День длиною в 10 лет

Роман-мозаика. Часть 1

Степан Лукиянчук

© Степан Лукиянчук, 2018

ISBN 978-5-4493-0306-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть 1. В параллельном мире

Глава 1. Две реальности

Об Интернете я вообще знал тогда только по слухам. Я «там» никогда не был. Конечно, были в голове некоторые представления о том, что он из себя представлял, но эти представления были весьма туманными.

Как-то мне посчастливилось прочитать одну очень любопытную книгу о том, каким образом можно заработать деньги в Интернете. В этой книге много чего было непонятного и запутанного для меня. Однако эта книга увлекла меня не хуже приключенческого романа, потому что в ней мне приоткрывался новый, чуждый, но такой притягательный своей бесконечностью мир Интернета.

В начальных главах книги читателя знакомили с какими-то платёжными системами, банкоматами, терминалами… Я в этих вещах мало что понимал. Но мне повезло!.. когда-то я видел настоящий «живой» банкомат. И даже снимал с пластиковой карточки деньги. (Я временно жил тогда в областном центре, а подружка работала в филиале одного крупного банка финансистом и получала зарплату на карточку). Значит, примерно, представление о том, что такое банкомат, я имел. А вот что такое «платёжный терминал»? Конечно, догадаться могу. Вот и определение из книги «выудил»: «это технический комплекс, обслуживающий приём платежей от физических лиц в режиме самообслуживания». То есть тогда я для себя так уяснил, что «П.Т.» — платёжный терминал — это штуковина, в которую можно загружать деньги и оплачивать различные услуги, а деньги оттуда снять нельзя. У меня возник вопрос: не проще ли в таком случае совместить этот терминал и банкомат (хотя бы можно было сэкономить на оборудовании)?

В каком-то из модных журналов я наткнулся на рекламу нового планшетника. Реклама утверждала, что благодаря помощи специальных новшеств, автосёрфинг стал более удобным. Автор книги о заработке в Интернете утверждал, что автосёрфингом можно заработать какие-то деньги. Помню, тогда у меня снова возник вопрос: почему люди не используют возможность подзаработать практически дармовые деньги? Ха-ха, как бы не так!

Также из книги мне интересно было узнать о таких вещах как копирайтинг, спичрайтинг, рерайтинг, фотосток, киберскотинг, тайпскотинг и ещё там какой-то «скотинг». Эти виды заработка в Интернете мне показались более достойными интересными и реальными, нежели чем странный и непонятный сёрфинг по неспокойным волнам глобальной сетевой паутины. Я узнал о «скамах» и «спамах». Я часто слышал эти слова по телевизору и из журналов, но до того времени в толк не брал, что это такое.

Я целыми днями ходил с этой книгой, читал её тёплыми вечерами, сидя на скамейке и даже по ночам лёжа на кровати в свете уличного фонаря. Многие люди видели этот, ставший моим спутником под мышкой, бумажный переплёт. Стали интересоваться, что я читаю с таким увлечением. Большинство интересовалось из праздного любопытства, потому что видели странного человека со странной книжкой в руках, который (подозрительно!) по ночам, когда все нормальные спят, предпочитал сидеть в коридоре на корточках и читать.

Все же я дал почитать мою книгу всего лишь двум людям, которым доверял более всего. Позже я спросил их мнение о прочитанном. Впечатления одного из них вряд ли будут интересны. Он прочитал книгу без особого вдохновения, только с одной целью, чтобы скоротать унылые вечера и отвлечься от удручающей реальности. А вот впечатления другого были намного «цветастее» и обильнее. Мне было интересно на досуге с ним о книге поговорить (это было на работе во вторую смену). Мне понравилось, что он получил от чтения просто огромное удовольствие, вследствие этого беседа была оживлённая и даже вышла за рамки обсуждаемой темы.

На каких размышлениях подловил я себя за время нашей беседы? Первое, что пришло в голову — мысль о том, что, должно быть, мир сильно, сильно, сильно… сильно изменился. Странно, мне кажется, что прошло какое-то время, но не столько много, чтобы мир изменился до такой степени! А это ведь так. Если бы вы видели, как я удивлялся и восклицал, когда очередной «заехавший» сюда земляк, рассказывал мне об изменениях, произошедших там, в родном краю! Как меня поразила новость о том, что повсеместно устанавливаются банкоматы, а двери в подъездах стали железными, с электронным ключом. А это слово — «домофон» — теперь он установлен практически в каждой квартире! Это невероятно! Я его слушал, и мне было жутко обидно, что о таких вещах я узнаю от постороннего человека, а не вижу собственными глазами. Множество было мыслей. Но разговор-то теперь совсем о другом!

После прочтения книги в голову пришла ещё одна любопытная мысль. Мне едва ли по силам будет объяснить её. Но постараюсь кратко. Жизнь свободных людей невероятно отличается от жизни людей, вольно или невольно ограниченных в своей свободе. Вроде бы и живём в одно время, в одном месте, при одной и той же власти и т. д. Жизнь отличается, и в то же время похожа для этих групп людей ровно настолько, насколько схожи характеристики двух параллельных линий. Зеки и свободные живут в одно и то же время, но в разных информационных полях. Например, улучшилось питание, перестали закрывать в клетки, не стали бить дубинками-шокерами на вахте — в общем, любые улучшения — и для зеков это великий прогресс. Установили таксофонный аппарат, придумали видеопереговоры — это прорыв, прогресс для заключённых (если, например, взять во внимание, что ещё во второй половине 90-х в некоторых исправительных учреждениях люди недоедали и были бы рады даже четвертинке той похлёбки, которую дают заключённым теперь!) Для осуждённых это невероятная гуманизация!

В то же самое время на свободе прогресс тем более не стоял на месте. Но шёл он вперёд иными темпами (естественно, быстрее) и вроде бы параллельно, но всё-таки иначе. Получается кошмарный разрыв между этими «мирами». То, что для «одного мира» естественно, и, можно сказать, не имеет актуальности, для другого «мира» чуднО, необыкновенно, поразительно, потрясающе! Всё бы ничего, если бы при таких различных условиях жизни люди были бы отлучены от нормальности на короткий промежуток времени. Отлучение происходит на года! Если оступившийся провёл за решёткой больше пяти лет, то он вынужден представлять эту жизнь на свободе, судить о ней мерками пятилетней давности.

При освобождении, думаю, ему придётся тяжело и сложно будет осуществить переход из одного «мира» в другой. Утрачены прежние связи, знакомства, социальный статус, навыки, а главное, забылся опыт нормального общения: вместо «рыкания» и «гавкания» — «здрасьте» и «будьте любезны». За годы у осуждённого изменились интересы, ценности, появился страх, недоверие, появились другие методы достижения целей. В обыкновенном смысле он перестал себя уважать, потерял уважение людей, получил социальное «клеймо» — зек, которое не смоется и будет преследовать его всю оставшуюся жизнь. Люди будут принимать и мерить его по «одёжке» преступника, и всегда найдутся те, которые не пустят его в своё общество, будут презирать, не подадут руки. Зек навсегда для них останется презренным человеком, человеком второго, третьего… сорта. Это факт. Наверняка, поэтому многие из зеков возвращаются обратно в свою среду. Потому что хотя бы здесь будет общество, которое не преследует по выше названным причинам. В колонии этот человек, по крайней мере, занимает свою определённую нишу, определённый статус. И презрительное на свободе слово «зык», в понимании здешних обитателей наполняется конкретным смыслом и произносится с определённым уважением: « мы зеки» — то бишь, не то чтобы как сыр в масле катаемся, но объединяемся в совершенно конкретное сообщество людей по несчастью. А пока «бывший» находится ещё на свободе и если, к несчастью, рядом с ним нет человека, который мог бы его поддержать, то его мало-помалу стаскивает с прямого пути на обочину нормальной жизни. Естественно, что он старается обрести себя в той среде, которая его не клеймит и не отталкивает.

К сожалению, способы унижения и наказания в нашем государстве развиты очень сильно, но совершенно не отлажен механизм исправления, перевоспитания, возвращения «отлучённого» в нормальную среду. Как бы ни хотелось обратного, обществу всё равно придётся принимать (хоть на время) отбывшего наказание. Так как по преобладающему мнению общества, «зеки бывшими не бывают», его при первой возможности пытаются упрятать за колючую проволоку, и если где-то что-то произошло, как правило, первым тычут пальцем именно в этого «маргинала». Поэтому по-настоящему перевоспитывать зеков никто не собирается, кормят плохо, лечат плохо. Государству они нужны голодные, больные и тупые. Например, помнится, вышел указ по нашему Управлению, запрещающий пропускать в передачах какую бы то ни было литературу (?). Разрешалась только та литература, которую через магазин выписал сам заключённый. Откуда зеку достать деньги на книги? При неофициальной зарплате в месяц после всевозможных вычетов 300—400 рублей?! Обеспеченных заключённых здесь мало.

К чему я такую беседу развёл? Какова мораль? «Не садитесь, детки, в тюрьму!..» — не только это. Создаётся колоссальный разрыв между «тем» и «этим» миром. И порой преодолеть этот разрыв удаётся не всякому желающему, обрести наконец покой и нормальную жизнь. Живём в одно время, можно сказать, почти бок о бок друг с другом, но совершенно по-разному. Узнавая об изменениях, происходящих на свободе, я, ей-богу, чувствую себя здесь неандертальцем!

Глава 2. Подневольный подъём

Ужасный до омерзения звонок пронзительным буравчиком врезался в оболочку моего подсознания и заставил моё «Я» вновь вернуться из сказочной страны грёз в унылый, опостылевший, пугающий своей чуждостью мир. В мир, где жесточайшее уныние граничит с отчаянным весельем, любовь к неодушевлённому — с ненавистью к ближнему.

Самая, наверно, тяжкая мука для любого заключённого — подневольный подъем. По крайней мере, это было мукой в данный момент для меня. Немыслимо даже вообразить, что за триста шестьдесят пять дней в году подневольный испытывает это ощущение ровно триста шестьдесят пять раз. Причём для большинства это продолжается не год, не три и не пять.

Однако подъём! Нужно встать, заправить до проверки кровать, чтобы после неё обратно в отряд больше не возвращаться. Открываю глаза, где-то посередине груди щемящее чувство страха, тревоги и озлобленности на всё вокруг. Я упорно не хочу подниматься, глаза сами собой закрываются.

Сейчас бы натянуть на голову одеяло, свернуться эмбрионом и обратно в страну грёз, пока дверь туда окончательно не захлопнулась. Но этот дикий неприручаемый пёс-страх уже караулит меня возле заветной дверцы и его оскал вгоняет в меня тревогу. Усилием воли я открываю глаза, разгоняю дымку перед глазами, усиленно хлопая ресницами.

Какой страх? Чего, в моем, откровенно говоря, и так незавидном положении можно бояться? Да в том-то и вся «чудаковатость» ситуации: чем больше я теряю, тем сильнее боюсь потерять ещё больше. Тревога, что из-за своей расслабленности я окажусь в более худшем положении. Хотя куда хуже? В этом смысле гораздо спокойнее не выделяться из толпы, из общей массы таких же, как и я зеков, заключённых. Лишнее замечание, рапорт от администрации ничего хорошего не принесёт в этой жизни — только проблемы, а я их не хочу.

Быстро скидываю одеяло, подушку, простыню, распрямляю матрас, заправляю простыню, сверху одеяло и ещё одну простыню — заправка «набело» — закидываю и прихлопываю подушку — всё, готово! Натягиваю брюки и куртку, «феску» на голову, ноги в ботинки и вон из секции. Пока иду, охватываю взглядом отряд. Люди ещё ходят туда — сюда, значит не последний — и слава Богу!

Выскакиваю на улицу — солнца нет, небо пасмурно и предатель ветер. Что же, в самом деле, за наказание такое!? В этом году ещё лето не видели — то дождь, то ветер. Всю зиму мечтаешь, что летом, наконец, отогреешься — фиг там, вернее, тут! Ещё какое настроение по утрам — не прибить бы кого по неосторожности.

Ага, вот и голос по радиорупору сухим треском объявляет проверку: «Внимание, объявляется проверка. Старшим дневальным построить отряды в локальных участках». И всегда одно и то же — тоска! Люди строятся в шеренги и смолят, смолят. Не покурить между подъёмом и поверкой — это как чего—то недополучить. Покурить — это пайка положняковая! Покурил — и можно стоять.

Вот как раз гимн заиграл. Стою, зеваю каждые пятнадцать секунд. Меня то потряхивает, то пошатывает, подтанцовываю под «музычку» — знобит, значит. Свет немил. Ещё бы он мил был, когда смотришь сквозь призму остекленевших глаз с опухшими до красноты веками. Я не знаю, до какой степени они у меня опухли и покраснели, но, разглядывая людей вокруг себя, делаю неутешительный вывод.

Над зоной завис гул сотен охрипших голосов. Помню, в первый раз меня это бесконечно поразило. Тогда я только-только поступил в отряд после распределения в карантине. Моя первая утренняя поверка, этот гул и не прекращаемый чахоточный кашель то тут, то там. На свободе, когда освобожусь, этот момент будет одним из множества воспоминаний о годах, проведённых в неволе. Маленькая поправочка — если освобожусь…

А, вот и проверяющий шагает. Первые ряды вытянулись в «струночку», второй уже слабиночку даёт — и так по убывающей до самого до пятого. Вот почему люди «почтенные», в здешнем понимании, не хотят вставать в первый ряд — чем дальше от него, тем вольности больше. А где же я стою? Да где придётся, мне всё равно. Значит, я не почтенный человек? Конечно, нет, откуда взяться чести, коли здесь сижу. Честь у меня суд отобрал — оставил только одно номинальное человеческое достоинство.

Идёт капитан, в полусогнутой руке дощечка для подсчёта, которой он мерно отсчитывает ряды: пять, десять, пятнадцать, двадцать… считает, считает. Остановился, задумался на мгновение и приступил к записыванию цифр, что диктует ему старший дневальный. Удивительное дело наблюдать за поверяющими. У каждого из них свой манер, свой неповторимый стиль, поведение. Из всего этого можно сделать предварительные выводы о характере каждого. Какой-то у заключённых вызывает ропот и негодование, а какой-то, наоборот, одобрение. «Хорошего» капитана мы приметили ещё издали. Наше настроение немного улучшилось — нудная проверка пройдёт быстро.

Смотрю в след удаляющемуся капитану. За решёткой сижу уже не первый год. Информация из того «потустороннего» мира всегда в цене. Особенно если её несут живые люди, свободные люди. Вот, идёт он — капитан — шагает себе с дощечкой в руке. Что ему до нас смертных? Сытый голодного никогда не уразумеет — восприятие реальности совсем иное у обоих. Его дома ждут любимая жена и дети, в гараже стоит машина, за окном хозяйство, свои заботы, проблемы, радости, утешения, а самое главное — он свободный! Он сам вправе распоряжаться собой, собственным временем, в его воле самому планировать и распределять свою жизнь. В глазах рядового заключённого он, как минимум, на ступеньку стоит выше по социальной лестнице, потому что обладает таким бесценным даром, которого лишены мы — СВОБОДОЙ!!! Поэтому так интересно человеку несвободному наблюдать за человеком вольным. При отсутствии личной жизни хочется, хотя бы в грёзах, хотя бы миг пожить его жизнью, чтобы вспомнить собственную. Но только ненадолго — это засасывает как наркотик и при пробуждении (а пробуждение обязательно случится) велика вероятность впасть в тягчайшее уныние от печальной действительности.

На первом году «отсидки» моё внутреннее «Я» ещё отождествляло себя со свободой. Теперь, к сожалению, это не так. Чувствую, что изменился, адаптировался к стрессовой ситуации — так сказал бы психолог. Есть в этом что-то хорошее: нервная система набила себе шишки, они загрубели. Облеклась моя душа в некоторое подобие толстенной скорлупы, чувствительность к душевной боли понизилась. То, что меня могло морально травмировать на свободе, теперь воспринимается как рядовое событие. Таков уж инстинкт самосохранения, заложенный в нас Богом, иначе нервная система не выдержит нагрузки и человек сойдет с ума.

Своеобразное окаменение души, сердечное нечувствие вместе с анестезирующим действием даёт и побочный эффект: мы лишаемся возможности полноценно чувствовать и переживать, трезво оценивать происходящее вокруг. Под давлением ситуации становимся грубее, черствее, и на этом своеобразно удобренном поле взращиваются и укрепляются низменные пороки. Имена им: гордость, тщеславие, самолюбие. Эти паразиты способны в корне загубить такое определяющее, делающее человека человеком чувство как совесть.

Однажды я читал про одного оптинского монаха, нашего современника, замученного каким-то сатанистом в 1993 году. Мне в память глубоко врезались сказанные им слова, поразившие меня своей правотой: «Тюрьма — тот же монастырь, только в монастыре учат смирению, а в тюрьме — гордости и тщеславию». Я совсем не хочу сказать, что методы воздействия и исправления оступившегося человека в современной российской пенитенциарной системе уж очень печальны. Проблема не в самой системе, а в особенности восприятия человеком такого безутешного состояния, как несвобода. С ним невозможно примириться, к нему можно только привыкнуть. Подобное привыкание и есть начало личностной ущербности.

Самое простое — привыкнуть, но совсем другое дело — не смиряться. Несвободный человек всё-таки даже при условии поражения прав стремится раздвинуть пределы этой несвободы. На помощь приходит сама система приёмами взыскания и поощрения. Будешь лоялен режиму, будешь выполнять неукоснительно все законные и незаконные требования администрации, то получишь послабление в содержании. Всё это прекрасно! Но закон сух, беспристрастен, неумолим и, к сожалению, бывает, слеп. Недаром Фемида — богиня правосудия, олицетворяющая собой это самое правосудие, с повязкой на лице. Она ничего не видит! Она слепа и не видит, как располагаются тарелочки на её весах. Фемида беспристрастна, неумолима, но слепа… Кто же тогда подсказывает ей правильное решение, как рассудить? Да тот же, кто берёт незаслуженное право на себя вершить судьбы человеческие не по совести, не по справедливости, а единственно в угоду себе, чтобы самому легче жилось. Пачкать грязью и презирать других, чтобы не видно было собственной нечистоплотности. Со стороны вроде как присутствует порядок, а на самом деле открыта спекуляция на человеческой совести. Собственно, подобное — не открытие, то же самое встречается на свободе. Зона — это маленькое государство в государстве со своими сословиями и рангами. Зона — это правдоподобная карикатура на «большой мир». Она небольшая и здесь всё видно и понятно лучше, чем «там». Люди пытаются ослабить оковы, сохранить достижение, развить успех, зачастую энергично шагая «по головам».

Вот, наконец, сухой треск по радио известил: «Проверка окончена». Опять тот же гул, гул облегчения прокатился по жилой зоне. Локалки ожили, засуетились. Кто-то вновь закурил, кто-то побежал в отряд ставить крепкий чай. Через несколько минут завхозы построят отряды и поведут в столовую, а потом развод на работу. Вот так и начинается день для обыкновенного зека. Философия философией, а естество требует своё — кушать-то здесь всегда хочется.

Глава 3. Первый рабочий день

После завтрака остаётся всего несколько минут, чтобы побыть в отряде, не забыть захватить необходимое перед тем, как дружной стройной толпой выдвинуться на развод.

Задребезжал звонок, дневальный ходит по секции, поторапливает замешкавшихся на работу. Мы выходим за пределы локального участка, строимся в колонну. Ждём нашего завхоза Андрюху. Он выходит, оглядывает нас оценивающим взглядом. «Так! Пошли что ли?» — это не вопрос, а утверждение — и мы топаем молча туда, где ещё пара сотен таких же подневольных ожидают, когда их выведут на работу из жилой в промышленную зону.

Стоишь руки в брюки, то ли от холода, то ли уже по привычке. Вдруг толпа заключённых оживилась: начали запускать! Опять в колонну и тройками отделяемся от строя, протискиваясь в узкую железную дверь зелёных ворот. Я знаю: там за этой дверью, проржавевшей и скрипучей от времени, начинается «промка» — вроде бы та же самая зона, но всё-таки несколько иная. «Милиция» (так завсегдатаи здешних мест, привыкшие к искажению всего окружающего, величают совершенно неконкретно сотрудников учреждения) здесь либеральнее относится к осуждённым. Грозный кулак администрации, жёстко контролирующий поведение зека в «жилке», в промышленной зоне несколько разжимается. «Промка» — ограниченная режимная территория исправительной колонии со всеми необходимыми производственными и бытовыми объектами.

В воспоминании остался первый день моего появления на работе. Я шёл вместе со всеми зеками и с удивлением вертел головой по сторонам, подлавливая себя на совершенно безумном ощущении, как будто бы я в самом деле нахожусь не в заключении, а на обыкновенном гражданском объекте. Осуждённые, сколько я уже смог для себя отметить, здесь держали себя вольготнее. «Если убрать заборы с колючей проволокой, вышки, локализованные участки, то никогда и не подумать, что это территория исправительной колонии!» — думал я. Промка показалась мне довольно обширной. Пройдя по дороге метров с сотню, мы взошли на небольшой пригорок, с которого открывался вид почти всех производственных объектов. Я увидел несколько зданий различных цехов, котельную с огромной трубой, уходящей шпилем в небо. Кругом огромные штабеля леса, горой возвышающиеся над всей промкой, и тонкую нитку транспортёра, который, громыхая цепями, напружено тянул кругляк деловой древесины с нижнего склада на переработку в лесопильные цеха.

Нестройная гурьба заключённых, взобравшись на пригорок, начала разделяться на стайки и рассасываться по цехам. Окликнув меня, несколько растерявшегося с непривычки, мужики из моего отряда показали мне куда идти. Мы зашли в деревянную избу — бытовое помещение. Это помещение все называли по-своему ласково — «биндяк», «биндюжка», «биндюга» — в общем, место, где работяги переодевались, пили чай и отдыхали, когда выдавалась такая возможность. Под той же крышей сбоку был оборудован пристрой для душа, где в конце смены нужно было принять душ. Почему именно «нужно» было? Потому что после рабочей смены работники были покрыты смесью копоти, алюминиевой пыли и мазута. Но и душем, в привычном понимании этого слова, я бы тогда, в первый раз, не смог бы назвать это сооружение: никаких кабинок, никаких разделительных перегородок. Просто четыре стены, дверь, которую надо было открывать только пинком, ржавые трубы с продырявленным набалдашником вместо лейки, склизкий бетонный пол и плафон над головой с тусклой лампочкой.

В биндюге работяги быстро рассредоточились по своим обжитым местам. У каждого было своё личное место, свой святой уголок, хозяин которого ревностно отстаивал не только пядь своей территории, но готов был пуститься в драку за каждый сантиметрик своей собственности. В колонии, где правила требовали общежительный образ жизни, любая собственность ценилась высоко и возводилась в ранг «святого». Даже сапоги на батарее где попало не поставишь сушиться — обувь будет немедленно выдворена на улицу, либо изрезана заточкой или ещё чего похуже и погадливее.

Я зашёл в бытовое помещение самый последний, остановился посередине. Я уже знал это трепетное отношение зеков к насиженному, поэтому не торопился занимать место. Я внимательно оглядел комнату. Она была разделена на несколько самодельных перегородок. За каждой перегородкой стояла небольшая зачучканная тумбочка, а к стене прибиты незатейливые полочки, где располагалась нехитрая утварь. Впритык к большому и единственному окну была выложена невысокая кирпичная печечка, из которой тянулась железная труба и, выгибаясь, выходила прямо в форточку. Работяги переодевались, шумно переговариваясь или бранясь друг с другом, но искоса внимательно наблюдали за мной, что я буду делать дальше, а вдруг я облажаюсь и займу чужое место. Вот вам и цирк, и юмористический концерт, а может даже, если подфартит, и бесплатный триллер-боевик. В зоне мало развлечений, поэтому стать свидетелем драматической, душераздирающей передряжки, даже самой мелкой и незначительной, желает стать каждый. Особенно, если в главной роли жертвы выступаешь не ты. Это же весело — поглумиться над новеньким!

Моё затруднительное положение внезапно спас оклик.

— Эй, парень! — услышал я чей-то голос сбоку от себя. — Если хочешь, то иди сюда.

В небольшом закутке сидел пожилого возраста мужик. Он не переодевался, он, по-видимому, никуда не торопился, ни с кем не ссорился и не разговаривал. Он сидел в закутке один и неторопливо заваривал себе крепкий чай. Я зашёл к нему за перегородку и присел на лавку напротив.

— Здорово были, бать! Меня Коляном звать, а погремухи не имею. («погремуха» — кличка [жарг.])

Он посмотрел мне в глаза в первый и последний раз за этот день. В его взгляде не было ни интереса ко мне, ни сочувствия, ни неприятия, ни участия — в этом взгляде не было ничего, только одна усталость и обречённость.

— Анатолий, — он пожал мне руку, — Чифер будешь? — не дожидаясь ответа, Анатолий подал мне алюминиевую кружку, а другой рукой пододвинул ко мне по тумбочке конфету.

Мы с Анатолием чифирили молча. Потом, как это обычно делается, Анатолий достал из кармана пачку сигарет, и мы закурили. В колонии я тогда пробыл ещё только пару дней, поэтому, собственно, с «насущным» у меня были большие проблемы.

— Курить-то есть чего? — спросил Анатолий.

— Нет.

Он протянул мне пачку, которую только достал из кармана и сказал:

— Бери, у меня ещё есть.

Неожиданно в бытовку вихрем ворвался парень моего возраста или даже помладше.

— Кто здесь новенький?

— Я.

— Иди, тебя учётчик зовёт.

В кабинете учётчика Сергея, моего будущего непосредственного начальника, обстановка убранства меня совсем расслабила на некоторое время. Разговор сложился такой неформальный, непривычный для этих мест, что в моих глазах учётчик перестал быть просто заключённым, как и я. После жилой зоны, где, так выразиться, каждый метр перегорожен решётками, в кабинете Сергея я чувствовал себя, как будто пришёл устраиваться на «вольную» работу. Широкий стол, канцелярские принадлежности, картины на стене, кресло и даже диван, в углу стоял сейф с воткнутыми ключами — здесь совершенно ничего не напоминало зону строгого режима. Просто и без лишних слов будущий производственный руководитель растолковал мне сложившуюся ситуацию:

— У нас здесь, Николай, никто никого заставлять работать не собирается. Не хочешь работать — не надо мучить ни себя, ни других. Желающих работать достаточно и без тебя, поэтому в первый же день реши для себя твёрдо, пока есть выбор: мы работаем, и у нас не возникает друг к другу никаких претензий, или же ты отправляешься обратно в отряд. Пойди, осмотрись и скорее принимай решение!

Я отправился в цех, присматриваясь к необычной для меня обстановке. Огромное из кирпича, длиннющее помещение, как мне показалось в первый раз, было «накрыто» полукруглым деревянным сводом. На рабочих местах копошились люди. Работа, которую они выполняли, была для меня незнакома и интересна. Это был цех стальных сердечников. Он специализировался на выпуске алюминиевых кабелей, разных по толщине калибров. Примерно такие провода цепляют на высоковольтные линии или между фонарными столбами. По всему цеху стояли вытянутые в длину на десяток метров махины с вращающимися полыми цилиндрами, из отверстий которых просматривались подвешенные люльки с катушками проволоки. Когда я увидел вблизи включение этой установки, мне стало так страшно, что даже попятился назад. Пол заходил ходуном. Невообразимый грохот набирающей обороты многотонной «сигары», шум, свист, порывы нагнетаемого кручением воздуха вселяли в меня чувство, подобное смятению. А ещё я испытал чувство искреннего уважения к человеку, управляющему этой громадиной. Казалось, ещё чуть-чуть, и «сигара» (так в просторечии именовалась машина) соскочит с роликов и взовьётся под купол цеха, а этот парень, скрутчик по специальности, даже усом не вёл: как запрограммированный, он молниеносно выполнял неведомые мне манипуляции с пультом управления, бегал взад и вперёд по всей длине, действительно походившей своей выпуклостью на сигару установки, останавливал громадину, отстёгивал и вытаскивал из её полости одной рукой, хоть уже и пустые, но всё равно тяжеленные железные катушки, заправлял в люльки новые и снова работал, работал… Его умение, ловкость и мастерство приводили меня в восхищение!

Во всём цехе только три таких машины. Весь день я околачивался возле них, приглядывался, присматривался к работе скрутчиков, размышлял, прикидывал и, наконец, принял-таки решение, что хочу научиться так же споро управлять крутильной машиной, как и эти, ставшие мне симпатичными, люди.

В конце смены работяги пошли в душ смывать себя алюминиевую крошку, мазут и накопившуюся за день усталость. А я, устроившись на лавочке у стены цеха и поджидая их, схватывал, сколько возможно было взглядом, территорию промышленной зоны. Там вот высоченный кран крутится вокруг своей оси, перекладывая с одного места на другое тучные охапки брёвен. Около эстакады, зычно поругиваясь, плавает в топкой жиже чёрного древесного перегноя трактор-трелёвочник. Автопогрузчик, которым управляет уже знакомый водитель, вывозит из цеха упакованные в деревянную тару и готовые к транспортировке барабаны с километрами алюминиевого кабеля. После шумного цеха мне казалось, что на улице как будто замерла тишина…

Выглянуло из-за тучи последнее сентябрьское солнышко. Оно защекотало меня своими тёплыми, ласковыми лучами. Я закрыл глаза и на миг постарался представить себе, что тюрьмы — её нет, зоны — нет. Нет заборов, колючей проволоки, вышек, бдительно-придирчивых инспекторов. И, самое главное для меня, зеков тоже нет! Есть только мы, простые люди, не наказанные по всей строгости неумолимо-сурового закона, а вольные работяги какого-нибудь захолустного предприятия.

С силой потянув ноздрями остывающий вечерний воздух, я вроде бы как будто уже ощутил горький, но приятно-радостный аромат наступающей свободы. Древесно-кислый запах рабочей промзоны помог мне ещё больше утвердиться в этом фантастическом самообмане. Грудь моя вздымалась всё чаще и всё выше, сердце наполнялось ликованием восторга. Воображение медленно, но настойчиво отрывало меня от суровой реальности и уносило меня в вышнюю даль — туда, где инстинктивно угадывалось тёплое, хорошее, доброе, безмятежное… Я взволнованно твердил про себя: «Ещё, ещё, ещё чуть-чуть!» И вот пора! Резко и широко раскрыв глаза, я взглянул на всё вокруг себя уже по-новому. Мне захотелось ещё раз, ещё лишь только раз, может быть, последний, побыть немного свободным человеком. Захотелось почувствовать так, как только свободный человек может почувствовать, посмотреть так, как может видеть только он, порадоваться его счастьем! В груди сладостно заныло от нахлынувшего чего-то большого и глубокого. Да, всё так: нет тюрьмы, я свободен! Всё, что было прежде, только лишь жестокий дурной сон, который больше никогда не повторится!

Внезапно это благолепное видение резко оборвалось, потеряло свою силу и краску: какой-то человек, обнажённый до самых нескромных наколок, не стесняясь никого, выбежал из душевой, отчаянно бранясь изысканными тюремными словечками, выстреливая проклятьями в пустоту. Он пробежал мимо меня, даже не оглянувшись. То ли не заметил, то ли не захотел специально замечать какого-то засидевшегося на одинокой скучной скамейке такого же, как и он, подневольного человечка, наверное, с застывшим глуповато-наивным выражением в лице.

— Нет, — подумал я, глядя на удаляющуюся фигуру в наколках. — Всё-таки я в зоне…

А может быть, и вправду не стоит думать о былом? Под звуки траурного марша торжественно похоронить своё прошлое под толстым слоем пепла от сгоревших воспоминаний, смириться с судьбой незавидной, отчаянно-тяжёлой и начать жить, как Бог даст, как получится, ни на секунду, ни на мгновение не оглядываясь назад…

Глава 4. О работе и лошади

После первого рабочего дня много воды утекло. Дни тянулись, плавно складываясь в длинные однообразные месяцы, затем годы. Поработать мне довелось на многих производственных объектах колонии. Приходилось, и не раз, побывать в статусе безработного, сидеть месяцами в четырёх стенах, стиснув зубы выносить однообразие и унылость будничного барака и каждодневно испытывать всю полноту «приятных» ощущений от проводимых режимных мероприятий. Хотя мои впечатления, скорее всего, были субъективными, потому что я был знаком со многими людьми, которые годами сидели в четырёх стенах, совсем не помышляя о том, чтобы добровольно выйти в промзону и начать трудиться.

Поразмышлять о работе? К этому виду человеческой жизнедеятельности каждый заключённый относится по-своему. Всё зависит здесь ровным счётом от того, что пытается высидеть за срок своего наказания осуждённый. В этом вопросе существует множество нюансов. Если у тебя маленький срок, плюс хорошая материальная поддержка с воли, сидеть в бараке не то чтобы в радость, но терпимо. Другое дело тяжелостатейники, большесрочники — люди, которым предстоит прожить на этом локализованном, изолированном клочке земли годы. А если ещё и поддержки из дома никакой нет, здесь можно вообще, как говорится, «зубы на полку положить».

Также многие заключённые идут работать за УДО или «посёлок» — это такая полумифическая сладкая конфетка от администрации, при помощи которой можно добровольно-принудительно заставить осуждённого работать. Одним из первых пунктов, при рассмотрении ходатайств об условно-досрочном освобождении либо о переводе на более мягкий режим отбывания наказания в колонию-поселение, стоит именно этот пункт — обязательное трудоустройство, наличие положительной характеристики с места работы и, соответственно, наличие благодарностей администрации за добросовестный труд. Но если ты хочешь работать и получать пресловутые благодарности с занесением в личное дело, ты должен будешь согласиться делать любую работу, на которую тебе укажут, не роптать на символическую заработную плату; в большинстве случаев, ты забьёшь на кошмарные условия труда, на грубые нарушения техники безопасности; ты обязан будешь держать рот на замке при заездах многочисленных шутовских проверяющих прокуроров, комиссий, инспекций и правозащитников, которые всем хором зачастую стремятся защитить или скорее оправдать действия администрации колонии, но не заключённых.

Эта конфетка о-о-очень сладкая! Мне известны случаи, когда зеки совсем не спешили приближать день своего освобождения (об этом как-нибудь отдельно поговорим).

Абсолютное же большинство сидельцев мечтает скостить свой срок, какой бы он ни был — двенадцать месяцев или 24 года. Следует сделать небольшую оговорку: даже если ты станешь «стахановцем» и будешь как проклятый вкалывать от зари до зари, это совсем не гарантирует тебе, в конце концов, преждевременную свободу. Вопрос «быть или не быть» решается администрацией исходя исключительно из «внутренних убеждений» и производственной выгоды, а не из степени исправления осуждённого.

Признаю, в колонии часто на моём пути попадались индивидуумы, для которых систематическое нарушение существующего порядка вещей являлось обыкновением, нормой. Реплика «украл, выпил — в тюрьму, украл, выпил — в тюрьму» из фильма «Джентльмены удачи» как нельзя точнее характеризует модель поведения таких людей. Зачастую это выходцы из неблагополучных, неполных семей, либо вовсе без «родины и флага», тюремная карьера которых началась ещё со спецшколы, интерната, «с малолетки». Шлейф их сроков с короткими перерывами тянется из далёкого детства сквозь безголовую молодость, далее ещё более глупую зрелость, и, в конце концов, незаметно перетекает в безвыходную, обречённую старость без каких-либо перспектив.

Описывая собирательный образ этого типа заключённых, я вспомнил карманника Васю. Это был маленького роста щупленький дохленький с некрасивым неправильным лицом паренёк, который прибыл московским этапом. Он непрестанно громко шмыгал носом на выдохе и вообще был какой-то дёрганый с заметно дрожащими руками (возможно, это было от нервов). Где он родился — непонятно, где жил и вырос — непонятно. Да он и сам вроде путался в этом вопросе: то он жил на Дальнем Востоке, то в Краснодарском крае. Последним местом его пребывания стала Москва, в которой он целыми днями ошивался на привокзальных площадях и в общественном транспорте, облегчая карманы и сумочки добропорядочных граждан. Он серьёзно считал карманничество своей профессией, но, по-видимому, безупречного совершенства в своей деятельности так и не достиг, так как периодически, в лучшем случае, был прилично побиваем своими разъярёнными клиентами, а в худшем — отправлялся по этапу отсиживать положенный срок. Его всё устраивало.

Ведение такого вот образа жизни было для него одним из способов заработать на саму эту жизнь. Неоднократные побои и тюремные срока воспринимались им как несущественные издержки когда-то уважаемой в криминальном мире профессии. Такие люди по собственной воле работать не станут — это идёт в разрез с их принципами. Так сказать, не для того «садились», чтобы за решёткой «пахать». Но иногда он выходил на работу в промышленную зону. Это случалось по требованию «отрядника» — начальника отряда, грозящего посадить Ваську в изолятор. Случалось, он выходил на работу по доброй воле, если ему удавалось устроиться на довольно простую работёнку во вторую или третью смену. Вася не задавался целью заработать, его привлекала возможность ежедневно ходить в душ и спать днём после ночной смены. Таким образом, он пытался избежать самого неприятного — утреннего подъёма, зарядки на морозе, проверок и унылой скукоты дня.

Антиподом — полной противоположностью Васьки-карманника был Анатолий — тот самый угрюмый на вид, неразговорчивый мужик из «стального». Есть просто тип мужиков по жизни, которые уважают труд и не любят без работы сидеть. О нём мне стало известно, что была у Анатолия семья: жена и дети взрослые. Правда за все годы к нему никто ни разу не приезжал на свидания, но письма и посылки Анатолий получал из дома исправно. Знаете, случается такое в жизни, когда оказался не в то время, не в том месте и не в том состоянии… Срок у Анатолия был немалый, более десяти лет, и Анатолия вполне можно было счесть особо опасным для общества (по закону так оно и было), но за все годы, сколько я его знал, я ни разу не увидел от него мерзкого, подлого поступка по отношению к другим заключённым. Не было у него и подобострастия перед блатными, не было у него и лизоблюдства перед администрацией. Он не искал себе в промзоне «тёплых» мест, не пытался плести интриги в попытке заполучить для себя более выгодное положение. Он просто работал, работал честно, действительно по совести, не обращая внимания на кипящие вокруг него страсти. Должен сказать, несмотря на свою внешнюю угрюмость, необщительность, чёрствость, внутри Анатолий был внимательным, сопереживающим человеком, который тем или иным образом, протягивал руку помощи нуждающемуся и делал он это просто, без корысти, без выгоды.

Припомнилась мне одна работа в промзоне. Целое лето и до середины октября я просидел в бараке, не найдя подходящее место. Начался отопительный сезон, и начальник отряда стал подбирать людей для работы в котельной. Желающих было много, несмотря на то, что работа была очень тяжёлой и вредной. Всех привлекало в этой работе то, что рабочим котельной полагалось дополнительное питание, и оплата труда считалась относительно неплохой в колонии. Работа оказалась, действительно, очень тяжёлой и очень вредной.

Котлы, которые грели воду, оказались обыкновенными паровозными котлами, вмурованными в фундамент (с тех самых паровозов, которые показывают в фильмах о войне). Мы обслуживали семь котлов, которые топились не углём, а брёвнами и древесными опилками. Котлы «жрали» невероятно много, поэтому от заправки до заправки котлов мы занимались только тем, что таскали на себе брёвна и подносили опилки в огромных коробах. Самая неприятная работа была заправка котлов. Главной задачей было максимально быстро загрузить печи, чтобы избежать потери температуры. Мы торопились, бегали бегом, закидывали брёвна в огромную пасть прожорливой печи, носились по залу, таская тяжеленные короба. Частенько приходилось залазить внутрь котла и поправлять брёвна, если не удавалось их поставить правильно длиннющим железным багром. Что-то было в этих котлах не так, потому что при заправке, когда была открыта дверца печи, дым и копоть выходили не в трубу, а прямо к нам в зал. Просто невозможно передать ощущения, когда на расстоянии двух метров ты не видишь из-за облака дыма своего напарника, а слышишь только его надрывный кашель, когда при каждом вдохе твои лёгкие разрываются болью изнутри, когда от копоти и дыма твоё лицо заливают ручьи слёз и соплей вперемешку. Когда становилось совсем невмоготу, мы выбегали на улицу сделать несколько живительных вдохов свежего воздуха, чтобы секунду спустя вновь вернуться в удушающий зал — котлы нужно заправить как можно быстрее, чтобы не потерять драгоценную температуру. Немногие выдерживали испытание таким трудом, поэтому текучка кадров была сильная.

Но шли месяц за месяцем, практически без выходных, практически на положении раба. Холод и работа на пределе сил дружно подтачивали моё здоровье, мои нервы. Дополнительного питания — дополнительного куска чёрного хлеба и половину миски безвкусной баланды — мне явно не хватало, потому что моё лицо осунулось, а тело высохло. Ни молока, ни положенных спецжиров мы в то время не получали. Остаётся лишь гадать, куда уходили положенные нам продукты. Люди бежали с работы, за это их сажали в изолятор в наказание и в острастку другим, потому что на их место не спешили приходить работать другие.

Вспоминаю, как стояли страшные сорокаградусные морозы. Работать на улице было невозможно. Через 10—15 минут лицо мертвело и теряло чувствительность. Из-за выдыхаемого воздуха ресницы и брови покрывались белым инеем, а в носу росли сосульки. Периодически приходилось вынимать руки из рукавиц и засовывать пальцы в ноздри, чтобы растопить ледышки в носу.

Наша котельная отапливала не только колонию, но и прилегающий к ней посёлок, где жили семьи сотрудников администрации. Из-за морозов полопались трубы и часть зданий посёлка разморозило. После того как в посёлке полопались трубы, их начали свозить в нашу котельную на ремонт. Привозили и лопнувшие чугунные батареи. Однажды полные сани, нагруженные этими самыми лопнувшими батареями, приволокла к котельной Манька. Сани были тяжёлыми. Возница сказал, что ему пришлось на горке соскакивать и подталкивать сани (через транспортерную ленту поверху проложен мост). Часть нашей бригады стала разгружать батареи. А я вместе с другой частью бригады грузил берёзовые «баланы» (брёвна) на вагонетку (потом её везут в цех и разгружают у котлов). Переводя дыхание, я иногда распрямлялся и смотрел на лошадь. Она стояла, потряхивала головой, косила на людей. От неё шёл густой пар.

Сани разгрузили, люди ушли в тепло. На улице осталась Манька и нас несколько человек, догружавших вагонетку. Вот этот момент мне запомнился. Я смотрел на лошадь, она смотрела на нас. Я подумал почему-то, что мы ей кажемся какими-то глупыми червяками, которые мёрзнут, копошатся, выкапывают из толщи снега рейки, обрезки досок, брёвна, таскают, возят куда-то зачем-то… Манька смотрела на нас как будто бы удивлёнными большими глазами, наблюдала и не могла взять в толк, для чего мы это делали.

…А я смотрел на Маньку и как будто бы ясно читал её мысли, настроение. Мы-то знали, что мы, осуждённые. Поэтому и мёрзли, и копошились, работали — выхода-то у нас нет, выбора другого нет. Я подумал о лошади. И так получалось, что и у неё выбора нет, и она об этом даже не подозревает. По сути, у нас с ней одинаковая жизнь — невольная. Только мы-то знаем, за что страдаем, а она — без вины виноватая получается.

Глава 5. «Голуби летят над нашей зоной…»

Незаметно пролетело лето. Палящий зной июльских дней сменила предосенняя теплота умеренного августа. Рыже-оранжевый оттенок наступающего вечера косыми лучами заходящего солнца запечатлелся на фасадах колонистских зданий. Угловатые тени резкими правильными очертаниями поползли по земле — день подходит к концу.

Откуда-то из-под крыши выпорхнула стая сизых голубей, обратив на себя внимание сотен осуждённых, выстроившихся в колонны по периметру — вечерняя проверка. Птицы, сделав несколько кругов над зоной, пролетели над нашими головами и, рассекая воздух шумным крылом, опустились посреди плаца. Пока я любовался полётом круживших голубей, в памяти всплыла известная каждому заключённому старая лагерная песня:

Голуби летят над нашей зоной,

Голубям нигде преграды нет.

Как бы мне хотелось с голубями

На родную землю улететь…

Наверное, не у одного меня, глядя на красивый полёт кружившей стаи голубей, зазвучали в голове слова этой песни. Струны гитарные, перебором, слышатся как будто наяву. Как будто невидимый исполнитель провёл по струнам сердца, и душа, вырвавшись из темницы бренного тела, воспарила ввысь, в голубое небо.

Я с интересом заглядываю в глаза других осуждённых. Мне хочется узнать, чувствуют ли они то же самое, что и я сейчас? Какие они разные — глаза — улыбающиеся, смеющиеся, с едва приметной хитринкой, озабоченно-блуждающие. Но встречаются и другие. Их больше — задумчивые, серьёзные, грустные. Меня интересуют эти люди. Взгляд неподвижный, чуть затуманенный, отрешённый. Они — и здесь, и вроде как бы нет — смотрят в землю перед собой или поверх барачных крыш, или на гуляющих суетливых голубей, которые только приземлились на плац.

Надо внимательно заглянуть в эти глаза: сейчас они не могут обманывать. Сознание человека не здесь: в глазах, как в зеркале, отражается тот мир, в котором пребывает его ум. Сейчас у него на лице нет той маски, которую он ежедневно вынужден на себя примеривать. А маска эта необходима, чтобы не допустить праздно любопытствующий взгляд окружающих внутрь себя, чтобы ненароком переживания, страхи, беспокойство, нечто дорогое, скрытое глубоко в святая святых сердца, не стали достоянием постороннего человека, который может осквернить, наплевать в душу — так бывало не раз! Зона — место такое — мерзкое.

О чём говорят эти глаза? Не нужно быть тайновидцем, чтобы понять — о свободе. Абсолютно каждый думает о ней — желанной, недоступной, утерянной. В неволе это слово способно пьянить. Больше всех может рассказать о свободе только тот, кто её лишён. Как просится, как рвётся душа туда, в другой мир, раскинувшийся за забором с колючей проволокой — в потерянный рай, прекрасный Эдем!

Но забор высокий мне мешает

И колючка в несколько рядов.

Часовые с вышек наблюдают,

И собаки рвутся с поводков.

Звучит, летит старая арестантская песня над лагерем, проникает, заглядывает в тёмные закоулки колонии… эхом откликается в душах заключённых. Не может не откликаться, не трогать пораненные сердца. Это тяжёлое переживание. Тяжёлое оно от того, что побывав мысленно на свободе, каждому из нас приходится вновь возвращаться в этот прОклятый удел, который послан судьбой. И каждый раз, возвращаясь раненым голубем, мои мысли, больно ударившись о землю, начинают вращаться вокруг одного: думе о прошлом, настоящем и будущем.

Преступление→ наказание→ исправление. В моём представлении — это краткая формула длинного, тяжёлого, тернистого пути, на который волей-неволей вступают люди, совершившие преступное деяние. Не всем, далеко не каждому удаётся преодолеть этот путь, пройти его до конца не прервавшись, не оступившись и не начавши это бессмысленное движение по заколдованному лабиринту заново. Помню, в школе задавали решать задачку, в которой человек выходил «из пункта А в пункт В». В ней обычно спрашивалось: с какой скоростью движется человек, за какое время преодолеет условленное расстояние и чему равно расстояние между двумя пунктами? Подумайте, не правда ли, условие этой задачи в какой-то степени напоминают условия нашей жизни? Поставленные вопросы очень походят на те, что приходится решать абсолютно каждому осуждённому, отбывающему наказание в тюрьме? Совершено преступление, наступает возмездие, но будет ли исправление конечным результатом наказания, не повторится ли всё заново? Сколько времени требуется человеку провести в неволе для того, чтобы осознать, что его путь в прошлом ошибочен, что он является источником его бед в настоящем и ведёт его к катастрофе в будущем? Вот и я загадал себе подобную задачку. Для меня она не простой бездушный математический пример — она задача моей настоящей жизни, от решения которой во многом зависит моя дальнейшая судьба. Я должен — сейчас — найти правильное решение, либо, рано или поздно, мне придётся решать эту задачку вновь и вновь до тех пор, пока я, наконец, не найду правильный ответ или до тех пор, пока возможность решать эти задачки не будет у меня отнята навсегда.

Судьба — слово очень поучительное. Его подлинный смысл люди потеряли уже давно. Его значение в современности туго переплелось с понятием слепого рока, случая, жребия. А оно оказывается совсем иное, нежели мы привыкли воспринимать. Судьба — Суд Божий! Если судьбинушка настигла в таком злачном месте, то, должно быть, на это имелись определённые причины и почти наверняка совсем неслучайные. Испытывая на себе судьбу — суд Божий — человек призван задуматься над тем, почему его жизнь превратилась в такую нежеланную, незавидную, полную скорбей?

Русское слово «судьба» по смыслу очень близко греческому слову «кризис» — суд в переводе. Из этого в свою очередь можно предположить, что все лишённые свободы, осуждённые на заключение, изоляцию, переживают некий морально-этический, духовно-нравственный кризис — судьбу — суд Божий. Человек находится на пределе, балансирует на тонкой грани, на чаше весов — это значит, что падать ему дальше некуда. Он теряет способность ощущать своё падение, перестаёт слышать голос совести, потому что он падает в бездну. Бездна — Без Дна — в ней отсутствует всякая мера, в ней нет ориентира на что-либо.

Решается участь человека. Замечательно, что судьба предана в руку ему самому. Именно от него во многом будет зависеть: упасть ли в пропасть — и пропАсть, либо остановиться и изменить суд о самом себе, миновать кризис, переменить судьбу. Времени в избытке — необходимо только желание и решимость!

Вечер за решёткой догорает,

Солнце тлеет, словно уголёк.

На тюремных нарах напевает,

Что-то напевает паренёк.

О многом поёт старая лагерная песня, и вариаций её существует множество, но сводятся они к единой идее: жизнь за колючей проволокой нелегка, отчаянна, уныла. Кому не посчастливилось пережить это на своём опыте, имеет смысл задуматься над тем, чтобы этот опыт не повторялся раз за разом, ещё и ещё.

Забыть этот опыт невозможно, да и не нужно вовсе. Но согласитесь, гораздо безопаснее вспоминать о кризисе, когда он уже миновал. Лучше знакомиться с лагерным фольклором на свободе, чем постигать заключающуюся в нём премудрость бытия, как говорится, на собственной шкуре. Нужно учиться ценить свободу. Наслаждаясь её обладанием, дышать полной грудью, радоваться тому, что однажды был сделан самый правильный выбор в жизни.

Вот о чём были мои мысли в этот тихий тёплый августовский вечер. Вот о чём мне поведали, приоткрыв свою глубинную тайну, глаза находящихся рядом со мной людей.

Резкий голос по громкой связи объявил об окончании проверки. От неожиданности испуганно вспорхнула стая голубей, унося на своих сизых крыльях грустную песню о неволе. Сделав круг над нашими головами, они скрылись, нырнув за крышу барака. Перебор звонко плачущих струн ещё как будто доносился с высоты медленно плывущих облаков.

«Голуби летят над нашей зоной…» — шепчу-пою я одними губами, вспоминая полёт моих голубей. Голубь — символ чистоты, добра, мира, незлобия. Птица, парящая над зоной — символ свободы. Невольный народ — не одно поколение, складывавший слова в слова, куплет за куплетом, вплетавший нить за нитью в общий саван из собственной судьбы, сочинивший эту песню, в образе летящего голубя заключил что-то очень конкретное, глубокое, смысл которого, я думаю, должен быть понятен каждому здравому человеку.

Глава 6. Открытые двери

Рано или поздно перед любым человеком, отбывающим наказание в местах лишения свободы, встаёт закономерный вопрос: что дальше? Ответ на него пугает и страшит неизвестностью будущего. Кто-то судорожно начинает искать решение в первые мгновения оглашения приговора суда, перед кем-то этот вопрос встаёт уже в колонии после отбытия какой-то части наказания. Подавляющая же часть осуждённых, почему-то, начинает серьёзно раздумывать над ним в считанные месяцы перед освобождением. Однако, даже более чем очевидно, каждому, находящемуся в исправительном учреждении, когда-либо придётся задуматься над тем: что делать дальше?

Мне довольно часто приходилось наблюдать одну и ту же знакомую картину: человеку до освобождения остаются считанные недели, дни… и его внешний облик, поведение коренным образом изменяются. Он был всегда приветливым, эмоционально ровным и общительным, но вот в последнее время стал что-то более замкнутым, озабоченным, каким-то раздражительным. Он тяготится обществом, стремится к одиночеству, уходит временами в самого себя. Опытные «сидельцы» безошибочно угадывают: «гонит» — скоро освобождается. Вроде бы радоваться нужно, как говорится, «дышать полной грудью»! А-н нет! Одним словом — «гонит».

В последние месяцы у меня появился хороший товарищ и собеседник (не хочу разбрасываться словом «друг»), с которым мы более-менее близко общаемся. Пока было тепло, мы сидели на улице. Сейчас холодно и дождливо — пьём чай в жилой секции, идём гулять в локализованном участке. Нагуляемся, идём обратно пить чай — и так несколько раз до половины десятого вечера (отбой трубят в 22:00, а подъём в 6:00). О чём ведём разговоры? Да о разном. О моих текущих делах, о его делах, о будущем, о семье. Делимся своими размышлениями, впечатлениями — в общем, говорим и обсуждаем, что нас интересует и волнует. Зовут его Сергеем. Видимо, я хорошо умею слушать, поэтому мне известны все главные моменты его жизни. Товарищ он неплохой, но всё-таки увлечения и взгляды на некоторые стороны жизни у нас разные. Например, он не очень большой любитель читать, он никогда не пробовал писать стихи, тем более рассказы. Хотя рассказчик он интересный! Зато он хороший работник, есть у него и какая-то предпринимательская жилка, знаете ли. Я сделал такой вывод, выслушав от него множество историй о перипетиях его судьбы. Есть в нём немного и от авантюриста.

Что меня в нём привлекает? Во-первых, ещё не изгнившая сущность (у многих здесь это прямо не бросается, а просто кидается в глаза), хотя Сергей досиживает уже 12-ый год в заключении. Во-вторых, мне нравится в нём то, что он не пытается лебезить, заискивать перед начальством. В-третьих, у него сложная судьба, жизнь его помотала, и это своё горе он носит у себя на сердце, не жалуется и не скулит о своих неприятностях первому встречному. Он не болтун, серьёзен, ответственен — это мне в нём нравится!

Смотрю сейчас в окно. Кто-то сказал бы: унылая погода, пасмурно, дождливо, серо. Да, может быть, для кого-то это так и есть. У меня же сейчас совсем другое на душе — тихо так, спокойно. Душа устала и отдыхает! Всё-таки мне немножко грустно и радостно! Я смотрю в окно и думаю, что в один из таких дней мой товарищ освободится и поедет домой. Каким для него окажется тот день — грустным или радостным?

Вспомнился теперь к случаю один из наших с Сергеем разговоров. В последние дни он очень нервничал и переживал по поводу своей предстоящей судьбы. Я, насколько возможно, мне было, понимал его настроение. Он замыкался и не особенно-то хотел общаться. Естественно, мне хотелось его приободрить. Мне не нравилось это его состояние. Но как делу-то помочь я не знал. Поэтому подходил, легонько похлопывал его по плечу и, улыбаясь, говорил ему: «Ничего, Серёга, всё будет хорошо, вот увидишь!»

К моему удивлению, Сергей не всегда воспринимал мои слова правильно. Иногда получалось так, что он злился на меня, полагая, что я над ним подтруниваю. А иногда тоже улыбался в ответ и говорил: «Чего хорошего-то?» Он улыбался, а в глазах читалось глубокое отчаяние, какая-то ужасная «безнадёга». Он постоянно думал о том, что его ожидает впереди, рисовал в своём воображении будущее в мрачных тонах. Любой сценарий будущих событий был наполнен глубоким драматизмом.

— Да что с тобой, Сергей! — говорил я ему. — Оглянись вокруг себя! По крайней мере, сейчас, в настоящее время те мысли, которыми ты отягощаешь свою голову насчёт своего будущего — какими бы они не были — это только лишь твои мысли о том, чего пока в реальном мире не существует. Если что-то и случится в твоём будущем нехорошего и избежать этого не в твоих силах, оставь свои переживания на потом, когда это действительно с тобой произойдёт. А пока наслаждайся тем моментом, который есть у тебя сейчас. Хуже того, что сейчас, уже не будет!

Не знаю, насколько доходил до него смысл того, что я ему втолковывал, но, как показывало его внешнее поведение, толку было мало. Я пытался ему объяснить своими словами то, что у меня осело в памяти из прочитанного в книгах. Например, то, что мир вокруг нас и события, происходящие с нами, сами по себе нейтральны. Наше личностное восприятие — мы сами — окрашиваем их в тёмные или светлые тона, пропускаем исходящую из внешнего мира информацию через собственные, настроенные по собственному усмотрению, фильтры; накладываем эту информацию поверх существующей в нашем сознании «карты» окружающего мира с размеченной на ней шкалой ценностей, с размётками от крайнего неблагополучия до супервозможного счастья!

Однако как тяжело достучаться до человека, который не хочет открывать двери! Действительно, сколько существует в мире людей, столько же существует и мнений; сколько людей, столько и философий, точек зрения, взглядов на жизнь. Это, как в известном, наверное, всем примере про наполненный стакан: для двух разных людей он будет наполовину полон или пуст. Точно также и в случае с погодой. Она сама по себе нейтральна. Для кого-то она хороша, а для кого-то плоха — всё дело только в том, как человек, пропуская эту информацию через свои фильтры, воспринимает её.

Во время бесед с Сергеем я заметил кое-что за собой. Когда я пытался изменить его точку зрения на складывающуюся ситуацию, приободрить его, я находил, как мне казалось, именно те нужные слова, которые могли бы его переубедить, и в тот же самый момент те же самые «убедительные» слова не оказывали никакого воздействия на меня самого. Хотя устойчивость моего морального состояния тоже оставляла желать лучшего. Воистину: тяжело достучаться до человека, который не хочет открывать двери!

Эмоциональное состояние человека в заключении известно: самые тяжёлые периоды срока — первые и последние дни. Они психологически травмируют заключённого: вначале — трудное привыкание к новым условиям экстремальной жизни в неволе, новой обстановке, обстоятельствам, затем человек «ныряет» в сомнамбулическое состояние и успокаивается — привыкает. В конце срока волей-неволей приходится «выныривать». И это состояние оказывается тем болезненнее, чем менее был готов к нему освобождающийся. Вероятнее всего, причина последующей череды (чередования) «срок — воля — новый срок» как раз и заключается в том, что неразрешенные узлы напряжений социально-экономического, морально-культурно-нравственного характера, растущие пропорционально длительности отбывания наказания и последующих сроков, не были своевременно распознаны и разрешены.

Жизнь скоротечна и даётся лишь единожды. Упущенное не наверстать — увы! — никогда. В безрассудной погоне за «лёгким счастьем», способным компенсировать потерянное, уплывает и последняя надежда на достойную жизнь. Ужасно, когда твоя ветреная лёгкая жизнь накладывает отрицательные последствия на жизнь близких тебе людей. Человек — общественное существо, живёт в социуме, собственно, его поступки, так или иначе, налагают отпечаток на судьбы окружающих. Кошмарнейшее разочарование постигает на склоне лет тех, кто не задумывается о прошлом и будущем, существуя одним сегодняшним днём. «Разбитое корыто» в известной сказке Пушкина — метафора, за которой скрывается жесточайшая реальность.

Жизнь — борьба. Общество отнюдь не ожидает освобождающегося с распростёртыми объятиями. Оно встречает его с осуждением, недоверием, с долей опасной враждебности — и на это есть объективные причины — но оно готово дать любому человеку шанс доказать свою состоятельность, своё исправление, свою пользу. Я на это надеюсь! Это всегда непросто: занять достойную нишу в социуме. Чтобы быть готовым к внешней борьбе, нужно победить во внутренней. Война с самим собой, со своими порочными наклонностями, привычками — кровавое сражение, которое должно начаться уже сейчас во время заключения. На свободе уже будет не до этого!

Не существует универсального способа максимально в хорошей форме подойти к своему освобождению. Ещё не разработана методика, последовав рекомендации которой, исполнив определённый алгоритм действий, любой освобождающийся из мест заключения, сможет успешно, так сказать ассимилироваться в гражданском обществе. Выходит, каждый частный случай требует отдельного рассмотрения и деликатности в решении вопроса. Жизнь заключённого принадлежит только ему одному. Никто не в силах изменить судьбу человека, если этот человек сам в первую очередь не захочет приложить какое бы то ни было усилие. Помните девиз: «Спасение утопающих — дело рук самих утопающих!» И это не пустые слова.

На самом деле существует несколько довольно общих правил, следуя которым любой осуждённый сможет облегчить себе жизнь не только на свободе, но даже во время отбытия наказания. Так с чего же начать? С элементарного: научиться соблюдать режим содержания, выполнять законные требования администрации — это нужно делать не для администрации, а для себя в первую очередь. Говоря простым языком, не лезьте на рожон! Поверьте, от этого ещё никто не умирал. Никто не заставляет полюбить режим и без оглядки выполнять любое требование сотрудников исправительного учреждения. Ошибки случаются и у людей в погонах. Соблюдение режима содержания поможет научить тебя контролировать своё поведение, а не бездумно следовать своим желаниям, прихотям. А главное понять, что различного рода регламенты, правила, нормы, ограничения, законы выдуманы человеком не для того, чтобы при помощи их угнетать, загонять в кабалу, лишать свободы, а для того, чтобы своими поступками не нарушать прав на реализацию свободы окружающих людей.

Пытаться перевоспитывать, пересиливать самого себя «любимого» — это кровавый труд. Всем известно утверждение ещё со школьной скамьи: «Труд обезьяну превратил в человека» — несмотря на абсурдность, заключает в себе некоторую долю правды. Любой труд в глубоком смысле — это процесс созидания, акт творческого начала. Во всяком случае, труд несёт в себе терапевтическое воздействие на душу человека. В конечном счёте, жёсткий режим, строгие требования — и вытекающая отсюда, естественно, несладкая «житуха» заставляет нас испытывать порой тяжёлые минуты, результатом которых может послужить переосмысление своих поступков, «видение» своей прошлой и настоящей жизни совершенно под другим углом зрения.

Послесловие к главе 6

Сегодня освободился мой хороший приятель, единственный человек в этом учреждении, кого я мог бы назвать своим другом.

Хоть мы и не вели общее хозяйство (здесь это называют «семейничать»), не ломали одну на двоих пайку, но общались тесно. В последние пять месяцев наши кровати стояли в одном проходе. Многое друг о друге и даже кое-что личное мы знали, доверяли друг другу. Кое-что из вещей на освобождение я в каком-то смысле помог ему приобрести. Нет, ругаться мы никогда не ругались. А вот ссориться — случалось. Но я рад, что расстались мы хорошими друзьями! Признаюсь, его «рожа» порядком поднадоела мне за эти годы. Это, конечно же, шутка! Но вот сегодня он ушёл, прошло полдня, я смотрю на пустующую железную кровать напротив меня, и мне немножечко грустно. Как оказывается, сильно я привязался к нему, как привык его видеть каждый день!

Сейчас пообедал. Когда зашёл в столовую и взял поднос с баландой — вновь ощутил непривычное. Мы обыкновенно садились за один стол. Вернее, я к нему стал подсаживаться. У нас по этому поводу не раз возникали недопонимания: я люблю садиться в дальний угол у окна, спиной к стене, а он не любил ходить далеко в зал и садился посередине. Одно время мы не садились вместе. Теперь я вновь буду ходить на своё старое место к стене и чаще сидеть в одиночестве.

Вспомнился смешной случай из нашей общей жизни. В последние месяцы я от Сергея не раз слышал про семнадцатое число. И каким-то образом почему-то мне в голову врезалось, что 17 октября Сергей освобождается, а ровно за месяц до освобождения — его день рождения!

Остаётся неделя до 17 сентября. Я начинаю усиленно думать над тем, какой подарок ему подарить. Особенно нечего придумывать. Решил подарить ему банальные в таких случаях (трусы, носки, хорошее мыло) и сделать поделку собственными руками. Работа поделки трудоёмкая, требует усидчивости, внимательности, времени. Но к сроку я управился.

Представьте картину: всю ночь я трудился, заканчивая поделку, пришёл с работы в 2—00 ночи (я работал во вторую) и до четырёх утра заканчивал все приготовления. Решил подписать красивую открытку, такую с блёстками с изображением машины и телефона сотового. Всё приготовил, положил к нему на тумбочку, поставил открытку…

Утром во время подъёма у нас шум, гам, топот. Иногда я просыпаюсь. И тут проснулся. Вижу его, сидящего на своей кровати и ошалело разглядывающего подаренную открытку. Я решил воспользоваться случаем и первым его поздравить: «С днём рождения, Серёга!» — воскликнул я. Он смутился, покраснел и напряжённо улыбнулся. У меня внутри что-то ёкнуло, я почувствовал что-то не то в его реакции.

— Знаешь, — начал он, — у меня не сегодня день рождения, а 17 февраля.

— Ну, ты же всё твердил про 17 сентября! — удивился я.

— 17 сентября я разбиваю месяц до освобождения — сказал он и натянуто улыбнулся.

Вы не представляете, как я был сконфужен. Хотя ещё неизвестно, кто был краснее в тот момент — я или Серёга! Ещё больший конфуз мы испытывали в течение дня, когда осуждённые в бараке подходили к Серёге и поздравляли его — это я растрепал всем накануне, что у него день рождения и утром все видели праздничную открытку на его тумбочке! Ну, ничего, мы это пережили. Подарки я ему, естественно, оставил — в честь будущего дня рождения — ведь я не смогу его уже поздравить!

Этот человек сегодня освободился. Моё одиночество стало ощутимее. Я написал «освободился» — это и так и не так! Так как Сергей по национальности русский, но является гражданином Узбекистана, на выходе из колонии его будут ждать сотрудники федеральной миграционной службы. Они встретят его на выходе, снова закуют в наручники и доставят в спецприёмник для мигрантов, потом отправят в Казань, потом самолётом в Узбекистан. Проблема ещё в том, что его родные дом продают и переезжают в Россию, в которую Сергею въезд запрещён на восемь лет. Выходит в Узбекистане, где к русским не очень хорошее отношение, его ожидает неизвестность с большим вопросительным знаком.

Удачи тебе, мой Друг! Пусть новая жизнь встретит тебя ласково, и ты найдёшь в ней своё место. Может быть, когда-нибудь наши пути пересекутся, и мы ещё увидимся! Я надеюсь на это.

Глава 7. Весенняя встреча

Знаете, вчера ночью был на работе. Во время перерыва я вышел на улицу раздышаться свежим воздухом… и вдруг посмотрел на часы. Они показывали ровно полночь. Я вдруг осознал, как будто бы явственно почувствовал, что наступила весна! Я был так удивлён: минуту назад ещё была зима — и вот уже весна!

Было морозно. Я неспешно продвигался по дороге от цеха, захотелось отойти от слепящих прожекторов, которые были направлены на здание. Я остановился и запрокинул голову глядя на небо. На чёрном фоне белыми точками, маленькими и побольше, искрились звездочки, они плясали веселились перед глазами. Я потянул воздух, глубоко-глубоко вдохнул и на несколько секунд задержал его в своих лёгких. Я почувствовал, как весна радостью потекла по моим жилам, наполняя меня свежестью!..

Погода не шепчет — она громко поёт, величая новый день! Не правда ли? Утром проснулся и повернулся к окну. Мне повезло, я сплю у окна, и что немаловажно в холодное время года, рядом с батареей. Удивительно, что комфорт и уют человеком 21 столетия отчасти определяется наличием места у окна и батареей отопления! По крайней мере, ещё несколько лет назад я не думал, что эти обстоятельства (наличие или отсутствие их) будут иметь для меня какое-либо значение. Проснулся, повернулся к окну и обрадовался: утро-то какое замечательное! Здания бараков загораживают меня от солнца, но по изумрудному оттенку фасада противоположного барака мне стало ясно, что погода действительно замечательная!

Я давно уже лишён возможности встречать рассвет… (Нет, эта фраза не из фильма ужасов про одинокого вампира!). Я давно уже лишён возможности встречать рассвет, потому что хожу на работу во вторую смену и ложусь спать, когда на улице ещё совершенная мгла. Поэтому я пропустил первый весенний рассвет. Но зато застал расходящийся день! Я проснулся без десяти минут десять. В окна напротив бил потрясающий свет. «Весна!» — счастливо подумал я. Внутри клокотало чувство восторга, и все беспокоящие прошедшие события, словно в большой стиральной машине «отстирались» от всего тревожащего меня, оставив запачканное полотнище моей души чистым, белоснежным, благоухающим! Это такое приятное ощущение! Мне так и захотелось воскликнуть вслед за поэтом: «Жить на свете — великое счастье!»

Вчера я поменялся спальными местами с одним из заключённых нашей секции. Я перелёг на другую сторону жилого помещения, и вид, открывающийся теперь из моего окна «счастливит» меня, наполняет радостью, умиротворяет! Ну и что, что в полсотни шагов колючей лентой, поблёскивая шипами, раскинулся серый острожный забор — ну и что! Ну и что, что изредка охранная сигнализация на запретке тревожно завывает, предупреждая часового на вышке, а заодно и меня, что целостность заградительного периметра нарушена какой-нибудь залётной пташкой или беззаботной бродячей кошкой, которая ходит где хочет и гуляет сама по себе? В настоящее время для меня это ничего не меняет. Хоть я вижу всё: и «колючку», и заборы, и заградительную территорию — моё внимание не останавливается на негативном. Оно мягко, пластично огибает, «оплывает» всё отрицательное, мимоходом скользит по неприятному и грустному, оставляя, «складируя» его на «задворках» сознания. Мои глаза — один из органов моих чувств — транслируют в «прямом эфире» картинку из моего окна. Прямо на сердце! Оно не сопротивляется, оно раскрыто навстречу! Потому что ничего плохого, ничего травмирующего моё сознание не фиксирует, потому что сейчас я пребываю в радости и чистоте. И моё сердце — ещё один орган моих чувств — не опасаясь, не предчувствуя опасного, настежь раскрыло все свои створки, впитывая благодать от мирного лицезрения!

Сегодняшний день действительно замечательный. С самого подъёма у меня установилось хорошее настроение, которое не пропадало в течение дня. Реально ощущается приближение весны. Сегодня вокруг всё капало, светилось жёлтым светом (по крайней мере, мне так казалось). Стало настолько тепло, что мы в отряде впервые открыли настежь форточки (в обед), чтобы помещение протянуло хорошенько и спальная секция наполнилась берёзовым ароматом! А ещё, сегодняшний день подарил мне интересные мысли. Я прислушивался к себе, к тому, что происходило в моём внутреннем мире, и мне вдруг подумалось: а известно ли нам, человекам, что есть истинные радость и счастье?. Мы живём в своём мирке неделями, месяцами, годами. И может быть, только изредка нам приходит на ум, что то счастье, которое мы строим вокруг себя, стремимся к нему, испытываем временами его (счастья) приступы — оно не настоящее, не искреннее, оно придумано нашим мозгом и внедрено в нас, как защитная реакция от сумасшествия. Невозможно длительное пребывание в зоне дискомфорта, без последствий для здоровья (и физического, и психического).

Нам неведомо, что есть истинное счастье до тех пор, пока это самое счастье не заглянет к нам в окна и не осветит радостью потёмки нашего сердца. Вот точно так, как это случилось со мной сегодняшним утром. Это мгновение потрясает! К сожалению, оно не длится долго. Постепенно свет его тускнеет. Быть может, поэтому еле, чуть заметное, почти неуловимое ощущение беспокойства и пустоты, которое чувствует каждый человек в той или иной мере — это тоска по той чистой и светлой радости, что каждый из нас испытал однажды, когда счастье утренним весенним ласковым лучом заглянуло к нам в окошко.

В чём заключается радость? Иногда для ощущения радости вполне достаточно такого обстоятельства как отсутствие неприятностей. Или хотя бы видимость их отсутствия. Может быть, в таком состоянии я пребываю сегодня? Теперь?

Сегодняшний день принёс собой ещё одну радость: на короткое свидание приехали мои родные! Уже в послеобеденное время в ПВР-ку (помещение воспитательной работы) зашёл один из дневальных и огласил мне: «Тебя вызывают на короткое свидание!». Приезда родных я ожидал со дня на день, поэтому внутренне без суеты и излишнего волнения пошёл на вахту.

На короткое свидание вначале зашёл брат, а затем, спустя какое-то время, зашёл отец. Знаете, короткое свидание начинается не сразу. Тебя заводят в помещение со стеклянной перегородкой, обыскивают, и ты остаёшься один… или почти один: «вороний глаз» видеокамеры ни на мгновение не сводит с тебя свой пытливый окуляр. Тишина, пустота, вроде бы и нет никого, вроде бы можно, наконец, расслабиться и внимательнее покопаться внутри себя, привести в стройность расползшиеся мысли, расклеившиеся и растёкшиеся чувства. Но этот «вороний глаз» следит за тобой неусыпно: он фиксирует каждое твоё движение, жест, выражение лица. Поэтому в этой пустой комнате расслабиться не получается. Как говорится, «начинаешь работать на камеру», начинаешь следить за собой, чтобы тот навязчивый зритель на другом конце кабеля не стал свидетелем твоей какой-нибудь невольной слабости; чтобы он не смог заглянуть тебе в душу, угадать твои мысли.

Но думать-то ведь надо о чём-то!? Несмотря на усилия своей воли, чем меньше остаётся минут до того момента, когда в дверь напротив войдут незнакомые и как будто бы чужие (за годы разлуки и отсутствия постоянного общения мы невольно отдаляемся друг от друга, теряя общие интересы и взирая на мир с разных сторон колючей проволоки!) твои близкие, тебя начинает понемногу охватывать волнение, а тело начинает трусить мелкой дрожью. Ты начинаешь бояться этого первого мгновения первой минуты встречи. И кажется порой, что сейчас бы убежал куда-нибудь, спрятался бы, забился бы в какой-нибудь тёмный угол. Чтобы не показываться таким… таким… позорным, лысым, худым с синими кругами под глазами, бессильным, немогущим, в этой нелепой чёрной робе с полосочкой, пытающимся выглядеть уверенно и с достоинством, но на самом деле, жалким и где-то в глубине души надеющимся, ожидающим прощения, понимания, помощи… Как это всё тяжело пережито мной!

И вот обязательно в самый тот момент, когда больше всего не ждёшь и не готов, открывается дверь и заходят они — твои чужие близкие люди…

Ты на мгновение замираешь, впиваешься в лица ещё не знакомых, до конца не узнанных людей, ты пристально вглядываешься в их глаза и пытаешься прочитать в них заведомо тут же: «Как вы? Всё ли хорошо? Какие новости вы мне привезли — хорошие или плохие?»

Во второе мгновение — оно также очень важно, необходимо — пытаешься поймать в их глазах своё отражение: какое впечатление произвёл на них твой вид! Каждый раз в глазах, пришедших ко мне на свидание, читаешь разное. Но одно присутствует всегда (видимо, мгновенно замаскировать его не в силах человек) — это внешняя ошарашенность от ненормальности этого места, от его противоестественности, и внутренняя шокированность от лицезрения в этом месте когда-то близко знакомого, а теперь не узнаваемого почти, изуродованного, изломанного этим страшным исправительно-карательным режимом…

Ох, уж эти цукерки… Это целое испытание для моих вкусовых рецепторов!

После двухчасового свидания я получил нехитрую передачку, принёс её в барак и сел на свою кровать. Я развернул один из кулёчков — о-о! Конфетки и шоколад! Высыпал всё это в верхний ящик тумбочки (от любопытных глаз долой). Размышляю: что делать? Искоса поглядываю на сладкое искушение, заманивающее к себе, призывающее: «Возьми меня и… съешь!!!»

— Нет, — думаю, — Николая так запросто конфетками не проймёшь! Что же это, в самом деле: сижу здесь как черноокая девица, глаза «напяливаю на конфетки» — прикрыл тумбочку.

…Чувствую: зашевелилось что-то на правом плече, ухо защекотало:

— Молодец, Колька — го-ра! Как ты того, тумбочку-то закрыл. Мужик-сила! Хар-рактер!

— Ой, ой, ой! Характер. Посмотрите-ка: силу воли проявил… тумбочку закрыл! — это уже, кажись, на левом плече движение почудилось. И прям ором в самое среднее ухо:

— Что ж ты, паразит, тогда тумбочку-то не до конца задвинул?! — Глянул — и, правда, ведь не до конца тумбочку закрыл. Осталась щёлка, в которой угадываются неясные очертания цветной обёртки. Со вздохом отвернул голову.

— Ну и что, что тумбочку не закрыл, — снова справа, — чего это решает? И ничего не решает: главное — ить не съел!

— Ты погоди каркать-то: ещё ничего не произошло! — это уже слева.

— Что произойти-то должно, что? Характер!.. Сила!..

— А ты и не знаешь — что. Как всегда оно получалось, так и теперь будет…

Это всегда происходит, когда случается какое-либо искушение. Почти всегда оно протекает в одном ключе, только поводы разные.

Я знаю, как прекратить этот сыр-бор между «за» и «против», между «надо» — «не надо», «стоит — не стоит» и т.д, происходящий в моей голове. Я открываю ящик тумбочки, быстрым уверенным движением хватаю первую попавшуюся под руку конфету. Срываю с неё цветастое одеяние и …в рот!

«М-м…О-о! Надо просто офигеть!» — это уже звук тех писклявых голосков — и справа и слева — которые не давали мне покоя.

На вид цукерка чёрненькая, глянец на ней: будто бы лаком покрыта. Я думал сначала, что это арахис или изюм, покрытый глазурью. А это оказался шоколад. Шо-ко-лад!!! Через несколько мгновений шоколад во рту начал топиться, медленно таять, повергая в шок мои вкусовые рецепторы. Нет, это был шок не в обыкновенном смысле этого слова. Это было удивление, приятное удивление, переходящее в восторг: кто бы мог подумать, что обыкновенная на вид заурядная конфетка окажется такой… такой!.. Черничный вкус нежного шоколада!

«Нет, в разведку меня с собой брать нельзя, — подумал я, — попаду в плен и продамся за сладкое! И пограничником мне не быть никогда: всунут за пазуху коробку шоколадных конфет — проходи кто хоца, проноси чё хоца!»

Катаю за щекой цукерку — вкусная! Глянул в тумбочку — там шоколад «горький». «Вот это мне сейчас и надо», — развернул шоколадку, отломил кусочек: правда, горький, терпкий вкус. Сижу на кровати: сладко-горько мне…

Нет, никак нельзя мне ни разведчиком быть, ни пограничником! На том я и порешил, уминая за обе щёки вкусные цукерки.

Глава 8. Красота внутреннего мира

Утром увидел начальника воспитательного отдела (ОВР) майора Серова. «Уж простите вы меня, — говорю, — за то, что смею беспокоить Ваше майорство по пустякам. Нельзя ли мне как-нибудь что-нибудь выписать по поводу присланной грамотки?». (Какое-то время назад мне предложили поучаствовать в конкурсе стихов и прозы, объявленном между колониями нашего областного управления. На конкурсе я занял призовое место).

«Отчего же, — отвечает, — извольте, разлюбезный, беспокоить не меня (начальника воспитательного отдела!) по этому поводу, а начальника отряда. (Я-то что — всего лишь начальник ОВР!!)

«Так, это самое… — не отстаю я. — Никак нельзя-с. В заслуженном отпуске Его капитанство-с!» А он упирается: «Ну, так ступай, дружок, к лицу его замещающему. Пусть он поощрит».

«О! — говорю, — Да не прогневаются на меня все Лагерные боги! Я же не родной ему, так сказать, а чужекровный пасынок. Ему ли заниматься моими проблемами? А уж поощреньице выписать-с — для Вашего сиятельнейшего сиреневенького брата это как от сердца оторвать. Да ни в жисть не будет того!

— Ну, так жди своего батьку. Выйдет из отпуска, оближешь его как меня, может он и соизволит! Ступай от меня, смерд в полосатой робе…

Отцепился я от него. Думаю: действительно, испокон веку так на Руси повелось: сытый голодного не разумеет! Как клюнет Петя жареный в заветное место, посылает скорее гонцов ко мне с «косяками» на рукавах, мол, Никола, выручай, брат, на конкурс надо бы чего придумать-прифантазировать. Тут мне и почёт, и уважение! А как Никола бьёт челом — так не знаем такого, морды сытые воротим!

Отряд вышел на зарядку. Я постоял немного в тени и потихонечку начал «скукоживаться»: по утрам ещё холодно, зябко. Но разве это имеет значение? Во всяком случае, не сегодня и не для меня! Чтобы согреться, я начал энергичнее махать руками, глядя из-под козырька своего головного убора на противоположную шеренгу другого отряда. Там лица чаще хмурые, нерадостные (Конечно, чего радоваться: насильно подняли, выгнали на зарядку, холодно. Для заключенных эта зарядка — расстройство!)

На эти хмурые, нерадостные лица у меня начал вырабатываться условный рефлекс: вижу их — и вспоминаю о себе. Должно быть, так же выгляжу и я теперь, — думаю я. Сразу выпрямляю спину, становлюсь в твёрдое устойчивое положение (представляю себя механизмом, у которого винтики-гаечки разболтались-расхлябались, и начинаю их у себя завинчивать, подтягивать, налаживать!) Занимаюсь своим лицом: расправляю брови, пошире открываю веки, «примериваю» улыбку (с некоторых пор я начал подбирать к себе в «гардероб» разные типы улыбок и подбираю («надеваю» на себя), на мой взгляд, ту, которая более всего подходит к определённой ситуации. Уже имеются «официальная», «деловая», «повседневная» и т. д. В зависимости от поставленной цели подбираю улыбку.

Всегда бывают моменты, когда не контролируешь себя — не знаю, что у меня тогда на губах. Самая драгоценная в моей коллекции, особенная, требующая для своего обслуживания много труда — это «улыбка без улыбки». Трудно в точности описать, что она представляет из себя. Я её «надеваю» в таких ситуациях, когда условия не предполагают улыбчивости; когда надо дать понять окружающим, внушить им, что я внутренне спокоен (хладнокровен), собран, адекватен, уверен в себе, и в то же время открыт, искренен, не представляю угрозы, готов к любому диалогу и компромиссу. Это первое, чем я начинаю заниматься с утра, так сказать, внешний смотр. Затем я погружаюсь внутрь себя и, подобно пожарному обходчику, осматриваю свои «внутренние помещения»: нет ли где задымления, тлеющего беспокойства или гневного пожара, не потушенного со вчерашнего дня.

Хочется сказать, что во времена, когда я к себе относился «пофигистски», то есть не пытался разобраться в своих «нутрах», что там происходит и почему; отдавался, выражаясь фигурально, образно, во власть бушующих стихий; отпуская своё судно, корабль (то бишь, настроение, тонус) в открытое плавание по океану эмоций, спустив паруса, отпустив штурвал, с самого начала утра, как только пробуждался и ещё даже не раскрыв глаза, ощущал, что жизнь — дерьмо. Настроение не ладилось, а жизненный тонус опускался «ниже плинтуса» — это оттого, что, будучи капитаном большого корабля, плевал на всё, «уходил» в свою каюту и «напивался» до чёртиков ромом. Команда корабля при этом вместо того, чтобы заняться делом, занималась чем попало. Волны страстей обрушивались на неуправляемый корабль, грозили потопить его, а капитану было «пофиг».

Однажды это время прошло. В один прекрасный день, измученный бесконечными шквалами депрессивного состояния, я понял, что больше так не могу. Я понимал, что многое в своей жизни я делал неправильно. Я осознал, что если что-то не изменится, то рано или поздно я эмоционально сгорю. Всю жизнь я ожидал от кого-то (или чего-то) помощи и когда её не получал, злился. Я намеренно допустил слова «если что-то не изменится». Они характеризуют меня, моё поведение: я всегда ожидал, что самое трудное сделают за меня (или сделается за меня). Однажды капитан корабля очнулся от пьяного угара и понял, что нужно что-то предпринимать, иначе произойдёт кораблекрушение. Я испытываю стыд за прежнего капитана. Я с неохотой признаю, что тот прежний капитан — я. И с каким удовольствием, гордостью я узнаю в новом капитане черты, напоминающие меня — это ведь тоже я — только новый, вернее обновляющийся! Я этому рад!

Теперь всё не так, теперь я «не пофигист». Мне небезразлично моё будущее, меня волнует, что будет со мной дальше, какова будет моя судьба. Особенно приятно мне, что я желаю принять непосредственное участие в строительстве своего будущего. Я знаю, что моё будущее не может никого взволновать больше, чем меня, никто не сможет приложить больше усилий, старания, терпения в становлении моей личности больше, чем я. Значит, не нужно ждать помощи, ждать, что кто-нибудь придёт и сделает за меня всю самую черновую, тяжёлую работу.

Однако всё сразу, одним махом ничего не делается. Жизнь испытывает человека временем, чтобы воздать ему ровно столько, сколько он заслуживает. Я решил переделывать себя с самого начала. С самого пробуждения создаю себе комфортный эмоциональный настрой. Продуктивный, успешный день начинается с хорошего настроения утром. Если раньше я просыпался и вслушивался в «погоду» внутри себя, то теперь я сам заказываю себе эту погоду. Раньше, просыпаясь, я не знал, что приготовил для меня день наступающий. Теперь знаю: радость, успех, удачу, удовлетворение! Мне нужно только встать, пойти и приложить усилия, чтобы овладеть этими дарами. Количество и качество прилагаемых усилий в течение дня претворяются в количество и качество получаемых даров. Принцип прост: встань и возьми столько, сколько тебе надо! Я просыпаюсь и не жду «у моря погоды», а встаю и спешу распаковать подарки! А бывает такое, что что-то не клеится? Конечно, бывает, почти всегда, за редким исключением. А для чего на судне капитан? Для того чтобы в ненастную погоду выйти из своей каюты на капитанский мостик и заорать оцепеневшей, запаниковавшей команде: «Что встали, лентяи! Шевелитесь, черти окаянные!»

Тёмно-синий купол накрыл моё сознание где-то в тот момент, когда вчерашний старый день сменялся новым, молодым. По-прежнему я иногда «загуливаю» до полуночи, читаю или что-нибудь пишу.

Поздняя весна. Отцвела черёмуха, доходит сирень. Темнеет поздно. В нашем бараке уже в половине десятого объявляется отбой, в секции выключают свет. В этот барак меня перевели совсем недавно. Наш барак несколько отличается от других бараков. В нём режим содержания менее строг. В отряд с облегчёнными условиями содержания переводят не сразу, а спустя определённое время, если осуждённый не допускает нарушений режима и трудится на производстве без нареканий. Если административная комиссия одобрит ходатайство твоего начальника отряда, то тебя переведут в ООУОН — отряд облегчённых условий отбывания наказания. Люди здесь более организованные, приучены к порядку: блатных нет, режим никто «не шатает». К десяти часам обычно наступает тишина. Спят.

В секции ещё не так темно. На моей половине верхних ярусов кроватей нет — от этого кажется, что помещение более просторное и светлое. Нам с соседом по проходу досталась огромная тумбочка, как комод. Она высокая, поверхность широкая. Сидя на кровати, писать неудобно. Поэтому я приловчился так: открываю верхний ящик, кладу на внутренние перегородки негнущуюся папку и на ней пишу. Так ещё куда ни шло.

Говорят, что людям, обладающим притягательной, красивой внешностью, тяжело жить из-за того, что они всегда окружены завистью и ненавистью. «Сколько людей, столько и мнений!» — однажды сказал мне один человек. Не исключено, что с какой-то стороны мнение о жизненном бремени красавцев и красавиц справедливо. Но вот думаю, что если бы возможно было предложить красавцу (красавице) вмиг избавить его (её) от красоты, сделав облик заурядным, тем самым освободив от докучающей им злобы окружающих, то 99% из них не согласились бы на это ни за какие коврижки! Почему? Да потому что красота — это дар (также как и, например, богатство, здоровье, ум, долголетие и т.д.). И не просто дар, а бесценное преимущество перед остальным миром людей. Это быстрый «старт» с минимальными препятствиями на пути к успеху. Слова о зависти или ненависти, отравляющей жизнь — либо лицемерие, либо оправдание. Когда красавец (ца) удовлетворяются происходящим вокруг и не хотят лишний раз вызвать в окружающих эти самые «зависть» и «ненависть», то так и говорят: «Ах, ну что вы, это такое тяжкое бремя для меня!» — это тоже один из способов умело пользоваться преимуществом!

Другая причина — оправдание. Когда красавец (ца) настолько глупы, что попросту не сумели использовать свою внешность на пользу себе. Или ничего у них не получается. Надо же найти какое-то оправдание этому!

Выше я непросто обозначил цифру 99%. Один процент я оставляю на долю тех красавцев (иц), для которых красота является необязательным «придатком». Подобные «безумцы» сознательно отрекаются от своего природного преимущества. Они существуют? Думаю, да! Мне кажется, что к своей притягательности и красоте они относятся нейтрально, для них красота ни недостаток, ни преимущество. Где можно встретить таких людей? Должно быть, они есть везде. Например, в монастырях среди монахов (инь). Если рассмотреть мировоззрение монашествующих, они не рассматривают свой природный дар как преимущество, потому что цель их жизни иная, нежели чем у остальных 99% красавцев (иц), и достичь заветной цели, к которой они стремятся, красота не поможет.

Ещё хочу добавить к разговору о зависти и ненависти к красивым людям: с таким же правом пенять на свою судьбинушку могут и богач, и здоровяк — им тоже завидуют, их также могут ненавидеть.

Любят, боготворят, завидуют и ненавидят всех, которые хоть в чём-то выделяются среди массы людей. Красавцы, уроды. Писатели, поэты, живописцы, богачи, здоровяки — у всех есть хотя бы тайные поклонники или ненавистники. Чем колоритнее личность, чем больше она выделяется среди остальной толпы, тем больше привлекает к себе внимание; чем больше человек имеет того, чего, к примеру, не имею, но хочу иметь я, тем больше обозначенная личность имеет друзей или врагов в зависимости от ситуации.

Вдруг совсем неожиданно вспомнился пример, который характеризует человека, относящегося к своей красоте нейтрально. И в житии равноапостольной Ольги и в житии князей Петра и Февронии Муромских есть схожие ситуации (буду описывать житийный пример княгини Ольги).

Она (Ольга) приехала в Царьград, и византийский император воспылал к ней вожделением из-за её красоты. Однажды они прогуливались на лодке, и Ольга, заметив чрезмерное внимание к себе со стороны императора, попросила его зачерпнуть ладошкой воду с одной стороны лодки и испить, а затем с другой стороны. «Чувствуешь ли разницу, царь?» — спросила она его. Он ответил, что вода одинаковая и с той и с другой стороны. А Ольга ему и говорит: мол, и в жизни так же: женщины разные, а естество женское — одно! (Как мне этот пример понравился, даже в ладоши захлопал!)

А когда становится совсем темно и буквы пляшут перед глазами вслед за ручкой, всю писанину я откладываю в сторону и смотрю в окно. Если на улице тепло и нет облаков, на лазурном с запада небе одна за другой открывают глаза звёздочки. Они сначала смотрят на меня сверху и часто-часто моргают от удивления. Как будто видят меня в первый раз, хотя я часто так перед окном сижу и знаю каждую из них. Но это они так, от кокетства. Я нахмуриваю брови и начинаю грозить им пальцем. Они сразу прекращают притворяться и заливаются весёлым заразительным голубовато-изумрудным светом. Некоторые могут подумать, что я чокнулся: как это звёзды могут смеяться весёлым заразительным светом? Поэтому я никому об этом не рассказываю.

Вчера мужики натянули на форточки антимоскитные сетки. «Зачем так рано?» — говорю. Отвечают, что ночью комары начали кусаться, спать не дают. «Чудаки! — говорю.- Ночью комары не кусаются, люди же спят!» «У тебя крыша поехала!» — улыбаются и крутят пальцами у висков. А я им отвечаю так серьёзно: «У меня, мужики, крыша крепкая, а вы вот крутите, что-то подкручиваете у висков своих, видимо, вашим „чердакам“ капитальный ремонт требуется. Так надо всего лишь один раз основательно „крышу“ подремонтировать — и всё, а то так будете всю жизнь — пальцем у виска ковырять!» Смотрю, что-то вдруг мужички погрустнели, смеяться перестали, перешёптываются и на меня поглядывают как-то недобро. Говорю себе: «Беги, Николка,.. ой, беги!» — и рванул во всю прыть к выходу. Еле успел: только дверь за мной захлопнуться успела, полетели башмаки в мою сторону. Вот так, думаю, хорошо, что я никому про смеющихся звёздочек по ночам не рассказываю — не поймут меня люди!

Глава 9. Заветные желания

На дворе начало июня, а погода нас так и не балует. С утра выступил густой туман. А в прошлые дни как? Вот-вот только разойдётся погодка утром, после обеда уже тучи, к вечеру — дождик. По радио «Мария» (здесь в промзоне его часто включают) говорили, что если первые два дня лета стоит пасмурная погода (вчера и сегодня она именно такая), «то лето будет сухим». Не знаю, посмотрим!

Впервые вот за несколько месяцев хочу исполнить своё заветное желание лечь пораньше, хотя бы как все по отбою, и выспаться. Выспаться так, чтобы на следующее утро не чувствовать себя разбитым. Встать не по окрику дневального, а самому — медленно пробудиться, полежать с закрытыми глазами, плавно и по-доброму попрощаться со своим сном, и также плавно вынырнуть на поверхность, войти в реальность, но уже спокойным, уверенным, подготовленным ко всему.

Так расписал, что можно подумать, что мне кто-то препятствует это сделать. Нет, никто не препятствует. Самое первое препятствие — я сам. Потом уже все другие причины. Изо дня в день на протяжении нескольких месяцев постоянно держу в голове: сегодня нужно лечь пораньше спать. И в сон неумолимо клонит ежеминутно, голова тяжёлая, думать не хочет, но как только подступает тот самый момент, когда нужно собираться в отряд, вдруг появляется какое-либо неотложное дело, вдруг голова перестаёт болеть, капризничать, ни с чего поднимается настроение. Как будто включается какой-то генератор, который был выключен целый день и заработал только теперь. Спрашиваешь самого себя как бы в оправдание: «Ну, что, хочешь спать?» и все члены, что ныли раньше, хором кричат: «Нет, давай ещё чуть-чуть посидим, посмотрим, поработаем — мы готовы!». Так проходит и десятый час, и одиннадцатый, и двенадцатый… Смотришь, уже и к часу ночи подходит, значит надо собираться на поверку. И хорошо для здоровья, если не вздумаешь вернуться работать до утра. Если вернулся, значит, пробудешь часов до четырёх-пяти. Потом поспишь до одиннадцатичасовой поверки, а там опять весь день наперекосяк, потому что толком и не выспался.

Но сегодня совсем иное, сегодня надо проявить характер.

Лично для меня начатое и законченное дело в один день — это удача! Чаще, к сожалению, случается, что проблему приходится решать целыми днями.

Могу коротко обрисовать, как я решал вопрос с записью на длительное свидание. Сперва, чтобы вполне соблюсти логический алгоритм действия, я подошёл к старшему дневальному и попросил его записать меня на свидание. Он мне ответил, что с записью на июль я безнадёжно опоздал. Затем, чуть помедлив, с многозначительным взглядом и лисьей улыбкой, он произнёс:

— Николаич! Безнадёжных ситуаций не бывает, можно поднапрячься и решить вопрос. Ты же знаешь: всё для тебя!

Я уже давно научился настороженно относиться к подобным речам, не доверять этим «закидонам» как бы по доброте душевной, безвозмездным доброжелателям. Естественно, чтобы «напряжение» этого человека было успешнее, необходимо иметь нечто такое, что у меня в настоящий момент отсутствует.

Следующий мой шаг — поход в кабинет начальника отряда. Кабинет от моего места находится в 10 метрах, то есть в 3 секундах ходьбы. Но для того, чтобы поход оказался удачным, необходимо выполнение одного наиважнейшего условия — присутствие этого должностного лица на рабочем месте.

Через пару дней удача улыбнулась мне: я стоял «на ковре» перед начальником и излагал ему сложившуюся ситуацию. Разговор по обыкновению получился короткий: вежливо улыбнувшись мне, гражданин начальник сказал:

— Зачем записываться? Насколько мне известно, у нас всегда теперь свободно.

Я понял, что у человека в форме и без меня хватает кучи всяческих проблем, и какой-либо помощи от этого человека я не добьюсь. Но у меня оставалась ещё одна надежда — оперативник отряда.

На досуге читал объявления о знакомствах. Обычно я равнодушно относился к «знакомствам». До некоторых пор. Слушал рассказы-байки на стороне, в которых заключённые бахвалились друг перед другом, какие они «молодцы», и какие они дуры — эти «бабы». На самом деле, «историй» подобного рода ходит невероятное количество. Но, в действительности, заключённых, которым, выражаясь арестантским языком, удалось «примазать» женщину на стороне, очень мало. Это обычный «мужичий трёп» в большинстве случаев. Кто-то треплется оттого, что просто любит общаться (а «женская» тема в мужских арестантских разговорах является доминирующей, привлекательной), кто-то оттого, что имеет природную страсть к сочинительству, вранью, «балдокрутству». Кто-то через эти истории пытается самоутвердиться, вырасти в собственных глазах, заиметь уважение окружающих (странно, но бывает и так!)

Мне также известны случаи, когда заключённый знакомился с барышней по переписке. Чаще это, конечно, делается только из эгоистичных, потребительских соображений. Представьте, человек сидит в тюрьме, помощи ждать неоткуда — караул! Каких-либо морально-этических принципов, к сожалению, у большинства заключённых нет (или они им попросту незнакомы). И тут появляется возможность кого-нибудь «задурить» («жрать-то хочется!»)

Меня всегда поражало, что для того, чтобы капитально «запудрить мозги» дамам, кавалерам особенно какого-то интеллекта не нужно было (может быть, причина этого в том, что и большинство дам особым интеллектом не блистало?) А если нужно охмурить действительно стоящую «заоху» и для этого требовалось писать блестящие, красивые романтические письма, то за некоторую мзду прибегали к «писателям» либо обладающим даром слова.

На следующий день, с утра, я пробился в штаб, куда собирается на планёрку администрация, и где можно «поймать» оперативника. Однако желающих поговорить с ним оказалось много, а времени до начала планёрки — мало. Ожидающих попросили «очистить» холл на время планёрки. Я ушёл в барак с намерением через полчаса вернуться обратно. По истечении положенного времени я попросил «ключника» — зека, который открывает двери локальных участков — выпустить меня в штаб к оперативнику. Туповатая и ограниченная личность, стоявшая и нагловато издевательски покручивающая «золотым ключиком» по ту сторону забора, не хотела открывать калитку, ссылаясь на приказ «никого не выпускать». Наконец я убедил этого человека пустить меня на «пульт» к тому самому «регулировщику», отдавшему это указание. На «пульту» (это место ещё каланчой называют) я долго и безуспешно объяснял, зачем мне нужно сходить к оперативнику. В ответ я услышал только одно: «пшёл вон!». Я хотел было возразить, но регулировщик пригрозил, что закроет меня в клетку. Естественно, перспектива провести ближайшие несколько часов на жаре меня не обрадовала.

Недавно из моего барака двое человек ходили на длительные свидания. Я, между прочим, поинтересовался у них «что да как». Они подтвердили слова начальника отряда, что комнаты свидания, действительно, стоят полупустые. Связано это с тем, что новый начальник колонии запретил длительные свидания с гражданскими подругами и заочными любовницами. По этой причине поток, посещающих нашу колонию, заметно поубавился. К оперативнику я так в тот день и не попал.

Глава 10. «Работа — не волк; улетит — не поймаешь!»

Всеми днями напролёт нахожусь в бараке. Это совсем не означает, что у меня избыток свободного времени и я отлёживаю бока на своём спальном месте. Сочинители «Правил внутреннего распорядка дня», принятых на вооружение администрацией нашей колонии, позаботились, чтобы свободное время заключённого было чем-то заполнено, чтобы в течение дня оно было раздроблено на короткие промежутки времени, которых чем больше, тем приятнее администрации и неприятнее заключённым. Прожитый в таких условиях световой день, в конечном итоге, вспоминается наполненным сплошным сгустком нервов и напряжения.

По весне отрядник объявил, что в зоне (на промке) будет открываться швейное производство, потребуются люди с «корочками». Я написал домой, мне выслали документы. Говорят, что на втором этаже здания УПИ делают помещение под швейный цех. Отделочные работы подходят к концу, скоро завезут оборудование. Но когда всё же будут набирать на работу — этого я не знаю. В котельную возвращаться во второй раз, думаю, не стоит. Отношения с бригадиром Мухиным сложные.

На работу я ещё никуда не устроился. Всё лето просидел в бараке, ждал, что, может, вот-вот откроется швейный цех. Цех до сих пор не открылся. По слухам, отделочные работы уже в цехе завершены и даже, говорят, появились несколько первых швейных машин. Но что-то, по-видимому, всё-таки не клеится, потому что не слышно, что в ближайшее время будут набирать народ.

Два раза писал заявление на устройство в «контроль качества товаров» — не знаю, как правильно называется. Оба раза мне отказали, хотя бригадир их и предлагал мне поработать («замут» какой-то странный!) Потом имел намерение трудоустроиться в столовую. Сказали: мест нет. Потом бегал до земляка в столярку. Говорю, мол, возьмите, дяденька, на работу! Он говорит: пиши заявление на станочника. «Корочки» у меня есть. Написал, отдал — третья неделя занялась, никакого движения. Думаю, может, позабыл, запарился?

Примерно, с недельку назад мне предложили поработать, так сказать, на общественно-полезных началах, то бишь без оплаты труда. Надоело сидеть в бараке, и я согласился. Работаю по ночам, днём сплю, на проверки не хожу. Эта «шабашка», может быть, скоро закончится. На нормальную работу ещё не могу устроиться — это тяжело здесь. В котельной не работаю, думаю, что работать не буду, потому что чувствую, что оставлю там своё последнее сокровище — здоровье!

Удивительно! Целое лето не знал, куда себя девать. Скучно было. Приходил с работы, отстаивал проверку, а потом бежал «на телевизор» смотреть фильм. Не мог заставить себя заняться чем-нибудь полезным. В выходные дни, если не выводили на работу, мог целый день проваляться, полудремать-полусмотреть телевизионные фильмы. Любая самостоятельная деятельность теряла для меня всякий смысл.

Настал сентябрь. Появилось ощущение, что мир вокруг меня ожил, зашевелился. Некогда стало ходить в телевизионную комнату. Забыл, когда и новостные программы смотрел. Нередко задерживаюсь до «после отбоя» и всё равно времени как будто не хватает.

С 1 сентября вновь поступил в ПУ учиться. В деле «корочки» швеи, станочника, сварщика, электрика уже лежат. Считаю, что ещё одни будут там очень уместны. Поступил на стропальщика. В январе ожидаются экзамены. Так что пока есть время, учусь!

Взялся за переписывание конспектов. Опять ругаю себя за то, что схватился за работу, тщательно не оценив масштабы, не рассчитав количество усилий, которые потребуется положить для выполнения работы. Подсчитал количество уже переписанных слов — счёт перевалил за 5000. Оценил, сколько ещё предстоит — оказывается, примерно ещё два таких объёма. Вознаграждение получил условное, которое не покрывает моих текущих потребностей. Строго оговорить «зарплату» сразу постеснялся (уже не в первый раз жалею, что в любых других — пожалуйста — а в подобных ситуациях нагловатости мне, увы, не хватает), человек, по-видимому, на этом успокоился. А я теперь горестно «посыпаю голову пеплом»: сам себя загнал в кабалу. Отказаться уже не могу, поскольку приучаю себя сдерживать свои обещания, даже те, которые в первую очередь вредят мне.

Залез в небольшие долги. Ситуацию изменить не в силах. Надеялся на помощь домашних, но… Решил, что нужно выходить куда-нибудь работать. Согласились взять в подразделение, которое условно можно назвать ОТК — они контролируют качество выпускаемой предприятием продукции. Зарплата маленькая. Но так сложилось в нашей колонии — чтобы получить свою тысячу, нужно угробить своё здоровье. Я бы, может, согласился угробить какую-то часть, но его у меня осталось мало. Поэтому приходится, так сказать, лавировать.

Вчера сообщили, что приказ по работе скоро подпишут. Значит, в ближайшие дни выведут на промку. Буду работать во вторую смену с 17-ти до 2-х ночи.

Сейчас я читаю книгу Д. Карнеги «Как завоевать друзей и оказывать влияние на людей» (кстати, я заметил, что в начале и в конце книги название варьируется: «Как завоевать…» и «Как завоёвывать…»).

Некоторые люди реагируют неоднозначно на Карнеги, поэтому я стараюсь прятать её за обложкой, не привлекать внимание к тому, что я читаю. Ещё одна причина моей скрытности заключается в том, что люди ревнивы, обидчивы, озлоблены, подозрительны, недоверчивы и т. д. Когда они видят книгу, подобную этой или посвящённую теме психологии, манипулированию людьми, у них начинает развиваться комплекс (или комплексы). Они опасаются вторжения в своё частное, они боятся стать жертвой манипулирования; что их перехитрят, воспользуются ими…

И самое главное, я считаю (!!!) они безумно боятся, что кто-то окажется умнее, хитрее, мудрее их, тем самым разрушив болезненное мнение, взращиваемое, холимое, лелеемое годами о себе самом. Это ведь не секрет, что большинство людей считает себя в глубине души неповторимыми, непревзойдёнными, хоть в чём-то, но самыми-самыми…

Вывели на работу. На первый взгляд, работа нетяжёлая, нефизическая. Многие уверены, что ГТК (группа товарного контроля) ничем не занимается. Оно, конечно, верно, если относиться к работе спустя рукава. Я так не могу. Поэтому в первые дни получал в свой адрес огромный негатив со стороны других заключённых. Ходил под стрессом. Зекам не нравится, когда их контролируют, указывают на ошибки, заставляют переделывать. Чего только я не услышал за эти дни в свой адрес!

Работа моя носит такой характер, что приходится контролировать качество продукции. Заключённые, чью работу я контролирую, считают, что я их враг. Я же просто считаю, что люди на свободе вправе получать качественный товар взамен на деньги, которыми они расплачиваются. Отсюда и мои проблемы на работе. Но я держусь и думаю, что своей принципиальностью не поступлюсь. Хотя кто знает — все мы люди!

Глава 11. Клеймо или «рожа протокольная»

Вчера вечером, когда я читал книгу, ко мне подошёл один заключённый, поинтересовался, до сих пор ли я читаю Карнеги. Я приветливо посмотрел на него (давая понять, что готов к диалогу). Он заметил, что эта улыбка ему знакома, что он её уже где-то видел, потом перевёл взгляд на книгу и воскликнул: «Да, об этом написано у Карнеги!». По случаю, он мне поведал одну историю. Когда-то он жил в бараке с одним человеком (он отбывает наказание уже 10 лет), который также читал Карнеги и «воспринял книгу очень близко к сердцу» (Буду называть рассказчика Михаилом). По словам Михаила, тот человек очень прилежно и скрупулёзно начал выполнять правила, предлагаемые Карнеги. «Этот человек, — рассказывал далее Михаил, — постоянно улыбался, и улыбка эта смотрелась очень неестественно. Все знали, что он увлекается Карнеги, и поэтому его улыбка вызывала более смех у окружающих, чем симпатию и доверие. Ему даже и прозвище дали, называя его с иронией — Карнеги».

Я невольно тут же провёл аналогию с самим собой: окружающие люди, зная, что у меня в руках книга Карнеги, замечая, быть может, изменение моего привычного поведения, также сочтут меня неискренним, обманчивым, не заслуживающим доверия. Вместо того, чтобы «завоёвывать друзей», я наоборот начну отталкивать их от себя?

Не знаю, замечали ли вы или не замечали, у людей в неволе особенное выражение лица. На их лица как будто бы легла неведомая печать. Это «клеймо» на лице сохраняется надолго. Даже на свободе у бывшего заключённого может оставаться определённое выражение, взглянув на которое, свободные люди догадываются о том, что человек побывал в заключении. Вы, наверняка, слышали выражение «рожа протокольная»? Знаю, слышали!

Теперь я сам за решёткой. Наверное, незаметно для меня изменилось выражение моего лица. Я редко обращаю на это внимание, но часто замечаю за другими заключёнными (Конечно, мне же приходится смотреть на них каждый день!).

Эта история тянется слишком долго, и всё-таки я ещё не закончил!

Все предыдущие дни я отходил от темы всё дальше и дальше. Яркая вначале мысль тускнела и тускнела. Время не стоит на месте. Появлялась новая информация, которая обрабатывалась сознанием, перемешивалась с уже имеющейся, происходил новый анализ, следовали новые выводы. В результате у меня ощущение, что я знаю больше, чем знал несколько дней назад, вижу шире, и дальше, и глубже.

Как я уже упоминал ранее, у осуждённых особенно заметно это клеймо угрюмости…

Особенно это заметно по утрам, когда отряды выстраиваются на зарядку: лица сонные и очень-очень угрюмые. И на дневных и на вечерних проверках, в столовой во время приёма пищи — одни и те же лица.

Ещё до того, как я повстречал книгу Карнеги, я всматривался в лица других осуждённых и думал: неужели у меня такое же лицо? Иногда я старался контролировать себя, показывая вид, что у меня хорошее настроение, что меня ничто не беспокоит, не одолевают думы…

…Нет-нет, конечно, я соглашусь, что не все такие угрюмые внешне, что это прямо-таки бросается в глаза. Я имею в виду, что печать угрюмости запечатлена внутри человека (какая-то психологическая травма — следствие какого-то события, потрясшего человека). Эта печать омрачает, отравляет его (человека) изнутри, иногда охватывает его целиком (душа болит), выливаясь в болезненное выражение лица (угрюмость). Когда человек погружён внутрь себя, рассматривает себя внутри, он плохо контролирует себя внешне.

К тому же никто не отменял смысл выражения «рожа протокольная»! Понятно, что подобное выражение в некоторых случаях применимо даже к тем людям, которые ни разу не находились под «протоколом». Но я думаю, что в большинстве случаев естественное выражение лица (естественное для конкретного человека) напрямую выражает его внутренний мир (что там творится) в данный момент времени.

Знаменательным, мне кажется, будет пример Детства. Маленькие дети не могут грустить, быть в плохом настроении, злиться, помнить зло. Они очень легко и быстро переходят из подавленного состояния, плохого настроения в весёлое, непринуждённое, доброе. В связи с этим мне припомнился случай. Полтора года назад ко мне на свидание (длительное) приехала маленькая дочка. Не помню точно, что именно она набедокурила. Жене я запретил наказывать, ругать и вообще как-то упоминать об инциденте, не изменять с её стороны отношение к ней. Сам же сделался грустным, односложным, пассивным, от общения с ней не отказывался, но и инициативы не проявлял, не разделял её веселья. Поняв, что её никто не собирается ругать, дочка снова начала веселиться, поглядывать на меня, видела, что я не реагирую на неё и всё-таки чувствовала, что что-то не так. В конечном итоге результат моего эксперимента оправдал мои ожидания: дочка сама подошла, уселась на колени, обняла за шею, чистосердечно призналась, разревелась, попросила прощения и искренне пообещала впредь вести себя хорошо. Через пять минут моя «свистулька» снова была весела, прыгала и танцевала вместе со мной! Дети ведь очень эмоционально чувствительны, правда? Они остро чувствуют изменение эмоционального фона вокруг себя. Они редко и, если случилось, недолго могут находиться в плохом настроении. И так как радостное, весёлое настроение — это их нормальное состояние, они стремятся вернуться к нему во что бы то ни стало (Естественно, некоторые дети могут составлять исключение из общих правил: причина этого, я полагаю, в окружающей обстановке и врождённой степени подверженности негативным факторам отдельного ребёнка).

То есть, подводя промежуточный итог, я хочу выразить мысль, что изначально каждый человек создан добрым, хорошим, радостным, весёлым, короче говоря, оптимистичным и позитивно настроенным к жизни. Только лишь влияют невзгоды, потрясения (другими словами, эмоционально-психологические травмы), неприятности, и способность конкретного человека (личности) противостоять им, блокировать их, правильно воспринимать. И оценивать, извлекая из выпадающих на долю ситуаций или позитивные выводы (опыт, пригождающийся в дальнейшем), или негативные выводы (сокрушающие и травмирующие психику, вселяющие в душу различные страхи, фобии, комплексы, неуверенность в себе и прочее). К некоторому возрасту, когда психика уже более-менее организовывается (то есть избирает для себя определённую модель реакции на раздражитель), а человек «нахватается» множества психических травм, которые имеют обыкновение изменять его внутренний мир, и, соответственно, отношения с миром внешним, человек становится более грустным, угрюмым, менее общительным, неразговорчивым. Детская радостность и непосредственность исчезают, уступая место опытности. И состояние внутреннего мира отражается на внешнем виде человека…

Отсюда, я думаю, появляется «рожа протокольная» на лицах даже тех людей, кто протокола ни разу в жизни не подписывал. Что касается истинных «рож протокольных», в местах лишения свободы они чаще встречаются, потому что радость и удовлетворение от жизни здесь намного тяжелее получать, потому что многие устали от этой постоянной неудовлетворённости, не могут выбраться из этого порочного круга; потому что уж слишком велика разница между желаемым и действительным.

Надеюсь, я сумел дать ясное объяснение тому, почему у осуждённых особенно заметна эта печать-клеймо угрюмости. Хотя на этот счёт у каждого должно быть собственное мнение. И каждый может быть как правым, так и заблуждаться!

Глава 12. По совести или по принуждению?

Эта рабочая неделя вымотала у меня все силы. Они оскудели настолько, что я решил: в выходные не пойду на работу даже под страхом расстрела. Целый месяц цех производил только пиломатериалы. В понедельник стали ударными темпами сколачивать кабельную тару. Мне бы что: работай потихоньку-помаленьку, ходи-гуляй туда-сюда — нет, Николай Николаичу надо повредничать-покапризничать: «это сделали не то, это сделали не так!» В итоге завалил весь цех забракованной продукцией, у работяг «всю кровь выпил», себе нервы потрепал, добавил работы всем выше крыши. Заходил в цех в 7—30, а вылазил оттуда в пятом часу вечера. Сам накатался из одного конца цеха в другой барабанных «щек», набегался с молотком, наколотился гвоздей до такой степени, что в бытовые помещения заходил, пошатываясь, грязный, в пыли, в опилках от сапог до головы грязнее тех же рабочих, которые в цеху трудятся. «Замаскировался» так, что по виду точно уж не определить кто я: рабочий или «отэкашник».

Иногда порой задумываюсь, зачем мне это? (я имею в виду быть не как все). Может, гордый слишком, тщеславный? Пытаюсь как-то от других обособиться, выделиться. А ещё я любитель крайностей. Золотая середина — это точно пока не моя стихия. Причём, не могу сказать, что крайности облегчают мне жизнь. Скорее наоборот, очень осложняют. Бывают времена, когда я пытаюсь себя контролировать, «держать в борозде», но это ненадолго. Потом всё вновь возвращается «на круги своя».

Не сдаюсь, пытаюсь экспериментировать, перенимать понравившиеся качества у других людей, избавляться от того, что мне в себе не очень нравится.

Особенно в последнее время ополчился на свою внутреннюю эмоциональность, веду с нею брань каждодневно. Стараюсь ограничить её влияние на мою жизнь (она огромна!) До сих пор памятую результат одного теста: эмоционально неустойчив. Эмоции время от времени захлёстывают меня с головой и зачастую принятые под её влиянием решения бывают неверными.

И в эмоциях, сколько я себя знаю, у меня тоже преобладают крайности. Особенно меня мучают эмоции, связанные с негативом. Я стараюсь (и буду), сколько возможно корректировать свою личность! (Правда, какая-то «болтология» получилась?)

Работа в эмоциональном плане тяжёлая. Конфликтные ситуации происходят ежедневно (естественно, кому понравится, когда у него стоят над душой!), случаются даже угрозы! Но я к ним отношусь равнодушно. Цех состоит из двух этажей. Хотя про «отэкашников» и сложилась молва: «Да они весь день ничего не делают!», лично я целый день разрываюсь между этажами, кружу ястребом над каждым станком, дотошно измеряю каждую досочку и… настаиваю (неотступно) на своей позиции: «Ребята, если вы пришли работать — работайте на совесть, а если нет… — то „чё“ вы „ваще“ сюда припёрлись!» Вам должно быть известно, что русский язык заключённые понимают плохо, поэтому приходится прибегать к словосочетаниям из «народного фольклора»!

И всё-таки 2 месяца работы, миллионы убитых клеток (нервных) дали свои результаты: мои мужички стали работать чуть-чуть усидчивее. Конечно, предстоит ещё многое. Я думаю, что справлюсь!

Признаюсь, писать эти строки мне удается с трудом. Возможно, эти трудности возникают из-за моего нежелания правильно организовать правильный режим дня, сделать над собой усилие и заняться делом вместо праздного времяпровождения. На своей работе я иной раз пытаюсь выкраивать времечко, чтобы написать о чём-нибудь несколько строк. Под гул машин, снующих туда-сюда людей, любопытствующих взглядов написать что-то толковое, вразумительное, согласующееся одно с другим весьма проблематично. Прибавьте к этому отсутствие стола и стула и завсегдашнее внутреннее беспокойство: о том, что там, без моего надзора, возможно, выпускается брак, или о том, что извечная людская злобная зависть насплетничает всему миру, что этот «отэкашник» плохо работает, пишет или книжки читает с газетками. Поэтому, написав несколько невнятных слов или предложений без мысли, срываюсь с места и мчусь по цеху, проверяя и вымеривая то, что вымерял с десяток минут назад.

А ведь мысль и… как это… вдохновение ожидать меня на старом месте не будет. Я приду, — а их уже нет! И вновь, ожидая «у моря погоду» (или, как это говорится, — вымаливая?), прислонюсь к стеночке и шепчу-бурчу под нос какую-нибудь абракадабру, призывая капризных и обидчивых посетителей предстать передо мною, чтоб взыграла мысль, заискрилось, зафонтанировало воображение и окутала розовым пологом властительница-вдохновение… Куда уж там! Шум, лязг, скрип, снующие любопытствующие люди не дают мне сосредоточиться, поймать за хвост эту самую мысль — Жар-птицу. А ещё это мучительное, выматывающее нервы беспокойство о том, что… Я уже об этом писал, к чему повторять заново.

Вечером отряд. После проверки все галопом несутся в телевизионную комнату, чтобы окунуться в манящую реку грёз, лживых восторгов и переживаний, которые в изобилии дарит голубой свет экрана.

Кто-то в голове, строптивый и непокорный, колотит по стенам, кричит, визжит, хнычет, истерит противным писклявым голосом: «Я уста-ал, дай мне покой!… Чаю хочу, чаю, с конфеткой или сладким обязательно!.. Нету? Достань, найди и обязательно, чтобы чаёк покрепче был!.. Иди! Сделай что-нибудь. Покой и наслаждение… Зрелищ… Хочу, хочу, хочу…»

После рабочего дня нервы напряжены до предела. Нервы звенят, как струнки: дрынь, дрынь! А ноги гудят: гу-у-у! Дрынь-дрынь, гу-у, гу-у… В голове сплошная свистопляска, полная каша, нелепица. Мысли скачут и напрыгивают друг на друга. Несут какую-то околесицу: «Мы весёлые медузы… мы похожи на арбузы». Бред!

Может, действительно, заварить чаю покрепче и обязательно с конфеткой?! Пойти в «телевизионку», сесть поудобнее, протянуть ноги и «присосаться», как все, к этому мерцающему голубому огоньку, покрывающему всё забвением, уносящему в далёкий и прекрасный другой мир, откуда не чувствуется гудение ног, напряжение нервов, где не одолевают глупые мысли?!

Потом сразу в кровать. Свет в помещении потух. Понемногу затихают разговоры, всё реже слышится скрип кроватных пружин. Сознание медленно возвращается и, не успев коснуться земли, меркнет. Свет потушен!

Content

День длиною в 10 лет
Роман-мозаика. Часть 1
Степан Лукиянчук

Часть 1. В параллельном мире

Глава 1. Две реальности

Глава 2. Подневольный подъём

Глава 3. Первый рабочий день

Глава 4. О работе и лошади

Глава 5. «Голуби летят над нашей зоной…»

Глава 6. Открытые двери

Послесловие к главе 6

Глава 7. Весенняя встреча

Глава 8. Красота внутреннего мира

Глава 9. Заветные желания

Глава 10. «Работа — не волк; улетит — не поймаешь!»

Глава 11. Клеймо или «рожа протокольная»

Глава 12. По совести или по принуждению?