Поезд приходит в город N

Сборник рассказов

Авторы: Логинова Алиса-Наталия, Идрисова Дина, Бушмакина Анастасия, Раднева Анна, Митина Юлия, Гапак Алёна, Одинцова Полина

Редактор Алиса-Наталия Логинова

Дизайнер Анастасия Бушмакина

© Алиса-Наталия Логинова, 2018

© Дина Идрисова, 2018

© Анастасия Бушмакина, 2018

© Анна Раднева, 2018

© Юлия Митина, 2018

© Алёна Гапак, 2018

© Полина Одинцова, 2018

ISBN 978-5-4490-1363-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Сам этот сборник — поезд. Тот самый поезд, в который садятся герои произведений, а он едет, едет, едет… Так, как нам и завещали: куда нам надо и куда проложен путь.

Можно войти в один вагон-историю, пожить в нём и отправиться дальше, в другой вагон и другой мир. А можно представить себе, что нет никаких героев, что всё это просто случается в пути, на вокзале, в очередном городе — но с одним и тем же человеком. Происшествия на каждой из станций меняют его, и едва вы успели познакомиться и узнать его поближе, как, на мгновение прикрыв глаза или отвернувшись, вновь видите перед собой незнакомца.

Или, быть может, это всё происходит с вами?

Главный герой сборника — поезд. Конечно, поезд, а не пассажиры, их попутчики или те, кто истории записал. Поезд собирает всех, доставляет, ждёт и собирает вновь. Нет конца этому пути, есть только станции, где можно на время сойти, а поезд постоит и покатит дальше. Возможно, ровно туда, откуда начал следование…

Письма Монтане

Алиса-Наталия Логинова

Здравствуй, Монтана! Пишу тебе, дружище, из самого купейного из купейных вагонов — и тем более купейного, что я в нём совершенно один, был дедок, сидел, потел, грыз курицу из фольги, и сошёл, представляешь, сошёл прямо через четыре с половиной часа в какой-то Пежме, ну то есть я, конечно, шучу, какая Пежма, в ней целых пять сотен человек населения, но это я просто чтобы ты имел представление, хоть, наверное, и так имеешь. Ну не дурак ли! Эти глупые поездки на пару часов оскорбительны для поезда: его создавали, чтобы неспешно ехать сутки, таращиться в окно до остервенения, а для всего остального есть электрички, автобусы, такси, и машины.

— Чего бы ему не поехать на машине?

Ты скажешь, что у него нет своей, однако же деньги ехать четыре часа в купе у него есть, и попробуй только со мной спорить, что это не глупо — нет, приятель, это не просто глупо, это страшный идиотизм, даже если ему и упёрлась эта Пежма, мог бы уж пересидеть в плацкарте, верно? Да ты знаешь, что я прав; помнишь, мы двое героических суток тащились в общем вагоне и ничего, выжили, а тут — купе на четыре часа, чтобы в моей компании поесть курицу, нет, ну вы посмотрите! Ладно, перехожу к делу — еду, еду, и даже скоро приеду, а куда — не слишком понятно, а в любом случае хорошо, что подальше от Мэри. Мэри тебе не звонила? Писала? В любом случае не верь ей, врёт она напропалую. Сочинила мне любовницу, тайную квартиру, только внебрачных детей ещё нет, видимо, дальше по списку, ну или почувствовала, что перебор, но в это я слабо верю. К черту Мэри! За окнами шикарные ёлки, ты бы видел, и сугробы, а на переездах мёрзнут женщины в оранжевом — почему-то всё женщины — знак в поднятой руке, взгляд разом на поезд и на шлагбаум, за которым смирно торчат машины, а чаще никого не торчит. Еду в новую жизнь! Старую выбросил бы целиком, но жаль лет пьянства — по чести сказать, самых весёлых лет, а потом пошло ОФИС-ОФИС-ОФИС-КОРПОРАТИВ — болото, болото, болото, и стыдно, что ввязался, и вывязаться не хватает характера, ну ничего, это мы сейчас исправим. Еду со своим старым верным другом на сто литров, утрамбовал туда всю жизнь — прекрасно поместилась, и блокноты, и фотоаппарат, и плёнки, и кадр из «Обители разврата» — Сюзанна Сунь с прикушенной губой и голой грудью — на которую мы тогда… Ностальгия! Ещё, конечно, необходимое — компас, спирт, томик нечитаемой философии с предложениями на три страницы, китайская поэзия, японская поэзия, паспорт, спички, банка растворимого кофе, рыбные консервы, венгерский разговорник, нэцкэ, семечки, адресная книга, очки от солнца, браслет из ракушек, нечётное количество носков. А когда их было чётное? Помнишь такое? Думаю, никогда.

Напишу, как устроюсь, а может быть и нет. Жги рукописи!

***

Монтана! Жив ли ты ещё, мерзавец? Я вот — да, и пишу тебе, сидя на чемодане: остановился у страстной женщины Лолы, с которой когда-то крутили незабываемые амуры, а сейчас всё вокруг в детях, и муж зыркает недобро, подозревает; но это всё ерунда, потому что нашёлся целый дом на берегу озера, правда, нуждающийся в ремонте, но — труд облагораживает! В конце концов, можно будет и сбежать, но мне так живописали тут местные красоты, природа, погода, колодезный воздух, свежесть дров — дружище, только тебя не хватает для полной картины Репина, однако — не приглашаю, сначала оценю сам. Погода холодная, небо низкое, состояние депрессивное, но я полон энергии, к тому же у меня есть бутылка медовухи, которую мне успели всучить торгаши. Это меня потащили окультуриваться по центру, сувениры, сувениры, матрёшки, лапти… Тебе нужны лапти? Могу выслать!

Ладно, заканчиваю. Напишу из дома (если таковым окажется).

***

Не пишу! Да, виноват, подлец: ничерта не пишу, ношусь как проклятый, заделываю дыры, налаживаю связи, пью на брудершафт с местной Белоснежкой, словом — жизнь кипит! Белоснежка брутальна как бурый медведь, даром что блондинка, командует своими гномами, пока те таскают мне на двор стройматериалы. Ей за полтинник, короткая стрижка, меховая шуба, правит себе лесом железной рукой, водит джип, курит «Беломор» — могли ли мы, дружище, предположить, что его до сих пор выпускают? Выпили с ней медовухи вечерком, но баба такая, что я на всякий случай убираю гвозди, молотки, ножи, пилы, вилы и вилки куда подальше, держусь в меру трепетно, почём зря не бешу. Гномы все на одно лицо, невысокие, коренастые, шапки надвинуты на лицо, работают, даже песни иногда поют, благо нет мороза. Да, погода оттаяла! Чёрт его знает, что с ней, но я и рад — всем легче работать, главное, чтобы весна не началась, а то мы тут утопнем в грязи — вернее, лично я. Для жилья тут пока пригодна одна комната, там всё и разложил. Спальник — вернейшая вещь, спасает от дубака, а к теплу, как ты видишь, я пока только иду. Бывай!

***

Дружище Монтана! Ты спрашиваешь про принца; так вот, специально для тебя выяснил и отписываюсь во всех подробностях: принц в наличии. Заметь и оцени мою тактичность — не спрашиваю, на кой оно тебе сдалось! Итак, не далее как вчера имел удовольствие лицезреть Принца, который притащился вместо Белоснежки. Гномы его не уважают, Ворчун — особенно (они все ворчуны, но этого всё равно не спутать). Работать они, к счастью, всё равно работали и даже не напились, но я выслушал биографию Принца в подробностях и пообщался лично, — и сообщаю, что постаревшие принцы — довольно убогое зрелище. Все мы превращаемся в чёрти что с возрастом, что уж тут скрывать, и печальнее всего это записным красавцам и красоткам, страшнее и для них, и для окружающих; красота вообще, брат мой Монтана, обманчивая тварь: выдаёт себя за новогодний подарок, а потом оказывается, что тебе лишь дали попользоваться и нужно отдавать обратно. Ещё вчера все любили тебя, потому что тебя нельзя было не любить, а сегодня всё, концерт окончен, и нужно брать чем-то другим. У Белоснежки, как ты верно заметил, врождённые организаторские способности, а Принц… он, ну, Принц. Видно, что был в молодости хорош, даже стареет, собака, красиво, не лысеет, как некоторые, а лишь в седине, но бестолковый до жути. А начиналось романтично! Приехал, очаровал, спас из унылого деревенского существования, забрал в город (был ли замок — не знаю), а позже Белоснежка триумфально вернулась на тракторе (тракторист одолжил) по бездорожью, собрала обратно вокруг себя покачивающихся гномов и наладила тут новую жизнь под «Беломорканал». Потом и Принц к ней припёрся, пришибленный и тоскливый; гномы уж рассчитывали, что вышвырнет, ан нет, приняла. Ну и вот сидит седовласый Принц в телогрейке, потирает пальцами щёку, смотрит в окно, делает вид, что не знает, как гномы его презирают. Драма, приятель! Шекспир отдыхает. Пиши!

***

Друже Монтанелло! Дом официально починен настолько, что до весны достоит, во всяком случае, так мне все тут божатся; а потом, если я с этим не соглашусь, то Белоснежка проткнёт мне что-нибудь сигаретой, поэтому гномы, наконец, убрались, я затопил печь и разделся аж до свитера. Красота! Хочется что-нибудь писать, а что — непонятно, вот полдня шарахался вдоль озера, перезнакомился с местными, с кем ещё не был, а в голове так ничего и не сложилось, одни обрывки, и те сплошь чужие! Думаешь — вот, мол, зима, природа, лёд, ветки, снег — поэзия! А ничего, решительно ничего не идёт в голову, уже все, кто мог, всё это описали, и так талантливо, скоты, что добавить нечего! «Ночь, улица, фонарь, аптека», а, брат? Ну вот куда теперь соваться? Всё, всё уже занято; скука смертная! Развлекаюсь тем, что навожу порядок в доме — соорудил книжную полку из подручных досок — и, как написал выше, разговорами. Ко мне пока ещё приглядываются, прицениваются, но после визитов Белоснежки дело пошло на лад — на днях заходил Серый Волк, предложил ему медовухи, но он отказался и достал бутылку шикарного виски. Как тебе такое? Конечно, тут же проникся к нему симпатией, нарезал закуски, возжаждал повторения. Наутро — сам представляешь, поэтому и письма долгого не будет.

P.S. И что, Мэри не звонит? Не клеишь ли ты сам к ней часом ласты?

***

Да не издеваюсь я! Зачем! За кого ты меня принимаешь, бесценный Монтана? Без Мэри тут совершенно чудесно. Рад, что ей тоже есть чем (и с кем) заняться. Ей хорошо, мне хорошо, всем замечательно! Волку не слишком; он повадился ко мне ходить с бутылкой (что плюс) и жалуется на Красную Шапку (что минус). В итоге я пью, хмелею, потом с утра пытаюсь протрезветь, по мере сил добиваюсь в этом успеха, сажусь писать, ничего не могу из себя родить и обречённо иду гулять, сегодня вот снова описывал круг мимо озера, а мне навстречу шла Матушка Гусыня в капоре с выводком маленьких галдящих гусят мал мала меньше. Вернулся, снова засел — не пишется, ладно, протёр стол, сделал чаю. Сварил кофе. Выпил кофе. Думаю завязать с писаниной и начать снимать — хоть что-то можно выразить без слов. Тут стук в дверь — пришла Красная Шапочка, совсем малышка, лицо сердечком, сурово посмотрела прямо с порога: Волку не надо столько пить, у него печень. А знаю ли я, как алкоголизм влияет на сердечно-сосудистые заболевания и вероятность раннего инсультоинфаркта? Честное слово, не успел я хоть что-нибудь сообразить, как уже сидел за своим не слишком творческим столом и слушал лекцию о последствиях неумеренных возлияний, и, скажу тебе, перебить Шапочку практически невозможно. Впрочем, и не слишком хотелось — чудо как хороша, даже когда сердита! Ай да Волк, ай да старый хрен, и как ухитрился! Не футболкой же с Dark Side of the Moon!

Эх, зависть, зависть, дурное чувство! Пойду дальше знакомиться, может, принцессу какую найду… Хотя нет, от них, небось, тоже одни проблемы.

А ты там пишешь? После работы? Титан!

***

Товарищ Монтана! Роняя тапки, спешу доложить: в одиннадцать утра сего дня имел непередаваемое счастье познакомиться с Колобком. И даже не сомневайся — форма у него восхитительно круглая настолько, что всю нашу беседу я задавался вопросом, как его маленькие ножки вообще выдерживают на себе такое шарообразное туловище.

Колобок лыс, румян, и крайне предсказуемо женат на Лисе Патрикеевне, женщине хитрой и сообразительной, благодаря чему хозяйство, включающее и гусей, и кур, и кроликов, существует с размахом и приносит доход. Я, собственно, всего лишь в очередной раз прогуливался мимо озера, выискивая удачный ракурс, как меня выцепила дама в муфте и с рыжей гривой из-под шапки, и вот уже я обеспечен яйцами и молоком на ближайшую неделю, и клятвенно обещаю закупаться только у них с пятипроцентной скидкой. Хозяйственный Колобок потирает маленькие ручки и улыбается: он простодушен, доброжелателен и чистосердечно любит поесть. Меня там накормили оладьями так, что и я сам по дороге домой больше перекатывался, и никак не чувствовал желания творить, а всё больше желание улечься и деградировать, у дома меж тем уже поджидал Волк, но я, чувствуя некоторую вину перед Шапкой, сослался на несоответствующее возлияниям самочувствие, и уговорил выпить чаю, тем более что нашёлся старый проигрыватель и даже пластинка Led Zeppelin. От пластинки Волк расчувствовался, но об этом в следующий раз.

P.S. Может, начать рисовать?

***

Мэри что? С кем? Чертова баба, не могла найти кого получше! Я вообще думал, что он гей… Монтана, ничего не скажешь, умеешь ты удивить.

Я решил дать ещё шанс фотографии, с утра зарядил плёнку в фотоаппарат и пошёл гулять по ближайшему лесу в поисках видов. Снимают же люди художественно кору дерева или мох, чем я хуже, верно? Но вот хочешь верь, хочешь не верь, но зимой в лесу можно снимать только чёрные стволы, белый снег и ёлки. После пятой они мне надоели, а что ещё-то? Тишину? Так её и не снимешь, это надо там стоять, наслаждаться. Это надо на видео, чтобы и звук был, и снежинки падали в slow motion.

Пока шарахался, наткнулся на дом бабы Яги. Оказалось, баба Яга сдала пост, теперь там три бабки Ёжки — всем лет по тридцать, хохотушки, в бусах, амулетах, оберегах, с потолка травы свешиваются, в печи отвары подходят. Сказали, что для доброго молодца я староват, но если увижу кого симпатичного и помоложе, то чтоб направлял, они с ним разберутся. Выпил чего-то антипростудного, ушёл, завидуя доброму молодцу. Эх, Монтана, вот так и списывают нас со счетов человечества! Уж не Кощей ли я здесь?

Невольно выступаю в роли посредника в отдельно взятой ячейке общества: объясняю Волку, на что сердится Шапочка, объясняю Шапке, отчего тот пьёт. Люблю этих придурков — сил нет.

Рад, что ты закончил рукопись, но, надеюсь, ты понимаешь, под какой плинтус от таких новостей забивается моя самооценка. Как ты вообще дружишь с такой разом завистливой и ленивой скотиной?

***

Внеочередное сообщение: видел царевну Лебедь. Рост под два метра, телосложение внушительное, на лицо — русская красавица, коса до пояса, взгляд — царский, когда танцует — плывёт. Это меня Колобок зазвал на праздник: столы ломились, икра чёрная, икра красная, икра заморская, баклажанная, Лебедь танцевала с платочком в руке, поводила плечами, Серый стоически пил малоградусное винцо, Шапочка радовалась, хлопала и уминала гуся, Белоснежка ушла за Ворчуном на крыльцо дымить «Беломором», Ёжки обхаживали Емелю, который пригнал на белоснежных жигулях навестить прабабку, последняя, кстати, живёт у колодца. Принц скучал и поглядывал на несовершеннолетнюю блондинку — та сидела сбоку от меня и уже успела сообщить, что мачеха хочет, чтобы та вышла замуж, но она после школы уедет в университет и станет астрофизиком. В роли феи-крёстной выступает сельская библиотека. Не похоже, что Золушке нужен принц б/у.

Подумываю писать мюзикл, и даже набросал уже пару куплетов. Холодает.

***

Прощай, Монтана! Прощай, а в скором времени здравствуй: как видишь, твоё последнее письмо так вправило мне мозги, что я уже устроился в поезде, плацкарт, боковушка у туалета, всё, как в старые дни, и не от большой ностальгии, а от того, что какие-то люди несутся в наш с тобой город с чемоданами наперевес, покупают билеты за сорок пять дней по паспорту, приходят загодя и только в вагоне, наконец, выдыхают и начинают верить, что скоро, уже скоро всё будет. Удивительные люди! Впрочем, чем я лучше, хуже, или хотя бы отличаюсь? Только отсутствием предусмотрительности. Однако кое-что я всё же сообразил, но признаюсь в этом лишь сейчас — надеюсь, мой терпеливый Монтана, ты мне и это простишь, а может, и так знаешь, и сейчас веселишься, читая мои запоздалые признания: я, конечно, писал Мэри. Слаб человек, признаюсь, слаб и жалок, а в любви и вовсе беззащитная овца, сколько бы этому человеку не было лет, морщин и знаний; адресат, к счастью, сжалился, приехал, обнял, нашёл скрытый смысл в фотографиях и уговаривает меня теперь сделать выставку, но у меня, дружище, уже другие планы, помнишь мюзикл? Я понял, что слова лишь мешают передать суть, достаточно музыки, но музыка должна быть такой, чтобы на душе от неё становилось легко, чтобы она пробуждала в человеке желание фантазировать, творить, играть, делать глупости, теряться и находиться, путешествовать и влюбляться — в человека, в небо над головой, в целый мир, и ещё, друг мой Монтана, я пока не знаю, как это выразить, но она должна быть ироничной и — может быть — даже самоироничной, и отгонять от человека весь этот невыносимо серьёзный мир.

P.S. Встретимся вечером во вторник? Ночью у нас поезд обратно, а мне ещё надо заехать в книжный за учебником по сольфеджио.

P.P.S. Есть губная гармошка?

За того парня

Дина Идрисова

— Вы собрались, наконец? Станция через десять минут!

Парень закатил глаза, девушка покачала головой. Арина сделала вид, что не замечает этих жестов. Ей было всё равно.

Она ехала почти неделю. Неделю в одном купе с разными посторонними людьми, ни один из которых не провёл столько времени в этом поезде. Телефон молчал (никто не дёргал, как она и просила), но заряжать его приходилось часто. Книги, песни, список.

Список Арина перечитала примерно миллион раз:

— коньяк,

— бокалы,

— непромокаемый плед,

— плащ-палатка,

— крем от солнца,

— мазь от комаров.

Дверь купе стукнула, Арина показала язык своему отражению и достала косметичку. Главное — замазать синяки. Набрякшее веко уже никуда не деть, да и чёрт с ним.

— Переживёшь?

За дверью зашептались:

— Ненормальная как есть! Ночью, ты слышала, что-то по-латыни говорила! Древний язык, и сама она такая же древняя. И вредная жутко. Всё зыркала.

— Мёртвый язык, а не древний. Но это не латынь, это группа такая, Era. Вот эту песню пела:

Ameno

Omenare imperavi ameno

Dimere Dimere matiro

Matiremo

Ameno

— Откуда ты знаешь?!

Арина фыркнула. Парень не понравился ей сразу. Девушка была милой и вежливой, но в планы Арины не входили отношения с попутчиками, все эти «вагонные споры последнее дело, когда больше нечего пить».

Арина наносила косметику быстро и умело. Консилер. Замазать синяки, оттенить нос и губы. Потом брови — немного подрисовать и распушить. Тушь для ресниц пусть будет зелёной, она с трудом нашла этот оттенок — хаки. Красная помада была бы лишней, а другой нет. Обойдёмся без.

Сейчас надо будет привести в порядок голову и переодеться. Она сняла с волос сложно замотанный тюрбан, помотала головой, помассировала кожу, приподняла волосы.

Когда она распахнула дверь в купе и сказала: «Можно», глупый парень сказал: «Здрасте». Девушка улыбнулась:

— Вам помочь с вещами?

— Спасибо. У меня нет вещей.

Молодой человек пялился на Арину молча, и она слышала, как он формулирует вопрос про то, куда же делась старуха. Девушка даже ткнула его локтем. Надо было и губы накрасить, но Арина не была уверена, что ему понравится.

Нам же не целоваться, сказал голос в её голове.

Но она сомневалась.

Арина быстро сложила все вещи, собрала постельное бельё и сама отнесла его проводнице.

— Рано вы, — проворчала та.

Арине было всё равно; она прошла в тамбур и закурила.

— Потерпели бы, — сказала проводница. — Уж почти на месте.

Арина хотела выйти самой первой — она спешила. «Так мало времени, чтобы успеть так много», — привычно подумала она фразой из мультика про жёлтую подводную лодку.

Вокзал встретил её запахом моря. Арина зажмурилась, быстро улыбнулась, открыла глаза, собрала на лице выражение полного равнодушия и поспешила в сторону автобусной остановки.

Перед витриной магазина Арина замерла. Какой режим сработает лучше? Поездное занудство? Милая беспомощность? Работает она вообще в алкомаркетах, когда тебе почти сорок? А, черт! Надо быстрее.

— Добрый день! Мне бутылку Камю и два хрустальных бокала. Или богемских. Есть?

Кассирша выразительно фыркнула:

— Стаканчиками одноразовыми не обойдётесь?

Надо было включать режим повышенной агрессии и раздражительности, подумала Арина и сделала специальное лицо.

— Нужны проблемы? — ласково спросила она. — Хотите «звонок другу»?

Из подсобного помещения выскочил молодой человек.

— Не надо никаких звонков, у Клавдии просто аллергическая реакция!

— На хрусталь?

Арина поняла, что победила, но снова переключаться не хотелось.

— Подарочный набор! Только для вас с колоссальной скидкой, — почти пропел молодой человек. — Настоящая кожа, самый наивыдержанный коньяк и чудесные коньячные бокалы! Гарантийный талон!

— Вас продажам учили в лихие девяностые?

Молодой человек слегка пригасил улыбку и продолжил:

— Талон главным образом на бокалы! Небьющиеся!

Арина натянуто улыбнулась:

— Остались от прежнего владельца?

Торговаться ей не хотелось, она оставила достаточно денег на коньяк и бокалы, но хотелось ещё закуску. Он бы предпочёл пельмени или печёночный торт, но где она найдёт торт или пельмени? В чужом городе? Почти ночью?

Пляж был пустынным. Она ехала сюда на большом внедорожнике, водителя она помнила прекрасно, хотя последний раз видела его двадцать лет назад. Он её не вспомнил, но старательно изображал узнавание.

— Когда вас забрать? Утром? Точно? Хорошо, но на всякий случай я не буду вырубать мобильник, да?

Опять с ней заигрывал — точно так же, как тогда. Они снова заехали к нему домой, и он вынес ей миску креветок: вчера поймали и мамаша нажарила, надо же вам там что-то есть, что вы там могли купить в этом магазине, у них и рыба-то неместная.

Надо было выбирать место ближе к городу и гостинице. Но как бы она могла гарантировать пустынность? Цвет у моря был зелёный с синевой. Возле вокзала и магазина — серый с коричневым. Арина начала было думать про то, что всё это люди. Чем меньше людей, тем чище цвет.

Надо было проверить, сохранилась ли у них связь; она сняла обувь, закатала брючины и пошла к воде. Вода обожгла её и тут же утешительно лизнула. Между камней шевелились трепанги. Они всё ещё дружили с морем.

— За тебя!

Арина чокнулась с полным бокалом и отпила из своего.

Солнце бликовало в морских волнах. Море шумело, больше ничего не было слышно. За спиной у Арины начинался лес и «сопки Маньчжурии», водитель помог ей спуститься. И даже расстелить непромокаемый плед. Оставил свою огромную куртку и резиновые сапоги, проверил, занесла ли она номер в список быстрых вызовов и уехал. Наконец.

— Надо было накрасить губы, — сказала Арина. — Чтобы пометить бокал. Можно мне хлебнуть из твоего? Я так долго сюда ехала, чтобы показать тебе море. Моё любимое.

Арина закрыла глаза. Шевелиться не хотелось, коньяк приятно грел сначала в горле, а теперь и в животе. В голове начинала образовываться пустота.

— Помнишь, как мы с тобой пели? Разлука — вот извечный враг российских грёз? Я теперь всё это пою за тебя тоже. Иногда рыдаю. Черт, опять.

Арина сглотнула и открыла глаза. В них стояли слёзы.

— Надо что-то весёлое, сейчас!

Она достала плеер, сунула наушники в уши и включила музыку. Закрыла глаза и стала покачивать головой в такт.

Он появился из того самого марева, которое бывает только на море и только в сумерки. На нём был блестящий костюм в стиле диско — ровно в таком же в фильме пел Колин Фёрт.

Арина открыла глаза. Но он не исчез.

— Что это?

— Костюмчик летний, что? — процитировал он, сымитировав голосом интонацию актёра.

— Блестящий костюм?! Вы там что, все — фанаты фильма «Кто убил Виктора Фокса»?

Он рассмеялся, и Арина зарыдала в голос. Это смех она забыла, хотя была уверена, что помнит. Он остался в её голове формулировками из романа «За миллиард лет до конца света». Он жил в ней, зафиксированный в фотографии. От узнавания, и от того, что несмотря на все усилия, она забыла, Арина заплакала ещё громче.

Он её не утешал. Он никогда не утешал, давал ей плакать.

Сначала Арина пыталась успокоиться усилием воли, но ничего не получалось.

— У нас нет никаких строгих временных ограничений. Мы сами решаем, когда пора уходить, — сказал он.

Он просто сидел рядом с ней и пил коньяк. Она чувствовала его запах, видела его кожу. Она даже подсела к нему ближе и потыкала пальцем в его грудь и немного в плечо. Там, где была татуировка.

— Она осталась?

— О, да!

Арина улыбнулась:

— Тебя можно трогать?

— Женщина, ты замужем и мать скольких-то там детей!

Она рассмеялась.

— Как тебя вообще угораздило напялить этот костюм?

— Во-первых, я хотел тебя порадовать. Я же знал, что ты притащишь сюда этот мюзикл. Возможно, станешь петь. Ты, кстати, собиралась? Во-вторых, у нас там столько времени, что можно делать что угодно, хоть разыгрывать днями и ночами сцены из кино. С переодеваниями. Я могу постоянно перечитывать «Обитаемый остров», например.

— Перечитывать?!

— А ты думала, как это работает? Я теперь заперт навечно со своими любимыми произведениями, я могу смотреть их бесконечно. При этом я могу читать книгу, слушать песни и ещё фильм смотреть и всё-всё будет отдельными потоками входить в меня. Попробуешь потом, тебе понравится.

— И что ты пересматриваешь и перечитываешь?

— Все подряд, если честно. Потому что теперь у меня вообще совсем нет секса. Если бы я писал в блог, я бы написал именно это: не тратьте время на перечитывание, трахайтесь чаще! И вообще ничего не происходит кроме разговоров.

— Кстати!

Арина оживилась и придвинулась чуть ближе. От него исходил знакомый, но почти стёршийся из памяти запах; костюм забавно шелестел при каждом его движении, он смотрел в море и глотал коньяк.

— Кстати! Одна женщина писала своему в фейсбуке! Вроде как он читает. Он читает?

— Читает, — кивнул он.

— Серьёзно?!

— Да, но только когда она обращается к нему. Так что я понятия не имею, сколько у тебя детей. Ты про меня не думаешь, когда пишешь про них.

Он сидел в библиотеке, которая очень напоминала его квартиру. На одной стене — фотография папоротника. Портрет, шутил он. Напротив висела картина, где была не слишком художественно изображена сцена явления немолодого супруга в спальню невесты за супружеским долгом. История женщин моей семьи, шутил он.

Любовь к перестановкам в минуты печали осталась с ним — только вчера его комната была главным обеденным залом в Хогвартсе. Под потолком точно так же парили свечи, вдоль стен летали киношные призраки.

Иногда он устраивал себе пентхауз с видом на город. Город он собирал по памяти из нескольких фильмов и фотографий. Можно было совместить Гранд-парк, Эйфелеву башню и Темзу с колесом. Его это веселило примерно сутки, потом надоедало.

Теперь вдоль всех стен тянулись стеллажи с книгами, вместо люстры к потолку крепился огромный телеэкран.

В дверь постучали.

— Новый роман!

Разносчик улыбался слишком слащаво, но за хорошую новость его можно было простить.

— Роулинг!

Разносчик улыбнулся ещё шире.

— Там ещё новый альбом вашего нью-эйджа. Нести?

— Спрашиваешь!

Разносчик исчез, он подпрыгнул, хлопнул в ладоши и стукнул себя по бёдрам.

— Моя девочка! Я тебя люблю!

Он сидел, обняв Арину за плечи, они почти синхронно подносили ко рту коньячные бокалы.

— Так это и работает. Каждый раз, когда ты читаешь что-то. Или смотришь.

— И думаю о тебе? Тебе приносят новый фильм или книгу?!

— Да. Но я не могу ничего никому пересказывать из наших.

— То есть… Если дед…

— Надо каждого упоминать отдельно, кузя.

— Интересно, а с живыми так можно? Передавать мои воспоминания кому-то другому?

— А как, по-твоему, работает дежавю?

Глаза были сухими, сна не было, но все тело ныло.

— Давай уже. Ты же не можешь остаться здесь жить!

— И где теперь?

— Ты же помнишь про мою египетскую мечту?

— Ты вьёшь из меня верёвки!

Они помолчали.

— Я люблю тебя, — сказала Арина.

— Я знаю, кузя.

В купе она вошла последней.

— Добрый день, — поздоровалась Арина и улыбнулась попутчикам. Молодая пара и маленький мальчик вытаскивали из сумок планшеты и ноутбук. Она достала телефон и включила его.

— Привет, — сказала она в трубку, отвернувшись от всех. — Как вы там? Как дети? Прошло хорошо, я просто отдала документы, и всё. Слушай, я не знаю, почему лично. Ты же знаешь, самолётами пока не выходит. В следующий раз. Да, я тоже соскучилась.

Арина выключила телефон. Ещё раз улыбнулась семейству, но они все уже смотрели в ноутбук.

— У меня двое детей, слышишь? — подумала она.

Ярославль — Швейцария

Анна Раднева

До последнего Виктор откладывал эту командировку. Уходил в отпуск, брал больничный, обменивался с заказчиками длинными уважительными и-мейлами. Но больше тянуть было нельзя. Брёвна напилены, склад забит, машины загружены, а продаж почти никаких. Пришлось сесть на поезд и доехать самому до Ярославля. Он не любил поезда с детства за вынужденное многочасовое заточение вместе с жареной курицей в фольге и варёными яйцами, но машина была в ремонте, а компания не спешила раздавать корпоративные фордики сотрудникам на испытательном сроке.

За окном поезда менялись осенние заставки. Кроме двух девочек, никто не обращал внимания на то, что показывают за окнами. Они встречали каждое яркое дерево или маленький ручеёк радостными криками: «Смотри мам, смотри!». Так продолжалось примерно час, а потом как взрослые они уткнулись каждая в свой айпэд и перестали реагировать на внешние раздражители. Виктор на своём экране смотрел тренинги по прокачке навыков успешного человека и, ставя на паузу особенно уморительные места, сканировал окружающих в поисках невербальных признаков лидера. Наконец, поезд выпустил всех пассажиров на платформу в Ярославле, но даже в толпе Виктору казалось, что не его несёт людской поток к выходу, а это он ведёт за собой целое войско. Он представлял, как его встретит водитель, откроет двери машины представительского класса и увезёт на важные переговоры — именно так и выглядит хорошая работа успешного человека. Но встречали и забирали каких-то других людей, а Виктор так и стоял с телефоном и сумкой, поправлял галстук, рассматривал своё отражение в витрине киоска, встряхивал плечами, взъерошивал волосы, смотрел на часы в телефоне. «Надо хоть электронную сигарету завести для таких случаев», — подумал он, глядя на расслабленных курильщиков. Один из них с внешностью и мимикой мэра, докурив, подошёл к Виктору и представился:

— Володя, водитель «Яртауна».

— Виктор Сергеевич — менеджер «Надёжного леса».

Володя без всякого злого умысла громко заржал.

— Лесник что ли?

— Деревообработка.

До отеля ехали неловко. Володя пытался рассказывать про город, а Виктор думал, как бы снова не попасть в анекдот. Всё-таки на визитках и в подписи его должность выглядит солидно, внушает уважение, а не смех.

В отеле всё оставшееся время до встречи с клиентами Виктор репетировал приветствие и первое впечатление. На собеседовании ему сказали, что надо избавляться от вялых интонаций, длинных, вежливых, соединяющих мысли фраз, терпеливого, подбадривающего тона. В общем, всего того, что характеризовало его как средненького репетитора, а не как успешного менеджера по продажам. А теперь нужно стать мужиком, таким же надёжным, как вот этот лес из названия фирмы.

Встреча прошла отлично. «Яртаун» приехал в полном составе: директор, финансовый директор, менеджер проекта, менеджер по транспорту, секретарь директора. Каждый что-то говорил, доброжелательное и пустое. В перерывах между ответами Виктор отметил, что внешность и манера этой упитанной гвардии года этак из 1975 в сочетании с названиями должностей по всем правилам современного HR создавала эффект не то Хеллоуина, не то маскарада. Никакой Мосфильм не воспроизвёл бы эпоху так точно, как эти люди, пытающиеся перед москвичом не путать слова «стартап» и «фидбэк». Виктор, убедившись, что никто больше не собирается шутить над ним, расслабился, и презентация его стала похожа на хороший актёрский монолог. «Ну почти Камбербэтч», — подумал он, обратив внимание, как эффектно его рука застыла в жесте из «Сотворения Адама».

Когда переговоры уже подходили к оптимистичному концу, яртанцы разом как-то выключились из процесса. На лицах по команде оказались маски невероятной утомлённости. Директор Шашкин предложил продолжить общение вечером в неформальной обстановке и пригласил всех в ресторан к девяти. Оставалось три часа.

Провинциальные улицы внушали Виктору ужас. Они вызывали многосерийные дежавю по мотивам собственного детства, ощущение чугунной, равномерной безысходности, в которой отменили время ещё задолго до рождения маленького Витеньки. Но тем не менее надо было прогуляться хотя бы для галочки, поскольку любая деловая встреча начинается с непринуждённой болтовни на тему: как вам наш город.

Неутомимый взгляд пессимиста способен увидеть тысячи нелепых мелочей, портящих любой город, но в Ярославле происходит автоматическая замена оптики, и волей-неволей турист оказывается в мире «Бесприданницы», где уюту, размеренности и покою есть только одна альтернатива — любовные страсти под мохнатого шмеля. Последний вариант был полностью вычеркнут из жизненной парадигмы Виктора, и он смело вышел на улицы своей временной командировочной родины. Ну и, конечно же, его внутренний нытик полностью капитулировал, едва оказавшись один на один с городом. Набережная открыточного вида пела шансон и пахла листьями, в уютных ротондах студенты делали селфи, по тротуару неспешно прогуливались старички с маленькими собачками. Река гипнотизировала каждого, кто нечаянно застывал у берега, и отпускала, не выдерживая конкуренции с продавцами мороженого. Виктору всё это показалось даже чересчур. Ну тут подул ветер, и маленькие листья закружились словно золотые конфетти, привлекая толпу с телефонами. Виктор лениво достал свой телефон, чтобы тоже сделать пару осенних кадров. И только, казалось, сказочный аттракцион закончился, как экран телефона осветила яркая вспышка, искра. Он, не понимая, чего ищет, стал оглядываться. Сердце танцевало, от яркости осенних красок болели глаза, толпа превратилось в одно плавно колеблющееся пятно, и где-то там, на периферии людского потока, искрила и смеялась Машка. Может быть, секунда прошла, а может, минут десять, прежде чем он оказался рядом с ней и поздоровался.

— Искринская, ты?

— Да, мы знакомы?

— Маша, это я, Витя, мы вместе учились. Иняз же! Ну!

— Викус? Вот это да! Неплохо ты проапргрейдился. Ты как тут у нас оказался?

— Да бизнес, а ты?

— Квартиру бабушкину продаю.

И как-то стало непонятно, о чём дальше говорить. Всегда с ней такое. Лёгкая, весёлая, но близко не сойтись. Много раз Виктор пытался заговорить с ней в общих компаниях. Устроился писать курсовую к её научному руководителю, ходил на дни рождения к подругам. Каждый раз строил планы, и каждый раз гордо уходил, потому что она совсем его не замечала, смотрела как на мебель, обсуждала с другими людьми какую-то бесполезную ненужную ерунду. А потом он долго готовился к следующей встрече: выбирал повод, одежду, истории. И так три года. В последний раз перед самым выпускным, он пригласил её обсудить диплом, и они проговорили целых два часа и тринадцать минут. А потом он заболел от счастья. Когда прошла неделя, Машка уже встречалась с каким-то немцем.

— Пойдём выпьем кофе!

— Знаешь, давай лучше пиво! Вот как раньше — из бутылки на лавочке, и сухариков купим.

Когда они сели на лавочку со всем своим студенческим реквизитом, уже почти стемнело.

— Какой ты стал важный, как-то неудобно тебя по имени и на ты называть. Прямо Виктор, как тебя по отчеству?..

— Виктор Сергеевич!

— А я Мария Петровна тогда.

— Искра Петровна!

— Да. Но скоро буду Марией Цоттер. Квартиру продам, и прощай, немытая Россия! Уеду в Швейцарию!

— Да ладно?! Чем тебе немытая Россия вдруг разонравилась? Или у вас там типа любовь?

— Да, такая, знаешь, спокойная, понятная. Словно мы женаты уже лет тридцать.

— Это ты просто не встретила своего человека. Возможно, я последний романтик, но я считаю, что брак нужен, только когда искры летят, да-да, ну или что там ещё летает обычно.

— Бабочки в животе. Надо знать классику.

— Когда вот она там где-то замаячила, а ты её уже чувствуешь по электричеству в воздухе, по направлению ветра, по шуму деревьев, в которых внезапно различимы слова, неважно какие, не смейся ты. А вот спокойствие, планы совместные — это всё равно что модель чувства, напечатанная на 3D-принтере. Смотришь — вроде оно. А выкинешь в ведро — ничего и не изменится.

— Да это я просто выбирать не умею. По тебе сразу видно, что ты — умеешь. Вот уеду и тоже научусь, а здесь ведь болото, ну ничего не происходит, совсем. Работу я не люблю, причём ни одну. Пока устраиваешься, едешь туда по два часа в один конец — ещё ничего так. А как доедешь, посмотришь на них на всех, и в окошко хочется. Они говорили, что я плохо старалась: начальник, коллеги и даже родители. Ну я и поверила. Действительно. Людям нужна самоотдача, огонь в глазах. Даже если ты после иняза с двумя языками устраиваешься переводить документацию по стандартам резьбы в шурупах, нужно себя проявить так, словно фраза «крестообразный шпиц» значит для тебя что-то большее, чем маленькая собачка со странной геометрией тела.

— Ну это же инфантилизм чистой воды, ты уж извини. Устройте меня так, чтобы мне нравилось и платите много денег. Не бывает такого. Вот у меня прекрасная работа, да, не всё нравится, но я умею держать баланс. Это тоже искусство. Для взрослых людей. Так что никакая ты не Мария Петровна, а просто Машка.

— И вовсе нет, я тебе сейчас объясню всё на пальцах, как это работает.

При слове «пальцы», Виктор посмотрел на её руки, а там были часы. И на часах было почти девять. Он подумал, что самое правильное сейчас — позвонить клиенту и сказать, что отравился, или заболел, или ещё что-нибудь стандартное. Потому что Маша уже здесь, рядом, не надо больше ничего изобретать, возможно, это его самый последний шанс. Но с другой стороны, как это будет выглядеть? Словно он ненадёжен, не ценит своё дело?

— Подожди, мне, к сожалению, уже пора идти на переговоры. Ты когда уезжаешь?

— Послезавтра. А приходи ко мне после своих переговоров. Это надолго?

— Да нет, ну час-два максимум. Я вырвусь и приду. Говори адрес.

Она долго рылась в маленькой сумочке, почти скрылась там сама по пояс. Достала помаду, кошелёк, какие-то корочки с документами, две связки ключей, телефон, шарфик, солнечные очки, капли для глаз, билет на выставку, скомканные в шарик ненужные чеки, конфету, камушек, разорванный браслет и, наконец, маленький карандаш. На билете она написала адрес и телефон. И вручила этот билет Вите.

Расстались быстро. Ведь два часа уже начались.

Виктор спешил в ресторан, размышляя по дороге, что он должен быть полон сил и энергии, как котёнок в рекламе. Но вместо этого внутри была только ноющая тревога. Он хотел было позвонить яртанцам, предупредить, что задерживается, но у него немного тряслись руки. А когда начал говорить, то понял, что и голос тоже повреждён любовным Альцгеймером.

В «Дальней хижине» уже гудело застолье. Шашкин сидел во главе стола и поглощал свиные рёбра, смеялся, брал жирными толстыми пальцами бокал с пивом, громогласно что-то рассказывал с набитым ртом. Рядом сидела секретарша Ольга Александровна, женщина лет пятидесяти с громким прокуренным голосом и с жёлтыми волосами. Она вульгарно смеялась в ответ на шутку соседки по столу, красивой женщины с точёной фигурой, длинными волосами и декольте. Справа от женщин располагался ряд одинаковых чиновников в костюмах и с залысинами, а за ними ещё одна компания, которую Виктор разглядел сразу — трое деляг в джинсах и рубашках с короткими рукавами. Всё это шумело, смеялось, звенели бокалы после тостов, выкрикивались ёмкие матерные эпитеты. В общем, всё располагало к тому, чтобы уйти незаметно и тихо. Если бы за столом не было женщин. Но они, как выяснилось позже, не только его сразу заметили, узнали, но и поняли как-то, что он был на набережной, и что в отеле не работает фен, что у него в Москве есть собака, и что он не любит футбол.

Шашкин встал с рюмкой и начал говорить приветственный пост, обрисовывая светлое будущее Яртауна — уникальной зоны отдыха с коттеджами. Объявил старт проекта, перечислил уважаемых гостей, без которых ничего бы не началось, предложил выпить за успешное сотрудничество под развесёлое «Ура». Виктор тоже открыл рот, изображая ликование и счастье. Следующие полчаса он потратил на попытки начать разговор о ценах. Наконец Шашкин наелся, отсмеялся и заговорщически подсел к Виктору Сергеевичу.

— Витя, дорогой мой! Понимаешь, в чём дело? Хороший у тебя лес, вот такой! Но цены! Нам на этом этапе нужно максимально быстро заложить пять первых коттеджей, и твоё дерево никак не проходит по бюджету, а других причин купить у тебя нет. Мы с тобой ведь нормальные люди, всегда найдём общий интерес. Ты пей, Витя.

Виктор выпил. Он осознал, что всё зря. Инвестор «Надёжного леса», швед Ларс, в России всего два года, ему ни на каком языке не объяснить, что такое откат, и как это всё работает. Через двадцать два года шансы есть, но вот два — это срок, за которой Ларс едва привык к семимесячной зиме, грязи и дорогам. Специфика российского бизнеса — это всё-таки уровень advanced. Но надо было выкручиваться.

— Конечно, Игорь Борисович, я с вами абсолютно согласен, в этом сложном деле важна солидарность и общие цели. Мы обязательно поставим ваши дополнения на рассмотрение, первым делом. Вот хотите, я прямо сейчас позвоню.

— Ну не спеши, Витенька, не спеши. Я вижу, ты нормальный парень, наш. Скажи, а баба у тебя есть?

— В смысле? Девушка? Есть, да.

— Нет, я имею в виду не вообще, а у нас здесь, ты позвал кого-нибудь на вечер? Вижу, что нет. Эх, Москва, Москва, всему учить надо.

Тут Шашкин расхохотался, и остальная компания подхватила этот смех на всякий случай.

Шашкин кликнул Володю, водителя, который встречал Виктора, и велел ему привести Маринку. Виктор понимал, что на этой стадии надо валить, вот прямо сейчас. И сделал то, чего не делал никогда — стрельнул сигарету и вышел под предлогом покурить.

Стоя у ресторана на свежем ночном воздухе, он вытащил билет с адресом Маши, сфотографировал его на телефон и выбросил. Собирался уже было вызвать такси, как рядом с ним оказались ребята в рубашках с короткими рукавами. Обменялись визитками. Слово за слово, и выяснилось, что они строят лодочную станцию с коттеджем и баней рядом с Яртауном, но никак не могут найти нормальное дерево: всё, что есть на рынке, годится только для сарая, а у них будут отдыхать олигархи. Архитектор сделал проект в стиле минимализм, и теперь они ищут по всей России идеально обработанную древесину. Обе стороны пришли к выводу, что эта встреча у двери — невероятное везение, и надо срочно подписывать договор и делать поставку. Назначили переговоры на завтра, и вернулись в ресторан отметить начало сотрудничества.

Виктор посмотрел на время. Два часа уже прошли. Ещё по одной и надо уходить. Давно ему так не везло. В мелочах бывало, но чтобы оптом: и любовь, и деньги — да ему самому уже хотелось плясок с цыганами. Ещё после двух водок он решил, что надо позвонить Маше и привезти её в «хижину». Ещё через одну стопку Виктор обнаружил себя перетаптывающимся на импровизированном танцполе с Ольгой Александровной; она прилипала своим гусеничным телом к его безупречному прессу и пыталась нащупать сигнал готовности продолжать отношения. Внезапно Ольга Александровна превратилась в симпатичную девушку, потом они куда-то все вместе ехали в переполненном такси, кто-то из женщин сел к нему на колени для экономии места. И дальше сложно было зафиксировать события: что-то курили, кальян или траву, голый Шашкин с огромным упругим пузом рассказывал анекдот, Маринка танцевала стриптиз, так, что невозможно было не смотреть на две её свисающие авоськи с грушами. Виктор долго и до слёз ржал, пошёл попить и уснул в туалете.

Очнулся он совершенно трезвым. На часах было шесть утра. В первый раз в жизни он плакал. Нелепо лежал и корчился. Вспоминал, как его избили, когда он приехал в Москву, а он держался. Как мама стала слепнуть, как она нечаянно задела его утюгом, пытаясь быть полезной и погладить на ощупь рубашку, а он дышал в окно, чтобы мама не заметила, как ему её жалко. Вспомнил и тот случай, когда привёл в дом девушку, а она украла любимые мамины серёжки и траурный кружевной платок, который связала его прабабушка. И как мама молчала неделю. Увидел день своего знакомства с Машей — тогда его обозвали жирным педиком и громко распевали это на все лады, а Маша даже не заметила или сделала вид. Услышал отца, который в ответ на новость о зачислении в вуз велел приходить, когда будет бабло. С тех пор они не виделись лет десять. Всё это он перешагивал и не считал себя героем. Но зато сейчас Виктор ощущал себя одной из грязных потрескавшихся плиток на полу этого гостиничного туалета. Даже говном было бы жить проще, у него хоть есть определение, архетип, в конце концов, а что можно ждать от обоссанной туалетной плитки, серого квадрата, который даже не дождался своего звёздного часа — полёта из мешка с отходами в мусорной контейнер?

В комнате пахло перегаром, храпели тела на кровати и на полу. Виктор подошёл к окну, желая понять, откуда идёт этот невыносимый, равномерный звонкий треск, что за перекличка сотни назойливых будильников. Оказалось, за окном были трамваи. Словно какой-то невидимый ребёнок проложил игрушечные рельсы и самозабвенно играл с каждым трамвайчиком, заставляя его звенеть, останавливаться, открывать дверцы и усаживать у окошек аккуратненьких человечков.

«Ещё не всё потеряно, всё можно исправить», — несколько раз на репите пробубнил Виктор. Выбежал в утро и спустя полчаса стоял уже у квартиры Маши и барабанил в дверь квартиры. Он был готов к любой реакции Маши. Но реакции не было. Она буднично пропустила его и, продолжая упаковывать коробки, спросила, не хочет ли он кофе. Он очень хотел кофе. Но вместо этого вызвался помогать с коробками. И ещё час примерно они делали это почти молча, обмениваясь редкими репликами: «Книги ещё есть? Спицы с нитками, в пакет?».

Когда с коробками было закончено и они переместились на кухню, Витя сидел и наблюдал, как Маша суетится с кофе, слушал её щебетание о погоде и климате и пытался углядеть в ней неидеальности. Вот, например, на руках её тёмные волосы выглядели некрасиво, а причёска «пучок» и лицо без макияжа, длинная серая футболка превращали Машу в серого мышонка. И профиль у неё был то ли птичий, то ли беличий, а лицо анфас и вовсе кривое — уголки губ всегда ползли вниз, придавая лицу выражение недовольного клоуна. Пальцы Машиных ног тоже расстроили: где это видано, чтобы у человека на ногах росли грибы-опята. Но зато глаза были такими, как он любил. Без изюминки. Без загадочного разреза, без густых огромных ресниц и невероятного цвета радужки, не выдающиеся большие и не щёлочки — просто два светлых окна в бесконечность.

— Витя, если тебе кажется, что у меня на голове кальмар или шея в виде пружины, — это не так. Прекрати смотреть и по-дебильному улыбаться. Не знаю, что ты там вчера курил, но я явно не выгляжу так, как ты на меня смотришь.

— Прости, это я просто тобой любуюсь.

— На свой манер. Ну понятно, не буду мешать. Что же ты только утром притащился на меня любоваться?

— Потому что я идиот. Вместо того чтобы идти к тебе, я пошёл вчера в кабак к клиентам, стал с ними пить, а потом поехал на групповую оргию с тётками в гостиницу.

— Но зачем? Это как-то отражает твои оригинальные пристрастия?

— Я и сам не понял, зачем, потому что был рад, что наконец продам эти чертовы грузовики с брёвнами. И меня повысят.

— О, это важно, да.

— Это кажется важным. Понимаешь, с этими людьми нельзя по-другому. Нельзя просто прийти и сказать: «Вот вам договор, давайте деньги». Обязательно приходится с ними пить, иначе они ведь просто отказываются с тобой работать.

— Но хоть удачно сходил?

— Да, всё продал. Сегодня еду на сделку к трём, а потом полностью свободен. Дождусь бонуса и уволюсь. Потому что невозможно оскотиниваться ещё больше.

Маша молчала, пила кофе.

— Маша, а давай притворимся, что ты никуда не уезжаешь, а я не работаю продавцом леса. И что мы вот просто так встретились без всех этих историй. И живём какую-то другую жизнь. Будем гулять, болтать. Сколько у тебя дней до отъезда?

— Ещё два. Ну какой в этом смысл? У меня уже билеты на руках. И в мыслях я уже жду такси в Цюрихе. А ты мне предлагаешь отмотать заново и прожить какую-то дополнительную жизнь в городе, с которым я уже распрощалась неделю назад?

— Да. Ведь там, куда ты едешь, всё работает по часам. У тебя не будет времени что-то делать без цели, без смысла, просто так, для себя.

— Знаешь, я думала о том же. Самое страшное в переменах — это отмена неизвестности. Пока она у тебя есть, эта дыра в судьбе, живётся проще и радостней. Каждая надёжная заплатка убивает мечту.

— А какая у тебя мечта?

— У меня? Нет никакой конкретно. Я не люблю формулировать мечту, потому что одна определённость отменяет другие неизвестности. А я хочу, чтобы они у меня всегда гипотетически были. Вот.

— Ну а если ты ценишь неизвестность, какого чёрта ты едешь в Швейцарию и выходишь там замуж?

— Когда я приехала к Марку в первый раз, знаешь, что меня больше всего удивило? То, что он приготовил мне ланч-бокс в дорогу от аэропорта до дома — коробочку с фруктами, орешками, шоколадкой и свежевыжатым соком. Сложено это было всё в идеальный пазл, даже доставать не хотелось. Когда мы доехали, и я пошла в душ, там были специально подобранные для меня полотенца и мыло с шипровым ароматом. Это я Марку рассказывала, что мой дедушка после ванны всегда щедро обливался одеколоном «Шипр», и поэтому ванна всегда пахла лесом. А спустя несколько дней в доме у Марка сломался замочек двери в туалете. Дело было ерундовое, я пошла в специальный магазин с инструментами, купила маленькую отвёртку и собиралась починить замок. Марк это, конечно, увидел и пришёл в ужас. Словно я собиралась разминировать бомбу или снести стену. Отвёртку отобрал. Вызвал мастера по замкам нужной фирмы. Приехал человек в красивом фирменном автофургончике. Достал чемодан с десятком отделений, раскладных полочек и кармашков. Попросил гарантию на замок, по номеру на гарантии подобрал нужную отвёртку и шурупчики. Сам ремонт занял минут тридцать и то больше потому, что движения и ритуал напоминали действия хирурга в операционной. Марк остался доволен. А меня попросил не трогать инструменты, ведь для этого существуют профессионалы и они долго учатся, чтобы безопасно и быстро делать свою работу. А ещё у него есть сбережения для школы нашего будущего ребёнка, на мою страховку и на наш общий домик в Альпах. Он не хотел его покупать для себя одного, но теперь-то обязательно купит. И мне это всё очень-очень нравится. Неизвестность я действительно люблю, но когда твою жизнь целиком оккупирует неизвестность, приходится бежать в эвакуацию.

Витя смотрел на Машу абсолютно покорённым взглядом. Теперь-то уж точно она никуда не уедет.

До двух дня они болтали, собирали коробки, отгадывали ребусы в старых выпусках «Науки и жизни» и пытались по инструкции из бутылки и проволоки собрать приспособление для сбора яблок. Вместе поехали подписывать Витин договор, а потом долго искали подходящую яблоню, чтобы опробовать прибор. Вечером пришли к Маше, Витя прилёг на диван среди коробок и уснул. Проснулся около двух ночи. И дальше время никак не участвовало в том, что произошло с ним и с Машей. Оба понимали, что это важное и единственное правильное событие, и надо вцепиться в друг друга, обмотаться скотчем, наручниками — как угодно, лишь бы снова не разойтись по своим рельсам, в которые играет какой-то рассеянный, грустный ребёнок.

На следующий день они купили билеты в Москву, где собирались пожениться. За два часа до отъезда сели в маленькой кафешке. В промогазете рядом с их столиком была реклама прыжков с парашюта. Маша читала вслух и радовалась.

— А ты бы хотел прыгнуть с парашютом?

— Нет, даже в мыслях.

— Почему, это же так классно — ощущение полёта, свобода?

— Это ни разу не классно. Вот представь, допустим, ты верующий человек, ну в твоём случае без «допустим», ладно. Ну или у тебя есть какие-то свои теории по устройству мироздания. Так?

— Ну и.

— И вот ты такой живёшь под колпаком глобального величия религии, науки, собственного эго. И тут в одну секунду все мыслимые и немыслимые божества сводятся к одному кольцу. И тебе приходится с ним общаться, доверять ему, доказывать, что ты достоин. Такое вот внеплановое, добровольное чистилище.

— А ты не хочешь с ним общаться, что ли?

— Нет, конечно, у меня много планов, мой жизненный проект ещё не готов для такой глобальной презентации.

— Ну а если готов проект. Тогда полетишь?

— Нет. И тогда не полечу. Скорее всего, мне просто не захочется этот проект никому показывать, вдруг отнимут.

Маша почему-то засмеялась, хотя разговор был совсем не смешным. Виктору это так не понравилось, что он включил телефон, хотя они договорились с Машей, что выйдут на связь с миром только из Москвы. А в телефоне было десять пропущенных и веер смсок.

Начальник требовал немедленно явиться на место выгрузки брёвен и лично проконтролировать наличие документов.

— Маша, мне нужно быстро съездить на склад. Это недолго, правда. Только документы заберу, и всё. Чтобы в Москве не пришлось ждать их почтой.

— Но ты же сказал, что отключил телефон и будешь увольняться независимо от состояния дел?

— Ну конечно. Просто документы с меня всё равно спросят перед увольнением. Одна нога здесь, другая там. Всё, не скучай.

Таксист оказался очень дружелюбным, несколько раз посмотрел на адрес, крутился вдоль бесконечных гаражей и шиномонтажа, пытаясь определить, где именно находятся складские помещения, указанные на визитке. Наконец, они подъехали к ангару, который был закрыт на большой ржавый замок. Водитель пожелал успехов и уехал, и Виктор остался один. Дверь ангара была живописно состарена, синяя краска отслаивалась как кусочки пострадавшей от загара кожи. «Надо будет показать Маше», — подумал Витя и сфоткал на телефон. Потом обошёл гаражи, испачкал в пыли брюки, почистил их. Почистил заодно и ботинки. Достал из папки ручку и проверил, пишет ли она, просмотрел договор. Собирался пройти чуть дальше, чтобы убедиться, сможет ли заехать фура, и понял, что заедут даже две. И тут, проклятая физиология, у него скрутило живот, точнее, живот начал склеиваться с позвоночником. Виктор прислонился к стене и сел на землю. Лучше не стало — закружилась голова. Он пытался себя успокоить, что ничего страшного не происходит, но сердце не поверило и решило дать дёру, пульс зашкаливал. Виктор сделал попытку достать телефон и вызвать скорую, но не смог определить габариты своего тела и положение в пространстве. Он, по всей видимости, лежал на небе, а земля была где-то сбоку, или наоборот. Но и с этим он не успел разобраться.

Очнулся он оттого, что кто-то шарил по его карманам.

— Гляди-ка, живой. Слышь, мужик, мне просто полтинник нужен, дашь?

— Сколько времени?

— Почти восемь.

— Где мой телефон?

— А я откуда знаю! В карманах его точно нет, всё проверил уже.

В карманах не было вообще ничего.

— А машина не приезжала, грузовая? С брёвнами?

— Да, была утром. Перегрузили всё на другую машину и уехали. Тут никогда столько народу не было. Все такие в одинаковых костюмчиках, прям по высшему разряду. Я ещё им помочь хотел, думал, может, подкинут чего, — послали, да ещё и угрожали.

Как ни странно, схема обмана, которая развернулась сейчас подробным сценарием аферы, оживила Виктора. Он понял, что с самого начала на него вышли мошенники и он легко, даже с радостью, отозвался на все их предложения. Кроме того, ему необычайно повезло, что были проблемы с транспортом и он отправил только одну машину вместо трёх. Оставался один вопрос: Маша была тоже элементом схемы или встреча с ней была совпадением?

Чем ближе Виктор приближался к Машиной квартире, тем взрослее и сильнее была его злость на Машу. Ведь это она его сопровождала к юристам и пускала солнечные зайчики в окно переговорной. Она отговаривала его приехать на разгрузку, она перед адским псевдобанкетом в Хижине отключила его мозг каким-то невидимым, одной ей доступным тумблером. И он пришёл на важные переговоры в состоянии белого ходока, дистанционно управляемым красивым маленьким чудовищем.

Надежда, что квартира окажется ненастоящей, что про Машу там никто знать не знает, вернула ему осанку и уверенную походку. Да, он ошибся, но он понял, кто тому виной, и больше на эту романтику не поведётся никогда. А с начальством всё уладится, и деньги он вернёт, обязательно. И правильно бабушка говорила: «Уроки жизни надо принимать». Он поднялся на лестничную площадку, постучал в дверь, позвонил в звонок, снова постучал. Никого.

— Ну конечно, кто бы сомневался

Довольный вышел он на улицу. Насвистывая песенку, направился в сторону вокзала. Пора было уезжать. Обернулся на Машин дом в последний раз и почувствовал в воздухе резкий запах дерева, леса и какой-то травы. Мимо шли две женщины, оглянулись на Виктора, и одна другой сказала: «Вроде нормальный мужик, а одеколоном разит за версту, „Шипр“ — он и есть, у отца такой был». Запах не отпускал, он не мог сделать ни шага дальше. Но зато обратно, к квартире, бежать было легко. Дверь не сдавалась. Раз — плечо, два — нога, три — плечо. Коридор, кухня. Маша.

Маша лежала на полу калачиком, как мышка или как белочка. Всё в той же серой футболке. На столе стояла бутылка вина и прислонённый к ней таблеточный блистер. В углу дожидался своего путешествия новенький Машин чемодан. И так он весело стоял, подмигивал и притопывал колёсиком, что Витя сразу всё понял. Он обнял этот чемодан и вынес, как ребёнка:

— Машка, а я и не знал, что ты волшебница. Ты, главное, теперь не разговаривай, а то с говорящим чемоданом я недалеко уеду.

Они вместе сели на поезд. Поездка была тяжёлой. Как-то так совпало, что все пассажиры в поезде были из компании «Яртаун», Виктору пришлось много и нервно здороваться. Шашкин и какой-то тип в рубашке с коротким рукавом смотрели на Машин чемодан, смеялись и перешёптывались. Но в те моменты, когда они отвлекались на поедание свиных рёбер, Витя наклонялся к чемодану, гладил его нежно и шептал: «Милая, не бойся, этот поезд довезёт нас до самой Швейцарии».

Шёпот старого города

Юлия Митина

Если предположить, что у городов, как и у людей, есть душа, то у этого города она скрыта в тумане. Поэтому приезжать сюда лучше рано-рано утром, перед рассветом — тогда у тебя есть шанс её рассмотреть. Душа города всё время спит. Не стоит её будить — тебе не понравится то, что ты увидишь. Знакомство с этим старым городом начинается с приступа удушья. Он не распахивает дружелюбно свои объятия, нет. Уже здесь, на вокзале, он точным движением хватает тебя за горло. Ты чувствуешь себя марионеткой, давишься слезами и не понимаешь, не знаешь, что же делать дальше.

Тише, тише. Не бойся. Сейчас я научу тебя, как услышать, о чём говорит этот старый город. Сначала нужно лечь в постель и притвориться крепко спящим. Потом, когда всё и все вокруг тебя начнут думать, что ты уже где-то далеко — не здесь — нужно встать и тихо-тихо, едва касаясь ногами холодного пола, подойти к открытому окну. Вначале тебе будет казаться, что ты слышишь лишь мягкий шелест листьев, но потом — потом всё это сольётся лишь в отдалённую мелодию фона… и город начнёт говорить с тобой.

Он будет шептать тебе на ухо о ветрах, которые каждый день пересекают его площади. Ветрах, которые шумно врываются в маленькие кафе, невежливо хлопая дверями, которые проносятся над шелушащимися зданиями и завывают в дворах-колодцах. Эти ветра мучают его, терзают его душу уже не одну сотню лет; они сделали её холодной и закрытой. Вот почему старый город никого не подпускает к ней. Вот почему в старом городе нет деревьев. А потом он расскажет тебе о дождях: слушай, слушай. Дожди омывают его постоянным, бесконечным потоком.

Они как тонкие струи бесцветной крови, которую впитывает старый город, чтобы продолжать жить. Вода струится по его жилам, тёмная, зловонная. Она не даёт жизни; она просто есть на поверхности. Иногда под водой оказываются люди. Они похожи на маленьких испуганных рыбок. Люди думали, что город примет их в себя, что он поможет им. Что он сможет понять их одиночество. Они так старались быть на него похожими — прятали эмоции вглубь себя, подставляли лицо дождю… но у них ничего не получилось.

Дождь так долго стекал по их лицам, что у него появлялся солёный привкус. В этом городе в воздухе парят бесконечные мысли. Мысли перелетают от одного здания к другому, застенчиво огибают купол собора, а иногда попадают в разные головы. В некоторых головах они не задерживаются, поэтому тут же выпархивают обратно, чтобы запутаться в волосах: вот почему в старом городе волосы у многих вьются колечками. Но иногда, прежде чем они выпорхнут, человек успевает их ухватить — и тогда они проливаются краской на бумагу, растекаясь и являя себя всему миру.

Я приехал как раз за ними. Ощущать себя ловцом мыслей очень приятно; целый день я бродил по городу, прислушиваясь к разговорам людей. Важно суметь ухватить эти мысли — иногда они появляются в воздухе так неожиданно, что ты чувствуешь себя растерянным. А они взлетают вверх и поднимаются все выше, выше… там мне их уже не достать, не стоит и пытаться. Обычно мне удается ухватить лишь парочку, но и этого бывает достаточно. Потом — в кафе. Там нужно долго-долго пить чай и нанизывать слова друг на друга. Ещё, ещё. Не бойся это делать. Ведь если ты не захочешь, никто о них не узнает. Ты всегда сможешь оставить их при себе, если они покажутся тебе слишком дорогими. Слишком твоими.

Но только не задерживайся в этом городе надолго. Ты сразу почувствуешь, когда надо уезжать. Дождь будет идти день и ночь, он будет шелестеть в твоих снах, словах, мыслях. Если город проник в тебя так глубоко — беги. Беги так быстро, как только можешь. Иначе он не отпустит тебя, иначе ты заблудишься в его тумане…

…раздался гудок поезда. Незнакомец быстро кивнул мне и запрыгнул в вагон. Поезд удалялся как будто бы в замедленной съёмке, постепенно исчезая в сумерках. Я закурил и подумал о том, что Петербург в который раз играет со мной в странные игры.

Девочка и попугай

Анастасия Бушмакина

Иринка опустила ресницы, вслушиваясь в перестук колёс, подёргала себя за вечно лохматую каштановую косицу. Солнце посылало в пыльное окно поезда последние горячие лучи, почти касаясь горизонта. Иринка зажмурилась и представила себя принцессой в высокой башне, под стенами которой грохочет шум битвы. Или лучше не так — пусть это рокочут барабаны горных гоблинов. Интересно, как там мама, в больнице, совсем одна?.. Нет, не надо думать об этом. Девочка открыла глаза, скосила их на кончик носа, потом на подстаканник. Потрогала пальцем горячий металл — скоро он остынет и можно будет пить чай. Дверь в купе открылась, и вошла тётя Света, мамина сестра.

— Скучаешь, Ириночка?

Девочка качнула головой, снова зажмурилась. Волшебство не исчезло, а затаилось в перестуке колёс, в быстром мелькании тени и света на сомкнутых веках, горячем металле подстаканника. Почудился чей-то крик, потом щебет.

— По утрам к замку принцессы прилетали птицы, чтобы спеть самые прекрасные песни, — она мечтала дальше. — Мама-королева была здорова и приходила разбудить принцессу на рассвете…

— Ириночка, — тётка осторожно тронула племянницу за плечо. — Ты спишь?

— Нет, — девочка открыла глаза и надулась. — Я думаю. Зовите меня, пожалуйста, Ирина.

— Хорошо, Ирина, — тётя Света робко улыбнулась. — Ты слышишь щебет? Я сейчас говорила с проводницей — оказывается, в купе рядом с нами едет артист. То ли фокусник, то ли дрессировщик и с ним самый настоящий попугай. Он и щебечет, и даже говорит. Может, сходим посмотрим?

— Не хочу, — буркнула девочка. Солнце уже перестало мелькать алым и золотым и просто бледно светило из-за деревьев. Поезд въехал в лес, и в купе сразу стало темно.

— Ну как хочешь, — тётя Света постояла немного в нерешительности. — Я, пожалуй, посплю. Ты хочешь?..

— Нет. Буду смотреть в окно.

— Да, я в твоём возрасте тоже любила смотреть в окно…

Иринка передёрнула плечами, поправила вечно сползающую лямку джинсового комбинезона и отвернулась к почти уже ушедшему за горизонт солнцу и тёмному лесу. Попыталась представить, как мелькает за деревьями огонёк — маленький костёр, который развела мама, чтобы Иринка нашла её в тёмном лесу и спасла. Но вдохновение пропало. Девочка вздохнула и посмотрела на тётку. Та уже легла, уставилась в планшет.

— Я в туалет, — сказала Иринка и выскользнула из купе, прикрыв дверь. Развернулась к окну и замерла. Здесь, с другой стороны поезда, небо по-прежнему полыхало алым, розовым и лиловым. Облака тянулись, словно далёкие острова, увенчанные волшебными замками. Из приоткрытого окна пахло железной дорогой и вечерней прохладой. Девочка взялась ладонями за край оконной рамы, встала на цыпочки и сделала вдох. Захотелось улететь на облачные острова или раствориться в запахах леса.

Раздался щебет, затем резкий крик. Кто-то произнёс, странно выговаривая слова:

— Куда ты пошёл?

Иринка обернулась. На неё внимательно и недовольно смотрел высокий худощавый мужчина с тонкими усиками и спадающими на скуластое лицо светлыми, давно не стриженными волосами.

— Что ты здесь делаешь? — резко спросил он хриплым голосом и закашлялся. Но тут же поправился:

— Извините, я, кажется, ошибся. Перепутал вас с одной знакомой.

Из соседнего купе донёсся раскатистый хохот и выкрик:

— Невинное дитя! Синие глаза! Чистая душа! Хватай её, хватай!

Иринка вздрогнула, обернулась, попыталась увидеть, кто кричал, но дверь была плотно закрыта. Она помедлила, но любопытство пересилило.

— У вас там попугай? — спросила девочка. — Вы фокусник, да?

— Да, — мужчина слабо улыбнулся. — Что-то вроде. Можете посмотреть.

Он приоткрыл дверь. По столу в купе важно расхаживал большой серый попугай. Иринка заметила, что на лапке у него было кожаное кольцо, от которого тянулась куда-то под стол тонкая блестящая цепочка. Птица покосилась на девочку ярко-жёлтым глазом, чирикнула и, резко замахав крыльями, закричала петухом так, что зазвенело в ушах.

Мужчина подскочил к двери, закрыл, прижался к ней спиной, нервно улыбнулся Иринке:

— Извините, он перевозбуждён — слишком долго путешествуем.

— Вы отстали от цирка?

— От цирка? — переспросил мужчина и облизнул губы. Попугай за дверью бешено захохотал, что-то упало и разбилось. — Да, отстал. Болел. Теперь вот догоняю. Извините, но мне пора.

Он приоткрыл дверь и юркнул в узкую щель. Иринка вернулась к закату: облачные острова всё ещё плыли по алому морю. Она пошла по коридору вдоль окна, представляя, что шагает по узкому мосту над горной рекой. Дошла до туалета, подёргала ручку. Заперто. Увидела надпись «От себя», налегла на дверь всем телом и ввалилась в туалет. За окном проплывала чёрная осенняя ночь.

Иринка замерла. Посмотрела в коридор. За окнами по-прежнему пылал закат. Посмотрела в окно туалета. Там была ночь.

Она развернулась и побежала обратно. Зачем-то остановилась возле купе Фокусника, прислушиваясь. Колёса теперь звучали как-то иначе, приглушённо, словно во сне. Поезд дёрнулся, и дверь приоткрылась.

— Ты ведь всё это нарочно подстроил, признайся? — зло выговаривал кому-то Фокусник. — Девчонка здесь. Такое не может быть совпадением!

— Ты мне льстишь, — отвечающий насмешливо хохотнул. — Я в этом облике мало что могу.

— Я знаю, как ты можешь лгать, нечистый! — взвизгнул артист. — Не обманывай меня! Мы вчера были в больнице и видели её там, рядом с матерью. А теперь она едет с нами! Дитя может почувствовать, что мы везём. Может помешать нам.

— А может и помочь! Дети и юные девушки — всегда были отличными ключами. Если ты, конечно, захочешь воспользоваться.

— У меня уже есть один ключ! Я не хочу тащить ещё и её! Она же может всё испортить!

— Ну что ты за паникёр! — собеседник Фокусника изумлённо присвистнул. — Угораздило же связаться. В любом случае она не сможет помешать — мы уже скоро приедем. Скорее всего, она спит в своём купе, как и остальные.

Иринка не выдержала и заглянула в щель. Фокусник стоял к ней спиной, склонившись над столом. Больше в купе никого не было.

Наверное, с попугаем разговаривает.

Тут поезд снова дёрнулся — так сильно, что она не удержалась и упала на четвереньки. Дверь в купе распахнулась, Фокусник резко обернулся.

— Ой, — шёпотом сказала Иринка. — Я запнулась и упала. А вы в больнице у мамы были, да? Вы её знаете?

Мужчина застонал и сел, закрыв лицо руками. Попугай расхохотался. Иринка заметила, что один глаз у него стал чёрным, а второй — алым, как закат за окнами.

— Ты же сказал, что все уснули! — прошипел Фокусник сквозь сомкнутые ладони.

— В купе — да, — ответил невозмутимо попугай. — А она была в коридоре. Придётся взять с собой.

— Ты прав.

Фокусник выпрямился, подошёл к Иринке, рывком вздёрнул на ноги, взял жёсткими пальцами за подбородок, заставляя поднять лицо:

— Девочка, хочешь помочь маме?

Глаза у него оказались блекло-голубые, взгляд — пристальным. Иринка сглотнула и прошептала:

— Да, хочу. Что с ней? Она поправится? Я смогу найти в волшебной стране лекарство, чтобы её вылечить?

— В волшебной стране?

— Да! Вы ведь волшебник?

Фокусник отпустил её, отвернулся:

— Ты всё узнаешь. Пока я не могу тебе сказать. Пойдёшь с нами.

Иринка посмотрела на попугая. Тот подмигнул ей жутким чёрным глазом из-под крыла и притворился спящим. Фокусник не заметил этого: он мрачно смотрел в угол купе.

— А что с тётей Светой и проводницей?

— Спят, — рассеянно ответил мужчина, — а мы скоро выйдем. Можешь сесть.

Она села. За окном по-прежнему было темно. Фокусник нервно постукивал пальцами по столу, потом стал обкусывать ногти, но поймал её взгляд, спохватился, кашлянул, убрал руку.

— Прости, я очень взволнован.

— Почему?

— Твоё присутствие — большой риск для меня. Для всех нас. Там, куда мы едем, людей не жалуют.

— Но вы же человек?

— Не совсем. Обычно я выгляжу иначе… — тут Фокусник щёлкнул пальцами. — Понял! Нужно превратить тебя, скажем… в кролика или белую мышь!

Попугай вытащил голову из-под крыла и с интересом уставился на фокусника.

— Но я не хочу быть кроликом или мышью! — нахмурилась Иринка. — Я хочу быть собой!

— А маме ты помочь хочешь? — Фокусник зло уставился на неё.

— Хочу! — Иринка отвернулась к окну, пытаясь справиться со слезами. — Я всё сделаю. Но можно мне тогда стать лисичкой? Кофейной?

— Какой ещё кофейной лисичкой?!

— Меня мама так называла, — девочка отвернулась, шмыгнула носом. — Лисичкой. Она кофе любит, а ей нельзя в больнице. И я всё равно покупала в автомате на первом этаже и носила. По лестнице, на пятый этаж, чтобы хоть запах был. А сейчас она там одна. И без кофе.

— Ладно, — Фокусник ссутулился, мрачно махнул рукой. — Пусть будет кофейная лисичка. Ну, Жако, давай.

— Дава-а-ай? — протянул попугай, наклонил голову набок. Фокусник резко дёрнул за цепочку, привязанную к лапке, вынуждая Жако захлопать крыльями, чтобы сохранить равновесие.

— Не притворяйся безмозглым! Делай, что тебе говорят! — он схватил попугая руками за крылья, приподнял…

— Прекратите! Ему же больно! — Иринка подскочила к Фокуснику и дёрнула его за рукав. Артист выпустил птицу, угрюмо посмотрел на неё:

— Ты не знаешь, кого ты защищаешь. Он-то точно не вступится за тебя.

— Ну и что! — девочка сжала кулаки, упрямо уставилась на мужчину. — Он птица, а мы люди, так нельзя!

Попугай расхохотался. Спорщики уставились на него.

— А малышка-то непроста! — Жако, отсмеявшись, сел на столе, осторожно выпрямил и сложил крылья, проверяя, всё ли в порядке. — Хорошо, пусть будет кофейная лисичка. Закрой глаза, девочка.

— Меня Ирина зовут!

— Хорошо, Ирина, — попугай серьёзно посмотрел на неё. — Я запомню. Закрой, пожалуйста, глаза и помолчи немного. Не мешай мне.

Иринка послушно закрыла глаза. Ей было страшно. Она вспомнила мамино бледное лицо, слабую улыбку, руку с постоянной трубкой капельницы в ней… и сжала кулаки, зажмурилась ещё сильнее. Пусть мама выздоровеет, пусть вернётся домой и не придётся жить у тёти Светы.

— Ну-ну, не нужно слёз, — произнёс чей-то голос сверху, и она открыла глаза. Попугай смотрел на неё со стола, свесив вниз голову. Иринка посмотрела на руки — их не было. Вместо них были две мохнатые тёмно-коричневые лапы, от которых едва ощутимо пахло свежесваренным кофе. Посмотрела на своих попутчиков, осторожно понюхала носом воздух. От фокусника тянуло дымом и дешёвым одеколоном. От попугая — перьями и немного землёй.

— Совсем неплохо, — попугай довольно присвистнул. — Вставай осторожно, тебе нужно привыкнуть к новому облику.

— Некогда привыкать, — Фокусник встал, выглянул за дверь. — Поезд останавливается. Мы почти приехали.

Иринка прислушалась. И правда, колёса замедляли свой перестук. Посмотрела вниз, на пол.

— Не думай, — посоветовал попугай. — Прыгай сразу. Тело знает лучше, чем голова.

Иринка зажмурилась и спрыгнула. Лапы её поджались и выпрямились, коснувшись пола. В ту же секунду поезд завибрировал и замер, остановившись. Лисичка потрусила в коридор и, встав на задние лапы, посмотрела в окно.

За окном по-прежнему пылал закат и плыли облака-корабли. Поезд стоял на большом лугу, вдали виднелся лес. Фокусник вышел из купе, держа в руках цепочку, следом за ним с пристёгнутой к лапке цепочкой вылетел попугай. Он уселся Иринке на спину и сказал:

— Я поеду на тебе. Так надо.

Фокусник усмехнулся, глядя на него:

— А ты, лукавый, всё-таки хитер. Вот почему она оказалась в поезде. Печёшься о собственной шкуре? Знаешь, что чистая душа не только проводник, но и ключ?

— Никому не хочется застрять в лимбе, — огрызнулся попугай. — У тебя есть проводник-ключ, а что делать мне?

Фокусник равнодушно пожал плечами и зашагал в тамбур. Иринка торопливо побежала следом.

В тамбуре мужчина развернулся к двери на закат, положил руку на грудь, прислушался к чему-то, распахнул дверь и спрыгнул в высокую траву, которой поросла насыпь. Попугай крепче вцепился в шерсть Иринки, звеня цепочкой. Девочка-лисичка заколебалась: земля казалась далеко. Лисьим нюхом она острее, чем прежде, чувствовала запахи — железной дороги, прогретой солнцем земли, полыни и незнакомых ей маленьких голубых цветов. Фокусник заметил её колебания, вытащил из вагона и поставил на землю, бросив коротко:

— Держись рядом.

Лисичка переступила лапами, разглядывая траву. Попугай взлетел со спины, сделал круг над головой Фокусника, опустился обратно, позвякивая тоненькой серебряной цепочкой. Прошептал:

— Не отставай от нас. Потеряешься.

— Что вы там шепчетесь? — Фокусник оглянулся на них и дёрнул цепочку. — Жако, пересядь ко мне на плечо.

Попугай молча послушался. На лугу Жако стал больше и оперение его теперь отливало голубым. Фокусник же перестал сутулиться, резкие морщины на лице разгладились, исчезла желчная складка возле рта. Он даже робко ей улыбнулся, но потом снова поджал губы.

— И куда мы теперь? — проворчал попугай, ероша перья. Лисичке показалось, что по ним скользнули красные искорки.

— Искать вход, а точнее, выход отсюда, — пожал плечами Фокусник. Приложил руку к груди, осмотрелся, пробурчал:

— Пойдёмте, нечего тут стоять, — и, не оборачиваясь на поезд, двинулся в сторону леса.

Иринка поспешила следом — ступать по густой траве было неожиданно легко. На краю луга Фокусник дёрнул за цепочку:

— Жако, посмотри.

Попугай послушно поднялся в воздух, сделал круг над головой Фокусника и спустился обратно.

— Вон там есть тропинка, — он указал клювом влево.

— Отлично!

Тропинка и вправду была. Узкая, похожая скорее на русло высохшего ручья, чем на тропинку. Фокусник ступил на неё и вошёл в лес. Осмотрелся, снова приложил руку к груди и уверенно зашагал вперёд. Иринка потрусила следом, озираясь по сторонам. Ей не нравился этот лес — в нём было тихо и душно. Она принюхалась, но чуткий лисий нос не уловил запахов цветов или сосновой хвои, которой была усыпана земля. Все ароматы остались на лугу, возле поезда. Звуки остались там же — ни пения птиц, ни жужжания насекомых. Не шелестели листьями сосны и низкие кусты с гладкими, блестящими, словно лакированными, листочками. Ей казалось, что они идут так уже целую вечность. Наверное, почувствовал это и попугай — он встрепенулся и сказал:

— Нам надо сделать остановку. Отдохнуть.

Фокусник молча кивнул, привычным жестом положил руку на грудь, осмотрелся:

— Я чувствую, что скоро стемнеет. Остановимся тут.

Он вытащил из кармана складной нож с широким лезвием, срезал несколько толстых веток с ближайшего куста и воткнул их в землю, чтобы получилась перекладина в виде буквы П. Ссадил на перекладину попугая, кинул цепочку на землю и встал на неё ногой. Затем стянул с плеч куртку, оставшись в стёганом войлочном жилете, тоже бросил её на землю и сел сверху. Широкими ладонями сгрёб в кучу сухие сосновые иглы и поджёг их щелчком пальцев. Получился маленький дымный костёр.

Тут же, словно по невидимому сигналу, закат сменился густым синим полумраком. Звёзд в небе не было, но Иринка лисьим зрением прекрасно видела и Фокусника, и Жако. Она устроилась напротив мужчины с другой стороны костра, положив мордочку на лапы и укрыв нос хвостом, с тоской втянула аромат кофе и подумала:

— Как же там мама? — но даже эта мысль не ранила как прежде, а лишь скользнула по краю сознания.

— Спи, — шепнул попугай, перелетев ей на спину и зарывшись лапами в шерсть, и Иринка тут же провалилась в глубокий сон.

Проснулась она неожиданно. Просто вдруг поняла, что не спит, а слышит разговор Фокусника и Жако.

— Ваш Господь и наш Князь давно уж пропали куда-то, а может, их и вовсе не было.

— Да как ты смеешь!

— Ну не злись, Светлый, — насмешливо сказал Жако. — Тебе не положено. Оставим в покое Князей, поговорим о тебе. Ты ведь сам полез к людям. Хотя вашим на Землю вход заказан — только зверем-птицей или сны и знамения посылать. А ты схитрил, пролез человеком и, конечно, забыл дорогу обратно.

— Это несправедливо, — Иринка слышала еле сдерживаемую злость в голосе фокусника. — Вы можете приходить к людям в любом обличье и менять его, когда пожелаете, а мы — нет.

— А вот и зависть с гордыней, — вздохнул попугай. — Мы можем, да. Но только вы ограничены в выборе облика, а мы — во времени. Четыре часа, максимум пять. Потом или обратно, или в ничто.

— Но ты нашёл способ задержаться.

— Как и ты.

— Зачем ты остался?

— У меня были причины… Но теперь это уже неважно. А ты? Зачем ты спустился?

— Я хотел помогать людям. Хотел жить на Земле.

— А чего ж возвращаешься?

— Устал. Понял, что людям не поможешь. Они всё равно поступят вопреки всему.

— Гордыня, — резюмировал попугай. — Одно дело смотреть сверху и судить, когда ты обладаешь неограниченными возможностями, а другое — оказаться на равных с теми, кому хотел помочь.

— Возможно, — усмехнулся Фокусник. — Зато теперь я смогу уходить и возвращаться, когда захочу. У меня есть ты. И с твоей помощью я всегда смогу отыскать чистую душу, которая ключ-проводник сначала сюда, а потом выше.

— Я не собачка на поводке!

— Конечно нет. Ты попугай на цепочке.

— Это ты сделал меня таким!

— Ну разумеется! Я всё обдумал. Это идеальная форма. Ты можешь говорить, и никто не удивится. Тебя не примут всерьёз даже дети. И в случае чего тебе легко можно свернуть шею.

Раздался звон цепочки. Тихий смех Фокусника.

— Не старайся. Я заговорил её. Ты же знаешь, против нечистых мы можем применять свою силу даже на Земле. Мне повезло: я узнал тебя среди людей, обратил в птицу и убедил показать чистую душу. Надеюсь, что завтра я уже буду наверху. Девчонка всё-таки оказалась полезна. Я смог взять тебя с собой, и тебе не пришлось оставаться на границе Лимба. Большая удача, правда?

Попугай не ответил.

— Спокойной ночи, Жако, — насмешливо сказал Фокусник. — Завтра у нас будет важный день.

Иринка уснула и снова проснулась оттого, что кто-то осторожно потрогал её за лапу. Она открыла глаза и увидела Жако. Поймав её взгляд, он поднял лапу и приложил к клюву, призывая молчать, подкрался к уху и прошептал:

— Если хочешь помочь маме, себе и мне, делай, как я скажу. Тебе нужно будет укусить его. Поняла?

Иринка молча прикрыла глаза в знак согласия. Попугай кивнул и, осторожно взяв в клюв цепочку, вернулся на свою жёрдочку. Уснуть снова она больше не смогла.

Когда начало светать, проснулся Фокусник. Первым делом он приложил руку к груди, потом нашёл взглядом Жако и облегчённо вздохнул.

— Ну раз все на месте, можно двигаться дальше, — он поднялся на ноги, ещё раз прижал ладонь к груди, потянул за цепочку попугая и мотнул головой Иринке. — Пойдёмте.

Утренний лес по-прежнему был тих и спокоен. В нём не пели птицы, не дул ветер, не было видно насекомых.

— Почему тут никого нет? — прошептала девочка.

— Место такое, — мрачно ответил попугай. — Оно само решает, что кому показать. Мы можем тут ходить и день, и два, и месяц. А может, придём к обеду. Тут всё не для нас.

— А для кого?

— Ну-ка, помолчи, — прикрикнул на открывшего было клюв Жако Фокусник и дёрнул цепочку. — Раз мы здесь, оно и для нас. Мы скоро придём.

Он поколебался, потрогал снова ладонью грудь, но всё-таки решился, засунул руку за пазуху и достал квадратный флакончик. В нём размеренно бился о плотное стекло маленький белый мотылёк. Девочке показалось, что лес, окружавший их, вздохнул, задвигался, задышал в такт взмахам крошечных крыльев.

— Ей нужно вернуться! — выкрикнул Фокусник в тишину. — Мне нужно вернуться!

Ветер зашумел в кронах сосен, чирикнула в ответ какая-то птица. Фокусник завертел головой, пытаясь увидеть её, но всё стихло. Он сжал флакончик в руке, намотал на ладонь цепочку с Жако, сказал:

— Идёмте, — и зашагал туда, куда пытался улететь мотылёк.

Иринке на мгновение показалось, что за спиной Фокусника колышутся бледно-серые крылья, но тут лес кончился. Перед ними был большой луг. Кофейная лисичка зажмурилась, помотала головой.

Они вернулись туда, откуда ушли. Вдалеке стоял их поезд.

Раздался далёкий рокот, будто кто-то ударил в большой барабан. Иринка обернулась на звук. Слева от поезда возник клубящийся туман, и Фокусник побежал туда, сжимая в ладони флакончик. Попугай летел следом. Лисичка бросилась за ними. За несколько шагов до тумана Фокусник остановился, словно наткнулся на невидимую стену. Запрокинул голову, закричал:

— Я хочу вернуться!

Попугай спикировал на голову Иринке, прошептал:

— Как только он откроет флакон, кусай его за руку с цепочкой, и зови свою маму, громко зови!

— Смотрите! — вёл диалог с кем-то невидимым Фокусник. — У меня есть чистая душа, я один из вас. Вы должны пустить меня обратно!

Фокусник дрожащими пальцами открутил пробку у флакона, и мотылёк устремился в туман. Иринка подпрыгнула и укусила Фокусника за руку — рот обожгло как огнём. Он отбросил её в сторону. В тот же момент Жако рванулся вверх, зарычал по-звериному, вырывая цепочку из рук Фокусника. Его крик слился с криком девочки:

— Мама! Мама, вернись! — запах кофе усилился, мотылёк замер в воздухе. — Мамочка, ты нужна мне.

Иринка почувствовала, как слёзы текут по лицу. Она опять стала человеком.

— Не улетай от меня, пожалуйста.

Мотылёк скользнул к ней, лёгкие крылышки коснулись лица. Рокот барабанов усилился. Повернувшийся было к ней фокусник замер.

Попугай прокричал откуда-то сверху:

— Беги к поезду, я задержу их!

Иринка развернулась и кинулась бежать. Мотылёк летел рядом.

Она проснулась оттого, что кто-то ласково касался её лица.

— Не плачь, Ирочка, — услышала она шёпот, прошептала в ответ:

— Мамочка? — открыла глаза.

На неё ласково смотрела тётя Света. В руке она держала телефон.

— Ириночка, случилось настоящее чудо! Мне только что звонили из больницы: похоже, мама выздоровела. Мы сейчас же возвращаемся.

— Возвращаемся? Ура-а-а-а! — девочка села на кровати, нащупала что-то под одеялом. — А мне такой сон приснился!

Она вытащила руку: в ладони лежал деревянный серый попугай с огромным клювом.

— Надо же, какой у тебя щелкунчик! — заинтересовалась тётя Света.

— Щелкунчик?

— Он же щёлкает орехи. Смотри, — она протянула руку, чтобы взять попугая. Но Иринка сжала его в кулак и спрятала за спину.

— Извините, я не могу его дать.

— Хорошо, Ириночка, — тётя Света ласково посмотрела на неё. — Собирайся, нам пора выходить. Нужно ехать обратно.

— А что с мамой? Что сказали врачи, тётя Света?

— Я не знаю, Ириночка, — тётя Света пожала плечами. — Я ведь не врач. Сказали, что опухоль исчезла. Анализы стали нормальными. Просто чудо какое-то… Давай собираться.

Иринка вскочила, посмотрела ещё раз на фигурку попугая, подумала немного и засунула её во внутренний карман куртки, на секунду приложив руку к груди. Вспомнила Фокусника и выскочила в коридор за тётей Светой. Поезд уже замедлял ход.

Тётя Света, узнав, что мама поправилась, преобразилась. Командовала Иринкой и носильщиками на вокзале, вызвала такси, сказав девочке:

— Не будем ждать другого поезда, да? Нужно скорее вернуться к Ане!

Она даже ухитрилась немного сбить цену, названную таксистом, и попутно купила Иринке в привокзальном киоске сок и пару хот-догов, строго сказав:

— Только в порядке исключения.

Иринка ошарашенно кивала. Она хотела поскорей увидеть маму и, как ни странно, волновалась за Жако. Один раз ей показалось, что попугай шелохнулся под курткой, и она украдкой потрогала его ладонью, но он по-прежнему был неживым. Деревянным.

Спустя шесть часов такси остановилось возле больницы. Иринка выскочила из него первая и рванула знакомыми лестницами и коридорами к маминой палате, кинулась маме на шею:

— Мама, мамочка!

Мама, смеясь, обняла её.

— Лисичка моя кофейная! Я так скучала! Ты мне даже снилась! А когда проснулась, врачи сказали, что опухоль исчезла.

Девочка всмотрелась в мамино лицо. На щеках появился румянец, губы тоже стали ярче.

— Мама, мамочка! — неожиданно расплакалась она. — Пойдём, пожалуйста, домой.

— Лисичка моя, — мамина рука гладила её по голове. — Мне придётся побыть в больнице ещё неделю — доктора хотят провести дополнительные обследования и ещё немного понаблюдать меня. Но ты будешь приходить ко мне каждый день, да? Я попрошу тётю Свету пока пожить у нас.

— Конечно, я поживу, Анечка, — тётя Света, только-только вошедшая в палату, кивнула. — Я так рада. Очень-очень.

И она, порывшись в сумочке, достала белый носовой платок и вытерла глаза.

Домой они пришли только вечером. Иринка так устала за день, что даже ужинать не стала, выпила залпом стакан кефира, быстро помылась, упала на кровать и уснула, не забыв сунуть попугая под подушку.

Ночью она неожиданно проснулась. В комнате было темно, по стенам гуляли тени. Девочка приподнялась на локте, сунув руку под подушку. Жако там не было. На окне что-то шевельнулось. Иринка резко села, повернулась к окну, прошептала:

— Жако? Жако, это ты?

— Да, я был Жако, — тень, сидевшая на подоконнике, снова пошевелилась. Она была намного больше попугая. Иринка втянула воздух: пахло сыростью и землёй. Ей почему-то стало грустно.

— Ты улетаешь? — прошептала она. — Спасибо. Ты спас маму и меня.

— Это вышло случайно, — хмыкнула тень. — Мне не повезло. Вам тоже. Но мы выбрались. А теперь мне пора.

— Подожди! — крикнула девочка и сама испугалась своего крика, зашептала торопливо. — Расскажи мне, кто ты? А Фокусник? Он ведь был ангел, да?

— Ты всё знаешь сама, — тень пожала плечами, поудобнее устроилась на подоконнике, шевельнув тёмными крыльями. — Но я отвечу. На три вопроса.

— Как в сказке? — улыбнулась Иринка.

— Ну типа того, — голос тени повеселел. — Просто потом мне надоест. Не люблю делать то, что неинтересно.

— Хорошо, я поняла! — девочка задумалась ненадолго, Жако ждал. — Почему Фокусник был такой?

— Ну ты спросила! — фыркнул бывший попугай. — Он был напуган, он устал, он злился, он разочаровался.

— В нас?

— В себе.

— Ты чёрт? — Иринка затаила дыхание.

— Если не вдаваться в подробности, то да, — сухо ответила тень.

— Почему ты остался на Земле?

— По той же причине, что и Фокусник. Твои три вопроса кончились.

— Можно ещё, пожалуйста!

— Давай скорей, — Жако вскочил на ноги, напомнив Иринке взъерошенного тонконого мальчишку, зачем-то нацепившего большие крылья.

— Где сейчас Фокусник?

— Не знаю, — огромная тень Жако на стене пожала плечами. — Может, застрял навечно в Лимбе; может, его всё-таки пустили обратно. Но здесь его больше нет.

— А что такое чистая душа?

— Это душа, которая может подняться наверх и провести за собой кого-нибудь. Мы их видим, а они — нет. Они могут поймать их, а мы — нет.

— Куда ты сейчас?

— Куда-нибудь, — он снова беззаботно пожал плечами. — Мне всё нравится. Я не разочарован.

— До свиданья, Жако, — Иринке вдруг захотелось, чтобы он остался.

— Прощай! — Жако развернулся к окну, глянул на неё через плечо. — Хотя нет. Может, ещё и увидимся. До встречи, девочка Ирина!

Письма

Полина Одинцова

Привет, котик.

Пишу из поезда. Непривычно. Ты ведь знаешь, я не езжу поездами. На перекладных добираюсь куда угодно. И за ночёвку платить не надо. Делаешь лицо посерьёзней, помашешь техникой перед вочером и едешь дальше. Но вот пришлось. Тоска, скажу тебе. Раньше в поездах всё качалось и постукивало, тык-дык, тык-дык. Поезд был железным животным, переваривающим в брюхе недовольных верхними местами. Теперь ничто нигде не шелохнётся, с верхних полок даже пыль не летит. Повезло, что в купе одна, могу просто смотреть в окно, а то щёлкал бы кто-нибудь каналами по стеклу вместо моего бесконечного любования кое-где даже нестриженными зелёными зарослями. Передавай маме привет. И, пожалуйста, я предпочитаю бумагу. Очевидно, что проще написать (молодец) от руки и кинуть мне скан. Но, деточка, ты же художник, не ленись. Я любуюсь твоей прелестью даже в межбуквенных расстояниях. Тяжело, но надо. Любить всегда тяжело. Твоя.

***

Привет. Сегодня солнышко.

И ты у меня солнышко. На чём мы с тобой в прошлый раз? Не уверена, что всё, что ты уже знаешь и узнаешь обо мне позже, будет соответствовать реальному положению дел. Ба у тебя маргинал (красиво пишется, да?), живёт уже несколько лет (ого) в шерингах. Очень удобно, кстати — едешь куда-нибудь и пишешь, читаешь, думаешь о чём-нибудь не спеша. О тебе, например. Выходишь в нужном месте, работу выполняешь и следуешь дальше. Подсаживаются другие по тому же направлению — и плата меньше, и истории людей слушаешь по дороге. Весёлых, правда, мало. Жить в шеринге, на мой вкус, то же, что в хостеле каком-нибудь, только на колёсах. Раньше, даже не помню сколько лет назад, их звали машинами или автомобилями. Только управлять ими нужно было самостоятельно. И многие умели, представь себе. Ещё и имели зачастую по одной-две машины. Те воняли безбожно. Можешь себе представить? А я любила этот запах. Но не в час пик, конечно. Что такое час пик, я тебе не объясню, сама поищи по случаю. А ещё задолго до этого люди ездили на лошадях. Не смейся, я вижу. И было это не так давно, как ты пытаешься представить. Лошадью, кстати, тоже нужно уметь управлять, да-да. Многим в нашей жизни нужно было управлять. «Из точки А в точку Б…». Если хочешь что-то познать в этой жизни, иди на курсы вождения старых автомобилей. И бери обязательно на ручке. Там тебе объяснят. Целую.

***

Привет, цыплёнок.

Приехала в Сочи. Слава богу, море невозможно изменить. Всё остальное претерпело. Бедолаги на берегу потеют в волонтёрской форме, дробят гальку в песок. Роботы теперь на всех рабочих местах, а люди поголовно ударились в народные промыслы, озеленение и хор. Чем ближе к природе, тем лучше. Сидят, дробят гальку каменным ножом, вручную, аутентично. Радуются, что делают этот мир чище и комфортнее. Крошка, я хочу, чтобы ты знала: грязь — это красиво. И хаос — это красиво. Природа не признаёт чистоты и упорядоченности. И те, кто так упорно воссоздаёт её на каждом квадратном миллиметре, не думают, что посадочный план природы много хитрее. А, может, и нет его вовсе. И рододендроны не торчат так точно из-под пальмы, выдавая победителя тендера на проектирование — программу L.E.S.2.0. Началось-то, чёрт побери (зачёркнуто), с электрокаров. За пять лет с их появления везде воцарилась гробовая тишина. Даже птиц начали включать в кустах, чтобы люди с ума не сходили. А шум — это прекрасно. Мы-то внутри наполнены шумом. Сердце стучит, кишечник урчит, суставы скрипят. Ну, положим, скрипят они только у таких идиотов, как я. Но я имею пока (?) право на собственную глупость и собственный шум? Как чудесно, что они не могут заглушить море.

***

О чём рассказать тебе сегодня, зайчик?

В прошлый раз была грязь. Это то, дорогая, с чем ты столкнёшься, если будешь работать руками. Руки грязные — в муке ли, в краске ли. В голове немного грязи — на листе немного грязи. На самых лучших фотографиях всегда есть грязь. Называется, кстати, шум. Так что не бойся ни шума, ни грязи. Людей не бойся грязных, шумных, несовершенных. (Мы с дедом твоим познакомились в Абхазии, лет сто назад. Был какой-то ужин случайных туристов. Он встал во главе длинного, уставленного едой стола, закрыл глаза, приложил свою огромную ладонь к груди в разрезе мятой широкой рубахи и запел, поднимая другой рукой бокал с чем-то крепким домашним. Даже местные притихли от такого порыва. Огромный, лохматый и грязный, как Зевс. Как тут устоишь?) Теперь кругом все идеальные. Без морщин от эмоций, без узловатых прожилок на руках, стоптанных пяток. Лишили себя «недостатков» нанороботами. А по мне так лишили себя красоты. Что может быть прекрасней исполосованного временем лица? Мир мой перевернулся, дорогая, с ног на голову. Всю жизнь я стремилась к незаметности, а оказалась в центре внимания. Дети показывают на меня пальцем, как на неприличное место у статуи в музее. Хотя кто теперь ходит в музеи? Чудаки… Но, знаешь ли, быть чудачкой удобно! Я остриглась, почти в ноль (ещё короче, чем ты видела в последний раз). Вымачиваю кончики пальцев в туши, мне нравится такой градиент на руках. Мочки забавно отвисают, волосами не прикрыты, сиротки. Хотя серьги давно не ношу. Свои я оставила тебе на память, спроси потом у мамы. Мне их подарила бабушка, давно. Она приезжала в гости, торжественно были вручены серьги дутыми колечками, а матушке моей — отрез шерстяной ткани клетчатой. Сшила мама потом из него широкое платье на большой живот, ждала братика младшего. Очень красивая была в нём. А у бабушки руки были шершавые, когда она меня обнимала.

***

Здравствуй, золотце.

Хожу, снимаю старые места. Хочу оставить тебе. Научишься проявлять, сама напечатаешь и повесишь рядом с моими старыми карточками — было и стало. Найди у мамы в кабинете, в жёлтой коробке одно фото. Я там в твоём возрасте примерно, стою с тёткой на набережной, держу её за руку. На мне ещё юбка такая нелепая до колен и гольф один убежал. И очки на носу такие круглые. Смешная, правда? Я, мамочка моя, тётка, бабушка, прабабушка. Мы все были до тебя, солнышко. Нас было много. Стоим теперь рядом, обнимая одна другую.

***

Дорогая моя, любимая, здравствуй.

Спасибо за письмо. Оно чудесное. Оно замечательное. Ты очень старалась, я вижу. Самое прекрасное письмо на свете. Сегодня у меня по плану поход на море. Я буду плыть, плыть, пока совсем не устану. Скажи мамочке, что я её очень люблю. Я знаю, она читает эти письма тоже. Нет, я сама. Моя дорогая, моя ненаглядная (как у Паустовского, помнишь?), ты — лучшая дочь, которая только могла мне достаться. Был один шанс, и он случился. Не это ли счастье? Я жила не всегда так, как тебе хотелось. Но я мать, ты дочь, матерей не переделывают. Береги нашего цыплёночка. Не давай ей становиться кем-то другим. Других и так — целый мир. И вот ещё. Купи мне вазу какую-нибудь керамическую на барахолке. Не люблю пластик, ты знаешь. Земля к земле. Прощай. Ведь это от слова «прости». Прощай меня. Прощай.

Поезд неслышно подошёл к перрону. Дверь отъехала. Женщина с покрасневшими глазами в мятом сером плаще осторожно переложила из одной руки в другую старую вазу, всю в прожилках и трещинах, затем стала в сумочке искать билет. Рядом с ней стояла коротко стриженная девочка лет пяти, в круглых очках без стёкол, с погнутой правой дужкой. Шейку девочки оттягивала плёночная камера в раскрытом кофре. Женщина нашла, наконец, билет и коснулась им глазка сканера. Затем снова переложила в правую руку вазу, левой тронула девочку за плечо. Та напоследок повернула головку к вокзалу, словно ища кого-то глазами, затем плечи её поникли, и она послушно вошла за матерью в вагон.

Я кое-что потеряла

Алёна Гапак

Поезд прибыл на вокзал Роттердама, дёрнулся и остановился. Магда открыла глаза после краткого мутного сна. Огляделась по сторонам, почему-то зацепилась взглядом за парня в синей рубашке. И тут наконец поняла, что проснулась. То есть поняла, что спала. Спала! Черт! Ей же нельзя сейчас спать, нельзя ни в коем случае.

— Я что, спала?! — заорала Магда.

— Да… Хотя сначала я подумал, что вы в обмороке, — настороженно сказал парень напротив и на всякий случай улыбнулся.

— Лучше бы в обмороке, — прошипела Магда, запихивая в сумку огромный шарф и вытаскивая зонт, закатившийся под сидение.

Несколько шагов по платформе — и в её сознание начало закрадываться липкое ледяное подозрение. Кажется, она таки уснула в поезде. И кажется, она кое-что потеряла.

Она вздохнула и села на лавку. Старушка рядом проверяла самое ценное — кошелёк, документы, зонтик. Магда тоже стала проверять самое ценное — сон, который везла в собственной голове. Это первое правило Перевозчика — с момента сборки окончательного сюжета сна до момента доставки сна заказчику спать нельзя. Это очевидно, это основы, она надёжно запомнила их семь лет назад ещё на первом заказе. И вот — уснула.

В поезде.

Во время перевозки.

Она уснула. Семь лет опыта. Такое возможно вообще?!

Магда уткнулась неподвижным взглядом в огромный баннер, растянутый возле входа в здание вокзала. «MindMovies — лидеры снографии с 2020 года».

— Двадцать лет толкаем фуфло, — мысленно дописала Магда. — Мейнстрим и фуфло.

MindMovies были первой компанией, которая сделала из выгрузки снов индустрию и здорово прищемила хвост киношникам. Пока медики улучшали свои МРТ-аппараты ради исследований мозга, предприимчивые ребята из MindMovies придумали кое-что поинтереснее: улучшенный высокоточный МРТ позволял создать полноценную цифровую копию того, что творится в воображении человека, того, что показывает его память или фантазия в данный момент, — то есть создать кино просто из скана мозга. Сны стали полноценным киноматериалом. Выгружались в HDR-качестве. Появились популярные авторы, распустили хвосты мэтры, надули губы непризнанные гении, потекли волны примитива «для широких масс», в знак протеста отщепились независимые художники.

Полусумасшедшие истерики из богемы, озолотившиеся на паре удачно проданных снов, спивались в тусклых лучах былой славы. Они не могли смириться с крадущейся старостью и скорым забвением. Пытались создать новые сюжеты. Трепыхались из последних сил. Отчаивались. Искали способы скупить сюжеты на стороне, запихать их в своё гаснущее сознание и выгрузить через МРТ-скан под собственным именем. Этот невротический поиск создал новую профессию — перевозчиков.

Магду.

Она занималась этим последние семь лет. Искала на закрытых форумах и по знакомым. Умела разговорить незнакомцев.

Магда искала самое тяжёлое, самое безумное, самое путаное, бесконечно слушала и подслушивала, покупала истории за пару сотен, перепридумывала, добавляла своё, нагнетала и усложняла, пока в её голове не складывался идеальный триллер. Вязкий, тяжкий, захватывающий, поглощающий с головой, как тёмная ночная река. Она носила его в голове несколько бессонных дней, полировала до блеска — и потом перепродавала за тысячи, если повезёт — за десятки тысяч. Перепродавала тем, у кого были деньги на высокоточный МРТ-скан, тем, кому надо было поддерживать рассыпающееся творческое имя, тем, кто цеплялся за славу и за прошлое. Тем, кто больше не мог вытащить ничего достойного из пропитанного выпивкой и наркотой собственного подсознания.

Магда везла новый сюжет в Роттердам: её ждал Альфред Тенцзини. Постоянный заказчик. Уже, в общем-то, друг. Пятидесятилетний лысеющий толстяк, по счастливой случайности выгрузивший из себя на заре индустрии, лет пятнадцать назад, дарк-нуар-винтаж-триллер (как он это называл) с идиотским названием «Не смотри». Впрочем, зрители не восприняли название как совет. Альфред Тенцзини продержался бы и на роялти от «Не смотри», но ему помогали ведра вермута и купленные у Перевозчиков сюжеты, благодаря которым он добавил в свою снографию ещё с десяток названий (менее идиотских, чем «Не смотри», спасибо коллегам-перевозчикам за профессионализм). Магда везла ему пятый сон за время их «плодотворного сотрудничества» — естественно, строго секретного.

С каждым разом Тенцзини становился всё менее восприимчивым. Вермут, старость. Когда-то он входил в транс за считанные минуты, впитывал сон с первого пересказа. Теперь передача занимала мучительные часы. Шесть, семь часов подряд Магда на все лады рассказывала новый сюжет погруженному в транс Альфреду. Шептала, напевала, меняла тембр голоса, проговаривала ключевые сцены. Повторяла кульминацию, пока саму не затошнит. Передавала, пока не убеждалась по косвенным признакам — дыханию, движению закрытых глаз, дрожи, — что сюжет вошёл и закрепился в его сознании. Наутро бледный и измученный Альфред, заправившись вермутом (сколько раз просила не пить перед выгрузкой!), отправлялся в лабораторию вытаскивать через МРТ-скан очередной «авторский» шедевр. Магда ложилась спать прямо в его гостиной, не обращая внимания на приходящих, уходящих и уснувших на огромных красных подушках под стеной. В просторных апартаментах Тенцзини всегда кто-то болтался и «подавал надежды» — хотя преимущественно просто пил.

После недельной депривации (привычный расклад для Перевозчиков) право выспаться само по себе было наградой. Дополнительной наградой оказывалась сумка наличных. Через пару месяцев выгруженный, обработанный и прошедший пост-продакшн сон выходил на экраны, Тенцзини давал пресс-конференции как Прославленный Мэтр Нуар-Триллера («Полная конфиденциальность, абсолютная передача авторских прав» было написано на сайте Магды — и не зря). Магда улыбалась стареющему Альфреду со снисходительной нежностью.

Время шло. Приходили новые клиенты. Раз в пару лет приходилось покупать сумку побольше. Сюжеты попадались сложнее и жёстче. Магда знала, где искать. Магда знала, как возить. Магда знала, как передавать сон клиенту. Магда была профессионалом.

И вот на платформе Роттердама, прямо под баннером халтурщиков из MindMovies, Магда поняла: она потеряла. Нескольких минут отключки в поезде хватило, чтобы затереть важную часть сна. Она потеряла сюжет.

Он обрывался.

Магда полезла в сумку, словно надеялась найти его там. Тенцзини уже подписал контракты. Пресс-релизы уже разослали. Он не простит. Это конец её карьеры, конец всего. Магда заметила, как трясутся руки, приняла таблетку. Она пересобирала и везла сюжет пятые сутки. Без сна. Без таблеток так долго не протянешь, конечно. Искусство требует жертв.

Прикрыла глаза, попыталась собрать раскадровку с самого начала: вот семья приезжает в небольшой городок, покупает новый дом. Переезд. Странные соседи. Мёртвая птица на газоне. Странный звук вечером. Шла завязка, картинки менялись — точные, тревожные, изящная композиция, отличный тайминг. Идеальный триллер. Главная героиня смотрит на соседский дом в окно кухни. Смотрит в окно кухни… Соседский сад очень близко. Смотрит в окно кухни… Что она видит там? Что, блин, она видит?!

Сюжет обрывался. Обрывался намертво. Пустота, белый шум. Всё. Магда попыталась отвлечься от визуального ряда и восстановить по эмоциям. Индустрия снографии работала мощнее кино — символизм, чувства, мощные подсознательные крючки. Сценаристы так не напишут, не додумаются. Часто сюжеты собирались от эмоций, ещё до появления кадров и героев. Иногда росли из мифов и символов. Тонкие материи. Так просто не объяснить.

Магда залезла на скамейку с ногами, обхватила колени. Поезд зашипел и уехал. Так, она попробует сначала. Теперь по эмоциям. Главная героиня смотрит в окно. Тоска, страх, сильный страх, сложный, необычный, мутный, холодный. Западня. Безысходность. Страх. Уже ближе.

Идея! Надо испугаться. Ей просто надо испугаться по-настоящему, поймать ту самую эмоцию из сна, только в реальности, на собственной шкуре — и картинка придёт, зацепится за эту эмоцию и проступит из подсознания. Сюжет вернётся.

Магда фыркнула. Ну не так-то это просто — испугаться — после семи лет Перевозчиком. Но это хоть какой-то выход. Тенцзини с ума сойдёт, если она не доставит сюжет. Браслет завибрировал напоминанием — она подтвердила встречу с Тенцзини на утро, встала со скамейки и потащилась в отель.

Зарегистрировалась, захлопнула дверь в номер и, раздеваясь на ходу, отправилась в душ. Прислонилась плечом к влажной плитке, включила максимальный напор. Молодая семья приезжает в новый город. Дом. Мёртвая птица. Кадры. Кадры. Кадры. Отлично. Главная героиня смотрит в окно на соседский сад, она видит, что…

Чертовщина какая-то. Пустота. Белый шум.

Так, испугаться. Хорошо, надо испугаться. Но как испугаться-то?

Магда вылезла из душа, покружила по комнате. Замерла, кивнула сама себе. Открыла окна, выкопала салфетки и зажигалку из глубин пустой сумки (а если она не восстановит сюжет, сумка так и останется пустой!), запрыгнула на кровать, подожгла салфетку, помахала ею прямо перед датчиком дыма (метр восемьдесят роста выручали не в первый раз), убедилась, что дым пошёл, — и, в два прыжка добежав до ванной, быстро смыла салфетку в унитаз.

Взвыла пожарная сирена. Отлично! То, что надо! Магда села на пол, закрыла глаза и глубоко вдохнула, сливаясь с воем пожарной сирены. «Уважаемые гости, в отеле обнаружен очаг пожарной опасности. [Опасности, да! — порадовалась Магда.] Просим вас спокойно покинуть номера и собраться в холле. Пожалуйста, не пользуйтесь лифтами!» — заговорил голос из невидимого динамика.

— Вииииу-виииииу, — заорала сирена.

Опасность. Страх. По лестнице кто-то побежал. Тааак.

— Виииииуууу… — повторила сирена.

В Магде шевельнулся страх. Ну? Давай же! Неужели этого мало? Пугайся! Магда легла на пол, раскинула руки, сжала кулаки и попыталась усилить чувство. Опасность. Вииииу. Смотрит в окно на соседский сад. Главная героиня. Там что-то такое… И страх. Липкий тоскливый страх. Тоска и страх. Не опасность? Тоска? Виииу. Главная героиня боится… Чего? Чего боится-то эта чертова дура?! Ну давай же!!!

Нет, не идёт. Пусто. Магда перевернулась на живот, потёрлась лбом о колючий ковёр, сжала зубы и глухо зарычала.

Зазвонил телефон. С ресепшена. Пилик-пилик. Только зря весь отель всполошила. Надо же было так умудриться. Пилик-пилик.

— Да. Все нормально. Я принимала душ и, наверно, слишком много пара… И сработало. Ага, от пара. Ну я другого объяснения не вижу. Да, все хорошо. Какой открытый огонь, да вы что? Конечно, я спущусь! Можете подняться проверить номер, я не возражаю, — сказала Магда трубке вслух.

«Черт, черт, черт!» — сказала Магда про себя, натягивая кеды и выходя из номера.

В холле толпились люди, на ресепшене пытались отменить выехавшую по автоматическому вызову пожарную команду. Магда на все лады повторила «Да, от пара, конечно, можете проверить», поставила подпись на каких-то документах и вышла на улицу. Моросил дождь.

Ну окей. Испугаться. Магда покрутилась на перекрёстке, выбрала улицу потемнее и быстро пошла. Минут через двадцать она оказалась на абсолютно пустой и тёмной улице не самого респектабельного района. Навстречу, покачиваясь, шёл бомж. «Ага…», — подумала Магда. Он её заметил, гыкнул и направился к ней, слегка прихрамывая. «Кошелёк остался в отеле, а если у него нож, я убегу, он хромой, не догонит, нормально. Испугаться! Шансы есть», — пронеслось в голове Магды. Она отошла на пару шагов, встала возле скамейки, прикинувшись, что смотрит в другую сторону, ссутулилась, чтобы казаться ниже и уязвимее. Поймала бомжа боковым зрением и на всякий случай быстро дофантазировала ему клыки. В темноте это было несложно. Есть шансы, есть. Испугаться. Давай же!

Бомж двигался на неё, перекошено скалясь. В Магде слегка шевельнулся страх. Какой-то детский. Не тот, не такой. Но ещё может получиться. Она ухватилась за зарождающееся беспокойство и постаралась усилить. За пару шагов до Магды бомж споткнулся, неуклюже схватился за лавку и заныл: «Дето-о-онька, дай копеечку». Магду захлестнуло презрительное отвращение. Испугалась, блин. Она шёпотом выругалась, сунула ему горсть монет из кармана куртки и пошла прочь под жалкое «Благодарю», доносящееся сзади.

Метров через двести Магду повело, голова закружилась, мир качнулся, задрожал и никак не желал выровняться. Она присела на каменные ступени какого-то бара. В баре играли фолк пятидесятилетней давности и хохотали. Магда положила голову на колени и попыталась унять тошноту и головокружение. Дверь хлопнула, перед Магдой скользнула и исчезла полоска света, весёлая компания вывалилась из бара. Она не оборачивалась.

— На всякий случай отмечу, что сейчас вы не спите. Я заметил, что для вас это критически важно, — сказал голос сзади. Её бывший попутчик в синей рубашке присел на ступеньку рядом.

— Нихрена не смешно, — сказала Магда, не поворачивая головы.

— Вы что тут делаете-то одна?

— Я кое-что потеряла…

— Тут вряд ли можно найти что-то, кроме проблем.

— Именно. Хотя их у меня достаточно. Но нужны другие.

— Расскажете?

— Профессиональная этика, не могу, простите.

— Да ладно. Если что, у вас ещё будет шанс меня убить. Хотите, я посоветую, где спрятать труп?

Магда повернула голову. И рассказала всё по порядку. Просто взяла и рассказала всё парню в синей рубашке.

«Да ладно! Вы правда Перевозчик?! Ничего себе! То есть вы существуете?», «Неделю не спать… Ужас какой!», «Хорошо, я не буду об этом спрашивать», «Ха-ха, гениально же про сирену! Ничем вас не напугать! Ой, простите…», «Идеальное место, чтобы испугаться, отличный выбор!», «Тенцзини?! Серьёзно?! А я так люблю его сюжеты… Вот старый брехун!», «Ага, в сюжете семья переезжает, а потом что? А-а, я понял», «Ну не преувеличивайте, прям-таки конец карьеры, вы профессионал мирового уровня. Вам простят», «Слушайте, ну только не плачьте», «Да что ж вы рыдаете опять»…

В воздухе повис туман, за крышами протянулась тусклая полоска рассвета, в баре притихли.

— Знаете, Магда, а может, это знак? Может, это к лучшему?

— В смысле? — кашлянула Магда и посмотрела на свои дрожащие руки. Таблетки в сумке, сумка в отеле. Дура.

— Ну вот этот конец карьеры, как вы говорите… Может, это не зря. Вы же изводите себя. Вы уже многое сделали. Один только Тенцзини. И другие ваши клиенты. Это много. Это достойно. Может, вам пора остановиться?

— Вы о чём? — Магде это совсем не нравилось.

— Ну остановиться. Вы могли бы купить дом. У вас был бы сад, спокойная жизнь. Вы поправили бы здоровье, — он показал взглядом на её руки. — Простите, если я…

— Нет-нет, продолжайте, — Магда представила дом, который она могла бы снять, представила сад и почувствовала, как что-то поднимается и растёт внутри.

— У вас был бы дом и сад. Вы бы смотрели утром в окно на кусты роз и понимали бы, что всё это закончилось. Закончилось всё. И больше никуда не нужно ехать, ничего искать, ничего везти, никуда опаздывать, ни о чём волноваться. Спали бы каждую ночь. И вы бы смотрели на свой сад, и…

— Ужас какой. Какой-то ад вы описываете, — Магда сжалась от тоски и безысходности.

— Разве так плохо остановиться, смотреть утром на сад и вести спокойную жизнь?

Так. Внутри Магды что-то дрогнуло. Главная героиня Луиза смотрит в окно. Ей виден соседский сад. Соседка подрезает розы: «Здравствуйте, Луиза. Вы ведь Луиза? Добро пожаловать в наш городок. Заходите на чай, поболтаем. Я-то тут всю жизнь прожила». Главную героиню Луизу передёргивает. Она в западне в этом маленьком городе, ей не выбраться отсюда. На неё накатывает страх. Липкий, безысходный. Тоска. В дверь звонят, она оборачивается и видит сквозь стекло почтальона с огромной коробкой в руках. Ей не выбраться из этого чертового города, её тошнит от этого цветочного запаха под окнами. Луиза хочет движения, она не хочет тут жить. В дверь опять звонят. Но откуда посылка? Кто знает её адрес? Она же только переехала! А может, это… Луиза идёт к двери…

Сюжет защёлкнулся, собрался и покатился дальше, сцены выстроились и потянулись. Безысходность маленького городка. Посылка. С этого всё начиналось. Точно! Изящная композиция, вязкий, полный ужаса, цепляющий… А ведь Луиза и правда не выберется из этого города живой. Идеальный триллер.

— Вы мне очень, очень, очень помогли, — сказала Магда, пытаясь угомонить дрожь, которая теперь расходилась от рук по всему телу.

— Уверены?

— Абсолютно. Но это сложно объяснить. Я, пожалуй, пойду. Спасибо вам огромное. Правда. Серьёзно.

— Вы подумайте про сад.

— Ооо… Обязательно! Про сад я уже не забуду!

Через сутки отоспавшаяся Магда с усилием забросила дорожную сумку на багажную полку поезда, увозившего её из Роттердама. Сумка потяжелела на сорок тысяч наличными и коллекционную бутылку сухого белого от довольного Тенцзини. Магда расположилась в кресле, размотала шарф и полезла проверять входящие. Внутренняя рассылка немногочисленной Гильдии перевозчиков сообщала о том, что новый специалист успешно завершил полугодовую стажировку и присоединяется к Гильдии. Магда нажала «Подробнее…» С фотографии улыбался парень в синей рубашке.

— Ага, Даниэль, значит. Будем знакомы, — подумала Магда и улыбнулась. — Присоединяется к Гильдии после полугодовой стажировки. Ну вы видали. Как же ты догадался-то про сад?

«Добро пожаловать в Гильдию и хорошего дня. Спасибо за сад. Вы далеко пойдёте с такой-то интуицией!» — наклацала Магда личное сообщение и нажала «Отправить». Поезд дёрнулся и поплыл. Магда приготовилась спать.

Ока

Анна Раднева

Если есть на земле репетиция конца света, тест-драйв котлов, эволюционные механизмы по превращению человека в страшную, тихую и бессмертную тихоходку — то это, безусловно, летняя электричка. Люди, которые заходят в неё, мгновенно погружаются в режим экономии мыслей и выдыхаемого воздуха, слуховой и зрительной невосприимчивости ко всему происходящему. Наверняка где-то существуют секретные лаборатории, которые работают над синтезом души электрички. Всего-то и надо соединить вместе запах железа, пота, пива, жвачки «Орбит», нестираного неделю нижнего белья, духов Armani и грязных носков, запах помидорной рассады, табачного дыма и сухарей со вкусом бекона. А потом нагреть до пятидесяти примерно градусов и выпустить этот газ в вагоны. И всё — люди замирают, засыпают, почти не дышат и не шевелятся.

Казалось, у очередного певуна нет никаких шансов привлечь внимание. Но он и не старался. Видно — для себя пел:

— Глядя на луч пурпууурного заката стояли вы на берегу Невы. Вы руку жали мне, промчаааался без возврата тот сладкий миг, его забыыыли вы.

Мужчина выглядел странно: длинный плащ из 90-х, шорты, элегантная рубашечка с воротничком небесного цвета, глаза такого же ровно оттенка неба «летний безоблачный день», соломенные волосы, брови домиком, и где-то должна была быть гитара — на самом деле её не было, но всем почему-то слышались аккорды. Он прошёл по узкой тропе меж сидений и остановился у свободного места.

— Мадам, вы позволите?

Мадам, дачница в парике и с веером, недовольно подвинула сумку.

Мужчина повернулся к ней лицом и продолжил выступление:

— Но смерть близка, близка моя могила,

Когда умру, как тихий шум травы

Мой голос позвучит и скажет вам уныло —

Он вами жил, его забыли вы.

Парень, сидевший напротив в наушниках, недовольно встал и ушёл в тамбур. И мужчина тут же пристроил на его место свой плащ.

— Пусть здесь полежит. Вам не мешает, а вам и вам?

Все молчали. Мадам закрыла глаза, дедок в кепке читал детектив, полная женщина полностью ушла в телефон. В Царицыно к ним подошла девушка, встала напротив места с плащиком. Голубоглазый певец сразу убрал вещь и галантно пригласил девушку сесть.

— Как вас зовут, позволите узнать?

— Мара.

— Мара? Что за имя такое, иностранное поди?

— Вы что-то хотели?

— О, да у вас плохое настроение? Всё, отстал. Я, кстати, Иван Иваныч, легко очень запомнить.

Мара ничего не ответила, только пристроила взгляд на границе серого плаща и голубой рубашки и смотрела внутри себя какое-то своё кино. Иван Иваныч сидел прямо и гордо, понимая, что любое его движение потревожит мысли попутчицы. Дама в парике спрятала веер, так как воздух из окна рассеял зловонный дурман электрички. Дедок с книжкой накинул куртку, полная дама пробубнила: «Ну наконец-то окно открыли» Оторвалась от телефона, чтобы посмотреть насколько широко. Но их окно, ко всеобщему удивлению, было закрыто. Ветерок непонятно как был настроен индивидуально на каждого пассажира. И скоро всем захотелось поговорить, посмотреть друг на друга, понаблюдать, что происходит за окном. Однако все помнили, что человек в плаще не совсем нормальный. И страдает внезапным громким пением. Поэтому ожила и немного повеселела только одна Мара. Так как мужчина в плаще был единственным, кто не отводил глаз и приятно улыбался, Мара решила возобновить разговор:

— Я Маруся, Марой меня зовут в Италии. Я там живу последние 20 лет.

— А сюда, значит, погостить собралась?

— По делу. Дом продать надо. А документы все в доме остались. А вы — на дачу?

— Нет, я вот тоже по делу. Командировка. Инспектор я, речной.

— Как это?

— Ну кто-то должен за реками следить, вот мы и следим. Воду проверяем, состояние берега, рыбу ловим, исследуем, так сказать.

Мара улыбалась. Рассказ выходил не очень убедительным.

— Мой папа тоже, получается, инспектор. Он рыбу ловит, а потом тоже её исследует, правда, в жареном виде и очень-очень быстро.

— Я не ем рыбу, это по работе не положено. Сейчас реки обновляться начинают, и надо за этим следить. Сама понимаешь, хоть мирная, а стихия.

— В каком смысле «обновляться»?

— В любой реке, Марочка, заложен механизм обновления. Только произойти он должен был ещё очень и очень нескоро. Может быть через тысячу лет или больше — смотря какая река.

Потом на какое-то время он ушёл в себя, лицо его при этом из добродушно-мужицкого превратилось в трагическую маску, словно он собирался декламировать что-то вроде: «Гул затих, я вышел на подмостки». И дальше раскрытие темы пошло уже в театральном стиле:

— Но люди перестали заботиться о реках очень давно. Сливают туда свои отходы, строят у истоков огромные бетонные небоскрёбы, все прибрежные зоны превращаются в свалку. Давно прошли времена, когда мусор был натуральным. А сейчас — каждая оставленная бутылка на берегу превращается в незаживающий шрам на поверхности реки. Если реки не обновятся, мы все погибнем. Каждый месяц количество утопленников растёт, вода вырабатывает мёртвое вещество, которое спокойно проходит через все фильтры и попадает на наши кухни. Ты думаешь, почему столько онкологии? Реки мстят.

Дама в парике прицелилась взглядом в Марины зелёные удивлённые глаза: «А что ты ожидала от психа».

Полная женщина у окна кинула в изящные руки своей соседки: «Получай, Мара-шмара».

Дедок хихикнул: «А девка-то разговорчивая».

А Маре в этой осуждающей тишине стало неуютно. Пытаясь закончить разговор, она достала книжку. Инспектор не стал настаивать.

На станции Ока девушка и инспектор вышли. Иван Иваныч сначала обогнал её быстрым шагом и поспешил по своим делам, а потом вернулся к стоявшей растерянно Маре и сказал:

— Вы, кажется, не знаете дорогу, вам подсказать?

— Вы правы, но я кажется, и жизнь свою не знаю.

— О, не переживайте, успеете ещё, ваша жизнь будет долгой.

Мара кивнула и пошла за потоком дачников А через минуту она и думать забыла об этом разговорчивом дяденьке, потому что впереди было много дел и много решений.

После смерти бабушки Нюры прошло уже пять лет. Дом по завещанию перешёл «Марусеньке», но у Марусеньки в планах была Индия, Китай, Армения, стажировка в Штатах и весенний Амстердам. Сама мысль, что какой-то дом, пускай родной, из далёкого детства, привяжет её к русскому захолустью, казалась ей началом депрессивного артхауса, к которому она, несмотря на корни, была совершенно равнодушна.

Однако же дом всё время где-то маячил, звал, укорял, снился. Попадался на детских фотографиях. И вот настал день, когда Мара решительно купила билет и уехала оформлять собственность и затем, конечно же, продажу. Поиск документов в старом деревенском доме, где уже почти семь лет никто не появлялся, представлялся Маре приключением, схожим с добыванием ключа в старых добрых квестах Форт Боярда: мышки, паутины, тёмные сени, сарай, чердак. Баба Нюра до пенсии работала в бухгалтерии. И даже когда она переехала с дедом Гришей в деревню к радости всех родственников с маленькими детьми, настоящее счастье и умиротворение ей доставляло только ведение счетов. Она заполняла их от руки, аккуратным красивым почерком, раскладывала по стопочкам, убирала в коробки. Но, как происходит почти со всеми пожилыми людьми, к восьмидесяти годам в её памяти оставалось только самое важное: рецепт оладий из картофельных очисток, огромная крыса в их комнате в бараке, которую все боялись, но потом привыкли и даже кормили, избранные цитаты В. И. Ленина и цены на молоко и хлеб в период с 1959 по 1989 год. О нахождении документов: счетов, свидетельств, трудовых книжек, она совсем ничего не помнила. Но по привычке заверяла, что они на местах и там «полный порядок». Вот этот полный порядок и предстояло Маре отыскать и передать нотариусу.

С чётким планом и сроками, попутно обдумывая маршрут поездки по Италии с друзьями, Мара подошла к дому. Маленькая кривая калиточка, покосившееся крыльцо, сорняки выше головы — всё это она воспринимала как кадры из старого фотоальбома: ну да, было время — давайте уже следующую страницу. Всё испортила дурацкая дедушкина удочка, оставленная на крыльце, видимо, с последней его рыбалки. Из того дня, когда он ещё был добрым, смешливым мужичком — а на следующее утро слёг и не вставал с лежанки ещё два года, наблюдая ежедневно, как симпатичная сиделка меняет ему памперс. И вот эта ржавая палочка в паутине оказалось самой что ни на есть волшебной. Мара постепенно погружалась в мир предметов и историй и чувствовала себя последним кусочком пазла, который впустил жизнь в обиженный и забытый всеми дом. Японская женщина с календаря кокетливо приглашала на свой райский пляж. Как и раньше, Маре снова стало казаться, что воздух рядом с календарём чуть теплее — даже сейчас, когда сырость и запах лекарств прогоняли любой признак радости. Книжки, первые рисунки, поплавки в коробочках, стопка журналов «Новый мир», будильник, деревенский сервант, тканные полосатые тропинки, указывающие путь к огромным кроватям с железными круглыми набалдашниками. В куртках, висящих на крючках у входа, узнавались очертания семьи: дедушкины тулупы, бабушкина длинная синяя куртка, Марина косуха с резинками для волос по карманам. Шкафы хранили аккуратно сложенное чистое постельное бельё, скатерти и полотенца. Мара взяла самую верхнюю тряпочку, нелепые занавески с выцветшими диснеевскими гномиками, и вдохнула такой родной запах парного молока и стирального порошка «Ариэль», что сразу вспомнились трехлитровые банки молока, которые стояли у окна и отдавали свой запах всем тканям в радиусе трёх метров, и как бабушка впервые изменила привычному порошку в пользу сильно ароматизированного, и это не спасло ни одного гномика от запаха коров.

На серванте стояла фотография. Марусе шесть лет. Широкая улыбка с кривыми смешными зубами, волосы, всегда нарушавшие бабушкины планы на аккуратную причёсанную девочку, огромный папин пиджак и тонкая шея. Веснушки на щеках, счастье в глазах.

Мара посмотрела в зеркало серванта и отметила, как красиво всё вылепилось в итоге. Идеальные пропорции лица, ровные, аккуратные линии. Длинные, тяжёлые волосы. Только глаза казались уставшими и равнодушными.

За три дня дом удалось отмыть, проветрить, завести вновь часовые механизмы, настроить два канала на стареньком JVC, выгнать случайных мышек и жучков. Документы нашлись в коробках в старом сундуке в чулане. Ещё несколько дней Мара дала себе на то, чтобы добраться до города и передать документы риелторам, покосить траву, починить калитку. Но как-то так вышло, что дни превратились в недели, а она и не заметила. Задачи оказались настолько сложными, не разбиваемыми на маленькие этапы, что она проплыла мимо всех планов, и зацепить хоть что-то в этом потоке одинаковых дней никак не получалось.

Как-то утром она взяла бумагу и карандаши и собралась к реке. Пешком идти было далеко, и девушка решила спросить у двух мужиков, громогласно обсуждающих разные типы гаражных ворот, нет ли какого автобуса до Оки. В разговор их было никак не вклиниться. Знание трёх языков, научная степень, собственное дело — никакое подобное достижение не давало права женщине прервать беседу этих атлантов сельского мироздания. Неловкость длилась недолго. Навстречу Маре устремилась острогрудая большая тётушка в цветастом халате с самыми недоброжелательными на вид намерениями — но, как это часто бывает в этих краях, расставались они уже добрыми знакомыми. Маре удалось избежать приглашения на чай, но от велосипеда она отказываться не стала. Деловито отъехав метров двести от людей, она завизжала, прокричала полностью приветствие радостных обезьянок и бог весть что ещё, слышное только встречному ветру и дороге.

До Оки Мара добралась часам к одиннадцати. И с высоты берега ей показалась, что она попала к всевышнему на приём и сейчас вот-вот услышит голос. Облака-гиганты всех возможных форм и сюжетов касались воды, чтобы обрести дыхание и трепет в её отражении. Спустившись, Мара заметила, что между слоями купающихся облаков проступали песчаные языки, на которых дети понаделали озёра, и с каждой новой волной они уменьшались до размера маленьких креслиц с водой, а потом и исчезали вовсе. У самого берега, под прозрачной речной витриной, волнами стелились золотые волосы из песка, украшенные заколками из мидий и солнечными блёстками.

Но порисовать так и не получилось. На берегу происходило нечто, что полностью отвлекло её от созерцания природы. Сначала это были только крики: «Давайте на остров! Ребят, несите пиво». Затем из-за низкорослых кудрявых кустов вылетел квадроцикл, наполненный людьми, и под громкую музыку направился к реке. Какая-то девушка из колонок много раз уверенно пела, что она знает пароль и видит ориентир. Вероятно, понадеявшись на неё, вездеход рванул в центр реки и застрял. Люди, вышедшие из машины, начали выполнять обряды: закапывали бутылки в речной песок и долго ходили кругами вокруг машины, постоянно заглядывая в колёса. Иногда мужчины проверяли объект на прочность и пытались толкать его. С разных сторон пляжа стали стягиваться люди, садились на пригорок и наблюдали, некоторые фотографировали, из чего Мара сделала вывод, что это какой-то местный перфоманс. Оказалось, что в застрявшей технике была еда и мангал, и люди выгружали пакеты и шли с ними на берег. Пока девушка пыталась себе объяснить, какой символический смысл несёт отказ выполнить эти нехитрые разгрузочные работы на берегу, к ней подсела женщина с длинными седыми волосами и в зелёных на вид дизайнерских лохмотьях. Женщина что-то бубнила неразборчивое, а потом обратилась к Маре:

— Это кочевники. Застрявшая машина и громкая музыка должна привлечь ещё две такие же машины. Они вместе будут друг друга вытаскивать до вечера, потом разожгут огонь, а машины оставят на берегу. Хоть лошадьми никто не пользуется давно, а машинам не нужно пить воду, но традиции надо соблюдать: поэтому весь транспорт непременно ставят к воде, а то и в саму реку. Будут танцевать, подерутся, да и уснут друг на друге. А утром уедут, оставив после себя гору мусора, чтобы другие племена понимали, кто хозяева данной стоянки. Впрочем, раньше вещи оставляли осмысленно: скелеты животных, рисунки на камнях. Но сейчас — чистая формальность, дань традициям.

— Вы, наверное, здесь очень давно, раз все про всех знаете?

Мара старалась быть вежливой, тем более что женщина казалась ей знакомой, но на всякий случай начала собирать карандаши и картон.

— О да, так давно, что уже считаю дни в ожидании конца. А ты с ними что ль?

— Да вы что! Я просто порисовать зашла.

— Так ты не в то время зашла. Приходи сегодня к девяти, будем платья шить.

— Какие платья, вы что? Тут же ничего нет кроме тины и песка!

— А больше ничего и не нужно.

Девушка кивнула, убрала бумагу. Ну платья — так платья, к девяти — так к девяти. Всю дорогу до дома она пыталась вспомнить, как зовут эту женщину. Конечно же, она её видела в детстве, скорее всего, на ферме, или это была бабушка одной из подружек. По совету личного психотерапевта когда Мара что-то забывала и не могла вспомнить, она рисовала мысли на бумаге, и потеря всегда проявлялась. Вот и сейчас она решила рассортировать образы и стала искать что-то, на чём это можно сделать. Как раз кстати ей попался на глаза блокнот «Тверь-Калинин» с простенькими орнаментами на каждой страничке. Ей и сейчас эта вещица показалась девической, а уж много лет назад канцелярское чудо за 90 к так восхитило Марусю, что она внесла туда тексты двух песен Татьяны Булановой, старательно вывела слово «дневник» и даже описала один свой день — на большее не хватило терпения.

Едва разобрав собственный детский почерк, Мара прочитала, как рыбаки нашли на берегу женщину с длинными волосами и приняли её за утопленницу. В тот день вся детская банда напросилась к рыбакам в помощники, но до сетей они так и не добрались. На берегу лежала женщина. Волосы и одежда её были в песке. Детей тут же загнали в старенькую Ниву и велели не вылезать, пока не приедет скорая. Как же они все удивились, когда утопленница пришла в себя, села, стала что-то говорить! Рыбаки быстро развели костёр, и потом они все вместе сидели у огня и разговаривали. Больше всего девочку восхитило то, что на вопрос, каково это — считаться утонувшей, хоть на одну минуточку, женщина ответила: «Не волнуйся, ты не утонешь». Тогда Маруся была горда собой, так как ходила в бассейн и довольно хорошо научилась плавать, настолько хорошо, что это было понятно даже постороннему человеку. Но взрослая Мара, конечно, удивилась другим вещам в этой истории. Утренняя знакомая с реки уже не казалась безобидной; девушка решила, что по всем признакам выходит, что эта женщина из прошлого не сохранила рассудок и надо держаться от неё подальше. «Кто эта женщина, и почему я встретила её опять?» — написала Мара. Зачеркнула. А потом написала: «Завтра уеду». И подумала: «Ну теперь точно уеду». Но в восемь вечера уже выводила велосипед из сарая, чтобы успеть к закату.

Сложно не бежать за исчезающим в реке солнечным шаром. Особенно когда он играет с тобой в колобка, а у тебя преимущество перед всеми остальными участниками в два колеса и долгий скоростной спуск. Кажется, что это вопрос жизни и смерти — немедленно догнать, проводить, убедиться, что река окрасилась в пурпурный цвет от купания миллионов тонн красной солнечной гуаши. Мара приехала на берег около девяти. Небо встречало её в красивой пышной юбке, со множеством подъюбников, синих и розовых, жёлтые воланы гирляндами тянулись по подолу, все оттенки фиолетовых сложились в нежном шёлковом поясе.

— Ну как, нравится наряд?

Женщина сидела на том же месте, в том же платье. Маре показалось, что она даже и не заметила её отсутствия.

— Да, такое и не нарисовать даже.

— Такое носить надо!

— Вы ведь меня узнали?

— Узнала. Я тебя тут уже месяц жду.

— Зачем? Сказать мне, что я хорошо плаваю? Как в тот раз.

— Сказать, что теперь это всё твоё. Моё время закончилось намного раньше, чем я хотела.

— Спасибо. Но мне завтра уже уезжать.

Женщина заволновалась, засуетилась, хотела встать, но не смогла, хотела что-то сказать, но получалось тихое шипение. Нужно было найти рыбаков, спрятаться в машину и ждать, как в тот раз, пока она оживёт. Мара побежала по песку, наступая на раскрытые мидии, по тине, мимо пустых бутылок и замков, что понастроили дети днём. И, наконец, дошла до палатки. Стала объяснять ситуацию — женщине плохо, нужно позвонить в скорую. Её долго не понимали, думая, что помощь нужна ей самой. А когда она указала на место, где оставила велосипед и только что беседовала с дамой в зелёном платье, один из парней сообщил, что велосипед видел, Мару он тоже видел, но больше там никого не было. Он ещё хотел пригласить её к костру, но не решился. Когда компания подошла к месту, где Мара оставила свою знакомую, там была только тина и мокрые карандаши.

Первым делом, оказавшись дома, Мара включила телевизор. С рекламой было спокойней. Собрала вещи и легла в кровать ждать утра. Завтра всё это закончится. Очень скоро она снова окажется в шумном весёлом мире, среди друзей, где предсказуемо к выходным выбирают бар, где ракушки громко падают в ведро, когда все едят спагетти с морепродуктами. Где смеются над её арбузным шлемом для скутера, а на столе остались баклажаны, так и не убранные в холодильник, где главный оберег от всех неприятностей — огромный Везувий дынного мороженого на рожке. Но в этом радостном калейдоскопе воспоминаний всё уже казалось безразличным, будто она листала скучную инстаграм ленту незнакомых людей. Утром девушка отдала велосипед и пошла на остановку. Дойдя до реки, она не удержалась и заглянула, чтобы убедиться, что фантом женщины в зелёном больше не появится.

— А ведь так и не искупалась.

Идея была так себе. Погода портилась. Небо сливалось с рекой, и всё вокруг было неуютных серо-коричневых оттенков.

В детстве они больше всего любили кататься на реке. Нужно было только лечь на спину, закрыть глаза и довериться течению, а когда кто-то с берега закричит «стой» — встать на ноги и пытаться идти обратно. Мара сняла джинсы и футболку и побежала в воду. Она не почувствовала ни холода, ни силы течения. Словно сверху наблюдала, как длинные волосы постепенно исчезают в воде. Ладони, бёдра, ступни становятся прозрачными, Мара хотела поднять руку, но потом вспомнила, что у неё нет рук, и эта мысль одновременно её испугала и показалось такой настоящей. Когда Мара сделала последний вдох, течение на секунду замерло, а потом река снова побежала, и ребёнок на берегу, упустивший из рук бумажный кораблик, кричал ему: «Стой, стой!»

Шёл дождь. Уставшие походники с рюкзаками, котелками и гитарами безразлично мокли на перроне в ожидании электрички. К ним подошёл человек в плаще, шортах и голубой рубашке.

— Ну что, ребят, рыба есть?

— Есть немного, но река обмелела совсем. Больше не поедем сюда.

— Это вы зря, через год здесь будет много воды! Всем хватит, и рыбам, и людям.

Все вместе зашли в почти пустой вагон. Новому компаньону в плаще одна из девушек приветливо протянула гитару:

— Спойте мне что-нибудь! Про походы знаете песни, а про реки?

— А вы любите реки?

— Да, я же сама родилась на Волге!

— Ну слушайте тогда, ваша песня будет долгой.

Cон на краю тумана

Юлия Митина

Туман начинает приходить ко мне ещё во сне. Неслышно вползает, проникает он в сновидения, переплетаясь в них с деревьями, дорогами, ветрами. Тумана становится всё больше и больше, и, в конце концов, я понимаю, что весь мой сон — это один сплошной туман. И вот тогда приходит сон настоящий. Тот самый. Давно забытый, но не исчезнувший.

Сквозь густую сероватую пелену я слышу гудок поезда. Он только что прибыл на станцию маленького городка. В этом поезде — я. Быстрыми крохотными шагами я сбегаю вниз, на платформу. Я ещё в том возрасте, когда всё мне кажется большим — от бродячей собаки до пирожков у привокзальных старушек. Прыгать по платформе очень весело, но не очень безопасно, поэтому я стараюсь не только за собой наблюдать, но и немного себя подстраховывать. Затем мы медленно входим в старый город; моё дитя быстро устаёт, поэтому я бережно несу её на руках.

Наступление ночи я ожидаю со страхом и затаённым нетерпением. Это похоже на ощущения перед праздником — но праздником жутковатым. Я долго готовлюсь. Слоняюсь по городским улочкам, разглядываю кирпичики на мостовых, высматриваю людей в окнах. Вздыхаю. Пью чай в маленьком кафе, а затем начинаю дремать за столиком. И… ничего не происходит. Я даже успеваю удивиться и обрадоваться во сне.

А затем я всегда оказываюсь в одном и том же месте. Это город-лабиринт. Существуют такие заманчивые лабиринты, они словно шепчут: «Заходи, заходи, спокойный отдых ждёт тебя в тени наших ветвей… после того, как тебя поглотит мокрая, тяжёлая земля».

Я слышу этот шёпот. Так хочется убежать, но бежать некуда. Я словно в большой картине, где на первом плане изображена девочка со спины. Поэтому я делаю шаг вперёд.

И вот оно… начинается. Сначала я иду по мягко освещённой дорожке — так тепло и приятно ступать по свежей зелёной траве. Не страшно, совсем не страшно… вот только если обернуться, то дорожки уже не будет.

Я знаю это. Однажды я обернулась.

Поэтому я иду дальше. Поворот, ещё один поворот… земля под моими ногами становится все более мягкой… я погружаюсь в неё по щиколотку… по колено… я…

В сказках люди часто попадают под землю. Кажется, что всё происходит в одно мгновенье — ты проваливаешься и ловко выныриваешь в другом мире. На самом деле всё совсем не так. Земля затягивает тебя медленно, неторопливо. Она смакует каждую часть твоего дрожащего тела. Она наслаждается твоим страхом, она впитывает его, ведь из самого сильного страха вырастает самая сочная и густая трава. Земля медленно сжирает тебя, пока ты ощущаешь спазмы и приступы страха.

А потом наступает пробуждение. Я опять не нашла его… не нашла выхода из моего города-лабиринта. Значит, снова на поезд. Значит, завтра я попаду туда вновь…

***

Не люблю, когда она несёт меня на руках. Давно пора отпустить меня, но она не может, я знаю, не может… я ей нужна.

Я умерла прошлой осенью. Многие думают, что смерти предшествует множество вещей. Тоска, страдания, мучения… агония. Но нет. Ничего этого нет. Есть только странное предвкушение. Это как в последний день уходящего года — вы бродите по улицам, задумчиво смотрите на людей, на снег и постоянно чего-то ждёте. Вы уверены, что где-то за поворотом вас поджидает нечто особенное — по-другому и быть не может. Вот и со смертью то же самое.

Я долго лежала в своей постели. За окном мелькали времена года, проносились дни и какие-то люди. И я всё ждала — ну когда же? Когда же наступит оно, СОБЫТИЕ?

А наступило оно совсем неожиданно. Вначале мне показалось, что моя правая рука стала удивительно лёгкой — я взмахнула и ощутила чудесную невесомость. Потом я неожиданно почувствовала себя очень-очень счастливой; я вскочила с кровати и побежала с криками по дому — мне хотелось всем рассказать о том, как хорошо, как чудесно я себя чувствую! Но в доме никого не было. Все мои близкие были заняты важным делом — они прятали деревянный ящик с моим телом под землю. Какие странные. Разве непонятно, что мы остаёмся навсегда здесь, с вами? Мы ведь являемся частью вас — неужели вы думаете, что мы можем бросить вас одних? Так что зря вы приходите с цветами на наши могилы. Нас там нет, мы по-прежнему там же, где и всегда — дома.

Мне нравятся новые качества, которые я приобрела после смерти. Нет, разумеется, я не научилась летать или проходить через стену — всё это чушь — но я перестала чувствовать холод и жару. Перестала испытывать страх. Да и вообще, мне кажется, что я постоянно нахожусь в полусне — настолько призрачна моя новая реальность. В нашем загробном мире мы действительно видим то, чего не видите вы.

Право же, вы бы очень удивились, какое количество народа окружает вас даже тогда, когда, как вам кажется, вы одиноко сидите в комнате. Порой бывает действительно не протолкнуться, но большинство из нас не обращает на это никакого внимания. Каждый занят исключительно одним и тем же делом — ревнивым наблюдением за своими родственниками. Вчера я своими собственными глазами видела, как одна старушка расплакалась из-за того, что муж пошёл в гости к соседке.

Пожалуй, я должна пояснить, что значит слово «расплакалась» на языке призраков. Вначале она долго щурилась и сжимала глаза, но, поняв, что сие действо не возымеет результата, отвесила подзатыльник пробегавшему мимо мальчишке. Потом она вошла в раж и принялась раздавать всем тумаки направо и налево, пока, наконец, даже её живой муж, почувствовав неладное, не сбежал от соседки домой. После этого он долго вёл покаянный разговор с её фотографией, а бабуля-призрак умильно взирала на него, удобно устроившись рядом с буфетом.

Конечно, тут довольно скучновато… Основная проблема в том, что мы друг друга не слышим. Дело в том, что хоть загробный мир для всех и един, каждый воспринимает его по-своему. Поэтому я могу сколько угодно пытаться докричаться до стоящего на моей ноге человека — он и ухом не поведёт, ведь я представляюсь ему всего-навсего негромко шелестящим деревом или старым скрипучим забором.

Забавно, что лично мне наш потусторонний мир видится бесконечно гудящим городом. При жизни я не любила шумных мест, предпочитая сидеть в каком-нибудь уголке одна. А теперь, неожиданно, город. Вероятно, он всё-таки жил где-то глубоко во мне — большой, старинный, с маленькими кривыми улочками и островерхими крышами, с разноцветной брусчаткой и «пряничными» домиками. Я бы хотела показать его вам. Мне кажется, именно вы смогли бы его увидеть. Я вас жду. Поезд приходит каждый день, в двенадцать пополудни.

Краснопуповск_черновик

Алиса-Наталия Логинова

Есть на свете такие города, как книжки… Или нет, лучше не так.

Покачивался пол, звенели ложечки в стаканах, за окном ночь медленно пятилась от красно-оранжевого блина на горизонте — а Люсе Прищепкиной всё никак не спалось.

Можно было бы сказать, что спать ей мешал мощный храп соседа по верхней полке или удушливый аромат плацкарта (в смеси запахов отчётливо пробивались ноты водки и изрядно пропотевших носков), однако это было бы ложью. К таким вещам Люся привыкла: в её активе имелся долгий и в меру страстный роман с — предсказуемо — обманщиком и бабником Архипом, на который была истрачена не одна сотня рублей и намотана по бескрайним просторам родины не одна сотня километров. На вокзал Люся приезжала с подготовкой бывалого туриста, чай не покупала, с телефоном возила два заряженных аккумулятора. Поэтому телефон не садился, и она могла сколько угодно включать экран и смотреть на время: два часа ночи, три, четыре. Пять.

В пять было уже совсем светло. Сон потерял всякий смысл. Через три часа поезд приезжал в Краснопуповск.

Именно это Люсю и волновало.

Краснопуповск возник на её жизненном пути совершенно внезапно и, что самое подлое, по вине доблестной коллеги Матильды. Матильда изначально задумывалась своими родителями Машенькой Смирновой, однако смириться с такой пошлой ординарностью не возжелала, и теперь приземлённая Прищепкина исправляла «симпотичный» и «ниочем» в сочинениях Матильды Мальдив. Почему Матильда выбрала родительный падеж — оставалось загадкой, как и большая часть её действий; именно она, взявшись написать главу о славном городе Краснопуповске для путеводителя по сибирско-карельской части России, дотянула до последнего, а затем улетела в Лос-Анджелес на яхту пожилого юноши в белоснежных зубах и многослойных морщинах. Последнее выяснили окольными путями через инстаграм: Матильда предусмотрительно не брала трубку. Краснопуповск ждал.

— Люся, у тебя появился уникальный шанс проявить себя!

Странным образом эта многообещающая фраза ещё ни разу не сулила Люсе ничего хорошего. Впрочем, Люся приободрилась — городу хотя бы посвящена статья в википедии; откуда ей было знать, что статья эта появилась благодаря очередному викимарафону «Сто статей по географии России» и автор её, добросовестно перерыв источники в попытке найти в городе что-нибудь выдающееся, с тоски запихнул целую пачку разноцветных графиков естественной убыли населения, загрязнения воздуха и рейтинг криминогенной обстановки. «В сентябре 2013 года на центральной площади города снимали сто тридцать пятую серию „Тайных разборок“» — тушевался одинокий абзац в разделе «Интересные факты». Это Люся сочла хорошим знаком.

Однако не спалось! Бессмысленная ночь под стук колёс перешла в хмурое утро, запах варёных яиц, шуршание фольги и очередь в туалет с полотенцем наперевес. Когда Люся была готова к покорению нестолицы, поезд замедлил ход, и за окном поплыли заборы в однообразных надписях, среди которых настойчиво повторялось предложение позвонить Алёне. Наконец поезд чихнул, остановился, дёрнулся, остановился окончательно, и Люся потащилась на выход под вопли истерически причитающего на весь вагон младенца.

Вокзал был ничем не примечателен. Люся уже заготовила фразу об историческом облике, претерпевшем или не претерпевшем перемены, но вокзал к переменам не относился, поскольку был самой обычной коробкой советских времён с одной работающей кассой и платным туалетом. Сувениров не продавали; в печати не было магнитов — дурной знак. Путеводителей, конечно, тоже не было; Люся смирилась с картой автомобильных дорог.

По уверениям сайта букинг ком, ближайшая гостиница в городе Краснопуповске находилась nearby — рядом — в каких-то ста тридцати километрах и была туристическим кемпингом. Несмотря на внутреннюю закалённость, Люся желания заниматься туризмом в острой форме не ощутила; расспросы на месте дали целых две гостиницы, между которым можно было делать сложный выбор: «Советская» и «Юность». Ближайшая к вокзалу, «Советская», внезапно оказалась занята какими-то деловыми людьми; приятно поразившись, что в город приезжают деловые люди, Люся поселилась в «Юности», где за цену вдвое выше московской ей досталась пахнущая пылью комнатка с замотанной синей изолентой ручкой унитаза.

Было скучно и душно. Переодевшись, Люся отправилась покорять мир.

Примерно двух с половиной часов Люсе хватило. Она уселась в кофейне — официантка не стала ради такого отрываться от переживаний густо накрашенной женщины в ток-шоу — и собралась с духом.

Легче всего далось первое предложение, в котором кратко описывалось географическое положение города Краснопуповска. Люся стащила его из википедии. К нему чуть тяжелее, но худо-бедно пристраивалось второе — о количестве населения.

Однако где-то дальше, чувствовала Прищепкина, должны идти какие-то художественные слова. Взглянув направо, перед нашими глазами встаёт красочная панорама центра города, вот это всё.

«Удивительные красоты открываются посетившему Краснопуповск», — напечатала Люся и покраснела. За стеклом открывался вид на залитую лужами дорогу, плавно переходящую в отсутствующий тротуар и подъезды облупившегося панельного дома, ровно такого же, как и в 100% других городов «нашей огромной, поражающей своим архитектурным многообразием страны». Последнюю строчку уже утвердили в предисловии путеводителя. Нужно было выкручиваться.

Люся встала и уговорила официантку сделать ей невкусный кофе.

За следующие три дня она продвинулась только в кофе. В том, первом месте был ещё сравнительно вкусный. А самый вкусный был в макдональдс. В нём вообще было хорошо: чистые туалеты, бесплатный вай-фай, принимали кредитные карты и никто не смотрел «Семью Кулебякиных» или «Потерянную страсть» на полной громкости. Единственная проблема была в том, что нельзя в путеводителе писать панегирик американской сети фастфуда.

А что ещё писать — Люся не знала.

Время, меж тем, поджимало.

Могла выручить историческая справка, но в городе, как назло, не произошло ничего исторического. Основали его в честь завода, который развалился в девяностые; эта трагическая, хоть и не слишком оригинальная история дала Люсе два ценных абзаца. Больше в городе не происходило ничего. Его разом обошли землетрясения, наводнения, цунами и военные действия. Дореволюционная архитектура не могла спасти Люсю, поскольку не спаслась сама.

Люся обратилась к природе. Природа была глуха к её мольбам: ёлки, берёзки, клёны, неопознанные кусты и крапива. Трава. Ржавые мусорки. Гор или сколько-нибудь примечательных холмов не наблюдалось. Была целая одна большая река Покрышка — ширина её составляла метров двадцать, из достопримечательностей — прибрежные валуны, на которых подростки пили градусные напитки и целовались взасос. Под мостом валялись упаковки от чипсов и белела надпись о любви LENUSIKK_2005 к Димасу. Оттуда Люся в философском настроении ушла в парк; парк оказался культуры и отдыха, разумеется, имени Горького (какое печальное имя для парка, внезапно подумалось Люсе), в нём был работающий аттракцион «Орбита», мороженое и палатки с китайскими игрушками ядовитых цветов. Люся купила себе шоколадный рожок и повеселела. Парк растянулся на два абзаца благодаря скульптуре самого Горького, сурового взирающего на юные поколения, которые развлекались тем, что, окружив, пинали мусорку. Про мусорку Люся писать не стала.

Ещё несколько абзацев набралось из привычного набора: памятник Ленину, дом культуры, дом местного правления, дом, в котором выступал Ленин, дом, в котором останавливался Пушкин, пережившая все лишения последних времён советская столовая.

Поломав голову и съев беляш, Люся вернулась в гостиницу и переписала все накопившиеся абзацы в интонациях жизнерадостной идиотки из далёких зарубежных пампасов. Однообразные ряды панельных домов завораживали своими рядами. Дом Культуры радовал душой, которую вложили работники в создание самодельных афиш «дискотеки 90-х». Река Покрышка обладала скромным обаянием и не пугала водными просторами, от которых так устаёшь после Волги или Днепра. Люся даже расщедрилась и включила кофейню «Элега», где её поили сравнительно вкусным кофе; стоит зайти в местные заведения, строчила она, чтобы отдохнуть от назойливого внимания персонала и почувствовать себя как дома.

Тут, в общем, Люся не кривила душой. Её соседи тоже смотрели «Кулебякиных».

Оставался один день и пара абзацев, когда Люся, скучая, забрела во двор, размахивающий бельевыми верёвками и разноцветными детскими колготками на ветру, и увидела коричневую деревянную дверь с табличкой «Бюро по туризму». Ниже было приписано: «Экскурсии по городу для гостей и жителей, звонить тел.». Ещё ниже синим маркером, размашисто: СТУЧАТЬ!!!

Призыв подействовал на Люсю: она постучала. Потом постучала сильнее. Потом собралась уходить, но тут дверь, наконец, скрипнула и приоткрылась; из темноты на Люсю уставился чей-то нос.

— Добрдень — бодро сказала ему Люся. — А можно мне экскурсию?

— Ну-ну, — ответил владелец носа, приоткрывая дверь чуть шире, так что теперь был виден и глаз. Глаз моргал. — Сейчас?

— Сегодня, — ответила Люся, — у меня вечером поезд.

— Хм! — нос помолчал.

Затем дверь открылась сильнее, и за ней объявился человек, напомнивший Прищепкиной льва Бонифация из мультфильма: голова у него была вся в шарике из чёрных кудрявых волос, в которые с лица уходили такие же кудрявые бакенбарды. В руке он держал деревянную трубку.

— Хм, — снова сказал он неопределённо. — Неожиданно. Туристы тут редкость.

— Да, — согласилась Люся и объяснила подоплёку приезда.

— Однако! — мужчина-Бонифаций повертел трубку в ладони, озвучил цену, забрал люсины деньги и исчез в задверной тьме, однако вскоре появился вновь, щегольски одетый в светло-коричневый костюм с жёлтым галстуком в синий горох. На голове у него была чёрная мушкетёрская шляпа, из-под которой во все стороны торчали завитки; в руке — трость-зонт.

— Когда у вас поезд? Не бойтесь, успеем, — тут же махнул он рукой, и бодро зашагал, помахивая зонтом, через двор и далее на улицу, полную луж и очереди из бабушек в местное отделение сбербанка. Люся, оббегая лужи, прыгала за ним; таким макаром они прошли буквой Z несколько улиц и вышли через арку в окружённый малоэтажными домами дворик.

— Китайцы! — провозгласил Бонифаций, махнув по сторонам зонтом. Двор действительно был заполнен китайцами, преимущественно китаянками, которые загудели, завидев экскурсантов, и притащили Люсе тарелку с едой.

— Это манты, — пояснила Люсе жизнерадостная китаянка лет шестнадцати в кружевном красном передничке. Вокруг китайцев во всём дворе прямо на стенах были развешаны драматических цветовых сочетаний картины, а на бельевой верёвке на прищепках свисали фотографии.

— Арт-объект! Художественное пространство! Креатив! — важно сказал Бонифаций и стащил у Люси мант. Второй Люся съела сама, разглядывая фотографию, на которой было что-то среднее между марсианским пейзажем и кожей на ноге в макросъемке.

Доев, Люся попыталась что-то понять в происходящем, но китайцы широко улыбались и говорили по-китайски, а Бонифаций, наевшись, снова призывно махнул зонтом:

— Труба зовёт!

Труба, оказывается, звала в прямом смысле: побегав за Бонифацием ещё минут тридцать по улицам и улочкам, Люся поднялась в непримечательный внешне дом на восьмой этаж и через такую же непримечательную дверь попала в «Музей Трубы», он же — тайный бар.

— Позвольте! — поднял указательный палец владелец «Трубы», мужчина лет сорока с бородой в форме лопаты, в которую были симметрично вплетены три ромашки. Он стоял за стойкой, на которой было дизайнерски написано «Всем труба», и протирал стаканы. — Позвольте! Мы не бар! Здесь происходят дегустации лучшего алкоголя мира и свежайшего крафтового пива, домашнего и дикого — только для тех, кто понимает! А бар — что такое, в сущности, бар? Место пьянки, попойки, пошлости…

— А-а-а, — понятливо кивала Люся, присевшая на барный стул в виде дымохода и стратегически пригнувшаяся от раструба трубы, свисавшей с потолка. Такая же труба упиралась Бонифацию в шляпу, но тот, не обращая на это внимания, дегустировал что-то с названием «Пропажа 757». Люся сделала глубокий вдох и присоединилась к тем, кто понимает.

Часа через два она поняла очень многое и готова была понимать дальше, но Бонифаций, залив в себя очередное нечто с названием «Горячая страстная улитка», решительно поднялся со стула и бесцеремонно сдёрнул Люсю за собой:

— Экскурсия!

— Ох, — вздохнула Люся, но послушно выползла на свежий воздух. На душе у неё было весело и пьяно, город Краснопуповск резко набирал очки.

— Еда! — перечислял Бонифаций, хаотично размахивая зонтом одной рукой, а второй придерживая норовящую уйти в клумбу Люсю. — Вода! В смысле — питье! Да. Теперь что?

— Что? — пискнула Люся, обходившая лужу по куску сохранившегося бордюра.

— Культура!

— Культура была, — поправила его Люся, — арт-объект.

Он остановился. Затем продолжил:

— Тем более! Значит, что? Архитектура!

Ещё через неизвестно сколько времени солнце начало подумывать о закате, Люся начала трезветь, а Бонифаций вывел её к заброшенному зданию в крапивных кустах. Понять изначальную сущность его уже было нельзя — все три этажа изнутри и снаружи выглядели так, словно именно тут проходил финал на лучшее граффити мира. Снаружи зеленоволосый Джокер, оскалившись, смотрел на огромного Чеширского Кота, плывущего над игральными картами, которые на проверку оказались оконными проёмами третьего этажа. Ниже вор с мешком денег забирался в окно, спасаясь от разъярённого Скруджа. Внутри одну из стен полностью занимала балерина в полумаске, перламутровой пачке и с катаной, а одна из комнат была настолько чёрно-белая, что было неясно, где кончаются стены и начинается пол или потолок. Это была обманка, иллюзия, игра со зрением и восприятием, как и пол с реалистичными трещинами и провалами — реалистичными настолько, что Люся, всё понимая умом, всё же обошла глубокую яму, на дне которой поблескивали жестяные банки колы, по стеночке.

— Как книжки! — неожиданно сказал Бонифаций, тыкая зонтом в оконный проём, где виднелся кусок мусорки у березки. — Раньше были популярны. Если долго смотреть в одинаковые узоры, увидишь картинку.

— Стереокартинки, — подсказала Люся. У неё тоже были такие, но к чему он это сказал, она не поняла. Из-за этого она немного почувствовала себя глупой, а ей это не нравилось. А из-за остатков спиртного в организме не понравилось ещё сильнее, так что она повернула на выход — ну или туда, где, по её представлениям, он был.

Там играла гармонь. Люся похлопала ресницами.

— Пляшут! — настиг её Бонифаций и поправил шляпу так, что она слегка съехала на одно ухо.

Действительно, плясали. В самом неподходящем для этого месте, на зарастающем травой пустыре перед заброшенным зданием, со стены которого таращился Ленин в костюме киборга и с джедайским мечом наперевес. Плясали бабушки, их внуки и внучки и пара бодрых дедушек; конец пустыря отвоевали подростки на скейтбордах. Солнце кралось, кралось и, наконец, стало забираться за ветки деревьев, отчего вся сцена перед люсиными глазами окрасилась в ярко-оранжевые тона. Гармошка смолкла, бабки, уморившись, разошлись; и тут стоявший сбоку паренёк, похожий на старательного студента-первокурсника, вытащил саксофон и заиграл, медленно и красиво, словно выступал на сцене в каком-нибудь ресторане во фраке и галстуке, а перед ним под медовым светом люстр в объятиях кавалеров изысканно покачивались дамы, поблескивая в такт украшениями.

Эта картина так заворожила Люсю, что ей стало обидно возвращаться к реальности: танцевали толстые тётечки в цветастых блузах, редкие лысеюще-плешивенькие дядечки пропитого вида, танцевали дети, подпрыгивая бодрыми козликами, бабушки, покачиваясь в объятиях друг друга, а в ещё одних объятиях перетоптывался с ноги на ногу дед в видавшем виды пиджаке. На всё это падали полосы оранжевого света, пока деревья не начинали шевелиться, шелестеть, и тогда полосы начинали виновато путаться под ногами и лезть в чужие причёски. Пахло весной и немного лаком для волос — это рядом с Люсей остановилась отдышаться дамочка лет пятидесяти с причёской из модного лет тридцать назад журнала «Работница».

— Хорошо! — с чувством сказала она, когда саксофон замолк, и захлопала. Люсе были видны пятна пота у неё под мышками и поехавшая петля на чулке. Чулки к тому же были чёрными и надеты под босоножки; но не успела Люся проникнуться собственным превосходством в области стиля, как дамочка деловито потопала в центр и, выхватив плюгавенького мужичка с козлиной бородкой, стала покачиваться из стороны в сторону. Снова плавно, тягуче заиграл саксофон.

— Ерунда какая-то, — пробурчала под нос себе Люся. Бонифаций глянул на неё из-под шляпы:

— Да?

— Да, — отрезала Люся. — Где «Бухгалтер, милый мой бухгалтер»? «Три кусо-че-ка колбаски»? Откуда тут саксофон?

Бонифаций на это лишь хмыкнул. Лицо у него было довольное.

— Знаете, я, наверное, пойду, — сказала Люся. — И времени много.

— Как скажете, — согласился Бонифаций и повёл её к остановке. Солнце поблескивало на его кудрях, пока он раскланивался со всеми по пути через пустырь. Люся хмуро обогнула дамочку с причёской и стрелкой на чулки; в спину неслись бархатные, завораживающие звуки.

На остановке Бонифаций джентельменски предлагал её проводить, Люся вежливо отказывалась; наконец приехал вздрагивающий и пропахший бензином автобус и Люся забралась в него. Кондуктор отсчитывала ей сдачу и отрывала билет от связки на поясе, а Бонифаций уходил обратно, где всё никак не начинала играть гармошка. Тоска невнятного происхождения окутала Люсю и никак не желала исчезать, хотелось не то найти снова «Трубу» и напиться, не то задружиться с китайцами и снимать «арт-объекты», не то выскочить, вернуться…

Но где она, а где причёски времён «Работницы», вздохнула Люся про себя, вышла на почти что правильной остановке, доползла до гостиницы, собралась и бодрым шагом потащилась на вокзал. В поезде ближайшие соседи её не объявились — отлично, до следующей остановки есть целый час, чтобы закончить статью о славном городе Краснопуповске.

За следующий час она не написала ни слова.

Ночью снова лежала без сна, за окном пролетали деревья, дома, переезды, фонари и станции; в голове часам к четырём начал возникать текст, сам, из ниоткуда: «Есть на свете такие города, как книжки…». Она достала телефон, стала лихорадочно записывать, пытаясь не промахнуться пальцем в темноте, не упустить ни одного слова. Когда записала, поезд остановился на станции, и она отодвинула кусок занавески, уткнулась взглядом в совершенно пустой пейзаж из темноты, платформы, жёлтого света фонарей и темноты за ней.

Это будет мой текст, подумалось словно где-то извне. Как будто голова Люси была всего лишь приёмником, к которому пробился инопланетный сигнал. Это будет мой текст, и я никому его не отдам, разве что когда-нибудь приеду и прочитаю Бонифацию, хотя даже не знаю, где он и как его зовут. В нём, в этом тексте я буду танцевать под саксофон на пустыре; буду фотографировать лужи, смотреть на волосы Бонифация, учить китайский, сидя на дымоходе и рисовать музыку на свободном куске стены с размашистой подписью Pokryschkina в углу.

А путеводителю об этом знать нечего.

И утром — уже после закрытия туалетов, после того как отнесла постель проводнице, когда поезд плавно притормаживал на каких-то лишних Москвах вроде Товарной и Сортировочной, Люся спешно дописывала в «Краснопуповск_черновик» ещё один, последний абзац.

Content

Поезд приходит в город N
Сборник рассказов

Письма Монтане Алиса-Наталия Логинова

За того парня Дина Идрисова

Ярославль — Швейцария Анна Раднева

Шёпот старого города Юлия Митина

Девочка и попугай Анастасия Бушмакина

Письма Полина Одинцова

Я кое-что потеряла Алёна Гапак

Ока Анна Раднева

Cон на краю тумана Юлия Митина

Краснопуповск_черновик Алиса-Наталия Логинова