания своей фатальной роли в судьбе той, которую я люблю больше жизни. Да, все кончено и с этим ничего не поделаешь, с этим придется жить, возвращаться к этим мыслям постоянно и вновь рвать себе душу этими воспоминаниями.

Но вот давай по чести.

Сейчас, вот если бы меня нынешнего вернуть в те дни — разумеется, все было бы по-другому. Разумеется, я бы все исправил, я бы вел себя иным способом, я бы из кожи вон вылез, чтобы попробовать проникнуть в ее душу и успокоить ее хоть немного. Нынешний я — тот, который обдумал и переосмыслил события тех дней, каждое по тысячи раз, — смог бы все исправить. Смог бы.

Но если повернуть время вспять и просто вернуть те дни — меня прежнего, ее прежнюю и все обстоятельства… знаешь, когда я задумываюсь об этом, прямо задумываюсь, сопоставляю факты, анализирую себя и все прочее, то… я понимаю, что по-другому быть и не могло. Что все произошло закономерно в МОЕЙ жизни. Что по-другому быть не могло, я не мог быть другим. К той ситуации меня подвела судьба. И за моей спиной был лишь тот багаж жизненного опыта, который я нажил, а следственно, ничего другого я не мог предложить жизни. И вернуть сейчас те дни — все произошло бы, с точностью повторяя все события. Это факт, который необходимо принять.

Другое дело, что я появился в ее судьбе. Понимаешь? Появился. Вот, пройди я мимо того магазина, сверни я на другую улицу за пять минут до этого. Зайди я в забегаловку выпить, и мысли мои унеслись бы в другом направлении. Даже, если б я зашел в тот книжный, но была бы не ее смена. Понимаешь, о чем я? Всего этого бы не было. Я не себя жалею, что эта чаша миновала бы меня. Потому что, как ни крути, Мари — это лучшее, что было в моей жизни, именно она научила меня воспринимать чувства напрямую, не прибегая к их первостепенному анализу. Она создала меня. Но вот ее бы эта чаша могла миновать. И это не дает мне покоя.

Но с этим необходимо жить. Это было, это случилось, мы прошли через это. Судьба соединила нас на короткое время, чтобы навек раскинуть. Сколько я не думал обо всем этом, я убеждаюсь в одном — я бессилен. Бессилен что-то изменить в своей памяти, найти какой-нибудь выход, который меня успокоит и поможет построить сколько-нибудь толковое объяснение всем тем событиям. Но натыкаюсь всегда на одно объяснение — это случилось. Случилось со всеми сопутствующими обстоятельствами и последствиями, и ничего не додумаешь, если не будешь уходить от правды. Ничего не изменишь.

Да!

А теперь самое время сжать волю в кулак и закончить…

Домик… Джил говорила, что это был охотничий домик ее отца — деда Марии — без электричества и водопровода. Он останавливался в нем, когда ездил летом на охоту. Я его сжег. Сжег к хренам собачьим через три месяца после того черного четверга. Может, Джил и поняла, что это сделал я, но думаю, что она и сама была не против, чтобы он был уничтожен. Помню, как я стоял и смотрел, как пламя начинает лизать деревянные стены этого дома, подбираясь к крыше. Я был пьяный, и мне хотелось прыгнуть в это пламя и сгореть вместе с этим домом. Это было маниакальное желание, какой-то временный порыв, хотя я думаю, на самом деле это был такой способ защиты — уверить себя, что вот сейчас я тоже способен прыгнуть в огонь и уйти… не знаю. Но страх боли и смерти не дал мне этого сделать. Возможно, если бы я был пьянее, я бы все же это сделал.

Вечер того черного четверга я проводил лежа в своей спальне и глядя в потолок. Я страдал и мне это нравилось. Я вспоминал, как на этой постели мы занимались сексом — эти воспоминания доставляли боль, и мне это нравилось. В течение тех дней с момента, как она сказала «нет» в смысле «нет», я не пытался. Не пытался ничего изменить, позвонить, поговорить… никто бы не пытался, ни один уважающий себя парень не пытался бы после этого что-то изменить. Я был горд. И я ее ненавидел. Я любил, вспоминал, страдал и ненавидел ее. Я хотел возненавидеть ее ПО-НАСТОЯЩЕМУ. Я чувствовал себя так, словно на меня вылили ведро помоев. Я ведь не знал, что она наркоманка, не понимал, насколько ей было больно и вообще, что происходило с ней и почему все так закончилось. Моему скудному и слепому разуму казалось, что я самый несчастный и отринутый в мире человек. Что об меня вытерли ноги, что моими чувствами — искренними и светлыми — поиграли, а потом посмеялись над ними. Так же как и миллионам самовлюбленных идиотов, думающих, что их отвергают по какой-либо иной причине, кроме той, что они этого заслужили.

Сигнал сообщения раздался в начале десятого вечера. Честное слово, какой-то элемент шизофрении в тот момент одолел меня. Я сразу почувствовал тревогу в этом звуке — что-то пронзило меня насквозь, словно говоря: «Держись, началось!». Это было какое-то наваждение, но честное слово — я сразу почувствовал тревогу. Осторожным движением, я взял смартфон и обмер, когда увидел на дисплее ее имя. Сердце мое заколотилось и, предчувствуя что-то нехорошее, я открыл сообщение. Я помню его наизусть:

«Страшно, очень страшно. Помоги, мне очень страшно. Санторин — Санлайт, 27-й км. Старая лесная дорога, 10 км, старый дерев. дом. Телефон сейчас умрет. Мне очень страшно, пожалуйста».

Мне показалось, что пока я читал эти слова, прошла вечность, потому что в душе моей все успело перевернуться раз десять. Меня заколотило от чувства чего-то страшного и невыносимо близкого. Чувства рока, нависшего надо мной и Марией. Она писала, что ей страшно, мне же было страшно так, как не было страшно ни до, ни после этого вечера.

Я принялся звонить ей — безрезультатно. Телефон ее уже сел, и я понял это, лишь спустя десять попыток.

Я заметался по квартире в каком-то припадке. Единственное осознанное чувство, которое руководило мной — страх за Мари. Я помню, как надел куртку и бейсболку и помню, черт побери, я помню, как кинул смартфон в карман куртки. Какого хрена, ведь я всегда носил и ношу его в кармане джинсов.

Я помню, как я сделал это!

Я выскочил на улицу — дождь лил как из ведра, было уже темно. У меня не было машины, я уже говорил об этом. И я угнал ее. Угнал старый Рэно своего соседа по лестничной площадке. Как раз в тот момент, как я выскочил на улицу, он что-то рылся на своем водительском сидении, стоя спиной ко мне. Я был в том состоянии, что ради машины мог бы и убить в тот момент. У меня не было времени на объяснения, не было времени умолять и что-то выслушивать. Я просто схватил его за плечи и вышвырнул из салона, прямо на мокрый асфальт, сел за руль — ключ еще торчал в замке зажигания и сорвался с места, сопровождаемый его криками и проклятиями.

Почему меня не задержали еще до выезда из Каста, я не знаю. Я об этом вообще не думал, а если бы за мной была погоня, я знаю, что я бы ушел, даже если бы за угон машины мне сулила смертная казнь. Мне было абсолютно все равно — я должен был доехать до Мари, все остальное меня не волновало. Страх за нее и полное безразличие к себе овладевали мной, и я был способен на что угодно, не только на угон автомобиля.

Хорошо, что Ричард оказался человеком большого сердца, и сразу же забрал заявление, как только узнал, что произошло, и зла на меня держать не стал. Спасибо ему за это. И даже смартфон вернул, который я разбил об асфальт, только его увидел.

Я гнал, как сумасшедший, несколько раз меня чуть не занесло на мокром асфальте. Эти несколько десятков километров до трассы Санторин — Санлайт были настоящей адской гонкой. Я ни о чем не думал, кроме того, чтобы поскорее добраться, я выжимал около двухсот километров, рискуя скорее доехать на тот свет, прихватив с собой еще кого-нибудь. Я не думал о том, что могло с ней произойти — убила она кого-нибудь или ограбила, и что-то еще… и уж тем более я не думал, что она отъезжает в передозе. Я мчал по трассе Каст — Арстад, что проходит с востока на запад и пересекает на тридцать девятом километре следующую с севера на юг трассу Санторин — Санлайт. Когда я ворвался, наконец, на эту дорогу, то решил посмотреть на время и позвонить Мари еще раз. И что ты думаешь?

Смартфона не было. Не отрывая левую руку от руля, правой я шарил по всем карманам, раз по десять я обследовал каждый карман, оглушая машину истошными ругательствами и проклятиями, желая самому себе самых страшных пыток чистилища и ада. Этот гребаный смартфон выпал из кармана куртки, когда я оттолкнул Ричарда от машины. Ты можешь себе представить?! Это же бред! Я был без связи, черт! До поворота на эту гребаную дорогу оставалось километров семь…

Господи, ну ПОЧЕМУ?!

Почему ее потянуло в эту всеми забытую глушь?!

Почему она не…

Как он мог выскочить из кармана? КАК?!

ПОЧЕМУ?!

Когда я увидел указатель с числом «27», то, наконец, сбавил скорость и стал вглядываться по сторонам. Я изо всех сил напрягал зрение, борясь с потоками дождя, который и не думал прекращаться, и спустя метров триста увидел поворот направо — он был похож на черную пасть в стене деревьев, что росли вдоль трассы. Я свернул и вновь попытался набрать скорость, но это было уже чересчур — дорога была старая и разбитая, к тому же без конца — через каждые двести метров, — она виляла то вправо, то влево. Эти десять километров, казалось, тянулись дольше, чем те сто с лишним, которые я уже оставил позади, обуреваемый страхом. Мне хотелось бросить машину и побежать пешком, но вскоре я увидел свет — примерно в километре, по правую руку. Тут уж я ускорился и наконец, доехал до этого проклятого охотничьего домика, сквозь окна которого пробивался тусклый свет. Я не стал глушить двигатель, я выскочил под потоки дождя и бросился в направлении дома, стоящего примерно в пятидесяти метрах от дороги.

Я увидел ее сразу, как только распахнул дверь и очутился в маленькой комнате, освещаемой слабым светом керосиновой лампы. Она лежала на старой помятой постели — на спине, в одежде — джинсах и футболке, — волосы были раскиданы по подушке. Она даже не повернула головы в мою сторону. Я подскочил к ней, и даже сразу не понял, что происходит. Глаза ее были полуоткрыты, но зрачки были запавшие. Я принялся ее трясти и окликать, но безрезультатно, и вот тут паника захлестнула меня с головой. Меня заколотило от мысли, что она мертва…

Господи, как же реально мне видится ее лицо в тот момент.

Это лицо… самый любимый образ…

Вот черт! Отсутствие жизни… в лице… о, Господи, я не могу.

В лице ее уже… не было жизни.

Но она дышала, грудь ее еще поднималась и опускалась, хоть и не ритмично; я прижался к сердцу — слабый стук еще доносился.

И вот тут, оторвав голову от ее груди, я заметил сгиб локтя ее левой руки. Несколько маленьких дырочек и немного запекшейся крови. Я отшатнулся, нет, не потому, что она стала мне неприятна, ни в коем случае. Я просто оторопел от той мысли, которую даже допустить не мог. Поверить, что моя Мари — наркоманка, было для меня тем же самым, что поверить в конец света в двенадцатом году. Но это было так. Тем более, что взгляд мой тут же наткнулся на шприцы — как использованные, так и нет, которые валялись на полу. А также ложка, зажигалка, маленький прозрачный пакет, а в нем щепотка оставшегося порошка.

В тот же момент, в тот же… я к чертям собачьим откинул мысли о наркомании — мне стало глубоко плевать на это в ту минуту. Единственное, что меня волновало и что стало смыслом всей жизни — это спасти ее. Нет, я клянусь! В тот момент я стал любить ее в сто раз сильнее, чем до этого. Я клянусь! Когда я увидел степень ее боли, увидел, до чего дошло это слабое и несчатное создание…

Я сейчас зарыдаю, прости…

Мне невыносимо.

Так вот, продолжим.

То, что дело плохо я понял сразу. Найдя глазами ее смартфон, я попытался включить его, попутно проклиная себя и свою оплошность. Ее смартфон даже не загорался. Мы были в десяти километрах от оживленной трассы — без средств связи. Я вновь постарался привести ее в чувства — это было невозможно, она была в глубокой передозировке. Я закутал ее в одеяло, и больше не теряя ни минуты, поднял ее на руки и что было сил, рванул к машине. Положив ее на заднее сиденье, еще раз прислушавшись к ее слабому дыханию, я прыгнул за руль, развернулся и поехал обратно.

Понимаешь, друг, все должно было быть нормально. Нужно было лишь доехать до трассы десять километров, остановить какую-нибудь машину и вызвать «скорую» в Санторине, так как он был ближе, и ехать навстречу. Мы бы успели. Я верю в то, что мы бы успели.

Но это был рок.

Иначе и быть не может.

Через два километра машина заглохла.

Господи, КАЖДЫЙ ДЕНЬ. Каждый день я вспоминаю события того позднего вечера. Но до сих пор, я не научился их вспоминать. До сих пор, сердце мое разрывается на части, когда я вспоминаю эту забытую дорогу, бесчувственную Марию на заднем сидении, себя, разбивающего руки об руль и панель, и все, что было дальше. Я так устал… если бы ты только знал, как я устал от этих воспоминаний, если б хоть на секунду мог представить все отчаяние, которое свежей волной встает передо мною каждый день в той же мере, как и тогда.

Просто кончился бензин. ХРЕНОВ, ГРЕБАНЫЙ, СУКА, БЕНЗИН!

Его не хватило на гребаных восемь километров, СУКА!

Восемь километров — это пять минут езды.

И это около часа ходьбы, ты понимаешь?! ТЫ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО У НАС НЕ БЫЛО СТОЛЬКО ВРЕМЕНИ?!

КАК?!

Как это все могло произойти?! ПОЧЕМУ?! Почему одно на одно?!

Это невозможно! Такое невозможно — я и сейчас не могу в это поверить до конца!

Уже все это не могло быть правдой, не говоря о том, что случилось, через минут восемь, когда я нес ее на руках в сторону трассы, по этой гребаной дороге. Когда я в отчаянии, под непрекращающимся дождем, шел с нею на руках, настолько быстро, насколько только мог.

Уже это все не могло быть правдой. Но тут случилось то, что показало мне, насколько ужасной может быть правда. Насколько ужасным может быть человек.

Свет за моей спиной осветил дорогу. Я повернулся и увидел… черт, рука задрожала, я чувствую сейчас ту тряску надежды, что почувствовал в тот момент.

Я увидел фары! Господи, в этой глуши, на этой дороге, которой уже никто не пользовался, я увидел машину. Сердце мое заколотилось от счастья, что мы спасены. Я был уверен, что мы спасены. Я принялся целовать ее лицо — мокрое от дождя, и говорить ей, умолять ее потерпеть еще немного — спасение близко!

Машина приближалась; закутанную в одеяло Мари, я прислонил к дереву у дороги — чтобы остановить машину хоть руками, если это понадобится.

Я выскочил на дорогу, преградив путь, и черный Мерседес остановился. Я бросился к водительскому окну и забарабанил в стекло. В салоне загорелся свет, и стекло опустилось. Угадай, кого я увидел?

Правильно. Я не забуду эту рожу, какой она предстала передо мной в тот момент, до самой смерти. Холодное и безразличное выражение лица; полное равнодушие уже тогда читалось на нем, а я не понял.

— Какого черта? — рявкнул он.

Я задыхался от волнения. Я хотел вышвырнуть его из машины так же как Ричарда, и даже дернул ручку — хрен, дверь была заблокирована.

— Моя девушка, она умирает… — я еле говорил от возбуждения. — Нам срочно нужно в больницу, пожалуйста.

— Что с ней? — холодно спросил он, и я помню, как его мерзкие губы растянулись в презрительной усмешке.

— У нее… передозировка, — я просто не смог соврать, не сообразил.

И знаешь, что он сделал? Он перевел взгляд на пассажирское сиденье, на «незнакомку» под бархатной накидкой. Но я, черт, я ведь не понимал… Я НЕ ПОНИМАЛ, куда он смотрит и зачем. Я просто представить не мог. Он смотрел секунд десять, в то время как я заплетающимся языком объяснял ему весь ужас ситуации, связанный с моей, а точнее, не моей машиной.

И я помню, я никогда не забуду! Слышишь ты, чертов ублюдок, я надеюсь, ты уже горишь в аду! СЛЫШИШЬ ТЫ, Я ДОБЕРУСЬ ДО ТЕБЯ И В АДУ, И ТОГДА ПОТЕРЯ КАРТИНЫ ПОКАЖЕТСЯ ТЕБЕ БЕЗОБИДНОЙ ШУТКОЙ! СУКА, ЖДИ МЕНЯ!

Я помню, как он вонзил мне нож в сердце, когда повернулся и сказал:

— Нет!

Я не мог этого понять. На секунду, буквально на секунду я просто обмер, из меня вытрясли дух, я был ошарашен и убит этим словом, а этот выродок сказал:

— Моя дочь никогда не будет сидеть в одной машине с твоей обдолбаной шлюхой.

И тут память вернулась ко мне. Я рванулся через опущенное стекло, чтобы схватить его за глотку и вышвырнуть из машины, но он отпрянул, и рука моя скользнула по бархатной накидке, обнажив угол картины. С неподдельным ужасом в глазах, о котором я уже рассказывал, он ударил по педали газа, и меня вышвырнуло из салона на мокрый асфальт. Несколько раз перевернувшись, и чувствуя… я не знаю как описать то, что я почувствовал в тот момент. Фатальное падение всей души, полное падение всей жизни в один момент — осознание катастрофы.

Он остановился через десять метров. Я подумал, что он передумал, что он пошутил и теперь…

Господи, что я только не подумал, стоя на коленях на мокром асфальте под струями дождя, оправляясь от удара физического, и в большей мере от морального. Он не пошутил. Он высунул в окно свою мерзкую, а ныне дохлую, башку, и прокричал:

— Тебе я дарю жизнь! А твоей собаке — собачья смерть!

Ты… ты понял?

Ты хоть на секунду можешь… о, Господи!

Все…

Как же я все-таки счастлив, что отправил тебя на тот свет! Как же я счастлив!

Он… он назвал ее… собакой… СУКА! Я оскверню твою могилу, сволочь! Я скормлю твое гнилое мясо падальщикам, тварь! Я плюну в твою мерзкую гниющую рожу, сука! И я достану тебя в аду! Чего бы мне это не стоило…

Я орал… Орал как сумасшедший, звал на помощь, взывал к небесам, молил.

Я умолял ее держаться… я целовал ее безжизненное лицо, и умолял продержаться еще чуть-чуть, еще несколько километров. Я не чувствовал усталости, я почти бежал с нею на руках, а дождь все не прекращался и лил как из ведра.

Дорога казалась бесконечной… и больше ни одной машины.

Каждые пять минут я проверял ее дыхание — все слабеющее и слабеющее…

Семь километров… семь километров длиною в жизнь.

И дождь… он все не прекращался.

И единственные свидетели моего отчаяния — ночь, лес и дождь… единственные, кто внимал моим крикам и мольбам, единственные…

Тьма и дождь… мы были мокрые насквозь… так же как и ты сейчас, дорогой друг…

Оставалось два километра до трассы, когда… она перестала дышать.

Я положил ее на асфальт, я делал массаж сердца… я пытался…

Я орал, бегал вокруг нее, падал на асфальт и царапал его ногтями, бился лбом, вновь подбегал к ней, звал ее, целовал в ее мертвое лицо, звал небеса.

Я просто орал, орал не горлом, а всем телом.

А дождь все лил.

Оставалось два километра — это слишком… минут пять… это долго.

Пять минут — это вечность… это — бесконечность.

Она…

На руках… на руках…

На моих руках.

Она умерла.

Умерла на моих руках».

Было уже за полночь, понедельник сменился вторником. Алекс сидел на своей кровати, он был одет и, похоже, даже не думал ложиться спать. Тусклый свет ночной лампы освещал его глубоко задумчивое лицо, прищуренные глаза мрачным взглядом смотрели под ноги.

У письменного стола стояло кресло, а на кресле — прислоненная к спинке — стояла картина. И взгляд девушки с бокалом вина изучал Алекса, сопровождаемый ночной тишиной, нарушаемой лишь тиканьем секундной стрелки настенных часов. Иногда парень не поворачивая головы, искоса поглядывал на картину, и в глазах его вспыхивал огонь. Огонь, который можно было бы определить и как ненависть, и как горькую окончательность. Этим испепеляющим взглядом Алекс секунд пять внимательно смотрел в глаза «незнакомки», после чего горько усмехался и вновь устремлял взгляд в пол.

— Смеешься? — наконец шепотом произнес Алекс, в очередной раз, посмотрев на картину. — Смейся, смейся… вернее — насмехайся.

На этот раз, он не отвел взгляд, а продолжал смотреть на «незнакомку», с тем же огнем в глазах.

— Я тебя ненавижу, — процедил он сквозь зубы. — Ненавижу. Не того племени, чтобы сидеть в одной машине с наркоманкой, ага? — Его глаза дичали, как у хищного зверя растравленного близкой добычей, а голос зловещим шепотом разрезал ночную тишину. — Сука. Как ты могла? Как? Мы бы успели… только, если бы ты сказала «да» своему рабу. Она дышала еще тридцать минут, слышишь сука? Мы бы успели… если бы ты сказала «да» своему рабу.

Алекс замолчал и впился пальцами левой руки в запястье правой. Вместо слов он заскрежетал зубами с такой силой, что они, казалось, вот-вот вырвутся из десен. Он не отрывал от картины ненавистный взгляд, губы его задрожали.

— Почему, ты сказала «нет»? — вновь процедил он, и в следующий миг, вскочив с кровати, но при этом, продолжая смотреть на образ девушки, истошно заорал:

— Почему?! Сука! Ты! ТЫ! Только ты могла спасти ее в тот момент! Ты! Которая так часто говорила «да», ПОЧЕМУ? Почему в ту ночь ты сказала «нет»? ААА?!

Алекс отвернулся от картины, сделал три резких шага в сторону двери в спальню и, прислонившись лбом к стене рядом с дверью замер, упершись руками в стену. Спустя несколько секунд глухие рыдания начали вырываться из его груди, наполняя пространство атмосферой неизмеримого отчаяния. Не отрываясь от стены, Алекс медленно опустился на колени, задыхаясь в грудных спазмах. Через несколько секунд он повернул к картине лицо, по которому струились слезы и вместо ненависти в его взгляде теперь был укор. Пересиливая рефлекторные рыдания, тяжело и громко дыша, он, не поднимаясь с колен подполз к картине и, схватившись за голову, вновь закричал:

— Почему?! Просто ответь — почему?

Он подался вперед и заорал так, как только мог позволить ему объем легких и сила голосовых связок:

— ПО-ЧЕ-МУ?! — на каждый слог он вторил ударами кулаков об пол, после чего всем телом рухнул на пол и, впиваясь ногтями в ковер, вновь зарыдал.

— Просто скажи мне, почему ты отказала? — вновь перейдя на шепот, говорил Алекс, борясь с рыданиями. Тут он вновь вскочил на колени, и какой-то оттенок вдохновения мелькнул в его глазах. — А хочешь? Хочешь, я стану твоим рабом? — возбужденно говорил он, вытирая рукавом лицо и округлившиеся от сумасшедшей идеи глаза. — Хочешь, а? Я, Алекс Штурхайт, клянусь, что буду служить тебе, только ответь мне. Я построю для тебя храм! Соберу своими руками, и ты будешь висеть там вечность, а? Хочешь?

Трясущимися руками Алекс тянулся к картине, но когда пальцы приближались к холсту, то он их резко отдергивал, и начинал водить руками вверх и вниз по собственным ногам — и эти невольные движения раз за разом повторялись. Он посекундно облизывал высохшие губы, а голос его едва слушался, готовый в следующий миг вновь перейти на крик.

— Хочешь, ты будешь приказывать мне всю мою жизнь, а? Я и шагу без тебя не посмею ступить, давай? Я буду ночи напролет сидеть и смотреть на тебя, ты станешь полной хозяйкой моей жизни, давай, а? Ты ведь привыкла приказывать? Только скажи мне, ответь, как отвечала Мартину. Ответь — почему?

И тут, приблизив лицо почти вплотную к холсту, он заорал:

— Поговори со мной, сука, как ты говорила с ним! Ответь мне, сука! Ответь мне!

Ненависть вновь запылала в его глазах, шумно и часто вздыхая, он несколько секунд смотрел в самое лицо «незнакомки», а затем процедил зловещим шепотом:

— Ну, сука, тогда держись. Посмотрим, как тебе понравится это…

Он вскочил и быстро вышел из спальни, а спустя десять секунд вернулся, держа в правой руке большой кухонный нож. Резкими шагами он подошел к картине и потряс ножом у самого лица девушки на холсте.

— Ну как? — он злорадно посмеивался. — А? Страшно? Страшно тебе, сука?

Алекс принялся ходить взад и вперед по спальне, сжимая в руке нож.

— Ты думаешь, я тебя пожалею? Ахаха, — хохот его был зловещим. Он вновь подставил лезвие ножа почти вплотную к холсту и закричал:

— А ты?! Ты! Ты пожалела ее? Ты пожалела, сука?! А?!

Вновь отпрянул от картины и принялся мерить нервными шагами спальню.

— Мне плевать на тебя, сука! И на твою судьбу! Пошла ты к черту! — заорал он, остановившись в центре комнаты и глядя на картину гневными глазами, налитыми кровью. — Гори в аду, сука!

Тут глаза его округлились, словно от чрезвычайного удивления, и он заговорил таким же удивленным голосом, слегка понизив тон:

— Что?! Ты думаешь, я не сделаю этого? Думаешь?

Он сделал два шага к креслу, на котором стояла картина и, встав на колени, с маниакальной насмешкой в глазах, заглянул в лицо «незнакомки» и прошептал:

— Нет?

Затем откинулся всем телом назад, занес правую руку над холстом и резко опустил. Острие ножа остановилось в сантиметре от лица девушки. Рука Алекса замерла в этом положении, а в глазах его вспыхнул дикий, бешеный страх — страх загнанного зверя. Он издал пронзительный крик и резким движением воткнул нож в сидение кресла, вспоров кожаную обивку.

В следующий миг он без чувств рухнул на пол.

«от 30.09.2014.

Знаешь, где я проснулся сегодня ночью? Ахаха! Хрен угадаешь! На полу! Это уже вообще! На полу — натуральный психопат. В кресле нож торчал…

Да ладно, все нормально. Это просто перевозбуждение из-за вчерашней исповеди, да и вообще, из-за всех событий последних дней. Просто выход эмоций был, эмоциям была дана воля. Нет, я бы не смог изуродовать картину, не посмел бы.

Правда, со мной все в порядке. Было бы еще лучше, но картина… что-то происходит. Нет, не подумай, что я окончательно сошел с ума. Я думал, что найду объяснение тому, что случилось со мной сегодня, но нет. И придется с тобой поделиться впечатлениями этого, мягко говоря, загадочного происшествия. Тем более, что оно имеет отношение к «незнакомке», а ты уж должен знать все, что касается ее. Мне так легче.

Ты знаешь, мой друг, я не суеверный, но… это ведь что-то сверхъестественное, это неспроста. Не может такого произойти просто так, это что-то зловещее и наталкивающее на мрачные мысли. Даже на пугающие мысли. Сейчас я расскажу тебе. Одно могу сказать точно: обижать «незнакомку» нельзя ни в коем случае. Даже словом, а уж тем более угрожая ей ножом.

Утром забрали стол, хотя должны были еще вчера. А в одиннадцать мне позвонили и сказали, что мой тираннозавр пришел. Я вмиг забыл думать о картине, о Мартине и всем прочем. Тираннозавр затмил все в моей голове, и когда я его приобрел, то радовался как ребенок. Даже поиграл с ним в магазине немного, чтобы удостовериться, что это именно то, что я и обещал Мику. Слава богу, он у меня и лежит сейчас в гараже, а завтра поедет в Каст. Вот только как мы с ним поедем? Только поездом, потому что машине весьма плохо, ага!

Итак, возвращаюсь я из Санторина, упакованный тираннозавр лежит со мной рядом на переднем сидении, и всю дорогу домой я чувствую навязчивое чувство голода, но только у самого дома вспоминаю, что у меня практически нет ничего съедобного. Мексиканские бурито, что продают на углу Штрауса и Гюго — мои бессменные спасители в таких ситуациях. Не знаю, чем я руководствовался, но решился я пройтись пешком. Сегодня, кстати, день дождливый, вчерашняя духота, как и ожидалось, сменилась дождем. Он и сейчас идет…

Так вот, в то время как я припарковался напротив дома, дождь на время прекратился, и я решил прогуляться — ходьбы двадцать минут. Заодно и аппетит бы усилил. Кстати, я купил себе в Санторине сегодня бейсболку — неловко мне что-то с бритой головой, привыкнуть надо. Пришел я в то кафе, съел два бурито, и отправился домой. Иду, значит домой и тут со мной судьба вновь затеяла свои игры.

Смотрю — сидит девушка на тротуаре, закрыв лицо руками. Всем вокруг, как обычно, разумеется, все равно, а я спросил — что с ней, может, помощь нужна?..

И тут она оторвала руки от лица и встала. И угадай, кто это был? Честное слово, меня передернуло: та девушка, у которой я купил копию «незнакомки». Что-то нехорошее сразу закралось в душу, и словно ужалило меня за самое сердце; какое-то предчувствие… она сказала, что все хорошо, я же этому очень обрадовался и поспешил убраться. Ну, вот скажи — разве может это быть просто так? Я видел ее два раза в жизни до этого: оба раза, когда заходил в тот торговый центр, где она работает. Во второй, кстати, купил картину. И вот! Именно после всех этих событий она попадается мне на пути… мне невдомек!

Повторю: наталкивает на мрачные ассоциации уже и это, но это были мелочи.

В этом сомнительном душевном состоянии дошел я до машины. Какого-то хрена сел за руль и просидел пару минут, гадая, что могла означать эта встреча. Вот хоть убей — не верил я в ее случайность, что-то было не так. Потом вышел, достал своего тираннозавра, поднял голову и вновь… увидел ее. И вновь меня передернуло; инстинктивно я улыбнулся, но осознанно хотел скорее убраться внутрь дома, подальше от нее. И вот приближаюсь я к дому и слышу звон стекла и визг сигнализации. Оборачиваюсь и… сказать, что я дичайше охренел — это не сказать ничего. Я потерял дар речи, способность мыслить и даже двигаться. Эта сука расхреначила мне камнем лобовое стекло, а затем побежала, глядя на меня со злорадной усмешкой, и со всей силы ударила в крыло ногой — осталась вмятина. И убежала. Когда ко мне вернулось осознание действительности вместе со зловещим чувством чего-то сверхъестественного, я даже не мог броситься за ней в погоню. Я только осыпал ее вслед проклятиями, но… черт, я испугался. Честное слово — я испугался не на шутку. Ну, скажи мне — какого хрена? Какой мотив у нее мог быть, чтобы навредить мне, а? «Незнакомка» ее позвала, чтобы отомстить за ночные обиды? Нет, я никогда не поверю в такое, это — бред чистой воды!

Но тогда, объясни — почему? Я просто не могу взять в толк, что меня вообще с ней может связывать! Да ничего! Ровным счетом — ничего. Ничего… кроме того, что я купил у нее копию картины, сжег ее, и угрожал ножом оригиналу. Словно эта картина отравляет судьбы всех людей, кто хоть косвенно причастен к ней, хоть наименьшим образом. Вот и думай.

Нет, я не верю в это, я не верю в сказки о сверхъестественном. Но когда такое происходит, то невольно, подсознательно, не находя ответа в рациональном мышлении, разум начинает склоняться к догадкам о потусторонней природе.

Честно: было жутко!

Знаешь, я даже не злился на эту девушку. Вернее злился, но как-то не искренне, словно это не она сделала. Я словно почувствовал, что она была ведомой в тот момент, понимаешь? Вот только кем или чем? Вот об этом мне страшно думать, да.

От картины нужно избавиться. Не могу сказать, что я прямо напуган, нет. Но неспокойно; взорвала эта девушка мою измученную душу, чего греха таить?

Сейчас я уже отошел, первое впечатление, самое острое уже изгладилось, но не бесследно. Потому что ответа я так и не нашел. Зато знаю точно, что «незнакомку» я больше не обижу.

Загнав искалеченный Опель в гараж, и убрав туда же тираннозавра, радость от покупки которого была испорчена таким внезапным и труднообъяснимым способом, я не пошел домой, а отправился прогуляться. Не потому, что побоялся посмотреть на картину, а потому, что нужно было успокоиться. Вот только прогуляться — это не совсем то выражение, потому что я петлял окрестными переулками и дворами очень быстрым шагом, вовсе не прогулочным. Меня выбило из колеи от внезапности всего случившегося, от тревоги и дурных мыслей, от злости непонимания. Злость, кстати, нашла выход в мерзкой роже какого-то отморозка, назвавшего «шлюхой» очень милую и симпатичную девушку. С огромным удовольствием я разбил ему нос.

А когда вернулся, то три часа, до самого этого часа, провел в мастерской. Люди, которые забрали стол, остались довольны — очень приятно. И заказали четыре резных табурета. Так что, я на самом деле, на несколько минут. Сейчас перекушу и пойду опять работать — это очень отвлекает от плохих мыслей, а сегодня мне нужно от них отвлечься до самой поздней ночи. Завтра я должен быть бодрым и веселым — сыну шесть лет. И ничто кроме этого, не должно меня завтра волновать».

Алекс поел, но работать не пошел. Но он хотел. Однако по дороге в свою мастерскую, он зачем-то заглянул в спальню и бросил взгляд на «Незнакомку с бокалом вина», как и ночью, стоявшую на кресле. Бросил взгляд и не смог его отвести. Пять минут он простоял в дверном проеме, пристально вглядываясь в композицию на холсте. Затем медленно прошел к своей кровати и, не сводя глаз с картины, сел на свое прежнее место. И просидел три часа.

Не было ночных истерик, не было гневных диалогов, не было рыданий и угроз. Он просто смотрел на нее — пристально и с оттенком скорби во взгляде. Иногда он отводил взгляд, смотрел в пол или просто перед собой. Либо осматривал свою спальню или поглядывал на открытую тетрадь, лежащую на столе. Но эта отстраненность всегда длилась не дольше минуты, спустя которую парень вновь возвращался к созерцанию шедевра живописи.

Три часа.

Лишь в девять часов вечера, он закрыл лицо руками и просидел так пять минут, словно стараясь выйти из транса. Затем придвинувшись к столу, он взял пальцами правой руки ручку.

«от 30.09.2014.

Нет смысла заниматься самообманом. Интересно, это было понятно сразу или нет? Я имею в виду в глубине моей души. Сразу ли я знал, что не смогу расстаться с картиной, или же осознание этого внедрялось в меня постепенно, с того момента, как я ею овладел? Это очень интересно. Думаю, со временем мне это откроется, когда я буду уже достаточно ею поглощен, когда она пропитает меня насквозь и станет неотъемлемой частью моей души и моей судьбы. Она прекрасна. Она — шедевр. Нет, она не живая в прямом смысле этого слова. Но в ней есть жизнь. И я это чувствую. Стоило побыть сутки в ее компании, чтобы понять это, чтобы ощутить эту жизнь, необъяснимую, но невероятно чувственную. Я не смогу расстаться с ней, она — яд, и я уже отравлен. К тому же, я очень хочу узнать ответ на свой вопрос…

Она сказала, что скоро все изменится.

Дождь идет.

Как в тот день, когда я впервые познакомился с «незнакомкой». Как в тот день, когда моя жизнь перевернулась, но я еще не знал, чем все закончится. И подумать не мог, что буду находиться в компании мирового шедевра, о котором ничего и никому не известно на протяжении тридцати лет. Кроме меня. Мы теперь втроем: ты, я и она.

Мы теперь семья.

Нет, не счастливая. Семья по воле обстоятельств, семья в которой каждый друг другу что-то должен. Чем-то обязан.

Скоро ночь. Танцевать пока не с кем, поэтому потанцуем втроем.

Украсть я ее украл. А что дальше? Я ведь об этом и не думал. Никогда! Да, я сразу знал. Я знал, что наши судьбы будут неразрывно связаны, что мы теперь вместе до конца.

Что? Справедливость?

Ахаха! Нет, не выйдет. Не растравишь. Не заденешь.

Кстати! Хочешь о справедливости? В ту ночь, когда я, в конце концов, вышел с ее бездыханным телом на трассу, в тот же миг остановился серебристый Фольксваген. И парень, что возвращался из Санторина домой в Санлайт, тут же развернулся и помчал обратно, по дороге вызвав «скорую». Разумеется, врачи уже ничем не могли помочь. Но парень этот… он остановился, он проявил участие, он сделал все, что мог в той ситуации. Через неделю мне в руки случайно попала санлайтская газета, и я увидел его фото в некрологе. Ну как? Он разбился на той же трассе, вновь возвращаясь из Санторина в Санлайт, до которого не доехал пятнадцать километров. Его вынесло с дороги и занесло в столб линии электропередач. Его звали Пьер Монсонж.

А сука, которая не остановилась, не отвезла в больницу и даже не вызвала «скорую» — эта сука прожила еще два года. И прожила бы еще двадцать два, если б десница судьбы не была направлена в его сторону. И я рад, что сыграл в этом не последнюю роль.

Справедливо?

Нет, не очень.

Да! Я знаю! Я все знаю! Я не оправдал ее ожиданий, я выронил смартфон, я не обратил внимания на бензин. Но он! Он обязан был остановиться. Обязан!

И месть меня радует. Не время биться в мою сентиментальную составляющую.

Поэтому не будем говорить на темы, которые должны заставить меня почувствовать раскаяние. Я его не почувствую. «Незнакомка» теперь моя. Она была моей уже давно. Да, не с момента как я овладел ею она начала травить меня, нет. С того момента, как я впервые увидел эти тонкие пальцы. Уже тогда… она избрала для себя новую жертву. А дальше… она просто вела меня. В этом я не ошибся — она вела меня. Но не для спасения, а для того, чтобы овладеть мною.

Она сказала, что скоро все изменится. И я не один.

Какого черта?!

Так вот значит, каков он — конец истории. Значит все шло к тому, что я должен окончательно раствориться в черноте собственной души. Потеряв два года назад самое важное в своей жизни, не считая сына, я продолжал… продолжал терять себя. Все эти два года я не понимал этого. Я НЕ ПОНИМАЛ, что все мои усилия направлены на потерю самого себя. Все это время я умирал. Я был уверен, что я окружен мертвецами, а выходит наоборот. Тот парень… Ричи. Он посоветовал мне собирать гробы. А ведь я два года это и делал. Я делал гроб. Для себя. Очень старательно и вкладывая в это всего себя. Я думал, что танцую с мертвецами. Я ошибался. Это танец смерти заставлял меня двигаться в своем завораживающем круговороте. Это я, танцевал танец смерти».

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

ДА СВЯТИТСЯ ИМЯ ТВОЕ

«И каково же это, вот так, раз и все? И пустота. И холод. И нет ничего, за что можно было бы уцепиться — ни физически, ни мысленно. И мысли нет, откуда же ей взяться? И тело не твое уже. Ничье. Кошмар. Как тело может быть ничьим, вот сейчас мое, а через несколько мгновений ничье. Лежит и ничто не заставит его действовать. Просто кусок мяса, вырванный из общей картины жизни; холодеющий кусок мяса, по стечению обстоятельств больше не имеющий никакого места в мире, просто выброшенный на обочину. А вокруг живые. Живые тела, и они что-то говорят, наклоняются и прикасаются к тому, что еще совсем недавно было тем же, что есть они; делило с ними землю и небо, думало о тех же вечных проблемах, дышало тем же воздухом. Было таким же маленьким и беззащитным существом, изо всех сил сопротивлявшимся механизмам мясорубки жизни. Не вышло? И был мотив, и не было мотива; было что терять, и не было; было страшно, и было все равно. Был, а теперь нет. А мир есть. И жизнь есть. И будет. И ничто не изменилось, и не могло измениться. Земля вращается, солнце светит, цветы цветут. Та же дорога, по которой каждый день шла домой; те же люди, которых каждый день встречала по пути. А вон тот магазинчик, в который заходила каждый вечер, и тот же продавец. Интересно, вспомнит он ту, которая так часто заходила к нему за молоком и печеньем? Конечно, вспомнит… вскользь… может даже остановится на этом воспоминании, и поразмышляет на затертую тему, типа «такая молодая, все впереди, столько шансов и возможностей, вот бедняжка». Тот же солнечный луч заглянет утром в окно спальни, чтобы проверить проснулась или нет, и не найдя привычного лица пойдет смотреть в другие окна. Та же луна, будет ждать каждую ночь новых откровений и мыслей — смешных, очень смешных, иногда интересных; а не дождавшись, не сильно и расстроится. Та же сколотая тротуарная плитка у подъезда будет злорадно ждать, когда же вновь споткнусь об нее, в сотый раз о ней не вспомнив. Это все есть, а меня нет. Как же это так? Даже паук в туалете остался, тот самый ужасный паук, покончить с которым не хватало смелости. А меня нет. Кошмар… как же это осмыслить? Был и нет, а? Это я такая тупая, что не могу этого уяснить? Ну вон идет человек живой, а завтра его не станет, допустим… и что? Что я подумаю? То же, что и продавец в магазине обо мне, это точно. Подумаю «умер, жаль, но все умирают, все там будем, от этого не уйдешь, у каждого свое время, каждому свой час». И еще про сотню людей я бы подумала так же, и не только я. Да… но Я-то? Как это так, что МЕНЯ нет, а все по-прежнему? Как это так, что больше нет МОИХ мыслей и переживаний, МОЕГО мировоззрения, такого «особенного и уникального», МЕНЯ нет, а? Это вообще как? А где же я? Где? Где еще можно быть, если только не здесь? В лучшем мире? В худшем мире? Нет, я хочу быть здесь, рядом с вами. Это же я. Как это МЕНЯ больше нет? Да вы, верно, рехнулись. Я ведь помню, что думала о любимом сериале, и о том, чем перекусить, и что надеть на себя вечером. Когда это было? Пять минут назад. Или нет? Или час назад? Или сутки? Почему мне кажется, что я на расстоянии вечности от этих воспоминаний? Что? ЧТО?! То окно, в которое каждое утро заглядывал луч солнца, и сквозь которое я смотрела на луну? Нет же. НЕТ! Здесь какая-то ошибка. Это была просто игра воображения, безобидная игра воображения, в которую мозг независимо от нас может начать играть в минуты безделья. Или? Ага. Мать орет и бросается на стены, рвет на себе волосы, падает ниц и сквозь крики можно разобрать «не верю». Телефон, выпавший из руки отца и его пустые глаза, в которые медленно вползает ужас, одновременно со слезами. Вот это действительно страшно. Так это все? Вот так? Но ведь мне от одних этих мыслей уже становилось страшно, и я в панике гнала их от себя, твердо осознавая в себе жажду жизни. Да, было плохо и тяжело. Было больно, очень больно, порой невыносимо больно, и хотелось кричать и бежать прочь, чтобы унять эту боль. Было страшно, очень страшно представить, что эта боль не пройдет, а останется в душе навсегда, искалечит ее и погубит нравственно. Но ведь… так когда? Могла ли эта мысль пустить корень столь глубоко? Мог это быть импульс, с которым я не смогла справиться? Или же это был логический конец, к которому пришел мой разум, независимо от тех мыслей и идеалов, на фоне которых он бродил? Так вот как. Вот он — апофеоз безнадежности… а я-то думала, что апофеозом были уже мысли о смерти. Как же я ошибалась, думая, что я далеко от нее, и не прикасаюсь к ней, когда лишь думаю о ней.

Ладно, хорош себя накручивать. И так есть о чем подумать. Два часа еще, два часа… Чем заняться-то? Дождь передавали на сегодня, так и будет — духота невыносимая».

Так думала двадцатилетняя Лилия, красивая девушка с вьющимися черными волосами, спадавшими ей на плечи, и ясными карими глазами, в которых в данный момент читалась глубокая тоска. Она сидела на центральной аллее улицы Чехова, в пятидесяти метрах от храма, и немного склонив голову смотрела в пространство перед собой, не пытаясь на чем-либо сосредоточиться.

«Может, сходим перекусим? — продолжала размышлять девушка, и тут же, вздернувшись, она беззвучно засмеялась. — Вот же сука, перекусить она захотела. Вкусного чего-нибудь, наверное, захотелось? Может в пиццерию зайдем, а? О, неет… я знаю лучшее место. Бар в трехстах метрах отсюда, прямо напротив детского сада, а? Пойдем, позавтракаем от души. Нет, лучше все сделаем и уж тогда непременно зайдем, сто процентов. Возьмем шампанского! Вот это я придумала, просто супер, черт! Отметим как следует, и завтра продолжим, и послезавтра. А по сути, отмечать будем до конца жизни. До конца долбаной жизни.

Прыжок в окно — это отвратительно. Что-то мне подсказывает, что лишь одна мысль будет сопровождать во время полета — четкая и ясная мысль: «что же я наделала?» Летишь и ждешь удара, ждешь и вот оно — всепоглощающая боль. Интересно, как долго придется ее чувствовать — боль, кричащую во всех уголках тела, невыносимую и необъяснимую. А если спасут? Ведь спасают же, и многих спасают. Соберут конструктор и на тебе — живем дальше. Просыпаешься в реанимации и боль. Ведь такую боль хрен снимешь, ну это ладно. Интересно другое: вот я решила, прыгнула, лечу, и вдруг: «Что же я наделала?» И отчаяние, и молитва все вернуть, и все это вихрем в голове. Затем удар, боль, неизвестность… и вот я просыпаюсь, волею судьбы и талантом хирургов, получившая то, о чем в предсмертной панике просила в последние секунды жизни. Каково же оно? И пойму ли, чего же, в конце концов, я действительно хотела? И вот спустя полгода или год, я на своем кресле, которое теперь станет моим спутником до конца — хорошо еще в кресле — покидаю больницу и отправляюсь влачить свое существование. И что? Хорошо это, или плохо?

Нет, прыгать точно не стоит. В любом случае, все варианты отзываются пошлостью и извращенством. Пуля? Мозги отмывать кому-то придется. Везде грязно, короче. Не улыбнуться нам перед отправкой в последний путь. И вряд ли эта улыбка вызовет чей-нибудь интерес, — тут Лилия улыбнулась и покачала головой. — Жесть, ну его нахрен. Я ведь венец природы, самое прекрасное создание на планете. Я — человек. И неужели я смогу взять и собственноручно опорочить эту красоту? Нет. У меня не хватит наглости. У кого-нибудь хватит, но не у меня. Не думаю, что те, кто на это способен, много об этом размышляют. Как делаю я. Это вот так, сидишь и, понимая, что через три минуты тебя уже не будет, думаешь о чем-то ненужном и совершенно постороннем, а пальцы в это время заряжают патрон в барабан. Зарядила, а потом сидишь и смотришь на него, и тут уж, наверное, понимаешь, что вот он — конец. Медленно подносишь к виску, или к сердцу, куда там решила… большой палец отводит курок, указательный ложится на спусковой крючок. Ладонь вспотела, и крепче сжимает рукоять… и тут сердце начинает выпрыгивать из груди, начинает кричать «Остановись! Оглянись! Прошу тебя!» И то ли прислушавшись, а может с издевкой, оглядываешься. Взгляд падает, может, на какую-то фотографию, может устремляется в открытое окно и мысль цепляется за что-то, сердце отступает в надежде, что сейчас случится перелом. Но вот глубокий вздох и…

Нет, прав был старина Шекспир: «Мириться лучше со знакомым злом, чем бегством к незнакомому стремиться». Профессиональный актер должен играть роль до конца, даже если играет в театре абсурда. Интересно, что в итоге все сводится к весьма простому объяснению: весь жизненный путь — это всего лишь путь на эшафот. Путь приговоренного к смерти. А ведь, в таком случае, глупо не согласиться с концепцией первородного греха. Осужденный на смерть не может быть безгрешным.

Ладно, — девушка встряхнула головой и провела ладонями по лицу, — что за чушь лезет в тебя, а, тупая голова? Хочешь меня окончательно с ума свести? Сейчас это не так и сложно, и ты это чувствуешь. Да… вот оно как… вот значит как. Вот он, эгоизм. Страшно? Страшно. Страшно даже думать, да? Да, страшно даже думать. А забрать? Забрать не страшно? Очень страшно. Но не так, да? Примерно так же. Но все равно не так? Нет, значительно сильнее. Ай, не ври. Не вру. Выбирать не приходится? Отстань. Все, хватит! Хватит пустых и ненужных размышлений, все и так предельно ясно, все само собой становится на свои места, и пустое полоскание мозга тут не лекарство».

От этих размышлений Лилию оторвал звук тихого и приятного голоса:

— Что же тебя так расстроило, дочка?

Только тут девушка почувствовала, что из ее глаз текут слезы. Она отерла их ладонями и подняла взгляд, которому предстала приятная женщина лет пятидесяти с добрым взглядом голубых глаз.

— Да… это так, пустяки, — ответила Лилия.

Женщина тем временем присела рядом.

— Ты же не против, я надеюсь? Не помешаю? — спросила она.

— Нет, нисколько.

— Ужасно душно, — произнесла незнакомка после минутного молчания, протирая лицо салфеткой.

— Да, скоро польет, — ответила девушка, взглянув на небо.

— Ничего, дождь — это хорошо. Дождь умывает землю, и лицо человечества умывает. Все, конечно, не отмоет, но много всего плохого забирает с собой. Когда я была молода, я очень любила гулять под дождем. Под легким, конечно, не под ливнем. И чувствовала я тогда, как тоска, достигая своей наивысшей точки, затем стремительно уходит, оставляя в душе ощущение теплой пустоты, которую необходимо заполнить чем-то хорошим и светлым.

— Тоска — это плохо, — ответила Лилия, улыбнувшись женщине. — Я считаю, надо воспитывать в себе отрицание тоски, на мысленном уровне. Конечно, на эмоциональном уровне от нее порой никуда не денешься, но у нее есть одно отвратительное свойство: тоска переходит из эмоции в мысль, и становится навязчивой идеей, и тогда от нее уже никуда не денешься. Будешь постоянно к ней возвращаться и, в конце концов, сожаление к себе станет неотъемлемой частью мировоззрения.

Лилия замолчала, заметив улыбку на лице женщины и немного смутившись, посмотрела себе под ноги.

— Наверное, ты права, — утвердительно покачала головой ее собеседница. — Меня, кстати, зовут Джулия. Джулия Кросс.

— Очень приятно, Лилия Вербраннт, — и приободренная похвалой женщины, девушка продолжила: — Мне вот кажется, что алкоголики всегда начинают с тоски, а заканчивают белой горячкой.

— Возможно. Одиночество, нереализованность, крах надежд, неудачи в любви — все это источники тоски. Жаль.

— Да что толку жалеть. Жалостью ведь не поможешь. Мне кажется, все люди, которые попадают в неприятные ситуации, ждут простого понимания, или ждали… да не дождались. А под пониманием многие разумеют жалость, ошибаясь в том, чего от них хотели… — Лили помолчала и усмехнулась. — Вы ведь простите мне мои попытки выглядеть умной перед вами, у меня такая слабость — строить из себя мудрую перед старшими в двадцать лет.

— Это очень похвальная слабость, — женщина усмехнулась. — Конечно, если это не пустое бахвальство, но твои мысли не лишены логики. А двадцать или восемьдесят, особого значения не имеет. Мне нравится иногда общаться с молодежью, и я понимаю, что вы не такие беспутные, какими вас рисует и представляет большинство моих сверстников. Мир держится на гармоничном сочетании в себе умных и глупых в определенных пропорциях, и если мир до сих пор стоит, и более того, движется вперед, значит, этот закон еще работает.

— А мне нравится иногда общаться с людьми вашего возраста, и я понимаю, что вы не такие скучные и сварливые зануды, какими вас рисует и представляет большинство моих сверстников, — улыбнулась девушка, — простите…

— Все хорошо, — улыбнулась в ответ ее новая знакомая. — Ты сдудентка?

— Да, учусь на втором курсе. Но я не из Санлайта, я выросла в Трэстоне. Это маленький провинциальный городок…

— Да-да, я знаю.

— Абсолютная дыра, и делать там нечего. Мне стоило немалых усилий сломить сопротивление отца на пути сюда.

— Ну, а как ты хотела, отпускать детей — это всегда тяжело.

— Там другое дело. Если б вы знали моего отца, то поняли бы, в чем дело. Одним из его безоговорочных условий был запрет на жизнь в общежитии, поэтому он снимает мне однокомнатную квартиру. Мол, в общежитии я однозначно свяжусь с наркоманами, проститутками и… короче, закончу не с дипломом, а с букетом грехов. Кстати, он в отличие от вас, считает всю современную молодежь наркоманами и проститутками. Все, чем живет и к чему стремится молодежь, пусть даже это будет технический прогресс — все это «от дьявола». Вот так. У вас есть дочь?

— У меня внучка. Сын и внучка. Сейчас покажу, — женщина достала из кармана смартфон и показала Лилии фото своей внучки — маленькой кудрявой блондинки лет пяти. — Это София.

— Она очень милая, — улыбнулась девушка и поскорей отвела взгляд. Джулия Кросс не заметила этого и продолжала смотреть на внучку, держа смартфон так, чтобы он попадал в поле зрения девушки.

— Это фото с ее пятого дня рождения. Мы с мужем подарили ей котенка — она давно просила у родителей, но подарили мы. Я считаю, детям нужно расти с животными, это воспитывает в них ряд положительных качеств, хотя бы элементарную заботу о ближнем, нежность, доброту.

Лили машинально взглянула на фото еще раз и задержала взгляд. Девушка почувствовала, как комок подступает ей к горлу, но не смогла отвернуться. Она видела перед собой счастливое и улыбающееся детское лицо, предметом радости которого был в тот момент кот. Как могла быть любая безделушка, или игра, или просто доброе слово. Она видела перед собой маленького человека, для которого весь мир сейчас состоял из добра и любви, сердце которого еще не могло воспринимать ничего кроме любви, и даже обиды и боль оно воспринимало еще исключительно через любовь. Видела человека, которому надлежит в будущем вступить в тот мир, в котором кроме любви и добра, он рано или поздно встретит и познает — и от этого никуда не уйдешь, — ряд мыслей и чувств, которые с любовью не имеют ничего общего. Видела человека, в жизни которого наступит день, когда и ему самому придется проявить жестокость, мотивом которой может послужить множество аспектов. Видела человека, которому предстоит жить в том же мире, в том самом мире, о котором у Лили уже было некое представление, и, как это не прискорбно, девушка понимала, что и у этого человечка искренность улыбки будет меркнуть под давлением неумолимого времени. Видела человека, которому она бесконечно желала счастья, даже неосознанно, а подсознательно. И в ее голове вновь возник ее главный вопрос, который уже тысячу раз приходил к ней, и который она тысячу раз гнала от себя, хоть и прекрасно знала ответ на него. Вопрос цены. Сердце девушки вдруг больно защемило, и из глаза выкатилась новая слеза, она постаралась проглотить комок в горле и при этом судорожно дернулась. Женщина заметила это, медленно убрала смартфон в карман и пристально посмотрела на Лили, которая продолжала смотреть в то место в пространстве, где недавно видела фото маленькой Софии. Но на самом деле — и это было заметно — сейчас ее взгляд был устремлен внутрь самой себя, и блуждал в потемках собственной души, в поисках чего-то, что вернуло бы ей покой.

— Скажи мне дочка, что с тобой случилось?

Лилия вышла из оцепенения, и искоса взглянув на женщину, ответила с горькой усмешкой:

— Не думаю, что это хорошая идея.

— Почему так?

— Да просто… вы не поймете, — девушка резко заглянула в глаза собеседницы.

Джулия глубоко вздохнула и, отвернувшись от Лилии, сказала:

— Позволь мне сказать тебе несколько слов о понимании, если ты не против?

— Нет, я выслушаю.

— Так вот, понимание… не подумай, что я с высоты своего возраста сейчас буду перед тобой претендовать на вселенскую мудрость, но сдается мне, о понимании я кое-что могу сказать. Так вот… никто и никогда, и ни при каких обстоятельствах, не поймет тебя так, как бы ты действительно этого хотела. Это именно тот случай, когда каждый из нас один, и нет никого, кто разделит с тобой эту участь. Даже самые любимые люди, даже люди от которых ты чувствуешь беззаветную любовь, не смогут вполне удовлетворить тебя в плане понимания. Наверное, так задумано. Но так и есть. К этому нужно быть готовым — так, как ты хочешь, тебя не поймет никто. Тут уже разница в степени понимания, и ее нужно тонко различать, потому что в своей жизни ты встретишь людей, которые даже не захотят тебя понимать, встретишь тех, кто попробует тебя понять, и встретишь того, кто действительно захочет тебя понять. Ты понимаешь, о чем я? Но даже этот человек, который захочет тебя понять, он не сможет этого сделать сполна, как бы он ни старался. И слава богу, и хвала небесам, если у него получится проникнуть в твои мысли, хотя бы, на пятьдесят процентов. Если ты встретишь человека, который захочет тебя понять и который сможет сделать это наполовину, никогда и никуда не отпускай такого человека. Большего ты не найдешь, хоть обойди все землю. Прожить жизнь с таким человеком — это огромное счастье и большая редкость, и рядом с таким человеком начинаешь понимать, что большее понимание тебе и нужно, что большее — это уже чересчур, что и пятьдесят процентов порой слишком. И будешь удивляться, откуда же это он столько знает о тебе и так тонко тебя чувствует. Но в то же время, в тебе всегда будет сохраняться некий островок всеобщего непонимания, всегда. И на этот островок так никто и не высадится, как бы ты этого не желала. Это и есть то, что мы называем «личность». Это как отпечатки пальцев и слепки зубов. Мы одни в своем понимании, поэтому прежде чем ты скажешь человеку «ты меня не поймешь» ты должна знать и осознавать, что и ты никогда не сможешь его понять. Поэтому все, что нужно, я повторяю, это просто распознать того человека, который действительно хочет тебя понять… или, хотя бы, готов выслушать.

— Порой это тоже дорогого стоит, — ответила Лили. — А про понимание… я обдумаю вашу теорию, правда.

Женщина помолчала и продолжила:

— Когда я тебя увидела, я сразу поняла, что тебя что-то очень сильно тревожит. И сейчас я это чувствую еще сильнее, не знаю почему, на каком-то подсознательном уровне. Но что-то очень нехорошее происходит в твоем сердце, то, с чем ты сама не справляешься, но боишься поделиться этим, потому что, да, ты знаешь, что в итоге останешься с этим один на один.

— Это, конечно все очень мило, — улыбнулась девушка, — но не понимаю, чем я заслужила такое участие?

Кросс улыбнулась доброй улыбкой и ответила:

— Дочка, очень скоро ты это поймешь. Знаешь, мне действительно жутко от мысли, что через пятнадцать лет моя внучка будет сидеть одна, накануне дождя, на безлюдной аллее рядом с храмом, будет плакать, и от нее будет исходить практически осязаемая тревога. И в то время, когда проявить участие будет наименьшим, что можно для нее сделать, со всех сторон она будет окружена равнодушием.

— Спасибо. Не думала, что такие люди, как вы, еще существуют? — вновь искоса поглядела Лилия.

— Их больше, чем ты думаешь.

— Вы знаете, Джулия, я бы очень хотела быть на вас похожей, вы очень добры.

— Я чувствую, что у тебя тоже большое сердце.

— Если б вы только знали, как вы ошибаетесь, — усмехнулась девушка. — Я большая грешница.

— Ну, все мы не без этого. Куда ж мы без греха. Скажу тебе честно, я вкусила все семь смертных грехов, некоторые по нескольку раз, и не могу дать никаких гарантий, что история не повторится. Но как бы там ни было, хоронить заживо себя не собираюсь.

Лили вздохнула.

— А я убить хочу, — сказала она.

— Мысль о преступлении — это еще не преступление.

— Но моя мысль будет приведена в исполнение, — девушка смотрела себе под ноги.

— И… кто же жертва? — женщина попыталась, чтобы ее голос звучал бодро, но Лили заметила, что ее слова не оставили равнодушной собеседницу.

Девушка вздохнула и, положив правую руку на живот, подняла взгляд в небо.

— В таком случае пообещайте мне, что не будете давать никаких советов. Раз уж вы так хотите послушать мое нытье, то просто выслушайте. Но не нужно ничего объяснять и ни в чем убеждать. Вряд ли это поможет, я думаю вам хорошо известно, что такое юношеский максимализм, и сломать его, все равно, что на велосипеде атаковать танк.

— Договорились, — ответила Кросс.

— Я беременна, — сказала Лилия, продолжая глядеть в небо, и на последнем слоге ее голос слегка дрогнул. — Я беременна и завтра, примерно в это время подпишу согласие на аборт и приму первую таблетку. И пути назад уже не будет. Вот так вот.

Женщина пристально смотрела в лицо девушки. Та хранила молчание.

— Если ты так говоришь, значит, хочешь оставить путь к отступлению.

— Это не имеет особого значения. Потому что отступать мне некуда.

— А где же отец ребенка?

— Отец сказал, что я шлюха, каких мир не видел, и что он к этой беременности не имеет никакого отношения. Чтобы я убиралась и больше никогда не попадалась ему на глаза, чтобы решала свои проблемы так же, как и приобрела, и с тем, с кем приобрела. Ну, это в двух словах. И да… не называйте, пожалуйста, плод ребенком, мне не по себе становится. Это еще не ребенок, это просто плод, на то и разрешены аборты.

— Я уверена, что парень еще передумает, — тихим голосом произнесла женщина.

— Даже если бы он передумал прямо сейчас и стоял тут на коленях, для него в этом плане уже все кончено, однозначно.

— И ты все хорошо взвесила и все обдумала?

— Да, — девушка поморщилась, — но тут и думать-то особо не о чем, все предельно ясно. К одинокому материнству я не готова.

Женщина придвинулась ближе и обняла девушку за плечи.

— Солнышко, я прошу тебя, не делай поспешных выводов, — искренним участливым тоном говорила женщина, — ты даже не представляешь, какого счастья ты себя можешь лишить по собственной воле. Быть матерью — это самое большое счастье и радость…

— Мы же с вами договаривались, — Лилия повела головой.

— Но я не думала, что все настолько серьезно, — протянула Джулия, не выпуская девушку из объятий.

— Дайте угадаю… вы думали, что я поссорилась с парнем или страдаю от безответной любви, — через силу улыбнулась Лили.

— Ну, разумеется. О чем же еще страдать в двадцать лет? Ну что же это такое? А родители? Ты что, не сказала родителям?

Лилия усмехнулась.

— Это было бы последним, на что бы я решилась в данной ситуации.

— Это большая ошибка с твоей стороны.

— Вы… вы просто не знаете, что это за люди. Там все настолько запущено, что… если честно, не думаю, что их реакция будет сильно отличаться от реакции урода с которым я спала. Хм…

— Сколько же ему лет?

— Двадцать шесть.

— Да уж… взрослый мальчик. Даже мальчишка.

— Не думала, что будет интересно, но все же, что же вы сейчас обо мне думаете? — девушка осторожно взглянула в глаза Джулии. — Думаю, что в глубине души вы меня осуждаете и даже презираете, ведь такова природа людей.

— Ну что ты, милая! — и женщина еще крепче обняла Лилию. — У меня нет никаких прав, и тем более оснований, чтобы презирать тебя. Хоть душой, хоть разумом. Ты же просто несчастный, бедный человечек, обманутый и брошенный на съедение собственным страхам. Я даже не могу представить, что ты сейчас чувствуешь, и через какую боль и душевные страдания тебе приходится проходить, потому что признаюсь, не была в такой ситуации. Но родители? Родители всегда есть родители. Скажи маме, если боишься признаться отцу. Любое сердце смягчается от слез родного ребенка. Да и не верю я, что жестокие люди могут воспитать достойного человека.

— Что за бред? — качая головой, и с нотой раздраженности сказала Лилия. — Вы меня даже не знаете. Все что вы знаете — это то, что я спала с каким-то придурком, и залетела от него. Не удивлюсь, если вы подумаете, что в тот момент я была под кайфом или пьяная, а сейчас хочу избежать последствий. Вы просто логически не можете называть меня достойным человеком, это… это так, просто слова.

— Это не просто слова, — ласково отвечала женщина. — Это не просто слова, и ты действительно достойный человек. Знаешь, почему? Потому что, самое главное — это то, что ты не хочешь избавляться от ребенка. От плода, если хочешь. Я это чувствую, честное слово. Дух материнства уже овладел тобой, — тут она поцеловала Лили в макушку. — Ты просто напугана, и это абсолютно объяснимо. Любая незапланированная беременность — это огромный стресс и испуг, даже если рядом любящий человек, который может утешить и поддержать; а у тебя вообще катастрофический случай. Ты напугана и ты одна, и ты не знаешь что делать. И тебе не с кем посоветоваться, чтобы принять правильное решение. Но ты не хочешь делать аборт, не хочешь. Если бы действительно хотела — ни за что не сказала бы мне об этом. Ты хочешь сохранить ребенка, но боишься; не знаешь, что и как ты с ним будешь делать. Потому и принимаешь опрометчивое и единственно неверное решение. Ты должна сказать родителям, пересилить этот страх, они тебя поймут. В крайнем случае, позлятся, да и то вряд ли — на такое не злятся. Только…

— Я уже сама вправе принимать решения, — перебила девушка.

— Ты принимаешь решение, о котором в дальнейшем сильно пожалеешь. Подумай о последствиях, это ведь психологическая травма на всю оставшуюся жизнь. Сможешь ли ты справиться с этим?

— Ай, ну ладно… — вновь раздраженно перебила Лилия. Она чувствовала, что пора прервать этот душещипательный разговор, который раздражал ее все больше и больше, но подсознательно не могла этого сделать. Что-то в ней противилось этому и заставляло продолжать беседу, хоть добродушная Джулия Кросс все больше напоминала ей восторженную посредственность, уверенную в нерушимости своих бесконечно банальных убеждений. — Не нужно драматизировать. Это просто медицинское вмешательство, через которое проходит каждая пятая женщина, или как там? Что теперь, крест ставить на всех? Это еще не ребенок, не человек, это просто плод, и аборт не убийство.

— Дочка, но ведь ты сама себе противоречишь. Две минуты назад ты сказала, что хочешь совершить убийство и считаешь себя потенциальной убийцей. Я бы не стала с тобой разговаривать, если бы чувствовала, что твое решение твердое и не подлежит сомнениям. И что ты не жалеешь о том, что хочешь сделать. Но я ведь вижу, что ты хочешь сохранить ребенка. Я знаю, что ты его уже представляла, представляла его в коляске, представляла его спящим, представляла, как поведешь его в первый класс. Ты же ведь уже его любишь? Признайся в этом, — женщина ослабила объятия и теперь просто держала Лили за плечи, глядя ей в лицо.

Около минуты продолжалось молчание. Лилия не поворачивала голову в сторону своей новой знакомой, и вновь устремила взгляд в небо. К своему удивлению, она обнаружила, что не ожидала такого вопроса, а когда услышала, подумала, что ответит значительно быстрее. Но слова застряли в горле, а мысли хаотично забегали в голове, в попытке уйти от вопроса, странным образом напугавшим мозг.

— Нет, — в конце концов, выдавила из себя девушка. — Нет, не люблю. Вы просто хотите нажать на сентиментальность и вызвать во мне добрые чувства, но ни к чему хорошему это не приведет. Сейчас всю сентиментальность я запрятала глубоко внутрь своей души и мыслю рационально. И аборт — это верное решение в данной ситуации, что бы там ни было сказано.

— Ну, если ты такая рациональная, ответь, почему ты не скажешь о том, что случилось родителям?

— Да что вы заладили с этими родителями? — через силу улыбнулась девушка.

— Да монстры они у тебя какие-то? Или совсем бессердечные? — воскликнула женщина.

— Они… — девушка опустила взгляд. — Они фанатики.

— Не поняла.

— Религиозные фанатики. Не просто верующие, как нормальные люди. Вы, кстати, верите в бога?

— Да, — немного растерянно ответила Кросс.

— Я тоже. Но я верю как нормальный, адекватный человек. Я использую религию как духовное приложение к своему внутреннему миру, как что-то, что может сделать меня лучше и… не знаю, может сильнее. Но я не использую веру как единый закон, которому нужно следовать слепо и бездумно. Я и так прекрасно знаю и вижу, что хорошо и что плохо, что причиняет боль и страдание, и что вызывает доброту и сострадание. Если уж на то пошло, то бог мне друг, но никак не учитель, а религия не инструмент для самоконтроля. А для них… для них религия — это именно инструмент контроля. Как ловко я подобрала выражение. И этот инструмент в их руках, в руках отца, если быть точной, принимает вид грозный и устрашающий. Вовсе не вид благородного закона и добродетельного начала. А вид извращенной идеологии и больного, порочащего ценности безжалостного молота, готового сокрушить вдребезги все, что покажется ему неугодным, — девушка говорила медленно, сдавленным голосом, словно подыскивала слова, хоть все это она и говорила самой себе сотню раз.

— Жизнь каждому промыла мозги по-своему, — сказала женщина, тоже опустив взгляд под ноги.

— Это точно, — улыбнулась Лилия.

— Но если они у тебя такие религиозные, то тем более, они тебя поймут и ни за что не позволят прервать беременность, это ведь один из страшных грехов в понимании верующих людей.

— Вы не поняли… не надо путать верующих и уродующих веру, это как вода и водка. Чистая вода — основа жизни, здоровья и процветания, и водка — мерзкая жидкость, внешне неотличимая от первой, но отравленная и сгубленная, одурманивающая, и, в конце концов убивающая. Вера моих родителей — это водка. Там уже нет места для истинного бога, там бог уже додумывается больным и извращенным непониманием действительности. Это помешательство под прикрытием веры, заключающееся в неадекватных убеждениях, что должно быть «вот так» и что «так велел бог».

— Но ведь… — попыталась заговорить женщина.

— Нет-нет, сейчас я вам в двух словах объясню, — вновь перебила Лилия. — С детства в жизни моей семьи все сводилось к какому-то странному… даже страшному, и непонятному богу. Все что делалось, все, что хотелось сделать, все, что нужно было сделать — все сводилось к этому богу, пророком которого в нашем доме был отец. То есть говорилось все от имени бога и Иисуса, но говорилось отцом. Говорилось отцом от имени бога, которого я реально боялась, который вселял в меня ужас и рубил на корню большинство мечтаний и интересов. Петь нельзя, рисовать нельзя, одеваться по-человечески нельзя, гулять допоздна нельзя. Можно ходить в воскресную школу, каждые выходные в церковь, молиться на еду. И самое главное — отец никогда не поднимал руку ни на меня, ни на мать, никогда. Но мы с матерью боялись его. Этот странный и извращенный бог, который овладел его мозгом, легко мог заставить его сделать это, только бы появился весьма подходящий повод. Да… от него всегда исходила, и сейчас исходит, сильная скрытая агрессия, которая может выплеснуться наружу, если его бог будет нами недоволен. Моя бедная мать — она… она овечка. Она любит его, я знаю, но и эта любовь неправильная, она создана на страхе, так что и любовью называться не имеет права. Она никогда не говорила и не скажет, но думаю, не раз она проклинала тот день, когда отдала ему руку и обрекла себя на служение псевдобогу. Вот так… — Лили прищурила глаза и помолчала несколько секунд, затем продолжила: — Лет в четырнадцать я перестала бояться этого бога. Перестала, потому что поняла, что его нет, а зачем бояться того, чего не существует. Я открыла для себя другого бога, открыла в своей душе без помощи святых писаний, нравоучений и бесконечных молитв. И вот этот бог и помог мне перестать бояться, и ведет меня по сей день. Выпускные экзамены я сдала блестяще, и двери всех университетов были для меня открыты. Не буду вдаваться в подробности, чего мне стоило вырваться из той церкви бога моего отца, коей стал наш дом; скажу, что только наш священник, которого я тайком уговорила, смог убедить отца, что образование есть дело богоугодное и не ведет к разврату и греху. В итоге, мы остановились на филфаке университета Санлайта, так как от Трэстона это был самый близкий вариант. Но мне было все равно — главное, было вырваться — и моя мечта сбылась. Что же до парней… брака и детей — скажу вам так: после окончания университета мой парень — обязательно из набожной семьи и знающий библию наизусть — приедет к отцу и попросит моей руки, после чего мы обвенчаемся. Мы переспим в первую брачную ночь, и у нас родится ребенок. Если мы захотим еще детей, нам вновь придется переспать, тем самым опять опустившись на самое дно нравственности, после чего должны будем долго и усердно замаливать грех. То, что вы сейчас слышите — это не пустые слова, и не голос обиженного детского сердца. Поверьте, все эти разговоры бесконечно велись в нашем доме, все это — вера и религия моего отца, от которой он никогда не отступится. Аборт для него грех, но выгнать, проклясть и опозорить дочь — нет. Я не знаю, расстроилась бы я от этого или нет. Просто мать не могу бросить. Никогда я не оставлю ее без помощи против этого пророка, а она никогда не пойдет против него. Я знаю его отлично, и знаю, что так и будет — скажи я про беременность, есть вероятность, что я больше никогда не увижу маму, — Лили снова помолчала несколько секунд. — И прошу вас, не комментируйте то, что я сейчас рассказала. Объективную оценку ситуации тут никто не сможет дать, кроме меня, потому что я знаю, о чем говорю.

Девушка начинала чувствовать моральную усталость от этого разговора. Она понимала, что все сказанное и услышанное, по сути, ничего не значит и ни к чему не ведет. В ее видении ситуации это было простое сотрясание воздуха, по окончании которого, она все равно совершит то, что посчитает нужным, а женщина, сидящая сейчас рядом с ней и проявляющая искреннее сочувствие, скорее всего к завтрашнему утру уже и забудет кто такая Лилия, как она выглядит, и что говорит. Небо над ними готово было в любую секунду разразиться дождем, и девушка подумала, что самое время распрощаться, но тут в ее памяти всплыло одно воспоминание, и она вновь заговорила:

— Я вспомнила одну историю, которую слышала около года назад, что-то она проявилась в памяти. Рассказывал ее один мой одногруппник. С кем эта история произошла, я не запомнила, но суть не в этом. Скорее, это просто притча, чем прошлая реальность. Короче, дело было так: один парень получил в наследство от отца клочок земли, жалкий клочок площадью может в сто квадратных метров, может и того меньше, с жалким сарайчиком, который должен был служить ему домом. И больше у этого парня ничего не было. Ничего, кроме колоссального трудолюбия и работоспособности. Он с небывалым энтузиазмом взялся за благоустройство своего участка, что-то там сеял, что-то собирал, что-то строил. Просыпался с рассветом и засыпал, когда уже просто падал от усталости, а когда не было чем заняться на своем участке, он нанимался к соседям, не брезговал никаким трудом, а деньги все откладывал, тратил только минимум на питание. И вот скопив некоторую сумму денег, он купил соседний участок площадью в сто квадратов и стал работать еще яростнее и усерднее; друзья его и знакомые утверждали, что был он словно одержимый в то время. Как бы там ни было, но через пять лет этот молодой человек был уже одним из самых успешных фермеров в округе. У него была земля, у него был скот, у него был дом, который он построил практически своими руками, и были собственные рабочие, которые уважали его как человека, боготворили как начальника и дорожили как другом. А вскоре в его деревню заехала в гости к каким-то родственникам девушка, недавно получившая диплом о высшем экономическом образовании. Знакомство, страсть, влюбленность, свадьба, любовь. И дела пошли у них еще лучше: трудолюбие мужа в совокупности с недюжинным талантом жены в организации финансов делали свои дела, и вскоре вся деревня превратилась практически в одно большое имение, принадлежащее семье тридцатилетнего фермера. Однако в обиде никто не был; повторю, помимо своих качеств работяги, он обладал и отличными человеческими качествами, и всегда был готов прийти на помощь и выручить ближнего. Ну и вот пришло время, и появился в семье первенец — мальчик. Счастью и радости отца не было предела, он уже видел, как его сын растет таким же трудолюбивым как отец, и умным как мать, как вбирает в себя лучшие человеческие качества, как продолжает и приумножает благосостояние семьи. Ребенок действительно рос неглупым, но все же не таким организованным как мать; не ленивым, но до отца в этом плане было далеко. В подростковом возрасте он был очень общительным и активным парнем, любил отдохнуть в обществе, но никогда не нарушал границы дозволенного. К матери и отцу он питал искренние любовь и уважение, в общем, рос обычным парнем, не впадавшим ни в какие крайности. Был в нем один недостаток, который волновал отца — отрицание авторитета денег. Глава семьи переживал, что это может сыграть с сыном злую шутку, и в то же время чувствовал на себе ответственность за это, так как сам не мог ни в чем отказать ребенку во время его взросления. После окончания школы парень поступил в какой-то столичный университет и вот тут его отец сделал ему первый — и, к слову, последний, — царский подарок — квартиру в центре города. Жизнь для родителей на ферме продолжала течь своим чередом, а вот для их чада, жизнь в столице резко заиграла всеми красками молодежной «богемы». Клубы, вечеринки до утра, алкоголь реками, ибо денег любящий папа давал немало и не был знаком с искушениями, которые могут ждать восемнадцатилетнего парня по приезде в столицу из деревни. Так шло два года, учеба давалась с трудом и не без помощи отцовского кошелька, привычные развлечения начали надоедать. Отец тем временем уже начал серьезно беспокоится о жизненных способностях своего сына, и все чаще впадал в уныние, в особенности, когда благодаря сплетням доносившимся из столицы некоторыми другими студентами, жизнь его сына стала обрастать все более волнующими подробностями, вплоть до задержания полицией. Мать убеждала отца, что все это лишь временно, и что все молодые люди проходят через юношеские перипетии судьбы, но и ей стало совсем неспокойно, когда стало известно, что в квартире сына был произведен обыск по подозрению в хранении наркотиков. И хоть ничего найдено не было и обошлось без последствий, но это уже был первый серьезный звоночек и долго ждать беды от своего любимого сыночка, родителям не пришлось. Как я уже говорила, пресытившись безобидными развлечениями, наш герой подсел на карты. Играть-то ему понравилось, азарта было не занимать, но вот с фортуной и талантом ему явно не повезло. С треском проигрывая, молодой человек стремительно терял деньги и также стремительно терял контроль. В общем, в конце концов, он проиграл квартиру. Ту самую квартиру, что подарил ему отец, купленную на деньги, заработанные потом и кровью, и не одним месяцем. Проиграл людям очень серьезным, и шансов отмазаться не было никаких. И вот, когда к парню начало приходить четкое осознание того, что он натворил, он впал в полное отчаяние и только тут начал понимать, насколько эгоистичной и бездарной была его жизнь последние два года. Месяц он шлялся по друзьям, а иногда и ночевал под открытым небом, но не мог решиться поехать домой и сообщить родителям о своей беде, зная, что этим он их убьет. И в то время, как любой другой мог бы запить и начать катиться на самое дно, молодой человек дал себе слово, что реабилитируется, что сможет стать не хуже своего отца, что сам, своими силами заработает себе на новое жилье и заставит родителей им гордиться. Усилием воли он принял решение рассказать матери и отцу правду; он не верил что его любимые родители, которые в нем души не чают, не смогут его простить, но был готов принять любые лишения и наказания, как со стороны отца и матери, так и со стороны судьбы. Не знаю подробностей той роковой встречи и объяснений, знаю только, что парня ждал серьезный удар: отец отрекся от него, выгнал из дома и отказал в каком-либо покровительстве. Выгнал со словами, что у него больше нет сына, и чтоб ноги его больше никогда здесь не было. Парень ушел, но не далеко; он верил и ждал, что гнев отца уляжется, позвонит мать и позовет домой. Но мать, как ни старалась, так и не смогла разжалобить мужа, тот был непреклонен в своем решении. Когда парень понял, что ждать нечего он сам вернулся и, встав на колени у окна родительской спальни, простоял так двое суток. Двое суток. Двое гребаных суток, он молча стоял на коленях перед окном отца; ни ел, ни пил, не обращал внимания на слезы матери, которая в истерике и мольбах носилась от старшего к младшему и обратно. Но… нет! Отец не изменил себе, он не простил. Он, наверное, просто в мыслях даже не мог простить. Он, который всю жизнь работал как раб, работал ради светлого будущего своей семьи, не щадил ни здоровья, ни сил, с утра до ночи. Думаю, для него это было просто чудовищное предательство, которое он действительно не мог простить, просто не мог найти в себе силы, чтобы простить такое. Ну а парень, испытав унижение, на третий день встал, попрощался с матерью, поклялся ей в том, что с ним все будет хорошо и что они будут общаться и видеться на стороне, отверг деньги которые мать пыталась ему всучить, и поклявшись никогда не простить отцу в ответ, навсегда покинул его дом. И исполнил обещание. Так же, как и его отец, но только в условиях города, молодой человек проявил большие способности и, начав с полного нуля, через пять лет был уже успешным бизнесменом, жившим в собственной квартире. С матерью он, как и обещал, регулярно виделся, ну а та, в свою очередь, разумеется, докладывала мужу обо всех успехах их сына, в надежде растопить ледяное оскорбленное сердце. И вот настал тот день, когда это произошло; поняв, что сын ничем не уступает ему в жизненной позиции и является его точной копией, а все ошибки являются предметом необузданной юности, и даже — признал он и это — недостаточным вниманием в воспитании. И вот он, сел и написал сыну письмо, уж не знаю, чем он руководствовался, приняв такое решение, думаю, что звонить просто побоялся. Думаю, когда он отправлял это письмо, то чувствовал себя не иначе, как монарх дарующий помилование, но через неделю получил ответ. Как же, вероятно, тряслись его руки, когда он распечатывал конверт и не представляю, что было за выражение на его лице, когда из конверта посыпались клочки его собственного разорванного письма. И все. И ни слова, ни полслова, никакого ответа. Сын был его точной копией, и отец понял это бесповоротно, понял, что прощения теперь придется ждать ему. Несчастная же мать и жена вынуждена была теперь с точностью до наоборот склонять сына в сторону милосердия, но, как и следовало ожидать, совершенно безрезультатно. Ну а здоровье старшего, всю жизнь работавшего на износ, вследствие такого удара, разумеется, пошатнулось, и через три года с ним случился удар, которого оказалось достаточно. Когда сын после звонка матери и новости о том, что отец умирает, мчал по трассе, выжимая из машины всю возможную скорость, отец был еще жив. Младший опоздал на десять минут, на десять гребаных минут. И как и восемь лет назад у окна спальни, он стоял на коленях у гроба вплоть до того момента, пока его не увезли на кладбище…

Лилия замолчала, глядя куда-то вдаль. Джулия Кросс продолжала держать правую руку на плече девушки и с жалостью смотрела в ее красивое лицо. В это время, с неба начали падать первые крупные капли, и стало ясно, что в течение пяти минут начнется дождь.

— Не знаю даже, почему я вдруг вспомнила этот рассказ, — вновь заговорила Лили, — наверное, просто в острые моменты мозг пытается убежать от самого важного и дает нам пищу для второстепенных размышлений. Но, скажите Джулия, как вы думаете, кто из них виноват, что на восемь лет они потеряли друг друга и помирились только после смерти одного из них? Кто не имел права отрекаться от родного человека?

— Я думаю оба, — ответила женщина.

— Оба, — утвердительно кивнула девушка. — А почему?

— Отцы и дети, — после недолгого раздумья пожала плечами женщина. — Таких ведь историй на самом деле множество.

— Вот именно… но я думаю дело в другом.

— В чем же?

— В том, что мы вообще не имеем права судить кого-либо из них и называть виновником ссоры, — считанный раз за все время разговора Лили посмотрела в глаза собеседнице. — Нам неизвестно ничего о тех бесконечных боях, которые им приходилось вести с самими собой и окружающей их действительностью на протяжении восьми лет. В подобных историях мы можем орудовать лишь общепринятыми критериями морали. Но именно эта мораль и отстраняет нас на бесконечно далекое расстояние от понимания истинной сути вещей. Вы понимаете, о чем я?

— Думаю, да, — грустно ответила женщина.

— Во многом нашими судьбами руководят обстоятельства, в которых мораль бессильна. Это трудно понять, пока подобные обстоятельства не коснутся собственной судьбы.

Начался дождь.

— Мои обстоятельства смогут меня оправдать, — сказала Лилия, вставая, — поэтому не вините меня. Я и сама себя смогу прекрасно обвинить.

— Я не виню тебя, милая, — ответила женщина, тоже вставая, — но надеюсь, что до завтрашнего дня ты изменишь решение.

Лили улыбнулась и обняла женщину.

— Спасибо вам огромное за сочувствие и сопереживание. Это было очень важным для меня, может, даже важнее чем мне кажется. Спасибо и прощайте.

— Прощай, моя девочка, — ответила женщина, выпуская Лилию из объятий. — Я в тебя верю.

И они разошлись в разные стороны.

Лилия пошла по левой стороне улицы Чехова, вниз по улице, где под укрытием раскидистых деревьев дождь не причинял особых неудобств, а зонта у девушки не было. Было без двадцати двенадцать, а к двенадцати она должна была явиться на прием к врачу. Тот самый прием. Она намеренно сказала Джулии Кросс, что все произойдет завтра, чтобы по возможности сократить количество стенаний, доводов и просьб передумать, в разговоре, который как девушке казалось, и так достаточно ее утомил. Лилия как раз успевала попасть в клинику, если по дороге не произойдет никаких непредвиденных ситуаций, но на девушку вдруг накатилась непонятная слабость и легкое головокружение, в коих она не преминула обвинить все ту же Джулию. Лилия вынуждена была замедлить шаг, и огляделась в поисках подходящего места, чтобы немного прийти в себя. Она подошла к входу в ближайшее здание, который был защищен от дождя навесом и, облокотившись о стену, закрыла глаза. Головокружение прошло, как только девушка выровняла дыхание, но вот слабость в ногах не отступала.

Откуда-то из глубины души в девушке начало подниматься раздражение, граничащее со злобой. Сначала Лили не могла дать ему объяснения, но уже через десять секунд поняла, что объектом этих чувств была не кто иная, как несчастная Джулия Кросс.

«Спасительница душ, — мысленно процедила Лилия, — целительница. Всезнающая и мудрая мать и бабушка. Какого черта ты лезешь, если все твои слова — это просто бред благополучной дуры? Сочувствующая… понимающая… что ты там говорила про понимание — никто и никогда не поймет? Так какого хрена ты лезешь в душу? Может тебе просто пища для сплетен нужна, чтоб сегодня за чашкой кофе с такой же лицемеркой перемыть кости молодой залетевшей шлюшке, без стыда идущей на аборт? Да, вашим благоразумным воспитанницам такое не грозит, вы ведь сумеете воспитать умную и рассудительную суку, у вас получится, вы ведь чистые и помыслы ваши не осквернены. Сука долбаная, откуда ты взялась…»

Тут девушке стало стыдно; в глубине души она понимала, что мысли ее и обвинения вовсе необоснованны, что женщина действительно хотела помочь хоть как-то, хоть словом, пусть и ничего не могущим изменить. Но, тем не менее, не прошла мимо, а уделила ей полтора часа своего времени, которое могла потратить с большей пользой для себя. Девушка улыбнулась и мысленно искренне попросила прощения у Джулии, и в этот момент четко осознала причину раздражения на эту женщину. Причиной было вовсе не то, что она сказала, а то, что не сказала. Лилия попыталась прогнать эти мысли, но они неотступно возвращались в ее голову, опиравшуюся о бетонную стену.

«Ну почему? Почему, если действительно ты так хотела меня утешить и помочь, почему не соврала? Ну, неужели, до этого так тяжело было додуматься, а? Просто соврать, просто выдумать историю длиной в тридцать слов и рассказать так, чтоб прозвучало убедительно; чтоб я тебе поверила, чтоб я разрыдалась. Просто соврать, что ты тоже прошла через это, что ты тоже была обманута и брошена, и что ты это сделала! И что спустя двадцать лет ни дня не перестаешь думать об этом поступке, сломавшем всю твою жизнь. Ну почему, Джулия, почему? Ты такая глупая, что не поняла, ЧТО я хочу от тебя услышать? Простую ложь. Сладкую ложь о том, что дня не проходит, чтобы ты не пожалела о том ребенке, который не был рожден; о том, что глядя на сына и внучку в твоей голове автоматически рисуется портрет твоего первого ребенка; о том, как ты каждый день видишь свое циничное лицо двадцатилетней давности, и равнодушное лицо врача; о том, как не дрогнула твоя рука ставившая подпись, и как дрожит теперь все тело при одном воспоминании о том дне. О том, через какие моральные и психологические муки пришлось тебе пройти, вплоть до запоев и наркомании. Почему? Почему ты не додумалась сказать мне все это? Почему? Потому что ты там не была. Ответ как всегда прост и гениален. Просто ты там не была».

Девушка оторвалась от стены и взглянула на часы. Было без восьми двенадцать, нужно было идти. Дождь не прекращался, но особых проблем на пути в восемьсот метров создать не мог. Лилия подняла взгляд на серое мрачное небо и, не понимая, что она хочет в нем увидеть, хоть инстинктивно понимала, что что-то хочет, смотрела ввысь секунд пятнадцать. И тут ее мозг все же зацепил эту ускользавшую мысль.

«Да разорвитесь же вы» — это был крик, настоящий беззвучный крик души, адресованный небесам — серым, мрачным и безучастным. Но либо так совпало, либо молитва Лилии была услышана — через три секунды прогремел страшный раскат грома, и вода с небес хлынула стеной. Загудели сигнализации машин, пешеходы в поисках укрытия кинулись кто куда, в частности под навесом здания — это была городская почта —к Лилии присоединились пять человек. Лило как из ведра, через минуту вода уже потоками стекала по улице.

Лилия смотрела на эту стену воды, чувствуя непередаваемый восторг, наполнивший ее душу. Она была потрясена до глубины души и отказывалась верить в то, что ливень начался сам собой. Нет, это ее молитва была услышана высоко на небесах, это ее неосознанный крик души, вырвавшийся из глубин ее подсознания, пробудил сострадание на небе и вызвал неистовый поток чьих-то слез.

«По мне плачут» — иронично подумала девушка, но восторг в ее душе усилился в два раза, он был готов вырваться наружу и заставить ее прыгать и плясать от радости, рыдать и вопить от счастья. Лилии неимоверно хотелось выскочить из своего укрытия и вымокнуть до нитки под этим ливнем, хотелось упасть на колени и, рыдая самой душой, начать пить эту воду прямо из луж, не обращая внимания на окружающих. Да, ей хотелось напиться этими небесными слезами, падавшими по воле ее зова, хотелось целовать эту воду и смешать ее со своими слезами восторга и благодати. Красивое лицо ее сияло светом радости и счастья, и было способно заменить свет солнца, не пробивающийся сквозь тяжелые серые тучи. Никогда прежде она не чувствовала такой легкости в душе, такого чувства просветления и причастности к чему-то высокому и необъяснимому, причастности к наивысшей и могущественной силе, с которой ничто не могло сравниться в умении любить и сострадать. Все проблемы и переживания девушки сняло как рукой, она не помнила и не чувствовала ничего. Только чувство неземного счастья наполняло все ее существо, чувство полного покоя наглухо заглушило всю боль, и если бы сейчас у нее спросили, что такое боль, девушка бы вообще не поняла, о чем ей говорят и что это за слово такое — «боль». Лилии казалось, что она переживает катарсис, что рука Бога легла на ее плечо и что теперь она уже никогда не сможет быть прежней, чувствовать и мыслить как прежде. Одновременно она была уверена, что бредит, и была уверена, что сами небеса благословили ее и одарили ее судьбу своим прямым и ничем не завуалированным вмешательством. Слезы текли из ее глаз.

Не в силах больше сдерживаться она вышла под эти потоки воды и уже через пять секунд почувствовала, что голова промокла, а джинсы стали прилипать к ногам. И вдруг вся эта благодать и восторг исчезли в одно мгновение; исчезли не оставив в душе и тени; исчезли под прикосновениями ливня, который и вызвал их минуту назад. В голове девушки словно вспыхнула лампочка, и она рванулась обратно под навес.

— Да, не тот случай, — с улыбкой произнес какой-то мужчина, также нашедший укрытие у входа в почтамт.

Все недавние мысли и страхи одной волной вернулись к Лилии, и ее затрясло от злости. «Вот идиотка, это просто дождь, ливень, погодное явление. Погодное явление — слышала когда-нибудь об этом, а? Это когда идет дождь, снег, град, когда дует ветер, когда гроза, шторм. Знаешь что-нибудь об этом? А? Ты, идиотина, это вода льется с неба, понимаешь, круговорот воды в природе, слышала о таком? Взять бы тебя и головой в эту лужу засунуть, да посерьезней… Господи! Сколько время?»

Лилия с ужасом взглянула на часы, было без трех минут двенадцать.

— Опоздала, — прошептала она и почувствовала невероятное облегчение; почувствовала — но уже без помощи и вмешательства сверхъестественного, а исключительно собственным восприятием, — что ждала этого больше всего; весь день ждала чего-либо, что помешало бы дойти ей до конца. Почувствовала, что она счастлива забыть о предстоящем кошмаре хоть до конца дня, почувствовала, что действительно считает кошмаром предстоящий шаг. Почувствовала, что камень с поверхности души скатывается в глубину, чтобы начать медленно заползать обратно. Но это уже не сегодня… «Стоп, почему не сегодня? Быстро, собралась и пошла! Не сахарная, не растаешь. Давай, давай! Доводи до конца то, что задумала, быстрым шагом успеешь, на две минуты опоздаешь — не страшно. Ну же…»

Девушка сделала шаг вперед, но в нерешительности остановилась. Она понимала, что должна идти, но не могла. Сама себя не могла отпустить.

«Быстро!» — скомандовал голос разума. «Не могу» — ответил голос души. «Быстро… да-да, нужно идти, нужно с этим покончить и забыть».

Она вышла под ливень и быстрым шагом направилась в сторону клиники. Через десять шагов она поняла, что затея ее хоть и выполнимая, но крайне затруднительная. Одежда промокала стремительно, волосы уже были мокрые, вода стекала по лицу и заливала глаза.. «Нет, заболею, промокну до нитки, нет назад, не хочу… нет, вперед, высохнем, не умрем…» Она вновь остановилась, чувствуя себя так, словно принимает ледяной душ и, развернувшись, побежала обратно. «Нет, не стоит, промокну. Нет, сама судьба отводит, нет, не сегодня».

— Ну что ты мечешься, — вновь улыбнулся тот самый мужчина, — не страшно, если опоздаешь на пять минут, это же ливень — он скоро кончится. Успеешь.

— Это уже неважно, — улыбнулась девушка. — Сегодня уже неважно.

Лилия была счастлива и спокойна. Хоть и понимала, что это ненадолго, но чувствовала, что рада отсрочить решающий момент хоть на день. Была рада, что демону, пожирающему ее душу придется поголодать еще. Что демон по имени «совесть» не начнет свой пир уже сегодня.

Дождь окончился. Лилия взглянула на часы — пять минут первого. Девушка понимала, что быстрым шагом она дойдет за пять минут, что десять минут опоздания, вряд ли станут серьезной проблемой, что все еще можно устроить. Но она уже прекрасно знала, что сегодня этого не случится, что сегодня все кончено, что она сама себе не даст переступить этот порог, что не позволит этому случиться, какие бы доводы не приводил ей разум. Стоя, уже в одиночестве под тем же навесом, она наконец призналась себе, что пытается обмануть саму себя. Призналась, с болью и радостью, что не хочет прерывать беременность, что хочет сохранить плод, что хочет стать матерью. Обманывать себя уже не было ни сил, ни смысла — осознание этого факта всплыло истиной, не терпящей возражений. И она ответила честно на вопрос, который ранее задала ей Джулия Кросс — да, она уже любит своего будущего ребенка. И в глубине души она уже понимала, что не только сегодня, но и завтра, и послезавтра, и через неделю она не сможет сделать этот роковой шаг. Она понимала, что не сможет с этим жить; удивлялась и сравнивала себя с теми, кто решился на это. Приходила к мнению, что она малодушная и слабая, но ей было абсолютно все равно.

Чувствуя невероятную усталость, Лили покинула наконец здание почтамта и двинулась дальше по улице Чехова. Пройдя триста метров, она свернула на Иоганна Штрауса и пошла на север. Лилия снимала квартиру в доме на улице братьев Люмьер, параллельной улице Чехова. Ей очень хотелось выпить чаю, лечь под теплое одеяло и уснуть. И странное дело: девушка впервые заметила в себе настолько странное желание — странным оно ей показалось, именно от новизны — увидеть хороший, добрый и красочный сон. Уснуть и часа на два окунуться во что-нибудь беззаботное и спокойное, выдуманное ее собственным мозгом, окунуться в мир добра, таким, каким видит его сама Лили.

«Бедная ты моя, страдалица, — пожалела девушка саму себя, — наверное, все серьезно, если начинаешь искать добро во сне. Пусть так… так и сделаем»

Но этому не суждено было сбыться. Решив немного сократить путь с улицы Штрауса до улицы братьев Люмьер, Лилия свернула в короткий узкий переулок, длиной метров пятьдесят, абсолютно безлюдный в данный момент. Пройдя шагов пятнадцать, девушка не поверила своим глазам, когда увидела, что в другой его конец свернул не кто иной, как тот самый Марк. Тот самый Марк, с которым она встречалась последние три месяца, и который самым подлым образом бросил ее десять дней назад. Тот самый парень, который теперь был в ее душе воплощением и олицетворением мерзости, подлости и отвращения. И неумолимой ненависти, которая — и девушка понимала это — со стопроцентной уверенностью поселилась в ней до конца жизни.

Мысли в ее голове дико заметались. Что? Как? Куда? Свернуть? Развернуться? Идти прямо? Но переулок был таким, что свернуть было некуда, а если идти прямо, то встреча лоб в лоб была неизбежной. «О Господи! Да как же так? За что? Нет, только не разворачивайся, не смей тушеваться перед ничтожеством. Нет, его нет, впереди никого нет, поняла? Там пустое место, не смей сбавлять шаг, не смей даже на секунду притормозить, не дай ему выиграть даже в такой мелочи, не может пустое место ввести тебя в ступор. Ты выше этого, просто иди, даже не смотри, не смотри в его сторону, этой твари не существует на планете, она сдохла, ее нет…» — все это секундным вихрем пронеслось в голове девушки, и ей стоило колоссального усилия привести в исполнение посыл воли.

Марк был коренастым парнем выше среднего роста, симпатичный блондин с волосами уложенными ежиком, с надменным и наглым, даже хамским, выражением лица. Он шел в компании товарища, явно младшего возраста, которого Лили раньше не видела. Хоть девушка и не смотрела на них, но краем глаза заметила, как Марк, увидев ее, принял презрительный вид, шепнул что-то на ухо своему спутнику и оба засмеялись.

«Господи, дай мне сил, еще десять шагов и мы поравняемся… о нет… да за что же мне это? Боже, пять шагов… не смотри на него, только прямо… три… держись, прошу тебя, самую малость…»

— Привет, шлюха! — услышала она знакомый голос, прозвучавший сквозь отвратительный смешок и вызвавший в девушке рвотный позыв. — Работу нашла? Хаха!

«Нет, не обращай внимания на эту мерзость. Пустое место не умеет говорить, иди, просто иди…»

И тут она услышала возглас и тут же последовавший глухой удар, словно что-то тяжелое упало на асфальт. Девушка обернулась и увидела, что Марк лежит на спине и из носа его течет кровь. Какой-то парень в бейсболке, вероятно шедший за Лилией и услышавший оскорбление в ее адрес, встряхивая кистью правой руки, перешагнул через распластавшееся тело и, проходя мимо Лили, сказал:

— Уходи отсюда.

— Спасибо большое, — улыбнулась девушка.

— Не стоит, — ответил парень, не сбавляя шаг. — Уходи, я спешу, — добавил он обернувшись.

Но Лили не могла уйти. Вид униженного Марка, которого она ненавидела и презирала всей душой, пробудил в ней неистовую радость и чувство глубочайшей удовлетворенности. Она смотрела на то, как он при помощи своего дружка, явно испуганного произошедшим, сел на асфальте, вытирая разбитый нос — тут девушка отметила, что была бы счастлива, если бы нос был сломан, — и злорадная улыбка заиграла на ее лице. Чувство восторга, абсолютно противоположного тому, что она испытывала глядя на ливень, наполнило ее, обласкивая в ней чувства ненависти и презрения, побуждая подбежать и воткнуть каблук ему в глаз. Вид его крови вызвал в девушке ее жажду — она ясно это ощутила и даже немного испугалась такому порыву. Да, ей невыносимо хотелось, чтобы он чувствовал боль и унижение, ей хотелось видеть его растоптанным и уничтоженным. Не думая о возможных последствиях и не слыша внутренний голос, который кричал ей: «Не подходи, оно того не стоит! Не обращайся к пустому месту! Не трать эмоции на такое ничтожество!» — она приблизилась к нему и презрительно сказала:

— Да ты слабак во всем, как я погляжу.

— Да пошла ты на хрен, — не поднимая головы сказал Марк, сплевывая кровь.

— Мне так нравится видеть твою кровь, — тем же тоном продолжила Лили. — Ее вид просто пьянит меня, в прямом смысле. Только я хотела бы видеть тебя в луже крови, в которой бы ты захлебывался.

Парень встал, закрывая нос платком и насмешливо глядя в лицо Лили сказал:

— Ты — мерзкая шлюха! — он оторвал от лица платок и плюнул девушке в лицо. Развернулся и пошел прочь, сделав своему товарищу знак следовать за ним. Не оборачиваясь, он сквозь тот же презрительный смешок прокричал: — Твой спаситель еще не далеко, можешь догнать его и хорошенько отсосать в знак благодарности. — Он остановился и повернулся к девушке: — Потренироваться можешь на нас, как тебе?

Захохотав отвратительным смехом, Марк и вторивший ему малолетний отморозок, продолжили путь и через три секунды свернули с переулка на улицу Штрауса.

В состоянии шока, ничего толком не понимая, девушка достала из сумочки две влажных салфетки, вытерла лицо и отбросила их в сторону. Она оглянулась по сторонам, и тут чувство глубокой обиды волной захлестнуло ее. Лилия упала на колени прямо посреди переулка и, закрыв лицо руками, горько заплакала, и плачь этот перешел в громкие рыдания, вырывавшиеся из ее горла. Невыносимая душевная боль поглотила ее всю, от головы до пят, и отзывалась зловещим эхом отчаяния во всех уголках ее души. Казалось, что пространство вокруг обросло стенами и потолком, которые неумолимо надвигались на нее со всех сторон и с неба, жаждали раздавить ее душу и довести девушку до сумасшествия. Душа же, напротив, разрывалась и кричала, жаждала покинуть тело и унестись прочь, раствориться и исчезнуть в воздухе. Мозг отказывался воспринимать действительность и как будто отключился, предоставив инстинктам полную свободу действий. Единственную мысль он выдавал в девушке посредством желания — умереть. Умереть в эту самую секунду, неважно как, просто исчезнуть навсегда из этого мира, покинуть его и никогда больше не видеть. Умереть и все. Только умереть.

Но тут Лилия заметила, что в переулок кто-то сворачивает с той стороны, откуда ранее свернула она. Девушка вскочила и бросилась бежать в противоположную сторону. Она выбежала из этого проклятого переулка и бежала, куда глаза глядят, огибая редких прохожих, которые и сами сторонились при виде бегущей заплаканной девушки. Кто-то постарался даже ее остановить, но Лилия отмахнулась и продолжила бег. Она не смотрела куда бежит, не узнавала мест, хоть, несомненно, видела их сотню раз, так как жила неподалеку. Она сворачивала в какие-то дворы, пробегала через них, выскакивала на проезжие части, слышала сирены машин, перебегала дороги, миновала какие-то улицы и переулки, вновь забегала в какой-то двор и покидала его. Она задыхалась от давивших ее рыданий, слезы текли из ее глаз, всхлипывания и вздохи вырывались из груди, силы покидали ее, ничего кроме чувства небывалого оскорбления нанесенного самым недостойным, самым ничтожным, самым отвратительным и самым ненавидимым из людей, не было в ее сердце. Мысль о смерти продолжала жадно пульсировать в мозгу. Силы покидали ее и девушка, завидев невдалеке скамейку напротив какого-то дома у дороги, кинулась к ней и почти упала на нее, изнемогая от усталости. Глаза горели от слез, дыхание было сбито, сердце бешено колотилось от физической и эмоциональной встряски, голова гудела от повышенного давления и перед глазами все плыло. Тут к девушке начало возвращаться осознание самой себя. «Бедная моя… бедная моя девочка… да разве же заслужила ты такого обращения, разве заслужила ты таких оскорблений. Ну вот зачем, зачем ты подошла к этой сволочи, шел бы он к черту, он все равно свое получит, ну что ты хотела доказать, а? Слабая и беззащитная против самого мерзкого существа на планете, что ты хотела? Все, хватит… хватит, успокойся. Все нормально, слышишь?» — способность хоть что-то соображать вернулась к Лилии. Она осмотрелась и узнала местность, в которой находилась — это была улица Луи де Бройля, параллельная улице Штрауса и пересекавшая улицу Чехова на юге и улицу братьев Люмьер на севере. Лили прикинула, что пробежала примерно километра полтора и сообразила, что, скорее всего, ей пришлось миновать и двор собственного дома. «Не принимай все так близко к сердцу. Если ты заостришься на этом, значит этот ублюдок добился своего, значит он победил. Понимаешь? Ты не должна чувствовать никакой боли от него. Никакой, иначе он победит. А это ничтожество по определению не может быть выше кого-либо, поняла? Все, выкинь из головы, немедленно выкинь это из головы, выкинь из головы все, связанное с этой тварью. Нет его, нет и все. Нет его, нет и его поступков. Ты же хочешь, чтобы его не было? Вот именно».

Постепенно Лилия немного успокоилась, только судорожные всхлипывания продолжали исходить из ее груди. Только тут девушка заметила, что дождь идет вновь, а начался, вероятно, во время ее бега. Волосы и ноги ее не успевшие просохнуть после ее метаний у здания почтамта, были вновь мокрые насквозь. Девушка подняла взгляд и заметила бар напротив, прямо через дорогу. Туда она и направилась с целью переждать дождь и не поймать острую простуду, после своего забега.

В помещении маленького бара находились три человека: парень, сидевший за стойкой, бармен и молодая официантка. Девушка прошла через зал и села за столик в самом углу.

— Где у вас туалет? — спросила она, когда ей поднесли меню.

— Прямо и направо, — ответил официантка, с состраданием глядя на Лили, ибо из-за красноты ее глаз невооруженным взглядом было видно, что девушка плакала.

Лили прошла в туалет и тщательно вымыла лицо с мылом, яростно натирая ладонями кожу. Глаза раскраснелись еще сильнее. Девушка с болью в душе посмотрела на свое отражение в зеркале, отметив что невероятно осунулась с того момента как смотрелась в зеркало утром; в то же время любой другой человек отметил бы, что она в данный момент невероятно красива, несмотря на мокрые волосы и воспаленные глаза. Лилия была из тех, кому невероятно к лицу усталость и эмоциональная утомленность. Она причесалась и вернулась за свой столик.

— Выбрали что-нибудь? — официантка вернулась спустя минуту.

— Мне, пожалуйста, пятьдесят грамм коньяка и кофе, — устало отозвалась Лилия.

— Одну минуту, — девушка вновь участливо улыбнулась и коснулась плеча Лили. — Все будет хорошо.

— Спасибо, — Лили улыбнулась в ответ. — Девушка, — окликнула она уходящую официантку. — Девушка, нет, простите… коньяк не надо, не надо… только кофе.

— Без проблем, — отозвалась официантка.

— Только кофе, — тихо прошептала Лилия, глядя на салфетницу на столике.

…Лилия смотрела в свою чашку с кофе и вдруг услышала рядом приятный голос:

— Можно присесть к тебе?

Девушка подняла глаза и увидела парня, который сидел за стойкой, когда она вошла. Он стоял с бокалом виски в руке и улыбался доброй улыбкой.

— Не думаю, что это хорошая идея, — ответила девушка, не отвечая на улыбку.

Это был высокий парень, лет двадцати шести, с красивым лицом и пронзительным взглядом серых глаз. Немного неопрятный, но девушка заметила, что ему это даже идет. Парень помолчал пять секунд и, приняв наигранно загадочное выражение лица, тихо проговорил:

— Я никогда не предлагаю плохих идей.

И девушка почувствовала, как волна природного обаяния сошла с этого парня и накрыла ее. И заметила, что несмотря на свое теперешнее состояние, она смогла искренне улыбнуться, и что непринужденное поведение этого молодого человека действительно ее насмешило. Да, ей не хотелось ни с кем сейчас разговаривать, но она поняла, что не может отказать этому парню, что не может преодолеть это обаяние, ореолом освещавшее его. И что — девушка отметила, что это уже совсем что-то сверхъестественное — он ей понравился. Ни то, чтобы он был интересен ей как мужчина, но как человек — несомненно.

Лилия жестом указала на стул напротив себя. Молодой человек улыбнулся, но самодовольства на его лице девушка не заметила.

— Вот спасибо, — сказал он, — я не хочу надоедать…

— Давай договоримся, — перебила Лили, чувствуя, что не может не улыбаться, — только без…

— Нет-нет, — перебил парень в свою очередь, озаряя Лилию своей доброй и нежной улыбкой. — У меня и в мыслях не было, я же понимаю, что сейчас не самый подходящий момент.

— Да уж… — усталым голосом ответила девушка и отвела взгляд в сторону.

— Меня зовут Ричи.

— Очень приятно, Ричи, я Лилия.

— Лилия? Да ладно… всегда мечтал познакомиться с девушкой по имени Лилия, правда, что ты смеешься?..

Лили действительно усмехалась, удивляясь сама себе, удивляясь, как у этого парня получается простыми и банальными словами вызывать в ней хорошее настроение, что никак не могло происходить на самом деле, но все же происходило.

— Нет, правда, — продолжал Ричи, — очень красивое имя.

— Ты говоришь это всем девушкам? — спросила Лили.

Парень прижал правую руку к груди и заговорил, вновь наиграно, но приятно для восприятия:

— Кладя руку на сердце — первый раз в жизни. Более того, вряд ли я бы сказал это некрасивой Лилии. Это счастье, что мне посчастливилось встретить такую прекрасную Лилию.

Девушка покачала головой с выражением «что ты несешь?»

Ричи помолчал, отпил виски из своего бокала, и серьезно взглянул в лицо девушки. Лили отметила, что взгляд его серых глаз, будто не зависит от выражения лица — он всегда остается проницательным, словно заглядывает в самую душу и видит насквозь, и уже знает, что ты чувствуешь и переживаешь. Но, несмотря на это, взгляд этот вовсе не вызывал ни подозрительности, ни желания замкнуться; наоборот, девушка чувствовала, что этому парню очень легко открыться, и сделать это искренне, без сожалений.

— Ты плакала, Лилия, — сказал Ричи с нежностью, которая проникла в самое сердце девушки теплым и приятным ощущением.

— Да, есть такое, — Лили слегка потупилась.

— Почему?

— Ну… такое случается, люди плачут.

— Жаль, — Ричи опер локоть левой руки о стол и положил голову на открытую ладонь.

— С этим ничего не поделаешь, — девушка вновь посмотрела на парня, и в который раз удивилась, как это ему удается — заставлять ее улыбаться.

— Нет, я не про это… — Ричи искоса смотрел на девушку. — Жаль, что ты плакала. Хоть ты и очень красива с этим опечаленным выражением лица, но я бы не хотел, чтоб ты плакала, правда. Не хотел бы, чтоб тебе было грустно.

— Жаль, — ответила девушка.

— Что жаль?

— Не то, чтобы жаль, — Лили опустила взгляд, — просто… я вижу тебя первый раз в жизни, при не очень благоприятном стечении обстоятельств, а ты… — Лили вновь подняла глаза на парня, — ты говоришь мне слова, которые я мечтала услышать всю жизнь. Слова, в которых очень часто нуждалась.

— Тебя удивляет, что их говорит незнакомец, — Ричи улыбнулся, и Лили заметила, что ее губы вновь инстинктивно расплываются в улыбке.

— Да… именно удивляет, — ответила она грустным голосом. — Ты как будто почувствовал то, что я хочу услышать…

Ричи отрицательно покачал головой:

— Нет, я почувствовал то, что почувствовал я. То, что не хочу, чтоб ты грустила.

— Очень мило, — усмехнулась девушка.

— Что мне сделать, чтоб ты развеселилась? — парень вскинул голову и широко улыбнулся. — Ну, хочешь, я станцую для тебя, хочешь? Эй, друг! — крикнул он бармену и вскочил из-за стола. — Сделай музыку погромче! Тут девушка скучает!

— Эй, ты чего!? — и Лилия засмеялась. — Прекрати, сядь. Не нужно.

Парень замер, сделал бармену отменяющий жест и, улыбаясь, заглянул, как Лилии показалось, в самую ее душу. Девушка перестала смеяться, и смех застыл улыбкой на ее лице.

— Ну вот, — сказал он, возвращаясь на место, — так намного лучше. Если душа засмеялась, значит все хорошо. Если не хочешь, чтоб я танцевал, я расскажу тебе смешную историю: был у меня один знакомый…

— Ричи, — перебила Лили, вновь смеясь, — прекрати… на самом деле, мне не хочется смеяться, — девушка грустно улыбнулась. — Не та ситуация.

— Понял, — парень покачал головой с таким выражением, что Лили не сомневалась, что он действительно понял. Она обратила внимание, что любое выражение лица, которое принимает молодой человек, любая интонация его голоса и манера поведения, даются ему с невероятной легкостью и артистизмом. Даже когда парень наигрывает, у него это получается крайне органично и в тему.

Ричи помолчал секунд десять, сделав при этом глоток из своего бокала, и заговорил тоном, будто был готов открыть тайну:

— Знаешь, говорят мужчины не плачут… но я открою тебе секрет и скажу, что иногда у меня вырывается слеза из глаз.

— Правда? Когда же? — Лили заглянула ему в лицо.

— Мне стыдно признаться, — парень покачал головой.

— Да ладно, что такого? — Лили улыбнулась.

— Я могу всплакнуть под фильм, — Ричи сделал вид, что выдавил из себя признание, и как бы в смущении отвел взгляд.

Девушка вновь искренне засмеялась. Она понимала, что возможно это и ложь, что этот молодой человек просто хочет ее развеселить, и ей было это приятно. И она чувствовала, что рядом с ним к ней возвращается ощущение уверенности.

— Да что же тут такого? Это не стыдно. А под какие фильмы?

— Ну, так сразу и не вспомнишь, — парень продолжал играть роль смущенного. — Там, где человеческая любовь и высшие качества берут верх, где… ну как это сказать, где трогательные развязки, связанные с проявлением смелости и благородства, что-то в этом роде…

— Это очень забавно, — сказала девушка, глядя в его серые глаза, которые он поднял на нее, словно ища поддержки. — И ты где-то потерял пуговицу от плаща, — девушка сразу это заметила, но сказала только сейчас.

— Ага, сильно заметно, да? И другую не пришьешь — еще хуже будет. Помню, где потерял, сегодня зашел, но видимо не успел… да это мелочи.

Секунд двадцать, они молча смотрели друг другу в лица, и Лилия чувствовала, что не хочет отводить взгляд, что в его глазах она сейчас видит необходимую поддержку и успокоение. Она не искала новой любви и даже не думала о ней в компании этого парня, она лишь призналась себе в том, что он смог обезболить ее на время и была благодарна. Ричи первый отвел взгляд и, допив свой виски, попросил принести еще.

— Будешь еще кофе? — спросил он у девушки.

— Чай.

— И чай, — добавил парень, обращаясь к бармену.

Он закрыл глаза, будто силился что-то вспомнить, а когда открыл, опять заговорил первым:

— Знаешь, Лили, если ты и, правда, не хочешь смеяться…

— Ты меня заставляешь, — улыбнулась девушка.

Ричи коротко улыбнулся.

— Нет, я хотел тебе рассказать об очень неприятном плаче, который я как-то услышал.

— Интересно, — девушка перестала улыбаться и внимательно прищурилась.

— Ну ладно… это было пять лет назад. Рядом с моим домом есть маленький фонтан, и по вечерам я часто останавливался возле него, сидел на скамейке минут десять или пятнадцать, выпивал банку пива или просто выкуривал сигарету, а потом шел домой. И шарился там постоянно какой-то серый облезлый кот, крутился возле этого фонтана, спал в траве рядом, короче, жил он там, наверное. Но к людям, и ко мне в частности, не подходил, не просил так сказать ничего. Но люди ведь не бессердечные, кидали ему и сосиски из своих пакетов и хлеба, и кто что мог, в общем. Кто-то открывал даже ему пакетик корма, который несли для своих домашних питомцев. И я не исключение, тоже кормил его, и знаешь… скорее всего, потому его и кормили, что он никогда не просил, никогда не подходил к людям ближе чем на пять шагов, может, обидели его прежде. В общем, вот эта их кошачья гордость не позволяла ему приблизиться к людям, хоть еду он и принимал. Я сам несколько раз пытался его и подманить, и поймать, но кот в руки не давался; помню, он даже не смотрел на людей, такой вот гордый и одинокий он был. Но однажды все изменилось… был я помню, в плохом настроении, не помню что случилось, но было мне паршиво. Сидел я на своей скамейке у фонтана, вокруг ни души, и думал о чем-то своем, как вдруг услышал жалобный плач; сначала не понял, откуда он исходит, прислушался и слух уловил, что звук идет из кустов метрах в десяти справа от меня. И выходит оттуда этот ушастый друг и жалобно мяукает, то отрывисто, то протяжно переходя на вой. Честно скажу, у меня даже сердце защемило; первой мыслью было, что кота подрали собаки, но когда он приблизился ко мне, я увидел, что он абсолютно цел, и вообще выглядит как обычно довольно бодрым. Только глаза его блестели, словно от слез, и эти жалобные, пронизывающие стоны, он ведь не мог ничего выразить. Никогда я не видел его рядом с людьми, а тут он подошел ко мне вплотную и давай тереться о мои ноги, выгибая спину и продолжая плакать. Я был поражен его непривычным поведением, но больше его стенаниями. Я начал его гладить, пытался успокоить, говорил что-то, чесал за ухом, а он бедняга давай еще громче вопить, и прямо заливался, истерика у него была. Лили, — парень вскинул на девушку взгляд, — честное слово, я никогда не слышал такого душераздирающего плача, мне самому хотелось рыдать вместе с ним, чтоб забрать у него часть той боли, о которой он даже сказать не мог. Помню, он запрыгнул на скамейку и так осторожно начал на меня карабкаться, заглядывал мне в лицо своими блестящими глазами, боялся что прогоню. Но я взял его на руки, приласкал, и он как зарядил мурлыкать — как трактор, серьезно, — Ричи засмеялся, вызвав искреннюю улыбку у девушки.

«Сочиняет, — подумала девушка, — от начала и до конца». Но в то же время это ничуть не смущало Лилию. Она понимала, что смысл того, что она слышит, никоим образом не зависит от факта, происходило ли все это на самом деле, или нет.

— От этого мурлыканья даже скамейка вибрировала, — продолжал парень, — он еще продолжал плакать, но это было уже… как инстинктивные, судорожные всхлипывания. Минут через десять он уже успокоился, только мотор его все не замолкал, лежал смирно у меня на руках, а я продолжал его гладить и говорить с ним, говорил, что все в порядке, типа, чувак не расстраивайся, все будет хорошо. И я почувствовал, что я ему помог, понимаешь. Черт! Будто, ну я не знаю, дал ему то, что в данный момент ему было необходимо. И я не смог его согнать и уйти, так на руках с этим котом и пришел домой, дал ему молока, поесть что-то, и он остался жить у меня. Я назвал его Гвоздем, потому что его плач гвоздем врезался в мою память. Вот так, я словно почувствовал за него ответственность, что после того как он мне открылся, а это было именно это, я не имел права не оправдать его выбор. Он был офигенным котом, ел со мной, вот что я ел, то и он, причем ел как мужик, наравне со мной, — Ричи засмеялся, — ходил потусоваться, никогда не забывал, что вырос на улице, постоянно ходил гулять. Мы были с ним действительно друзьями, потому что помнили, при каких обстоятельствах началась дружба. Но… когда я его подобрал, он был уже не первой молодости, лет семь или восемь ему было, наверное. В один день он просто ушел и не вернулся, и я понял, что он ушел умереть. Я нашел его через три дня в соседнем дворе, за кустом сирени. Больно было мне невыносимо, как по-другому?.. похоронил его на пустыре и знал тогда, и сейчас знаю, что никогда его не забуду. Вот так.

Лилия грустно улыбнулась.

— Я это к чему, — продолжил Ричи, глядя в пространство мимо девушки, — я ведь не о коте сейчас, Лили. Я о людях, ты понимаешь? Кот, животное не способное абстрактно мыслить, то есть, скорее всего, даже не понимавшее, что его так сильно гложет. Но даже он не выдержал. Что-то достигло в нем той наивысшей точки кипения, когда уже не контролируется, и с душевным криком рвется наружу, понимаешь Лилия. У кота… его одиночество — а я уверен, что он не мог понять, что это было именно одиночество — просто выплеснулось в форме отчаянного плача и жажды чьего-то внимания, одиночество, которое долгое время давило его кошачье сердце, неожиданно изверглось из него, и животное просто больше не вынесло этой муки…

Ричи сделал паузу и, отпив из нового бокала, что принесла вместе с чаем официантка, внимательно посмотрел на Лилию.

— И потом, когда я осознал, почему этот кот плакал, я задумался о другом. Сколько же на свете людей, которых давит одиночество, а? Сколько же на свете тех, кто осознает свое одиночество, в отличие от кота, сколько таких людей. Людей, которые держат себя на замке и чье одиночество не может неконтролируемо вырваться наружу, как кошачье. Людей, которые бояться казаться одинокими, и бояться в этом признаться. Запершие боль одиночества в глубине души. Сколько людей, которые подобно этому коту хотят элементарного внимания и пары слов, и в то же время… — парень слегка хлопнул ладонью по столу. — И это самое поразительное! В то же время сами неспособные распознать такого же, как они, и проявить участие. Эгоизм, Лилия, страшный эгоизм. Одиночество может породить страшный эгоизм, неспособность видеть за пределами своего сознания. Одиночество может сожрать душу, и сделать тебя пустым, зацикленным на себе эгоистом. И оно будет только усиливаться, разрастаться как раковая опухоль… и этого нельзя допускать. Надо просто переступить через него и все. Людям не стыдно просить милостыню, просить деньги, просить работу… но им так стыдно, невыносимо стыдно, попросить избавить их от одиночества. И ходят призраками, которыми сами себя и сделали, не понимая, что они заканчиваются, заканчиваются. Лилия! Никогда не позволяй одиночеству залезть в твою душу, никогда! Я говорю о патологическом одиночестве, а не о том приятном чувстве отчужденности, когда хочется побыть одному, погулять одному, выпить в баре одному, поразмышлять, ну ты поняла, о чем я. Эти два вида одиночества не имеют ничего общего между собой. Берегись патологического одиночества. Дорого можно за него заплатить.

— Меня часто занимает один вопрос, — девушка вскинула свое красивое лицо.

— Какой?

— Вопрос цены. То, за что нам приходится платить, и какую цену. Как думаешь, есть ли все-таки бесценные вещи, или всему есть цена. Ну, только я не о том, что…

— Я понял, понял, — перебил Ричи.

Их взгляды встретились, на этот раз на лицах их не было улыбок, но Лили все равно чувствовала, что ей невероятно приятно смотреть в лицо этого парня.

— Лилия, я не знаю. Я, правда, не знаю. Это очень серьезный вопрос, я пережил слишком мало, чтобы ответить на него. Я не имею права оценивать жизнь.

Некоторое время они молчали.

— Скажи честно, — первой заговорила Лилия, — все, что ты мне говорил, ты выдумал?

— Честно? — спросил Ричи, глядя прямо ей в глаза.

— Да.

— Да.

— Я угадала, — улыбнулась девушка.

— Я знаю, — улыбнулся и парень. — Просто так легче передавать контекст.

— Я поняла, — Лилия утвердительно покачала головой. — Поняла.

Несколько секунд она пристально смотрела в его глаза, затем отвела взгляд и отхлебнула чая.

— Маленькая глупенькая девочка, — услышала она его голос и вскинула на него пронзительный взгляд. — Чем он тебя так расстроил?

Девушка почувствовала, что вовсе не удивлена этим вопросом, а возможно даже ждала его. Она смотрела в его красивое лицо и понимала, что хочет рассказать все этому парню. И рассказала, выдала одним сплошным рассказом от своего знакомства с Марком до сегодняшнего дня, не утаив ничего. Не упустив ни одной мало-мальски важной детали. Сама удивилась, как органично и цельно прозвучал ее рассказ, длившийся около часа. Несколько раз девушка понимала, что вот-вот расплачется и оборвется на полуслове, но чувствовала, как рука Ричи ложится на ее руку и слезы отступают, уступая место покою и ясности ума. Когда она закончила, парень допивал уже четвертый бокал виска, Лили же ничего не хотелось.

— Я не посмею тебя ни в чем упрекнуть или что-то посоветовать. Тебе жить — тебе решать, но я и так все вижу, — сказал Ричи и сжал ее руку.

— Спасибо, — девушка улыбнулась. — Но я очень боюсь.

— Верю, — кивнул парень.

Он освободил ее ладонь и отвел взгляд в сторону. Девушка взглянула на часы — была половина третьего. Посмотрела в окно — дождь вновь моросил, небо по-прежнему было затянуто тучами. Тут она почувствовала неприятное ощущение, что ее сверлят взглядом, она вглянула на Ричи и вздрогнула. В одно мгновение с парнем произошла кардинальная перемена. Его взгляд стал холодным и словно пронизывал этим холодом насквозь. Полная противоположность тому, что было еще десять секунд назад, когда Лили хотелось смотреть в его глаза и наслаждаться ощущением того, что взгляд их блуждает в закоулках ее души. Сейчас же от всего существа этого парня исходило ощущение какой-то невероятной решительности и даже скрытой угрозы. Угрозы не по отношению к Лилии — нет, она чувствовала себя в полной безопасности, — а какой-то общей угрозы, словно этот парень может быть способен на что угодно. Лили не было страшно, но ей стало не по себе. В ней проснулось чувство подозрительности и настороженности по отношению к Ричи, ей показалось, что это чертовски странный парень, у которого на уме одновременно несколько идей и который способен легко играть воображением других людей. Страха не было, было далекое ощущение обманутости, но девушка нисколько не жалела обо всем, что говорила этому молодому человеку. Когда же он заговорил, то и голос его, прежде такой мягкий и приятный, зазвучал с оттенком холода, тысячей игл впиваясь в сознание девушки.

— Дрожь. Дрожь в руках, — он выставил вперед ладони, которые совершенно не дрожали. — Дрожь в руках — это патология.

Лилия не почувствовала угрозы по отношению к себе, но все же в этих словах сквозила опасность, причем опасность истинная и бескомпромиссная. Девушка не смогла выдержать его взгляда и пораженная новым поведением парня, устремила взгляд в свою пустую чашку. А когда подняла, то на нее смотрел прежний Ричи, со своей доброй и загадочной улыбкой и вновь девушку волной накрыло обаяние, исходившее от этого парня. И она вновь была готова сколько угодно смотреть в его глаза. Она даже не могла теперь поверить, что секунду назад, он мог вызвать в ней какие-либо негативные ощущения. Нет, девушка теперь думала, что эта перемена в нем была связана исключительно с состраданием к ней и с отвращением к Марку, которую он с ней разделил, что ей было крайне приятно. И Лилия почувствовала — ясно почувствовала, — что благодаря этому, ненависть ее к своему бывшему парню усилилась, по крайней мере, вдвое.

— У тебя все будет хорошо, — Ричи вновь сжал ее ладонь своей, и девушка почувствовала, как тепло от его руки расползается по всему ее телу.

— Я надеюсь на это, — она коротко улыбнулась и устремила взгляд на свою руку в руке Ричи. — Но сейчас я боюсь. Сейчас… не знаю, искренне я говорю или это голос страха… но. Кажется, сейчас я хочу умереть. Может даже убить себя.

Она взглянула на парня и вновь обомлела, вновь на нее смотрели два ледяных серых глаза, взгляд которых был бескомпромиссным и до жути решительным. Вновь прозвучал ледяной голос:

— Себя ли? — и девушка почувствовала, как в руку ее на смену теплу ворвался холод.

Лилия вздрогнула и инстинктивно отдернула ладонь, она до боли сжала веки, силясь прогнать неприятное ощущение холода из души, и ощущение какого-то зловещего и рокового смысла последних услышанных слов из мозга. А когда она открыла глаза… конечно, на нее вновь был устремлен добрый и нежный взгляд, вновь на лице парня играла неотразимая улыбка и конечно… Лили вновь растаяла и не смогла сдержать ответную улыбку — искреннюю и идущую из самого сердца. И вновь превращение Ричи, в холодного и настораживающего типа показалось ей просто иллюзией, порожденной ее возбужденным воображением.

— Ты очень красивая, мне кажется, я еще не видел девушек, которым так бы шла усталость, — почти шепотом проговорил он.

— Спасибо, — Лили улыбнулась и отвела взгляд, немного смутившись, хоть сотни раз до этого, воспринимала комплименты без тени смущения.

— Ты не против, если выскочу покурить? Пять минут, ладно? — Ричи встал.

— Да, конечно.

Когда парень вышел, Лилия, опершись локтями о стол, спрятала лицо в ладонях и закрыла глаза. И тут она почувствовала прилив дикой усталости, накрывшей ее одной могучей волной, накопившейся в ней за все последнее время. Девушка попыталась открыть глаза, но поняла, что это уже ей не под силу. Голова резко потяжелела, мысли заметались, и в один момент Лили уснула, инстинктивно удерживая голову руками.

И ей приснился сон.

Теплый вечер и Лилия сидит на скамейке возле маленького фонтана. Последние лучи заходящего солнца золотят воду, которая легкими звуками своего журчания отдается в ушах девушки. Непонятная тоска сжимает ее сердце, и она никак не может объяснить причину этой тоски, что-то далекое и в то же время невероятно поверхностное тревожит ее сердце. Неосознанная тревога бередит ее разум, и она не может сосредоточиться ни на чем, кроме бесплодных мыслей о ней. И вдруг девушка слышит жалобный плач, похожий на плач младенца: прерывающийся, и каждый раз, взрывающийся с новой силой, и отдающий невероятной душевной болью. Лилия поворачивает голову, и видит, как из-за небольшого дерева, метрах в пятнадцати от нее, выходит белый кот — облезлый и потасканный. Это кот, но девушка почему-то чувствует, что это не просто кот, что у этого животного человеческая душа, и что сейчас душа эта разрывается от невыносимой боли и страданий. Своими влажными от слез глазами, кот осматривается, замечает девушку и медленно идет к ней, продолжая плакать, и с каждым его шагом этот плач все сильней начинает напоминать вопль. И девушка чувствует, что это человеческая душа, запертая в кошачьем теле. Чувствует, что кот кричит осмысленно, что эти вопли означают что-то, что человек просто обязан понять. Несмотря на то, что животное в силу своих возможностей не может выражаться человеческим языком, мысли запечатленные в его криках — это человеческие мысли, и невозможность доступно их выразить, приводит его в сумасшедшее отчаяние.

Лили зовет кота к себе, встает со скамьи и становится на колени в его сторону, пытаясь вызвать в этом странном животном чувство доверия. Кот замолкая на секунду, и вновь разрываясь в криках, приближается к девушке, но когда он от нее был уже в двух метрах, то вдруг остановился и замолчал. Он посмотрел в ее глаза, и Лили увидела в его заплаканных блестящих глазах молчаливый упрек, какой-то зловещий упрек, и она вдруг поняла, что этот кот прекрасно знает о том, что же так терзает ее в этот вечер. Знает и упрекает ее в этом одним своим взглядом, отнюдь не кошачьим. Лили становится жутко, она встает и пытается подойти к коту, шепчет ему ласковые слова и, не сознавая за что, она извиняется. Просит прощения, и слезы текут из ее глаз; она протягивает к коту руки, но тот разворачивается и уходит. Уходит молча. Он больше не кричит и не плачет, но манера его ходьбы выдает в нем отчаяние, словно это шел человек с опущенной головой, нетвердой походкой и печальными глазами. Девушка понимает, что она не имеет права останавливать кота, что не должна этого делать, и просто, молча наблюдает за тем, как он удаляется, а из глаз ее текут слезы.

А кот тем временем огибает бассейн фонтана, и тут Лили понимает, что он идет к человеку, который сидит на скамейке напротив — по ту сторону фонтана. Девушка не видит его лица, оно скрыто струей бьющей снизу вверх воды, которая разделяет их. Лили чувствует невероятное расстройство и разочарование — кот предпочел ей другого. Она ощущает себя подлой и недостойной, ощущает себя плохим человеком, грешным и не заслуживающим доверия. Боль от осознания этого факта огнем горит в ее голове, она готова броситься в этот фонтан и утопиться в нем, готова на что угодно, только бы доказать этому коту обратное, доказать что он в ней ошибается. И девушка чувствует, что на самом деле кот не ошибся, что обмануть этого кота невозможно, что он увидел ее насквозь, и что шансов у нее нет.

И вдруг фонтан отключается и девушку обдает могильным холодом. Ей кажется, что земля уходит у нее из-под ног, что острый кинжал вонзается ей в сердце, что душа ее покидает тело. Она видит человека, сидящего напротив, и это Марк. Он не смотрит на нее, он смотрит на приближающегося кота. Лили чувствует как ненависть и отвращение закипает в ней, когда она видит этого человека и, взяв себя в руки, возвращает себе самообладание.

— Нет! — девушка неистово кричит. — Нет! Не делай этого, умоляю! Прошу тебя, умоляю, это какая-то ошибка, ты совершаешь ошибку! Котик, стой! Пожалуйста!

Лили порывается бежать, но ноги ее не слушаются и она падает в траву при первом же шаге, она кричит и просит кота остановиться, а слезы душат ее. Но кот смело подходит к парню и, запрыгнув ему на колени, устраивается поудобнее, а Марк гладит его медленными и спокйными движениями. Девушка странным образом чувствует, что кот уснул, найдя для себя спокойное место. И тут Марк, продолжая гладить животное, поднимает на девушку взгляд и смотрит на нее с невыразимым презрением, в зеленых глазах его ненависть и жестокость. От вида его омерзительного лица девушку затошнило, отвращение готово вырваться из нее с рвотой. Она чувствует, что не в силах подняться, что тело отказывается ей служить и просто бессильно кричит и в бешенстве царапает землю, вырывая траву с кусками грунта.

Марк продолжает смотреть на нее и тут его омерзительное лицо — и Лили не могла поверить, что когда-то считала этого парня симпатичным — начинает расплываться в еще более мерзкой презрительной улыбке. Настолько ужасной и отталкивающей ухмылки девушка не видела ни в одном фильме про убийц и маньяков. Эта было самое отвратительное выражение лица, которое она когда-либо видела. Он гладит кота движением руки с головы и вдоль спины, а когда ухмылка застыла на его лице, рука его застыла на голове кота. Он не сводит глаз с Лили, и тут девушка замечает, что его правая рука, замершая на голове кота, крепко сжимается.

— Нет! Нет! — что есть силы заорала Лили в предчувствии страшного зрелища. — Нет! — она пытается ползти в сторону Марка, цепляясь за траву, но понимает, что не успеет.

Глядя на отчаяние девушки, парень одним движением руки свернул коту шею и этот хруст громовым раскатом прогремел в воздухе. Крик застрял у девушки в горле, она почувствовала, что теряет силы и рассудок. Марк же, не вставая со своей скамьи, той же правой рукой поднял мертвое тело кота над головой, словно демонстрируя его Лилии, и зашвырнул его в фонтан. Брызги долетели до девушки вместе со звуком неистового адского хохота Марка, хохота разрывавшего пространство и душу девушки в клочья.

Впервые Лилии приснилось, как во сне она теряет сознание.

Затем, в этом же сне она чувствовала, как чьи-то руки подхватили ее и куда-то понесли. Но хоть она и не видела того, кто поднял ее, но чувствовала что это не ненавистный Марк. Эти руки принадлежали человеку доброму и сильному, Лилии казалось, что она знает этого человека, но вспомнить не могла.

И вот она приходит в себя в спальне своей квартиры, на своей постели, она одна, рядом никого. Никого, но просыпается она от звука того же адского и пронизывающего хохота. Он звучит в ее квартире и, отражаясь от всех предметов, со всех сторон атакует девушку подобно огню, от которого не спрятаться и не скрыться. Лилию трясет от страха, она садится на кровати, она зажмуривает глаза и затыкает уши, но этот ужасный хохот не слабеет ни на секунду. Наоборот, чем больше девушке становится страшно, тем сильнее и громче он звучит. Лили различает, что очаг этого хохота находится в кухне и, преодолевая невыносимое чувство опасности и жути, она медленно, опираясь о стену, идет в ту сторону, и хоть она прекрасно знает, кто смеется, ей все же хочется увидеть его своими глазами. Вот девушка выходит из спальни и сворачивает в маленький коридор, ведущий в кухню, и видит, что оттуда вытекает кровавая лужа. Внутри нее все клокочет от возбуждения и страха, вид крови особо на нее не действует, но смех просто вырывает ее душу из тела. Но чем ближе девушка приближается к кухне, тем слабее становится смех, хоть страх ее это не умаляет. Лили без тени брезгливости или неприятия вступила босыми ногами в кровь, и ощутила холодную липкость, именно холодную, хоть девушка и понимала, что кровь должна быть теплой. Ощущение холодной крови и ее железный запах оказались для девушки невероятно прекрасными, она почувствовала, как по ногам ее проходит приятный мороз и испытала сексуальное возбуждение. Она увидела, что кровь вытекает из ее старого холодильника, капая несколькими ручейками из-под его двери. Хохот тем временем переходит в еще более отвратительный и презрительный смех — отрывистый и издевательский. Да, Лили знает, кто смеется, и чувствует, чья это кровь. Ей невыносимо страшно, ее трясет, но этот страх только усиливет ее возбуждение — ей до невозможности хочется упасть в эту кровавую лужу, выпачкать в крови все тело, все лицо, лизать эту кровь с пола и чувствовать ее вкус, размазывать ее по телу и ползать в этой крови. Она чувствует, что если упадет в эту лужу, в которой сейчас стоит, то в считанные секунды испытает самый потрясающий в своей жизни оргазм, который никогда и ни с кем не сможет повторить. Лили чувствует, как похоть волной поднимается в ней и понимает, что не в силах взять ее под контроль, дыхание стало частым и девушка уже была готова опуститься в лужу крови, но в этот момент дверь холодильника распахнулась и с силой ударив Лилию, отшвырнула ее к стене. Издевательский смешок громко и коротко захохотал. Сексуальная жажда немного отступила от боли причиненной ударом дверцы и, продолжая чувствовать невероятный страх, Лили заглянула в холодильник. Он был пуст и весь в потеках крови, но объект кровотечения был скрыт в морозильной камере, откуда вытекала возбуждающая кровь, и доносился ужасающий презрительный смешок.

Лилия уже знала, что она увидит в морозильной камере. Скользя в крови, она дрожащей рукой взялась за ручку дверцы, сердце ее бешено колотилось, во рту пересохло. Смех тем временем практически совсем затих, теперь из камеры доносилось лишь тихое хихиканье, такое же прерывистое и издевательски отвратительное. Да, девушка знала, что она увидит, когда откроет дверцу и невероятно этого хотела, ненависть в ней вновь усилилась в разы, и была сейчас сильнее и страха, и похоти.

Девушка распахнула дверцу морозильной камеры и в тот же момент отскочила от резкого трупного запаха, ударившего ей в нос. Да, на нее смотрела голова Марка. Она стояла в окровавленной камере на шее, с которой свисали лохмотья кожи и мяса, словно ее отрезали от тела тупым ножом. Как только девушка распахнула дверцу, голова вновь расхохоталась долгим ядовитым смехом и замолчала только тогда, когда Лили справилась с первым впечатлением и, зажав нос пальцами, посмотрела на нее. Глаза у головы были широко открыты, а на лице была мерзкая улыбка, но не презрительная и жестокая с какой Марк убил на фонтане кота, а наоборот, абсолютно идиотская, улыбка сумасшедшего, конченого психа. Лили колотило от страха и паники, она не понимала — кто это сделал, но знала точно, что не она. Нет, она чувствовала со стопроцентной уверенностью, что это дело не ее рук. Голова, вид которой она так хотела узреть еще пару секунд назад, вызвала теперь в ней неимоверный ужас.

— Привет! — весело и громко сказала голова. — Как дела? Ахахахахахахаха!!!

Голова засмеялась, широко открыв рот, и не помня себя от ужаса Лили заскользила в кровавой луже, пятясь к выходу.

— А котик-то, а?! Ахахахахахаха! Котик-то меня выбрал!!! Ахахахахаха! — и смеясь широко открытым ртом, из которого брызгала кровь, голова подмигнула ей левым глазом.

Последние реплики взорвали душу Лилии неземным страхом; она почувствовала, что задыхается. Не в силах смотреть в лицо головы Марка, она отвернулась и, делая неимоверные усилия, вышла из кухни и, шатаясь от стены к стене, хотела вернуться в спальню и укрыться под одеялом. Но коридор теперь не был маленьким двухметровым проходом из спальни в кухню, сейчас он был длинный и абсолютно глухой — без дверей и окон и исчезал в непроглядной тьме. И как только Лили покинула кухню, смех вновь обратился в неистовый адский хохот, эхом отражавшийся от стен и потолка этого черного бесконечного коридора, и ножами впивавшийся в девушку.

— Меня, — громом гремел голос головы, — меня!!! Котик выбрал меня! Ты — грязная шлюха, а котик выбрал меня! Ахахахахахахахахаха!

Каждый шаг давался Лилии с невероятными усилиями, и девушка чувствовала, что вряд ли сможет их сделать больше десяти.

— Котик выбрал меня!!! Ты, грязная шлюха! Котик выбрал меня! Будь ты проклята, шлюха! Будь проклята ты и твой будущий ублюдок! Ахахахахахаха! Ты сгоришь в аду вместе со своим ублюдком!!! Будьте вы прокляты!!! Ахахахахахаха! А котик выбрал меня! Ахахахахаха!

Лили вновь потеряла во сне сознание…

Когда девушка проснулась уже наяву, то сначала не поняла, где она находится. Мысли были спутаны, а голова раскалывалась. Она обнаружила, что лежит на маленьком кожаном диване перед столом, укрытая пледом, а под головой у нее маленькая подушка. Лили вспомнила, что она уснула за столом в баре, откинула плед и села. Стол, за которым она уснула, был в противоположном углу зала.

— Вы проснулись, — услышала она женский голос и, подняв взгляд, увидела официантку.

— Да, — в голове резко кольнуло, — что случилось?

— Ничего страшного, — девушка улыбнулась, — вы уснули прямо за столом. Парень, который был с вами, перенес вас на этот диван, попросил для вас плед и подушку; видимо вы сильно устали, потому что даже во сне стонали и что-то говорили.

— Спасибо большое, — Лили постаралась улыбнуться, — вы очень добры.

— Да без проблем. Все равно в баре никого. Вам лучше?

— Да, спасибо. Только голова побаливает, не найдется у вас таблетки?

— Конечно, одну секунду.

Лилия чувствовала себя невероятно разбитой и усталой, нетвердым шагом она прошла в туалет, умылась и причесалась.

— А где этот парень, Ричи? — спросила Лили, подходя к стойке, чтоб рассчитаться.

— Он ушел сразу, после того как уложил вас спать. Он заплатил за вас, — ответил бармен.

— Понятно, а он тут часто бывает? — Лили приняла предложенную таблетку обезболивающего.

— Первый раз видел.

— Спасибо вам большое, — Лили через боль улыбнулась и пошла к выходу.

— Не за что, всего доброго, — ответил бармен ей вслед.

Лилия шла по улице де Бройля и видела впереди шпиль храма, недалеко от которого сидела утром. Голову немного отпустило, но невероятная усталость ощущалась во всем теле, девушка была абсолютно разбита, а нездоровый сон заставлял ощущать себя словно пьяной. Дождь на некоторое время вновь прекратился, но лужи были тут и там, и Лили не находя в себе сил постоянно их обходить, периодически шла напрямик, промачивая только недавно обсохшие ноги.

Сквозь туман в голове она думала о своем сне. Это был тот сон, который не забывается сразу, а оставляет впечатление, как минимум до конца дня. Девушка прекрасно понимала, что этот кошмар был плодом ее сумасшедшей усталости и эмоционального стресса, но одна деталь действительно волновала ее: это сексуальное возбуждение при виде крови Марка. Лили знала, что это возбуждение было просто способом подсознания выразить ее ненависть к этому парню во сне, что с действительностью оно не имело ничего общего, что это была просто интерпретация того, ЧТО она чувствовала к этому парню. Но в двух вещах Лили была убеждена: ненависть к Марку усилившаяся вдвое во время разговора с Ричи, после этого сна усилилась еще вдвое. И второе: да, она хотела смерти этого парня, она действительно и искренне желала ему смерти. Эта мысль была страшной и пугающей, и абсолютно новой для девушки, но она понимала, что от этого факта никуда не деться.

Она вышла на улицу Чехова, и по инерции пройдя мимо храма, присела на ту же скамью, на которой утром разговаривала с Джулией Кросс. Лили посмотрела на часы — пять часов. Было холодно, но девушка этого вовсе не замечала, тень больного сна все не отпускала ее, боль прошла, но тяжесть в голове была невыносимой. Как бывает в такие моменты, мысли были хоть и четкие, но доходили словно издалека, словно Лили смотрела на них со стороны, хоть и понимала, что это ее мысли.

«Но ведь действительно… ну зачем на планете нужна такая тварь? Да, я понимаю… не я давала жизнь, не мне забирать. Да все это бред! Люди имеют право забирать чужие жизни, если их носители порочат и оскверняют самую суть жизни, ее чистоту и ее светлые стороны. И это именно тот случай. Это же ничтожество, отвратительное создание, по ошибке заблудшее в этот мир, вылезшее из самой глубины преисподней. Всю жизнь это грязное «оно» будет пачкать все, к чему ни коснется, всю свою мерзкую жизнь оно будет кичиться подлостью и моральным мародерством, всю жизнь будет причинять боль и питаться чужой болью. Господи, как же я этого не понимала-то раньше, а? Да неужели я такая дура? Как, КАК я могла дойти до такой низости? А все потому, моя дорогая, что зло умеет принимать разные обличия, и его не увидишь сразу. Если бы зло было заметно сразу, его бы уже не было, уже давно изобрели бы способ рубить его на корню. А так… зло выжидает, а потом показывает свое безжалостное нутро, свою дьявольскую природу. А зло нужно уничтожать, нужно стирать с лица земли, нельзя позволять ему разрастаться по миру, как раковой опухоли. Зло нужно искоренять любыми методами, и убийство один из вернейших. И нет в этом греха; грех — это пройти мимо и отпустить его дальше ходить по миру и собирать урожай. Вот это грех, с этим я согласна. А уничтожить зло — это благое дело. Да легко… не задумываясь. Убила бы и не почувствовала раскаяния. Может и почувствовала бы, но… но, знаю точно, что жила бы с этим без проблем… черт! Ведь серьезно, я бы убила эту мерзость, и рука бы не дрогнула. «Дрожь в руках — это патология», «себя ли…». Да сволочь, я желаю смерти именно тебе, я хочу, чтоб ты сдох. И не должны дрожать руки, уничтожающие подлость, трусость, предательство и обман. И слышишь меня, тварь, моя рука бы не дрогнула, она бы превратила тебя в кусок безжизненной плоти, отправила бы твою никчемную душу в самый ад. А после этого я бы отпраздновала это бутылкой шампанского, и каждый год закатывала бы пир в день твоей кончины. Этот праздник стал бы моим любимым, самым важным… я бы ждала его сильнее Новогодней вечеринки, и в этот день вспоминала бы все подробности твоей смерти, пережевывала бы их и наслаждалась этими воспоминаниями. И черт!.. Я бы гордилась собой, гордилась, что нашла в себе силы переступить через сентиментальность и страх, и освободила этот мир от такого грязного ублюдка как ты. Я хочу твоей смерти! Я желаю тебе ее, и я мечтаю стать орудием в ее руках, когда она к тебе нагрянет, мечтаю смотреть в твои перепуганные глаза и слышать твои бессвязные мольбы, которые не будут услышаны и будут растоптаны вместе с тобой и твоей мерзкой душой…»

Лилия провоцировала свою фантазию, питаемую ненавистью, и давала ей разгуляться на полную. Она представляла, как она плюет Марку в глаза, как расцарапывает ему лицо в кровь, заставляет его унижаться и ползать на коленях, молить о прощении. А сама в это время смеется, наставив на него дуло пистолета. Представляла, как он рыдает и просит сохранить ему жизнь, целует ей ноги, которыми она его попирает, рвет на себе волосы и просит о помиловании. Представляла и чувствовала, как в ней все клокочет от беспредельной ненависти, как удовлетворяется ее темная сторона.

Она представляла, как палец ее ложится на спусковой крючок, и Марк начинает биться в истерике, орать и призывать на помощь. Но его никто не слышит… и звук выстрела также тонет в тишине. Она представляла, как будет улыбаться в его стеклянные безжизненные глаза, представляла, как будет хохотать на его похоронах, наплевав на всех и все, хохотать и веселиться до изнеможения, среди страдающих по этой сволочи. Представляла, как ее хохот доводит до истерики его родителей, и девушке понравилась даже эта часть. Она представляла, как осквернит его могилу, как разроет ее ночью, в то время как с небес будет лить дождь, и она, грязная и мокрая, сорвет с его гроба крышку. Проделает все это только ради того, чтобы еще раз плюнуть в это ненавистное лицо и пожелать вечных мук в аду. И действительно представляла стену своей квартиры, на которой висит календарь, и дата его смерти обведена красным цветом.

От мыслей этих ее отвлек один неожиданный момент. Лилия находилась на аллее разделявшей две полосы движения, и сидела лицом к правой стороне улицы, на которой метрах в пятидесяти от нее располагался тот самый храм, к которому она вновь пришла, в итоге сделав круг. Бросив на него мимолетный взгляд, она увидела, как из него просто вырвалась некая девушка и быстрым нервозным шагом пошла по тротуару в направлении Лили. Хоть их и разделяла проезжая часть, Лили сразу заметила, что девушка эта невероятно возбуждена. На вид ей было лет двадцать шесть, на ней был салатный плащ и джинсы, вымокшие под дождем. Волосы ее были мокрые и непричесанные, она словно в панике крутила головой по сторонам, пытаясь что-то увидеть, но в то же время было похоже, что девушка никого и ничего не замечала. Продолжая идти то спотыкаясь, то порываясь на бег, она поравнялась с Лили, прошла еще метров десять и, перебежав дорогу в неположенном месте выскочила на ту же аллею. Людей вокруг практически не было, а вдоль аллеи, и вовсе, кроме Лили в такую погоду никто не прогуливался.

По обеим сторонам дорожки росли высокие кустарники, прерывающиеся только в местах, где были установлены скамейки, и Лили следуя странному порыву, спряталась за ближайшими к ней зарослями, и стала наблюдать за странной особой. Девушка не заметила Лили, она остановилась, судорожно дернулась, огляделась по сторонам и, выждав момент, когда по обеим частям дороги не было машин, неловким движением достала из кармана плаща некий черный предмет и бросила его в ветви кустарника. Вновь огляделась, и резко сорвавшись с места, опять пересекла дорогу и, пробежав метров десять, запрыгнула в серебристый Фольксваген. Машина с визгом сорвалась с места и понеслась вверх по Чехова.

Сердце Лилии бешено колотилось. Она не видела, что именно выбросила эта дама, но чувствовала, ЧТО знает, что она найдет в зарослях. А то, что она подойдет посмотреть, что там лежит, девушка не сомневалась и даже не думала сомневаться. Теперь уже она, в свою очередь, осмотрелась по сторонам и, удостоверившись, что за ней никто не наблюдает, вышла из укрытия и медленной спокойной походкой пошла к тому месту, где разыгралась недавняя сцена. Она едва сдерживала волнение, во рту пересохло, в голове пульсировала кровь. Лили остановилась, пройдя нужную дистанцию и сделав вид, что роется в своей маленькой сумочке, которую она носила перекинув через плечо, взглянула в ветви кустов. Ей показалось, что сердце ее на несколько мгновений остановилось. Да… зацепившись за ветви, в кустах лежал пистолет. Черный, средних размеров пистолет. Девушка никогда не имела дела с оружием и не могла знать ни модели, ни характеристик данного пистолета. Шок прошел секунд через пять, и тогда Лили смогла прочитать насечку на стволе оружия — «Ланж 19». Сознательно, но, не понимая, чем именно она руководствуется, девушка осторожно оглянулась и одним молниеносным движением выхватила пистолет и спрятала в сумочке. Затем тем же уверенным и неторопливым шагом она вернулась к своей скамейке. Путь этот показался ей бесконечным, хоть занял максимум минуту. Лили не понимала, что она сейчас чувствует — страх это, состояние шока или некая решительность, не понимала, потому что не думала об этом. Все мысли ее сейчас были связаны с пистолетом «Ланж 19». Она достала смартфон и с помощью интернета уже через пять минут владела всей необходимой для нее информацией об этом оружии. Она спрятала смартфон, и широко открыв сумочку, лежащую на ее коленях, стала рассматривать пистолет.

«Так, — повторяла она прочитанное, — полуавтоматический пистолет, калибр девять миллиметров. Дальше, нажимаем кнопочку на рукояти…»

С замиранием сердца, боясь обнаружить отсутствие патронов в магазине — Лили неосознанно почувствовала, что увидеть хоть один патрон в магазине для нее сейчас самое важное, — она освободила магазин, и аккуратно, не доставая его из сумочки, осмотрела.

«Три, — и сердце ее едва не замерло, — три… три более чем достаточно. Черт!»

Она вернула магазин в пистолет, вставив до щелчка.

«Отвести до упора кожух-затвор в заднее крайнее положение и резко отпустить. Этого, пока делать не будем… просто запомним. Не оборудован механическим предохранителем; одно осознанное движение пальцем и все. Осознанное? Осознанное. Черт!»

Лили застегнула сумочку и глубоко вдохнула. В ее мозгу пронеслась мысль об этой полусумасшедшей девушке, выскочившей из храма, о том, что она делала в храме с пистолетом, и что в этом храме могло произойти. Что могло быть сделано из этого пистолета, и для чего он мог служить? Тут же она увидела, как на крыльце храма показался святой отец, и хоть лица его девушка видеть не могла, мужчина показался ей абсолютно спокойным. Постояв на крыльце около минуты, он вернулся в храм, и Лилия по его поведению сделала вывод, что ничего страшного в храме не произошло.

Всю ее усталость сняло как рукой, девушка чувствовала себя отлично, мыслила невероятно четко и ясно, адреналин оживил ее. Она легко ответила на свой же недавний вопрос «Что побудило ее взять пистолет?». Она без труда, а с удовольствием призналась себе, что это была жажда мести. Жажда мести, съедавшая ее ненавистью и отвращением, получила небывалый шанс быть утоленной. Лили не думала о том, что это было — чудо или совпадение. Нет, ей было абсолютно все равно. Все что произошло с ней до находки пистолета, все, что занимало ее мысли до этого, было ей абсолютно неважно, и не составляло ни малейшего интереса.

Все, что занимало ее мысли в данный момент — это пистолет в ее руке и Марк.

— Судьба — великая штука, — вслух сказала девушка без улыбки и встала. — Ты плюнул в меня дважды — сначала в душу, потом в лицо. Возможно, один раз я бы простила, но не два… как бы я не пыталась. И сегодня ты за это заплатишь.

И уверенным шагом Лилия двинулась в западном направлении.

Марк жил на улице Виктора Гюго, в собственном небольшом одноэтажном доме, купленном ему небедным папой. Лили предпочла идти пешком — ходьбы было около часа, к тому же она хотела дождаться наступления темноты для превращения в жизнь своего замысла. По дороге она почувствовала нестерпимый голод, и удивилась, что в таком состоянии может вообще думать о еде. Из этого она сделала вывод, что если сквозь все потрясения организм просит есть, значит все налаживается и более того — значит, она все делает правильно. Лили зашла в пиццерию и заказала средний круг с двойным сыром. Никогда она не могла съесть больше двух кусков, но сейчас чувствовала, что справиться с целым кругом. Вид горячей и ароматной пиццы, еще больше разыграл ее аппетит, и через пятнадцать минут с ней было покончено.

Чувствовала девушка себя просто превосходно — физически она была полна сил и ощущала себя словно спортсмен перед десятикилометровой дистанцией. Мыслила быстро и организованно, но самое главное — она испытывала небывалую уверенность в себе. Твердость намерения в ней только росла и Лили знала наверняка: она способна на то, что задумала. Страха не было абсолютно, она даже на секунду не задумывалась о том, что все может провалиться или просто пойти не так, что она может попасть в беду, что ее могут арестовать и посадить, что, в конце концов, Марк может отобрать пистолет и застрелить ее. Это казалось неважным и второстепенным, словно все уже произошло, и Лили нужно просто повторить уже сделанное, такой себе собственный следственный эксперимент. Она не думала, что задуманный ею поступок страшен и беззаконен. Наоборот, в мозгу ее ясно работала мысль о том, что она вправе совершить самосуд, неизвестно почему, но вправе. Вправе и все! Все моральные и этические принципы в ней говорили, что решение ее верное и справедливое. Совесть молчала, возможно, от страха, но скорее от согласия. Это не значило, что Лилия была готова сейчас творить любые беззакония, воровать, убивать, разрушать. Нет, она отлично знала что хорошо и что плохо, знала что убийство — это плохо. Но оно должно состояться. Отчаяние ее достигло той точки кипения, когда мозг и душа освобождаются от условностей, и задуманный в воспаленном безысходностью разуме поступок, сияет как путеводная звезда. Уходят страхи и сомнения, и на смену им приходят уверенность и решительность. Нет никаких мыслей о последствиях, все кажется предельно ясным и неопровержимо единственно верным, а что дальше… а что дальше и не важно.

Лили просидела в пиццерии около часа, выжидая той поры, когда начнет стремительно темнеть.

Выйдя из пиццерии в отличном состоянии и настроении, девушка продолжила путь. Сумерки уже сгущались, дождь вновь прекратился. Лили уже шла по улице Гюго, сама не замечая, насколько ясно и отстраненно ведет себя ее мозг. Она с интересом осматривала прохожих, замечала в их внешности и одежде вовсе не примечательные на первый взгляд детали. Она заметила, что у какого-то мужчины подшит карман куртки, который он, вероятно недавно порвал. Обратила внимание на женщину лет тридцати с высокой прической как в восьмидесятых годах, и вдруг вспомнила похожую женщину, которую видела в автобусе года два назад. Отметила, что улыбка какого-то парня прошедшего мимо под руку с девушкой, в точности такая же, как у ее отца — не лицо, а именно улыбка. На секунду остановилась у витрины продуктового магазина, и этого хватило, чтобы заметить, что у йогурта стоящего лицевой стороной бутылки в зал, а задней на улицу, завтра заканчивается срок годности. Подняла голову и увидела по монотонному мерцанию в тусклых окнах девятиэтажного дома, что в трех квартирах: на третьем, четвертом и шестом этажах смотрят одну и ту же телевизионную программу. Лили обращала внимание на номера машин и, складывая цифры, входившие в номер, старалась получить число своего дня рождения без остатка — семнадцать. Когда ей это удалось, она переключилась на бордюр тротуара и сосчитала, что в одном из кварталов, который она прошла ровно семьдесят шесть пролетов. И так далее, не задумываясь над причиной, девушка мысленно цеплялась за посторонние и ненужные предметы. Пару раз она пыталась сосредоточиться на мыслях о предстоящем мероприятии, но мысли эти вновь убегали, в который раз убеждая Лилию в том, что уже и так все решено и понятно. И хватит об этом думать, пора действовать.

Вот уже кончились многоквартирные дома, что означало, что Лили покинула центр Санлайта. Еще минут десять, и дом Марка покажется по правую сторону. Только тут девушка немного задумалась о том, как поступить.

«Если входная дверь как обычно не заперта, — подумала Лили, — проще всего войти без стука, ну а если заперта, тогда постучать и когда он откроет, просто наставить на него дуло пистолета. И все, так просто».

Она устремила взгляд в вечернее небо, по-прежнему затянутое тяжелыми тучами, скрывавшими собой луну и звезды. И подумала, что если там, на небесах, сейчас за ней наблюдают, если ее осуждают — а ведь должны осуждать, — почему она ничего не чувствует? Ни малейшего сомнения, ни малейших угрызений совести. Или это и есть свобода выбора? Свобода взять на себя грех, отвернувшись от бога, а затем вновь повернуться к нему с заплаканными глазами и цинично просить прощения? И Лилия поняла, что в том-то и разница. Что она не станет просить прощения за содеянное, и уж тем более, проливать из-за этого слезы.

— А есть ли сейчас во мне бог? — прошептала девушка.

И в этот момент она заметила дом Марка. К своему удивлению Лили увидела, что ни в одном из окон не горит свет, что означало, что парня нет дома. Лили остановилась и задумчиво нахмурилась, пытаясь понять, что это может означать для нее. В это время вновь пошел дождь. Лили думала недолго, уверенность в самой себе не позволяла допустить ей, что что-то может пойти не так, что если его и нет дома, то он обязательно появится. Через час, через два, утром, но он придет и никуда от нее не денется. А что до того, что его нет сейчас, Лили поняла, что на самом деле — это невероятная удача. Она может просто проникнуть в его спальню и ждать его в темноте, и каким же потрясающим будет этот эффект неожиданности, когда он вернется, включит свет и увидит ее с пистолетом в руке. Эта мысль привела Лилию в восторг, перед ней в одну секунду мелькнул десяток выражений лица Марка: удивленное, перепуганное, обескураженное, разъяренное, безысходное… Но в любом случае — невыносимо отвратительное, и умоляющее о пуле в лоб.

Лили взглянула на небо — сумерки быстро сгущались. Девушка похвалила себя за неторопливость и размеренность, она прекрасно понимала, что не имеет права попадаться никому на глаза вблизи дома Марка, никто из соседей не должен видеть ее тут. Она осмотрелась по сторонам, осмотрела окна соседних домов, и не заметила никого, кто бы мог ее заметить в темноте.

«А ты не бойся!» — уверенно сказала она себе и решительно ступила на дорожку к дому. Лили решительно подошла к входной двери и дернула за ручку — дверь оказалась запертой. Больше не оглядываясь по сторонам, она прошла к боковой стене и остановилась у окна спальни. Девушка довольно улыбнулась, обнаружив, что окно, как обычно, заперто не до конца — внизу была небольшая щель. Лили с отвращением вспомнила, как постоянно указывала парню на его безответственное отношение к безопасности дома, когда тот уходил, оставляя окно открытым. Лили быстрым движением подняла стекло и, удивившись собственной ловкости, легко проникла внутрь. Опустив стекло до прежнего уровня, девушка на ощупь прошла к кровати и присела на ее край. В полумраке она могла различать мебель и отдельные предметы в такой знакомой комнате, не включая освещения. Лили чувствовала, как все здесь дышит ее ненавистью, как ненависть ее парит в воздухе, оседая на мебели, на полу и стенах этой спальни. Она вспомнила секс с Марком, и с отвращением поднявшись с кровати, перешла к противоположной стене, и села в кресло рядом с дверью, в которую и должен будет вскоре войти этот самый для нее омерзительный человек. Войти в последний раз.

И Лили стала ждать. Она не боялась сегодняшнего вечера, она не боялась Марка, она не боялась следствия хоть и знала, что будет в кругу подозреваемых, не имея алиби. Лили находилась в состоянии тихой истерики на грани аффекта, сама того не подозревая. Ей казалось, что ее ум в полной ясности, что она мыслит трезво и рационально, что все ее шаги логичны, ни на секунду не задумываясь о том, что не предприняла ни малейших усилий, чтобы обезопасить себя, кроме мимолетного взгляда по сторонам в вечерних сумерках. Странная и необъяснимая находка пистолета на фоне разрывающих голову мыслей о мести и глубокого чувства оскорбления — это был просто взрыв в ее голове, взрыв адреналина который привел ее в состояние опьянения, сложив все в ее мозгу в одно желание — отомстить. Это было самое настоящее помрачение сознания — без истерик, но с полным безразличием к последствиям и уверенностью в необходимости совершить этот шаг. Она не думала о том, как вновь придет в университет, как будет сидеть на лекциях, общаться с друзьями, как пообедает в кафе — не думала о том, как жила всегда. Она не думала о том, что через девять месяцев ей рожать, не думала о своем отце, которого так боялась. Она не думала ни о чем. Она не думала даже о том, как произойдет убийство, она просто этого желала. И это желание наглухо закрыло дверь в трезвое сознание, в котором ошибочно представляла себя Лили.

Девушка открыла сумочку и достала пистолет, ощутив приятный холод в правой руке. Она повертела его, внимательно всматриваясь сквозь темноту. Затем с усилием оттянула затвор, и раздавшийся щелчок пронзил тишину спальни, вызвав самодовольную улыбку на лице Лили. Она отпустила затвор и с чувством удовлетворения вытянула руку вперед и прицелилась в компьютер, стоявший на столе. Осознание того, что теперь в ее руках оружие полностью готовое к использованию, возбудило в ней желание опробовать его. Лили перевела пистолет на фото Марка, висевшее над кроватью, и некоторое время пристально всматривалась в самодовольное выражение лица с никогда не покидавшим его оттенком наглости. Она послала ему поцелуй и с огромным трудом подавила желание спустить курок. Тут Лили поняла, что более удачного места, чем кровать, чтобы встретить Марка и быть не может. Наплевав на собственные эмоции, она встала с кресла и, подойдя к кровати, повернулась к ней спиной и, рухнула на нее, раскинув руки. Затем отползла к изголовью, упираясь в постель локтями и пятками, легла повыше, скрестила ноги, и спрятала правую руку с пистолетом за полой плаща.

— Ну, где же ты, милый? — прошептала она.

Момент настал минут через пять. Лили услышала, как щелкнул замок входной двери, и увидела, как в гостиной зажегся свет. Девушка даже не шелохнулась, она насторожилась, но продолжала вести себя крайне спокойно. Сердце не забилось чаще, дыхание не участилось, уверенность ее продолжала руководить процессом. Лишь на секунду она крепче стиснула рукоятку пистолета, но тут же ослабила хватку. Лили увидела в щель под дверью, что тень приближается к спальне и приготовилась. Через секунду дверь открылась, и Марк нажал на выключатель, стоя прямо лицом к кровати. В первый момент глаза его округлились, он дернулся всем телом, но уже в следующее мгновение гримаса злости выразилась на его лице.

— Привет, милый, — прошептала Лили невинным тоном, нарисовав обворожительную улыбку. — Я так соскучилась и осмелилась сделать тебе маленький сюрприз. Ты рад?

— Ты, сука! — прорычал парень, отделавшись от первого впечатления. — Ты какого хрена здесь делаешь?!

— Я скучала…

Марк сделал резкое движение в сторону кровати, в то же мгновение Лили ловко села, подогнув ноги под себя, и выбросила правую руку вперед.

— Стоять, милый! — прокричала Лили.

Марк на секунду застыл на месте, а затем отшатнулся.

— Твою мать… — прошептал он, и на лице его выразилось испуганное ошеломление. — Какого черта?

Он невольно вытянул вперед левую руку, словно отстраняясь от смотревшего на него пистолета, и неуверенно попятился к выходу.

— Если ты сделаешь еще один шаг назад, то сдохнешь даже не покаявшись, — прошипела девушка, вставая на кровати в полный рост. — Ты меня понял?

Лили сама поразилась тому, насколько мощно и безапелляционно звучит ее голос.

— Сука, да ты охренела! — лицо Марка начало искажаться в гримасе ужаса и он повиновался. — Что ты задумала, ты, долбаная шлюха?!

— В угол, медленными шагами, — Лили указала стволом пистолета в угол комнаты за спиной Марка. — Не вздумай шутить со мной, потому что у меня сегодня с чувством юмора серьезные проблемы.

— Тварь, — Лили услышала, что голос его дрогнул. — Ты ведь шутишь, сучка, он не заряжен… он вообще не настоящий…

Да, голос его дрожал. И более того, Лили заметила, как подкосились его дрожащие ноги. Девушка восторжествовала — он боялся ее, боялся и не смог этого скрыть. А она нет. Она не чувствовала ни малейшего страха, она — хрупкая девушка на шесть лет младше, чем он, — держала его в объятиях страха; его — взрослого мужчину. Да, в ее руке был пистолет, и это играло весомую роль, но Лили понимала, что пистолет лишь более явно раскрывал его истинную суть: он заставлял труса дрожать от страха. Осознание своего превосходства делало ее еще сильнее, так же, как обращение с Марком как с трусом, делало его еще слабее и трусливее. Девушка с отвращением смотрела на него, и не уставала поражаться тому, как она могла отдаться такому ничтожеству. Видя страх в этом парне, будучи уверенной в этом страхе, она спрыгнула с кровати, подскочила к нему и с силой уперла пистолет в самый его лоб.

— Проверим? — прорычала Лилия. — А, сволочь? Проверим?!

Реакцию она предугадала правильно. Марк отшатнулся, свалился на пол и, прикрывая правой рукой обезображенное ужасом лицо, а левой отталкиваясь от пола, пополз в угол. Лили знала, что он не попытается ее схватить, отшвырнуть в сторону, выхватить пистолет или ударить. Она знала, что он свалится от страха к ее ногам. Знала и все. Чувствовала всем своим нутром.

— Лили, — дрожащим голосом, уже более похожим на хныканье, лепетал он, прижимаясь спиной к стене в углу, — Лили… что ты? Что ты хочешь сделать, а? Упокойся, Лили, прошу тебя.

— Ну, во-первых, — отвечала Лили, презрительно глядя на него, лежащего в углу в двух метрах от нее, и трясущегося от паники под прицелом пистолета, — я абсолютно спокойна, насколько вообще могу быть спокойной глядя на такую мерзость, как ты. А во-вторых, я — шлюха, а не Лили, понятно? И еще одно: если попробуешь закричать, твои мозги в тот же миг дополнят композицию обоев, ясно?

— Лили, милая, пожалуйста… — язык Марка начал заплетаться.

— Я — шлюха! — закричала Лили, сделав резкий шаг в сторону парня. — Ясно тебе или нет?! Ты, гребаный урод, слышишь меня или нет? Как меня зовут?! Отвечай!

Губы его дрожали, он готов был разрыдаться от ужаса. Не зная, что делать он раскинул руки по стенам, пытаясь зацепиться за что-нибудь, и забился еще глубже в угол.

— Как меня зовут?! — уже спокойно повторила Лилия, целясь в самый лоб парню.

— Пожалуйста… — губы его посинели, он не сводил взгляда ужаса со ствола, смотрящего ему в лоб. — Прошу…

— Не испытывай мое терпение, я тут не в игры играть пришла, — тон девушки стал нетерпеливым.

— Ш… Ш-шлюха, — прошептал Марк и скрыв голову между коленей обхватил ее руками.

— Вот так-то лучше, — выдохнула Лили и присела на кровать. Она помолчала секунд двадцать, с наслаждением слушая его прерывистое дыхание. — Как дела, Марк? Что молчишь? Давай договоримся: если я задаю вопрос, ты отвечаешь. Если нет, я тебя убиваю. Мне кажется вполне удобные условия. Договорились, да?

— Д-да, — парень поднял голову и посмотрел девушке в глаза, попытавшись выглядеть как можно спокойней. Но Лили видела, что страх в нем был неимоверный, и скрыть его было невозможно. Страх этот волнами исходил от него и насыщал девушку силами.

— Так как дела Марк? — повторила Лили, держа правую руку с пистолетом на правом колене.

— Нормально, — прошептал тот.

— Нормально, кто? — Лили слегка нагнулась в его сторону.

Марк вновь схватил голову руками.

— Зачем ты делаешь это? — срывающимся голосом прошептал он.

— Черт! — Лили повела головой, поднимая руку с пистолетом. — Марк, этот пистолет без предохранителя и мой палец может сорваться так же, как твой голос. Поэтому советую не бесить меня, ясно?

— Ясно, — прошептал Марк.

— Ясно, кто?! — заорала Лили, вскакивая, и вновь направляя пистолет в лоб парню.

— Ясно, шлюха! — в истерике заверещал Марк, забиваясь в угол и судорожно хватаясь руками за ноги. — Нет! Нет! Ясно, шлюха!

— Это так сложно?! — кричала Лили. — Сложно называть меня по имени, а?! Это сложно?! Это сложнее чем умереть?!

— Нет! Нет! — орал Марк, размахивая головой и продолжая цепляться руками за ноги. — Нет, шлюха! Нет!

— Вот и хорошо, — вновь выдохнула Лилия и вернулась на кровать. — Вот и хорошо.

Лили смотрела на его истерику и чувствовала невыразимое презрение. Никакой жалости или сострадания, только отвращение и презрение. Она посмотрела на его раскачивающиеся колени и отметила, как же соблазнительно они выглядят для первого выстрела. Да, услышать его душераздирающий вопль от боли было бы весьма неплохо, но не это нужно было Лилии.

— Марк… — спокойно сказала девушка, глядя на парня. — Сегодня ты умрешь. Очень скоро.

Парень поднял на нее взгляд обезумевших глаз и замер. Губы его задрожали еще сильнее.

— Нет… нет, пожалуйста… — прошептал он, глядя в холодные глаза Лилии, и найдя в них лишь подтверждение словам, упал на бок и зарыдал, продолжая обхватывать колени руками. — Пожалуйста, прошу тебя…

Лили слушала его мольбы и рыдания, смотрела, как он в отчаянии ползает в углу комнаты, но ничто не дрогнуло в ней ради пощады. Ей было плевать на его жизнь, она чувствовала, что сейчас его жизнь не стоит для нее ровным счетом ничего. Слезы и мольбы его, становясь все громче и отчаяннее, лишь начинали еще больше раздражать Лилию.

— Прошу тебя, — сквозь рыдания стонал парень, — давай поговорим… выслушай меня…

— Поздно, — Лили продолжала говорить холодным тоном, — все, что должно было быть тобой сказано, ты уже сказал. Все, что ты можешь сказать сейчас — это лишь жалкие попытки сохранить свою шкуру, так что смысла в этих речах будет не много. Скажи, лишь одно: тебе не стыдно?

— Стыдно! — заверещал Марк, поднимая голову и с надеждой глядя в лицо Лили. — Стыдно, Лили…

— Стыдно, кто?! — Лили вновь с криком выставила руку с пистолетом в его направлении.

— Шлюха!!! — заорал Марк, барабаня кулаками по полу и пряча лицо в пол.

— Шлюха! — кричала Лили.

— Шлюха! Стыдно, шлюха!! Аааааа, пожалуйста, шлюха… прошу тебя… мне жаль, жаль, что так вышло! Я все исправлю, я клянусь тебе.

— Я не об этом, — перебила Лили, вновь приобретая спокойствие. — Тебе сейчас не стыдно? Вот так вот ползать по полу, унижаться и рыдать перед двадцатилетней девчонкой? Как же ты жалок! Ты не можешь даже сейчас взять себя в руки и быть мужчиной. Ты даже не попробовал справиться со мной, хоть и велика вероятность того, что у тебя бы получилось. Но ты трус и ничтожество, и не устаешь это доказывать. Все на что ты способен — это трахать беззащитных дурочек, а потом плевать им в лицо. Вот и все…

— Прости меня… — продолжал хныкать Марк, — прошу, прости…

— Да я тебя уже ни в чем обвиняю, — Лили продолжала с отвращением смотреть на его конвульсии. — В конце концов… ха, я ведь сама раздвинула ноги, сама не напомнила про презерватив, сама тебе доверилась. Так что… — Лили пожала плечами. — Просто ты должен умереть, должен и все. Не знаю… вот, смотрю на тебя и убеждаюсь в этом все сильней. Как всегда, все очень просто.

— Нет, умоляю тебя… — Марк вновь поднял голову и попытался ползти в сторону девушки. — Умоляю тебя, Ли… шлю… шлюха… прошу тебя, прости меня, ради всего святого…

— Лежи на месте! — прикрикнула Лили, угрожая пистолетом, и парень замер, продолжая смотреть ей в лицо глазами полными ужаса. Лили продолжила спокойным тоном, вновь положив руку с пистолетом на правое колено: — И не надо сейчас о святых. Марк, твой страх можно ловить руками, он прямо осязаем. Ты так боишься смерти?

— Д-да, — он вновь захныкал и уронил голову на пол.

— Ты так сильно хочешь жить?

— Да, — стонал Марк.

— А зачем? — вопрос показался самой девушке удивительным.

— Что? — парень вновь посмотрел ей в глаза с удивлением и страхом.

— Зачем ты хочешь жить? — Лили приподняла брови. — Зачем тебе жить?

Лицо парня свело судорогой, он ударил открытыми ладонями по полу, начал биться об пол головой и сорвался на крик.

— Заткнись и отвечай на вопрос! — закричала Лили. — Зачем ты хочешь жить?

— Я не знаю! — кричал Марк в исступлении. — Не знаю! Просто хочу жить!

Лилия помолчала, выжидая пока Марк проорется, и когда спустя полминуты он вновь бессильно стонал, лежа на полу в двух метрах от нее, заговорила наигранно удивленным голосом:

— Нуу, просто. Просто тут не прокатит. Ты думаешь, что меня сейчас может убедить ответ «просто». Нет, не убедит. Обычно люди живут ради чего-то — карьера, цель, мечта, любовь, семья. А ты? Просто? Кстати, я когда-нибудь говорила, что у тебя очень красивый лоб?

— Пожалуйста, — стонал Марк.

— Я вот хочу жить ради своего будущего ребенка. И буду жить ради нашего с ним будущего.

Марк резко вскочил на колени и прижал руки к груди, в тот же миг вновь очутившись под прицелом.

— Я тоже! — сквозь страх и панику он пытался говорить вдохновенно. — Я тоже, Ли… — он осекся.

— Тоже… — произнесла Лили с выражением, требующем продолжения слов.

— Шлюха… — Марк опустил глаза, и Лили расхохоталась в полный голос, продолжая держать его под прицелом.

— Хахахаха! Тоже? Правда?

— Я клянусь, клянусь! — лепетал парень с надеждой в голосе, ударяя себя кулаком в грудь. — Обещаю, шлюха. Я буду самым лучшим отцом и мужем! Прошу тебя!

— Хахахаха! — Лилия разрывалась искренним хохотом, видя перед собой стоящего на коленях Марка.

— Я клянусь, — восторженно верещал он, но страх на лице выдавал его. — Клянусь! Мы будем счастливы!

— Уух! — выдохнула девушка отсмеявшись, и резко изменившись в выражении лица, спросила невинным голосом: — Правда?

— Истинная правда! — смиренно прошептал парень и в глазах его ярче загорелся огонь надежды.

— И ты сможешь любить такую шлюху, как я? — теперь уже Лили спросила с мольбой в голосе.

— Ты не…

Марк вновь осекся, заметив, что Лили сильнее сжала рукоятку пистолета и приняла холодное и бескомпромиссное выражение лица

— Конечно… — сказал он, пытаясь говорить ласково. Его губы по-прежнему дрожали, голос срывался, и его всего трясло.

Лили встала с кровати, опустив руку с пистолетом. Она приняла жалобный вид, готовая вот-вот расплакаться и заметила, как от надежды округлились глаза Марка, видимо чувствовавшего, что он побеждает.

— Правда? — она робко взглянула ему в глаза.

Тот молча кивнул.

— Ладно, — сказала она со слезой в голосе. — Ты будешь жить.

— Правда? — Марк просиял, и посиневшие его губы попытались улыбнуться.

— Нет! — прозвучал жесткий и ледяной ответ Лилии.

Она резко вскинула руку с пистолетом на уровень лба Марка, инстинктивно зажмурилась и нажала на спусковой крючок. Выстрел, прогремевший как пушечный залп, оборвал последний крик «Нет!» и утонул в поглотившей его тишине. Несмотря на грохот, Лили услышала, как что-то брызнуло по стенам, как звякнула об пол гильза, как что-то тяжело рухнуло на пол. Плечо больно вывихнуло отдачей, в воздухе почувствовался запах пороха. Лили боялась открыть глаза, боялась вздохнуть, боялась подумать. Ей казалось, что она окаменела, и что прошло около часа, прежде чем она почувствовала нехватку кислорода. Глубоко вдохнув, девушка не открывая глаз, швырнула пистолет влево от себя и тот, ударившись об стену, гулко упал на пол. Лили рухнула на кровать лицом вниз. Тут страх обуял ее, все тело заколотила дрожь, стало невыносимо дышать, в голове загорелся огонь.

— Нет, нет, нет, нет… — шептала она, уткнувшись лицом в одеяло и комкая его руками. — Нет, нет, нет, не правда, нет… не было, не было, не было… нет, нет, нет, нет, нет… нет, не сделала, не сделала…

Она на секунду замерла, резко вскинула глаза в ту сторону, где был Марк, и резко и пронзительно вскрикнув, вновь закрыла лицо в одеяле. Этого мига хватило, чтобы увидеть на стенах брызги крови и чего-то белого — Лили не сразу поняла, что это мозги, — и лежащего на спине Марка, с ногами согнутыми в коленях. Там, где раньше было его лицо, теперь было кровавое месиво, из-под развороченной головы текла лужа крови, вперемешку с мозгами и осколками черепа. Лили стошнило, она свесила голову с кровати, так чтоб не видеть труп и рвала в течение трех минут, пока не пошла желчь.

— Убила, — продолжала она шептать сквозь судорожное дыхание, вытирая лицо краем одеяла. — Убила… нет, нет, не может быть… нет, не убила.

Она вновь бросила взгляд в сторону мертвого тела и опять уткнулась лицом в кровать.

— Да… убила, убила, убила, убила…

Она повторяла это слово в течение минут пяти, продолжая лежать лицом вниз, вцепившись руками в одеяло, и дрожа всем телом. В голове хаотично мелькали невероятно красочные картинки и образы воспоминаний, в глубине души отзываясь теми приятными эмоциями, которые они ей дарили в прошлом. Вот она с родителями в церкви, ей сегодня исполняется девять лет, и она так хочет убежать домой, где ждут подарки, вместо того, чтобы слушать такую скучную проповедь. И кровь Марка на стенах. Вот она на первой студенческой вечеринке, пьет коктейль и принимает ухаживанья симпатичного третьекурсника. И мозги Марка. Вот она с подружками среди красот природы на Карленском озере, после окончания первой летней сессии. И осколки черепа Марка. Вот она кладет градусник на радиатор отопления, чтобы симулировать температуру и пропустить контрольную по физике в седьмом классе. И развороченная голова Марка. Вот она на концерте Мадонны в пятнадцать лет, с замиранием сердца ожидает, когда та появится на сцене. И лужа крови, вытекающей из головы Марка. И еще множество радостных и волнующих моментов из ее прошлой жизни, на протяжении пяти минут бередили ей память. И бездыханное тело Марка стояло перед ее мысленным взором. И душу разрывало от боли осознания убийства.

— Больше никогда, никогда, никогда… не буду счастлива… все кончено… все погибло… больше никогда, никогда, никогда, никогда… что делать?.. что, что делать?..

«Ребенок! — вдруг сотней стрел пронзила ее мысль. — Ребенок!»

Она съежилась на кровати, комкая одеяло и испуская глубокий стон — изо всех сил подавленный крик.

«Мой ребенок, ребенок, — думала девушка едва сдерживая крики, и сквозь стиснутые зубы вырывались лишь сдавленные стенания. — Ребенок, ребенок, ребенок, ребенок. Обречен, обречен. Я буду в тюрьме, а он? Где будет мой ребенок? Где он будет, когда меня посадят. Где будет мой ребенок? Я ничего не увижу, я не увижу его, не увижу… о, Господи! Как же так? Нет, нет, не так… что же это такое? Так не должно, нет… что будет с моим ребенком? Я ведь нужна ему буду, всегда нужна, где мой ребенок-то будет? Что с ним будет? Господи, нет, прошу тебя! Прошу, нет! Пожалуйста! Господи, помоги же мне! Это же мой ребенок, Господи, ты слышишь? Да что же это такое? За что? Господи, за что?!! Помоги, прошу тебя! У меня же ребенок будет, да что же это такое?! Что же я натворила? Как? Господи, как? О нет!»

— Нееет! — вырвался стон из ее груди.

«Бежать»! — ударило ей в голову. Лилия резко села на кровати спиной к трупу, и лицом к стене. Она замолчала, дыхание было частым, глаза были широко открыты, шея была испещрена вздувшимися венами. Лили бросила взгляд в ту сторону, куда швырнула пистолет — он лежал на полу в метре от кровати.

«Хватать пистолет и бежать… никто ничего не видел, никто ничего не докажет… бежать ради моего ребенка!» — вихрем пронеслось в ее голове и она уже хотела броситься к пистолету, но не смогла сдвинуться с места.

Звук неумолимо приближающихся сирен, намертво приковал ее к кровати и страх парализовал все ее мышцы.

— Так быстро… — прошептала она дрожащими губами, — так быстро…

Лили хотела закрыть лицо руками, но не смогла сделать даже этого. Она ни на секунду не сомневалась, что это за ней. Все в душе девушки провалилось в какую-то невидимую бездну, осталось только отчаяние. Всепоглощающее отчаяние, парализующее разум.

«Кто-то слышал выстрел… а может даже кто-то видел… все… вот и конец! Такой бесславный конец!»

Лили слышала, что сирены полицейских машин уже орут под самыми окнами дома. Но она не могла сдвинуться с места, не могла приказать себе бежать или даже спрятаться; она просто чувствовала, что больше не может ничего. Она бессильно упала на кровать, и прошептала:

— Все.

Словно издалека она слышала громкий разговор нескольких полицейских, кто-то выкрикивал команды, кто-то отвечал, что обойдет с заднего двора, и тут раздался голос полицейского говорившего в громкоговоритель:

— Лилия Вербраннт, покиньте дом. Не заставляйте нас применять крайние меры. Повторяю, покиньте дом. Вы уже победили.

Лилия подняла голову и прислушалась.

«Что за бред он несет?» — подумала она, не понимая смысла слов полицейского и сомневаясь, не изменяет ли ей слух.

— Повторяю: Лилия Вербраннт, немедленно покиньте этот дом. Вы уже победили. Молодой человек уже мертв.

Лилия приподнялась на кровати, по-прежнему не глядя в сторону трупа.

«Что происходит?» — сквозь туман в голове думала девушка.

— Лилия Вербраннт, я делаю предупредительный выстрел в воздух. Если в течение двух минут после этого вы не покинете дом, я отдам приказ на штурм.

Раздался выстрел.

Лилия проснулась.

Раскат грома утих. Девушка лежала на кровати Марка со скрещенными ногами, правая рука сжимавшая пистолет была спрятана под полой плаща. Ей сразу все стало ясно, и непередаваемая радость и счастье теплой волной спокойствия окатили ее душу. Секунд тридцать девушка просто лежала и наслаждалась этим ощущением и слышала приятный звук моросящего дождя за приоткрытым окном.

— Спасибо, — прошептала она, прикрыв глаза. — Спасибо. Да святится имя Твое.

Лили поднялась с постели и поняла, что уже очень давно не чувствовала себя настолько хорошо. В душе ее была полная гармония, в мыслях ее все было хорошо и складно. Она была уверенна, что у нее действительно лишь две минуты с момента раската грома на то, чтобы покинуть дом, и у нее не было ни малейшего желания испытывать судьбу. И у нее не было ни малейшего желания оставаться в этом доме и видеть Марка, который был ей абсолютно безразличен. Девушка положила пистолет в сумочку и закрыла ее. Подходя к окну, она остановилась и бросила взгляд на контуры фотографии над кроватью.

— Ты проиграл, Марк. Ты мертв.

И Лилия покинула его дом тем же путем, каким в него проникла.

Она шла под моросящим дождем, наслаждаясь тем как капли воды ласкают ее волосы и стекают по лицу. Она точно знала, куда держит путь — все к той же скамье на аллее улицы Чехова, недалеко от храма. Всю дорогу она благодарила бога. Она благодарила все и всех, всю вселенную, благодарила за все. Не только за то, что судьба отвела ее от страшного поступка, а вообще за все. В общей форме она возносила благодарственные молитвы всему миру, всему сущему. Она мысленно и искренне благодарила прохожих встречающихся на ее пути, сама не зная за что именно, но чувствуя благодарность. Лилия чувствовала, что весь мир на ее стороне, все вокруг за нее, и молитву ее слышат. Слышат даже те прохожие, потому что все улыбались ей в ответ, глядя на ее лучезарную улыбку, светом тысячи звезд освещавшую этот мрачный дождливый вечер. Никогда еще Лилия не чувствовала в своем сердце столько любви. Она любила весь мир, она любила жизнь. Не только свою жизнь, она любила жизнь в ее глобальном понятии, и эта любовь дарила ей неземное счастье. Лилия понимала, что восторг этот рано или поздно пройдет. Но она знала, что он оставит в ней след на всю жизнь, и она всегда будет возвращаться в памяти к этому нынешнему чувству, в надежде испытать его вновь.

«Вот что такое любовь. Вот почему ее так жадно ищут. Да, непросто ее найти, непросто. Любовь. Да святится имя Твое» — думала Лилия, в третий раз за день приближаясь к той самой скамье — ее спутнице сегодняшнего дня.

С пистолетом Лилия решила поступить так, как велел ей разум: отнести его в полицию и рассказать при каких обстоятельствах он был ею обнаружен. Только не сегодня. Уже не сегодня. Сейчас ей хотелось немного побыть одной, промокшей, сидя на мокрой скамье недалеко от храма.

Эмоциональный порыв прошел. Девушка была абсолютно трезва в моральном плане и чувствовала себя как всегда. Как всегда, когда в ее жизни все было нормально. И сейчас Лилия чувствовала себя нормально, чувствовала себя нормальной молодой девушкой. Она чувствовала себя собой и понимала, что это самое главное, и нет ничего важнее в жизни, чем осознавать себя собой.

Она думала о жизни. И о своем смысле жизни. Теперь он у нее был. Она чувствовала душой, как зарождается в ней новая жизнь, жизнь нового человека, которому она станет проводником в этот мир. Она чувствовала, как рождается новая жизнь для нее — новая и лучшая. Боялась ли она? Да, но этот страх был ничем — песчинкой в пустыне, — по сравнению с осознанием будущего счастья. Она знала и была уверенна, что справится; справится, несмотря ни на что. Даже если весь мир от нее отвернется, уже ничто не сможет сломать ее; ничто не поколеблет ее решения, и не сможет омрачить будущее ее и ее ребенка. Она была уверена в себе как в матери. Теперь Лилия четко понимала, что ни за что не решилась бы на аборт, понимала, что знала это с того самого момента как узнала о беременности.

Лилия гордилась собой. Она представила, как через шесть-семь месяцев уже все будут видеть, что она в положении и это вдохновляло ее. Девушку не волновало, что кто-то будет судить ее или тыкать пальцем, она об этом даже не думала. Наоборот, она представляла, как ее будут поздравлять, желать здоровья, успеха и сил, и будут гордиться ею так же, как она гордилась собой. Ошибка? Нет, Лилия даже не допустила эту мысль. Не могло быть никакой ошибки, потому что она любила этого ребенка больше всего на свете. Это была закономерность, и девушка не чувствовала ни стыда, ни раскаяния. Она была счастлива.

Да, она чувствовала новую жизнь.

Было холодно, дождь продолжал моросить, небо по-прежнему было затянуто тяжелыми тучами. Но Лилии все это было в удовольствие. Она смотрела на редких прохожих, на проезжающие машины и подсознательно не хотела покидать улицу. Ее внимание привлек зеленый Опель без лобового стекла, ослепивший ее дальним светом, а затем остановившийся между ней и зданием храма. На несколько секунд она задержала на нем удивленный взгляд, но тут же отвлеклась. Ей нужно было идти домой. Но было еще одно дело, которое она хотела сделать здесь.

Было начало двенадцатого. Лилия достала смартфон и позвонила маме.

— Алло, — услышала девушка встревоженный голос матери. — Что-то случилось, милая?

— Все в порядке, мам. Папа рядом?

— Да, дорогая. Что случилось?

— Мам, включи громкую связь, — и убедившись что мать выполнила просьбу, Лили произнесла: — Пап, ты сидишь? Если нет, то сядь, пожалуйста.

— Дочь, бог с тобой, ты меня пугаешь? — услышала она строгий голос отца, казавшийся теперь ей смешным.

— Да, пап, он со мной.

— Лилия, что случилось? — отец повысил тон.

— Я беременна.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.

ДЕНЬ, КОТОРЫЙ НИКОГДА НЕ НАСТУПИТ

— Святой отец, я согрешил.

— Отлично, — прошептал отец Питер и поморщился, не глядя сквозь решетку конфессионала. — В чем же грех твой, сын мой? — добавил он громче.

— Мне очень стыдно, святой отец.

— Это хорошо, это уже часть искупления греха. Если душа чувствует стыд, значит она на верном пути к раскаянью, — проговорил священник, пытаясь сделать тон участливым.

— Да-да! — воодушевился исповедник. — Я раскаиваюсь, искренне раскаиваюсь в содеянном.

Исповедник ненадолго замолчал, вероятно, в ожидании повторения вопроса о сути греха, словно это добавило бы ему смелости. Отец Питер понял это и проговорил, еле сдерживая раздражение:

— Так в чем же грех твой? Ты убил кого-то? Обокрал?

— О нет! — воскликнул кающийся. — Я… я изменил супруге.

— Ясно… — протянул священник. — Ну, рассказывай, и попробуем разобраться в этой проблеме.

— Это ведь смертный грех, не так ли? — испуганно проговорил исповедник. — Смогу ли я его искупить?

— Сын мой, — немного несдержанно проговорил священник, — ты давай рассказывай, а я уж разберусь — смертный грех твой или нет. Сможешь ты его искупить или нет. Так что, давай, излагай мотивы и предысторию твоего греха. Когда последний раз исповедовался?

— Год назад, — с тенью недоумения прозвучал ответ.

— Были отпущены тебе грехи?

— Да… — протянул исповедник. — Я вообще веду достаточно праведный образ жизни, и эта… эта измена — один из моих самых ужасных поступков… а уж за последнее время и вовсе… не припомню ничего подобного.

— Хорошо. Можешь называть меня просто Питер, я не слишком склонен к официальности — она, порой, создает лишние неудобства. Как тебя зовут и сколько лет тебе? — священник сел поудобнее, словно готовился слушать долгий и скучный рассказ.

— Я думал… — вновь протянул исповедник в недоумении.

— Послушай, друг, — отец Питер вновь постарался сделать тон доброжелательным. — Не надо. Ты уже придумал. Потому и находишься сейчас здесь. А здесь уже не нужно думать, здесь нужно чувствовать. Чувствовать раскаяние и прощение, а уходя чувствовать очищение и благодать. А думать здесь велено мне. Поэтому, давай каждый будет заниматься своим делом, глядишь, к чему и придем. И помни, спасти тебя может только полное откровение и искренность души; искренность в том, что подвигло тебя на столь коварный шаг, как супружеская измена. Все очень просто.

Отец Питер замолчал, в ожидании реакции человека по ту сторону перегородки конфессионала. Тот молчал, заставляя священника гадать, испугался он или задумался.

— Мне сорок два года… Венсан.

— Отлично, Венсан! — радостно сказал отец Питер и слегка хлопнул себя по колену. — С кем ты изменил жене?

— Это была… — смущенно проговорил кающийся. — Ну…

— Проститутка, — закончил фразу священник.

— Д-да… — подтвердил Венсан и прочистил горло.

— Ну, рассказывай, как же так вышло, — отец Питер облокотился головой о стену, даже не пытаясь разглядеть лицо исповедника через решетку.

Мужчина вновь прокашлялся и осторожно начал:

— Ну, в общем, вчера, когда я ехал с работы…

— Нет-нет-нет, — перебил отец Питер учительским тоном. — Это ты слишком далеко заходишь. Насколько я понял, ты в первый раз переступил черту супружеской верности, правда?

— Истинная правда! Видит бог! — воскликнул Венсан.

— Что-то не так?

— В смысле? — голос исповедника прозвучал удивленно, и Питер, хоть он уже и понимал, что перед ним крайне глупый человек, характерно закатил глаза.

— Что-то не так в семейной жизни? — священнику показалось, что его последние слова прозвучали язвительно. Исповедник промолчал, и Питер почувствовал витающее в воздухе смущение. — Не стоит стесняться или бояться, Венсан. Ты на исповеди, ты должен говорить открыто и свободно, и можешь быть уверен, что ни одно твое слово не покинет пределы этого сооружения. Так что сломай все барьеры своей застенчивости и говори. Говори, как чувствуешь.

— Ну… да… возможно в последнее время… — Венсан заговорил чуть смелее.

— В какое? — вновь перебил Питер.

— Ну… примерно года полтора… да, в нашей сексуальной жизни исчезла… как это сказать… стабильность.

— Стабильность? — переспросил священник. — Смелее, Венсан, смелее! — Питер сам себе сделал соответствующий подгоняющий жест рукой.

— Ну да, — исповедник старался оправдать настояние о смелости. — В последнее время мы совсем редко занимаемся любовью… вернее сказать, вообще не занимаемся, — смущенно закончил Венсан.

— Вот как! — удивленно воскликнул отец Питер. — А почему же так?

— На самом деле я не знаю…

— Ну вот, приехали, — недовольно протянул священник. — Как же это ты можешь не знать, если живешь с этой женщиной? На все должна быть причина. Может, ты просто боишься признать ее?

— А почему я должен бояться? — настороженно проговорил Венсан.

— Нууу, может эта причина лежит не на поверхности? Ты бьешь жену, Венсан?

— Что? — переспросил исповедник.

— Я спрашиваю: ты поднимаешь руку на жену? — довольно жестко переспросил Питер.

— Отец Питер, — исповедник напрягся, и священник почувствовал это. — Я не совсем понимаю…

— Просто ответь на вопрос, — безапелляционно ответил Питер, и добавил: — Ответь перед Богом, Венсан.

— Ну, только в тех случаях, когда она не права, — спустя короткую паузу, с существенной долей наигранной веселости в голосе, заговорил мужчина. — Ну, бывало, что приходилось успокоить, но… это же быт, никуда не денешься…

— Конечно, конечно, — тихо шептал священник, чувствуя усиливающееся отвращение. — Лезет не в свои дела, наверное?

Питер ошеломленно повел головой, после того, как даже в его последней фразе исповедник не заметил подкола.

— Ну, типа того, — Венсан хихикнул. — Бывает такое.

— Расскажи.

— Да разве упомнишь все? — после короткой паузы, нехотя протянул мужчина.

— Не надо все. Расскажи про последний раз.

— Последний? — исповедник задумался.

— Я думаю, что так же, как и все предыдущие, — вместо него заговорил отец Питер, стараясь придать своему голосу веселую и беззаботную интонацию. — Думаю, ты пришел домой с таким же перегаром, который стоит от тебя сейчас, в приподнятом настроении, а жена тут со своими упреками, счетами, истериками, ага?

— Ну… что-то в этом роде, — смущенно ответил Венсан и вновь прокашлялся. — Извините, святой отец, что…

— Да ладно, что такого-то? Я и сам люблю выпить, — добродушным тоном говорил Питер, зная как расположить к себе подобную личность. — Порой просто нет другого способа снять напряжение, согласен?

— Ну да, — вновь обретая уверенность под влиянием веселого тона священника, ответил исповедник.

— Никто не железный, Венсан. Ни ты, ни я. А суровая действительность словно испытывает нас день за днем. И порой кажется, что достиг предела…

— Да в том-то и дело, святой отец! — Венсан совсем переставал смущаться, словно чувствовал рядом родственную душу, и возбужденно повысил тон: — Тащишься домой, изнемогаешь от усталости, но только через порог и начинается: жужжание, упреки и оскорбления, истеричные вопли…

— Ну ладно, ладно… не нужно нервничать, — успокаивающим тоном тихо проговорил священник. — В конце концов, ты же пришел не затем, чтобы мы обсуждали плохие манеры твоей жены и твои методы воспитания? — отец Питер вновь засмеялся.

— Ну да, — засмеялся в ответ Венсан.

— Давай, — священник вновь поудобнее устроился на своей скамье, — расскажи мне о своем вчерашнем дне, очисти душу от этой скверны. Покайся в своем грехе.

— Ну, так вот, — заговорил Венсан с воодушевлением, — ехал я вчера с работы…

— А чем занимаешься? — перебил Питер.

— Да… — осекся Венсан, — как бы, то там, то там… нормальную работу сейчас трудно найти, вы ведь понимаете…

— Разумеется! — поддержал священник.

— Ну, сейчас на стройке подрабатываю, — Венсан вновь осмелел, чувствуя поддержку. — В общем, подъезжал я уже к дому, был в отвратительном настроении и немного взбешен, остановился у магазина — купить на ужин что-нибудь… просто, видите, святой отец, как еще совпало — жена с дочерью уехали на пару дней, к моей долбаной теще, извините… и я остался один. И вот заехал купить чего-нибудь…

— Выпить, — рассмеялся Питер.

— Ну… да, да! — Венсан тоже рассмеялся. — Что-то вроде того… и тут, когда я уже вышел и собирался ехать домой…

— Секунду, Венсан, — вновь перебил Питер, — ты сказал, что был немного на взводе…

— Да! Именно на взводе, вы очень правильно подобрали слово, — восторженно воскликнул исповедник. — Вот, именно так, меня в тот момент было легко вывести из себя!

— Ну ладно, ладно… — делая вид, что польщен, ответил отец Питер. — Так, что же вывело тебя из равновесия.

— Да дело в том, — возбужденно заговорил Венсан, — что по дороге домой, еще до магазина, я чуть не сбил на переходе какую-то старую дуру. Ей уже на тот свет пора, а она все кости свои по улицам волочет, я едва успел затормозить, буквально в метре от нее. Меня просто заколотило всего с ног до головы. А если бы сбил? Это что же, я бы из-за этой развалины, которой дома не сидится, в тюрьму бы отправился? Нет, вы только представьте мои чувства в тот момент, святой отец?

— О, прекрасно представил, — выдавил из себя Питер.

— И стою, жду, меня всего трясет от того, что еще пара метров, и я бы на скамье оказался, а она все ползет и ползет по этому долбаному переходу. Я ей сигналю, а она все ползет и ползет. Ну, я высунулся из окна, да подогнал ее крепким словцом, так она прямо полетела, ахахаха! — Венсан рассмеялся.

Отец Питер сдерживая себя, тоже коротко хихикнул.

— Кричу ей: «Что, быстро силы нашла, живой труп?» Так она прямо вприпрыжку. Ахахаха!

Венсан перевел дыхание и возмущенно продолжил:

— Вот так, из-за какой-то рухляди доисторической я чуть было не нажил себе серьезных проблем. А еще пара метров, и все! До свидания! В тюрьму! Кто бы спрашивал меня? Сбил, так сбил! Так, другой бы и вовсе не остановился, это ей еще повезло, что Венсан ей попался! Что, грубо говоря, сохранил ей жизнь. Ух!

Он выдохнул и замолчал; Питер понял, что исповедник ждет его реакции. Священник сделал над собой усилие и проговорил серьезным, нравоучительным тоном:

— Да, неприятная ситуация. Хорошо, что все обошлось.

— Вот и я о том же, — облегченно сказал Венсан.

— Ну, ладно. Что было дальше? Как я понимаю, все самое главное началось, когда ты уже собирался ехать домой, — напомнил Питер.

— Да… — Венсан взял небольшую паузу, чтобы приобрести вид серьезный и ответственный. — Значит так… вышел я из магазина, сел в машину и уже завел ее, как стучит мне в окошко эта сучка… простите меня, святой отец, — виновато осекся Венсан.

— Ничего, ничего! — тут же успокоил его священник. — Напротив, если чувствуешь необходимость выругаться — не стесняйся! Это проявление эмоций, и именно эмоции сейчас должны руководить тобой. Постарайся дать полную свободу своим эмоциям, Венсан! Мысли всегда заводят в тупик, а чувства ведут прямо к свету. К искренности. Я надеюсь, что ты сейчас желаешь именно этого, Венсан.

— Да! Да, святой отец! Я хочу быть полностью искренним, — еще сильнее воодушевился исповедник. — Ну, так вот, я сразу и не понял — я ведь с ними никогда ранее дела не имел. Опускаю, значит стекло, думал может время узнать хочет или еще чего… а она мне улыбается так… так…

— Как? — нетерпеливо спросил Питер.

— Ну… возбуждающе…

— Возбуждающе улыбается? — священник еле сдержал смех, только присвистнул. — Ничего себе, мне бы так кто-нибудь улыбнулся…

— Ну, что-то в этом роде… и говорит, что-то типа «не хочешь ли развлечься»… я уж дословно и не помню. Ну, тут-то я и смекнул, кто она такая и чего хочет. И я… как бы это поудачнее сказать…

— Подумал — а почему бы и нет, не так ли? Поплыл, да? — отец Питер постарался сделать такой тон, чтобы слова его звучали как что-то само собой разумеющееся, словно он переживал в своей жизни что-то подобное.

— Ну да… — его тон подействовал, и Венсан говорил уверенно. — Я спросил, сколько будет стоить… а на вид этой шлюхе, ну лет двадцать, лицо смазливое, формы… такие…

— Влекущие? — подсказал Питер.

— Ага, вот именно… — священнику показалось, что его исповедник сексуально возбуждается, вспоминая юную проститутку.

— Лет двадцать? — укоризненно проговорил Питер. — Какая юная грешница.

— Вот и я об этом! — святой отец по звуку понял, что Венсан подскочил на своей скамье. — Молодая, похотливая блудница! С полным отсутствием стыда и совести! И куда катится нынешняя молодежь?! Поколение тупых и бессовестных…

— Ну-ну-ну, оставим ее грехи и вернемся к твоим, — остудил Питер кающегося.

— Да… — Венсан немного успокоился, но тон его продолжал быть возбужденным. — Так вот… спросил я, сколько будет стоить. Она ответила, что пятьдесят франков. Черт, а это ведь дорого для меня… где же я выкрою пятьдесят лишних франков для этой суки? Попытался сбить хоть до тридцати, а она разворачивается и уходит, грязная тварь. А я-то уже, святой отец… я ведь уже… как…

— Готов, — вновь подсказал Питер.

— Вот-вот! Ну, думаю, ладно, придумаю что-нибудь. Ну, я же мужчина, от потребностей естественных не могу ведь… ну уже кипит во мне кровь, — Венсан не сдержал смеха.

— Я понимаю, — добродушно сказал Питер.

— Ну, окликнул ее, говорю: поехали. Села она рядом, и… — Венсан запнулся.

— Что «и»? — священник насторожился. — Венсан, не скрывай ничего.

— Запах от нее… — смущенно сказал мужчина.

— Запах? — отец Питер даже не знал, что ему сдерживать сложнее — отвращение или смех.

— Да… это такой запах… я уж не помню, когда запах женщины так сильно на меня действовал, словно… это запах…

— Это запах твоего вожделения от ее тела.

— Ну да… в общем приехали мы домой; я сразу выпил, предложил ей, а эта дура почему-то отказалась. Я еще подумал, что странно — трахаться не боится, а выпить боится. И говорит мне, что деньги сразу надо платить. Я тут немного и растерялся — я-то думал, как-нибудь увильнуть от этого… ну, вы поняли.

— Я прекрасно понял, — подбадривал Питер.

— Нет, ну подумайте, — Венсан возбудился еще сильнее и с трудом усиживал на своей скамье, — ну откуда у меня, у простого работяги, лишние пятьдесят франков на продажную шлюху? А она подходит вот это на улице, предлагает, она… значит… и куда уж деваться, когда уже, как вы сказали, все готово! — Венсан вновь засмеялся, видимо, довольный своим высказыванием. Рассмеялся и священник. — Ну, и что делать? Мысли-то уже только об одном! Я вам пообещал, святой отец, говорить только правду и скажу очень важную вещь…

— Обязательно говори, — Питер на секунду принял строгий тон.

— Все это время, — Венсан заговорил осторожно, — ну, пока все это происходило… я вообще не думал о жене, вот так. Я начал думать о том, что изменил, что совершил смертный грех, уже позже, когда проститутки не было в моем доме. Это ведь играет очень серьезную роль? — со страхом спросил Венсан. — Что во время совершения греха, я не думал о том, что совратился, что поддался искушению?

— На самом деле, не стоит заострять на этом внимания, — приободрил Питер кающегося. — Куда важнее другое, но мы до этого еще не дошли, так что продолжай.

— Ну, так вот… и что делать? Делать нечего, достаю пятьдесят франков и даю ей, и смотрю она их в сумочку. Достает, значит, презерватив и говорит раздеваться… ну, а когда я увидел ее голое тело, то… тут уж…

— Что? — несдержанно воскликнул Питер.

— Так и всадил полбутылки коньяка залпом, — рассмеялся Венсан, и тут голос его нервно дрогнул. — И прикасаюсь, значит, я к ее груди…

— Так-так! — резко перебил святой отец, чувствуя, что его сейчас вырвет. — Вот эти подробности вовсе необязательны. Вот мы и подошли к самому важному…

— К чему? — испуганно проговорил Венсан.

— Сколько длился акт греха? — серьезно, насколько мог, спросил Питер.

— Хм, — Венсан закашлялся; он явно не ожидал такого вопроса. — Это… в смысле?.. это важно?

— Это невероятно важно, — тем же тоном продолжал священник. Грех, и продолжительность влияния греха на душу неразрывно связаны. Это крайне необходимо понимать. Время — это один из самых щедрых подарков, которыми нас освятил Господь. А время проведенное во власти искушения, время, когда душа предается пороку — это убитое время. Это пренебрежение милостью Божьей.

— Я просто… не думал об этом, — исповедник пребывал в недоумении.

— Вот, — назидательно говорил Питер. — Для этого я и нужен — указывать тебе, направлять в правильное русло. Понимаешь? Чем дольше продолжался грешный акт, нарушающий священство брачных уз, тем тяжелее его последствия для тебя. Чем быстрее ты скинул с себя мантию грешника, тем светлее твои перспективы. Так что…

— Ну… — Венсан колебался.

— Венсан, — серьезно говорил Питер. — Хватит ломаться. Хватит вести себя, как маленький мальчик. На тебе лежит вина, так найди в себе силы понести наказание. Справедливое наказание, которое заслужил.

Мужчина за перегородкой явно пребывал в задумчивости и нерешительности, что невероятно веселило Питера, еле сдерживающего насмешку в тоне. Венсан — этот сорокалетний тупица, не понимающий, что над ним открыто смеются, — в который раз прокашлялся и выдавил из себя:

— Ну… может… так и не вспомнишь…

— Вспомнишь, Венсан, вспомнишь, — продолжал давить Питер. — Ты ведь и сам говорил, что в последнее время не был избалован в плотских утехах. Поэтому, не думаю, что ты так быстро забыл события вчерашнего акта. — Бога ты все равно не обманешь, а попытка сделать это дорого тебе аукнется.

— Что вы, святой отец?! — воскликнул Венсан. — У меня и в мыслях не было здесь лгать… просто, я… как-то быстро все произошло…

— Быстро? — подчеркнул Питер.

— Ну да… — нехотя подтвердил Венсан. — Довольно быстро.

— Быстро — это хорошо. Минута?

— Да куда уж там… — смущенно ответил Венсан.

— Полминуты? Венсан, почему я вытягиваю из тебя слова, я не могу этого понять?! — удивленно, но беззлобно воскликнул Питер, чувствуя, что из последних сил сдерживает смех. — Ты что, увиливаешь от ответа?

— Нет… нет, что вы… — исповедник смущался все больше. — Нет, полминуты вряд ли… думаю, нет. Может…

— Десять секунд? — отрывисто спросил Питер.

— Да… я думаю примерно так. В пределах этого, — священник услышал, как Венсан хрустнул суставом пальца.

Секунд пять Питер не мог говорить, борясь с подступавшим смехом. Выдохнув и взяв себя в руки, он сказал веселым тоном:

— Ну, Венсан, сам твой грех — это конечно очень и очень плохо…

— Да, я понимаю, — пролепетал мужчина, которому любой психиатр, быстро поставил бы неутешительный диагноз.

— Но, учитывая, что все прошло довольно быстро, — отец Питер вновь сделал небольшую паузу, — вина твоя не так уж велика. Так что, сильно не напрягайся.

— Спасибо, святой отец, — облегченно вздохнул Венсан. — Это… я обещаю, что подобное…

— Погоди, — в очередной раз перебил Питер. — Я знаю, что подобное больше не повторится, знаю, что как мужчина ты сдержишь свое слово, и впредь будешь вести праведную семейную жизнь…

— О, не сомневайтесь! Бог — это вся моя жизнь! Это — весь мой путь! Я истинно верующий человек! — воодушевленно воскликнул Венсан, вероятно польщенный.

— Да, это я знаю. Так что, давай, очистись до конца, — мягко, но настойчиво говорил святой отец. — Что было дальше?

— Дальше? — спокойно спросил Венсан. — Ну… а что было дальше? Я забрал у этой мерзкой и грязной потаскухи свои деньги, и вышвырнул ее за дверь.

— Подробнее, Венсан, подробнее.

— Ну… — слегка взволнованно проговорил мужчина. — В общем когда… когда я закончил, — Питер услышал как исповедник сглотнул, — то… ну мне было как-то неприятно. Она быстро оделась и собиралась уходить, и я сказал этой сучке, чтоб она вернула мои пятьдесят франков, а она давай упрямиться, говорила, что-то типа… в общем, не хотела возвращать деньги, говорила, что она все отработала.

— Вот как, — усмехнулся Питер, чтобы подстегнуть кающегося, и его веселая расположенность вновь сработала.

— Нет, ну вы только подумайте, — Венсан возбужденно повысил тон. — Я с утра до ночи вкалываю на работах, на самых сложных и выматывающих работах, за несчастные восемьсот франков в месяц, да? А эта малолетняя сука за десять секунд обворовала меня на пятьдесят франков, которые я зарабатываю своим потом и кровью, а она своей…

— Ну-ну, — успокоил Питер исповедника. — Не будем лезть в чужую жизнь. И что ты сделал?

— Я… дал ей хорошую пощечину, ну… в целях воспитания. А то, что же это такое? Захотела она пятьдесят франков за десять секунд. У нее кровь из губы потекла, она давай рыдать и одновременно…

— Что? — жестко спросил Питер. — Венсан, что одновременно?

— Смеяться… она смеялась сквозь слезы и… оскорбляла меня…

— Что?! — наигранно возмущенно воскликнул святой отец. — Она позволила себе оскорблять тебя?!

— Да! Представляете?! — Венсан подпрыгнул от возбуждения, вдохновленный возмущением священника. — Эта сука начала оскорблять меня, причем такими словами, что… я… не хочу их повторять, святой отец, — он стыдливо понизил голос.

— Понимаю, понимаю, — сочувственно отвечал Питер.

— А тут еще ее слезы — они меня просто взбесили. И этот смех ее… ну, я схватил ее за космы и хорошенько дал ей в нос…

— Хорошенько? — Питер напрягся, чувствуя как в нем пробуждается истинная злость.

— Да, разбил… — спокойно ответил кающийся. — Ну и вышвырнул эту шваль за дверь. Минут пять она еще хныкала там, что-то вопила, но я включил телевизор погромче, так что… — Венсан коротко засмеялся.

— Тебе нравится бить женщин, Венсан? — не выдержав, с презрением спросил Питер, но исповедник даже не понял намека, и возбужденно отвечал:

— Да разве же это женщина, святой отец? Это же просто шлюха! — пренебрежительно говорил Венсан. — Малолетняя продажная шваль! Ей бы работать идти, а она проститутка… что же еще с такими-то делать? Ну, дал по морде, так и по заслугам ведь. Будет знать, как на мужчину голос повышать, а то… шлюха, а еще что-то строит из себя. И вообще… это все получилось… случайно. Ну, что я виноват, в конце концов, что жена состарилась раньше времени? — с возмущением закончил Венсан.

— Ну да, ну да… — шептал отец Питер, чувствуя, как отвращение накрывает его с головой. — А когда жена твоя возвращается?

— Сегодня вечером она возвращается, — разочарованно ответил Венсан.

— Ты говорил, что у тебя есть дочь, сколько ей лет?

— Восемнадцать, — спокойно ответил Венсан. — А что?

— Нет-нет, ничего, — задумчиво ответил Питер. — Восемнадцать, восемнадцать, — священник покачал головой и резко проговорил: — Отпускаю тебе супружескую измену. Ты свободен.

— О! Спасибо, спасибо, — залепетал Венсан. — Я… я обещаю, отец Питер…

— Ты свободен! — Питер не сдержался и крикнул это со злостью. — Не называй меня по имени и уходи отсюда!

— Но, святой отец, вы же сами… — с недоумением говорил Венсан.

— До свидания, Венсан, — Питер начинал терять терпение. — До свидания!

— До свидания… — смущенно прошептал исповедник, неуклюже покинул конфессионал, а вслед за ним и здание храма.

Святой отец Питер еще минуты три оставался в конфессионале, закрыв лицо руками. Затем он вышел и, пройдя в зал небольшого храма, присел на одну из скамей. Питер Даут был молодым, тридцатидвухлетним мужчиной высокого роста, с острыми чертами гладко выбритого лица. У него были длинные черные волосы до плеч и выразительные темно-карие глаза. Одет он был, как и полагается в сутану, на груди висел крест.

Он долго сидел, глядя себе под ноги. Затем поднял грустный взгляд на распятие над алтарем и негромко заговорил:

— Ну что? Думаешь, легко мне это дается? Вот так вот взять и отпустить этому идиоту от твоего имени? А? А ведь он не каяться пришел, и ты сам это знаешь. Он пришел ко мне рассказать. Рассказать историю — знаешь, как в баре собираются и за кружкой пива рассказывают о последних приключениях и происшествиях. Вот только этому даже некому рассказать, поэтому он и пришел к тебе. Интересно было? Лично меня чуть не вырвало.

Питер помолчал и вновь устремил взгляд в пол.

— Да знаю я… что должен помочь ему каяться, что должен подтолкнуть его душу к осознанию своих грехов. Но… ты ведь не хуже меня понимаешь, что в этом случае это было бы абсолютно бесполезно. Ты же сам прекрасно понял, почему он пришел… потому что боится… ада боится. Он не раскаивается, он даже не понимает своих грехов. Он даже не раскаивался в измене — он просто боялся. Боялся того, что придется ответить. Какая же это исповедь? Да, это был просто рассказ. Рассказ ничтожества, трясущегося за свою шкуру. И что ты думаешь, я не понимаю, что поступил неправильно? Прекрасно понимаю. Я не должен был прощать. Но… ведь подумай сам, что бы из этого вышло. Если бы я сказал ему подумать над своими поступками, указал ему на все его ошибки, на все его еще более мерзкие грехи, которых он даже НЕ ЗАМЕЧАЕТ! Ты ведь лучше меня знаешь, что он бы этого не сделал. Из-за страха. Страх многим не позволяет понять свои ошибки — не позволяет признать в себе первородную сволочь, и попытаться стать лучше. Зачем, да? Зачем так тяжело трудиться, чтобы стать лучше? Если можно просто забыть о грехе, оставить в прошлом и идти дальше, не замечая, как страх вползает в душу и распространяет свою опухоль. Да уж… страх — это неразлучный спутник извращенцев и глупцов. Страх — это их второе «Я». Сначала они боятся тебя — даже те, кто в тебя не верит, все равно боятся тебя подсознательно, надо же им хоть чего-то боятся. Потом боятся ада, потом всего, что их окружает, и, в конце концов — себя. На этом и точка. Вот так и живут. А этот… он ведь ярчайший пример. Пример животного, обуреваемого страхом. Настолько мерзкого, что изменив своей и без того несчастной жене — которая, я думаю молится о том, чтобы он ей изменял… настолько мерзкого, что изменив бежит в церковь. То есть без малейшего намека на самообладание и самовыражение свих страхов. И он еще и верит в тебя. Тебе там, какого видеть таких персонажей, поминающих тебя в своих молитвах? Все! Страх сожрал его. Страх возмездия, которого он боится более всего. Нет, он не боится потерять семью — он боится твоего возмездия.

Отец Питер помолчал две минуты, по-прежнему не поднимая глаз, и продолжил тем же спокойным и уравновешенным тоном:

— Да, я мог бы прогнать его и сказать, чтобы приходил, когда будет чувствовать в себе искреннее раскаяние. Но что бы вышло из этого? Ты ведь знаешь, как бы он готовился. Жену его просто жалко. Ведь такой человек никогда не признает своей ошибки, этот человек слишком ничтожен, чтобы признать свое ничтожество. Нет, виноватой была бы его супруга — ведь это она довела его до этого шага, а значит — это ее грех. В его понимании, он бы никогда не совершил такого, не будь его жена к нему так несправедлива. И что… побои — вот и все. Он бы просто измывался над ней, бил от безысходной мысли того, что он грешен из-за нее. Может, даже попытался бы найти ту самую проститутку, и страшно представить, что он бы с ней сделал, если бы нашел. Он бы захлебывался в спиртном и его агрессия — а у таких подлецов только один вариант выражения своих страхов, — его агрессия находила бы выход на слабых и беззащитных. И я знаю, что ты не хотел бы этого, так же как я. Вот и все. Все как всегда. Я не понимаю… ты испытываешь меня, когда посылаешь ко мне таких… таких… ЛЮДЕЙ? Вот этого я действительно не понимаю. Чего ты ждешь от меня, когда я слышу то, что слышал от этого? Может, я что-то делаю не так? Может, я плох? Но… почему тогда я чувствую в себе такую силу? Почему ты со мной? Я, правда, не понимаю твоих замыслов. Почему на сто подобных этому, попадается лишь один нормальный человек, которого приятно выслушать и которому хочется помочь? Почему? Почему умные люди не ходят к тебе? Потому что умеют отвечать за свои поступки? Или ты просто всегда с ними? То есть, это место для низшего слоя? Не социально, а морально низшего? Господи! Я знаю… знаю, что должен любить их всех, как ты заповедовал мне. Знаю, что должен им помогать. И я клянусь тебе, что всю жизнь положил бы на то, чтобы помочь им, если бы видел в них улучшения. Но я не вижу. Все время я натыкаюсь лишь на равнодушие и непонимание того, что ты от них хочешь. Они не понимают тебя — вот в чем главная беда. Они просто хотят в рай, они боятся ада, они хотят твоей благодати, они боятся твоего гнева. Но они не понимают, что все не так. Они не понимают, что игра устроена другим образом, который знаешь лишь ты. Они не понимают того, что никогда тебя не поймут. Я не знаю, может тебя это и веселит, но меня порой доводит до отчаяния. Если бы я мог объяснить им эту простую истину — что ты необъясним, тогда бы я чувствовал себя намного спокойней. Но они этого не понимают; они думают, что ты также прост, каким они тебя представляют, они думают, что могут тебя познать, если придут сюда и расскажут о своих подвигах. Неужели они и в самом деле рассчитывают на то, что ты им поможешь? Вот так, просто прийти сюда и поболтать со мной и все. Все! Они думают, что после этого ты им ОБЯЗАН! Ну не потрясающе ли? Они приходят в твой дом, а ты им за это обязан. Не нужно строить храм собственной души, не нужно учиться и трудиться. Можно просто помолиться, прийти к тебе, пожертвовать десять франков и все! И ты им должен! Это поразительно, как же все упрощается! А я-то думал…

Отец Питер окинул взглядом иконы, усмехнулся и вновь остановил взгляд на распятии.

— Может и должен я любить их всех. Но не могу. Я не могу любить мерзость, подлость и злость. Мое сердце этого не принимает. Знаешь, я могу любить глупость и недалекость, могу оправдать трусость и жадность, но я не могу любить насилие и злость. Я не прав? Я не справляюсь? Может быть. Но мое сердце закрыто для злости и насилия, и закрыто для их носителей. И знаешь… я абсолютно не сожалею по этому поводу.

Он замолчал и вновь устремил взгляд себе под ноги. Так сидел он минут пять, погруженный в собственные мысли и иногда на лице его на несколько мгновений проскакивало выражение какого-то горестного раздражения. Тут тишину храма нарушил звук телефонного звонка, раздавшийся в кабинете Питера. Священник отвлекся от своих размышлений и не спеша прошел в кабинет, словно не желая успеть до разъединения абонента. Так и вышло: едва Питер переступил порог, как смартфон его, лежавший на письменном столе, замолчал. Питер взглянул на имя звонившего абонента и усмехнулся. Не прошло и пятнадцати секунд, как смартфон в его руках вновь заиграл мелодией вызова. Священник недовольно поморщился, но все же ответил:

— Да, милая.

— Почему не отвечаешь? — раздраженно прозвучал голос в ответ.

— Потому что я как бы на работе, — так же раздраженно ответил Питер. — Что-то срочное?

— А ты будто сильно занят?

— Да, у меня есть дела.

— Скажи просто, что не хочешь разговаривать и все, — возмущенно произнесла девушка, — и на этом разговор окончится.

— Сара, я тебя прошу, — Питер вновь поморщился, — не начинай на пустом месте. Что ты хотела?

— Вот именно! — воскликнула девушка. — Вот именно, что Я хотела! То есть ты ничего не хочешь! Хотеть должна только я! А знаешь ли, дорогой мой, я уже устала одна чего-то хотеть! Мне надоело заглядывать своими хотящими глазами в твои равнодушные глаза! Я хочу, чтобы хоть раз в жизни, мы хотели чего-нибудь вместе, понимаешь ты?!

— Сара, милая, я тебя умоляю… — простонал Питер.

— Ой, не надо! Не надо меня умолять! Бога своего умолять будешь, а не меня. Я разве многого прошу?! И даже сейчас! Даже сейчас ты ничего не хочешь! Ты по-прежнему ничего не хочешь, после того как удача сама прилетела тебе в руки, ты все еще ничего не хочешь! Как и раньше, хочу только я, всегда хочу только я! А какого хрена, спрашивается? Тебя же все устраивает, да? А эта сучка вечно недовольная, ага?! Не дает тебе спокойно жить, все ноет о лучшей жизни, это ж надо так! Что это ее не устраивает?

— Сара… — повторил Питер.

— Что Сара? Что?!

— Ты говоришь неправду, — пытаясь быть спокойным, отвечал священник. — Ну, зачем ты все переиначиваешь? Конечно, я тоже хочу многое изменить…

— Ой, я тебя прошу! — вновь повышенным тоном перебила Сара. — Чего ты хочешь, а? Ты хоть задумывался о дальнейшей нашей жизни? Сколько сейчас она дает нам возможностей? Сколько у нас сейчас вариантов…

— Задумывался, — резко ответил Питер.

— Да что ты! — воскликнула Сара. — И что же ты, наконец, надумал?

— Сара… — Питер начинал терять терпение. — Давай поговорим об этом дома.

— Задумывался… — продолжала девушка. — Дома… я уже неделю слышу этот ответ. А дело так и не двинулось с мертвой точки. Чего ты хочешь, а? Чего ты ждешь? Когда ты уже, наконец, оставишь эту свою бесполезную работу? Когда, черт возьми?

— Сара! — Питер прикрикнул и девушка замолчала. — Я тебе сказал, что мы поговорим об этом дома. Мне еще не хватало обсуждать по телефону всю эту ерунду, мать твою…

— Ерунду? — напряженно переспросила Сара. — Да пошел ты на хрен, урод конченый.

И девушка прервала разговор. Питер тяжело выдохнул, отложил смартфон и, опустившись в кресло, закрыл лицо руками, опершись локтями о стол. Так просидел он минуты две, после чего встал и принялся медленно расхаживать по своему маленькому кабинету, площадь которого позволяла ему сделать три шага вперед и столько же назад. Тяжелая задумчивость читалась на его лице, задумчивость, не дававшая ему покоя и разъедавшая его мозг уже неделю, вопреки мнению Сары. А задуматься Питеру было над чем. А именно над своим богатством. Неделю назад святой отец стал миллионером. В один миг сумма в три миллиона франков обрушилась на него как снег на голову. Самым соблазнительным и простым способом. Отец Питер выиграл в лотерею. Играл он уже давно, иногда в лотерею, чаще на спортивных ставках, заставляя азартного игрока уживаться в одном теле со святым отцом. Однако же, не теряя разума и не впадая в игорную патологию, а держась исключительно русла любителя, тем самым Питер не особо и рассчитывал на крупный выигрыш. Нет, хотеть-то он хотел, и мечтал о больших деньгах, как и большинство смертных, но никогда не думал, что именно четыре пронумерованных шарика выпавших из лототрона смогут перевернуть всю его жизнь. Всю его душу.

В позапрошлую субботу Питер поставил на четыре номера в лотереи «6 из 45», позволявшие выиграть три миллиона франков, при условии, что будет лишь один счастливчик. И Питер выиграл — удача улыбнулась.

— И что теперь? — священник вновь заговорил вслух, продолжая мерить шагами кабинет. — Как же так? Вот так просто. Три миллиона франков. Что? Гавайи, Бермуды, Лас-Вегас? Двухэтажный дом, дорогие машины? И что? Что ты хотел бы мне сказать? Знаешь, я не особо щепетилен в вопросах испытаний, тем более таких серьезных как испытание деньгами. Да и с твоей стороны, было бы странным испытывать меня подобным образом, ты не находишь? Ладно, если бы я бредил богатством, если бы я день и ночь мечтал об особняках, дорогих машинах, бассейнах и развлечениях, тогда да… тогда это было бы суровое испытание для моей грешной душонки, а ведь она грешная, чего греха таить. Да и как без этого? Знаешь, а давай начистоту. Ну что ты хочешь от меня? Чтобы я тут толковал каждый день о грехе, об искушениях земной жизни, о спасении в смирении и прочую чепуху? А сам при этом не имел ни малейшего понятия о том, о чем я говорю. Да разве ж это проповедование? Говорить людям от твоего лица о вещах, о которых я понятия не имею. Говорить о вреде разврата, а в душе мечтать хоть раз испробовать этот разврат? Это что же за чушь выходит? Да я в силу своей профессии должен быть грешником. Да, я понимаю, что не нужно быть убийцей, чтобы понимать что убийство — это плохо. Но… как же человек может быть внутренне чист, если совесть его всегда спокойна и никогда не корит за уступку искушению. Каждый, кто стремится стать лучше должен проходить через самоочищение совестью, или нет? Страдания! Ага, те самые страдания, которые так облагораживают душу, делают ее светлее и приближают к тебе. Страдания, которые есть путь к развитию и святости. Так покажи мне людей готовых пойти на страдание, чтобы быть ближе к тебе, покажи мне этих сумасшедших, потому что я их не вижу. В упор не вижу! Потому что их нет и быть не может, потому что все бояться испытаний и предпочитают жить в стабильности и комфорте. Ты думаешь, что ты сильно нужен человеку, у которого все в порядке? Я думаю, что нет. На словах может и нужен, а вот загляни ему в душу, и я не думаю, что там для тебя слишком много места. Люди любят гордиться мыслью о том, что они обязаны всем лишь себе и своим недюжинным способностям. Ты даже не представляешь, как просто перестать тебя замечать, и знаешь, вряд ли стоит их за это слишком винить. В конце концов, гордыня свойственна всем людям, в той или иной степени. Каждому человеку необходимо чем-либо гордиться, чтобы не впасть в собственную немилость и не презреть самого себя. А гордиться верой, согласись, как-то уж это… по меньшей мере странно. Другое дело, те несчастные и обделенные, которым вдолбили в их головы, что без тебя и шагу и не ступить, которые с утра до ночи молятся и уповают на тебя. Вот этим не сладко приходится порой. Они малейший намек на удачу, воспринимают как испытание, посылаемое тобой, и отвергают как искушение. Так и живут… а счастье проходит мимо. Ты понимаешь, о чем я? Думаю, да.

Питер перестал расхаживать и вновь сел в свое кресло. Спустя две минуты он продолжил:

— Я не верю в испытания. В смысле в твои испытания. Я верю в те испытания, которые люди сами себе уготавливают, на которые сами себя толкают по разным причинам. Более того, мне кажется, довольно глупым связывать удачу и какие-то там испытания. Удача либо плывет в руки, либо ты ее сам пропускаешь мимо. И вряд ли есть вероятность того, что это повторится; счастливый случай, как правило, не любит тех, кто им пренебрегает.

Питер вновь помолчал недолго, глубоко вздохнул и, вскинув голову, заговорил:

— Я — человек. Всего лишь человек. Ты знаешь, почему я выбрал свою профессию, но я повторю: потому что я не верю в то, что о тебе говорят. Ни единому слову. В период обучения я лишь делал вид, что верю в их слова, но я не верил. Я не верю и сейчас. Иногда мне кажется, что было бы намного проще поверить; от многих проблем и мучений меня бы это избавило. Но это было бы преступлением — поверить в то, чему противится душа, что отвергает и не приемлет разум. Я думаю, что основная проблема в том, что я не боюсь тебя, я так и не научился тебя бояться. Я не боюсь тебя, но я больше всего на свете боюсь тебя потерять. И это единственное, чего я по-настоящему боюсь в жизни. Я не знаю… я впервые заговорил об этом страхе, потому что ты заставляешь меня думать, что я близок к этому как никогда. А я отвергаю даже мысль о том, что это возможно. Я чувствовал тебя с того момента, как начал сознательно оценивать действительность, и никогда не терял ощущения твоего присутствия. Я говорил, что должен быть грешником… это смешно, не правда ли? И я чувствую раскаяние за многие поступки в своей жизни. Но я никогда не думал, что буду чувствовать раскаяние за…

Тут Питер резко вскочил со своего кресла и вновь принялся расхаживать по кабинету, на этот раз нервным шагом и заговорил повышенным тоном:

— Это — мои деньги. Мои! Они пришли мне в руки, мне в голову пришли эти цифры!

Тут Питер схватил со стола счастливый лотерейный билет и потряс им в воздухе.

— Видишь?! Один, пять, семь, девятнадцать! Это я их написал, я! Один, пять, семь, девятнадцать! Это — мой ключ! Я тоже имею право открывать двери, понятно! Я не подписывался быть изгоем страстей! Не в этом моя миссия! Я не верил и никогда не поверю, что ты именно этого от меня бы хотел. Не в этом ты! Не в преступном отождествлении человека с животным. У меня есть страсти и желания, и я не чувствую ни малейшей надобности их отвергать, так как они только укрепляют мою веру! Или я должен ненавидеть жизнь, скрываясь за маской праведника? А я не праведник! Я не праведник в том извращенном понятии, которое царствует волей дураков рядом с именем твоим! Никогда им не был и не никогда я им уже не стану! Праведность — это быть достойным человеком, не преступать закон, не лгать, не завидовать, не ненавидеть, не толкать других на это! И любить! И что? Ты можешь упрекнуть меня в чем-либо из этого? Нет! Потому что я всегда держался этого русла, потому что это и есть моя вера, которую я избрал своим жизненным путем! Если же я не прав, так пожалуйста, разуверь меня! Устрой так, чтобы я перестал следовать своему пути и приобщился к тому, который не могу себе даже представить! Если я ошибаюсь, куда я иду в таком случае? От тебя? Меня это пугает! Вот в чем фокус! И вовсе не в деньгах дело! Мне они… вот черт!

Последние слова Питер выкрикнул и вновь упал в кресло. Закрыв лицо руками, он тяжело дышал от возбуждения и его правая нога нервно дергалась. Немного успокоившись, он вновь заговорил тихим голосом:

— Ты думаешь, меня интересуют машины, дома и бассейны? Да пошло оно все к черту. Я — человек, и как любой человек часто думал о красивой жизни, но когда оно оказалось рядом, то… ну почему, из-за своего сана я должен думать обо всем этом? Да и при чем здесь сан? Нет, это от другого. Наверное, я просто понимаю, что эта красивая и богатая жизнь не сможет мне ничего дать. Вряд ли внутри меня достаток сможет что-то изменить в лучшую сторону, не потому, что деньги делают людей хуже, а просто потому… потому что, на самом деле, они никогда не входили в список моих первейших приоритетов. Мне нравилось о них думать, а сейчас я даже не знаю, что с ними делать. Это поразительно! И я считаю себя дураком, но это действительно так! Вот и приехали.

Питер горько усмехнулся:

— Кто тут у нас говорил, что он не лжет. Питер? Подлый лжец этот ваш Питер. Потому что лжет и перед собой и перед Богом. Все он знает, знает лучше всех. И хочет он двухэтажный дом на берегу моря, и Мерседес, и объехать мир, и посидеть с сигарой в казино Лас-Вегаса. Все это он хочет, все это живо ему представляется и бередит его падший ум. Все это — его первейшие приоритеты, от которых у него не хватит глупости отказаться. Хочет Питер красивой жизни, и деньги тратить хочет. Просто стыдиться перед тобой, сам поражаясь этому, ведь он никогда не думал, что ему может быть стыдно перед тобой. А тут такое… вот и приходится лгать, чтобы хоть как-то оправдаться. Вот только от чего он оправдывается — это непонятно. От своей природы? Нет, он просто начал замечать, что его природа ничем не отличается от природы тех людей, которые всегда служили ему примером того, кем быть не нужно. И от этого ему очень больно. Он просто чувствует, как из храма его души вытаскивают кирпичи, и заменяют их новыми. А все потому, что этот мерзкий лжец Питер — человек. И он хочет тратить деньги. И он это сделает, в глубине души он уже бесповоротно это решил, потому что он так сделает. А еще больше этого хочет Сара, его любимая Сара. Она ведь вообще не отягощена моральными принципами священника, и отобрать у нее сейчас эти деньги сродни убийству. На самом деле, наш лживый Питер просто боится, что Сара его бросит в случае такого шага. На самом деле лживый Питер забыл упомянуть, что Бог не единственное, что он боится потерять, да. Просто наш Питер еще и трус. Жадный трус. Он БОИТСЯ ПОТЕРЯТЬ. И поэтому ЛЖЕТ.

В состоянии полного душевного смятения, которое без труда читалось на его лице, священник швырнул на стол лотерейный билет и, покинув свой кабинет, вернулся в зал храма. Не ожидая встретить кого-либо, Питер был удивлен, увидев парня лет восемнадцати-девятнадцати. Он стоял в центре зала, между двух рядов скамей, засунув руки в карманы кожаной куртки. Светлые волосы падали на его лицо, прикрывая голубые глаза, в которых священник с первого взгляда заметил не что иное, как страх. В целом же от парня исходило практически осязаемое волнение, не нужно было быть экстрасенсом, чтобы понять, что юноша невероятно встревожен — бегающий взгляд и слегка неловкая осанка выдавали его сполна. Не будь отец Питер сам в состоянии моральной подавленности, он бы, несомненно, внимательней отнесся к этому молодому человеку и проявил бы интерес в его отношении. Однако, собственные мысли, роящиеся в его голове, не позволяли Питеру сосредоточиться на предметах, не относящихся к его проблеме.

— Привет, — поздоровался священник. — Помолиться зашел?

Парень беглым взглядом окинул зал церкви и ответил хриплым и сдавленным голосом:

— Да, святой отец… я помолиться.

— Тогда не буду тебе мешать, — священник пристально посмотрел на юношу, заставил себя улыбнуться и развернулся, чтобы вернуться в свой кабинет.

— Нет, святой отец… — услышал Питер дрогнувший голос и обернулся. — Нет, погодите…

Священник через плечо внимательно посмотрел на парня. Тот оглянулся на входные двери и сделал шаг вперед, при этом нервно дернувшись.

— Тебя что-то тревожит? — спросил Питер.

— Нет… все в порядке, — парень опустил взгляд, голос его продолжал быть хриплым, словно слова давались ему с трудом. — Нет, вы… идите, а я… помолюсь.

— Может, поговорить хочешь? — спросил Питер, в душе надеясь на отрицательный ответ.

— Нет, — на этот раз чистым голосом и резким тоном ответил юноша. — Все в порядке.

Он встряхнул головой и, посмотрев прищуренными глазами в лицо священнику, несколько раз утвердительно кивнул головой. Питер пожал плечами и отвернувшись, пошел по направлению своего кабинета, но спустя четыре шага, он вновь был окликнут.

— Стойте, святой отец! — звонко и с дрожью прозвучал голос парня.

Питер остановился и, оглянувшись, оторопел. На него был направлен пистолет, который парень сжимал в правой руке, левая рука продолжала находиться в кармане куртки. Взгляд испуганных голубых глаз был сфокусирован на священнике, но было видно, что парню тяжело дается остановить его на одном месте. Губы его подрагивали, вероятно, парень хотел сказать что-то, но не мог, и лишь судорожно сглотнул. По левому виску скатилась капля дождевой воды или пота, парень стряхнул ее предплечьем правой руки и, сделав шаг в сторону Питера, вновь направил на него дуло пистолета.

Питер не чувствовал страха. Потрясение и шок от такого поворота событий не позволяли испугу быстро взять верх. Он в упор смотрел на пистолет и даже не мог взять в толк, что это такое происходит. Какой-то отморозок входит в храм и угрожает священнику пистолетом — Питер себе такого даже представить не мог, а уж как вести себя в подобной ситуации и подавно не имел понятия. Невероятное удивление, поглотившее все его существо, заставляло священника тупо взирать на ствол пистолета широко открытыми глазами, при этом часто моргая. Мысли в голове его смешались, но одну из них Питер запомнил на всю жизнь, и впоследствии часто вспоминал с улыбкой: «За что меня убивать?». Все с тем же пораженным взглядом широко открытых глаз, он медленно повернулся к парню всем телом и уставился ему в лицо. Взгляды их встретились — туповато-пораженный и испуганно-возбужденный, но сказать хоть слово не один не мог. Один от удивления, а второй от волнения, казалось, потеряли дар речи и секунд восемь безмолвно таращились друг на друга, стоя на расстоянии примерно десяти метров. Первым пришел в себя Питер и, тряхнув головой, словно отгоняя наваждение, но поняв, что это не наваждение, произнес медленно и негромко:

— О, парень, потише…

Тот, похоже, тоже пробудился благодаря словам священника и, вновь сглотнув, ответил дрожащим голосом под стать испуганным глазам:

— Вы, наверное, догадались, что из этого следует? А, святой отец?

Пораженный разум Питера, который просто не был готов к подобной ситуации, все никак не мог окончательно совладать с реальностью. Все тем же туповатым взглядом широко открытых и моргающих глаз, Питер посмотрел на пистолет, затем вновь юноше в лицо и, поведя головой, священник честно ответил:

— Не имею ни малейшего понятия.

— Издеваешься? — парень вынул из кармана левую руку, переложил в нее пистолет, отер о джинсы вспотевшую ладонь правой, и вновь схватив ею оружие, вскинул его в направлении лица оторопевшего священника.

Питер прищурился, словно задумавшись, и видимо, не найдя в голове другого ответа, произнес:

— Наверное, ты хочешь меня убить.

— Да нахрен ты мне сдался, — нервным, и скорее всего, неосознанным движением левой руки парень попытался пригладить взъерошенные и мокрые от дождя волосы и, облизнув высохшие губы, добавил, изо всех сил стараясь приобрести уверенность, которая ему упорно отказывала: — Я пришел за деньгами.

Слова эти поразили Питера если не больше, то, во всяком случае, в той же мере что и пистолет, устремленный ему в лицо. Более всего священника удивляло то, что он не мог уловить во всем происходящем хоть малую толику логики, что еще больше провоцировало разум на отказ от рационального восприятия. Последние же слова, произнесенные молодым грабителем, еще сильнее тормозили этот процесс. Самое интересное — это то, что от неожиданности всего происходящего, Питер напрочь забыл о том, что он миллионер, и искренне не понимал, что с него можно взять в материальном плане.

— Чего? — протянул он удивленно и инстинктивно подался вперед.

— Стой на месте! — прикрикнул парень и крепче сжал рукоятку пистолета. — Стой! Не нужно делать лишних движений, пока я не скажу.

Голос его продолжал дрожать и звучать испуганно, но Питер повиновался.

— В дурачка не играй только со мной, — продолжал парень отрывисто, — не надо, ты не в том положении. И из меня дурачка не нужно делать. За деньгами я пришел. И не вздумай рассказывать, что у тебя их нет. Правда, если не хочешь серьезных неприятностей, не испытывай меня глупыми оправданиями и увиливаниями.

И тут Питера словно током ударило. Мозг в один момент выдал объяснение происходящему: парень с пистолетом был в курсе выигрыша священника в лотерею. Но как? Каким образом? Деньги были перечислены на счет Сары, с условием конфиденциальности. Свои любовные отношения они держали в строжайшем секрете, знали о них лишь самые близкие друзья, в которых пара была уверена как в себе самих. И в любом случае, Питер не мог допустить даже мысли о том, что у его девушки хватило тупости кому-либо ляпнуть об этих деньгах, ибо никто не должен был знать об их существовании, и именно Сара особо упорствовала в этом, опасаясь, что в пылу азарта Питер не сможет скрыть этот факт. Нет, священник не мог даже представить вероятность того, что Сара могла кому-то проговориться — она была опьяненной от сознания богатства, но дурой не была никогда, и уж в настоящее время тем более. Но другого ответа Питер не видел, зато прекрасно видел идиота с пистолетом, которому прекрасно известно о его деньгах. И тут Питер наконец ощутил страх. Но не страх от грозящей опасности смерти, а страх от того, что информация о его выигрыше может стать достоянием общественности и молва о миллионере-священнике разойдется по городу в считанные часы. И не только по городу, но и по стране и по всему миру. А там позор, пожизненный позор, возможно и отлучение от церкви. Все последствия живо представились Питеру, во всех красках и со всеми сопутствующими деталями. Он уже видел себя затворником, опозоренным и униженным, боящимся показаться на людях, которые при виде его тычут пальцами и плюют ему вслед, а некоторые даже бросают в него камнями. Он видел свою одинокую и никчемную старость в доме из четырех стен, на которых нет ни икон, ни распятий — только холодная пустота одиночества. Одиночества, покорившего его гнилое сердце. И это воображаемое внутреннее одиночество вдруг на несколько реальных мгновений охватило душу святого отца, взорвало ее и вышвырнуло из нее все другие чувства. Всепоглощающее чувство фатального одиночества — внутренняя пустота, и нет ничего, к чему могла бы примкнуть его падшая душа, падшая и никому не нужная. В первую очередь, самому Богу. А во вторую, самому Питеру, который испытывает к своей душе ненависть и отвращение. И этот океан внутренней пустоты ужаснул разум святого отца настолько, что пистолет, направленный на него казался игрушкой в руках непослушного ребенка. Ужаснул настолько, что вечные муки ада не затмили бы это впечатление.

Все эти картины мелькнули в его воображении в течение секунд четырех, но показались Питеру уже оконченной и безвозвратной реальностью. Реальностью его вечных мук. Паника охватила священника, легкая дрожь пробежала по всему его телу, он закрыл глаза, перед которыми все начало плыть и поднес руки к вискам. Разумеется, от парня с пистолетом не укрылось столь поразительное потрясение, отразившееся на лице святого отца и, по всей видимости, реакция Питера немного добавила ему уверенности. Юноша нервно засмеялся и злорадно заговорил:

— Что? Удивлен? А как же ты хотел? Ты думал, что преспокойно будешь кататься себе как сыр в масле, прикрываясь своим положением, в то время как кому-то нечего положить на стол? Я ненавижу вас всех, лицемеров в рясах, обжирающихся и упивающихся за счет простых людей, ловко обведенных вокруг пальца. Ты думаешь, меня будет совесть грызть, если я сейчас всажу тебе пулю в лоб? Да черта с два! Мне еще и Господь спасибо скажет на том свете! Так что, давай, тащи деньги! Где вы их тут прячете, а? Где у вас тайники в храмах? Придется показать, дружок, где находится твоя святая святых, где ты и тебе подобные твари хранят деньги наивных овец! А не покажешь, так и отправишься к дьяволу, он уж давно тебя ждет!

Питер отнял пальцы от висков и, открыв глаза, внимательно посмотрел на «мстителя», и тут новое непонимание, а вернее, понимание абсурда слышанных им слов, начало рисовать перед ним совсем иное объяснение происходящему.

— Я не вполне понимаю, о чем ты ведешь речь… — проговорил священник, чувствуя, как еще секунду назад съедавший его страх отступает перед чувством радостной надежды.

— Что ты, мать твою, не понял?! — вскричал парень, вновь отерев вспотевшую ладонь о джинсы. — Ты, придурок хренов, не вздумай со мной сейчас шутить, у меня слишком мало времени, да и у тебя тоже, чтобы наслаждаться твоей комедией. Ваша церковь, и вы, суки, в частности, сосете деньги из простых людей! Вы катаетесь на шикарных автомобилях, жрете деликатесы из золотой посуды и трахаете элитных шлюх! Все вы гребаные преступники и рецидивисты, замаливающие свои грешки и жирующее на собственной ничтожности! Вас всех надо перебить как собак паршивых, удалить как опухоль на теле человечества, уничтожить ваш культ и смять в гармошку представления о вашем благочестии и вашей божественной миссии. Потому что миссия у вас лишь одна — набивать карманы и собственные брюха. Вы еще хуже политиков, те хоть не от бога говорят и богом не прикрываются, и не просят денег для бога! Так что давай быстрее, пока кто-нибудь не вошел, я не хочу более одной жертвы.

Слушая эту красивую речь, Питер чувствовал, как душа его наполняется неимоверной радостью, как бывает, когда то, что казалось фатальным знамением, на деле оказывается безобидной пустышкой. И Питер видел сейчас перед собой безобидную пустышку, тупоголового кретина, у которого голова забита модными и навязываемыми тенденциями безоблачной и богатой жизни служителей церкви. Видел дурака, который если и понимал, о чем он говорит, то абсолютно не понимал КУДА и к КОМУ он пришел, что воплотить в жизнь свой великий план возмездия прожорливой церкви. Осознание того, что страх об известности его богатств оказался ошибочным, вызвало у священника настоящий восторг, и сейчас он взирал на парня с пистолетом в руках как на клоуна, шута с игрушкой в руках, который находится здесь исключительно для его, Питера, увеселения. Поразительно, но никакого страха смерти он так и не чувствовал. Впоследствии, вспоминая этот день, Питер поражался собственной природе, анализируя свое поведение в этой ситуации. Он вспоминал, как непонятный страх, связанный с деньгами обуял его душу, чуть не сведя его с ума в одно мгновение. Непонятный, потому что, даже спустя годы он так и не смог дать себе ответ, чего он боялся больше: огласки или потери денег. Вспоминал, как страх душевного одиночества разорвал его мир в клочья на несколько мгновений. И вспоминал, как когда эти страхи отступили и перестали угрожать, он вообще не чувствовал страха смерти, удовлетворенный тем, что деньги и душа при нем. Деньги и душа, какая бы она грязная ни была — вот и все что имело ценность.

Питер стоял и, глядя в испуганное лицо недалекого юноши, еле сдерживался от смеха. Более того, Питер ясно видел и чувствовал, насколько сам парень испуган и неуверен в себе, и понимал, что у него не хватит решимости сделать выстрел. Возможно, хватит безрассудства и истеричности, но довести до ума предпринятое мероприятие, не хватит. Идейной решительности не хватит. Да, у Питера не было пистолета, и он стоял под прицелом, но чувствовал он, что из них двоих боится лишь один. Священник даже чувствовал, что не в силах сдержать свое поражение умственной отсталостью юнца и не выкинуть в его адрес пару насмешек, невзирая на смертельную опасность.

— Ты забыл упомянуть, что мы насилуем маленьких мальчиков, — проговорил Питер серьезным тоном, глядя в глаза противнику.

— Ты, сука, ты что, не понимаешь, что я тут с тобой не в игры играю?! — вскричал парень дребезжащим от напряжения голосом, и резко наклонился вперед, выдавая свое отчаяние. — Я тебе говорю…

— Ты, придурок, — спокойно протянул Питер и провел руками по лицу. Парень, видимо пораженный спокойной реакцией своей жертвы, и по всей вероятности, ожидавший другого развития событий, замолчал на полуслове. — Ты что, вообще, вытворяешь?

Питер серьезно посмотрел в лицо юноше. Тот лишь еще сильнее и заметнее нервничал — рука, выставленная вперед и сжимавшая пистолет, уже заметно подрагивала, по вискам струился пот, дыхание его было частым и прерывистым.

— Ты что вытворяешь? — повторил Питер. — Ты вообще из ума выжил, или как? Ты, идиот, ты о каких деньгах вообще толкуешь? Тебе показать мой раздолбанный Нисан, что стоит на заднем дворе, или чеки из супермаркета? Ты и впрямь думал, что найдешь здесь деньги? Не разочаровывай меня в людях окончательно, парень. Скажи, что ты пошутил, что это розыгрыш, а?

— Кончай эти проповеди, святой отец. Я не шучу, — парень с усилием попытался взять пример с Питера и говорить спокойно. — Давай все закончим побыстрее.

— Ясно, — сказал святой отец и покачал головой. Помолчав пять секунд и, не сводя глаз с испуганного лица парня, он продолжил: — Ты… ты… — Питер усмехнулся. — Да я просто слов не могу найти, чтобы выразить тебе степень потрясения, в которое ты меня ввел. Но, приятель, все это было бы смешно, если бы не было так грустно. Прекрати этот спектакль немедленно и убирайся! Неужели ты не понимаешь, какие неприятности в ближайшем будущем тебе сулят твои нынешние действия?

— Друг, не испытывай мое терпение. Рука уже дрожит, вот-вот палец сорвется, — парень усмехнулся и опять нервным движением провел левой рукой по волосам. — Говори, где деньги, или молись последней молитвой.

— Ладно, ладно, только один вопрос. Скажи, зачем тебе деньги? — Питер прищурился, а голос его зазвучал с интонацией примирения. Он попытался сделать вид, что сдался.

— Что? — услышав этот растерянный ответ, священник тут же понял, что не промахнулся.

— Ну, деньги? Они же тебе зачем-то нужны, так ведь? Идя на такой риск, логично предположить, что он вполне оправдан.

Парень растерялся еще больше. Взгляд его воспаленных глаз вновь забегал по стенам церкви, и от внимания Питера не укрылось, что его грабитель впал в легкий ступор от заданных вопросов, к которым, по всей видимости, он не был готов.

— Какое твое дело?! — воскликнул он, спустя десять секунд раздумий. — Куда ты их тратишь? Всем есть куда пустить деньги, они всякому нужны. Дать им ход — дело не сложное.

— Согласен, — кивнул Питер. — И все же? Девку снять хочешь? Или в клубе повеселиться? Или заторчать?

Вот здесь, Питер окончательно понял, что перед ним стоит полоумный мальчишка, который даже не знает, что ему делать с деньгами. Который жаждет их получить, но даже толком не может понять, зачем они ему. И, скорее всего, дальше примитивных развлечений, планы касательно денег, не идут. И опять же, вспоминая этот день в дальнейшем, Питер каждый раз убеждался, что в этот момент в лице этого идиота он увидел самого себя. Такого же идиота, вскормленного потребительским обществом, с обесцененными принципами, никогда и не знавшими цены. И в этот момент Питер почувствовал глубокое отвращение к людям, находившимся в данный момент в этом здании — к себе и к несчастному грабителю. И как он не боялся самого себя, так же он не боялся и паренька с пистолетом — растерянного и испуганного собственной глупостью. И как этот несчастный — не вызывавший в душе его ни жалости, ни сострадания, ни участия, а лишь презрение и отвращение, — так и сам Питер в данный момент был противен самому себе до глубины души.

— Друг, я не знаю, возможно ли докричаться до тебя, но все же повторю, — тем же спокойным тоном отвечал священник. — Если ты сейчас же покинешь святой храм, я не стану заявлять в полицию. Я помолюсь за тебя, и буду надеяться, что душа твоя будет спасена, буду надеяться, что ума тебе прибавится. Я так понимаю, что ты даже не представляешь, какие последствия ты на себя навлекаешь. Ну, а если захочешь подобным образом попытать счастья еще раз, держи путь к архиепископам, кардиналам или же на самый верх иерархии. Но моя зарплата в тысячу восемьсот франков, вряд ли сможет утолить твою жажду.

И Питер сделал движение, чтобы развернуться и уйти.

— Ну, нет! — воскликнул парень и сделал два резких шага в направлении священника. И так же резко остановившись, он большим пальцем опустил флажок предохранителя. И вот тут, наконец, что-то дернулось в душе Питера, и он почувствовал страх.

— Никуда ты, сука, не сможешь заявить! — процедил парень.

Питеру показалось, как смерть своим холодом дохнула ему в лицо. Но не было ни вихря мыслей, не было достославного «вся жизнь за секунду», не было даже раскаяния. Лишь где-то вдалеке ему улыбнулось лицо его белокурой, голубоглазой Сары. И гвоздем вошла в мозг одна лишь только мысль, одна-единственная, но до того сильная, что Питер на всю жизнь запомнил ее как самый мощный урок в своей жизни: «Я еще не готов. Я не знаю, что Тебе отвечать».

Помощь пришла столь же внезапно, как и опасность. В этот самый миг тяжелая дверь храма распахнулась с такой легкостью, словно в нее влетело таранное орудие, пущенное толпой обезумевших солдат, идущих на приступ храма. Однако же, вопреки таким предположениям, споткнувшись на пороге, и с трудом удержавшись на ногах, в церковь пулей влетела молодая девушка — на вид хрупкая и стройная. Светлые волосы ее были всклокочены и мокрые от дождя, джинсы и плащ салатного цвета также были мокрыми, ноги были перепачканы грязью. Но не неопрятный внешний вид бросился Питеру в глаза в первую очередь, а лицо этой девушки. Священник сразу заметил, что она довольна красива, но в настоящую минуту лицо ее было словно у пациента психиатрической больницы, которому хитрым способом удалось покинуть ее стены. И нельзя было отметить какую-либо отдельную деталь, говорящую об этом, кроме разве что покрасневших глаз. Но в целом, лицо ее выражало настолько возбужденное, и даже морально надломленное выражение, что у Питера сразу же, в первое мгновение, сложилось твердое убеждение, впоследствии лишь подтвержденное, что перед ним предстала сумасшедшая. Вспоминая первое впечатление об этой милой и несчастной девушке, Питер помнил, как ему показалось, что все ее сознание, вся ее душа, находились в этот момент в таком диком напряжении, словно у нее была моральная судорога, отразившаяся на ее лице выражением безысходного безумия, морального мученичества.

И еще одно: как только священник увидел эту особу, он и думать забыл о парне с пистолетом напротив себя. Словно, сразу понял, что перед ним новое действующее лицо, своей ролью затмевающее все другие. Он еще не знал, чего ждать от нее, но понимал подсознательно, что вторая серия будет не менее занимательной.

Девушка встала на пороге и, оглядывая стены и потолок храма, истошно завопила:

— Святой отец! Святой, мать твою, отец!

Священник таращился на вновь прибывшую исполнительницу, не в силах вымолвить ни слова от неожиданного визита. Парень с пистолетом, все еще направленным на Питера, тоже в упор смотрел на девушку, обернувшись через плечо. Тут взгляд бешеных глаз девушки наконец нашел священника, и она резким и быстрым шагом бросилась в его сторону.

— Святой отец! — кричала она. — Помогите мне немедленно!

Она прошла мимо оторопевшего парня, словно не заметив его, но вдруг резко остановилась, замолчала, и лицо ее приняло выражение крайнего удивления. Она посмотрела на парня, потом на пистолет, на Питера, вновь на парня, и с непониманием покачав головой, обратилась к священнику пренебрежительным тоном, рукой указывая на юношу с пистолетом в руке:

— А это еще кто?

— Грабитель, — только и смог вымолвить ошеломленный священник.

То, что последовало после этого, заставило Питера думать, что он в бреду, потому что иного объяснения происходящему в течение этого непродолжительного периода времени в его тихой и спокойной жизни, он дать не мог.

Девушка выхватила из кармана плаща не что иное, как… пистолет и, направив его в лицо перепуганному парню, который по инерции продолжал держать на прицеле священника, который в свою очередь этого уже не замечал, закричала жестким горловым голосом:

— Ты — придурок недотраханный, пошел на хрен отсюда немедленно, пока мозги не вышибла!

И без того испуганный собственными действиями грабитель, явно не был готов к такому повороту событий. От неожиданности он сделал шаг назад, с ужасом глядя на ствол направленный в него, и казалось, вовсе позабыл о том, что в его руке находится похожая штука. Ноги его подкосились на ровном месте, инстинктивно он успел ухватиться свободной рукой за спинку скамьи и уберечься от падения, но, тем не менее, не смог удержаться в вертикальном положении и медленно сел на пол.

Стоит ли говорить о той степени морального потрясения, в котором наблюдал эту сцену святой отец Питер, и в какой степени его разум вел борьбу за дальнейшую службу своему хозяину.

— Мать вашу! — закричал священник и гневно, и беспомощно одновременно. — Да вы с ума все сошли, или как? Это что такое творится?!

— Сейчас, сейчас, святой отец, — спокойно и быстро ответила девушка, повернувшись к священнику, — одну секунду.

В сидячем положении, не сводя глаз с оружия в руках сумасшедшей, парень пятился к выходу.

— Быстрее! — заорала девушка, вновь обернувшись к нему.

Дважды юношу просить было не нужно. Вскочив на ноги, и спрятав пистолет в кармане куртки, он вихрем выскочил из церкви, оставив многострадального священника наедине с вооруженной психопаткой.

Как только дверь за горе-грабителем захлопнулась, девушка вернула пистолет в карман плаща и рухнула на колени, издав пронзительный стон и закрыв лицо руками. Так она просидела неподвижно секунд пятнадцать, под туповатым взором обескураженного священника. А затем истошно завопила, отчеканивая паузой каждое слово:

— Закрой, свой, рот!

Неосознанно Питер окинул взглядом зал, пытаясь найти кого-то, кому могли быть адресованы эти слова. Но, так как в церкви никого кроме их двоих не было, вернув взор на девушку, священник окончательно убедился в том, что перед ним сумасшедшая. Девушка, тем временем, стала ползти на четвереньках в сторону Питера, глядя ему в лицо своим бешеным взглядом зеленых воспаленных глаз.

— Святой отец, — задыхаясь от волнения, говорила она, — помогите! Спасите меня, ради всего святого!

Питер инстинктивно сделал шаг назад, видя, как к нему ползком приближается эта умалишенная особа, у которой еще и пистолет в кармане. Священнику показалось, что он уже соскучился по глупому грабителю.

Питер встряхнул головой и решил, что в первую очередь, как человек, а не священник, он должен попробовать построить диалог с этой девушкой, которая внушала ему и страх, и опасность, чего нельзя сказать о предыдущем посетителе. Девушка уже приблизилась к священнику на расстояние двух метров, продолжая бормотать слова о помощи. Тогда Питер сам сделал шаг навстречу. Присев он взял девушку за плечи, и внимательно посмотрев ей в глаза, спросил тихим и по возможности, участливым голосом:

— Эй, что с тобой? О какой помощи ты говоришь?

В глазах сумасшедшей мелькнул нездоровый огонек, а на устах едва заметно сыграла лукавая улыбка. Она с опаской огляделась, словно подозревала, что кто-то может их подслушивать, и прошептала, глядя в лицо Питеру:

— Я одержимая дьяволом.

Тут она утвердительно кивнула с той лукавой улыбкой, глядя в глаза священнику, а вот Питера такая новость ничуть не обрадовала. Даже наоборот, не ожидая от себя такой реакции, он почувствовал, как в нем закипает искреннее негодование на судьбу. Выпустив девушку из рук, он встал и расстроенным голосом негромко проговорил:

— Твою мать, вот только этого мне не хватало.

Он с искренним упреком, однако адресованным не ей, посмотрел в недоуменное лицо «одержимой» и, отойдя на три шага назад, покачал головой, внимательно глядя на девушку. А в следующий момент едва не подпрыгнул от истошного вопля:

— Хватит! Хватит, сука, хохотать!

Она вскочила, схватилась за голову, сделала оборот на триста шестьдесят градусов вокруг своей оси и вновь бросилась к ногам шокированного священника.

— Изгони! — вопила она в истерике, хватая Питера за руки и заглядывая ему в лицо. — Изгони эту тварь из моей головы, иначе я сдохну сегодня же! Слышишь, ты, гребаный священник, изгони!

Питеру показалось, что несчастная находится у последней черты. Видя, что ситуация совсем нешуточная, Питер вновь присев, крепко схватил девушку за плечи, а та зарыдала, прижавшись головой к его плечу.

— Как тебя зовут? — первым делом спросил Питер.

— Катрина, — сквозь всхлипывания ответила девушка. — Он… заставляет делать меня страшные вещи.

— Катрина, меня зовут Питер, — священник старался, чтобы его голос звучал как можно более мягко и участливо. — Катрина, послушай, тебе нужна помощь, но не моя. Я не смогу тебе помочь в твоей проблеме.

— Он говорит, что ты лжешь, — Катрина оторвала голову от его плеча, пристально взглянула Питеру в глаза и недоверчиво сказала: — Ты же священник, ты должен уметь изгонять дьявола.

— Катрина, нет никакого дьявола, — Питер тут же пожалел, что сказал эти слова, увидев, как взгляд сумасшедшей вновь становится бешеным. — Тебе нужна профессиональная помощь врачей.

Тут Катрина медленно отстранилась от священника и, встав на ноги, начала медленно пятится назад. Встал и Питер, чувствуя, что, скорее всего, нажал не на ту кнопку.

— Сука, — прошептала девушка, глядя холодными глазами в напряженное лицо священника. — Дьявол… ты — дьявол.

«Приехали» — подумал Питер. Само обвинение его не сильно расстроило, а вот ситуация, которая, несомненно, прогрессировала в своей потенциальной опасности, требовала немедленного разрешения. Питер понимал это, и понимал, что во что бы то ни стало, необходимо вызвать «скорую», но его смартфон остался лежать в кабинете. Катрина тем временем остановилась на расстоянии пяти шагов, тут глаза ее начали наполняться ужасом, а правая рука с вытянутым указательным пальцем стала медленно подниматься в направлении святого отца.

— Черная душа, — прошептала она, указывая на Питера.

Только тут до помраченного последними событиями рассудка священника, дошло, что самый верный способ определить эту девушку в надлежащее ей место — это постараться подыграть ей.

— Катрина, — заговорил спокойно Питер. Кстати, спокойствие давалось ему не очень просто, в отличие от диалога с вооруженным молодым грабителем, когда Питер чувствовал себя на голову сильнее и увереннее; сейчас такой уверенности он не ощущал. И вовсе, не от слабости или трусости, а именно от предчувствия того, что девушка эта у последней черты, а скорее уже за чертой. Кроме того, Питер никогда не имел дела с подобными личностями, и не понимал, как ему следует себя вести. Он также отметил, что в большей степени боится не за себя, а именно за эту девушку. — Катрина, я могу попробовать провести обряд экзорцизма, если ты на этом настаиваешь. Возможно, это даст свои плоды… только, мне нужно сходить в кабинет за некоторыми необходимыми принадлежностями, и мы тут же начнем. Ну как, идет? Попробуем?

Питер смотрел на девушку, неподвижно стоявшую напротив него с вытянутой вперед рукой, и вдруг ему показалось, что в глазах ее мелькнул проблеск рациональности. Она отрицательно покачала головой, а губы ее растянулись в презрительной улыбке.

— Нет, не пойдет, святой отец, — ответила она спокойно. — Не пойдет. Ты одержим, еще в большей степени, чем я. Еще и комедию вздумал тут разыгрывать передо мной. Нет у тебя никаких принадлежностей, и ничего ты, нахрен, не сможешь сделать. Ты весь во тьме, ты нихрена не можешь. Не туда я пришла искать спасения, явно не туда.

Тут она вновь заплакала и, опустившись на колени, закрыла лицо руками и склонила голову.

— Заткнись, ради бога. Заткнись, сука, — сквозь горькие всхлипывания шептала девушка. — Чтоб ты сдох, тварь, чтоб ты сдох. Любой ценой…

Сердце священника сжалось от боли при виде этой картины. Он был уверен, что перед ним больная шизофренией, которая слышит голос в своей голове. Молодая и красивая девушка, доведенная до отчаяния, с одной лишь перспективой на ближайшее будущее. Священник понимал, что сейчас самый подходящий момент, чтобы схватить ее, связать, или что-то в этом роде, после чего дождаться приезда врачей. Понимал, но не хотел применять силу. А все потому, что был преисполнен простого человеческого сострадания и думал, что добра и участия в жизни этой девушки и так было не много, раз она дошла до такого состояния. И обращаться с ней грубо в этот момент он считал для себя подлостью и выражением собственной жестокой природы. Он прекрасно понимал, что ей нужна помощь, но подсознательно чувствовал, что не он окажет ей эту помощь. Чувство опасности, которое Питер чувствовал вначале, теперь утихло, и он видел перед собой беззащитную девушку с искалеченной душой, которая вряд ли могла причинить вред кому-то, кроме самой себя. Вспоминая в дальнейшем эту сцену, Питер так и не мог дать себе ответ, что же это было за сострадание? Какое же безрассудное сострадание пробудилось в нем, которое позволило этой девушке уйти, с весьма высокой вероятностью печального конца? Питер склонялся к неприятной мысли, что вовсе это было и не сострадание, а лишь индивидуальная неспособность быть палачом кому-то, кроме себя самого.

— Катрина, — тихим голосом обратился он к девушке, — я думаю, мне стоит вызвать «скорую помощь».

Девушка резко перестала плакать, и спустя пять секунд, оторвав от лица руки, вновь взглянула на священника холодным и презрительным взглядом. Резко вскочив, она в одно мгновение подлетела к Питеру, так, что он даже моргнуть не успел, и резким движением сорвав с его груди цепочку с крестом, отшвырнула их в сторону. В следующее мгновение она схватила его левой рукой за горло, а правой уткнула ему в шею холодный ствол пистолета.

Все это произошло настолько быстро, что Питер понял, что происходит, именно в момент, когда холод от прикосновения оружия пробежал по всему его телу. Всей своей душой Питер ощутил безграничный ужас безумия, которым была пропитана эта девушка. Словно на несколько мгновений Питер проник в глубину ее сознания, и наряду со страхом испытал чувство невероятного отторжения. Ему показалось, как вместе с ее прикосновениями, его коснулось что-то запредельное, может даже потустороннее. На секунду Питеру показалось, что возможно Катрина и впрямь одержимая, и что коснулся его сам ад в лице этой хрупкой девушки.

— Мне тут сказали, что член у тебя намного тверже твоей веры, — процедила Катрина, тем же холодным взглядом глядя на Питера.

И не дав ему опомниться, девушка прикусила его верхнюю губу. Это для Питера было уже слишком. Его обдало холодом еще более сильным чем от прикосновения пистолета, а то самое чувство отторжения усилилось десятикратно. Вся эта сцена заняла не больше двух-трех секунд, и успела ввести Питера в ступор и вернуть ему самообладание. Он крепко схватил Катрину за плечи, и в тот же миг почувствовал, как ее раскаленный язык скользнул ему в рот. Инстинктивно Питер отшвырнул от себя девушку, и та не устояв на ногах, упала на пол, отлетев на два метра.

— Черт! — воскликнул Питер. — Это уже чересчур, я вызываю «скорую», — и больше не обращая внимания на собственный страх, решительно направился в кабинет.

Взгляд девушки сменился на невероятно испуганный, словно она поняла, что она делает и, прикрыв рот рукой, она негромко, но отчетливо произнесла, с ужасом глядя на Питера:

— Твою мать.

Как только Питер скрылся из ее поля зрения, Катрина, спрятав в карман пистолет, пулей выскочила из храма, с той же легкостью распахнув тяжелую входную дверь.

Вспоминая в дальнейшем, следующие за этими событиями два часа своей жизни, Питер не мог даже самому себе сказать о них что-то толковое. Он помнил, как вернувшись в зал храма не обнаружил там Катрину, как вышел на крыльцо, и понял, что девушка скрылась, как отменил вызов бригады врачей. После этого, он помнил лишь то, что сидел на одной из скамей в зале храма и шарил глазами по иконам, окружавшим его, по привычке, периодически опуская взгляд себе под ноги. Скорее всего, как думал сам священник, в то время он находился словно в трансе, как будто наблюдал сам за собой со стороны. Ему казалось, что в то время, он смотрел замедленную киносъемку последних происшествий в своей жизни, словно это все произошло не с ним, а с героями некоего фильма. Но фильм не вырывает из реальности на два часа. Не нарушает течение мыслей, а Питер не мог вспомнить ни одной мысли или объекта рассуждений, на которых в то время был сосредоточен его мозг, хоть некоторое время. Скорее всего, это был калейдоскоп мыслей и неких образов, вероятно абсолютно чуждых вниманию Питера, если б он был в спокойном состоянии. Возможно, он чувствовал страх из-за того, что чуть не лишился жизни с помощью двух ненормальных и вооруженных молодых людей. Возможно, он чувствовал раскаяние оттого, что не смог предпринять никаких толковых действий в отношении девушки, нуждавшейся в незамедлительной помощи. Возможно, он чувствовал глубокое потрясение, от того, что его жизнь — тихая, размеренная и стабильная до выигрыша в лотерею, — стала вдруг пестрить сюжетами из голливудских блокбастеров. Но Питер не помнил. Не помнил и не мог вспомнить.

Но в большей степени он склонен был думать следующее: в тот момент, он думал о неком провидении. Что двое последних людей, которых он видел в своей жизни на тот момент, возникли в ней не случайно. Что они были посланы к нему с миссией. Питер, как он сам о себе думал, не был суеверным человеком, но склонялся к той мысли, что в то время — сидя на скамье и все же о чем-то размышляя, — он погрузился именно в суеверия. В мысли о том, что малолетний преступник и сумасшедшая девушка, с пистолетами в руках, были посланы к нему с тем, чтобы его, Питера, направить в нужное русло. Указать ему то, что он сам не видел. Что посланы они были не с той целью, чтобы Питер пытался их спасти, вернуть на путь истинный парня, и помочь больной девушке. Нет! Что в той ситуации, именно они играли роль священников или проповедников, к которым должен был прислушаться Питер. Что именно он, в тот момент нуждался в помощи, нуждался в том, чтобы ему указали путь, и эти двое и были посланы к нему с этой целью.

Питер лишь мог догадываться об этом, но ловил себя на мысли, что именно этого он и хочет. Хочет, чтобы в тот момент, он думал о неслучайности этих событий.

А первой мыслью, которую священник все же вспомнил — это его крест, сорванный с его груди сумасшедшей.

Тут он сорвался со скамьи и бросился к тому месту, куда Катрина швырнула его крест вместе с цепью. Питер присел, поднял крест, приложил его к губам, затем тщательно осмотрел и его, и цепочку, и улыбнулся, когда к своей радости обнаружил, что кольцо, на котором висел крест осталось целым, а порвалось одно из звеньев цепочки. Найдя сломанное звено, он отсоединил его, продел кольцо креста в соседнее целое, и тихо произнес, возвращая цепь с крестом себе на грудь:

— Долбаная психопатка, я искренне надеюсь, что с тобой все будет хорошо.

Питер резкими движениями провел несколько раз ладонями по лицу, громко выдохнул, встал и прошел в свой кабинет. Там он достал из ящика стола заранее припрятанную самокрутку с марихуаной и вышел на задний двор, зачем-то прихватив с собой свой смартфон. Дождь, периодически ливший в этот вторник, вновь прекратился на некоторое время, но небо продолжало быть тяжелым и затянутым тучами, и не было никаких сомнений, что дождь сегодня еще вернется, и скорее всего, ни один раз. Сделав глубокую затяжку, Питер задержал дыхание, после чего выпустил густое облако едкого дыма, чувствуя, как приятный туман растекается в голове, а по телу расходится расслабленность. И в этот момент зазвонил его смартфон; вновь звонила Сара.

От неожиданности Питер закашлялся и, бросив под ноги самокрутку, растоптал ее ногой, тревожно обернувшись по сторонам, словно его как мальчишку засекли за очень неприличным занятием.

— Какого черта тебе опять надо? — процедил он, смотря на имя Сары на дисплее. — Алло! — резко крикнул он в трубку, нажав кнопку приема вызова.

— А что это ты орешь на меня?! — в тот же миг услышал он возмущенный голос своей девушки.

— Я не ору, а отвечаю на звонок, — ответил священник, борясь с приступом кашля, просившегося вырваться из его горла.

— Нехрен отвечать мне в таком тоне! — Сара тоже повысила голос. — От чего это я тебя могла отвлечь, интересно, чтобы вызвать бешенство? А?!

— Какого хрена, ты мне опять истерику по телефону закатываешь? Ты на всю голову больная или как?! — раздраженно отвечал Питер, и в этот момент кашель вырвался наружу. Священник зажал рот рукой и отодвинул смартфон как можно дальше от лица, но не помогло.

— Ах, ты сука! — услышал он крик своей девушки. — Ты, придурок хренов, ты снова дурь шмалишь?! Ты, баран конченый?!..

— Сара, это просто кашель, — попытался оправдаться Питер. — Сама видишь, погода сегодня какая, меня просто…

— Хренода, мать твою, а не погода! Сука, приди домой сегодня, я тебе устрою погоду, укурыш долбаный. У тебя и так мозгов нихрена нет, ты и так тупой как баран! И последнее подобие мозгов и то прокуриваешь, идиотина!

— Сара, да закрой ты уже свой черный рот! — заорал Питер в трубку. — Какого хрена, ты мне нервы мотаешь целый день своими звонками?..

— Это я тебе нервы мотаю?! — голос девушки начал притихать, и Питер понял, что сейчас будет контрольное извержение.

— Пошла к черту, дура! — крикнул в трубку Питер, сбросил вызов и быстро отключил смартфон.

Священник плотно сжал веки и прислонился затылком к стене храма. Так он простоял минуту, представляя, как в это время Сара разрывается в эмоциях, которым не может найти выход и улыбка мелькнула на его лице — добрая, но не злорадная. Затем пожав плечами, Питер вернулся в храм. Минут пять, медленно и молча, он ходил по проходу между двух рядов скамей, от двери до алтаря — туда и обратно. Когда он шел к двери, то смотрел себе под ноги, когда обратно — поднимал глаза на распятие прямо перед собой. В очередной раз, подойдя к алтарю, он остановился, и несколько секунд пристально смотрел на иконы и распятие, затем горько усмехнулся, опустил взгляд и несколько раз утвердительно кивнул головой. После чего развернулся и продолжил мерить шагами зал храма. С той лишь разницей, что теперь он всегда смотрел себе под ноги.

— Знаешь, — заговорил священник, проходя в сторону двери, — я никогда не раскаивался в этом, и не хочу, — тут Питер поморщил лоб, словно от удивления. — Нет, правда. К чему раскаиваться в том, что не считаешь ошибкой или… ну да, ошибкой. Потому что, я даже не знаю, каким циником или умственно отсталым нужно быть, чтобы назвать это грехом. Даже в моем отношении. Господи, отец мой! — тут Питер остановился и вскинул взгляд вверх. — Я же человек! Я ведь человек! Венец природы! Разве имею я хоть малейшее право отказываться от любви?! Разве могу я идти против твоей воли, против того, что ты заповедал, разве могу я верить в тебя и не испытать самого прекрасного, что ты подарил этому миру?! — Питер вновь опустил голову и продолжил свое неспешное хождение. — Нет, я против этого. Я так не смогу… я люблю ее. Вот и вся истина. Я люблю ее, и я не в силах отказаться от этого. И я не в силах отказаться от тебя. Тем более, что именно после того, как я ее встретил, после того, как я понял, насколько счастливым я могу быть… ты стал мне… стал еще в тысячу раз ближе! Когда к моей вере добавилась любовь… не та любовь, которой я должен любить всех людей. А та любовь, которой я должен любить одну… а ведь я боялся. Я, правда, боялся. Очень сильно; это я сейчас тебе в этом признаюсь, хоть уже тогда делал вид, что нет во мне и капли сомнений. Но они были, да. Я не тебя боялся! Я не хочу, чтобы когда-то в меня начал заползать страх по отношению к тебе. Нет, я боялся того, что… ты отстранишься от меня, что ты покинешь меня. Понимаешь?! — Питер вновь остановился и поднял голову вверх. — Ты понимаешь, каким глупцом я был? Но ты стал ближе, ты стал… понятнее. Весь мир стал понятнее! Все, что казалось таким далеким и скрытым, все стало осознаваться с легкостью. — Питер замолчал и вновь зашагал, глядя под ноги. — А хочешь правду? — спустя минуту продолжил священник. — Это не ты отстраниться должен был, ты не мог бы этого сделать. Проблема в другом. Проблема в лживом и трусливом Питере. Потому что, это он боялся отстраниться. Потому что был влюблен и боялся, что Сара вытеснит тебя из сердца. Боялся, что Сара… что любовь сильнее веры. Вот — правда. Я ненавижу себя за то малодушие, которое испытывал в те моменты, но от них некуда было бежать. Но этого не произошло. Любовь не оказалась сильнее веры! Но и слабее ее вряд ли назовешь. Честное слово! Она постоянно говорит и просит меня оставить службу, принять мирскую жизнь и пожениться. Чтобы все было как у всех, и как ее можно в этом упрекнуть? Как?! Она ведь женщина, а что еще может хотеть женщина? Нормальная семья — вот ее приоритет. Но я не могу. Я не могу оставить службу, не могу. Я действительно люблю свою работу, и я действительно верю, что способен помочь людям, которые хотят приблизиться к тебе. Я чувствую в себе это. Я чувствую в себе эту силу! Но и представить теперь жизнь без нее, я тоже не могу. Никак не могу. Я люблю ее. И я не в силах это перебороть. Ты понимаешь, если бы кто-то из вас, действительно, в моей душе занимал место более высокое, если бы я чувствовал способность выбора — я бы сделал выбор. Я бы перестрадал, переболел, но я бы сделал выбор. Да! Я бы освободился от этих… о нет… я не хочу этого говорить. СТРАДАНИЙ! — Питер прокричал это слово, схватился за голову и резко сел на ближайшую скамью. Минуту он молчал, закрыв голову руками, после чего вновь заговорил:

— Все-таки сказал. Почему? Почему? Откуда же в моей голове все-таки взялись эти ростки сомнений? Почему я чувствую себя в душе спокойно, почему в душе любовь к Саре не претит моей вере? Но почему мои мозги убеждают меня в обратном? Почему я постоянно думаю о тебе в ее присутствии? Почему ты не оставишь меня с ней хоть на минуту? Почему ты всегда рядом? Разве я многого прошу?

Тут Питер резко повернулся к алтарю, быстрым взглядом окинул стены храма, вскинул голову и гневно вскричал:

— Почему?! Почему ты не дашь мне побыть с ней наедине?! — и крик этот отозвался эхом от стен храма, а Питер вновь закрыл лицо руками и замолчал.

— Хотя бы ночью, — прошептал он, спустя тридцать секунд. — Хотя бы ночью, потому что это просто невыносимо. Оставь нас хоть по ночам. Но это невозможно, так ведь? Я прав? Это ведь я не могу остаться с ней наедине, да? Это ведь моя больная голова? Или нет? Или все-таки ты? Но я так не могу. Это — пытка. Я люблю ее. И хочу ее. Эти ночи — это пытка счастьем. Понимаешь меня?

Питер встал и вновь принялся ходить.

— И я не смогу сделать выбор — я это чувствую. Я так и буду нести этот крест. Я так и буду мирить в себе божественную веру и земную любовь. И пусть так. Знаешь, я готов к этому. Я даже рад этому, я справлюсь, но вот она…

Громкий и продолжительный раскат грома заставил Питера вздрогнуть и выйти из транса своих размышлений и монологов. Он остановился, посмотрел на распятие, вновь горько усмехнулся и поднес к губам крест, висевший на его груди.

— Пусть так, — сказал он, несколько секунд постоял с закрытыми глазами, а затем прошел в свой кабинет.

Сидя за столом в кабинете, Питер смотрел в монитор ноутбука. Из двух вкладок, загруженных в интернет-браузере, сейчас перед священником была открыта вкладка с сайтом, ссылку на который еще утром прислала ему Сара. На сайте этом можно было ознакомиться с внешним видом коттеджей и земельных участков, которые продаются в живописной местности Карленского озера. Уединение в площади двух квадратных километров, тишина и покой, свежая зелень санторийского леса. Голубизна озерной воды, одинокий причал — идеальное место для рыбалки, где можно будет проводить хоть дни напролет. Уютные и красивые коттеджи, просторные участки, бассейны и сады на заднем дворе, искусные живые изгороди, гаражи на две машины. Все это было реально, как никогда. Сейчас для Питера все это было реально настолько, что требовалось просто выбрать самый приглянувшийся участок, взять телефон и позвонить. А еще неделю назад, все это было так далеко и считалось невозможным…

Тоскливо, даже с некоторой пустотой в глазах, Питер рассматривал эти дома, не задерживая внимание ни на одном дольше десяти секунд. Рассматривал, как человек, которому все же не по силам сейчас купить такой дом, рассматривал просто ради интереса, просто чтобы подразнить самого себя. Но Питер знал, что он может купить такой дом, знал, и это приводило его в тихое отчаяние.

Священник отвернулся от монитора и взглянул в окно, по которому стекали струи воды. На улице стремительно темнело, серые краски пасмурного и дождливого дня уже сменились темными тонами вечера, дождь барабанил в окно уже минут пятнадцать, и Питер отметил, что вряд ли какая-либо музыка или звуки, смогут лучше отразить то, что у него сейчас в душе. Он вновь взял в руки счастливый билет и посмотрел на цифры: один, пять, семь, девятнадцать. Священник злорадно улыбнулся, покачал головой и спрятал билет в ящик стола. Затем, он открыл вторую вкладку в браузере, ту, что он открыл без чьих-либо ссылок и советов. Он подпер голову левой рукой, прикрыв ладонью рот, и секунд тридцать смотрел в монитор. А когда почувствовал, что из правого глаза потекла слеза, то резко встал, отер лицо рукавом сутаны и вышел из кабинета.

Когда Питер вошел в зал, то услышал чье-то легкое покашливание. Питер сразу понял, что кто-то находится в конфессионале, и таким способом, пытается привлечь его внимание. Священник недовольно поморщился — уже было поздно, он уж было собирался домой, и в конце дня ему меньше всего хотелось слышать чью-то «болтовню». Превозмогая раздражение и предвкушая новую порцию идиотизма, готовящегося вылиться в лжеисповеди страждущего, Питер все же прошел в конфессионал, и тяжело опустился на свою скамеечку.

— Святой отец, вы согрешили, — тут же услышал Питер веселый и звонкий мужской голос. Питер удивленно нахмурился — за годы практики он слышал такое приветствие впервые.

— Это — точно, — задумчиво ответил он. — А откуда такая осведомленность?

— А что может делать священник один в храме, в такое позднее время? Только замаливать грехи. Не правда ли? — парень коротко засмеялся. Питер не видел собеседника, но почему то сразу подумал, и даже уверился, что перед ним парень не старше тридцати лет.

— Что-то в этом есть, — все так же задумчиво, но скорее по инерции, ответил Питер. — Так уж вышло, что мне сегодня пришлось быть здесь одному, по стечению обстоятельств. И я даже не знаю — радоваться мне или горевать.

— Ну, — протянул парень все тем же веселым тоном, вовсе не гармонировавшим с положением грешника, пришедшего на исповедь. — Уж я, точно не намерен вас расстраивать, не имею к этому ни малейшего побуждения.

— Я надеюсь, — ответил Питер и добавил шепотом: — Надеюсь, хоть ты без пистолета…

Парень за перегородкой все же расслышал эти слова, потому что ответил:

— Простите, святой отец. Видимо, мне нужно чаще бывать в церкви, потому что я, к сожалению, не знал, что на исповеди необходимо иметь с собой огнестрельное оружие.

Питера заставила улыбнуться находчивость парня, который тем временем добавил:

— Ладно, не обращай внимания, это я так…

— Я даже боюсь представить, — весело, и даже слегка возбужденно ответил парень. — Боюсь представить, что вас побудило на это «так».

— Ну что ж… — Питер сделал вид, что не заметил последних слов, и вернул себе спокойный тон. — Думается мне, что пришел ты сюда, вовсе не на исповедь, а укрыться от дождя.

— Хаха! — парень же, похоже, вовсе не собирался переходить на серьезный манер. — Здравая мысль, весьма.

— Неужели, не нашлось более подходящего укрытия? — Питер хотел домой, его вовсе не прельщала перспектива пустого разговора.

Исповедник помолчал секунд десять, хмыкнул, и все же приняв серьезный тон, ответил:

— Нет, святой отец. Нет. Я на исповедь, дождь меня вовсе не страшит.

Эта идея священнику тоже не очень понравилась, но сам Питер заметил одну вещь. Даже не видя человека, который находится по другую сторону конфессионала, он чувствовал к нему какую-то необоснованную расположенность. Какое-то странное, поразительно сильное обаяние исходило от этого парня. Его голоса… нет, даже одного его присутствия хватало, чтобы проснулась заинтересованность в этом человеке. Словно сам собой, он уже являл живое воплощение неосознанной, эмоциональной симпатии. Питер чувствовал это, и был удивлен, так как впервые в своей жизни столкнулся с подобной, чисто ментальной, человеческой притягательностью. Да, он вовсе не был настроен на продолжительные беседы, и не был против, чтобы этот парень встал и ушел, но обаяние его создавало вокруг него некую интригу, которая вызывала желание побыть в его обществе. Во всяком случае, не противится этому обществу. Голос и интонация этого человека казались настолько искренними, словно исходили из самого сердца, и не было даже намека на скрытое лукавство или иронию. Ему хотелось ответить, и его хотелось вновь послушать.

— Ясно, — сказал священник спокойно. — Если угодно, меня зовут Питер.

— Я предпочитаю «святой отец» и «сын мой», — ответил исповедник, и веселости в его голосе больше не наблюдалось.

— Как угодно, — ответил Питер, не слишком любивший официальность в своей профессии. — Итак, сын мой, когда исповедовался в последний раз?

— Никогда.

— Вот как, — сказал Питер, но сам не удивился. — Я надеюсь, что мотив, подтолкнувший тебя на этот шаг, не слишком страшен?

— Да я даже не знаю, святой отец, — как-то равнодушно ответил исповедник. — Я тоже на это надеюсь.

— Что привело тебя сюда, если не дождь?

Парень помолчал и словно выдавил из себя:

— Отсутствие веры.

Питер удивился такому ответу. Удивился потому, что что-то зловещее ему послышалось в этих словах. Словно это были не просто слова, заключавшие в себе буквальный смысл отсутствия веры в душе этого человека, а некий посыл. Посыл, заключающий в себе идею, которая не понятна даже ее прародителю. Питер не понимал, почему именно такую ассоциацию вызвали в нем эти слова — это произошло на подсознательном уровне. Как священник, он видел и слышал многих личностей самых разных социальных слоев и моральных устоев, и сам отмечал, что иногда допускал ошибку в восприятии людей — редко, но допускал. И сейчас ему очень хотелось, чтобы в понимании последних слов этого парня он допустил ошибку, но что-то подсказывало Питеру, что в этот раз он не ошибся. Что-то ему подсказывало, что насколько интересным и сложным ни был бы этот человек, ошибиться в его эмоциях практически невозможно. Потому что он сам этого не желает.

— Какой именно? — настороженно спросил Питер.

Питер не дождался ответа — секунд пять в воздухе царило напряженное молчание. Священник перефразировал вопрос:

— Веры в Бога? Веры в чудо? Веры в себя? Веры в людей?

— Веры в людей? — парень встрепенулся. — Это интересно… это такой подвид веры?

— Это одно из основных проявлений веры. Без веры в людей — вряд ли что-то получится.

— Нет, верить в людей я не хочу. Это не очень интересно. Слишком они самовлюбленные, — исповедник говорил насмешливым тоном. — Честное слово, святой отец, мне очень претит чувство превосходства, которым пропитаны люди. Каждый стремится убедить себя в собственном превосходстве. Парень, у которого за два года была дюжина девушек, считает себя опытнее того, у которого за два года была одна. Девушка, которая за два года изменила своему парню дюжину раз, считает себя порядочней, чем та, что официально сменила за два года двенадцать парней. Тот, кто прочитал двенадцать умных книг, начинает сыпать умными фразами в присутствии того, кто читать не любит, но вот при просьбе аргументировать — впадает в ступор, с трудом анализируя чужие мысли. Болтун считает себя коммуникабельным, а тот, кто кричит душой, не говоря при этом ни слова — клеймится подозрительным психом. И, как мне кажется, этому чувству превосходства люди научились именно у Бога, как думаете?

— Ты слишком обобщаешь, — заметил Питер.

— Ну, вы же о вере в людей, святой отец, а не о вере в человека, — парировал парень, и Питер почувствовал неприятное чувство, словно его подловили. — Вера в человека — это было бы поинтереснее. Да и то… честное слово, за двадцать шесть лет я не видел воочию человека, который бы заставил меня поверить. Который бы вырвал что-то из себя и положил это за веру.

Парень замолчал, словно требуя ответа. Но Питер не отвечал, мысли его невольно уносились к другой теме. Исповедник продолжил:

— А вера в чудо… вряд ли, святой отец. Люди, довольно странные создания. Они, в большинстве своем, предпочитают ждать. Я только не знаю, на что многие из них рассчитывают, но они все равно продолжают ждать. И, черт возьми, насколько же они настойчивы в этом. Когда нужно просто ждать помощи откуда-то извне, рассчитывать на других, рассчитывать на удачу, рассчитывать на… Бога. Не потому, что это единственный выход, а потому, что это самый простой выход. Да! Тут люди проявляют всю свою врожденную настойчивость и целеустремленность. Цель — чудо! Чудо — просто так, ни за что, просто чудо! Но мало кто… единицы, исключительные единицы, сами начинают творить чудо. Начинают, святой отец, понимаете? А стоит только начать… просто поверить в то, что ты способен на чудо, и оно не заставить себя ждать. Если человек захочет создать чудо — он его создаст. «Хочешь чуда? Стань чудом!» — помните эту цитату, святой отец? И сколько же в ней смысла, а! Того самого, простого смысла, простой истины и достоверности, против которых нет аргументов. Да! Чудо начинается с себя. И чудо, как оказывается, вовсе оно и не чудо…

Питер не слушал, но он слышал. Мыслями он был не здесь, но слова парня за перегородкой дополняли его мысли, разжигали пламя в его голове, словно этот исповедник знал, о чем думает Питер, и словно дрова в костер, подбрасывал ему свои рассуждения.

— Понимаете, святой отец? — парень говорил спокойно, его речь не возбуждала его, словно была либо заучена, либо слишком долго созревала в голове. — Оказывается, что чудо — совсем не чудо! Знаю я одного человека, был он раньше закостенелым атеистом, а сейчас верующий. И знаете, святой отец, что заставило его поверить в Бога? Вера в чудо! Была у него в жизни ситуация — жена его была альпинистом-любителем, и в одном из походов сорвалась и получила тяжелейшие травмы обеих ног. Врачи боролись, но шансов на то, что она сможет ходить не было. И он, и его жена были об этом извещены. Конечно, это было отчаяние, но шансов не было никаких. Была назначена еще одна операция, уже просто, чтобы избежать ампутации, а сохранить ноги. Но к восстановлению двигательных процессов она уже не имела отношения. И знаете, как сам рассказывал этот атеист, а ныне новоиспеченный верующий, знаете, святой отец, что он сделал в ночь перед этой операцией? Он помолился! Помолился, вы представляете? А знаете, почему? Он сказал, что он верил в чудо! Вот так! Он верил в чудо и помолился. Он верил, что жена его сможет ходить. И понял, что если он верит в чудо — значит, он верит в Бога! Святой отец, я ничего не имею против этого, честное слово! Возможно, я поступил бы так же. Он имел полное право поверить в чудо и поверить в Бога. И помолиться! Никто не вправе осудить это. Но… — парень сделал небольшую многозначительную паузу. — Чуда, разумеется, не произошло. Жена этого человека осталась инвалидом и больше не могла ходить. Но муж ее поверил в Бога; тот момент, когда он поверил в чудо, стал поворотным в его жизни. Да! Теперь он верил в Бога, верил в чудо. Но это не помешало ему через год оставить жену. Вот так! Каково, святой отец?! Верить в чудо и оставить жену-инвалида?! У вас это укладывается в голове, святой отец? Имеет ли такой человек право на веру? Разве такой человек заслуживает право на чудо?

— Нет, — машинально ответил Питер, в то время как голову его взрывали совсем другие мысли.

— Вот и я о том же.

— Друг, прости меня, я на минуту по малой нужде, — сказал Питер.

— Да, конечно, — немного удивленно ответил парень.

Питер выскочил из конфессионала и рванул в свой кабинет. Его всего трясло с ног до головы — трясло от предвкушения, трясло от ощущения некоего экстаза. Трясущимися от волнения руками, он включил свой смартфон и вызвал Сару. Пока шли гудки, священник нервно кружил по своему кабинету, губы его дрожали, но как только он услышал ответ, то рванулся к столу и устремил взгляд в монитор ноутбука, где была открыта последняя вкладка.

— Что надо? — резко вскрикнула Сара.

— Сара, милая, слушай меня внимательно, — срывающимся от волнения голосом заговорил Питер. — Сейчас…

— С какой это стати я должна тебя слушать, если ты… — вскричала девушка.

— Да закрой же ты рот, и выслушай меня хоть раз! — гневно перебил священник и, взяв паузу, глубоко вдохнул, стараясь успокоиться.

— Что?! — спустя три секунды, недовольно спросила Сара.

— Слушай, внимательно, милая, — Питер продолжал делать тщетные попытки взять себя в руки, но голос его готов был сорваться на крик. — Сара, милая, я люблю тебя. Я… я люблю тебя больше жизни. Я… не знаю, не знаю, что еще к этому добавить, — Питер закрыл глаза и скривился, словно сдерживая эмоциональный порыв. — Я люблю тебя.

— Дорогой, ты меня пугаешь, — испуганно произнесла девушка.

— Милая… сейчас ты зайдешь на сайт… санторинского реабилитационного центра для онкобольных детей, слышишь меня?

— Питер… — голос девушки повысился от волнения.

— Там есть расчетный счет… и ты переведешь на этот счет все три миллиона франков, без остатка, — Питер рухнул в кресло, слушая тягостную тишину в трубке.

— Наркоман… — прошептала Сара через три секунды, которые показались Питеру вечностью. — Все, конец! С ума сошел! — и девушка заорала: — Ты, придурок накуренный, что за бред ты несешь?! Какие дети?!

— Милая! Я так сказал — и ты сделаешь это! — нежно, но повышенным тоном ответил Питер.

— Да хрена с два я это сделаю! — орала в ответ девушка. — Да ни за что! Ты, идиотина, протрезвей сначала, пойди умойся холодной водой, придурок! Ты какого черта, мне тут городишь?!

— Сара, все три миллиона… — Питер уже улыбался. — Я люблю…

— Пошел ты на хрен, со своей любовью, тупица! — Сара, казалось, просто билась в истерике.

— Солнышко мое, — Питер говорил спокойно, — ты знала на что шла…

— Пошел ты на хрен, я тебе говорю! Ты хоть понимаешь, от чего ты хочешь отказаться?! — голос девушки на последних словах сорвался, и Питер услышал, как она переводит дыхание.

— Мне плевать, — священник улыбался. — В мире есть только две вещи, от которых я не смогу отказаться — моя вера и ты. Все остальное не имеет для меня никакого значения. Только вера. Только ты, дорогая. Ты слышишь меня? Я люблю тебя.

— Нет! — вновь закричала Сара. — Нет! Нет! Нет! Я не сделаю этого…

— Я люблю тебя, — и Питер скинул вызов.

Еще минуты три Питер просто сидел в кресле и смотрел на струи дождя, стекающие по стеклу окна. И он улыбался. Он чувствовал невероятную легкость в своей душе. Гордился ли он собой? Ложью будет, сказать, что нет. Да, гордился и невероятно гордился. Питер гордился не просто своим поступком — в этот момент он гордился собой и, вспоминая впоследствии эти моменты, он отмечал, что в то время переживал одни из самых счастливых мгновений в своей жизни. Счастья того, что вполне оправданно он мог собой гордиться. Имел право собой гордиться.

— Ты одновременно прав и не прав, — сказал Питер, вернувшись в исповедальню. — Все-таки — да! Бог и чудо неразрывно связаны, они одна суть. Но ты прав в том, что к чуду нужно стремиться. Как и к Богу. Ничто не дается просто так, а уж такая вещь, как вера, и подавно.

— Расскажите мне о нем, — тихо сказал парень.

— Я не могу, — ответил священник.

— Почему?

— Я не знаю о нем ничего. Я лишь чувствую его в себе.

— Так банально, — разочарованно, и даже с нотой пренебрежения сказал парень. — Позавчера, я солгал одному парню в поезде, о том, что хочу чего-то настолько, что боюсь это получить. Эта мысль пришла мне в голову в тот самый момент, а теперь она мне понравилась. Бояться, святой отец. Бояться легко. Я вот думаю — как бы теперь себя убедить, что я боюсь в жизни многих вещей: детей, семьи, Бога. Эта идея мне действительно нравится! Но, черт возьми, святой отец! Проблема в том, что я не боюсь. Я не боюсь всего этого. Мне просто все равно.

— Я не верю, — ответил Питер. Он почувствовал, что невероятно жаждет услышать какое-то откровение от этого парня. Почувствовал, что на душе у этого человека есть что-то, что он невероятно сильно хочет высказать, но не знает кому. И не знает как.

— А вы знаете, святой отец, — и Питер невольно вздрогнул, услышав резкую перемену в тоне исповедника. — Я ведь, намного ближе к Богу, чем вы.

Это было сказано таким холодным и железным голосом, что у священника мурашки пробежали по коже. Такая зловещая насмешка и презрение читались в этих словах и интонации, с которой они были произнесены, что всю симпатию к этому парню у Питера как рукой сняло. В один момент, он почувствовал к нему невероятное отвращение, прям до тошноты, и хотел в ту же секунды покинуть конфессионал. Словно за перегородкой сидел монстр в человеческом обличии, все это время выжидавший удачного момента, чтобы нанести удар.

— К чему это ты? — все же Питер выдавил через силу.

— А как же библия? — парень сделал вид, что не заметил вопроса, и вернул себе привычный добродушный тон. — Ее не достаточно, чтобы понять что-либо о Боге.

— Библию писали люди, — процедил Питер, не в силах отделаться от неприятного впечатления, создавшегося несколько секунд назад.

— Ну, если так заходить, — и парень засмеялся, — тогда и говорить о нем нельзя, так ведь?

Питеру показалось, что его ктаковременное отвращение — это некая ошибка, которую случайно допустило восприятие священника, а на самом деле никаких негативных эмоций этот человек вызвать не мог. Просто не мог, не был на это способен.

— Не то, что нельзя… но особого смысла не имеет, — ответил Питер, уже нормальным доброжелательным тоном.

— То есть, мы с вами сейчас занимаемся переливанием из пустого в порожнее? — усмехнулся исповедник.

— Именно так! — нарочито сказал Питер.

— Хахахаха! — парень от души засмеялся, и священник почувствовал желание поддержать его в этом.

— На самом деле, — продолжил Питер весело, — думаю, ты и сам это прекрасно понимаешь — все эти разговоры… о смысле жизни, о Боге, о любви… вообще, о возвышенном. Все это — пустопорожняя болтовня, все это скрыто. Сколько мы не стремимся это понять, оно скрывается еще глубже, никто не приблизился к ответу. Так может понимание надо искать в чувствах?

— Нет, — ответил парень.

— Я знаю, что нет, — согласился священник и вздохнул.

На минуту оба замолчали. Молчание было не тягостным, словно оба собеседника чувствовали, что разговор окончен и добавить больше нечего.

— Ты весьма странный человек, сын мой, — задумчиво произнес Питер, словно и не обращался к парню.

Тот усмехнулся в ответ, и немного подумав, ответил:

— Не знаю… может это потому… не знаю. Я ни во что не верю, святой отец, — ни в Бога, ни в Дьявола. Я ничего не жду — ни чуда, ни провала. Я ничего не хочу — ни счастья, ни горя. Наверное, подсознательно, людям это нравится. Скажете — «как у тебя все просто»? Отнюдь! Мне очень не просто…

— Чем же живешь тогда? Что-то ведь должно быть…

— Отсутствием, святой отец. Отсутствие. Самое сложное, что может быть — это понимание отсутствия. Почти синоним самообмана. Самообмана, в чьи объятия мы так яростно жаждем упасть от колыбели до могилы.

— Попытка понимания своего отсутствия является самообманом? — задумчиво спросил Питер.

Парень помолчал секунд десять, усмехнулся и на долгом выдохе, сказал:

— Ладно, мне пора.

— Уже? — Питер не понял, обрадовался он этой новости или нет.

— Да, мне нужно еще кое-что найти, — парень сказал эти слова по примеру священника как-то отстраненно, словно не отвечал на заданный ему вопрос, а просто выражал свои мысли вслух.

— Я надеюсь, это будет чем-то важным.

— Нет… — также отстраненно ответил парень, но затем привычным оживленным тоном добавил: — Это всего лишь пуговица от плаща.

Молодой человек резко встал и покинул исповедальню. Питер слышал его быстрые шаги в направлении дверей храма, но не выглянул вслед. Он не хотел; почему-то не хотел видеть этого чертовски странного человека. Даже отметил про себя, что образ и внешний вид этого парня, не сильно и беспокоят его. И хоть что-то подсказывало священнику, что он разговаривал с этим парнем в первый и последний раз, но нарушать таинство этой забавной исповеди он не хотел. Но резко перехотел, когда услышал, как открылась дверь и уже на пороге парень прокричал:

— Святой отец! Я — патологический лжец!

Питер выскочил из конфессионала, в порыве увидеть эту жалящую змею, но опоздал — дверь за исповедником захлопнулась. Питер вновь почувствовал то самое отвращение, и понял, что в первый раз не было никакой ошибки восприятия. Что этот парень с легкостью менял образ добродушного и милого собеседника, на шкуру зверя, одним словом могущего заставить похолодеть от отвращения. Ни страха, а именно подсознательного отвращения. Последние слова он прокричал с тем же ледяным оттенком, голос его прозвучал как скрежет металла и словно холодным, могильным порывом пропитал душу священника.

Питер смотрел на захлопнувшуюся дверь. Желание увидеть этого человека исчезло так же резко, как и появилось. Священник сел на скамью. Чувство отвращения, порожденное посетителем, постепенно оставило его, и он погрузился в раздумья. Вернее не погрузился, а они сами погрузили его в себя — все события сегодняшнего дня вставали перед его мысленным взором, словно визуальное эхо. Он вспоминал недалекого грабителя, сумасшедшую девушку, неверующего исповедника и свой последний телефонный разговор. И казалось священнику, словно если бы хоть одного из событий сегодняшнего дня не произошло, то и будущего его бы не было. Что только так, и никак иначе, мог быть прожит этот день, для того чтобы у священника была дальнейшая жизнь. Словно эти персонажи и происшествия все вместе собрали своеобразную мозаику, которую в одиночку Питер никогда бы не решил. Что, если бы хоть один из этих людей проигнорировал сегодня его судьбу — ничего бы не вышло, эта мозаика так бы и не собралась. И все будущее Питера, исходящее из неоконченного сюжета, было бы покрыто безрезультатными поисками какого-то непонятного элемента, о сущности которого сам он и понятия бы не имел. А значит, не имел бы понятия что и где искать.

Питер еще не знал, что главное событие сегодняшнего дня еще не произошло.

От мыслей его отвлек очередной телефонный звонок. Священник сразу понял, что звонит Сара, и быстрым шагом прошел в кабинет, где по привычке оставил смартфон. Две секунды он смотрел на ее имя на дисплее, затем улыбнулся и ответил:

— Да, милая.

Сара плакала. И сквозь плач, еле выговаривала слова.

— Я… люблю тебя… — лепетала она.

В тот же миг из глаз Питера брызнули слезы. Он понял. Понял, что Сара сделала то, о чем он просил. Сделала, потому что по-другому и быть не могло.

— Я… так тобой горжусь, — ее рыдания только усиливались.

— Я тоже тебя люблю, милая, — с дрожью в голосе отвечал Питер.

— Я… сделала это… я смогла…

— По-другому и быть не могло, — засмеялся Питер, и Сара засмеялась в ответ истерическим смехом, прорвавшимся сквозь слезы счастья. — Это ведь было не мое решение, — Питер сам был на грани истерики, и еле сдерживался. — Это ты… ты ведешь меня в этой жизни.

— Я… тебя очень люблю, — проговорила она.

— Я знаю, милая. Я знаю.

— Ты приедешь сегодня? — Сара понемногу успокаивалась.

— Обязательно, дорогая. Только попозже, ближе к ночи. Мне нужно побыть…

— Не надо, не говори… — Сара всхлипнула. — Я все понимаю. Только приезжай сразу же…

— Обещаю, — Питер больше не мог говорить. — Я люблю тебя.

Он сбросил вызов, сел в свое кресло и сжал руками голову. Невольные слезы счастья катились по его лицу. Да, Питер понимал, что ради таких моментов он готов нести свой крест, о котором говорил ранее, всю жизнь. И понимал, что именно такие моменты счастья, составляют жизнь, наполняя ее истинным смыслом, не отягощенным долгими размышлениями и пустыми разговорами. «Вырвать что-то из себя и положить это за веру» — вспомнил он слова своего последнего исповедника. Но Питер понимал, что ему даже и вырывать из себя ничего не нужно было. Он знал, как только получил свой выигрыш, знал, что это не его деньги. Чувствовал, что он не то, что не имеет на них права, нет. Он чувствовал, что он не хочет на них права.

Он знал, что это было не испытание. Это была вера. Вера Бога в него, в Питера. Это была божественная надежда.

Священник поднес к губам свой крест и прошептал:

— Спасибо.

Время приближалось к полуночи, когда Питер начал собираться домой. Переодевшись, он вышел на задний двор и завел машину. Но развернувшись, чтобы вернуться в храм и закончить последние мелкие дела, он вдруг наткнулся взглядом на некий предмет, лежавший прямо на мокрой земле территории храма, в пяти метрах от ограды. Питер застыл от удивления в десяти шагах от этого постороннего предмета, а то, что он был посторонним, священник не сомневался ни секунды. Еще когда он выходил покурить, он точно помнил, что на этом месте ничего не было. Предмет этот был прямоугольной и плоской формы, но ничего более в темноте, еще и при бьющем в глаза свете фар, Питер разглядеть не мог. Осторожно ступая, он подошел ближе и увидел, что это была посылка. Что-то плоское, примерно пятьдесят сантиметров в длину и тридцать в ширину, завернутое в коричневую упаковочную бумагу, а сверху в упаковочную прозрачную пленку для защиты от дождя. Более того, под пленкой на бумаге, было написано, кому адресована данная посылка. Питер подозрительно оглянулся по сторонам, затем медленно нагнулся и прочитал надпись, написанную черным маркером:

«СВЯТОМУ ОТЦУ. НЕ БОЙТЕСЬ, БЕЗОПАСНО»

Питер поверил. Крайне пораженный новым поворотом событий под занавес дня, он вновь пристально посмотрел по сторонам и поднял посылку. Повертев в руках и тщательно осмотрев, а также обрадовавшись, что посылка не взорвалась, священник в третий раз оглянулся и быстро прошел в свой кабинет. Тут он положил мокрую от дождя находку на пол и, достав из ящика стола нож, аккуратно надрезал упаковку по всей длине одной из сторон. Подрагивающими от волнения руками, он попытался стянуть пленку, но затея была неудачной — туго натянутая, она не рвалась, а лишь растягивалась. Тогда Питер, абсолютно уверенный в том, что содержимое упаковки нельзя ни в коем случае повредить, осторожно оттягивая пленку начал надрезать ее ножом — сантиметр за сантиметром, по всему периметру. Спустя тридцать секунд, освободив содержимое от верхней оболочки, священник встал и пристально посмотрел на лежащий перед ним предмет, обернутый в бумагу.

Питер вспоминал впоследствии, что в этот момент, когда ему оставалось лишь снять бумагу, оставалось два-три движения, он не представлял, что он увидит под оберткой. Ему просто было интересно, волнительно и даже жутковато, но никаких догадок он не строил. Просто распаковывал подарок, не задумываясь о том, что же внутри. И еще он хорошо запомнил, как учащенно в тот момент билось его сердце.

Резко нагнувшись, Питер двумя движениями снял бумажный покров и отпрянул на два метра назад, когда взору его предстала картина. Неосознанно, еще не вполне сообразив, что перед ним, следую некоему инстинкту, он продолжал отстраняться от нее, делая короткие и медленные шаги назад.

Когда Питер вспоминал в будущем тот момент, то объяснял свое изумление и подсознательное отстранение именно тем, что каким-то мистическим образом он сразу понял, что перед ним подлинник. Какая-то невероятная энергетическая вспышка пронзила его при первом взгляде на картину, заставив почувствовать присутствие некоего величия. Величия настолько сильного, что его энергия словно взрывной волной отбрасывала Питера назад. Именно в первое мгновение, потому что уже через несколько секунд здравый смысл начал говорить ему, что это простая репродукция — просто чей-то подарок.

Питер знал, что перед его взором «Незнакомка с бокалом вина», подлинник которой был написан рукой Сандро Верано. Он знал о судьбе картины, знал, что она была похищена тридцать лет назад, и что судьба ее неизвестна. И знал еще один факт: что на всех репродукциях и репликах этой картины было запрещено ставить подпись, в целях идентификации подлинника. Еле передвигая ногами от волнения, священник приблизился к картине, опустился перед ней на одно колено и увидел… подпись в правом нижнем углу «Верано».

— О Боже! — прошептал Питер, и только тут заметил, что вместе с картиной в упаковке лежал сложенный вчетверо лист бумаги.

Дрожащими руками Питер развернул записку, распечатанную на принтере, и прочел:

«Святой отец — это подлинник. Можете в этом ни секунды не сомневаться. Мне больше некому доверить это сокровище, а доверять его себе я очень боюсь. Уповаю на вас и прошу распорядиться судьбой шедевра по всем законам — правовым и божьим. Я не похититель; похититель ответил за свою дерзость и вчера отошел в мир иной.

Святой отец, я искренне верю в вас. Не подведите. И не отказывайтесь от денег, я особо надеюсь, что вы их заслуживаете.

И еще одно. Прошу вас, помяните меня в своей молитве, потому что я очень не хочу делать гробы».

Пять минут Питер не мог отвести взгляд от картины. Стоя перед ней на одном колене он созерцал красоту девушки, сжимающей тонкими пальцами ножку бокала с вином, и лишь изредка покачивал головой, словно не верил своим глазам. Финальный аккорд этого дня отзывался во всей душе священника. Отзывался величием и красотой. Отзывался вечностью.

— Это неспроста, — прошептал Питер.

Он закрыл глаза и встал. А когда открыл, то старался больше не смотреть на чарующий образ картины. Достав из кармана куртки смартфон, Питер позвонил 911, и вызвал полицию.

К храму приближалась полицейская машина.

В центре храма, перед распятием стоял на коленях Питер.

Он шептал молитву.

— Спасибо. Спасибо Тебе за чудо. Спасибо за шанс стать чудом. Спасибо за ежедневный шанс стать лучше. Спасибо за возможность поверить в себя. Спасибо, что не оставил меня. Не оставь и других. Помоги тому, кто не хочет делать гробы, помоги тому, кто вернул миру сокровище. Направь заблудшего юнца, освети помутившийся разум. Одари верой неверующего, одари любовью отринутого, одари надеждой отчаявшегося. Помоги нам приблизить день падения зла в этом мире. Помоги приблизить день падения ненависти в этом мире. Ты — добро и любовь. С Тобой, люди — добро и любовь. Вера моя — добро и любовь. И несокрушима вера моя в Тебя. Несокрушима вера моя в людей. И наступит день, когда вера моя восторжествует.

июнь — октябрь 2015

Примечания

1

Так разорви меня и выплесни наружу все то, что визжит и кричит внутри меня. И эта боль по-прежнему ненавидит меня, так что держите меня, пока оно не уснет.

Content

Пока Оно спит
Артем Римский

ПРЕДИСЛОВИЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПОКА ОНО СПИТ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ТАНЕЦ СМЕРТИ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ДА СВЯТИТСЯ ИМЯ ТВОЕ

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ДЕНЬ, КОТОРЫЙ НИКОГДА НЕ НАСТУПИТ

Примечания