Стены

Артем Римский

© Артем Римский, 2018

ISBN 978-5-4493-8368-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ПРЕДИСЛОВИЕ

В первую очередь, автору хочется выразить глубокую признательность каждому участнику событий, описанных в этой книге. Нет, это даже не признательность, а искреннее восхищение человеческой смелостью. Смелостью распахнуть двери своей памяти, смелостью распахнуть двери своего сознания, и воскресить все подробности данной истории. А учитывая, что подробности порой носят характер чрезвычайно личный и даже трагический, мне до сих пор тяжело поверить, что каждый ныне живущий человек, чья фамилия будет фигурировать на страницах этой книги, все же дал свое согласие на ее написание. Да, я действительно восхищаюсь вами. Тяжело представить, через какие моральные пытки вам приходилось пройти, чтобы ваши самые сокровенные тайны, в которых вам и себе нелегко признаться, поднялись на поверхность вашего сознания и были запечатлены в письменном виде. И истинным вдохновением отзывается мотив, который заставил каждого из вас найти в себе смелость разделить свою личную, непохожую и застоявшуюся драму с миром, который, вполне возможно, не одобрит ваш порыв. Не верится, что всем вам совершенно безразлична судьба этого труда, не верится, что вы не воспринимаете всерьез все, что было вашей жизнью еще год или полтора года назад. А потому, как дань уважения вашему светлому безумству, эта книга посвящается всем вам в совокупности, и каждому в отдельности.

Разумеется, отдельной благодарности заслуживает человек, благодаря которому эта история не канула в лету, а обрела новую жизнь. Этого человека зовут Джонотан Хейз, и именно он, однажды заинтересовавшись личностью девушки, живущей по соседству, в течение полугода старательно воссоздавал картину этих удивительных событий. Если честно, трудно представить, каким образом Джону все же удалось это сделать; как он смог уговорить столь многих, совершенно разных, людей открыть завесы своих тайн. Вполне логично допустить, что уговаривать никого и не приходилось; что каждый человек, с которым виделся Джон, испытывал потребность освободиться от этих воспоминаний, вылечиться от них. Слово «вылечиться» весьма подходящее, учитывая специфический характер излагаемой истории. Наверное, именно приобретенная в процессе усталость и эмоциональная истощенность заставили Джона в итоге отказаться от личного авторства этой книги и весь накопленный материал (в виде груды исписанных страниц и диктофонных записей) передать в чужие руки. Сам же автор сумел побеседовать лишь с тремя героями этого повествования, в октябре этого года и очевидно, что его вклад в создание этого произведения не слишком весом.

Автор верит, что его литературные, художественные вкрапления в рассказы всех героев, только обогатят данную книгу. Согласитесь, крайне тяжело, спустя год восстановить в памяти мельчайшие подробности происшествий, а уж тем более, мельчайшие подробности своего эмоционального и мысленного состояний. Именно поэтому, чтобы повествование не потеряло своей красочности, автор взял на себя смелость, в некоторых моментах, дополнять сказанное героями рассказов, соответствующими потоками собственной фантазии. При этом ни в коем случае не искажая истинный образ участников событий или факты самих событий.

Низкий поклон всем, кто связан с этой книгой.

Справка

Сантория, официально — Санторийская федеративная республика — государство в Центральной Европе. По форме оно напоминает горизонтальный овал, неправильной формы. Практически вся территория Сантории покрыта лиственным лесом, юго-западная часть увенчана горным кряжем, северо-восточная — напротив, лежит на равнине. С запада на восток страну пересекает река Ситара.

Площадь Сантории — 33 141 квадратных километров.

Население — 5 342 171 чел.

Столица — Санторин, с населением 697 455 чел.

Сантория — это федеративная республика, объединяющая пять самостоятельных земель, одна из которых является столичным городом. Каждый административный субъект обладает собственными внутренними законами, однако, полномочия их ограничены федеральной конституцией.

Северный округ — Старая Сантория, с административным центром — Мэйвертон. В южной части Старой Сантории находится и столица государства.

Южный округ — Новая Сантория, центр — Санлайт.

Западный округ — Арстад, с одноименным административным центром.

Восточный округ — Каст, также с одноименным административным центром.

Сантория — парламентская республика. Главой государства является федеральный президент, избираемый сроком на четыре года. Органом исполнительной власти является Федеральное Правительство, во главе с премьер-министром. Парламент Сантории — двухпалатное Федеральное Собрание, состоящее из Национального Совета (130 депутатов), избираемого всеобщим голосованием, сроком на четыре года, и Федерального Совета (36 депутатов), избираемого органами власти округов. В основе политики Сантории лежит двухпартийная система. Основные конкуренты на внутренней политической арене — Санторийская народная партия и Либеральная партия республики Сантория.

Высшая судебная инстанция — Верховный Суд Сантории. Смертная казнь отсутствует во всех субъектах государства.

Сантория является членом Организации Объединенных Наций, и членом Шенгенского соглашения. Однако, объявив по примеру Австрии и Швейцарии о постоянном нейтралитете, она не входит не в один военно-политический блок. Также Сантория не является членом Европейского союза — за сохранение независимости экономики и национальной валюты на всенародном референдуме проголосовало 69% населения страны.

Вооруженные силы Сантории состоят из сухопутных войск и военно-воздушных сил. Общая численность армии — 34 000 человек. В Сантории действует закон о всеобщей воинской повинности, срок службы — шесть месяцев.

Климат в Сантории — умеренный, с теплым, солнечным летом и мягкой зимой.

Официальный язык — санторийский. Находясь в центре Европы, эта страна стала центром пересечения различных культур и национальностей, и является примером расовой и культурной толерантности.

Официальная валюта — санторийский франк.

Крупнейшая религиозная организация — Римско-католическая церковь. Примерно 70% верующих — католики, в меньшей степени — примерно по 12% — православные и протестанты.

Сантория — развитая индустриально-аграрная страна с высоким уровнем жизни. Объем ВВП на душу населения составляет 67 тысяч долларов. Среди сильных сторон экономики — мощная текстильная и деревообрабатывающая промышленность. Очень развиты отрасли машиностроения и высокоточной механики. Также, несмотря на маленькую площадь, в Сантории процветает сельское хозяйство. Важным экономическим фактором является развитая сфера туризма — зимой это горнолыжные курорты на юге страны, летом — Карленское озеро с его живописными лесными пейзажами на севере.

Сантория — важный мировой финансовый центр, и входит в десятку стран — крупнейших экспортеров капитала.

Высоко развит уровень культуры и образования, в каждом крупном городе обязательно имеются театры, музеи, университеты. Шедевром архитектуры классицизма является здание филармонии в Касте, модернизма — театр Оперы в Мэйвертоне. В стране несколько католических храмов эпохи барокко, во многих городах Старой Сантории сохранились мелкие архитектурные памятники средневековья. Квартал «Старый Город» в Санторине, замок Арстад и многие другие исторические объекты Сантории объявлены организацией ЮНЕСКО памятниками мирового значения.

Но главной достопримечательностью Сантории являются люди, которые ее населяют. Люди — самое крупное богатство любого государства на планете, в том числе и Сантории. Перипетии судеб, темные закоулки сознаний, мысли и поступки. Мотивы, которые порождают желания и стремления. Желания и стремления, которые порождают пути и средства. Целый мир, замкнутый в каждом отдельном человеке; спектакль, разыгрываемый на сцене человеческого миропонимания; роль, ради которой каждый приходит в этот мир. Счастье и горе, любовь и ненависть, добро и зло — все вечное, что можно найти в этом мире, без труда можно найти и в Сантории. Все, на чем стоит наш мир не обошло стороной и эту страну. Ежедневные постановки самого колоссального аттракциона — жизни. Ее индивидуальные сценарии — такие похожие и знакомые.

Вот, собственно, и все.

Добро пожаловать!

АПРЕЛЬ 2015

Рассказывает Кэтрин Хейз

Мы с Джоном — моим мужем, — переехали в новый дом в начале сентября четырнадцатого года. Получается, мои надежды на расположение Элисон Пейдж продолжались более полугода, до начала апреля, когда мне, наконец, стало ясно, что даже разговор с Элисон — это роскошь, которой удостаиваются совсем немногие. Практически никто. Объяснила мне это она сама, да так, что эта беседа, из-за которой, собственно, я и рассказываю сейчас свою часть этого повествования, крепко засела в моей памяти.

Живописная местность, в пятнадцати километрах юго-западнее Санторина, на южном берегу Ситары — прекрасное место для творческого затворничества, на которое обрекала себя эта двадцатитрехлетняя очаровательная девушка с золотистыми волосами, нежными чертами лица и глубокими зелеными глазами, зачастую выражавшими совершенное равнодушие ко всему окружающему. Домов в том краю достаточно, но все они находятся на расстоянии не менее чем в полкилометра друг от друга, и когда я впервые увидела Элисон на ее участке, то искренне порадовалась, что моими ближайшими соседями будет не только пятидесятилетняя супружеская пара (родителей Элисон я приметила еще раньше), но и девушка, которая всего-то лет на пять младше меня. Эта радость продлилась не долго, до моего первого визита вежливости к новым соседям. Конрад и Марта произвели на меня самое благоприятное впечатление, но вот их дочь, которая интересовала меня куда сильнее, едва удостоила меня пятью минутами своего присутствия, после чего поспешила скрыться на втором этаже — либо в своей спальне, либо в мастерской. Но даже те пять минут, которые я имела честь наблюдать эту девушку, сразу показали мне, что передо мной человек незаурядный, и, — теперь уже я могу сказать и так, — человек, который что-то знает, но молчит. Единственным словом, которое слетело с ее губ во время нашего знакомства, было ее имя; кроме этого она не обмолвилась со мной ни словом; даже не извинилась, когда ей надоело мое общество, а просто молча, встала и ушла, сопровождаемая укоряющим взглядом своей матери.

— Извините ее, — неуверенно пробормотала Марта, — она сейчас полностью погружена в работу над новой картиной.

— Это все объясняет, — улыбнулась я, намекая на природную чудаковатость творческих людей.

Мне почему-то сразу показалось, что Элисон во многом ретировалась по причине нежелания говорить о своих картинах, разговор о которых, несомненно, зашел бы, останься она в гостиной. Я, в свою очередь, почему-то сразу догадалась, что творческий человек в этом доме живет лишь один, а потому все разговоры об искусстве, скорее всего, сводятся здесь к банальной похвале. Когда же, в течение незамысловатой беседы за чашкой чая, я узнала, что Конрад инспектор полиции в отставке, а Марта совсем недавно покинула пост государственного обвинителя, догадки мои укрепились. В гостиной картин было три. Все были написаны масляными красками, размер полотен составлял примерно семьдесят на семьдесят сантиметров. Первая картина, на которой я задержала взгляд, изображала двух средневековых воинов на фоне степной грозы, а напротив них трех отвратительных ведьм — это была сцена из «Макбета» Шекспира. Рядом висело полотно, являвшее зрителю Рафаэля де Валантена, с неподдельным ужасом взирающего на жалкие остатки шагреневой кожи в своей руке.

— Вам нравится? — спросил отец девушки, и в голосе его я ясно услышала гордость.

— Очень нравится, — честно ответила я, разглядывая лицо Рафаэля, и отмечая про себя, что тот самый ужас, так четко написанный в глазах героя картины, вызывает невольные ассоциации с покойным отцом моего мужа. Тяжело умирая от рака легких, он не скрывал, что очень боится смерти, и порой этот страх, неминуемого и уже предрешенного конца, очень ярко проступал в его глазах.

Не оригинальность сюжетов, ни техника, ни игра красок поразили меня в картинах Элисон. Меня поразила жизнь, которая заключалась в этих полотнах, ставивших на паузу то или иное литературное произведение, поразила совершенно необъяснимая независимость этих полотен от их первоисточников. Словно Шекспир, Бальзак и Флобер увидев картины Элисон, вдохновились на написание своих литературных шедевров, но совсем не наоборот.

Я встала с кресла и подошла к третьей картине, на которой, как я догадалась, была изображена Эмма Бовари, с грустью взирающая на свой сад сквозь открытое окно.

— Эти картины заслуживают внимания, — сказала я.

— Жаль только наша дочь его не жаждет, — усмехнулся Конрад. — Ни внимания, ни признания, ни славы.

— Почему же? — спросила я, всматриваясь в лицо Эммы. И странная мысль пронеслась у меня: не с себя ли Элисон писала этот портрет — не в плане внешности, а в плане эмоций, что царили в художнице во время работы? Не свои ли серые дни она хотела показать в образе женщины, которая старалась развлечь себя, рассматривая сад за своим окном? Не свои ли высокие, но не оправдавшиеся надежды, не свои ли амбиции, разбившиеся о реалии жизни, не свои ли стремления, которые шли врознь с характером, изображала Элисон?

— Да кто ее знает, — тем временем ответил Конрад.

— Говорит, что ей не интересно, — поправила жена, — просто нам это сложно понять.

— Мне тоже, — улыбнулась я, обернувшись на супругов, а когда вновь взглянула на картину, то в правом нижнем углу увидела и подпись: Элисон Пейдж. Я немного удивилась, ведь родители девушки представились мне как Конрад Бергер и Марта Бергер. — Ваша дочь замужем? — о тактичности я вспомнила уже после того, как задала этот вопрос.

— Простите? — переспросила Марта, словно не поняла вопроса.

— Элисон Пейдж, — я вновь повернулась к своим новым знакомым, с самым наивным выражением лица указывая на подпись.

— Ах, — неловко улыбнулась женщина, поняв, о чем речь. — Нет, они уже почти год в разводе. Эли просто решила сохранить фамилию бывшего мужа.

В общем, личность Элисон заинтересовала меня с момента знакомства, вполне возможно, в первую очередь тем, что сама Элисон, казалось, не была заинтересована ни в чем. Кроме того, можно сказать, что я сразу стала поклонницей ее таланта. Однако очень скоро я поняла, что завязать с Элисон дружбу задание трудновыполнимое, ввиду абсолютной замкнутости этой девушки. Нужно было видеть, сколь сконфуженными выглядели ее родители, когда пришли к нам с мужем на приятельский ужин, приглашение на который и было моей целью во время визита в их дом, и приглашение на который было проигнорировано их дочерью, сославшейся на недомогание. Надо сказать, что Конрад и Марта всеми силами старались дать мне понять, что поведение их дочери в моем отношении — не частный случай, что они и сами очень заинтересованы в более тесном общении Элисон с окружающим миром. Я же, в свою очередь, проявила настойчивое, и, надо сказать, совершенно искреннее желание, познакомиться с остальными картинами Элисон Пейдж. Когда же я сказала о том, что нам с мужем, как профессиональным журналистам, ничего не стоит обратить внимание некоторого круга общественности на их дочь, в глазах родителей девушки я увидела неподдельный восторг, вслед за которым последовало ответное приглашение о совместном ужине в следующие выходные.

В этот раз Элисон хоть и присутствовала, но продолжала всем своим видом выражать внутреннее напряжение. Не неприязнь, а словно крайнюю степень недоверия, через которое она не в силах переступить. Тем не менее, она (скорее по принуждению совести, чем по желанию) показала нам свою мастерскую и остальные одиннадцать картин — оконченных или в стадии доработки. Все они были на тему литературы, и все производили немалое впечатление. Меня особо поразила «Смерть Рокамадура» по роману «Игра в классики», а Джону пришелся по вкусу «Ужин со свиньями» на тему «Скотного двора». В то время как родители девушки светились от гордости, предвкушая будущую славу своей дочери, сама Элисон продолжала сохранять совершенное равнодушие в отношении положительных оценок своего таланта. Становилось ясно, что девушка принадлежит к той когорте творцов, которых, по сути, интересует только сам процесс работы, для которых этот процесс стоит в одном ряду с едой, водой и кислородом. Наше предложение об интервью и небольшой статье о ней, как о начинающей художнице, с приложением фотографий картин, казалось, ее вовсе не заинтересовало, хоть она и обещала подумать. В принципе, этого хватило, чтобы мне стало понятно о нежелании Элисон заводить тесные контакты. И хоть, я человек настойчивый, и очень люблю располагать к себе других людей, все же, приходилось признать, что в данном случае от этой мысли придется отказаться.

Два моих последующих приглашения в гости она проигнорировала, да и ее родители, по всей видимости, стесненные подобным поведением дочери, также не стали развивать приятельские отношения. Если мы с Элисон пересекались вблизи наших участков, она старалась поскорее покончить с приветствиями, вопросами вежливости и прощаниями, и вновь остаться наедине со своими мыслями. Меня это поражало. Молодая, красивая и талантливая девушка, живущая подобным образом жизни, вдали от города, и практически в одиночестве. Я такого просто не встречала. И сколько я не пыталась найти ответ на вопрос, почему же Элисон Пейдж уходит от жизненных страстей, почему сторонится людей, я находила этому только одно объяснение. Брак. Что-то подсказывало, что-то в самом ее взгляде говорило мне, что нынешнее состояние не является для нее привычным с детства, а уходит корнями в некий жизненный перелом. Как мне казалось, причины ее образа жизни, источник этой затяжной депрессии (а, как ни крути, это не что иное, как депрессия) кроются в ее бывшем замужестве. Знаю, что я не ошиблась. Но об истинных причинах, разумеется, я не могла даже догадываться.

Над моим предложением Элисон думала полгода, и напомнила мне о нем в начале апреля, когда я уже и сама забыла о нем. Все это время я больше не навязывалась, хоть мое сердце продолжало быть открытым для этой девушки. Было в ней что-то… нежное, еще словно детское, и в то же время, успевшее испытать на себе силу молота судьбы. Думаю, каждый хоть раз в жизни встречал подобного человека, всеми силами отстраняющегося, и тем самым еще более притягивающего к себе. О таких людях создается впечатление, что они несут в себе нечто неведомое нам, но просто не могут поделиться с нами этим опытом. Чаще всего, конечно, это впечатление несколько преувеличено, но в случае с Элисон Пейдж оно было преуменьшено в десятки раз. Эта девушка действительно была осведомлена.

Я удивилась, когда третьего апреля, в пятницу вечером, она встретила меня у моего дома и спросила, не слишком ли я буду завтра занята.

— Я хотела бы поговорить о твоем предложении насчет статьи обо мне, — пояснила Элисон, непривычно робко глядя мне в глаза. — Конечно, если оно еще в силе.

— Не вижу никаких преград, — ответила я с улыбкой на лице, при этом ясно ощущая, что эта затея приносит больше удовлетворения именно мне. — Пойдем, я угощу тебя кофе.

— Нет-нет, — запротестовала Элисон и попятилась. — Не стоит. Приходи завтра сама в любое время, ладно?

Я согласилась и с нетерпением принялась ждать следующего дня. Прямо чувствовала, что наша частная беседа окажется весьма интересной, и даст мне некоторую пищу для размышлений. Сейчас мне довольно лестно осознавать, что я оказалась тем самым человеком, которому Элисон хоть в некоторой степени смогла приоткрыть завесу своих страхов, пусть даже в самой мизерной степени. А на самом деле, даже страшно подумать, о чем этой юной и нежной девушке приходилось ежедневно разговаривать с самой собой, пока ее одиночество, — от которого она особо и не стремилась уйти, — не достигло в ней точки кипения. И кажется мне, что и сама Элисон не вполне понимала, почему же ей, в конце концов, захотелось поговорить.

Когда же, вскоре после полудня, я явилась, Элисон встретила меня одна. Родители, по ее словам, уехали в Санторин, где собирались пробыть до вечера. Ничто во внешности или поведении Элисон не говорило о каком-либо волнении, наоборот, она была абсолютно спокойной и по-прежнему, словно не заинтересованной в происходящем. Уверена, она к этому не стремилась, но все же, я почувствовала неприятное ощущение, что именно мне делают одолжение.

— Как все это будет выглядеть? — помню, спрашивала Элисон, когда я делала снимки ее полотен.

— Что именно?

— Какие ты будешь задавать вопросы?

Я с некоторым удивлением коротко посмотрела на нее и пожала плечами.

— Ты можешь просто рассказать о себе немного. Рассказать то, что считаешь нужным. Я же не собираюсь писать твою биографию, Элисон. Это будет лишь небольшая статья, что-то вроде презентации.

— И где она будет опубликована?

— На официальном сайте телеканала, чьи интересы я представляю, в разделе «культура и искусство». Люди интересующиеся обратят внимание. Кстати, у тебя есть какая-нибудь личная фотография, которая тебе особо нравится?

— Найду что-нибудь. И что будет дальше?

Я посмотрела ей в лицо и увидела в глазах девушки легкий оттенок тревоги.

— Элисон, у меня такое ощущение, что вся эта затея тебе совсем не интересна, — беззлобно сказала я. — Не так ли?

— Не совсем, — потупилась девушка. — На самом деле, мне интересно, что другие люди смогут увидеть в этих картинах. Но…

— Тебе не интересно внимание?

— Да.

— Но почему?

Элисон улыбнулась уголками губ, и отвела взгляд.

— Это бессмысленно, — тихо произнесла она, а затем словно спохватилась и добавила: — Какой кофе ты пьешь?

— Черный, сахара на кончике ложки буквально.

Собственно, я и не собиралась вести беседу в форме интервью, а рассчитывала больше на дружеский разговор. Когда мы сидели в гостиной, друг напротив друга, я объяснила Элисон, что она никак не проснется знаменитой после моей статьи. Что, максимум, на нее обратят внимание люди интересующиеся живописью, но их интерес вряд ли перевернет ее жизнь с ног на голову. Такой расклад, казалось, устраивал девушку, и она вновь погрузилась в свое спокойное равнодушие.

— Как давно ты пишешь? — спрашивала я.

— Месяцев девять, может чуть больше. То есть с серьезным подходом. После развода, в общем, — без стеснения объяснила Элисон.

— А ранее?

— Ну, я хоть и всегда интересовалась искусством, и даже три года училась в Санторинском университете искусств, но не думала, что живопись когда-то станет моим основным занятием. Это было больше похоже на хобби. И учиться мне было лень. Поэтому, когда вышла замуж, то бросила учебу, считая, что жизнь моя отныне устроена. В принципе, так оно и было, — задумчиво добавила Элисон, все более подкрепляя мои догадки. — В профессиональном плане меня больше интересовала литература, к тому же детская. Когда-то я мечтала о славе Джоан Роулинг.

Повисло неловкое молчание. Мне показалось, что девушка ждет от меня следующего вопроса.

— А чем занимался твой муж?

— Криптологией. На частной основе.

— Интересно, — улыбнулась я.

Тут Элисон пристально посмотрела мне в глаза, и скажу честно, мороз пробежал по коже от ее взгляда. Было невозможно представить, что столь милое создание способно так прожигать глазами.

— Более чем, — ответила Элисон, едва заметно улыбнулась и отвела взгляд. — Не нужно только писать о моей личной жизни, ладно? — почти шепотом произнесла она.

— Ладно, — согласилась я, все еще чувствуя неприятное ощущение от ее взгляда. — Ты выросла в этом доме? — спросила я, чтобы разрядить обстановку.

— Нет, что ты! — девушка усмехнулась. — Родители купили этот дом, когда выдали меня замуж. До этого мы жили в квартире, в самом центре Санторина.

— Ты не скучаешь по городской суете?

— Нисколько.

Мне показалось, что последний ответ Элисон произнесла так, словно говорила о неприятных воспоминаниях.

— Ну, а литература? Ты больше не хочешь писать?

— Перегорело, — девушка пожала плечами. — Это, как раз, и было чистейшим честолюбием. И, сказать по правде, мне в некоторой степени даже стыдно за свои прошлые стремления.

И, все же, разговор наш был очень похож на интервью. И сделать с этим я ничего не могла, потому что ясно понимала: Элисон практически разучилась просто разговаривать. Или заставила себя забыть, как это делается. Закрыв свою душу на замок, она могла теперь только отвечать на вопросы. И я уверена: раз она все-таки выразила желание поговорить, значит ее саму такая ситуация уже пугала.

— Элисон, а можно задать тебе личный вопрос? — спросила я после короткого молчания.

— Да, — тут же ответила девушка, словно давно ждала именно такого вопроса.

— Ты была счастлива в браке?

— Очень, — серьезно ответила Элисон. — Очень счастлива.

— А что же случилось?

Она прищурилась, и словно с мечтательным выражением лица сосредоточенно посмотрела в пространство поверх моей головы.

— Развод был полностью моей инициативой. Я оказалась не готова.

— К семейной жизни?

— Да ну, — небрежно ответила Элисон и поморщилась. — К чему там можно быть не готовой? Нет. Я оказалась не готова к тому, что предложил мне Перри. Грубо говоря, я не оправдала его надежд.

— То есть? — удивилась я.

Элисон проигнорировала мой вопрос, и по выражению ее лица, можно было предположить, что она предалась приятным воспоминаниям.

— Ты говоришь о нем с такой нежностью, — сказала я, не дождавшись ответа на предыдущий вопрос. — Ты… все еще любишь его?

— Нет, — спохватилась Элисон и потянулась за своей чашкой. — Нет, не люблю. Но Перри действительно хороший человек. И талантливый. И, самое главное, действительно особенный, хоть никогда и не старался таковым прослыть.

Я невольно улыбнулась. Чем больше говорила Элисон, тем менее мне становились понятны ее мотивы.

— Почему же ты тогда так переживаешь?

— С чего ты взяла, что я переживаю? — на ее лице отразилось истинное непонимание.

— Ну, как же. Образ жизни, который ты ведешь, абсолютная замкнутость, — извини, если я говорю слишком прямо, — дают повод предположить подобное.

Элисон отрицательно покачала головой, и ответила с едва уловимой насмешкой:

— Мне больше не о чем переживать, Кэтрин. Никогда.

— Тогда в чем причина твоей аскезы.

— В том, что я боюсь.

— Чего?

— Кого — так правильнее. Тебя.

Такой ответ меня немало удивил, но еще до того, как девушка продолжила, я поняла, что в моем лице она обобщала.

— Панически боюсь, Кэтрин. Сижу сейчас, и внутри меня все дрожит, понимаешь?! — тут она откинула голову на спинку кресла, устремила взгляд в потолок и глубоко вздохнула. — И этот страх не перебороть. Что может означать любовь моих родителей, если эта любовь перебивается паническим ужасом? От которого никуда не деться? Я говорю с тобой, а страх только усиливается, потому что я не должна говорить с тобой о нем, понимаешь? И больше никогда не стану говорить. Просто… кто-то должен знать. Знать, одновременно ничего не зная.

— И так со всеми людьми? Без исключения? — осторожно спросила я, ни на секунду не сомневаясь, что эта девушка не преувеличивает.

— Без исключения.

— Но… почему? Что породило этот страх?

Она глубоко вздохнула и закрыла глаза.

— Изнанка человеческой души, — прошептала Элисон.

— Что ты имеешь в виду? — я заметила, как у девушки дрогнула нижняя губа.

— Ничего невозможного. Просто представь, что ты увидела картину, на которой изображено то, что мы привыкли именовать душой.

— Ты видела такую картину? — у меня должно было быть ощущение, что меня дурачат, но его не было. Вместо этого я чувствовала неосознанную тревогу.

— Это не просто картина. Это — стена. Подарок мне от Перри.

— И что он собой представляет? — даже не помню, какие ассоциации возникали у меня в течение тех минут.

Элисон шумно выдохнула, пытаясь таким образом объяснить, что лучше этого не знать. Затем открыла глаза, оторвала голову от спинки кресла и посмотрела мне в глаза. И в тот момент я четко увидела в ее глазах тот страх, о котором она говорила. На короткое время, но увидела. И страх этот просто невозможно описать привычными эпитетами.

— Стена — это душа наизнанку, Кэтрин, — был ответ.

Несколько секунд я пристально смотрела в ее глаза, пытаясь понять смысл этих недомолвок.

— Ты говоришь метафорами? — спросила я.

Элисон слегка улыбнулась и покачала головой с видом, что прекрасно знала, чем закончится этот разговор.

— Да, — ответила она.

Тут же, словно пожалев о всем сказанном, или устыдившись, она быстро встала, схватила кофейные чашки, поставила их на поднос и вышла из гостиной. Я провела в ее обществе еще около получаса, но больше мы не касались тем из ее прошлой жизни. Да, и в целом, разговор дальше не клеился. Попытались поговорить о предпочтениях в искусстве, потом Элисон, скорее всего, ради приличия, поинтересовалась об особенностях моей профессии, но все эти попытки развить отвлеченную тему натыкались в итоге на неловкое молчание и на такие же неловкие попытки его прервать. Скажу честно, мне было очень стыдно за себя. Уметь вести диалог — моя профессиональная обязанность, необходимый навык. И этот навык никогда ранее не подводил меня в беседе; во всяком случае, когда передо мной находился… обычный человек, скажем так.

Но, мы ведь знаем, что Элисон Пейдж — это не обычный человек.

Из дневника Эммы Харпер

18.04

Господи, как страшно. Господи, если ты слышишь, прошу тебя, помоги. Я никогда не просила. Просто помоги все это осознать. Я знаю, что уже ничего не изменить. Просто помоги принять это.

Прошло шесть дней, а Она до сих пор перед моими глазами. И не собирается покидать меня ни на секунду. Я боюсь закрывать глаза, потому что мне сразу мерещится суточная тьма! И мне кажется, что когда я открою глаза, как там, Она вновь будет передо мною. Я засыпаю только благодаря алкоголю. И я с ужасом представляю, что водка и коньяк кончатся и мне вновь придется выйти на улицу.

Позавчера я кое-как нашла в себе силы позвонить на работу и сказать, что сильно заболела. По правде сказать, я даже не представляю, что когда-нибудь вновь смогу работать и просто жить. Жить, как я жила до прошлой пятницы.

Я пишу, потому что невыносимо держать это в себе…

Но я не могу написать ни слова о главном…

Мне страшно. Господи, как же мне страшно. Скоро ночь.

19.04

Утро. Мне нечего есть. Вчера я съела последнее яблоко. И я уже пьяная, а водка отказывается помогать. Алкоголь помогает только уснуть, но нисколько не ослабляет удушающую хватку этого чертового знания. Да! Я теперь знаю. Я знаю то, что никому и никогда не приснится в самом страшном сне. Он смог. Он смог это сделать. Господи, этот человек. Кто он? Этот нежный, добрый и умный человек, кто же он? Как ему это удалось?

Как?!

Зачем ему это удалось?

Я любила его. Черт возьми, какая же духовная нищета! Я всего лишь любила его так, как миллионы женщин любят своих возлюбленных! Эта нищета единственное, что я смогла ему предложить, считая, что делаю его бесконечно богатым! Но когда он преподнес свой подарок!

Клянусь, я больше его не люблю. Это невозможно. Это ничтожно мало, это постыдно для ответа. Я никогда не думала, что я такая нищая. Клянусь, я готова продать любовь за бутылку коньяка. Она оказалась таким малым, а казалась таким большим и желанным. Нет, наши души вовсе не нуждаются в любви, есть что-то большее. Любовь не платье для души, она — носок. Нет, даже не носок, потому что носок — необходимость. Любовь — это бесполезная брошь, приколотая в область груди.

Вечер. Мне кажется, я смогла немного успокоиться. Я очень голодна, но не могу найти в себе силы встать с постели и сходить в магазин. Но это просто необходимо сделать, потому что алкоголь перестанут продавать через полтора часа.

Он не звонит уже третий день. Спасибо! Спасибо, что он все понял. Он не мог не понять. Он все понял на следующее же утро, когда я наконец смогла встать с постели и осознать, что мне больше нет места рядом с ним. Он понял то же самое. И даже когда утешал меня, когда звонил и уверял, что я все не так поняла и поспешила, он уже знал, что я просто еще один кусок пустоты. Я увидела этот приговор в его глазах уже тем утром.

Я кусок пустоты! Я кусок гребаной пустоты! Это в меня кричат в отчаянии!

А что вам известно об отчаянии?!

20.04

Надо голодать. Вчера вечером мне показалось, что я смогла успокоиться, потому что меня отвлекало чувство голода. Но стоило мне поесть, как все началось с удвоенной силой. Тьма! Тьма! Тьма! Вспышка света! И Она перед моими глазами. Разгадка тайны человеческой природы!

Я едва смогла вчера выйти на улицу и дойти до ближайшего гастронома. Я тонула в пустоте! Я была окружена такими же кусками пустоты, какой являюсь сама. Почему пустота?! Почему, если на Стене я увидела и себя? Если увидела каждого, кого встретила вчера на улице?! Если Стена отразила нас всех? Потому что я не в силах принять увиденное! И я вижу в глазах людей, что они тоже не в силах!

Я. Не. Могу. Я не могу поверить, что все это живет во мне. Я не могу принять себя такой. А значит, я стремлюсь к пустоте, к собственному ничтожеству.

Я купила вчера три бутылки водки и три бутылки коньяка. Немного еды. Одну бутылку коньяка я выпила за вечер и уснула в первом часу ночи. Черт возьми, я не могу забыться даже в состоянии крайнего опьянения, мозг продолжает работать ясно.

Сука, как выжить?! Я боюсь сойти с ума. Я боюсь жить. Я боюсь умереть. Я боюсь людей. Я стараюсь уверить себя, что я пуста, но знаю, что это не так. Теперь я знаю, что я скрываю внутри. Я знаю свою собственную душу. Я знаю каждого! Я знаю, из чего состоит эта планета! Я знаю, где центр человеческой природы! В подвале дома на улице Иоганнеса Брамса! Там живет каждый из нас!

Я боюсь себя! Я не могу!

21.04

Ночь! Я не могу. Я хочу что-то сделать, чтобы перестать помнить и понимать. Я пью из горла, но меня не вырубает! Мама! Мамочка! Малыш! Помогите мне! Господи! Дай уснуть. Умоляю, дай уснуть! Она не приходит во сне! Только наяву. Только сейчас! Умоляю. Дай уснуть.

День. Я умираю. Я боюсь этого. И знаю почему. Мне нужно, что-то сильнее алкоголя.

Под утро, когда я дрожала, сжавшись в комок, меня посетил один вопрос: может, я сошла с ума, когда сидела сутки в полной тьме и тишине? Может, все дальнейшее — это просто бред сумасшедшего и мне нужна медицинская помощь? Может, когда он вернулся, снял с моих глаз повязку и зажег свет, я уже была сумасшедшей? Могут ли двадцать четыре часа тишины, тьмы и страха свести с ума? Я ведь была напугана до того, что даже кричать не могла. И когда он говорил, что это только на сутки и для моего же блага, я была уверена, что он маньяк и что мне больше не жить. Конечно! Конечно, это более чем возможно! Я действительно могла сойти с ума!

Но нет. Я знаю, что я не сумасшедшая. Я знаю.

22.04

Вспоминала Мика Флеминга. Смог бы он принять это? Кажется, он единственный известный мне человек, который мог бы. Как он там? Моя студенческая любовь. Мик. Если бы тогда он понял, что я влюблена, если бы ответил мне взаимностью, я бы никогда там не оказалась, верно?

Не ем второй день, едва терплю, хотела даже выбросить всю еду, но не стала этого делать, чтобы лишний раз не выходить на улицу. Голод помогает. Образы пищи вытесняют из сознания все остальное. От алкоголя рвет, поэтому я почти трезвая.

Идея о чем-то серьезнее кажется имеющей право на жизнь. Например, мощные транквилизаторы. Но где их взять? Не представляю поход к психиатру, просто не представляю. Но, если бы была уверена, что он выпишет мне действительно что-то сносящее мозги, то пересилила бы себя. Но уверена, что для начала он выпишет мне что-нибудь самое безобидное, едва ли не витамины. И пока я голодная и могу не думать о Перри, не вспоминать его детище, мне нужно попробовать что-то придумать. Мне нужно в принципе придумать, как мне дальше с этим жить. Потому что смерть не выход.

23.04

Аскитал. Обшарила весь интернет в поисках подходящего препарата, желательно легального в Сантории и остановила выбор на этом самом аскитале. Жизнедеятельность на автомате и крепкий сон — так пишут о нем в интернете. Отзывы в основном хорошие, говорят, что подавляет стресс, гвоздит к постели и дарит легкую эйфорию. Это то, что мне и нужно сейчас. О работе я думаю в последнюю очередь. Вернее, вообще о ней не думаю.

Вечером я съела один сэндвич и выпила триста граммов коньяка, утром два стакана водки с яблоком. Но это не выход. Мне нужен аскитал.

Сегодня звонил Генри. Господи, какого же труда мне стоила моя напускная беспечность, особенно, когда он спросил о Перри. Надеюсь, что он мне поверил. Малыш, я люблю тебя, знай это, чтобы не случилось. И тебя, мама, очень люблю, несмотря на все наши размолвки.

Хорошо, что я алкоголичка. Я могу много пить и нормально это переносить на физическом уровне. Я так мечтаю о том чувстве унижения, которое раньше у меня вызывал каждый мой запой. Почему сейчас этого чувства нет даже близко. Потому что себя больше не обмануть?

24.04

Завтра я иду на прием к психиатру в частную клинику! Именно в частную. Прием — пятьдесят франков. Пусть только попробует не выписать мне этот гребаный аскитал! А что тогда? Господи, помоги мне выпросить аскитал. Прошу тебя. Я просто не могу вечно голодать и пить. Это не может продолжаться вечно.

Мне кажется, что я перестаю узнавать себя в зеркале. Перестаю быть собой, что вовсе не мудрено. Как же я боюсь сегодняшнего вечера. Мне ведь придется не пить и поесть, чтобы утром не было перегара. Если психиатр поймет, что я пью, хрен он вообще мне что выпишет, это сто процентов. А вид у меня для похода к психиатру, в принципе, подобающий.

Клиника далеко. Придется сесть за руль. Чувствую, что в общественном транспорте не выдержу и десяти минут. Так забавно. Завтра я буду строить из себя несчастную отчаявшуюся девушку в клинической депрессии перед человеком, которого буду видеть насквозь. Буду говорить, что пережила сильнейший стресс в личной жизни, что ранее уже пребывала в эндогенной депрессии, и что помог мне только аскитал. Врач, конечно, может попросить историю болезни, но та ведь осталась в Касте. Не знаю, короче. Все, что мне остается, это просто надеется на успех.

Все это мелочи. Самое страшное — это сегодняшняя трезвая, сытая, и, скорее всего, бессонная ночь.

25.04

Вот она — ночь. Вот она — Стена. Такого ада в моей жизни не было еще никогда. Я просто не могу встать с постели, алкоголь выходит с холодным потом. Трезветь без сна — это ужасно; меня знобит и бросает в жар, и мне кажется, что я вижу какое-то лицо. Стоит мне сосредоточить взгляд на некой точке пространства дольше, чем на пятнадцать секунд, и начинают проявляться очертания белого, как снег, лица. Лицо это круглое, с кроваво-красными губами, без носа, а левая щека покрыта мелкими крапинками крови. Глаза тоже красные. И ухмылка — губы все растягиваются и растягиваются, словно эта маска едва сдерживает надо мной смех. Это ужасно, но не так ужасно, как лежать с закрытыми глазами и вновь видеть тьму, за которой Стена. Твою мать, как дрожит рука, я едва могу писать — карандаш так и норовит выпасть. Я молюсь уснуть, но знаю, что это тщетная попытка, и лучше даже включить свет. Телевизор не то, что не успокаивает, а лишь раздражает. Думала, что если буду писать, то станет легче, как Миранде в плену у Калибана. Ни хрена! Мой плен слишком отличается от ее плена. Я в клетке собственной души, где слишком много ответов. Я молюсь Господу, а такое ощущение, что целую ноги Дьяволу. Мне бы только уснуть. И проспать до самого утра. Выпить хочется так, что, кажется, тело перестанет повиноваться мозгу, ноги сами отведут на кухню, а руки сами зальют в рот это мелкое спасение. Нельзя.

Задумалась, что еще сказать, и с противоположной стены на меня вновь поглядывает это странное, и не такое уж страшное, белое и окровавленное, столь развеселое лицо.

Почти два часа. Я едва смогла справиться с панической атакой. Не знаю, слышали ли соседи мои вопли, подавляемые подушкой, ныне разорванной моими зубами. Надеюсь, что нет. Я кричала минут десять, не меньше. Было желание начать крушить мебель и бить стекло. Я невероятно ослаблена, хоть и поужинала двумя кусками хлеба, куском бекона и картофельным салатом. Думала вырвет, но вроде улеглось. Откуда во мне столько силы воли, что я все еще терплю, хоть до бутылки с водкой несколько шагов? Это не воля, это страх и надежда. Надежда на этот аскитал, и страх, что надежда рухнет.

Ненавидела ли я его там, во тьме? Да, наверное. А потом? Потом, когда увидела, что ему удалось сделать? Я ведь сразу поняла, что ненависть и любовь это не те критерии, какими теперь можно оценивать этого человека. Потом, когда он провожал меня наверх, в спальню, поддерживая меня, чтобы я не рухнула без сознания, я уже не чувствовала к нему ничего, кроме осознания, что передо мной единственный в мире человек, которому удалось возвыситься над всеми этими привычными критериями. Потом было беспамятство, а когда я проснулась рядом с ним воскресным утром, и когда все же оказалось, что это был не сон, когда он улыбнулся мне и спросил, как я, что я чувствовала? Страх! Но боялась я не его. Себя? Мира? Жизни? Смерти? Безумия? Я до сих пор не могу понять природу этого страха, этого сжигающего страха. И склоняюсь думать, что все же это действительно страх осознания. Как если бы человек получил неопровержимое доказательство того, что согрешив хоть раз в жизни, ему придется вечно кипеть в адском котле. Страх того, что все увиденное мной действительно — правда!

Что я действительно соткана по общему примеру.

Изнанка человеческой души — вот что такое Стена.

Нет, никто из нас не уникален. Все мы подчинены единым законам. Душа, характер, внутренний мир, как угодно — все это математически точно, без исключения.

Он смог подвести природу человека под общие формулы, и какими бы ужасающими они ни были — они есть.

Только бы не увидеть его больше никогда в жизни. Я молюсь, чтобы он презирал меня. Чтобы не ненавидел, а презирал, чтобы никогда не пытался найти, чтобы при воспоминании обо мне, его выворачивало от отвращения. Чтобы сжег те мои немногие вещи, что остались в его доме. Но ведь я его никогда не забуду. Никогда. Пусть. Главное, больше никогда не посмотреть в его глаза, никогда не остаться рядом с ним, никогда в очередной раз не понять, что рядом со мной не просто человек, а симбиоз ангела и демона.

А может, он действительно сумасшедший? Злой гений? Он панически боится открытых дверей, и внутренних, и тем более, внешних. Пытался сдерживаться при мне, но у него плохо получалось. Если мы куда-нибудь отправлялись вместе из его дома, он, обязательно, выходил из уже заведенной машины и шел еще раз проверять, запер ли он входную дверь. Я знаю, что это обсессивно-компульсивное расстройство, но вроде бы, это не самая страшная болезнь.

А его депрессивная апатия за неделю до откровения. Три дня он со мной практически не общался, даже избегал и говорил, что хочет побыть один. А я видела, что на моральном уровне с ним не все в порядке, но не придавала этому особого значения. А зря. Затем эта вспышка необоснованного гнева, мол, я проникла в его дом в его отсутствие! У меня и в мыслях такого не было никогда. У меня не было повода не доверять ему, и если он сказал, что хочет побыть один, я это прекрасно поняла. Чтобы идти к нему домой и уж, тем более, тайно в него проникать? Никогда не видела его таким, как в тот день. Таким… не то, чтобы злым, а возбужденным. Не одно мое рациональное объяснение не смогло переубедить его в том, что я пыталась за ним шпионить, и он так и уехал от меня уверенный в своей правоте, а я осталась в крайне сомнительных впечатлениях. А на следующее утро, в четверг, он приехал с цветами и подарками, с нежностью и любовью, и уже к вечеру я и забыла о его выходке, поспешив списать ее на стресс от переутомления. А через два дня он отвел меня в подвал. Интересно, все это был последовательный ход событий? Скорее всего, да.

Пять часов утра. Дважды я проваливалась в сон, по крайней мере, мне так кажется. Мне снилось, что я сплю. Стресс плюс синдром отмены — сны превращаются в адский кошмар. Границы между сном и реальностью стираются. То, что я вижу во сне, мне видится и наяву. Я бы в это не поверила, если бы сама не написала про белое лицо. А вот сейчас на стене прямо над моей головой висит маленький — ростом около двадцати сантиметров — китаец, и просто покатывается от смеха. Перекатывается по стене туда-сюда и опять же мне не так уж противно на него смотреть. Все что угодно, только бы не…

Вечер. У меня есть аскитал. Я выпросила. Не хочу говорить, о том, каких пыток мне стоило утром привести себя в порядок, выпить кофе, а уж тем более проехать по семь километров в одном и другом направлении. Психиатром, оказалась очень приятная женщина лет сорока пяти, и представляешь, я не могу вспомнить ее имени! Это поразительно. Наверное, мой внешний вид действительно производит сейчас самое угнетающее впечатление. Да не наверное, а точно! В общем, она даже не противилась моему выбору, и даже поверила на слово, что ранее я уже принимала аскитал. Еще бы, мать ее, она не поверила, пятьдесят франков за прием. Хрен с ними, с деньгами, оно того стоит.

В общем, купила я этот аскитал, и едва добралась до квартиры, чтобы не выпить его прямо за рулем. Она рекомендовала мне пить по одной таблетке три раза в день, но я сразу поняла, что одной мне не отделаться. Только вошла в квартиру, и выпила сразу две. Штука неплохая, похоже, что я не ошиблась. Мысли никуда не уходят, но стремительно теряют цену и актуальность. После третьей таблетки меня вырубило.

Господи, я спала почти девять часов. Сейчас поем, закину еще три штуки и вновь спать! Я никогда не думала, что буду так счастлива просто спать и не видеть никаких снов.

26.04

Утром я выпила только одну таблетку. Чувствую себя намного лучше и свежее. Я даже смогла убрать в квартире, проветрить ее и перестирать вещи. Нет, Стена никуда от меня не делась, и страх по-прежнему разрывает мою душу. Но, похоже, благодаря аскиталу у меня теперь есть шанс просто терпеть такую жизнь.

Почему даже на мыслях о том, чтобы поделиться этим знанием с кем-то другим, наложено некое молчаливое, но неопровержимое табу? Почему я понимаю, что никто не должен знать о том, что знаю я?

Вечер. Нет, три таблетки в день это явно мало. Я выпила еще одну и позволила себе пятьдесят граммов коньяка, чтобы уснуть еще крепче. Буду ложиться спать. Звонили с работы, я сказала, что через три дня буду в норме.

27.04

Проклятье! Что я натворила?! Я очнулась утром на полу, в луже рвоты и мочи! Я выпила почти бутылку коньяка и по количеству оставшихся таблеток, выходит, что я проглотила не меньше восьми штук! Я не помню, как я это делала! Совершенно не помню! У меня прикушена до крови нижняя губа, и синие ногти на указательном и среднем пальцах левой руки. В ванне сорвана штора и разбито зеркало. Ноги странным образом не порезаны. Что я делала?! Как я до этого дошла?! Я помню только, что тяжело засыпала и решила сделать еще один глоток коньяка. И дальше все! Пустота! Сейчас уже четыре часа и мне лучше (потому что я под аскиталом), но проснулась я в состоянии таком, словно меня через мясорубку пропустили. Такой поворот меня совсем не обрадовал. Я не хочу умирать, а ведь была в шаге от этого. Могло просто сердце не выдержать, могло дыхание остановиться. Могла просто захлебнуться рвотой. Это ужасно! Это страшно.

Пришлось вновь затевать стирку и уборку.

Сука, страшно. Я вылила в унитаз весь алкоголь. Надо сидеть на чем-то одном, и мой выбор — транквилизаторы. Пять-шесть таблеток в день, не больше. Смогу ли я работать в таком состоянии? Внимание рассеянное, как ни крути, и в сон клонит постоянно. Все равно, неважно.

28.04

Думаю, я смогу жить дальше.

МАЙ 2015

Рассказывает Бенджамин Флеминг

В общем, начинать придется издалека, чтобы вам было понятнее, каким мой брат подошел к своей роли в событиях того лета. Сейчас, когда нужно говорить о нем, честное слово, даже не знаю с чего начать. Вернее, как этот рассказ преподнести в таком свете, чтобы он пролил максимальную ясность на его личность. Хочется ведь, чтобы все звучало серьезно и воспринималось всерьез, но проблема в том, что я не воспринимал брата всерьез. Если быть искренним, то все его порывы и душевные терзания, всегда казались мне ребячеством, стремлениями буйной и романтической души. Да, мне сейчас непросто признать это, но Мик относился ко мне как к другу, я же с трудом могу сказать то же самое о себе. Тем не менее, я всегда желал ему добра и счастья, а те жизненные ситуации, в которые он сам себя загонял, казались мне, если не губительными для него, во всяком случае, неоправданно нелепыми. Он ведь всегда избегал ответственности и серьезности, ждал, пока все само сложится в такую картину, которую он нарисовал в своей голове, и нельзя отрицать, что эта черта его характера ярко проявилась со всей силой в той истории, ради которой, собственно, я все это и рассказываю.

Самое поразительное, это то, что дело тут вовсе не в страхе. Я уверен, что он просто стыдился быть непонятым или осмеянным, и этот комплекс чужого мнения доводил его до крайностей, не позволял делать ему решительные шаги. Стыд, а не страх, последствий своих поступков замыкал мысли и чувства на крепкие замки в его сознании, и чем дальше, тем упорнее. Я не знаю, можно ли назвать брата личностью с богатым внутренним миром, потому что я не понимал такого мира. Даже не стремился понять, меня отторгала такая жизненная позиция, я хотел видеть брата зеркально другим человеком. Я хотел видеть его прагматичным, рассудительным, знающим, чего он хочет. Я прекрасно понимаю, что жизненный путь человека — это его личное дело, и у каждого есть право выбора, но ведь он… мой брат. И в моих глазах его внутренний мир причинял ему больше страданий, чем счастья.

Мик образованный человек, у него обширный круг интересов, он умеет ясно и осмысленно выражать свои суждения. Но дело в том, что он дошел до того, что стыдился даже собственных мыслей, и не мог открыться уже никому. Разве что мне, да и то не вполне, несмотря на то, что с самого детства мы были достаточно близки. Еще задолго до мая пятнадцатого года — то есть до ключевых событий его жизни, — в то время, когда он был социально адаптированным человеком, уже тогда было заметно, что Мик склонен к замкнутости. Даже под влиянием алкоголя — а раньше Мик умел сохранять трезвость рассудка, несмотря на обилие выпитого — из него порой слова было не вытянуть. Ну, а если отмолчаться было просто невозможно, Мик просто начинал лгать. Просто сочинял на ходу, нес околесицу и я не знаю, осознанно он это делал, или просто его ставили в тупик ситуации, когда можно показать хоть часть себя истинного, и никто за это не осудит. В общем, Мик стыдился себя всегда и со всеми. Он умело маскировал свой стыд развязным поведением с девушками, умением поддержать — но не вести — диалог, манерой грязно выражаться, беззаботностью, имиджем прожигателя жизни. Но мало кто понимал, что это лишь маски, за которыми прячется его истинная сущность.

Конечно, воспитание, данное нам родителями, очень сильно повлияло на его становление. Мы из богатой семьи, родители наши успешные бизнесмены, входят в совет директоров санторийского филиала концерна Фольксваген. Над нами тряслись и чуть пылинки с нас не сдували. Думаю, что это важный момент: родители боялись отпустить нас в свободное плавание. Мы были для них двумя божками, настоящими кумирами, и скорее всего, они просто боялись в нас разочароваться. Думали, что вступив в самостоятельную жизнь, мы тут же оступимся и натворим глупостей. Нет, они об этом никогда не говорили, наоборот, всегда уверяли нас, что они в нас верят. Да они и сами себя просто заставляли верить в то, что их дети — это венец эволюции. Но чем выше они нас превозносили, тем больше подсознательно боялись, что мы не подтвердим их теорию. Буду откровенен, ни я, ни Мик не чувствовали этой веры в нас — ее не было. Была фанатичная, не вполне здоровая, любовь, было восхищение, и чем глубже они в них погружались, тем более мы с братом становились неприспособленными к условиям реальной жизни. Родители всего добились сами, жили в любви и согласии, единственной проблемой их было то, что они долго не могли зачать меня. Как следствие, я, а впоследствии и Мик, стали краеугольным камнем их счастья, тем, что дополнило и окончательно сформировало картину счастливой жизни. Как следствие, я и Мик обрели потенциальную способность разрушить их счастье, разрушить этот мир, который они создали и которому отдавались сполна.

Есть, конечно, такой момент, о котором я часто думал и склонялся к истинности своих суждений: вероятно, родители, по мере нашего взросления, просто не видели в нас тех качеств, которые помогли им добиться в жизни успеха. Мы с Миком просто не отвечали тем стандартам амбициозных и целеустремленных людей, которыми мыслили отец и мать. И они во многом были правы, но, черт возьми, они ведь и заставляли плыть нас по течению. Знаете, очень часто в таких ситуациях дети начинают идти наперекор, становятся неблагодарными и заносчивыми, на любовь и нежность отвечают чуть не презрением. Но не мы с братом. Мы научились ценить любовь и благополучие. Я это к тому, что многие думают, мол, людям выросшим в обстановке полного достатка и стабильной уверенности в завтрашнем дне, чужды представления об истинных ценностях. Чужды представления о жестоких реалиях, царящих за пределами богатства, о нищете и о том, как она ломает людям судьбы. Конечно, в этом есть доля правды. Но одно могу сказать точно: в нравственном плане мы с братом получили достойное воспитание. Даже с детских лет, — а ведь дети способны смешивать сверстников с грязью за то, что они хуже одеты, или у них меньше карманных денег, — нас учили ценить людей за их моральные качества. И мы старались это делать. С детства старались проявлять человечность, и вполне возможно — хотя, не хочется в это верить, — что именно это мешало нам быть в глазах родителей более жесткими и целеустремленными. В любом случае, на их любовь и самоотдачу мы отвечали любовью и уважением. Я не знаю, правильно это или нет, но в детстве и ранней юности в отношении родителей у нас с братом была даже некая безвольность. Не просто послушание и уважение, а прямо покорность. Вот так они смогли себя поставить с помощью пряника, и практически без кнута, не знаю, есть ли тут некая психология. Нам почти ни в чем не отказывали, мы всегда были отлично одеты, у нас всегда было нужное количество денег. Уже в старших классах мы ездили на собственных автомобилях, познали мужское уважение и женское внимание. Думаю, мы с Миком просто понимали, что всем этим обязаны деньгам, а деньги у кого? Вот именно. Будь с людьми человеком и польза не заставит себя ждать. Это было уже в подсознании.

Учились мы неплохо, но без рвения. Спортивные секции посещали охотно, но азарта победителей в нас не ощущалось. Родители намекнули нам, что учиться мы будем в Санторинском университете, а мы и не сопротивлялись. Санторин так Санторин. Вот вам и ответ, потому что лично у меня даже яркого увлечения в жизни не было. Про Мика в этом плане, вообще, отдельный разговор. А я действительно к веслам не прикасался, куда несет — туда и плывем. Не нашел я в юности точку опоры, ради которой стал бы жить, которая стала бы целью и смыслом всех моих поступков. Не нашел для себя музы. Тогда я просто наслаждался бесплатными дарами жизни, и не понимал, что самый бесценный дар — это найти себя в чем-то. Детские и юношеские развлечения перекрыли во мне это стремление. Если бы не жена, не знаю, куда бы меня занесла судьба. То есть, я признаю, что я в жизни спасен, а не обретен самим собой, понимаете? Это сложно признавать, но зато не так противно, как врать себе. Представляю, сколько волнующих опасений отец с матерью пережили в то время, когда я вышел из-под их контроля и стал жить самостоятельной жизнью.

С Миком ситуация была еще сложнее. У него были амбиции, но не было четких целей. Он бросался с головой в каждое новое увлечение, но в итоге не проходило и полугода, как переключался на что-то другое. Сначала он хотел быть великим теннисистом — это было его первое серьезное увлечение. Через некоторое время, начитавшись про успешный, но тернистый путь какого-то режиссера, он выпросил у родителей полупрофессиональную камеру и начал снимать все, что только можно снять — говорил, что опыт нарабатывает. Сосредоточенно писал сценарий к своему короткометражному фильму, но столкнувшись с первыми трудностями в самом процессе постановки, прикрыл проект. Камера отправилась в бессрочный отпуск. Потом, насмотревшись про какого-то нейрохирурга, отмеченного множеством наград и спасшего не одного, казалось бы, безнадежного пациента, появилась новая мечта. Теперь уже горы литературы по медицине, и мечты о подвигах в операционной. И все это с горящими глазами, с бессонными ночами и пламенными речам, которые он доверял, наверное, только мне одному. Но все тот же стыд облажаться, не позволял ему выйти на серьезный уровень ни в чем. Теннис был заброшен из-за риска проиграть ответственный поединок, кино — из-за необходимости привлечения к процессу других людей, которые что могли сделать? Правильно, осмеять. Ну, а про нейрохирургию и говорить не стоит: он потух, как только узнал процент смертности в этих отделениях больниц.

После окончания университета, Мик получил в подарок от родителей небольшой дом на юге города и стал работать на отца. Кем? Никем. Грубо говоря, он просто продолжал получать деньги, но уже официально числясь в бизнесе. Обязанности Мика могли сводиться к тому, что он должен был явиться на какую-либо встречу и поставить подпись — ну это так, образно выражаясь. При этом отец старательно делал вид, что безгранично доверяет сыну, что поручает ему невероятно ответственные задачи, давал сотню напутствий, но в итоге все сводилось к тому, что брату просто нужно было выполнить сущую безделицу. Сначала Мика это бесило, и он хотел найти работу по специальности управления предприятием (которую в свое время выбрал для него отец), а потом смирился. Одиночество, безделье и алкоголь начали поглощать его и извращать душу. Мик неглупый человек, и я думаю, что именно с неглупыми людьми одиночество, безделье и алкоголь творят самые отвратительные превращения. Вот, примерно, в это время — года в двадцать три, — Мик и начал уверенно приобретать тот облик, с которым он, в итоге, вошел в историю Перри Пейджа. Юношеская горячность и побуждения к великим стремлениям стали сменяться в нем меланхолией и его самой отвратительной чертой — совершенной замкнутостью.

Если бы его, еще юношеские, желания были пропорциональны его стремлениям, Мик, однозначно, нашел бы себя в чем-либо. Но выбирая платформу для будущего поприща, Мик в большей степени думал о том, как он будет пожинать плоды, а не о том, сколько работы нужно для этого проделать. А главное, сколько раз нужно поделиться с другими людьми своими, еще зелеными, плодами. Когда же я говорил ему: «Мик, ты выбираешь для себя нелегкий путь, ты должен быть готов к падениям», он отвечал: «Так я готов». И знаете, отводил взгляд с такой неловкой, словно стыдливой, улыбкой. И я понимал, что падать Мик не готов. Прожить в мечтаниях и иллюзиях готов, но падать — нет. Не потому, что это тяжело, а потому, что это стыдно.

Откуда в нем появилось все это? Сложно сказать. Так он формировался в детстве, и уже лет в шестнадцать-семнадцать под пристальным вниманием эти черты в нем просматривались, а позднее стали видны невооруженным взглядом. Я уверен, что брат прекрасно понимал свою неорганизованность, видел себя неудачником, видел будущее совершенно бессмысленным. Думаю, та субъективная оценка, которую он ставил самому себе, и вгоняла его в отчаяние, от которого он прятался в пьяной атмосфере баров и пабов.

«Я сижу в тюрьме, Бен. Но никто и никогда в это не поверит» — как-то раз сказал он мне.

Из застенчивого юноши Мик превращался в депрессивного и замкнутого алкоголика. В нем начали уживаться две противоположности. И яснее всего свою настоящую природу он проявлял по мере опьянения, когда изысканные манеры могли смениться выражением явного презрения, ухаживания и комплименты противоположному полу на шутки, не просто пошлые, а до отвращения грязные. Таким образом он демонстрировал не что иное, как презрение к самому себе. Так он насмехался именно над собой. И ему это словно нравилось, во всяком случае, он от этого не старался уйти. Он прямо пьянел презрением и насмешкой.

Его редкие отношения с девушками были похожи на то, как он отдавался своим увлечениям. Вроде бы каждая из его избранниц была для него последней и единственной, но проходило некоторое время, и Мик вновь оставался один. Несмотря на то, что он богат, несмотря на то, что симпатичен. Дело в том, что в случае здоровых взаимоотношений люди всегда выходят на новый уровень доверия, что для моего брата равнялось личной катастрофе. Его в этом плане устраивала исключительно позиция любовников, но никак не двух породнившихся душ. Кому это понравится? После подобных «драм» Мик делал вид, что переживает; возможно, что убеждал себя в переживаниях, но даже не пытался исправить ситуацию. Сама она, разумеется, никогда не исправлялась. А вообще, я думаю, он сознательно не хотел, чтобы его любили. Он об этом не говорил, но я в этом почти уверен. Куда важнее всех удовольствий любви ему было чувствовать свою моральную безопасность.

В то время как он оканчивал бесполезное обучение в университете и вступал в «самостоятельную» жизнь, он на протяжении длительного времени встречался с девушкой по имени Вероника. И я думаю, что к ней Мик испытывал по-настоящему сильное чувство, максимально приближенное к любви, в широком понимании этого слова. Его «любовь» к Алисе Андерсен, о которой речь пойдет дальше, я не беру в счет, я никогда не назову это любовью. Так вот, эта Вероника, похоже, изо всех сил пыталась, так сказать, переделать моего брата. Возможно, мотивы ее были лишены романтизма, и заключались в некоем психологическом эксперименте. В любом случае, именно Вероника на долгое время перечеркнула нормальное отношение Мика к противоположному полу. Дело в том, что в своей заключительной речи она в самых жестких формах объяснила моему брату, что тот обречен на мерзкое — не жертвенное, — а на самое мерзкое одиночество. Что он неспособен даже в обещаниях сделать счастливой ни одну девушку, не говоря уже о реальности. Что виной всему его бесконечный эгоизм, который является не застенчивостью, не загадочностью, не скромностью, а банальной самовлюбленностью. Что нет более отвратительной черты, чем полностью погружаться в собственный мир, не умея при этом твердо стоять на ногах в этом мире.

Думаю, эти слова сильно на него повлияли, но не в том смысле, в каком должны были. В любом случае, Мик замкнулся окончательно. С того времени, он уже не вступал ни в какие романтические отношения — по крайней мере, я о них не знаю. Скорее всего, он полностью переключился на проституток. То есть, то, что Вероника имела в виду — постараться изменить себя и выйти за пределы своего эгоизма, — Мик вновь ловко извратил. Он просто уверил себя, что не сможет сделать счастливой ни одну девушку — вот что он почерпнул из той речи. И как всегда, пустил все на самотек. Он все больше отстранялся от общества, пристрастие к спиртному набирало обороты, он стал избегать друзей, и уж тем более, новых знакомств. Бар под названием «Туман» стал ему вторым домом, он проводил там вечера напролет, чаще всего в полном одиночестве, лишь изредка присоединяясь к компаниям знакомых. Мне он еще кое-как доверял, но я чувствовал, что такими темпами еще через несколько лет между нами будет пропасть отчуждения.

Море свободного времени, материальная обеспеченность, отсутствие семейных хлопот — все этому способствовало. Вы понимаете? У него ведь не было ни одной проблемы, ровным счетом. Ни одной, по-настоящему серьезной проблемы, его голове не о чем было болеть. И от этого страшно вдвойне. Его единственной проблемой был он сам. То, что он с собой делал, замыкаясь в себе и все больше погружаясь в алкоголь — давайте будем честными, — не заслуживает оправдания. В то время, когда многие люди борются за выживание, Мик сидел в баре, заливал в себя дорогой коньяк, и размышлял о тщетности бытия. И при этом смел искренне верить, что он несчастлив. Да, разумеется, он был несчастлив, но виной тому исключительно он сам. Не было ни одного человека, ни одного обстоятельства, которое можно было бы обернуть против него. Все было в его руках, но Мик опустил руки.

В этом самом «Тумане» он и встретил Алису Андерсен, и встреча эта оказалась переломным событием в его жизни. Ему тогда было двадцать пять, то есть произошло это примерно за два с половиной года до событий связанных с Перри Пейджем, и с того момента ситуация стала принимать просто катастрофический характер. С Летицией Торрес — лучшей подругой Алисы, — мы были знакомы уже очень давно, еще со школы. Когда-то я пытался за ней ухаживать, но был оставлен не у дел, хотя мы сохранили приятельские отношения. А Алиса познакомилась с Летицией в Санлайте, где они обе учились в университете, и переехала в Санторин после определенных событий в своей личной жизни, о которых скажут другие. Переехала и почти сразу попалась на глаза моему брату. И вместе с интересом к Алисе, Мик потерял интерес к жизни, понимаете? Интерес к самому себе. Я далеко не сразу понял, какую роль Алиса играет в его жизни. Он держал свою болезнь под надежным замком.

Помню, как он впервые заговорил о ней, когда я навестил его в один из вечеров:

— В твоей памяти есть некий женский образ, который в свое время поразил тебя до глубины души? Образ какой-нибудь девушки, которую ты видел, может, единственный раз в жизни, но который каленым железом запечатлелся в твоей голове? Лицо, красивее которого ты уже никогда не увидишь, и ты в этом уверен? Жена не в счет.

Я задумался. Слышать такие речи от Мика, в принципе, дело не странное. Странным было то, что со времен Вероники, он не говорил со мной о девушках, и поэтому во мне забрезжила надежда на светлое будущее. Как же я тогда ошибся.

— Может быть, — пожал я плечами. — Думаю, в жизни многих мужчин есть такой образ. Помню в очереди какой-то: стояла стройная брюнетка с волнистыми волосами, спадавшими по плечам, и огромными черными глазами. Настолько огромными, что они постоянно казались удивленными — это было невероятно мило. И да, это было лет восемь назад, а я до сих пор ее помню. Но, разве это важно? В красоту можно влюбиться, но любить за красоту невозможно. Как-то так. Почему ты спросил?

Мик усмехнулся.

— Ну, наверное, и в моей жизни наступил такой момент.

— Кто такая?

— Подруга Летиции. Зовут Алиса. И знаешь… она очень похожа на одну мою знакомую студенческих времен, на Эмму Харпер — девушку с параллельного потока, с которой мы вместе постигали азы алкоголизма. Вот только Эмма, хоть и нравилась мне, но никогда не вызывала столь сильных впечатлений, а эта Алиса смогла тронуть во мне что-то очень глубокое. Не знаешь ее случайно?

— Нет, я и Летицию уже сто лет не видел.

— Она совсем недавно в Санторине. Глаза такие красивые — темно-зеленые, прямо кошачьи, в сверкающем взгляде что-то такое роковое… нет, что-то зловещее, как будто, отголосок ее темной стороны души пробивается в мир сквозь ее глаза.

— Нихрена ты загибаешь, — я засмеялся. — Когда ты с ней познакомился?

— Впервые увидел месяца четыре назад в «Тумане», в компании Летиции. Потом еще пару раз видел там же, но пытался игнорировать. Неделю назад, Летиция таки заволокла меня за их стол и познакомила.

— И? — я был заинтригован.

— Ничего, — усмехнулся Мик.

— Почему?

— Во-первых, она на меня ноль внимания, а во-вторых… как-то не очень и хочется. Она, конечно, красивая до безумия, неглупая вроде бы, интересная, но я не чувствую. Как бы сказать… не чувствую необходимости.

Я же знал горькую правду: ему было стыдно.

— Необходимости в чем?

— В ее симпатиях.

— Тогда забудь, в чем проблема?

— В моих симпатиях. Они уже достаточно сильны, — Мик улыбнулся как-то виновато.

— Не романтизируй, брат. Либо действуй, либо забудь. Помнить в бездействии — это абсурд. В некоторой степени даже унизительный абсурд.

Мне показалось, что Мик посмотрел на меня с презрительной насмешкой.

— Мне ничего от нее не нужно. Но она пленит. И в то же время, не подпускает.

Вот в этих последних словах и кроется смысл жизни Мика в последующие два с половиной года: выдуманная им магия Алисы пленила его, но не подпускала. Потом, позже, когда я увидел ее, то смог трезвым взглядом оценить эту девушку. Черные волосы, прямыми локонами ложащиеся на узкие плечи. Почти прямой подбородок сглаживал немного вытянутый овал лица. Выразительные зеленые глаза под тонкими бровями. Нос с небольшой впадинкой, острые скулы, что подчеркивали слегка впалые щеки. Тонкие губы совсем немного выпирали дальше, чем следовало бы, но это нисколько не портило общий ее портрет. Фигура стройная, довольно пропорциональная. Вот как-то так. Еще она очень часто прищуривалась, словно имела проблемы со зрением, и, в принципе, ей это шло. Суховато, но я ведь не заинтересованная личность. Если бы вы обратились к Мику за ее описанием в те времена, думаю, он бы смог более поэтично рассказать о прелестях Алисы. Да, бесспорно, Алиса — девушка красивая, но… она красива той красотой, которую нужно понять. Она не из числа тех девушек, при виде которых челюсть отвисает, или наступает эрекция. Она из числа тех, кто западает в душу. То есть, если она покажется вам красивой, то, скорее всего, так и останется для вас самой красивой, как в случае с Миком. Если же при первом впечатлении, вы не заметите в ней ничего примечательного, она так и останется в ваших глазах обычной девушкой. Такой вот парадокс.

О подробностях личности Алисы Андерсен, я рассказывать не стану, я ведь ее почти не знаю. С этим отлично справится Летиция. Вообще, было бы намного занятнее, если бы всю эту историю рассказывала сугубо эта неадекватная троица: Мик, Алиса и Летиция. Ну, и Генри, конечно. Но раз уж я согласился рассказать про одного неадеквата, то уж попробую довести дело до конца.

То, что я буду говорить далее стало для меня прозрачным не сразу. Только в мае пятнадцатого года в голове моей сформировалась картина, которая впоследствии была подтверждена некоторыми событиями и рассказами самого брата.

В тот вечер, когда Мик впервые рассказал мне о ней, я надеялся, что он все же попытает свое счастье, если уж Алиса произвела на него такое сильное впечатление. Но не тут-то было. Идиотизм моего брата стремительно прогрессировал, и умел преподносить сюрпризы. Ни о каком романе речи не было даже близко, а вместо этого появилась навязчивая идея. Два с половиной года депрессии, душевной черноты и алкоголизма, помешательства и психической дисфункции. Я видел, что Мик совершенно терял себя, видел, как он превращался в совершенного социопата и изгоя по собственной воле. Видел, как он неделями не выходил из дома, и практически круглосуточно был пьян. Видел, как игнорировал меня и родителей, как, в то же время, терял в отношении нас последние остатки совести и приличий. Видел, но понятия не имел, что причина тому — Алиса. Разумеется, я был уверен, что он и думать о ней забыл. Для меня такое самоуничтожение из-за девушки, с которой он даже толком знаком не был, с которой даже не рискнул стать ближе, было нокаутирующим ударом. После того, как он выстрелил в фотографию Алисы, я реально был склонен считать его сумасшедшим, в самом прямом смысле этого слова. Но я забегаю вперед.

А впервые я услышал о его смешной идее, когда в очередной раз его взять себя в руки и обратиться за помощью, пройти курс реабилитации.

— Ты не понимаешь, Бен! — говорил он мне пьяным голосом. — Я спасен. Я нашел себя. Я пришел к тому, к чему шел всю свою жизнь.

— К чему?! Ты посмотри на себя, ты в ничтожество превращаешься!

— Я обрел то, что всем вам даже в самом смелом сне не приснится.

И он расхохотался мне в лицо пьяным отвратительным смехом.

Я пытался помочь, хоть и не понимал, как это сделать. Я старался чаще быть с ним рядом, пытался вывести его на нормальный контакт, пытался наладить с ним ту связь, которая была между нами прежде. Успеха я практически не добился. Он продолжал пить, в открытую говорил, что презирает всех и все вокруг, и не хотел ничего слушать, когда я, вновь и вновь, пытался ему объяснить, что он позорит себя и всю свою семью.

Было поздно. Идея к тому времени вросла в его душу и разум. «Алиса». Помутневший рассудок его воспевал ложь, которой он окружил надуманный образ этой девушки. Хотя я думаю, что Алиса стала лишь продолжением, прогрессом его помешательства. Он внушил себе, что его надуманные чувства к ней — это любовь, и любовь эта становилась все сильнее, пока не превратилась в его извращенном понимании в «сверхлюбовь». Ему не нужна была она. Ее чувства, ее тело, ее судьба — все это было для него слишком примитивно. Ему нужно было лишь одно: сохранить ее придуманный образ и любить своей «сверхлюбовью». Любить, не давая ей повода понять это.

Мик не лез не то, чтобы в любовники. Не то, чтобы в друзья. Он не лез даже в хорошие знакомые. Он остановился исключительно на приятельских отношениях, на том расстоянии, где истинную сущность человека еще не разглядеть. И его это вполне устраивало: то есть он мог, при особом желании, побыть в непринужденном обществе Алисы, но это никак не могло повлиять на тот образ совершенства, который продолжал разъедать его мозг. Он знал ее лишь поверхностно, и он не хотел знать о ней больше. Даже когда всплыли не очень приятные факты из личной жизни Алисы, он закрывал на это глаза. Он не подпускал в свой мозг ничего, что могло бы не совпасть с придуманным им образом этой девушки. Даже не представляю, что творилось в его душе, какие моральные бури он переживал, когда у Алисы появлялся новый ухажер. К счастью для него, девушка была наделена эксцентричным характером, и парни рядом с ней не задерживались.

В общем, это было настоящее сумасшествие. Театр одного актера, которому из-за невостребованности в этом мире, просто больше нечем заняться, некуда себя деть, и потому приходится разыгрывать этот бесполезный, никому не нужный спектакль. Мик все же пришел к тому, от чего бежал: если бы в тот момент, кто-то узнал, что творится в его душе — он был бы осмеян.

Я часто думал: а что, если Алисе самой понравился бы Мик, если бы она сделала первый шаг, поняв, что ждать инициативы от него бесполезно. Что было бы тогда? Если бы привычка Мика пускать все на самотек принесла бы ему такой желанный плод? Думаю, это был бы самый оптимальный вариант: стыдливая натура Мика в очередной раз закрыла бы его душу на сто замков и он бы просто отстранился. Понял бы, что нет никакой сказки, что его принцесса в его полной досягаемости, и потерял бы интерес. Но этого не происходило, Алиса не давала ни малейшего повода полагать, что заинтересована в личности Мика, и идея о «сверхлюбви» продолжала прогрессировать в сознании моего несчастного брата.

В апреле пятнадцатого года, когда начали разворачиваться основные события всей этой истории, Мику было двадцать восемь лет. Алисе и Летиции по двадцать семь. Вся компания отличалась молодостью, красотой и больным рассудком.

Второго мая мы с Миком сидели в его саду, который больше напоминал заброшенную рощу. Единственное чувство, которое к тому времени вызывал мой брат — это сострадание. Он пил коньяк прямо из горла бутылки, и казалось, совсем не замечал моего укоризненного и сожалеющего выражения лица.

— Ты себя убиваешь, — говорил я.

— Согласен.

— Мне больно видеть тебя таким, Мик. Тебе бы побриться и постричься.

— Да плевать, — он презрительно усмехнулся и провел ладонями по небритым щекам.

— Неужели ты не хочешь измениться?

— Ради чего?

— Ради лучшей жизни. Ради себя.

— Я именно такой, каким хочу себя видеть, — ответил он, сделал глоток коньяка, лег на спину и закрыл глаза. — Если не устраивает, никто не держит.

— Какой же? — с досадой спросил я.

— Дьявол рассказал мне правду.

На лице его играла презрительная ухмылка.

— Какого черта ты несешь? — спросил я.

— Нашептал мне, что вы жрете объедки с небес.

— Ты больной?

— Знаешь, как вы обычно называете эти объедки? — он приоткрыл глаза и в его черных зрачках я увидел лихорадочный огонь. — Любовь.

— А, вон оно что. А ты, значит, слишком горд для этих объедков.

— Не совсем так. Я просто лезу за стол и пытаюсь ухватить жирный кусок.

— И как мы называем этот кусок? Ненависть?

Мик отрицательно покачал головой, пригладил свои всклокоченные черные волосы, и вновь закрыл глаза.

— Сверхлюбовь.

— Потрясающе, — усмехнулся я. — И что она собой представляет?

— Хочешь знать?

— Хочу знать, что ты там навыдумывал.

— Это не я. Это дьявол нашептал.

— Мик, ты просто больной на голову человек. Понимаешь, что ты похож на шута?

— Ну и ладно, — усмехнулся он. — Я счастлив, и это главное. Ты просто судишь меня через призму своих взглядов на вещи, и я могу начать поступать точно так же. Но ведь я этого не делаю. Я ведь уважаю твое мнение. И думаю, это мое право — выбирать, кого любить и как любить, правильно?

— Я не знаю, как заставляет любить дьявол.

— До греха. Делать это как и все, что ведет к величию.

— Так ты у нас теперь великий?

— Пока еще нет.

— Дьявол тебя обманул. Это не правильно.

— Что не правильно? Любить — не правильно?

— Так любить — не правильно.

— А как правильно?

— Как в фильмах показывают, как в книгах пишут, как в песнях поют, Мик. Как любят миллионы людей на этой планете, счастливых людей. Как ты любил Веронику, хотя бы так…

— Будь она проклята, ваша любовь, — поморщился Мик, принимая раздраженно циничное выражение лица и тона.

— Протест? Бунт?

Он не ответил.

— Мне кажется я даже знаю в чем дело. Дразнить себя тем самым жирным куском, ага?

Мик вновь отпил коньяка. Около минуты мы молчали. Я смотрел на него и видел… может, это я сейчас хочу думать, что видел, не знаю. Словно он болен не только душой, — а в этом я был уверен, — но и телом. Что его глупые мысли и его безосновательные терзания уже перекинулись на его тело, подобно раковой опухоли. По крайней мере, выражение лица, когда его покинула улыбка, и он задумчиво глядел вдаль, скинув с себя все напускное, говорило о печали и боли. Одиночество довело его, закралось в его черты лица и вырисовывало на нем свои шрамы.

Он первым нарушил молчание:

— Вы слишком слабы, чтобы устоять перед соблазном сожрать небесные объедки.

Я слушал его и поражался. Я, конечно, знал, что Мик склонен к размышлениям о высоких материях, но не думал, что он выдумал свою любовь к Алисе (тогда я еще не знал, что именно к Алисе) лишь для того, чтобы любить не так, как все! Это было и очень смешно и очень грустно. Человек осознанно уходил от радостей любви, лишь для того, чтобы в собственных глазах прослыть «гением любви», подарившим этому миру некую «сверхлюбовь».

— Мик, ты меня пугаешь, — я придал голосу веселости, чтобы разрядить обстановку. — То есть все это лишь для того, чтобы отрицать свою посредственность?

— Хаха, — он подхватил мой настрой и принял насмешливую манеру. — Нет, Бен, я прекрасно знаю, что я посредственность. Мне скоро тридцать, и я не преуспел ни в чем. Я облажался, как и миллионы других людей.

Но я уже понял, что мой брат, действительно, считал себя гением любви. Он не понимал, что гениальность требует намного больше усилий и самовоспитания, чем юношеские иллюзии и попытки задавить в себе ценности, которые создавались обществом на протяжении веков. Он не понимал, что чаще всего, гении не стремятся прослыть гениями, что гениальность — это состояние души. Не понимал, что они не стучатся в дверь общества, они врываются без спроса, чтобы засверкать над нашими головами, и не оставляют нам никаких шансов.

— И кто же объект твоей «сверхлюбви»? Кто та несчастная, удостоившаяся чести быть любимой дураком? — спросил я спустя полминуты молчания, стараясь придать тону беззаботный интерес.

— Хаха, — как-то нервозно посмеялся Мик. — Та, которая доведет до греха.

— Господи, какой бред, — поморщился я. — Бред зеленого юнца, твою мать.

За ироничной улыбкой, Мик не скрыл пристального взгляда, которым он посмотрел мне в лицо.

— Общепринято умирать от любви, но это никуда не годиться. От любви надо убивать, — сказал он и залил в себя несколько глотков коньяка.

Вот такую вот ересь нес мой брат в начале мая пятнадцатого года. Маскируя речи наигранно театральным артистизмом, пряча мысли и чувства за иронией и сарказмом, он выплевывал из себя всю ту черную боль, что порождал в нем его воспаленный разум. Его комплекс несостоявшейся личности заставлял его выдумывать для себя роль, в которой он мог бы чувствовать себя комфортно, при этом продолжая сохранять фактическое бездействие. Его стыд самого себя взял верх, потому что, то, что он выдумывал, было действительно стыдно. Мой разум — надеюсь, что и ваш, — не мог дойти до той границы, где подобный бред обращался в действительность. Вы можете сейчас начать меня судить, что я плохой брат и не слышал человека, которого, кроме меня, никто больше не мог услышать. Да! Я смеялся над ним. Я признаю.

Недели через две после того разговора, я проезжал неподалеку от его дома и решил заглянуть без предупреждения. Мик такие встречи не очень любил, да и вообще не жаловал видеть меня, чаще, чем раз в месяц. Он жил в южной части города, на улице Дидро, застроенной однообразными домами и уходящей к западу от площади Шопенгауэра. Когда я подъехал, свет в передних окнах его дома не горел, и я подумал, что, скорее всего, брат где-то шляется. Входная дверь была заперта, я дважды позвонил в звонок, но он не открыл. Тогда я подумал, что может, он напился и вырубился, несмотря на ранний час — было девять вечера, — и решил проверить заднюю дверь. Однако, как только я зашел за боковую стену дома, то заметил слабый свет в приоткрытом окне его спальни. Я заглянул в окно и увидел, что он неподвижно сидит в изножье кровати, на которой валялась уже пустая бутылка из-под виски. Я хотел окликнуть его, но не успел. Взгляд мой уперся в фото Алисы, висевшее на стене прямо перед Миком. И я просто… остолбенел, не знаю. Все стало ясно очень быстро. И от этой ясности мне захотелось провалиться сквозь землю. Последние два с половиной года жизни моего брата перестали быть загадкой. Его алкоголизм и его «сверхлюбовь» смотрели на него со фотографии на стене. Смотрели глазами Алисы Андерсен. Никогда мне не было так стыдно за другого человека.

В течение минуты я наблюдал за неподвижным братом, и как мне казалось, он либо пребывал в трансе, либо напился уже до состояния полной умственной невменяемости. Но тут он медленно поднялся на ноги, и подошел вплотную к фотографии. В левой его руке была еще одна, уже начатая бутылка виски, его серьезно шатнуло и упершись правой рукой в стену и опустив взгляд в пол, он начал что-то хаотично шептать. С некоторыми перерывами его речь продолжалась минуты две, после чего он оторвался от стены, сделал два шага назад, и со стоном, вновь опустился на кровать. Через две минуты ситуация повторилась: поднявшись на ноги, он вновь приблизился к стене, вновь шепотом поговорил с Алисой — а я не сомневался, что именно это он и делает, — и вновь отошел на два шага, но в этот раз, остался нетвердо стоять на ногах. Некоторое время он молча смотрел себе под ноги, а затем процедил вслух:

— Сказка окончена.

И тут, резким движением, он выхватил из-за пояса пистолет, и вскинул его в сторону фото Алисы. Прогремел выстрел. В первое мгновение я подумал, что мой больной брат решил вышибить себе мозги, и хотел рвануться в спальню через открытое окно, но тут же замер, поняв смысл этого шоу. Фотография Алисы в рамке рухнула на пол, и в стене на ее месте теперь зияла внушительная дыра. Через несколько секунд созерцания этой дыры, Мик запрокинул голову и разразился омерзительным маниакальным хохотом, который продолжался полминуты. Затем он отшвырнул пистолет, приложился к бутылке, и, сделав, наверное, глотков восемь или девять, со всей силой разбил ее о стену.

— Репетиция прошла успешно, — процедил Мик, и без чувств рухнул на кровать.

В тот момент, мне впервые стало за брата по-настоящему страшно. Мне впервые стало страшно от мысли, что Мик все-таки способен на действия.

И зловещая догадка пронеслась в моей голове: уж не надумал ли Мик убить Алису, чтобы войти в историю с помощью своей «сверхлюбви»? Чтобы на суде выложить всю свою нелепую теорию, искренне надеясь шокировать общественность.

Я не знал, что делать, а делать что-то было нужно. Я даже не знал с кем можно поговорить о своем несчастном братце. Я много думал, понимая, что с каждым днем ситуация может стать еще более тревожной, хоть, признаюсь, никогда не верил, что Мик реально способен причинить вред кому-то, кроме себя. Думал, каким образом можно лишить его оружия, которое он, все равно, сможет достать себе вновь. В итоге, ближе к концу месяца, я решил поговорить с Летицией.

Рассказывает Летиция Торрес

Кто бы там что ни говорил, о всяких субъективных оценках, о всяких разностях характеров и прочей чепухе, я все равно буду считать, что Алису Андерсен невозможно не любить. Хаха! Ладно, я вру! Можно начать свой рассказ со лжи? Нет, ну ладно. Любить Алису Андерсен — это настоящий кошмар, это значит постоянно подвергать себя опасности. Вы опять повелись на мою ложь? Отлично! Ладно, если серьезно, то Алиса — просто один из самых дорогих для меня человечков во всем мире, и любить ее очень просто. Это не экстрим, и не обязанность. Лично для меня встреча с Алисой — это тот поворот на жизненном пути, ну или перекресток, неважно, без которого я вообще не представляю свою нынешнюю жизнь. Если бы Алиса не появилась в моей жизни, даже не знаю… вот, я смотрю на свои последние десять лет, и понимаю, что так или иначе, она всегда была рядом, даже если была от меня далеко. Связь с ней всегда ощущалась и была для меня очень важна, думаю, что и для нее тоже. Я полюбила ее буквально сразу; наверное, через месяц после нашего знакомства, я уже удивлялась тому, что знаю ее столь короткий отрезок времени. Было ощущение, что мы знакомы с детства, что всю жизнь шли рука об руку, и знаем друг о друге все. Барьеров не было в общении, понимаете? Это же очень редко бывает, действительно редко, когда встречаешь такого человека. Когда рядом с ним понимаешь: ты можешь говорить ему практически все, вот как на душе лежит. И не надо ничего выдумывать, не надо сомневаться, не надо опасаться, — просто говори. Говоришь — и чувствуешь: о, нормально! Бывало такое у вас? Если нет, то искренне желаю вам испытать это.

Хотя первое впечатление от нее, вернее не от нее, а от ее половины комнаты в общежитии, у меня было сомнительным. Мы оказались соседками по комнате в общежитии университета Санлайта. Я сама хоть и из столицы, но получать образование поехала именно в Санлайт. Не подумайте, в моем тогдашнем решении не было глупых юношеских мыслей о мнимой свободе; такой шаг, в большей степени, был продиктован идеей о мнимой самостоятельности. Но не обо мне сейчас речь. Алиса же родом из маленького городка Роан, она у нас провинциальная девушка. В общем, захожу я в комнату, затаскиваю туда свои чемоданы, оглядываюсь. Понимаю, что соседка моя уже тут побывала, приехала, видимо, на день раньше меня — ее половина комнаты уже была обустроена и напоминала маленький музей древностей. Там повсюду висели небольшие картинки, с изображениями древних памятников архитектуры: Колизей, Парфенон, пирамиды Гизы. Повсюду какие-то безделушки, осколки каких-то черепков, на столике стояла амфора со сколотым верхом. Эти еще… статуэтки или тотемчики, прикольные такие, типа божки языческие. Вот, как сейчас их вижу, на шумерскую вроде тематику — с большими головами… ладно, хватит об этом. Еще расплачусь от ностальгического умиления. А над кроватью ее любимая картина: «Закат в Вавилоне» Рафаэля Лакоста, графического художника.

Ну, думаю, наверное, какая-то помешанная девочка, зануда, короче. Сто процентов, думаю, там что-то оторванное от мира — ни поговорить, ни посмеяться, ни развлечься! Ага, как бы ни так! Заходит через час эта красоточка, со смоляными волосами, с торчащими сиськами и стройными ножками, достает из сумки бутылку ликера и говорит: «Давай знакомиться, я Алиса!». Хаха! И понеслось.

Ну да, единственное, что я угадала — она была помешанной, но в меру, не до занудства. История древнего востока была ее страстью, она могла часами рассказывать об этом, особенно в то время, когда ей было тошно на душе. В такие моменты для нее не было лучшего лекарства, чем просто попросить ее рассказать что-нибудь на эту тему. И она уносилась, окуналась с головой в свой рассказ, не то, чтобы она там, в истерике билась с горящими от волнения глазами, нет. Она рассказывала спокойно и интересно, таких вот преподавателей истории нам не хватает. Как-то так стройно она умела преподносить свои лекции, что незаметно для самой себя, я вместе с ней уносилась в эти миры прошлого, а по окончанию ее рассказа хотелось с кончиков пальцев сдуть пыль древности. Очень много я открыла для себя нового и интересного из ее рассказов, что я только не выслушала: и про законы Хаммурапи, про расцвет Ассирии, про Эхнатона и Нефертити, про их первую в истории монорелигиозную реформу.

— Да черт возьми! Какого хрена, ты выбрала иностранные языки? Почему ты не пошла на истфак?! Ты же там всем рты позакрываешь! — возбужденно говорила я ей после очередной экскурсии в лабиринты прошлого.

— Ну, ты же не выходишь замуж за папу, — с улыбкой ответила она.

Не так-то просто в полной мере понять смысл этих слов. Честное слово, хочу, чтобы мой будущий ребенок был в этом плане похож на Алису. Чтобы было у него такое увлечение, которое бы могло его настолько вдохновлять и успокаивать, прямо лечить душу, но при этом не вырывать из мира, не превращать в фанатика. Это дорогого стоит.

Господи, как же я скучаю по тем временам, по беззаботной и бесшабашной студенческой юности, по нашим разговорам до четырех утра в нашей комнатушке, в общежитии. Я говорю именно об Алисе, не о юности в целом, с вечеринками, с парнями и прочими прилагающимися факторами, я говорю именно о тех двух восемнадцатилетних девчушках, что делились среди ночи своими переживаниями, и думали, что их проблемы настолько глобальны и болезненны, думали, что они так превосходно разбираются в жизни! Вот этого мне действительно не хватает. Представьте, все пять курсов мы прожили с ней в одной и той же комнатке, за три дня до того, как нужно было ее покинуть, мы начали обливаться слезами. Вот просто, делаем что-то, собираемся потихоньку, а потом обнимемся и рыдаем. И говорим друг другу, что это не конец, что это — новое начало… а обе понимаем, что вот именно так, в жизни уже не будет. Будет по-другому, тоже хорошо, но не так. Кто там говорит, что женской дружбы не существует? Смешно.

Возможно, это ошибка, что об Алисе рассказываю именно я. Потому что, в любом случае, я не смогу быть до конца объективной по одной простой причине: я ее очень люблю. С одной стороны хочется, чтобы из моего рассказа вы узнали настоящую Алису, с другой — я подсознательно буду ее выгораживать. Многие, кто с ней знаком, делают акцент на том, что Алиса — человек настроения, на ее депрессивных погружениях в саму себя, или же на ее экспрессивности, порой доходящей до безосновательной агрессии. Все, с ходу, пытаются поставить эти качества ей в вину. Мол, она не умеет управлять собой, полностью подчинена эмоциям и безапелляционно им поддается. Но это не так! Я вообще сомневаюсь, что она умеет по-настоящему злиться! Она отходит через три минуты после своих вспышек. Понимаете, это просто вспышки. Вот, есть люди, которые могут днями и неделями носить в себе обиды, огорчения и прочий негатив, чтобы потом побольнее уколоть уже сформировавшимся и охладевшим упреком. Алиса выдает все сразу, и это не означает, что она не умеет держать себя в руках. Она не хочет этого делать. Такое ощущение, что для нее — это игра, но никто не хочет ее поддержать в этой игре. Словно, не понимая, что людям претит такое поведение, она пытается довести эту модель до совершенства. Маты, крики, наигранные истерики, иногда битье посуды — она вкладывает в это свою актерскую составляющую, словно играет в сцене спектакля или фильма. Но вот звучит команда «стоп, снято», и она довольная своей работой выдыхает и успокаивается. Не понимая, что окружающие не играли вместе с ней, а принимали все за чистую монету. Вы можете сказать: «Конечно, какого черта? Почему я должен мотать свои нервы рядом с этой неадекватной психопаткой?» Я же могу сказать почему. Потому что Алиса умеет любить. Она обладает самым величайшим даром на земле, даром, который может сокрушать все на своем пути, стирать любые границы и устанавливать свои правила. Она умеет любить настолько преданно и нежно, что за минуту этой нежности можно простить все на свете. Пусть не обижаются на меня все мои родные и близкие, но я скажу со всей искренностью: Алиса — это человек с самым большим и горячим сердцем из всех! Из всех, кого я встречала в своей жизни. Любовь от нее может идти словно волнами, осязаемыми волнами, накрывающими с головой. Если это не самое важное в жизни, тогда что? Нет, это и есть то, ради чего стоит жить. Потому я и готова попадать ей под раздачу хоть сто раз на день, лишь бы не потерять это ощущение любви, что я чувствую от нее, понимаете? Как-то раз, уже после развода с мужем, она сказала мне:

— Эль, ты вообще, понимаешь, что ты для меня значишь? Ты осознаешь, что ты — единственный человек, который смог оценить меня?

Господи, как же больно мне было в тот момент, вы себе даже представить не можете. Слезы потекли ручьями из моих глаз, и я готова была раствориться в той любви, которую чувствовала от нее — разбитой и абсолютно поверженной; пережившей предательство и лишенной права воспитывать своего ребенка; брошенной во тьму самобичевания на страшный суд собственной совести. Но даже тогда, в самое тяжелое для себя время, она по-прежнему была способной на безграничную любовь к другим. Я боюсь, вы не сможете вполне осознать всю суть того, о чем я говорю. Вряд ли я ошибусь, утверждая, что девяносто процентов из вас не смогли бы оценить ее любовь, из-за неспособности любить так же. Ох, как вряд ли. В том, как любит Алиса, есть что-то… от Христа все-таки грубое сравнение, наверное. И все же… очень часто я не могла найти земного определения тому, что чувствовала от нее. Думаю, ее родители сказали бы то же самое.

Однажды… да не однажды, а часто, я ей это говорила, но в памяти всплывает один момент.

— Алиса, милая, — говорю я ей, — ты хоть понимаешь, каким великим чудом тебя отметила судьба? Ты понимаешь, что сам перст любви коснулся тебя при рождении?

А она поднимает свои глаза и так тоскливо смотрит на меня секунд пять, а потом говорит:

— Я очень тебя люблю.

Думаю, найдется кто-нибудь, кто услышав эти слова, подумает: я именно тот, кто смог бы подарить ей такую же, взаимную любовь.

Нет! Почему? Ты веришь в то, что способен восполнить любовью — надуманной любовью, той, что ты идеализируешь в своей голове — восполнить своей, якобы, сильной и горячей любовью, недостаток своих других качеств, таких как деньги, ум, красота и прочее. Я ведь права? Знаю, что права. Но что отличало и отличает Алису — это пренебрежение этими качествами, элементарная способность не заострять на них внимания. Не гасить с помощью любви свои комплексы, и не разжигать их, а вообще не вмешивать их в чувства. Вот так.

Но, разумеется, Алиса не провозглашала себя мученицей, и мечтала, что однажды появится тот, кто поможет ей нести ее крест. Не надо думать, что она так и не выросла из девчонки, окрыленной вечной идеей большой и сильной любви. За всю жизнь, я ни разу не услышала от нее, что любовь — это чушь, выдумка, преувеличенное чувство, самообман, ложь, грязь и прочее. И она умела ждать. И ждала вплоть до четвертого курса, а потому я не вижу необходимости упоминать о двух или трех пареньках, которые в свое время вряд ли сумели ранить ее прекрасную душу.

А потом появился Райан. Парень из родовитой семьи, потомок то ли графов каких-то, то ли еще там кого-то. Аристократ, короче. Красивый, умный, богатый, воспитанный. И эти изысканные манеры… не помню, если честно, понравился он мне сразу или нет. Я вообще не люблю говорить о Райане. Он — это не мое дело, я могу лишь выслушать о нем от Алисы, но судить его… прямо душа претит. Что я могу о нем сказать? В те времена, когда они уже встречались, он казался мне нормальным чуваком. В моих глазах, именно под такой критерий подходил Райан, и в целом, и в своих отдельных качествах. Несмотря на свое происхождение и воспитание, он не воспринимался как сноб или высокомерный идеалист. У него во всем была золотая середина, вроде бы эта интеллигенция сквозила во всем, но как-то ненавязчиво. Но вот та черта его характера, которая меня бесила тогда и продолжает бесить сейчас, начала становиться заметной уже позже, когда Алиса забеременела. А именно: Райан мог в одной ситуации проявить железную решительность и непреклонность, а уже в следующей подобной ситуации, мог начать сомневаться в себе, и пойти на поводу у своих родителей. То есть, впитанная с детства привычка уметь найти компромисс не срабатывала в те моменты, когда Райан чувствовал на себе ответственность за решение. Тогда его натура, притесняемая долгими годами аристократического воспитания, восставала в нем, и словно бунтующий подросток Райан поступал не так, как от него ожидали одни, но зато приятно удивлял других. Вроде бы и мыслить он продолжал рационально, но вот эти глупые попытки доказать свое «я» приносили весьма сомнительные плоды. Некоторые из этих плодов доедаются до сих пор, спустя годы.

Познакомились они на какой-то вечеринке в университете, посвященной выпускникам, на которую, по старой памяти, был приглашен и Райан, который сам был родом из Арстада. Дело в том, что ранее, в свою студенческую пору, обучаясь в родном городе на финансиста, Райану вдруг стукнуло в голову изменить профиль обучения и на третий курс, он перевелся в университет Санлайта, да еще и на факультет психологии. Промаявшись, таким образом, целый год, он вновь вернулся в Арстад, и думаю, эта истерика была одним из тех самых, твердых шагов против чужих интересов, пусть даже в ущерб себе. Короче, в ходе той вечеринки, Райан и Алиса как-то неловко столкнулись, и он вылил ей на грудь бокал шампанского. Алиса вылила на него поток обвинений в умственной отсталости, в самой грязной форме. Было забавно видеть, как выслушивая про себя не самые приятные эпитеты, этот парень все больше расплывался в широкой улыбке умиления. Думаю, причиной тому была, возможно, первая подобная ситуация в его жизни, когда очаровательная девушка не заискивала перед его богатством и происхождением, а вместо этого обогатила его словарный запас выражениями, к которым его слух явно не привык. А через пять минут уже горячо извинялась в ответ на его извинения.

Вот так, в не самый ожидаемый момент в жизни Алисы появился человек, которому оказалось в кайф ей подражать, и это было видно невооруженным глазом. Характер Алисы, ее истеричность, ее необузданная эмоциональность вызывали у Райана восторг. Опять же, скорее всего, именно из-за того, что рос этот парень в абсолютно другом окружении и такая живость натуры, как у Алисы, покорила его. Это поразительно, но в первое время он лишь смеялся над ее характером — не со злостью, не с иронией, а с умилением. Он видел в ней отражение тех эмоций, о которых сам мечтал и в детстве, и в юности, но которым не мог дать волю. А тут вдруг, в его жизни появляется человек, с которым можно расслабиться, можно дать свободу своей вульгарщине и вообще, отстранившись от ложных моралей высшего света, просто быть собой. Через некоторое время, буквально через пару месяцев, он уже и сам во всю ей подыгрывал. Было невероятно забавно наблюдать за их мелкими ссорами и скандалами, во всяком случае, именно мне. Я ведь говорила, что для Алисы ее поведение было некой игрой, маленькими спектаклями, и вот в ее спектаклях появился новый актер. В общем, они были друг для друга как глоток свежего воздуха, и когда они были рядом, то были абсолютно расслаблены. Это очень важный момент, потому что за вот этим необычным комфортом, за радостью от того, что нашли друг друга в психологическом плане, я думаю… они не обращали внимания на глубину своих чувств. Райан так точно. Именно на меру любви. С Алисой все понятно — наконец, она встретила человека, которому ей хотелось выразить свою любовь, выплеснуть до остатка, но! Проблема в том, что, скорее всего, она и сама в большей мере просто себя в этом убеждала. Верила в то, что свершилась ее мечта и ее будущее предопределено встречей с Райаном. Видя счастье в их отношениях, видя счастье непосредственно в подруге, я уже тогда подозревала, что все далеко не так безоблачно. Я видела, что любовь, о которой мечтала Алиса, из мечты превращается в веру, но не в реальность. Хоть убейте, так и было. Уставшая от ожидания, Алиса убедила себя, что Райан — это человек, который заслуживает ее чувств, человек, который оценит их сполна.

А Райан… он пребывал в эйфории. Уже тогда, он невероятно много работал в банке своего отца — в одном из старейших банков страны, к слову. Работал по двенадцать-четырнадцать часов в день, даже в выходные и, тем не менее, мог после работы, уже ночью, примчаться из Арстада в Санлайт, чтобы провести с Алисой хоть пару часов, и ей это, разумеется, льстило. Но… смею предположить, что рядом с Алисой он чувствовал страсть не столько к ней самой, сколько страсть к жизни. И впоследствии мое предположение нашло косвенные подтверждения.

Как бы там ни было, к окончанию пятого курса, Алиса была на шестом месяце беременности. И была счастлива. Вообще, для стороннего наблюдателя они были идеальной парой, обреченной на счастливое будущее. Не в восторге были только родители Райана, причем очень не в восторге. Разумеется, девушка, которая могла отвесить поклон настолько низкий, какой их высший свет не видел в своей истории, с трудом вписывалась в их общество. Райан и не скрывал от Алисы, что мать и отец пытаются настроить его против нее. Причем — хитрые люди — акцентировали не на поведении и манерах девушки, зная, что именно этим их сын и покорен, а на якобы чисто корыстных целях Алисы. Алиса же только посмеивалась над ними, она действительно, не воспринимала их всерьез. Словно они были… актерами второго плана, и их интересы вряд ли могли встать на уровень актеров главных ролей. И как мне кажется, именно такое отношение доводило родителей Райана до прямой неприязни по отношению к ней. Лично мне это льстит, потому что в этом маленьком противостоянии, у моей подруги получилось одержать верх. И не потому, что они с Райаном все же поженились, а потому, что она, сама того не подозревая, поражала его родителей их же оружием — чувством превосходства. Уверена — именно это катализировало их злость. И вот тут, Райан совершил тот поступок, что вызвал во мне неимоверный восторг. Несмотря на все упреки, уговоры и даже угрозы со стороны родственников, он, не говоря никому ни слова, на свои личные наследственные деньги, купил в Арстаде небольшой дом, тем самым полностью растоптав их мнение. Расписались они сразу, после того, как Алиса получила диплом, и отметили свадьбу в тесном кругу самых близких друзей. Вскоре, как и бывает, и родители Райана стали подтягиваться. Думаю, что решительность и бескомпромиссность их сына в отношении личной семьи, все же вызвали и в них совершенно естественное чувство уважения. А может страх быть отвергнутыми от судьбы внука? А может страх того, что их сын полностью попадет под влияние жены и окончательно перестанет прислушиваться к ним? Наверное, все вместе. И избрав тактику долгого и терпеливого ожидания, они стали превращаться в любящих и заботливых свекра и свекровь. При этом плохо маскируя свое истинное отношение и надежду на некий случай, который скомпрометирует Алису в глазах мужа. Даже уговаривали их переехать в их огромный особняк — мол, места там хватит всем, — но это предложение было отвергнуто самим Райаном, потребовавшим в дальнейшем не поднимать этот вопрос. Ну, а в сентябре одиннадцатого года родился Джеральд, и картина молодой и счастливой семьи окончательно сформировалась. Алисе тогда было двадцать три, Райану двадцать шесть — самое время. Вот только для чего?

Возможно, для того, чтобы показать друг другу свои истинные лица? Свое истинное отношение. Так и случилось. Рождение Джери, наконец, вырвало Райана и Алису из пучины восторженного комфорта и открыло весь спектр жизненных волнений, связанных с рождением ребенка. Тех волнений, преодолеть которые можно только сообща, взявшись за руки, преодолеть силой любви. У Райана и Алисы этого не получилось. Сначала постепенно, а потом все стремительнее и жестче, от их, казалось, незыблемого взаимопонимания не осталось и следа. А все потому, что пришлось перестать играть в любовь. В то время, я часто ездила к ним в гости, и видела, насколько напряженное состояние у Алисы. Она словно ожесточилась, понимаете? В прямом смысле слова. От той прежней наигранной злобливости не осталось и следа, вместо этого в Алисе ощущалась какая-то скрытая угроза. Грубо говоря, она напоминала комок нервов, и эта нервозность сопровождала ее во всем, за исключением сына, с которым она старалась быть максимально сдержанной. В то же время, я чувствовала странный дискомфорт рядом с ней, чувствовала, что ее может прорвать в любой момент, и прорвать не так, как я к этому привыкла, а по-другому. Натурально, с естественной злостью! Сказать по правде, я даже хотела этого: во-первых, чтобы Алиса остыла, выплеснув из себя негатив; во-вторых, чтобы узнать насколько все серьезно в их отношениях с мужем. Но она не срывалась, а о муже практически не говорила, а если я и пыталась подвести тему к этому, то она, наоборот, всячески отводила разговор в другое русло. Райана практически никогда не бывало дома — он пропадал на работе днями и ночами, и это был один из основополагающих факторов их раздоров. Сначала, все начиналось с такого популярного, древнего как мир, диалога:

— Я целый день с ребенком, а от тебя никакой помощи!

— Я работаю, чтобы вы ни в чем нуждались!

Ну, а потом неслось уже все остальное: и про невнимательность, и про чувство отчужденности, и про мамочек, и так далее… знакомо, правда? Вроде бы, все как у всех. Не совсем. Основная проблема в том, что на протяжении полутора лет, до рождения Джери, как оказалось, Алиса и Райан очень плохо знали друг друга. Поглощенные чувством иллюзорной гармонии, которое они дарили друг другу, они так и не подарили друг другу себя. Так и не открылись. Не то, чтобы они оказались разными людьми и прочий бред, нет. Повторюсь, они просто не знали друг друга! Это примерно, как дать двум знакомым, но не близким людям ребенка и сказать: «Воспитывайте!» Может, и грубое сравнение, но все же… суть примерно такова.

Я предупреждала, что не смогу быть вполне объективной, и подсознательно буду занимать сторону Алисы. Но как бы то ни было, мне кажется, что именно Райан оказался неготовым к отцовству. Он действительно отстранялся от семьи. Он уже не пытался подыгрывать Алисе, он не пытался сглаживать острые углы, не пытался пойти на компромисс. Вероятно, шокированный тем, до какого исступления может доходить его Алиса, когда она действительно на взводе, когда она с ним не играет, когда хочет от него реального участия, а не аккомпанемента, когда просит лишь немного помощи, вплоть до того чтобы укачать малыша в три часа ночи, Райан просто закрывался в скорлупу своего отдельного мира. Чуть свет, и он бежал на работу, возвращался затемно. Ну, черт возьми! Ну не правильно это. По крайней мере, в моих глазах.

Вскоре, он уже и домой возвращался не каждый день. Вместо этого он все чаще стал ночевать у родителей. Ну, а там, вы и сами понимаете, какие вливания в мозг ему совершали. Какие лекции он там выслушивал о том, что Алиса — это его ошибка на жизненном пути, пусть останется тайной их семьи.

А что Алиса? Несмотря ни на что, Алиса была самой счастливой матерью на планете. Потому что, наконец, ей было на кого проецировать всю свою безграничную любовь. Без ложных убеждений, без самообмана. То, чего она хотела больше всего — любить просто так, — стало явью в лице ее сына. И хоть любовь к ребенку, и любовь к мужчине сравнивать глупо, я знаю точно: в этом плане, в плане своей жажды любить ей стало несколько легче. И это уже была победа. С того момента, как родился Джери, я знала точно: теперь Алиса в безопасности, она не пропадет. Не потому, что рядом с ней был Райан, а потому, что рядом с ней был Джери. Понимаете, о чем я? Конечно, понимаете. Она невероятно уставала, она была издерганная, исхудавшая. Да просто измученная. Но не от тягот материнства, нет. Все, что было связано с Джери было для нее в кайф. Да, как и любая мать, она невероятно уставала, она нервничала, она волновалась и не спала ночами, и как любая другая мать, она ни на что не променяла бы эти моменты. Измученной она была от того, что человек, которому она доверила себя, доверила свою судьбу, доверила принести в этот мир вместе с ней новую жизнь, неумолимо от нее отстранялся. Она чувствовала себя преданной. И кем? Именно этим человеком. И в то время как Райан все более гнулся под влиянием своих родителей, Алиса все более погружалась во мрак этих мыслей; мыслей о том, что она не нужна человеку, который должен был стать для нее нерушимой опорой.

Но человек этот не стал бороться за семейное счастье. Как некогда он проявил в отношении родителей непреклонность, так в следующий раз проявил симметричную безвольность. Едва Джери исполнился год, как Райан поддавшись влиянию родственников, подал на развод. Когда он говорил о своем решении Алисе, наверное, ожидал скандала, упреков и ругани, потому что выглядел он в тот момент, по ее словам, словно загнанный зверь. Но Алиса в ответ, лишь презрительно хмыкнула и ответила:

— Будь по-твоему. Твоя жизнь — ты и решай.

Но сказать, что ей было больно, это не сказать ничего. Ей было больно настолько, что если бы не Джери, я думаю, она могла бы покончить с собой. То предательство, которое она переживала, было для нее грязнее и отвратительнее десяти измен. Ощущение того, что ее чувствами наигрались, а затем вытерли об них ноги, было для нее невыносимым. Учитывая то, насколько по своей природе, Алиса верила в счастье семьи — для нее это было непомерное горе. Оскорбление души, оскорбление всего ее мировоззрения, оскорбление ее жизненной идеи. Крах всех надежд! Я думаю, я даже уверена, что она не могла даже представить себе такой конец просто потому, что не ожидала такого поступка по отношению к себе. Понимаете? Да, ей было тяжело, она раздражалась, она истерила, но, в конце концов, она была готова идти до конца. И она верила, несмотря ни на что, что и муж ее будет идти до конца, что они вместе пройдут этот сложный период, который должен был лишь укрепить их счастье, но не разрушить.

Но Райан довел дело до конца. Думаю, до того дня, как их брак был официально расторгнут, Алиса продолжала верить, что это либо розыгрыш, либо временное помешательство ее мужа, которое должно закончиться вот прямо сейчас, в следующий миг. То есть, до официального развода, в ней не замечалось кардинальных перемен, казалось, что она либо до конца не осознает сути происходящего, либо ей глубоко плевать. Даже когда я начинала говорить с ней на эту тему, то она реагировала с равнодушием такого типа, словно ее это вообще не касается. Ну, например:

— Алиса, как там Райан, не одумался?

— По поводу чего? — удивленно.

— По поводу развода.

— А… вроде бы, нет, — слегка задумчиво.

Будто речь о ее соседке. Разумеется, все изменилось, когда дело было сделано. Райан поступил невероятно благородно, это я иронизирую, и оставил дом в полное распоряжение Алисы… ну и своего сына. А сам переехал к родителям, кто бы сомневался? Не знаю, не хочу наговаривать, но вряд ли ошибусь, предположив, что родители Райана горячо молились, чтобы Алиса допустила некий промах в воспитании Джери, чтобы прибрать к своим рукам и внука.

И вот тут раны в душе Алисы начали кровоточить. И знаете, как выражалась ее боль в то время? Даже для меня это было чем-то новым… она растерялась. Не было агрессии, не было истерик, не было поливания грязью, не было даже ненависти. Я вообще сомневаюсь, что Алиса способна ненавидеть. Нет, не способна. Была только растерянность. Господи, это было невыносимо видеть, она была похожа на котенка, которого оторвали от материнского соска. Мир для нее усложнился в десятки раз, все стороны мира, понимаете? Эта детская растерянность сопровождала ее во всем, например, когда она ходила по супермаркету и выбирала продукты, со стороны можно было подумать, что эта девушка понятия не имеет, что она здесь делает. Идя по улице, она могла в упор смотреть на знакомого человека и не замечать его, пока тот первым не поздоровается или не заговорит. Могла слушать вас, не перебивая минут десять, но попросили бы вы повторить последние ваши слова, она бы не смогла. И так во всем, кроме сына. Казалось, что осознав в полной мере то, что произошло, осознав, что она теперь в одиночку будет заниматься воспитанием ребенка, все ее внимание сконцентрировалось именно на нем, а все остальное стало пустым и неважным. Видя, в каком состоянии она пребывает, видя, что она просто вырвана из мира, и помещена в другой мир, где только она и ее сын, я взяла на работе месяц отпуска и переехала к ней, в Арстад. Не хочу показаться нескромной, но еще тогда, четыре года назад, я знала Алису гораздо лучше, чем Райан. И моей главной задачей было вернуть ей ощущение причастности к окружающему миру, не позволить ей продолжать погрязать в трясине одиночества и растерянного непонимания действительности. Как сейчас помню те времена — это был октябрь двенадцатого года, дожди лили без конца и без края, дополняя собой мрачную картину происходящего в том злополучном доме. Вообще, я люблю дождь, но тогда, даже меня подташнивало от вида за окном, от бесконечной пасмурности и слякоти. Первую неделю мне было страшно, даже жутко. Я никогда не видела Алису такой. Эта растерянность, про которую я все толкую, реально напугала меня, я была даже склонна подозревать, что Алиса немного не в себе. Что касалось сына, то придраться было не к чему, но что касалось себя… чего и говорить, настолько неухоженной и даже нездоровой я ее не видела никогда — ни до, ни после. Черт, я помню, невероятно боялась, что Райан попадется мне на глаза, потому что я бы не выдержала, не совладала бы с собой и просто плюнула бы ему в лицо. Он приезжал раз в две недели, в субботу, забирал Джери утром, и привозил вечером. Оба раза, когда я могла с ним столкнуться в эти дни, от греха подальше я сматывалась из дома — мне не хотелось устраивать эти спектакли, не хотелось лить масло в огонь. Но если бы все-таки мы встретились, думаю, и по сей день были бы заклятыми врагами. В эти субботы, Алисе было тяжелее всего. Не из-за того, что Джеральд проводил время с отцом, она не ревновала. А из-за того, что Джеральда просто нет рядом, понимаете? Смысл жизни пропадал на целый день, а при похожих обстоятельствах, даже один день без смысла, это очень много. Проблема была еще и в том, что глядя на Алису в первые две недели своего присутствия, я понятия не имела, как мне себя вести. Просто потому, что видела ее такой впервые в жизни. Я не знала, как лучше: пытаться ее взбодрить, как-то стимулировать, развеселить, в конце концов, или же, наоборот, дать ей время все самой осмыслить и самостоятельно вернуться к реальности. Я остановилась на втором варианте и по возможности старалась не навязываться чересчур усердно. Просто пыталась дать ей понять то, что лично мне казалось в тот момент самым важным: что она не одна, что ей есть на кого положиться. Я надеялась, что я не прогадаю с этой тактикой. Да, я никогда не видела Алису настолько растерянной, но душу ее все же знала довольно хорошо.

Примерно через две недели ее начало отпускать. Даже помню тот момент, когда я поняла, что здравый смысл начинает к ней возвращаться. Поздним вечером, мы сидели у камина в гостиной, Джери уже спал, а дождь все барабанил в окно. Я заметила, как Алиса пристально вглядывается в пламя огня, и по взгляду ее поняла, что некая мысль вихрем носится в ее голове, пробуждая в ней спящие эмоции. Она резко вскинула голову, посмотрела мне в лицо и в глазах ее я прочитала… ну, если не ужас, то крайнее изумление.

— Эль, — прошептала она, — что я здесь делаю? Что все мы здесь делаем? В этом мерзком, в этом отвратительном доме? В этом склепе?

Я знала, честное слово, предчувствовала, что именно подобный вопрос придет к ней в первую очередь, когда она начнет приходить в себя после шока. Но вот, что ответить, я не нашлась.

— Господи, — не дождавшись ответа, она закрыла лицо руками. — Это же дом этого ничтожества, это же оно купило этот дом. Здесь же все, по сути, принадлежит ему. Эль, ты понимаешь? У меня ведь нет ничего в материальном плане, кроме материнского пособия. Я ведь даже на работу устроиться не успела. Кроме родителей и тебя, мне не на кого рассчитывать. Господи, ведь это ничтожество просто выбросило меня на помойку жизни, уверенное в том, что мне некуда деваться. Уверенное в том, что я буду держаться за его дом и его подачки, уверенное в том, что благополучие Джери перекроет во мне любые зачатки гордости. Но этого не будет, Эль. Не будет. Мы ведь справимся и без него, скажи мне! Мы ведь справимся?!

— Мы справимся, — ответила я, подошла к ней и крепко обняла.

— Эль, — прошептала она мне на ухо зловещим голосом.

— Что?

— Мне так отвратительно.

— Отлично. Отвращение — это отлично.

До сих пор я не знаю ни одного человека, который бы вызвал в Алисе ненависть, понимаете? Я не знаю, насколько сильный враг должен ей попасться, чтобы Алиса впустила в свое сердце ненависть. Она не умеет ненавидеть, просто потому, что она выше этого. Вот скажите, вы когда-нибудь видели, чтобы более сильный ненавидел более слабого? Я нет. Ненависть — это удел слабости, а силе больше к лицу презрение. Презрение такое, что даже ответить на оскорбление значит оскорбить себя еще сильнее. И да, на презрение, на отвращение Алиса способна. Потому, когда я услышала, что Райан ей отвратителен, я обрадовалась тому, что душа ее цела, что главные жизненные принципы остались нерушимы в этом, еще не таком уж взрослом, человеке.

Но вот дом… черт, этот гребаный дом! Помните, я говорила, что, скорее всего, Алиса не столько любила Райана, сколько убеждала себя в наличии этой любви. Так вот, с этим домом ситуация была очень похожая — Алиса начала убеждать себя в том, что она ненавидит его. Это очень важный момент, и вы поймете это ближе к концу моего рассказа. Она называла его склепом, либо кладбищем. В принципе, абсолютно объективно, потому что для нее он действительно был кладбищем надежд. Все, о чем она мечтала: о нормальной семье, о благополучной жизни в этом доме, о счастливом детстве своего сына в этом доме — все эти мечты были похоронены. Именно в этом доме. И именно из-за этих мечтаний и надежд, она его и любила. Да, на самом деле, она его любила, но убеждала себя в обратном. Приняв твердое решение покинуть его, она понимала, что переезд — это окончательный финал того этапа жизни, что оказался полной ложью. И начало нового этапа — неизвестного и весьма непредсказуемого.

Сначала, Алиса хотела вернуться в родительский дом, и родители ее только об этом и мечтали, но через пару дней она отвергла этот вариант — он казался ей шагом назад на ее жизненном пути. Она решила переехать в Санторин, и вы себе даже представить не можете, насколько счастливой я была от предчувствия того, что мы вновь будем постоянно рядом. У меня к тому времени уже была своя квартира, доставшаяся мне совместными с родителями усилиями, и я просто настаивала на том, чтобы Алиса и Джеральд жили у меня, честное слово — настаивала абсолютно искренне, места бы нам хватило всем. Но Алиса отказалась, по причинам, которые трудно объяснить, но которые легко понятны. Итак, в начале ноября двенадцатого года, когда у меня заканчивался отпуск, я покинула дом Алисы, вернее, дом Райана, с заданием в течение двух недель подыскать в Санторине подходящую квартиру — недорогую, но комфортабельную. Уезжая, я все еще ясно видела, что Алиса любит этот дом. Я все еще, с трудом представляла, каким усилием воли она осуществит этот переезд. Да, Райан был ей отвратителен, но на дом это отвращение так и не распространилось, хоть Алиса и пыталась себя в этом убедить. Да что говорить… квартиру я нашла уже на пятый день — отличный вариант, еще и в трех кварталах от меня, на улице Рембрандта. Риэлтор и хозяин квартиры торопили, потому что желающие были и кроме меня, но Алиса словно оттягивала момент. Сначала, она попросила еще три дня на сборы, потом внезапно приболел Джеральд, потом приболела она. Я предчувствовала такой поворот, а потому, сама подписала договор об аренде квартиры, и заплатила за три месяца вперед. Уж трех месяцев, как я думала, будет вполне достаточно, чтобы ситуация разрешилась.

Но все произошло гораздо быстрее — через две недели после моего отъезда из Арстада, и весьма печальным образом. Ранним утром меня разбудил ее звонок.

— Алло, — говорю я, и уже подсознательно предчувствую что-то плохое.

— Все, конец, — спустя трехсекундную паузу отвечает она, и по голосу я понимаю, что догадка моя верна.

— Что случилось, Алиса? — спрашиваю я дрогнувшим голосом.

— Я сожгла дом, — звучит мне в ответ.

— Что?! Как?! — я чуть телефон не выронила.

— Вот так, не знаю… не помню. Я бухая была. В подвале что-то воспламенилось…

— Ты цела?! Что с Джери?!

— Все в порядке, Джери был у своего папаши. Ты можешь приехать?

Разумеется, я приехала. Вы знаете, я сейчас не хочу подробно пересказывать все ужасы следующего месяца. Я и не смогу. Просто потому, что те чувства, те мысли, все то, что было пережито в те дни на эмоциональном уровне — вспомнить все это и рассказать сейчас, в спокойной обстановке, просто не представляется возможным. Попробуйте сами вспомнить какое-нибудь ужасное и роковое событие в своей жизни, или в жизни близкого вам человека. Событие, которое топило вас в негативных эмоциях, когда все вокруг было черно, вот попробуйте вспомнить и рассказать именно о своих чувствах. Это возможно, но невероятно тяжело. Да и неискренне получится, потому что те эмоции были неприкрытыми, шли напрямую из души, а спустя время власть рассудка, все равно, преподносит все в более рациональном свете. Вот именно тогда для Алисы и начался кромешный ад, в начале ноября двенадцатого года. Самый настоящий ад, продолжавшийся вплоть до июля пятнадцатого года, когда она волею судьбы оказалась втянутой в историю Перри Пейджа, которая, собственно, и отвлекла ее от этого ада. Именно поэтому, я и не хочу рассказывать о том, что творилось в душе Алисы в то время, потому что только ей одной это и известно. Что она пережила, что она передумала — я просто не хочу ошибиться в своих догадках, не хочу глупой психологической философии, еще и на фоне горя очень близкого человека. Согласитесь, что не очень приятно, когда начинают спекулировать на теме чужого горя. Поэтому попытаюсь быть краткой.

В общем, спасти дом пожарные не сумели. По свидетельству соседей, пожарных и полицейских, что прибыли на место происшествия — Алиса была пьяна. Не в хлам, но все же заметно. Вполне достаточно для того, чтобы в глазах общества превратиться в неблагополучную алкоголичку, в непутевую мать, и вообще, в социально опасный элемент. Людям что? Только дай пищу для сплетен, а остальное приложится, еще и обрастет такими красочными фактами, что вовек не отмыться. Алиса столкнулась с этим вплотную — одного раза хватило, чтобы стать объектом сочинений, в первую очередь на тему алкоголизма.

Почему я говорю — одного раза? Хоть Алиса, и не трезвенница, но она всегда знала меру. Даже не то, чтобы знала меру, просто всегда умела контролировать ситуацию; во многом эта привычка развилась в ней, благодаря тому, что приходилось еще и меня контролировать. Ну не склонна она просто к пьяной неадекватности, понимаете? Ничего похожего я за ней не помню. А уж после рождения Джери — два бокала пива или вина и все, точка. Крепкий алкоголь она вообще перестала употреблять. Почему в тот вечер она решила напиться? В то время я еще не понимала истинного смысла произошедшего. Я думала, она просто устала от душераздирающей боли, от бесконечной черноты мыслей по поводу предательства мужа и переезда в Санторин. Вот и сорвалась, и случилась беда. Так я думала.

О том, что было в следующие две недели после пожара, я рассказывать просто незачем. Повторю только, что это был ад, в который Алиса сама себя отправила. Сначала она этого даже не понимала… до того момента, как Райан сказал ей, что ребенок больше не будет жить с ней, что он переходит под его опеку и адвокаты уже вовсю работают над этим. Мечта его семейки вдруг стала реальностью — ни с того, ни с сего, как это часто и случается, появился стопроцентный шанс лишить Алису права растить сына. Опять же, возможно, сам Райан и не пошел бы на такой шаг, но вездесущее внушение мамочки с папочкой сыграло свою решающую роль. Разумеется, шансов выиграть этот скоротечный процесс у Алисы не было никаких. Влияние, мнение окружающих — все было против нее. Видеться с сыном ей, конечно, не запретили, но воспитанием отныне занимался его отец, а по сути — бабушка с дедушкой.

То, что Алиса хотела убить себя, что эти мысли ее посещали, и не раз — это я знаю точно. Она не совершила глупости, только ради Джери, только ради его жизни. На свою жизнь ей стало наплевать, она потеряла для нее интерес. А убить Райана? Нет, он превратился для нее в пустое место. В борьбе двух душ она вновь одержала безоговорочную победу.

Иногда, я задаю себе вопрос: а что, если бы на месте Райана оказался… ну, например, мой брат? У меня нет брата, я просто предполагаю. Вот как бы я мыслила в таком случае. Просто винить Райана исключительно в том, что он попал под влияние родителей? Согласитесь, это немного глупо. Ведь все-таки, он был уже взрослым человеком, мог думать самостоятельно и умел принимать решения. И если бы он не хотел забрать ребенка к себе, он бы этого не сделал, так что валить все вину на его мать с отцом нельзя. И вот тут… ну, вот смотрите, ну как тут можно судить: с одной стороны Райан знал, что этот случай — исключение из правил, да, вопиющее исключение, что и говорить. Но, черт, он и сам прекрасно понимал: повториться такое может в одном случае из тысячи. А что самое главное: не только повториться, а произойти с любым человеком, и с ним в том числе. Но ведь старт дан, сомнения в душу закинуты. Знать, что это может произойти — это одно, а знать, что это произошло и может повториться — совсем другое. Ага. В одном случае из тысячи — но ведь может. А он отец, и имеет ли он право подвергать жизнь своего ребенка опасности? Разумеется, нет.

И что вы думаете, Алиса этого не понимала? Все она прекрасно понимала. У нее забрали ребенка, смысл ее жизни, потому что она способна причинить ему вред. Вот, что было для нее самым страшным: научиться жить с мыслью, что в глазах общества, за исключением самых близких людей, она не смогла справиться с обязанностями материнства, она представляет потенциальную угрозу для своего ребенка. Это страшно! Нужно ли еще что-то добавлять? Когда ее сын растет не на ее глазах, а на глазах чужой женщины. Когда каждый вечер она представляет, что вот на следующих выходных, когда она вновь приедет за ним, то услышит, как он обращается к новой жене Райана: «мама». Когда она укладывает его спать один раз в неделю, а папа с чужой женщиной шесть. Когда она пытается в два дня вместить всю свою любовь и нежность, и эти любовь и нежность прорываются нестерпимым потоком слез, и малыш спрашивает ее: «Мама, почему ты плачешь?», а она в ответ плачет ее сильней. Алиса — лучшая мать из всех, каких я видела. Но она допустила ошибку. Райан этим воспользовался, но судить его… я не знаю, думайте сами. Мое мнение останется при мне.

Вот так вот, дорогие друзья.

Ближе к концу ноября, Алиса переехала в Санторин, в квартиру на улице Рембрандта, что я арендовала для них с Джеральдом; жаль, что судьба распорядилась немного иначе. Да, Райан женился во второй раз, спустя, примерно год, после развода с Алисой. На девушке из простой семьи — видимо, его влекло именно к таким, опять же, как я думаю, из чувства противоречия. Знаю, что к новой невестке родители отнеслись более лояльно, в силу того, что девушка эта была абсолютно безвольной и покорной, как рабыня. Из нее можно было веревки вить, указывать, даже приказывать, учить, как жить и все прочее, что было необходимо для таких людей, как родители Райана. Вы не подумайте, что я предвзято отношусь к людям из высшего света, ни в коем случае. Я с такими людьми и не имела тесных взаимоотношений никогда в жизни. Я сужу о родителях Райана, исключительно по их поведению, а не по социальному статусу, и более того, я их не осуждаю. Я прекрасно понимаю, что жизнь всем промыла мозги по-своему. Не знаю о чем думала эта Джейн, так ее зовут, когда принимала предложение Райана… наверное, об успешной партии, о благосостоянии, о том, что сможет наладить отношения с родными мужа. Я видела ее один раз, и как мне показалось, эта девушка настолько тихая и покладистая, что просто не могла сказать «нет», даже если хотела. Полная противоположность Алисы, и конечно, это вполне устраивало консервативную семейку Райана, натерпевшуюся от предыдущей невестки. Алисе было невероятно жаль эту Джейн, она не испытывала к ней никакой личной неприязни. Только ужасную ревность, потому что девушка эта была еще и очень добра, по своей природе, и с Джери была искренне ласковой и нежной. Она даже просила прощения у Алисы за столь теплое отношение к ребенку, она понимала, что перебивать мать в сердце сына неправильно, но так выходило само по себе. Алиса только горько усмехалась.

О чем еще сказать, прежде чем приступить к главной части рассказа? Как жила Алиса в течение этих почти двух с половиной лет, после развода с мужем до начала той роковой истории? По инерции она жила. От выходных до выходных. Утром в субботу она ехала в Арстад, забирала Джери, а в воскресенье вечером отвозила обратно. И в этих двух днях в неделе, и заключалась вся ее жизнь, весь ее смысл. Нет, не то, чтобы Алиса превратилась в социопата и целыми днями только и жалела себя, сетуя на несчастливую судьбу. Наоборот, незнакомому или малознакомому человеку она, совершенно справедливо, казалась абсолютно адекватной девушкой. Почти сразу, после переезда она устроилась в ту же редакцию, где работала и я, — в одном из ведущих издательств страны, — и по сей день, кстати, работаю. На работе она очень быстро создала себе отличную репутацию, потому что трудилась с завидным усердием, скорее всего, это был еще один способ отвлечься от плохих мыслей. Зарплата, соответственно, была у нее весьма неплохая, она и первую машину себе вскоре купила, гордилась этим, кстати. И погулять была не против, в бар сходить или в кино. И повеселиться могла, и от парней не шарахалась. Они от нее в большей степени шарахались. Все главные составляющие ее характера никуда не делись, и это было замечательно. Несмотря на свое горе, она смогла сохранить себя — это главное. Понимаете, Алиса просто закопала эту боль в самые глубины своей души и никому не позволяла прикасаться к этой боли. Никому, кроме меня и своих родителей — самых близких для нее людей. Да, у нее случались черные депрессии, случались постоянно, ну а как по-другому? Боль в ней была постоянно, она просто жила с ней. Эта боль была для нее святой, понимаете? Только ее и ничьей больше. Эта боль не ослабевала ни на день, ни на минуту, наоборот, она только усиливалась. От себя ведь не убежишь, правильно? От самобичевания не спасешься, от мыслей «а что было бы, если бы…». От визуализации другой жизни — где сын рядом с ней, — не спрячешься даже во сне. И все это прогрессировало, и к маю пятнадцатого года достигло кульминационной стадии. Не знаю, чем бы все кончилось, если бы судьба не послала нам Перри Пейджа, и если бы Мик окончательно не начал сходить с ума.

Догадывалась ли я о том, что Алиса играет определенную роль в жизни Мика? Если честно, то нет. Я помню, когда Алиса переехала в Санторин, я повела ее в «Туман», и там, за стойкой сидел Мик. Потом мы несколько раз отдыхали в общих компаниях, чисто по случайности, иногда пересекались все в том же «Тумане», либо в каком-нибудь другом баре. Но чтобы по Мику было заметно, что он неравнодушен к Алисе? Лично я не замечала. Другое дело, что я помню его еще до того, как Алиса переехала в Санторин — у нас были чисто приятельские отношения, — и помню его весьма обаятельным, приятным и иногда веселым молодым человеком. К тому же времени, когда познакомился с Алисой, Мик уже был невероятно замкнут, даже угрюм, какой-то ореол мрака создавал вокруг себя. Что-то не очень хорошее читалось в нем. Не знаю, может, мне просто хочется так думать, но знаете, он был похож на персонажа голливудского триллера — сам мрачный, в одежде темные тона, ироничная улыбка на губах, сигареты и спиртное, замкнутость — он одновременно вызывал боязливый интерес, и отторжение. Ну, а Алиса, так и подавно ничего не подозревала. Да и что было подозревать? Он ведь и виду не показывал никакого, ничем себя не выдавал. Потом и вовсе исчез с поля зрения, предпочитая спиваться в одиночестве. Насколько я помню, в Алисе он не вызвал никаких чувств, ни легкой симпатии, ни легкой неприязни, вообще, абсолютное равнодушие. Я помню, только один раз, она вспомнила о нем, когда его не было рядом, и то — просто сослалась на какую-то его цитату. И все. А, наверное, было бы забавно, если бы Алиса, чувствовала к Мику что-то серьезнее, правда? Но ей было не до него.

На дворе была весна пятнадцатого года. Еще в начале мая, я стала замечать, что с Алисой происходит что-то не то — она, словно, отдалялась. Вернее, происходило все то же самое, но в более жестком виде. Я видела, что вновь ее душа готова кричать и плакать вслух, но как всегда в таких случаях, Алиса предпочитала оставаться наедине со своими мыслями, не вмешивая никого в мир своих терзаний. Если раньше в периоды обострения, в периоды депрессий, она все равно, оставляла свои проблемы дома, а на работе пыталась выглядеть максимально расслабленной, то теперь она и об этом не заботилась. Придет, отработает и уйдет. В том смысле, что за целый день она могла и слова не вымолвить, могла даже не поздороваться. Избегала совместных обедов, если кто-то старался завести с ней беседу, то раздражалась, рискуя испортить отношения с коллегами. Если я намекала посидеть в кафе после работы или на выходных, она лишь отмахивалась, ссылаясь на головную боль или что-то в этом роде. Вот сидит она в офисе за компьютером, работает, работает, а потом раз и замрет, устремив сосредоточенный и пристальный взгляд куда-то в пустоту. И сидит так, не двигаясь, минут пять. Только глаза изредка прищуривает, словно обдумывает что-то очень сложное, и усмехается. Такой странной, знаете, словно безнадежной усмешкой, мол «ну и ладно». Я все ждала, когда она мне сама позвонит вечером, позовет куда-нибудь, захочет высказаться. В случае с Алисой именно так: нет смысла лезть к ней в душу, пока она сама туда не позовет, и обычно так и бывало — рано или поздно, она всегда мне высказывалась, словно закрывала очередную главу. Но не в этот раз. За два с половиной года она ни разу не брала отпуск, а тут вдруг взяла неделю в двадцатых числах, сославшись на усталость. Я не особо поверила, потому что знала, что работа всегда спасала ее, да и вообще — решение это было словно спонтанное. Будто она проснулась утром и решила, что сегодня возьмет отпуск, ни о каких планах она мне не рассказывала накануне. Я помню, предложила ей, мол, давай я тоже возьму неделю и съездим куда-нибудь отдохнуть, да хоть на Карленское озеро. Но никакого энтузиазма мое предложение не встретило, напротив, как мне показалось, по выражению ее лица, она словно сказала про себя: «Ну, какого хрена, ты постоянно лезешь? Дай хоть немного побыть одной». Ну, а вслух сказала:

— Нет, Эль, я не настроена. Я, правда, очень устала, и хочу просто отлежаться.

Да, она устала, но не думаю, что только от работы. Она устала от всего в целом — от окружающего мира, от людей, от пустых разговоров, от наигранных улыбок. От всего, до чего, по сути, ей не было дела. Я прекрасно понимала, что одиночество в таком состоянии может усугубить ее моральное состояние, но что я могла сделать? Начать давать советы, учить ее жизни? Глупости, и я, и Алиса прекрасно понимали, что живем мы не совсем правильно, и никогда жить никого не учили, друг друга в том числе. Она и так знала, что я рядом, что мне можно позвонить в любой момент, хоть ночью, и я приду. Но она, словно, приняла решение отбыть недельный срок заключения под стражей, без каких-либо контактов с внешним миром. Когда я звонила узнать, как у нее дела, она либо просто не отвечала, либо старалась, как можно быстрее закончить разговор. Очень мне это все не нравилось, очень тревожные мысли во мне вызывало ее поведение. Точнее, не мысли, а чувства — неосознанная тревога нарастала во мне день за днем. Помню, на четвертый день ее отпуска, в четверг, двадцать восьмого мая, эта тревога достигла во мне апогея, не знаю почему, просто подсознательно, повторюсь. Я звонила ей раз семь, просто, чтобы узнать, что с ней все в порядке, но она не отвечала. Хоть у нас с ней и водится практика приходить без приглашения, я прекрасно понимала, что неурочным визитом могу накликать на себя гнев, понимала, что, скорее всего, она просто не хочет меня видеть. Но в тот раз, мне было глубоко плевать, что там хочет Алиса, на ее гнев, и на ее личное пространство. Когда я пришла, она долго не открывала дверь, но я не уходила, стараясь скрыть тревогу за напускным раздражением. Когда она все же открыла дверь, по ее покрасневшим глазам, я поняла, что она недавно плакала.

— Что за приколы? — быть раздраженной у меня так и не получилось; мне уже, с порога, хотелось обнять ее и утешить. — Почему на звонки не отвечаем?

— Я спала, Эль, — она произнесла эти слова таким тоном, словно раскаивалась. — Заходи.

— Ты спала целый день?

— Практически да.

— Алиса, я переживаю за тебя, — сказала я, проходя в гостиную ее квартиры.

— Да все нормально, чего ты? — усталым голосом ответила она, и прилегла на диван, стараясь не встречаться со мной взглядами.

— Где же нормально? — я села на пол напротив нее. — Ты же ревела.

— Ревела, — равнодушно ответила она.

Да и вся она, в целом, выражала какое-то зловещее равнодушие. Вот правда, смотрела на нее в тот момент, и по лицу ее читала: да хоть потоп. Взяла ее за руку, она в ответ слегка шевельнула пальцами.

— Алиса, девочка ты моя золотая, — ничего другого я не придумала.

— Больно, Эль, — ответила она, прикрыв глаза свободной рукой. — Больно.

Секунд тридцать мы молчали. Я знала, что ей больно, и знала, что мои слова вряд ли ей помогут.

— Знаешь, чего мне иногда хочется? — заговорила она. — Выдуманной боли, несуществующей. Вот так, посмотришь иногда на некоторых людей, и прямо зависть берет — такая у них боль красивая. Выдуманная боль, прямо литературно расписанная, просто смотришь на эту боль, и оторваться не можешь. Хочу себе такую боль. С ней комфортно. Чувствуешь, что душа подсыхает, что свежести просит — так вот же оно — мое страдание. Сейчас, сейчас, сядем, погрустим, выпьем немного, и сразу так хорошо станет. Самое классное, что прогрессировать можно, плацдарм для фантазии просто огромный — додумывай и додумывай. Страдания, по сути, и нет, оно искусственное, создано от скуки, значит и накидывать на него можно все дальше и дальше. А может, не от скуки, может костюм такой. И, черт возьми, мода ведь на эти костюмы не проходит не в одни времена, не в одном обществе. Одним нравится играть в психологов, другим выглядеть несчастными жертвами страданий, в которых они как рыба в воде. Ведь встречала и ты таких людей — они же повсюду, в своих костюмах. И зачастую, такой интерес вызывают, так интересно послушать их душещипательную историю, разделить с ними печаль, так это мило. Да, Эль, выдуманная боль — это прекрасно. Ничего общего с настоящей болью, ничего. С уродливой и черной настоящей болью. Такую не любят, от такой отворачиваются. Люди, живущие с реальной болью — это раковая опухоль в организме правильного общества. Отверженные. Я так устала. Просто устала. Я так хочу себе костюм из искусственной боли.

У меня слезы текли по щекам, но я не хотела, чтобы Алиса их видела, ей бы они не помогли. Я поцеловала ее руку и отошла к окну.

— Пойдем в «Туман» сходим, а? Алиса, нужно немножко расслабиться, нужно посмотреть на выдуманную боль, нужно позавидовать. Зависть — тоже чувство, а чувствовать необходимо, сама знаешь.

— Знаю, — она усмехнулась. — Не хочу в «Туман». У меня пиво есть, будешь? Давай лучше дома посидим.

— Давай так.

Она сползла с дивана и вышла на кухню.

Алиса жила на четвертом этаже, окна ее квартиры выходили в небольшой сквер на другой стороне улицы. Помню, я бесцельным взором окинула площадь сквера, и задержала взгляд на парне, который сидел на одной из лавок, обхватив голову руками и глядя себе под ноги. Но в следующую секунду он встал, и я узнала… Мика Флеминга. Мне даже показалось, что он взглянул в мою сторону, после чего быстрым шагом двинулся прочь из сквера.

— Смотри-ка, Мик Флеминг, — сказала я Алисе, принимая от нее бокал пива. Сказала совершенно равнодушно, потому что и не особо удивилась. Чему, собственно, было удивляться?

— Чипсы будешь? — Алиса словно не услышала мое замечание.

— Ага. Странный он какой-то. Симпатичный, но чересчур странный.

Мы выпили по два бокала пива, поболтали на отвлеченные темы, несколько раз Алиса даже засмеялась. Когда я уходила, мне показалось, что она немного развеялась, что мой визит пошел ей на пользу. Вообще, я редко ошибаюсь в ее эмоциях, но в тот раз, был именно такой случай — я ошиблась. Думаю, как только я переступила ее порог, и она закрыла за мной дверь, тоска накатила на нее с удвоенной силой, и она вновь плакала.

Был десятый час вечера, начинали сгущаться вечерние сумерки. Честное слово, когда я приняла решение зайти в «Туман», я совершенно не думала о Мике. К тому же, в последнее время, он там уже практически не появлялся. Однако же, когда я вошла в бар, Мик находился именно там, по привычке сидел за стойкой, перед ним стоял бокал пива.

— Привет, Мик, как дела? — поздоровалась я.

Он вскинул на меня удивленный взгляд, даже непонимающий, словно я вырвала его из глубокого раздумья. Секунды три он тупо смотрел мне в лицо, затем покачал головой и отвел глаза.

— Привет, — равнодушно сказал он. — Нормально, а ты как?

— Да тоже ничего. Можно кофе выпью рядом с тобой?

— Да, пожалуйста, — ответил он, продолжая избегать моего взгляда.

Я попросила у бармена кофе. Мне быстро стало ясно, что Мик не настроен на беседу, более того, я почувствовала, что мое присутствие для него некстати. По бесцельно скользящему взгляду, по неловким движениям его рук, в нем читалось моральное напряжение. Было в нем что-то неумолимо отталкивающее. Вернее в том, что он скрывал в своей душе. Что-то творилось с ним, но тогда меня это не особо интересовало. А потому выпив свой кофе, и перекинувшись с ним еще несколькими фразами приличия, я оставила его в столь желанном гордом одиночестве, и отправилась домой.

Я помню вот что: когда я вышла из «Тумана», мне вдруг показалось, что только что я сидела рядом с человеком, который исполнен лжи. Может, именно это так отталкивало в нем?

Ложь. Что она способна делать с людьми, в какие крайности она способна бросать наши души. В какой культ мы иногда возводим ложь, чтобы припрятать собственные недостатки, собственные страхи. На какие же извращенные приемы способен наш разум, чтобы подогнать реальность под ложь, чтобы утвердиться в этой лжи. Не можем мы жить без нее, так и не научились быть искренними, так и бредем по иллюзорно гладкой дороге лжи. Все те же грешники, претендующие на святость, и уверенные, что способны шевелить чужие сердца. Все так же мы принимаем падение за подъем, по-прежнему несемся в бездну, и жаждем прихватить с собой еще кого-нибудь. Все так же мы жаждем любви, все так же наш эгоизм не позволяет нам смириться с правдой. Всех нас согнула ложь. Потому что боимся страданий, и глупо нас за это упрекать. Да, похоже, правда всегда идет рядом со страданием. Чем больше в жизни страданий, тем больше познаешь себя. Чем больше познаешь себя, тем ближе подходишь к правде. Так неужели, все-таки, это не шутки? Неужели страдания действительно очищают душу? Неужели внутренняя чистота дается лишь путем страданий? Господи, как же не хочется в это верить, но все чаще я убеждаюсь именно в этом.

В субботу, тридцатого мая, в двенадцатом часу ночи, когда я уже собиралась лечь спать позвонила Алиса. Голос ее был взволнованным, даже возбужденным, при этом еще и звенящим, словно она вот-вот сорвется на крик.

— Эль, приходи, пожалуйста, прямо сейчас, — говорила она.

— Что случилось, дорогая? С Джери все в порядке?

— Все в порядке, я сегодня не ездила в Арстад. Пожалуйста, Эль, приходи скорее.

— Сейчас буду, не волнуйся.

За два с половиной года, это был первый раз, когда Алиса не поехала к ребенку. Я даже представить не могла, что могло произойти, чтобы сорвать эту плановую поездку. Когда я оказалась в квартире Алисы, она только дверь успела за мной закрыть, и из глаз ее в два ручья хлынули слезы. Прямо у входной двери, она просто упала на пол, заливаясь слезами, и обхватила руками мои колени. Это было ужасно — скажу честно. Один из самых тяжелых вечеров в моей жизни, столько боли было в ее плаче, столько душевного крика, столько мольбы… конкретный такой выплеск, понимаете? Я села рядом, и крепко прижав ее к груди, плакала вместе с ней. Честное слово, мне хотелось хоть горсть ее боли забрать себе, хоть самую малость. Первые пять минут, она не могла сказать ни слова, ее давили рыдания, душераздирающие стоны вырывались из ее груди. Она старалась успокоиться, чтобы заговорить, но вместо слов, вновь был лишь глухой стон.

— Я… я не хочу… не хочу так жить, — наконец произнесла она, захлебываясь в слезах, и с силой вцепилась мне в плечи. — Я не хочу жить, Эль.

Я лишь крепче обнимала ее и плакала вместе с ней, что еще я могла сделать? Слова были лишними. А Алиса продолжала рыдать навзрыд и повторять, что она не хочет жить. Слышать и видеть это, было невыносимо, врагу не пожелаешь. Она была похожа на извергающийся вулкан, она билась в судорожных стенаниях, и вместо лавы, смешиваясь со слезами, из нее потоками лилась боль. Кошмар этот длился минут двадцать. Когда же она немного успокоилась, я помогла ей подняться и лечь на диван, на котором валялось несколько помятых бумажных платков, мокрых от слез. Я собрала их и вышла на кухню, чтобы выбросить, и в пакете с мусором я увидела… петлю. Настоящую петлю, словно опытный палач ее смастерил. Меня сначала обдало могильным холодом, а затем бросило в жар, ноги подкосились, я опустилась на колени и осторожно, словно, она могла взорваться, вытащила эту отвратительную вещицу на свет. Петля была из тонкой, но прочной, гибкой веревки; чувствуя невероятное отвращение, я швырнула ее обратно в пакет, пакет завязала, и, открыв входную дверь оставила его на площадке, чтобы выбросить на обратном пути. После чего бросилась к подруге, и крепко прижала ее к себе. Слезы уже были лишними.

— Вон там… — слабым голосом говорила она, указывая на массивный кронштейн под потолком в гостиной, оставшийся еще от предыдущих жильцов. — Я повесила ее туда вчера утром, а сняла… сняла буквально, перед тем как позвонить тебе. Я просто… просто два дня ходила и любовалась на нее… дразнила себя, провоцировала. Смогу или нет? Сидела вот здесь же, и смотрела на нее… и так она влекла… и так страшно. И словно говорила мне: «Давай же, чего смотреть, чего время тянуть? Давай же, сделай это». И так страшно…

— Милая, что ты с собой делаешь? До чего ты дошла? Зачем ты так себя доводишь? — говорила я, заглядывая в ее измученные глаза.

— Страшно, Эль, — продолжала она шептать высохшими губами. — Везде страшно. Куда не сунься — везде страшно. Эта боль, и эта любовь… они воюют за меня. Только ради любви к сыну, я и существую.

— Если ради любви, значит не существуешь… а живешь самой настоящей жизнью, — прошептала я.

— Все это лирика. Ты даже не представляешь, что мне рассказала петля за эти два дня, даже не представляешь. На сколько, ранее скрытых от меня, вещей, она открыла мне глаза. Все философы и психологи мира не смогли бы открыть мне такие глубины сознания, какие открыла петля. Кусок веревки смог вытащить из меня наружу то, что казалось похороненным в моей душе. Бездушный кусок веревки оказался самым душевным и умным собеседником. Я ведь не боюсь смерти, Эль. Правда, не боюсь. Это мне петля сказала. Но также петля сказала мне, что я очень люблю жизнь. Сказала, что я очень хочу жить. Но я не чувствую этого, Эль. Наоборот, я чувствую, что не хочу жить. Но петля не могла соврать, просто не могла.

Повторю, это была одна из самых зловещих ночей в моей жизни, именно на эмоциональном уровне. И не из-за того, что Алиса смерть в гости приглашала, а из-за того, что призрак душевных терзаний, который уже давно поселился в этих стенах, разгулялся в ту ночь не на шутку. Какой-то неприкрытый мрак человеческого естества царил в стенах ее квартиры. Эта чернота казалась материальной, хоть руками хватай. Мы тонули в этой черноте.

— Эль… не было никакого замыкания проводки в подвале. Даже не знаю, какие идиоты там работали, что сделали такое заключение. И я не была пьяной в хлам. Это я сожгла дом. Я спустилась в подвал с канистрой бензина и подожгла его, а потом вышла и смотрела на то, как умирают остатки надежд, что теплились в моем наивном сердце. Смотрела и уже не чувствовала боль, а наоборот, какой-то животный кайф играл в моей душе. Эль, самое страшное, что поступок этот был обдуманным, я хотела это сделать, и я это сделала. Последствия были не обдуманны, понимаешь? Я сама подписала себе этот приговор, только я, и никто другой. Я сама, лично я, лишила себя счастья воспитывать своего ребенка.

Эта новость, спустя два с половиной года после пожара, стала для меня настоящим шоком. Я помню, подняла голову и глазами, полными ужаса, смотрела ей в лицо, а ее, казалось, пустой взгляд был устремлен в потолок. Теперь вы понимаете, что чувствовала Алиса? Тот ад, через который она проходила, оказывается, был результатом не несчастного случая, а ее последовательных действий. Вот, что убивало ее больше всего: ее роковая роль. Некого винить, кроме себя, некого ненавидеть, кроме себя, некому желать смерти, кроме себя.

— Хоть бы убил меня кто, раз сама не могу. Петля сказала, что я хочу жить, так почему я этого не чувствую? Да и кто меня убьет? Кому я нужна? Меня и убить не за что, — говорила она.

А на следующий день мне позвонил Бен Флеминг и попросил встретиться. То, что я услышала от него, добило меня окончательно.

ИЮНЬ 2015

Рассказывает Антонио Сальгадо

В былые времена он приходил буквально каждый день. Не могу сказать, что он был крайне обаятельным человеком, чтобы вызывать желание близкого знакомства. Придет, поздоровается, улыбнется, закажет коньяка и пива, раз пять попросит повторить, перекинется несколькими фразами, иногда поболтает, а ближе к закрытию, несмотря на обилие выпитого, твердой походкой покинет бар, не забыв оставить чаевых. Причем покинет неизменно в настроении, гораздо худшем и мрачном, нежели в каком приходил. У меня часто складывалось впечатление, что алкоголь вытесняет из Мика веселость и позитив, если они вообще в нем имелись. По мере опьянения, если он был настроен на беседу со мной, или же с кем-то из гостей, также расположившихся за стойкой, Мик вел себя, обычно, двумя способами. В первом случае он все пытался склонить собеседника в русло каких-либо мрачных философских рассуждений, на темы тщетности бытия, бессмысленности нашего существования, черных закоулках человеческого сознания и тому подобного. Во втором случае, Мик начинал сыпать ирониями и сарказмом, порой доводя свои насмешки до степени крайнего цинизма, очень часто приближаясь к некой черте, за которой, лично для меня, шутка уже переставала быть шуткой, а превращалась в откровенное кощунство. Причем насмехаться он любил над своими же собственными мыслями и идеями, о которых еще два дня назад говорил с выражением крайней серьезности, близкой к некоему типу отчаяния. В основном, для окружающих людей, как для мужчин, так и для женщин, Флеминг был человеком отталкивающим. Несмотря на наличие приятной внешности, стильной одежды, образованности, достатка. Какой-то мрак от него исходил, причем не интересный мрак, а такой, о котором хочется остаться в полном неведении.

Так было ранее. А примерно последние два года до интересующего вас периода времени, он стал появляться гораздо реже — раз в две недели, может, или раз в месяц. И ни о какой, даже отдаленной, заинтересованности в общении с кем-либо не было даже речи. Он превратился в отшельника, в изгоя по собственной воле, и еще сильнее провоцировал атмосферу неприятия, которой сторонились другие люди. Его одиночество не выглядело примитивным способом привлечения внимания, как это часто бывает, но в то же время, у меня создавалось впечатление, что больше всего Мик жаждет именно внимания. Хоть сам он об этом едва догадывается. И еще одно: если во времена постоянной дислокации в «Тумане» он всегда вел себя адекватно, сколько бы ни выпил, то в последнее время он стал напиваться до такой степени, что когда я вызывал ему такси, с трудом вспоминал номер своего дома.

Четвертого июня пятнадцатого года, в дождливый вечер четверга, я работал один. «Туман», в принципе, бар небольшой, много народа не вместит, но в тот день не было вообще никого, возможно, из-за сильного дождя, что лил целый день. Когда я увидел входящего Мика, то даже порадовался, что хотя бы не буду коротать этот пасмурный вечер в полном одиночестве. Мик был одет в черные джинсы, черную майку, и черную кожаную куртку — сама чернота. Куртку, видимо, одел, чтоб хоть немного защититься от дождя, но это мало помогло — зонта с ним не было, и промок он до нитки. Бегло оглянул помещение и заметил с легкой улыбкой:

— Ого, какая вечеринка. Меня только и не хватает.

— Привет, Мик, — улыбнулся я в ответ, и протянул ему руку. — В такую погоду не лень тебе гулять, а?

— В такую погоду сидеть дома, это подвергать опасности свои нервы, — ответил он, пожимая мою руку. — Пусть дома сидят те, у кого с нервами все в порядке. А у меня с ними серьезные проблемы, — говорил он серьезно, словно делал признание.

— Пришел подлечиться?

— Абсолютно верно, мой дорогой друг. Абсолютно верно.

Он сел на свое любимое место, чуть правее центра стойки, и взяв несколько салфеток, отер ими мокрое от дождя лицо.

— Может чаю? Согреться, — предложил я.

— Нет. Пятьдесят водки и бокал пива.

Пока я наливал, Мик хранил молчание, глядя куда-то в угол потолка, и придерживая подбородок правой рукой.

— Что нового? — спросил я по привычке. По правде говоря, я просто не знал, что еще спрашивать у Мика при встрече. Я знал наверняка, что он очень не любит говорить о работе, так как работал на отца, и что-то его не устраивало, что именно я не в курсе. Женат он тоже не был, даже девушки не было, насколько мне было известно, поэтому говорить о семье тоже не приходилось. Вообще, дело даже не в этом. Есть много неженатых людей, не любящих разговоры о работе, но никаких стеснений при общении с ними не возникает. Тут проблема была в Мике: с ним просто было довольно сложно общаться. Какой-то невидимый барьер существовал между Миком и собеседником, который установил именно первый, и барьер этот, казалось, мог исчезнуть лишь по его воле.

Прошло две секунды, но ответа на свой вопрос я не получил. Подождал еще две и повторил, уже громче:

— Как дела говорю?!

Мик дернулся всем телом, словно от испуга, и устремил на меня взгляд широко открытых глаз. Похоже, мой возглас, действительно, стал для него полной неожиданностью и вырвал из лабиринта мыслей, в который он успел углубиться буквально за полминуты.

— Ты чего орешь? — Мик встряхнул головой, и слегка улыбнулся.

— Чтобы ты не засыпал, — усмехнулся я, ставя перед ним рюмку водки с кусочком лимона и бокал пива.

Он тут же выпил водку, поморщился, откусив лимон, и, откинувшись на спинку высокого стула, протянул:

— Вот так значительно лучше.

— Давно тебя не видел, — сказал я.

— Ага, — согласился Мик и опустил взгляд.

Я расценил такую манеру, как нежелание завязывать разговор, и поспешил заняться наведением порядка на полках с напитками. Минут пятнадцать прошли в молчании, которое, как мне казалось, устраивало Мика, но лично мне доставляло некоторый дискомфорт. Он нарушил тишину, когда допил первый бокал и попросил повторить заказ.

— Что-то ты совсем не в духе, — сказал я. Просто, чтобы что-нибудь сказать.

— Да так… есть о чем подумать.

— Ты, похоже, любишь думать, — усмехнулся я.

— Ненавижу, — процедил Мик, не оценив моего юмора, выпил вторую рюмку, затем резко обернулся и посмотрел на входную дверь. Затем, вновь повернувшись ко мне, произнес: — Непростительный грех, правда?

— Не любить думать? — уточнил я, придумывая себе занятие.

— Ага.

— Покайся, бог простит.

Мик внимательно посмотрел мне в глаза, усмехнулся и отвел взгляд.

— Нет никакого бога, — сказал он, помолчал и продолжил: — А если и есть, то пусть, потом, после смерти, меня схватят за волосы и носом натыкают в сущность всех этих понятий, которые доставляют нам столько хлопот. Пусть силой объяснят мне: что такое жизнь, что такое любовь, что такое война, и еще раз, что такое жизнь. Не хочу по-хорошему, понимаешь, Тони?

— По вере дается, Мик.

Он пожал плечами и сделал несколько больших глотков пива.

— Может быть. В любом случае, вера в бога — это в первую очередь попытка избегнуть ада.

Он вновь обернулся и посмотрел на входную дверь, остановив на ней взгляд секунды на две.

— Ты кого-то ждешь? — спросил я.

Мик удивленно посмотрел на меня, и я заметил в выражении его лица оттенок презрения. Не ко мне, а именно к моему вопросу.

— Нет, не жду.

Не знаю, в тот ли момент меня впервые посетила эта мысль, думаю, все-таки нет. Но осознал ее во всей полноте я именно в тот момент, когда Мик неосознанно посмотрел на входную дверь, хоть никого и не ждал. Он был, наверное, самым одиноким человеком из всех, каких мне приходилось видеть к тому моменту, за двадцать три года жизни. Он был просто в плену одиночества, которое его убивало, но от которого он уже не мог отказаться. Это одиночество въелось в его натуру, он сам в себя вдолбил это одиночество тем способом, о котором он упоминал, говоря о том, как хочет постигнуть понимание жизни, любви, смерти. Человек, который мог быть счастливым, осознанно убегал от счастья. Такой эгоизм по отношению к жизни, в тот момент вызвал во мне отвращение по отношению к Мику. Знаете, есть люди, которые любят себя жалеть, даже если к этому нет веских причин. Но они уже просто влюблены в жалость к себе, они не могут расстаться с образом несчастного и обделенного. Так же есть какая-то непонятная грусть, к которой некоторые люди постоянно возвращаются, если хоть раз в жизни ее почувствуют. Я видел такую грусть в глазах многих людей, которые пили только ради того, чтобы алкоголь пробудил сентиментальность и вновь вызвал эту грусть на поверхность сознания; приятную грусть, что делает счастливым, и природу которой трудно объяснить. А Мик издевался над собой при помощи одиночества. Есть люди, которые любят одиночество, но Мик к ним не относился. Мик терпеть его не мог, но заставлял себя терпеть. Почему? Одному ему это было известно.

Он презирал саму вероятность того, что он может кого-то ждать. Но он ждал. Где-то в глубинах своего подсознания он постоянно ждал, и это ожидание вырывалось наружу неосознанными взглядами на входную дверь. И тогда, в тот дождливый четверг, сидя с кружкой пива, мрачный и депрессивный Мик Флеминг, человек, падающий в пропасть собственного безумия и алкоголизма, не подозревал, что все заканчивается, что привычная жизнь безвозвратно от него ускользает. Вспоминая тот и следующий вечер сейчас, спустя год, я даже смею допустить, что не было никаких совпадений. Возможно, это было вмешательство провидения, что-то действительно мистическое.

Помню, мы вновь погрузились в молчание, Мик пил свое пиво, а я, вроде бы, натирал винные фужеры, когда входная дверь открылась, и в бар вошел молодой человек, лет тридцати. Мик, когда услышал, что открылась входная дверь, дернулся всем телом, как от удара током, и, обернувшись, уставился на нового гостя. Парень беглым взглядом окинул пустой зал, затем остановил его на мне и, улыбнувшись, заговорил:

— Здорово, ребят. Можно у вас дождь переждать, и кофе выпить.

— Нужно, — ответил я, обрадовавшись новому посетителю.

— Отлично, — он смахнул ладонью дождевую воду с коротко стриженных светлых волос и прошел к стойке.

Даже когда парень подошел ближе и встал по его правую руку, Мик, не заботясь, что поведение его не тактично, продолжал внимательно смотреть на незнакомца, как мне показалось с недоверием. Словно неурочным визитом тот нарушил его личное пространство.

— Не возражаешь? — обратился парень к Мику, отодвигая стул.

— Нисколько, — ответил тот, и наконец, отвел взгляд.

Помню, он заказал чашку черного кофе без сахара и сливок, тут же Мик попросил повторить ему водку и пиво. Первое впечатление о Перри мне запомнилось. В нем был какой-то странный магнетизм. Какое-то природное обаяние исходило от него, в нем чувствовалось что-то до боли знакомое и искреннее. Мне почему-то сразу показалось, что передо мной не простой человек, но и не тот, кто будет усложнять жизнь другим. Взгляд его голубых глаз: он был каким-то по-детски наивным, и в то же время, не возникало ни малейшего сомнения, что передо мной сидит взрослый и умный человек. Забавным было вот еще что: Мик генерировал вокруг себя тяжелый мрак, к которому не возникало желания прикасаться, а напротив, хотелось держаться от него подальше. Так вот, в этом парне тоже чувствовалось что-то тяжелое, что-то невероятно мощное и… тоже мрачное. Но это «что-то» не ломало его волю, не выходило за грань сознания, не конфликтовало с его личностью, — как было в случае с Миком. Вообще, чем-то они были чертовски похожи. Разница была в том, что внутренний мир Мика управлял им, а второй парень полностью контролировал свой мир.

Вот так, я оказался рядом с двумя огнями, в тот вечер, когда судьба свела вместе этих двух странных парней. Новоприбывший так же не пользовался зонтом: его светлые джинсы прилипали к ногам, клетчатая черно-белая футболка и легкая ветровка, которую он повесил на спинку стула, тоже были мокрыми. Но опять же! Если промокшая одежда и волосы добавляли в образ Мика что-то зловещее, то в образ рядом сидящего молодого человека они добавляли что-то привлекательное. Один угрюмый и депрессивный, запрокидывающий рюмку за рюмкой, второй улыбчивый и обаятельный, неспешно потягивающий кофе — просто «ангелы и демоны» наполняли в тот вечер «Туман», концентрируясь вокруг своих покровителей.

Мик больше не смотрел на незнакомца, который таким наглым образом ворвался в его личное пространство. Выпив третью рюмку водки, он вновь погрузился в свои мысли.

— Подходящее название бара в данной ситуации, — усмехнулся парень, когда я поставил перед ним чашку.

Я хотел согласиться, но Мик опередил меня и усмехнулся.

— Забавно, кстати. Половину контингента баров составляют одинокие и депрессивные люди, но о них никто никогда не заботится. Почему нет баров с названиями «Крик отчаяния», например? «Ад одиночества»? Отлично же звучит, а? «Все будет еще хуже» — вообще идеально!

Все коротко посмеялись.

— Ага, — подхватил парень, — заходишь в бар, просишь выпить, а бармен тебе: «Дружище, тебе не кажется, что тебе пора уже о самоубийстве задуматься, а? Будущего у тебя, все равно, нет. Ты ведь полное ничтожество». И подобные разговоры весь вечер.

— В туалете петля с потолка свисает, на раковине лезвие лежит, — продолжал Мик.

— На стенах в рамках вырезки из газет на темы страха, одиночества и депрессии.

— Любой желающий может выйти на сцену и рассказать о том, как он достиг полнейшего социального дна, — говорил я. — Или, как он настойчиво туда стремится.

— Да уж, это было бы весело, если бы не было грустно, — подытожил незнакомец.

— Да не так уж и грустно, — ответил Мик. — Правильнее сказать — не важно.

— Наверное, — согласился парень. — Маленький, локальный ад ни в коем случае не должен нарушать общую гармонию этого мира.

На пять секунд воцарилась тишина. Мик сверлил подозрительным взглядом незнакомца, вероятно, осмысливая его слова. И вдруг расхохотался, просто залился неистовым хохотом, откинувшись на спинку стула и запрокинув назад голову. Смеялся он, казалось, не искренне, а цинично, недоверчиво, смеялся не столько над ответом, сколько над самим собеседником. Смеялся секунд пятнадцать, после чего громко выдохнул, повел головой и, посмотрев на удивленного парня, сказал:

— Это поразительно. Мик Флеминг, — и протянул незнакомцу руку.

Парень смерил Мика мрачным взглядом, говорившим: «Ты выглядишь глупо, дружок», и пожал ему руку.

— Перри Пейдж, — ответил он, и после пожатия протянул руку мне.

— Тони, — представился я. — Очень приятно.

— Я, почему засмеялся, — говорил Мик, повернувшись к Перри вполоборота. — Потому что, как мне кажется, каждый такой маленький локальный ад больше всего стремится именно к тому, чтобы разрушить всеобщую гармонию. Не так ли? Можно сколько угодно говорить о добре и любви, но в итоге, все сводится к тому, что добро и любовь способны существовать только в условиях ада — пусть даже маленького и локального.

— И что же тут смешного? — спросил Перри, тем не менее, улыбнувшись.

— Ну, как же?! Резонно предположить, что настоящий ад похож на маленький ад. А значит, Данте нас всех обманул!

Признаться, я не помню, чтобы Мик так много говорил в один вечер в течение последних двух лет. Другое дело, что говорил он словно с презрением.

— В чем именно? — спросил Перри

— Входящие, оставьте упованья! Ложь! Потому что, выходит, что в аду нас будут ждать океаны любви и добра. Но от этого не легче. Ведь любая страсть — это истинное страдание.

Циничная философия Мика вызывала у меня сомнения в уместности улыбки. Тем не менее, Перри продолжал улыбаться, и его улыбка выглядела гармонично.

— Мне кажется, ты не вполне понимаешь серьезность вещей, о которых говоришь, — произнес Перри, и в глазах Мика я заметил короткую вспышку агрессии.

— Да ну?! — он сказал эту короткую фразу так, что в ней ясно было слышно: «Ты учить меня вздумал?»

— Ага. Настоящий ад нисколько не похож на маленький локальный ад.

— Почему же?

— Потому что добро и любовь красиво существуют только в маленьком локальном аду. А в полноценном аду не продохнешь от того удушливого чада, который родят добрые и любвеобильные души, собравшиеся вместе, чтобы перестрадать одна другую.

— И какой же тогда полноценный ад? — в голосе Мика чувствовалась насмешка. — Мне просто хочется быть максимально готовым к тому, что ждет меня в аду. Я, черт возьми, не особо люблю новые места подобного рода.

— Пестрящий твоими самыми сокровенными страхами.

— С чего вы вообще взяли, что любовь и добро делают из жизни человека ад? — спросил я. Мик и Перри не обратили внимания на мой вопрос, и я понял, что выпал из беседы.

— Тогда к черту добро и любовь! — воскликнул Мик, залпом осушил полбокала пива и жестом попросил меня о четвертом повторе.

— А что нам тогда останется? — Перри был спокойнее Мика, возможно, потому, что не пил. — Вера? Надежда? А на что тогда надеяться? Во что верить?

— Вот в этом и дело! Человек должен понять, что у него нет ровным счетом ничего!

— Да! Но почему же тогда, абсолютное большинство людей, не раздумывая, отвечают, что жизнь все-таки стоит того, чтобы ее прожить?

— Потому что они верят в добро и любовь. Считают, что ради них действительно стоит жить.

— А ты так не считаешь?

— Нет. Любовь и добро не заслуживают человеческого страдания. Ты считаешь по-другому?

— Разумеется. Я считаю, что любовь и добро, как раз, оправдывают любую жертву. Абсолютно любую.

— Пусть будет по-твоему, — произнес Мик, и выпил водку. — То есть любую? — спросил он через полминуты тишины.

— Любую.

— Черт возьми, дружище, что же ты натворил, — усмехнулся Мик. — Ты сейчас просто подсказал мне недостающий элемент для моей книги.

— Ты пишешь книгу? — заинтересованно спросил Перри.

— Ага. И когда я ее допишу, ада мне не миновать.

— Это что же за книга такая? — спросил я.

— О, книга эта весьма захватывающая, — Мик лукаво прищурился. — Весьма захватывающая.

— Как называется? — спросил Перри, и сделал глоток кофе.

— «Возвращение Алисы в страну чудес».

Я не смог сдержать смех, а правая рука Перри, державшая чашку, на секунду замерла. Мне показалось, что ему название вовсе не показалось смешным.

— И чем же твоя история отличается от оригинальной Алисы? — спросил Перри.

— Во-первых, многое в этой книге написано по реальным событиям. Во-вторых, в моей книге Алиса должна умереть. И благодаря тебе, я теперь знаю, чем оправдать ее смерть, — ответил Мик, и, посмотрев в сторону, несколько раз утвердительно кивнул головой. Лицо его выражало задумчивое удовлетворение.

А вот лицо Перри. Черт, я такого не видел ни до, ни после. Лицо Перри в тот момент было холстом, к которому еще не притронулась кисть — никаких эмоций. Это выглядело жутко, реально жутко. А через секунду все стало еще хуже: на его пустом лице вдруг заиграла довольная улыбка. Улыбка какой-то утоленной жажды — примерно так. Он смотрел на Мика с этой улыбой на устах секунд пять, а затем резко повернулся ко мне, в одну секунду принял то наивно-детское выражение лица, с которым вошел в бар, и безмятежно отхлебнул кофе.

Мик встал, доставая из кармана куртки пачку сигарет, и направился к выходу.

— Не думал, что Мика можно спровоцировать на такое горячее многословие, — сказал я, когда мы с Перри остались вдвоем.

— Так он ведь сам себя провоцирует, — ответил Перри с улыбкой.

— Обычно из него слова не вытянуть.

— Он боится сказать лишнее, мне это знакомо, — серьезно сказал Перри. — Боится что-то разболтать.

Мик вернулся спустя две минуты. На лице его было написано выражение нетерпимости. Как мне показалось, в Перри он увидел словно более сильного соперника, и изо всех сил старался сопротивляться. А Перри… да, он действительно казался, человеком очень уравновешенным, и даже глубоким.

— Ладно, — сказал Мик, сделав несколько глотков пива. — Чем пожертвовал ты ради достославной любви, ради добра?

— Всем, — тут же ответил Перри. — Хоть ты и посмеешься над этим ответом, сочтя его бахвальством. А я свою душу потерял ради них.

— Не посмеюсь, — Мик махнул рукой. — Мне просто кажется, что кто-то из нас двоих нагло врет в лицо другому.

Перри вопросительно посмотрел на собеседника. В его лице промелькнуло что-то невероятно жесткое, что-то действительно титаническое. И Мик… немного сконфузился. Неловко улыбнулся и отвел взгляд.

— И мне так кажется, — сказал Перри, тоже отведя взгляд. — А ведь мы двигаемся в одном направлении.

— Тони, дружище, повтори еще раз, пожалуйста, — попросил Мик и вновь повернулся к Перри. — В том-то и дело. Но я не собираюсь терять свою душу. Я буду заставлять ее кровоточить до конца. Чем хуже, тем лучше. Ты не хуже меня знаешь, что истинное счастье — это боль. Не хуже меня знаешь, потому что и сам молишь судьбу: «Ну же, потопчись по мне, сделай это! Доведи до неистового оргазма! Я хочу кончать от грязи самобичевания, кончать от слез!» Добро — это слабость, добро — это бесхребетность! Рядом с добром нет места унижениям, нет места боли, а значит, нет места моим страданиям. А что такое любовь без страданий?! Разве любовь — это комфорт?! Разве любовь — это песня души?! Нет! Моя любовь — это бесконечный процесс разрушения. Я хочу любить в страданиях и слезах! И я буду любить именно так! Да, нам нужно ползать, чтобы не потерять собственное осознание. Необходимо! Я не позволю себе поверить в ту лживую любовь, которая попирает страдания. Я не позволю себе опозорить любовь!

Мик, видимо, находился под впечатлением от собственных откровений, потому что громко сплюнул без слюны и воскликнул: «Да твою же мать». После этого выпил свою пятую водку и запил пивом — лимон на этой стадии уже не требовался. Перри продолжал сохранять спокойствие, не глядя на своего нового знакомого. И тут Мик искоса взглянул на Перри, и я увидел в его глазах ненависть — неприкрытую ненависть! Чем Перри мог заслужить это, я не знаю, одному Мику это известно; но ненависть, и даже гнев, были отчетливо написаны в его пылающем взгляде. Я даже немного испугался, что через секунду он схватит свой бокал и воткнет его Перри в лицо. Впервые на моих глазах, я увидел, да что там увидел, я почувствовал! Я почувствовал гнев, исходящий от Мика Флеминга.

— Страдания не являются страданиями, если они доставляют тебе удовольствие, — мрачно произнес Перри.

— С чего ты взял, что они доставляют мне удовольствие? — Мик в один момент остыл и насторожился.

— Страсть, с которой ты говоришь о них. Тебя выдает страсть. Ты реально счастливый человек.

Я услышал, как Мик проскрежетал зубами, глядя на свой бокал.

— Где туалет? — спокойно спросил Перри.

Я указал в направлении туалета, а когда наши взгляды на секунду встретились, я чуть не отпрянул в сторону. Что-то прямо нечеловеческое, что-то доисторическое, что-то выше моего понимания сверкнуло в глазах этого парня. И этот взгляд был намного страшнее того ненавистного взгляда, которым ранее его сверлил Мик. И если честно, мне стало страшно за Мика, если бы дело дошло до конфликта. А я предполагал, что если Флеминг будет продолжать в том же духе, то конфликт вполне может наступить. Поэтому, как только Перри вошел в туалет, я обратился к Мику, глаза которого еще оставались ясными, но опьянение уже в них читалось.

— Мик, ты чего накаляешься?

Мик с отвращением поморщился и сказал:

— От него невыносимо воняет.

— Что?

— От него воняет, как из помойной ямы.

— Что ты несешь, Мик? Я ничего не почувствовал.

— Ты бы и не почувствовал, — презрительно ответил Мик, и отвернулся. — Ты бы не почувствовал, даже если бы стоял к нему вплотную. Мало, кто почувствует эту отвратительную вонь. Давай водки, иначе, эта вонь сведет меня с ума.

— Мик, ты начинаешь меня беспокоить.

— Завязывай, Тони!

Когда Перри вернулся из туалета, с влажным от воды лицом, то вновь светился добродушием. Он одним глотком допил свой кофе, снял со спинки стула свою ветровку, достал из бокового кармана бумажник и положил на стойку купюру в десять франков.

— Сдачи не надо. Пусть Мик выпьет еще.

Мик усмехнулся.

— Уходишь?

— Да.

— Значит, встретимся в аду, — не унимался Флеминг.

— Поспеши, — бросил Перри и быстрым шагом покинул бар.

Я понял, что на каком-то ментальном уровне между этими двумя парнями пробежала черная кошка. Почему? Не знаю. По каким-то особым признакам, только им известным, они чувствовали друг к другу неприязнь, готов биться об заклад. И дело здесь было в чем-то выше логического понимания, в чем-то, чего они и сами не смогли бы объяснить.

— Черт, как воняет, — сквозь зубы процедил Мик, когда дверь за Перри закрылась.

Далее Мик не разговаривал. Продолжал закидывать в себя рюмку за рюмкой, запивая пивом, и к часу ночи был уже близок к полному бесчувствию. Я посадил его в машину такси, уточнил водителю адрес и помог Мику отсчитать нужную сумму денег.

— Тони, — окликнул он меня заплетающимся голосом, высунувшись в приоткрытое окно.

Я обернулся.

— Проветри бар, Тони. У тебя жутко воняет.

— Обязательно, — ответил я и зашел обратно.

Вот так состоялось знакомство Мика Флеминга и Перри Пейджа. Мотивы, которые спровоцировали у Мика такую антипатию по отношению к Перри, и сейчас остаются для меня загадкой. И самое интересное, как мне казалось, Мик в этой антипатии чувствовал себя, как рыба в воде. Да и Перри, справедливости ради, при более глубоком анализе, не обнаруживал искреннего расположения. Даже не знаю, почему тот вечер так мне запомнился, со всеми его взглядами, репликами и откровениями. Наверное, на подсознательном уровне я понимал, что передо мной разыгрывается не просто диалог, а конфликт двух идей, скажем так. Больше я никогда не видел их рядом. Когда они вновь встретились в «Тумане», была не моя смена. Перри, я вообще, больше в своей жизни не встречал. А вот Мик пришел и в следующий вечер.

В пятницу, несмотря на продолжавшийся дождь, ливший с короткими перерывами со вчерашнего дня, в баре было оживленно. И у официантов работы хватало, и у меня за баром была постоянная суета. Громко играла музыка, смех, разговоры, эмоциональные возгласы — это я к тому, что полностью передать смысл и содержание разговора Мика и Летиции Торрес я не смогу. Я ловил, в основном, обрывки их диалога, хоть и старался прислушиваться, даже подслушать — чего греха таить. По-другому и быть не могло, потому что видеть такую метаморфозу, происходящую с человеком на твоих глазах, удается не каждый день. Выглядело все очень необычно, потому что Мика рубили на корню, рубили оружием, вмешательства которого он жаждал. Рубили, возможно, тем, чего он больше всего боялся — вниманием.

Эль пришла буквально за полчаса до Мика, в начале восьмого. Обычно, она приходила в компании Алисы Андерсен, но в тот вечер была одна. Скажу честно, Эль мне всегда симпатизировала — всегда улыбчивая, веселая, светящаяся позитивом, острая на язык. Невероятно милая, натуральная блондинка с голубыми глазами, по части интеллекта могла заткнуть за пояс любого умника. Было в ней что-то невероятно притягательное — кроме внешности и остроумия, — некое природное обаяние, настойчиво взывавшее к симпатиям. Ее общество не напрягало никогда, даже если она молчала, то молчание это сопровождалось легкой атмосферой, не так, как в случае с Миком — его молчание всегда вызывало чувство неуверенности в ситуации.

Но была в Эль одна странность — я никогда не видел ее с парнем. Ни разу, за несколько лет я не видел, чтобы эта девушка — довольно красивая, — находилась в обществе не друга, а кого-то большего, чем друга. Не то, чтобы я прямо патологию выводил в своем мозгу, может она просто в «Туман» не водит своих ухажеров, кто ее знает? Но, тем не менее, в моих глазах, личная жизнь Летиции выглядела… подозрительной. Скорее, просто странной. Я даже подумывал о том, что она лесбиянка.

Вскоре пришел Мик. Беглым взглядом окинул стойку и, заметив лишь один свободный стул, как раз рядом с Эль, как мне показалось, немного занервничал. Быстро поздоровавшись с некоторыми знакомыми, он все же сел рядом с Эль, но как-то неуверенно, даже боязливо.

— Привет, Эль, ты же не против, если я сяду рядом? — устало произнес Мик, не глядя на девушку.

— Ради бога, — улыбнулась она.

Мик заказал пива, и прикрыл глаза рукой — жест, говорящий о неважном физическом состоянии. Выглядел он и впрямь неважно: лицо осунулось и отдавало желтоватым оттенком, глаза красные, даже губы были потрескавшимися.

— Мик, у тебя видок, как у проститутки перед отпуском, — заметил один из его приятелей, проходивший мимо стойки.

— Странно, твоя сестра этой ночью была от меня в восторге, — тем же усталым тоном, ответил Мик.

— У меня нет сестры, — засмеялся парень.

— Значит жена, — простонал Мик ему вслед.

— Как дела, Мик? Что нового? — спросила Эль, пригубив свое вино.

— Нормально, Эль, все нормально. Бокал пива — и я в полном порядке, — он слабо улыбнулся и впервые посмотрел на ее улыбающееся лицо.

— Не щадишь ты свое здоровье, мой мальчик, совсем не щадишь.

— Было бы ради чего его щадить, моя девочка, было бы ради чего.

— Ради будущего.

Мик усмехнулся и ничего не ответил.

— Водки тоже, пожалуй, — сказал он мне, когда я подал ему пиво.

Я налил ему водки, затем отвлекся и минут десять, из-за постоянных заказов, музыки и громких голосов посетителей не слышал, о чем они продолжали разговаривать. Но краем глаза я наблюдал и видел, что рядом с Эль Мик выглядел, как это сказать? Напуганным? Ошарашенным? Понимаете, он словно тушевался перед этой девушкой. Разговор их был отрывистым и неровным. Мик, казалось, постоянно обрывался на полуслове, тревожно оглядывался, теребил браслет на правой руке, а Эль, напротив, была абсолютно спокойной, и совершенно очевидно, что она выводила его на контакт, настойчиво и твердо. Поначалу, создавалось впечатление, что Мик испытывает дискомфорт и раздражение, но потом мне стало ясно, что он просто стеснялся. Стеснялся того, что ему открыто дают понять, что он не так одинок, как ему кажется. Стеснялся того, что ему дают шанс выговориться. Стеснялся того, что его слушают.

— …Жить впустую еще страшнее, Эль. Страшно просыпаться по утрам, и бояться открыть глаза. Страшно осознавать, что и просыпаться было совсем не обязательно. А потом ходить как тень, и ждать ночи, чтобы вновь провалиться в маленькую смерть, — услышал я краем уха от Мика, говорившего хриплым голосом. Взволнованный его взгляд избегал прямого взгляда Эль, избегал ее уверенного лица.

Наверное, Летиция оказалась первым человеком, который смог так мастерски сыграть на застенчивой и стыдливой натуре Мика. Все считали его замкнутым и депрессивным, может и маниакально настроенным, и только Эль поняла, что ему просто стыдно быть собой. В продолжение всего вечера, она держалась прямо и уверенно, говорила намеренно громко, чтобы по возможности ее слышали. Она заставляла Флеминга сначала стесняться такого поведения, но, тем не менее, она приближалась к нему ближе, чем кто бы то ни был. Я даже смею предположить, что приближалась ближе, чем он сам мог приблизиться к себе. Она заставляла Мика почувствовать, что он не чужой в жизни, заставляла его понять, что пока его не услышат, бесполезно судить о том, чем он руководствуется в жизни.

Я помню, как минуты на две они замолчали. Мик продолжал выражать нервозность, все дергал свой браслет, стрелял по сторонам глазами, облизывал сухие губы. Эль — спокойная и невозмутимая — сидела вполоборота к нему, закинув ногу на ногу и пристально рассматривала его напряженное лицо.

— Мик, где болит? — услышал я ее вопрос.

Надо было видеть, как он тревожно оглянулся по сторонам, в надежде, что никто их не слышит. Проблемой Мика было то, что он, каким-то образом смог убедить себя в том, что его личность, его судьба, представляют для окружающих невероятный интерес. Смог убедить себя в том, что его жизнь действительно является особенной. И в чем бы эта особенность ни заключалась, именно ее Мик и боялся представить на всеобщее обозрение. И не понимал, что всем, по сути, нет до него никакого дела. Не понимал, что каждый человек, находящийся рядом с ним, намного сильнее озабочен своей, пусть самой скучной и заурядной, жизнью, чем его, какой особенной она бы ни была.

— Порой мне кажется, что у меня ничего не болит. Кажется, что я совершенно здоров, но вот-вот заражусь неким ужасным вирусом, что косит этот мир. Чумой бесполезности морали, — ответил он девушке.

Тут заиграла какая-то громкая песня, и я не слышал длинную, но неровную, наверное, крайне осторожную тираду Мика. Лишь видел, что в течение минут семи говорил лишь он. Эль все это время не сводила с него серьезного взгляда, в котором не было ни малейшей насмешки, которой, я уверен, так боялся Мик. И знаете, я заметил, как Мик начал приобретать уверенность. Уверенность Эль начала передаваться ему. Не знаю, насколько Мик не доверял людям, может быть, вообще не доверял. Может быть, и в тот вечер он не доверял Летиции. Но ее манера, ее участие, делали душу Мика беззащитной, срывали с нее замки и… ласкали ее. Именно так. Я не думаю, что Мик сильно уж нуждался в физической ласке, но в тот вечер он получил то, чего желал больше всего: он получил моральную ласку. Мик переставал нервничать, взгляд его стал осмысленным и сфокусированным, наконец, он оставил в покое свой браслет и даже стал жестикулировать как-то в тему. Неосознанно, привычный Мик Флеминг начинал растворяться в небытие, а на его место заступал истинный Мик Флеминг, слишком долго прятавшийся в тайниках собственной души. И нет совершенно ничего удивительного в том, что превращение это произошло буквально за один вечер: ведь, когда в человеке слишком долго что-то зреет и концентрируется, то вырваться этот поток может в течение самого короткого времени, вырваться со всей своей мощью.

Далее, беседа их начала приобретать вид активного двустороннего диалога. Большей части я не слышал, да и вовсе не важно, о чем они говорили. Согласитесь, совершенно не важно. Обсуждали ли они свои страхи и чувства, обсуждали ли они успехи современной науки или пути развития современного искусства. Может они говорили о новой модели смартфона или критиковали правительство. Все это было совершенно безразлично в свете того, что они были интересны друг другу. Нет, Эль не играла — она действительно была увлечена Миком, по крайней мере, в тот момент я в это верил. Знаете, почему я был так потрясен этой сценой? Я видел многих людей с активной личной жизнью: парней, у которых восемь девушек на семь дней в неделю, видел парней, чье обаяние рушило самые неприступные барьеры женской отчужденности. Я видел девушек, пользующихся успехом у мужчин, и стоявших перед сложным выбором: кого из этих троих выбрать, или как выбрать всех троих, но так, чтобы каждый думал, что выбор пал именно на него. Но я впервые видел двух людей без личной жизни, которые вдруг друг друга нашли. И вы знаете, я никогда не забуду того ощущения, что испытывал рядом с ними в тот пятничный вечер. Я никогда не забуду той атмосферы, что царила вокруг них. Это была какая-то морозная свежесть, настоящее дыхание жизни исходило от них, они наполняли пространство энергетикой чего-то нового, и в то же время старого как мир, энергетикой чего-то забытого. В тот вечер они жили, жили с большой буквы. Я думаю, что все окружающие тогда это заметили, потому что никто не посмел их потревожить, никто из их многочисленных знакомых не посмел их отвлечь. Вот так легли карты.

Помню, как я услышал все тот же уверенный голос Эль:

— Знаешь, Мик, я очень рада, что ты повстречался мне на жизненном пути.

— Почему?

— Ты очень интересный человек.

Она сказала это без улыбки, со всей серьезностью своего обаяния. Таким тоном и с таким выражением говорят что-то действительно важное. Самые простые слова, какие можно сказать! И Мик поплыл. Думаю, его сердце было пленено, именно в тот момент. После этих слов, ставших кульминацией того вечера, Мик ступил на новую для себя дорогу. Господи, только подумать?! Все, чего ждал этот человек — это такая незатейливая чепуха. Услышать, что он кому-то интересен, и все! Вот оно счастье. Я был уверен, что Флеминг не может быть счастливым по определению, а оказалось, что ему для счастья нужно было несравнимо меньше других. Конечно, эти слова нужно было произнести в нужный момент, в общем контексте ситуации, и Летиция это прекрасно понимала. Более того, я думаю, что эти слова должна была произнести в жизни Мика именно эта девушка, и фокус в том, что он дождался. Однажды, его старший брат сказал мне, что Мик не склонен к решительным действиям, что обычно он все пускает на самотек. Это утверждение можно со смелостью применить и к тому вечеру в «Тумане». А можно предположить и другое: что Мик просто умел ждать, даже не подозревая о своей настойчивости в этом плане. И дождался.

В общем, дальше, начало происходить что-то совсем из ряда вон выходящее. Мик смеялся. Он начал смеяться и более того, он смог рассмешить Эль. Казалось, они отлично проводят время. Мик не налегал на алкоголь, вместо своего ядерного коктейля из водки с пивом, он не спеша пил коньяк, в то время как Эль продолжала не спеша потягивать вино. Весь вечер они провели вдвоем. Разговаривали, смеялись, неосознанно касались друг друга, и просто выглядели… счастливыми. Счастливыми еще не вместе, еще не одним счастьем, разделенным на двоих; пока, они были счастливыми еще по отдельности. Возможно, им, в отличие от окружающих, еще было не совсем понятно, куда их несет. Но, думаю, в глубине души они уже это понимали.

Порадовался ли я за них? Скорее, я был очень удивлен, как и каждый, кто в тот вечер обратил на них внимание. Но удивление это было не черное, не подкожное, не возникало желания за их спинами шептаться: «А вы видели?..», «Нет, вы только представьте — Мик и Эль…», «Как думаете, что из этого выйдет?..», «Да они же оба немного не в себе…» — ну, вы поняли? То есть, сплетничать и обсуждать это вовсе не хотелось. Было даже далекое ощущение, что происходит что-то закономерное, по всем канонам жанра. Даже то, что именно Летиция проявляла вначале инициативу — казалось, абсолютно разумным. Но и радости за них я тоже не чувствовал, по крайней мере, я этого не помню. Грубо говоря, все были немного удивлены, но по большому счету — всем было безразлично.

Прежде, чем я закончу свой рассказ, мне хочется привести последний монолог Эль, который вызвал у меня интерес, и который поставил жирную точку в том вечере. Ближе к полуночи половина клиентов разбрелась, и мне стало значительно легче дышать. Музыку я приглушил, и веселые хмельные голоса людей мог расслышать без особого труда.

— Ты знаешь, Мик, в одном ты все-таки заблуждаешься, — слышал я голос Эль.

— И в чем же?

В глазах Мика вспыхнул огонек интереса. Если бы Мику подобные слова сказал кто-либо другой, он бы с презрением их проигнорировал. Возможно, потому, что считал себя умнее других. Но скорее, потому, что считал, что никто из окружающих еще не дорос до того уровня, чтобы претендовать на его учителя. Его вчерашняя нетерпимость к Перри тому подтверждение. Однако когда эти слова произнесла Эль, я уверен, он воспринял их ни как пролог к поучениям, а как пролог к здоровой критике — то есть, воспринял правильно. Правильно, потому что чувствовал близость.

— У нас нет времени, — заговорила Летиция. — Ни у кого из нас его нет. Самая глупая ошибка в молодости — это думать, что у тебя все впереди. Когда тебе шестнадцать, семнадцать, восемнадцать лет — ты думаешь, что весь мир открыт для тебя, что у тебя океан возможностей. И не понимаешь, что пока ты тратишь время на размышления о великом будущем, каждую секунду возможности ускользают из рук. Нет ни малейшего повода вверять свою судьбу иллюзиям и надеждам. Когда ты молод, то не понимаешь, что большинство твоих целей, по сути, являются бесцельными. Все эти цели — плоды надежд и иллюзий, а единственная оправданная цель — это ловить жизнь на лету, жить ради каждого следующего вдоха. Единственная оправданная цель — это прожить данный момент жизни, данное ее мгновение: вот это, и вот это, и то, что будет через секунду. Пропустить это мгновение через себя насквозь, заправить душу этим топливом. Не тем эфемерным «смыслом», о котором толкуют семь тысяч лет, так и не сдвинувшись с мертвой точки, а реальной страстью! Жаждой страсти, жаждой поцелуя, жаждой кайфа, жаждой обдолбаться жизнью, понимаешь?

Последние слова, Летиция, уже явно разгоряченная вином и своими собственными речами, почти прокричала. Мик широко улыбнулся, и девушка на мгновение замолчала, глядя в его лицо. Затем резко наклонилась, и, хлопнув Мика ладонью по ноге, заливисто рассмеялась. Засмеялся и Мик, и в смехе их не было даже доли смеха над чем-то, понимаете? Они не смеялись над словами Эль, или друг над другом, или над чем-то еще. Они смеялись просто потому, что хотели смеяться, и могли так же неосознанно расхохотаться, даже если бы речь зашла о чьих-то похоронах, уж простите меня за такое сравнение.

— Люди почему-то привыкли жить как в тисках, — отсмеявшись, продолжила Эль. — При любых обстоятельствах, люди продолжают страстно уверять себя, что они чего-то стоят. А чего? Чего мы стоим каждый по отдельности? Что будет с нами, если каждому придется отринуть окружающих и отвечать за свои поступки в одиночку. Если будет некого обвинить в неудачах, если окажется, что даже обстоятельства не могут быть виновными, ведь в обстоятельствах тоже виновен лишь ты! Вот это страшно! Ведь так легко порой связать обстоятельства со своей психикой, со своим извращенным и продажным мирком, именуемым душой. Невероятно грубая ошибка — при любых условиях стараться убедить себя, что ты не такой плохой, что тебя просто не понимают и не ценят. Но с этим ничего не поделаешь — это заложено в мозгу каждого из нас, мы просто не способны относиться к себе непредвзято. Но стремиться к этому нужно, как бы противно ни было рыться в своих мозгах. А в своих мозгах всегда рыться противно. В чужих и то легче.

Летиция задумалась и замолчала на полминуты, оперев голову на ладонь правой руки. Затем сделала большой глоток вина и заговорила уже более тихо:

— Зачем запирать внутри себя свои чувства, свои страсти, свои переживания? Мы так часто закрываем себя на замок, что когда кто-то начинает стучать в наши сердца, и мы готовы, и хотим их открыть, то вдруг осознаем… что мы уже и сами потеряли ключи от своих сердец. Начинаем судорожно их искать, шарим в пустых и темных углах собственных душ, и порой так и не находим. Наши собственные страхи превращают нас в черствые и озлобленные тени. А все, что нужно, чтобы избежать этого, это просто быть искренним с собой — это отправная точка счастья. Научишься быть искренним с собой, тогда и с окружающими сможешь быть искренним. Каждый из нас знает, как становится легко, как некий камень падает с плеч, после того, как скажешь или сделаешь что-то, на что давно не мог решиться. Пусть даже результат не тот, какого ожидал.

Я заметил, что Мик смотрит на нее с нежностью. Знаете, с той легкой печалью в глазах, что бывает во взгляде парней, — вернее, в душе, но выражается посредством взгляда, — когда хочется прижать девушку к себе и утешить. Летиция смотрела куда-то в пол, она вновь недолго помолчала и продолжила:

— Скорее всего, люди просто бояться опозориться, — после этих ее слов, Мик еле заметно улыбнулся уголкам рта. — Никуда не деться от мыслей: что же обо мне подумают, что скажут, как с этим жить дальше? То есть, что получается? Придется постоянно жить в этих смешанных чувствах страха и нерешительности? Нет уж, увольте. Так нельзя. Жизнь нужно ловить: каждый день проживать так, чтобы он стоил года, а год пролетал как день. Нельзя восставать против собственных чувств — рано или поздно они восстанут против тебя, и возмездие будет безжалостным. Объясняйся, делай, говори. Желаешь чего-то — сделай что-то, любишь — скажи.

Тут она посмотрела Мику в лицо, и взгляды их встретились: нежность в глазах Мика и, как мне показалось, страсть в глазах Летиции.

— Мик, я тебя хочу, — сказала она спокойно и негромко. Возможно, я не столько услышал эти слова, сколько прочитал по ее губам.

Да, она мастерски смогла в людном баре создать отдельный мир, в котором находились лишь два человека — Мик и она, а все, что было за пределами этого мира, ее не волновало. И она заставила Мика не волноваться об этом. И вы знаете, последние ее слова не прозвучали пошло, не показались чем-то из ряда вон выходящим, хотя должны были, согласитесь? Я думаю, она прекрасно понимала, что я и другие люди можем это услышать, но ей было безразлично. Или она шагнула за ту грань, где может и не безразлично, но, тем не менее — безразлично. Она делом подтвердила свое мировоззрение, о котором толковала ранее, и возможно, поэтому, признание ее прозвучало весьма органично, как финальный аккорд, без которого все ранее сказанное не имело бы никакого смысла. И вызывало это некое подобие равнодушного уважения, вот такой парадокс. Не испытывали равнодушного уважения? Люди, что были вблизи, возможно и не услышали ее последних слов, или сделали вид, что не услышали, но никого эти слова особо не потревожили. Я думаю по двум причинам: первая, как я уже и говорил — органичность этих слов, — это было похоже на признание первоклассницы в любви. А вторая причина — как обычно, по большому счету, всем было все равно.

Самое удивительное, что даже на Мика эти слова не произвели ошеломляющего эффекта. Даже его нежный взгляд не изменился. Он словно ждал этих слов, во всяком случае, был к ним готов. Он лишь сглотнул и спросил:

— К тебе или ко мне?

— Давай ко мне.

Они расплатились и ушли. Никто не хихикнул им вслед, не бросил многозначительного взгляда, не шепнул соседу колкой реплики. Они словно были здесь несколько секунд назад, а вроде их и не было — ведь были они в своем отдельном мире.

Вот, в принципе, и все, что я должен был рассказать. Скажу еще лишь одно: когда они ушли, меня посетил вопрос: «Что теперь будет с книгой Майкла Флеминга, допишет он ее или откажется от этой затеи? Вернется ли Алиса в страну чудес?»

Рассказывает Алиса Андерсен

Вы знаете, мне кажется, что очень серьезная проблема в плане восприятия нами других людей — это склонность идеализировать. Например, замечали ведь, что при знакомстве с интересным человеком, мы можем наткнуться в нем на некую черту: доброта, образованность, сила воли, или что-то другое. И эта черта начинает нас очень интересовать, возможно, даже подвигает нас восхищаться этим человеком, но проходит время и при более близких отношениях, наступает момент легкого разочарования. Человек этот оказывается вовсе не таким добрым, или умным, или волевым. То есть, не то, чтобы он оказался злым, глупым, безвольным… просто, та степень, в которую было возведено его положительное качество, оказалась нами чрезмерно завышена. И вот в этом, на мой взгляд, и заключается наша ошибка: даже понимая, что это неправильно, каким-то окольным путем мы все равно вновь приходим к идеализации человеческих качеств. Все мы прекрасно понимаем, что идеала нет и быть не может, но продолжаем его искать, каждый раз стараясь убедить себя, мол: «Нет! В этот раз я не куплюсь». Ага, конечно! Это парадоксально: зная, что нас ждет разочарование, зная это стопроцентно, мы все равно уходим от рационализма. И когда становится ясно, что человек оказался просто таким, каков он есть, а не таким, каковым мы хотели его видеть — мы разочаровываемся. В таком случае, на мой взгляд, пора уже разочароваться в собственной наивности и глупости, и принять простой факт несоответствия наших желаний с чужими возможностями.

Я это говорю к тому, что буду стараться максимально уйти от попыток идеализировать как отдельных людей, так и мотивы их поступков, как например, я уверена, это делала Эль. Рассказывала вам, наверное, о моих способностях любить, о моей глубокой душе, о моей жизненной идее — раскрыть свое сердце навстречу людям и выплеснуть поток, всесокрушающий поток любви, подобно яростному извержению вулкана. Но все это, опять же, лишь идеализация человеком любимого человека. Я тоже безумно люблю Летицию, но постараюсь во время своих исповедей не заострять на этом внимание, постараюсь передавать события, участниками коих мы все являлись, с отстраненностью наблюдателя. Попытаюсь это сделать, в первую очередь из-за того, что рано или поздно придется говорить о вещах неприятных, и если я буду говорить о них со всей горячностью, выплескивать наружу всю грязь, что осталась в моей душе после тех роковых дней — то получится вовсе не рассказ, а обрывки истошных воплей памяти. А грязь никуда не делась, пусть и прошло немало времени.

Нужно сказать немного о Мике и Летиции? Конечно, нужно, куда без этого? Мик Флеминг, Мик Флеминг… так много о нем говорится, да? Не знаю. Никогда он не вызывал во мне даже простого интереса, понимаете? Как бы видя его со стороны, я замечала в нем… как сказать? Тоску, может. И если уж быть откровенной до конца, и сформулировать одним словом, кем мне виделся Мик до того, как у них с Эль завязались отношения, да и некоторое время после, то я видела Мика пустозвоном. Пустозвон. Человек, постоянно в каких-то мыслях, что-то вечно пережевывающий, скорее всего — то, что до него пережевали уже тысячу раз и выплюнули тысячу раз. Одиноким он был, вот и все. Более того, мне казалось, что он испытывает отвращение к самому себе; отвращение к тем играм, которые затевает с ним его собственное сознание.

Черт, я так страстно пытаюсь себя убедить в собственной честности, да? Заметили? То есть, подсознательно я боюсь, и даже признаю, что не смогу быть беспристрастной, выходит так? Ну и ладно. В любом случае, как я уже сказала — я очень люблю Эль, и мне был абсолютно равнодушен пустозвон Мик, в пустозвонстве которого я еще больше убедилась, после того как он так легко был взят в плен Летицией. Человеку просто нужно было внимание, а он боялся в этом признаться, в первую очередь самому себе. И вдруг яркий пламень любви обжигает его душу! Немного странно. На самом деле, как я думаю, Мик просто бравировал выдумками, высокими выдумками, чтобы избежать ответственности быть счастливым, чтобы избежать возможности любить просто и чисто. Действию он предпочитал бездействие и всякого рода мысленный идиотизм; ему казалось, что он на пороге некой идеи, которая наполняет его жизнь смыслом, а на самом деле он был просто романистом. Понимаете, о чем я? Ему нужно было сесть и написать книгу обо всей этой чепухе, что творилась в его мозгах, до которой в реальной жизни никому не было дела. Может, и прокатило бы.

Но тут появилась Эль, схватила его в тиски и давай нянчить. Я не побоюсь таких слов, но Эль, действительно, стала его нянькой. Да, Мик стал счастливым — это было заметно, но он был счастлив только благодаря Эль. Он был неспособен сам сделать себя счастливым, и не появись на его пути именно эта девушка, он так бы и продолжал бродить по околицам судьбы, презирая себя и насмехаясь над чужим благополучием.

Первую половину июня Эль от меня скрывала факт их романтических отношений, не знаю почему. А когда открылась, то я заметила в ней легкое чувство стеснения, словно, ей было не по себе рассказывать о том, с кем у нее роман, на чем основаны симпатии, и что она предполагает в перспективе этих отношений. Вообще, такая новость для меня оказалась более чем странной: почему Мик? С чего? Что за этим стоит? Но не суть. Я пыталась порадоваться за нее, но что-то не позволяло мне быть искренней; то есть, я как бы и радовалась, но думаю, что даже сама Летиция видела, что я в замешательстве. А в замешательстве я была именно из-за нее! Вот, если бы она прибежала ко мне, светящаяся от радости, и заплетающимся от волнения языком рассказывала мне о Мике, как о парне своей мечты, которого она ждала всю жизнь — я бы вместе с ней прыгала от счастья. Но повторю: Эль выглядела стесненной, что для нее вообще было несвойственно. Она вроде бы и пыталась выказать счастье, пыталась смотреться очарованной и влюбленной, но выходило у нее это так же косовато, как и моя радость за нее — второе следовало из первого. Я спросила у нее о перспективах:

— Эль, ну а как ты дальше видишь все это?

— Да посмотрим, само собой все устроится. Надеюсь — хорошо.

Но в глазах ее на миг скользнул, как мне показалось, более искренний ответ: «Никак не вижу». Возможно, мне не следовало задавать такой вопрос, но гребаный рационализм с годами вытесняет из нас ту страсть, в объятия которой мы прыгали в юношестве, не задумываясь о том, что там дальше, как и что там можно увидеть, и можно ли вообще.

В общем, как я уже сказала, Эль подписалась быть няней. Думаю, ей это нравилось, и вы поймете почему, со слов другого человека. Однако же, во второй половине июня они уже производили впечатление счастливой пары со всеми этими нежностями, улыбочками, ужимочками, поцелуйчиками и так далее. Возможно, они играли в счастье? Скорее всего, тогда — в самом начале, так оно и было. Но в то же время, думаю, они в него верили. Вот как я видела картину их зарождающегося счастья: Летиция просто заставляла Мика рвать своей душой, выкорчевывала из него корни всего того, о чем тот когда-то думал, думает, и даже то, о чем он только дерзнул подумать. Ну, а Мику только этого и требовалось: слишком долго он молчал и, встретив человека, для которого его пустозвонство не было пустым, решил вдруг стать счастливым. Уверена, в первую очередь, именно за это он и полюбил Эль, и был уверен, что если человек выслушивает его пустозвонство — значит, тоже любит. Мик не скупился на дорогие подарки, катал ее на воздушном шаре, цветы чуть не каждый день. Но вот, дарил ли Мик Летиции то, что дарила ему она? Пытался ли он понять ее, пытался ли он проникнуть в ее внутренний мир и извлечь на поверхность ее переживания, ее моральные проблемы? Пытался ли он понять ее принципы, основы ее мировоззрения, ее систему жизненных ценностей? Сопереживал ли он ей, болел ли он за нее?

Нет!

Мик был поглощен своим счастьем, и думал, что делает все, чтобы и Летиция была счастлива, но, по сути, он делал очень мало. Если Эль и была счастлива, то совсем особым образом. Счастлива тем, что смогла устроить жизнь другого человека. Не потому, что этот человек строит ее жизнь. То есть… вот такое умозаключение следует: способностей Эль созидать счастье им хватало на двоих; и способностей Мика испытывать счастье им тоже хватало на двоих! Вот, как я загнула — даже самой понравилось!

А теперь оставим их, наконец, в покое и перейдем ко мне. Вам ведь наверняка известно, что незадолго до этого я чуть не вздернулась? Хотела вздернуться… или не хотела… я уж и не помню. Что-то точно хотела, а вот что? Ненавижу вспоминать — очень тяжело даются разуму события тех двух дней, когда в моей прихожей болталась петля, а я сидела в углу, давилась слезами и не могла оторвать от нее взгляда; пыталась, но не могла. Пошлятина, порнография настоящая. Не сверхъестественным, не чем-то потусторонним колышутся эти воспоминания, а чем-то до боли отвратительным и извращенным, грязным и оскверняющим. И в то же время, это было невероятно глубоко, это было настолько глубоко, что никогда более я не испытывала такого падения, никогда больше не достигала таких глубин. Это было настолько высоко, что никогда больше я не испытывала такого взлета, не достигала таких высот. Ничто и никогда больше не толкало меня к тем ощущениям и осмыслениям, что я пережила при… при чем? При контакте с веревкой. И я молю небеса, чтобы больше ничто и никогда не вернуло мне тогдашних впечатлений. Это чересчур, это не так просто, как может показаться. Есть такие стороны собственной души, которых лучше не касаться никогда — я говорю это со стопроцентной уверенностью. Назло всем психологам и философам мира, твердящим, что самопознание — единственный верный путь к пониманию своего места в жизни, я не хочу на это подписываться. Я лучше проволочусь без места, но касаться некоторых пятен своего сознания, на которые указывает разум в приступе страсти шагнуть за грань — нет! Я их касаться не хочу. Хотела ли я действительно шагнуть за грань? Этот вопрос мне и самой не дает покоя, хоть я и убегаю от него. Порой мне кажется, что нет, что я бы никогда не дошла до этого, но тут вновь мне вспоминаются леденящие душу откровения своего сердца, и я понимаю, что человек нерешительный их бы не постиг. Все-таки нет. На самом деле мне очень стыдно, мне стыдно до кровавых слез, и этот позор я уже не отмою. Мне стыдно перед собой, стыдно перед близкими, но больше всего мне стыдно… ну, вы поняли перед кем. И поэтому я уверяю себя, что никогда бы в действительности не решилась на этот шаг; уверяю себя, что мне просто подсказали правильный выход, что я должна была создать такую ситуацию, должна была взвинтить себя настолько, чтоб выплеснуть из себя всю эту скверну до остатка. Должна была сыграть в эту игру, искренне поверив, что это не игра, а что мой разум реально подталкивает меня к такому сумасшествию. Но на самом деле — это просто игра, все-таки это было игрой. Ловко завуалированной и… опасной.

И мне стало легче. Мне, правда, стало значительно легче, что-то умерло в моей душе в тот вечер, когда мы с Эль пропитывали друг друга слезами, но что именно, я не могу понять до сих пор, спустя год. Что я смогла вырвать из своей души. Страх? Нет, мне бывает страшно. Тогда что? Единственная обоснованная гипотеза, которая имеет право на жизнь — это сомнения.

Дни, последовавшие затем, на мое собственное удивление, казались мне… лучше, понимаете? Солнце стало ярче, трава зеленее, люди красивее, улыбки добрее, мир целостнее, жизнь полнее. Я даже стала замечать тогда, что самые мелкие радости стали приносить больше приятных эмоций: мороженое стало вкуснее, фильмы интересней, разговоры содержательней, работа легче. Не знаю, может это и громкое слово — перерождение, но сама того не замечая, я становилась лучше, открытее этому миру. Много позже, я поняла, что именно в то время, я начинала понимать — еще не разумом, а на ментальном уровне — что я вновь готова быть счастливой, готова впустить в свою жизнь что-то новое, не то, чтобы человека или, допустим, любовь, а что-то в целом новое, новое в ощущениях.

Вот, как-то так.

Двадцать восьмое июня…

Двадцать восьмое июня. Вы знаете, говорить об этом вслух, то есть, озвучивать мысли — это совсем другое, чем просто вспоминать. Это — маленькая пытка: нужные слова ускользают, другие слова искажают саму мысль. Приходится пробираться сквозь терновник воспоминаний, которые неизменно возрождают в душе эмоции — не такие яркие, как оригинальные эмоции тех дней, и слава богу — но все же эмоции, о которые приходится царапать душу — порой очень больно, а порой и до крови. Я уверена, что люди, которые уже успели высказаться, тоже были склонны к мистификации фактов — со временем всегда начинает казаться, что случившееся было прямо продиктовано тем или иным знаком. Начинает казаться, что чья-то мимолетная улыбка или необдуманная фраза обязательно таили в себе скрытый смысл или намек на серьезные последствия. Начинает казаться, что в то время ты даже понимал, что сулит определенная ситуация — что шестое чувство тебе подсказывало, во что выльются некоторые слова и поступки. В общем — все это бесконечное поле для подтасовки реальной действительности под сверхъестественную ирреальность, которой мы все так жаждем. И я не исключение. Было несколько моментов, и я о них упомяну, которые тогда выглядели незаметно, но впоследствии не давали покоя скрытым в себе намеком на исход ситуации.

В то воскресенье, Джери спал очень долго, было уже начало одиннадцатого утра, я давно встала, приготовила ему завтрак, и просто любовалась на его умиротворенное личико, на мерно поднимающееся от его посапывания одеяло, на пухлую ручонку, лежащую на подушке рядом с головой. Смотрела, и по привычке плакала, осознавая, что лишена возможности каждый день наблюдать эту картину — такую простую и такую вдохновляющую. Картину целой жизни, картину самой сути жизни. Плакала, тут же вытирала слезы, боясь, что Джери сейчас проснется и увидит меня плачущей, а через минуту слезы вновь текли сами собой. Я уже просто и не знала, что делать с этими слезами — казалось, за те два с половиной года, я выплакала уже все, что могла; эта гребаная вода из глаз становилась неотъемлемой частью моего выражения любви — против моей воли. Я ненавидела эти слезы, старалась изо всех сил держать себя в руках, но замечала их, когда они уже стекали по щекам, и чего в них было больше — боли или любви? Я даже не знаю. Что может быть сильнее материнской любви? Боль от страха стать чужой своему ребенку? Вряд ли эта боль и этот страх могут быть сильнее, но то, что они сильны — можете не сомневаться. В то время этот страх наполнял меня, был моей главной проблемой, последним рубежом, так сказать. Каждое субботнее утро, когда я отправлялась в Арстад, я боялась. Боялась, что в этот раз Джери не бросится мне на шею, не покроет мое лицо своими поцелуями, не подарит мне какой-нибудь новый рисунок; боялась, что он выйдет мне навстречу равнодушный и безучастный, или вообще откажется выходить, откажется ехать в Санторин. Я ведь была уверена, что в их доме мое имя никогда не упоминается в положительном контексте, я была уверена, что если не Райан и Джейн, то уж его родители наверняка настраивают ребенка против меня. Не прямо, не жестко, но медленно и целенаправленно, а дети, они же восприимчивы, и одно цепкое и правильно подобранное слово может вызвать очень яркую эмоцию, которая западет глубоко в душу. Я вообще уверена, что все обиды и конфликты детей в подростковом возрасте связаны именно с детскими впечатлениями, эмоциями тех лет, о которых родители думают, что ребенок их безвозвратно забудет. Ребенок забудет факты и слова, но он не забудет впечатлений и эмоций, потому что именно из них он и вырос, из них он создан.

И вот, в то воскресенье, когда я ждала пробуждения своего сына, мне казалось, что процесс пошел, казалось, что я его и запустила своим вчерашним дебильным поведением. «Почему же ты такая дура?! Почему ты так ловко можешь крушить свое собственное материнское счастье?» — задавала я себе вопрос. Субботним утром, когда я забирала его, все было как обычно, все было хорошо: глаза его светились радостью, улыбка не сходила с его лица. По пути в Санторин, сидя на заднем сидении в своем детском кресле, он постоянно что-то лепетал — несмотря на то, что ему было всего три с половиной, Джери проявлял большие способности и в речи, и даже в изложении мыслей. Я все спрашивала у него о Джейн, ведь для меня эта тема была невероятно важной, о ее отношении к нему, и, самое главное, о его отношении к ней, но он меня словно не слышал. Перескакивая с одной темы на другую, возбужденным голосом, то с восхищением, то с удивлением, то с обидой рассказывал мне, то о какой-то гигантской птице, что залетела в их двор, то о собаке, которая хотела съесть папу, то о девочке из соседнего дома, которая не разрешила ему поиграть с ее котенком. И все эти рассказы, в которых приходилось половину додумывать, или по два раза переспрашивать, были мне интереснее всех на свете книг, драгоценнее всех знаний и глубже всех истин на земле.

Но ближе к полудню, когда мы ходили по зоопарку, я стала замечать в Джери отстраненность, знаете, вот такую детскую отстраненность, которую нельзя спутать ни с чем — ни с усталостью, ни с отсутствием интереса. Я могла бы подумать, что ему действительно не интересно в зоопарке, потому что мы были в нем уже третий раз за год, но нет: Джери любил животных, и в тот раз следил за ними с неподдельным обожанием. Нет, отстраненность его касалась именно меня. Он словно перестал испытывать ко мне интерес, и произошло это довольно быстро, достигнув апогея к вечеру, когда я готовила ужин, а он сидел за моей спиной и молча рисовал, усердно водя карандашами по альбомным листам. Обычно, догадаться, что именно на них запечатлено было не сложно, потому что Джери сопровождал свои художества нескончаемым потоком комментариев. Но в тот вечер, сжимая в правой руке карандаш, он выглядел более чем сосредоточенным, и погруженный в свое занятие, игнорировал и меня, и мои вопросы относительно смысла его рисования.

— Сыночек, что ты рисуешь? Расскажи мне, — в который раз попросила я, стоя к нему спиной, и очищая от скорлупы сваренные яйца.

Секунды три ответа не было, а потом прозвучал его тихий голос:

— Джейн.

Меня словно ледяной водой окатило, словно разряд в тысячу вольт прошел через мое тело, словно сотни ножей пронзили меня с головы до пят. Сердце сжалось, будто некий невероятно сильный кулак решил раздавить его одним рывком; даже голова закружилась от животного и леденящего ужаса, который вызвал во мне ответ моего сына. За одну секунду целый ураган мыслей — фатальных и роковых мыслей — пронесся в моей голове, сокрушая основы моего мира, и без того весьма хрупкого. В первый момент, мне хотелось резко повернуться и, бросившись к нему, вырвать этот лист, разорвать на куски и вышвырнуть в мусорный пакет, а затем упасть перед ним на колени и просить прощения — не за рисунок, а за все! За то, что я довела его до того, что он стал любить Джейн больше меня, за то, что я не смогла занять в его сердце первое место, за то, что он перестал меня любить. Огромным усилием воли, я удержала свое тело от инстинктивного рывка, проглотила сухой комок, что застрял у меня в горле и, стараясь унять дрожь в руках, произнесла:

— А почему Джейн? — из пересохшего рта слова эти выкарабкались словно со скрипом — надтреснутые и звенящие. Пока я ждала его ответа, мне казалось, что я на эшафоте, голова лежит на колоде, и я просто ожидаю последнего, уже неотвратимого, момента, когда палач занесет топор и все закончится.

— Потому что ты целый день о ней говоришь, — пролепетал он невнятным детским голосом. — Говоришь только о Джейн, и не говоришь что-нибудь обо мне.

Ну, и в этот момент, меня, разумеется, прорвало; в этот момент инстинкт взял верх над волей, я бросилась к нему, крепко прижала к груди и зарыдала как истеричка. Слезы лились градом из глаз, рыдания вырывались из груди, и я не могла сказать таких простых слов, самых важных в нашей жизни слов. Я пыталась вытолкнуть из горла эти слова, но чем сильнее пыталась, тем более душераздирающий стон вырывался изо рта. Я понимала, что пугаю его, проклинала себя за несдержанность, но не могла ничего с этим поделать, не могла унять этот дьявольский крик души. И, разумеется, я довела его до слез — он обхватил меня ручками за шею и, горько всхлипывая, принялся повторять:

— Мамочка не плачь, не надо… не плачь, не надо…

Я смогла успокоиться, наверное, минуты через две, которые могли бы показаться двумя часами, и, покрывая поцелуями его голову, все еще сквозь слезы, стала уверять его в том, что люблю его больше всех и всего на свете.

— Милый, я люблю тебя, люблю, люблю, люблю. Люблю так, как никто и никого больше никогда не полюбит, как никто и никого никогда не любил. Слышишь меня? Я люблю тебя, малыш. К черту Джейн, сдалась она мне?! Не интересно мне ничего про эту Джейн, прости меня, прости; обещаю, что больше никогда не спрошу у тебя о ней, слышишь? Я люблю тебя больше жизни, слышишь меня? Сокровище мое, ты слышишь меня? Ты слышишь, что я говорю?

— Да, — всхлипнул он мне в плечо.

— Ты мне веришь, малыш? — я изо всех сил прижала его к себе, чтобы он своим тельцем почувствовал, как бьется мое сердце. Бьется только благодаря его сердцу.

— Да. Но почему ты все время плачешь, мамочка? Ты всегда плачешь, или только когда я рядом?

Новая буря начала подниматься в моей душе, еще более сильная, чем предыдущая, и я поняла, что нахожусь в шаге от сумасшествия. Поняла, что если сейчас дам волю эмоциям, то просто утону в слезах, утону в психозе, и заставлю Джери видеть все это. Я уже представила, как через секунду я с криками отчаяния бросаюсь на стены, падаю на пол, царапаю паркет, и кровь капает из прокушенной в приступе боли губы. Знаете, как при отсутствии обезболивающих, больным или раненым вставляли палку в зубы? Вот, в тот момент мне очень хотелось схватить со стола пучок карандашей и со всей яростью, посредством зубов, выплеснуть в них просившуюся наружу истерику. Но я только плотно сжала челюсти, до того, что даже голова задергалась быстро-быстро, и переборов в себе стремление разорваться на части, наоборот, вернула себе целостность самообладания. Я отстранила Джери от себя — его глаза тоже блестели от слез, — и перестав хныкать заговорила, стараясь придать голосу уверенность:

— Послушай меня, мой дорогой. Я обещаю тебе, даю слово, что больше ты никогда не увидишь, как твоя мама плачет, больше никогда, договорились?

Он глубоко вздохнул, и столько взрослой недоверчивости было в этом вздохе, что мне стало не по себе. Он словно говорил мне: «Да не заливай мне тут, обещает она…» Но, тем не менее, посмотрел мне в лицо и с выражением огорчения на лице, несколько раз утвердительно кивнул.

— Вот и отлично, — бодро сказала я, — и широко улыбнулась. Не думаю, что моя улыбка на заплаканном лице с покрасневшими глазами, могла сильно вдохновить ребенка, но Джери тоже улыбнулся, и мы крепко обнялись. Уже без истерик и слез, обнялись без отчаяния, и самая прекрасная и чистая теплота разлилась по моему телу, наполняя меня жаждой жить. — А теперь, собирай свои карандаши и будем ужинать. Кстати, Джейн получилась очень неплохо, — указала я на рисунок, на котором можно было разобрать подобие человеческого силуэта, с круглой головой и прямыми линиями волос в разные стороны.

— Нет, не очень, — нахмурился Джери, и задумчиво повторил, глядя на рисунок: — Не очень.

Угадайте, что я сделала, после того, как Джери уснул под мое чтение сказки о своем любимом коте в сапогах? Конечно же, я пошла в ванную, включила воду и минут десять давилась беззвучными рыданиями, смешивая слезы со струями теплой воды. Рыдала, проклинала себя, ненавидела себя за все, что я натворила раньше, за все, что натворила сегодня, и за все, что должна была натворить в будущем. Рыдала, искренне уверяя себя, что это в последний раз, что сейчас я выплачу всю себя до остатка, вырву из себя эту отвратительную привычку и здесь, под душем, поставлю в этом деле точку. И когда, я вышла из душа, когда я легла в постель рядом с сыном и прижала его к себе, мне действительно казалось, что так и будет, казалось, что я оставила эти нелепые слезы за спиной.

Каково же было мое удивление, когда на следующее утро я стояла у кровати, смотрела на этого самого дорогого для меня человека, и ощущала эти гребаные мокрые дорожки, что струились по моему лицу. Я только успевала бегать в ванную и умываться, в страхе, что Джери проснется именно в эту секунду и ему вновь придется видеть свою истеричную мамашу всю в слезах. Умоюсь, а через десять минут, чувствую их снова и опять бегу в ванную — зла уже не хватало; помню, стоя перед зеркалом, я даже влепила себе две жестких пощечины, наблюдая вызов в отражении своего лица. И еще я очень опасалась Джейн, представляете? То есть я понимала, что опасаться ее — это в высшей мере неправильно, что если и нужно мне кого-то опасаться, то это себя, и время это показало с беспощадной наглядностью. Да, я боялась, что Джейн может занять мое место, но понимала, что если это и случится, то в который раз, винить мне будет некого, кроме себя. Я ведь говорила, что слово, поступок или некий случай могут возбудить в ребенке очень острую эмоцию, которая вонзится глубоко в его сознание, но зная это, я вновь не извлекала из этого знания никакой пользы. Я говорила о Джейн, и говорила о ней с подозрительностью, с тревогой; я постоянно плакала при Джери, а дети не должны видеть слезы матерей, ни в коем случае; я мечтала быть хорошей матерью, но если бы Джери мог в том возрасте мыслить более глобально — он, конечно, видел бы меня жалкой. В общем, я делала все, чтобы Джери отстранялся от меня, возможно, чтобы он даже начал побаиваться вечно плачущую мать-истеричку.

К счастью, когда Джери проснулся, то увидел меня не хныкающей, а улыбающейся улыбкой искреннего счастья. В принципе, этого вполне хватило, чтобы ребенок сохранял веселое расположение духа на протяжении дня — просто наполнить его утро атмосферой добра и любви. Он смеялся, улыбался, продолжал что-то рассказывать, выдумывая на ходу всякие небылицы про монстров, динозавров и зверей. После завтрака попросил меня сложить вместе с ним паззл, который он предварительно взял из дому. Вы знаете, меня не то, чтобы раздражал, но тревожил тот факт, что Джери слишком много времени уделяет — уже по своей воле — своему развитию. Я видела, что он растет очень способным и умным ребенком и, черт возьми, меня это прямо бесило. Бесил тот факт, что снобистская семейка его отца дает ему, мать их, правильное воспитание — меня это убивало, если откровенно. Мне почему-то казалось, что они, наоборот, будут позволять Джери любые возможные шалости, лет до шести (я где-то слышала о подобной методике), но либо семья Райана была исключением, либо мои познания о воспитании в высшем свете оказались ложными. То есть, разумеется, я была счастлива, что мой сын растет умным ребенком, но то, что это заслуга не моя, а людей, которых я… промолчу; в общем, не моя заслуга. Возможно, бесилась я несправедливо, но вот тревога о малоподвижности Джери была во мне вполне оправданной, как я считаю. Вот это великосветское воспитание, как я понимала и как я видела, вообще не предусматривало природное детское стремление побегать, попрыгать на кровати, громко поголосить, что-то сломать, в конце концов. Не то, что не предусматривало, а судя по всему, пресекало на корню. И когда я старалась спровоцировать его на все эти детские шалости, то он как бы сначала стеснялся, возможно, с непривычки, возможно от того, что эти забавы были в нем загнаны в самые глубины души. По его выражению лица можно было прочесть что-то вроде: «А точно можно так делать?» И я пыталась ему объяснить, что можно, что иногда даже нужно: побросать мяч, не боясь разбить какую-нибудь архидорогую и архидревнюю вазу, какими был наполнен дом Райана; или по всей квартире размотать рулон туалетной бумаги; или побиться подушками, без фанатизма естественно. И видя энтузиазм во мне, вскоре и сам Джери раззадоривался и в полной мере выплескивал в моей квартире всю свою детскую энергию, что копилась в нем неделю, пока он находился под строгим надзором бабушки и дедушки. И так было каждый раз: каждый раз мне приходилось подталкивать его к активным играм, заставлять его перебороть в себе некий барьер недозволенности дозволенного. Я могла бы согласиться, что я преувеличиваю, если бы видела, что ему не интересно беситься и резвиться, но нет: он смеялся, громко голосил и носился по квартире, пока не начинал валиться от усталости, после чего я укладывала его спать, а после мы обычно шли гулять.

В тот раз, я заранее приготовила два водяных пистолета, и пока Джери был занят этим скучным паззлом, пошла в ванную, наполнила их теплой водой, вернулась, и с невозмутимо серьезным видом выпустила в него одну сплошную долгую струю. Он сначала вскрикнул, зажмурился и посмотрел на меня с испуганным удивлением, прямо как на сумасшедшею. Тут я широко улыбнулась, и кинула ему второй пистолет. Он недоверчиво посмотрел на него, потом перевел взгляд на меня, и в этот момент я вновь выпустила в него струю воды. Что-то похожее на детскую злость пронеслось в его глазах, и он посмотрел на пистолет с большей уверенностью.

— Ну, ты будешь защищаться или так и будешь стоять и смотреть? — весело спросила я, брызнула в него третий раз и бросилась в другую комнату.

Этот мой рывок послужил для него сигналом, и я почувствовала приятное ощущение от струи теплой воды, что вонзилась мне в спину, а затем громкий смех и торопливые шажки позади меня. И началась у нас настоящая водяная война — мы носились по квартире часа полтора, только успевая наполнять эти пистолеты водой, скользили по скользкому паркету, ковры и шторы в некоторых местах вымокли насквозь, а постель и вовсе целиком. Сами мы были мокрыми до нитки, вода стекала ручьями по нашим лицам, и ни на секунду мы не прекращали смеяться, визжать, кувыркаться и просто беситься. Успокоились мы и то не по своей воле, а лишь когда услышали стук в дверь. Смеющиеся и мокрые мы предстали перед моей соседкой этажом ниже, которая, увидев нас, тоже не смогла сдержать улыбку.

— Алиса, — говорит она, — я, конечно, все понимаю, но и вы поймите меня.

Я извинилась, еле переводя дух, но вряд ли она могла сильно на меня сердиться, видя мое счастливое лицо. Вы и сами, думаю, прекрасно знаете, что в моменты счастья, кажется, что весь мир на твоей стороне, что все люди за тебя. Именно так, я чувствовала себя, когда была рядом с сыном, когда могла подарить ему такие простые радости детской жизни. Весь мир был в моих руках, все вокруг дышало радостью и позитивом, все приобретало целостность, все элементы окружающего мира соединялись в то, что мы называем гармонией.

После этого, мы переоделись, выпили чаю, чтобы не простудиться и свалились спать. Проснулись уже в третьем часу, пообедали и отправились в кинотеатр на какой-то мультфильм, какой именно я уже не помню. Времени оставалось все меньше — и осознание этого невыносимо щемило сердце. Именно осознание ограниченности моего счастья во времени было одним из самых полных источников печали. Когда я понимала, что остается три часа, потом два, потом час и нужно выезжать в Арстад, рядом с печалью от расставания какая-то непонятная тревога начинала нарастать во мне. Она была непонятной сначала, но потом я смогла ее объяснить: это была тревога по поводу возможности потерять что-то безвозвратно. И, конечно же, так оно и было: я безвозвратно теряла время, что должно было быть моим, должно было принадлежать мне по всем законам природы. Я теряла по пять дней в неделю, и понимала, что во время моего следующего визита Джери будет уже другим, вы меня понимаете? Когда видишь взросление своего ребенка день за днем — это практически не заметно: новые слова, более уверенная речь, более твердая походка, новая привычка — все это воспринимается одной сплошной закономерной картиной взросления. Но для меня это были разрозненные картины, которые мне приходилось самой складывать в одну большую, самой приходилось наводить мосты от Джери настоящего до Джери, каким он был неделю назад. Вот, чем была эта невыносимая по своей природе тревога — страхом перед беспощадностью времени, беспощадно стегающего меня плетью своего равнодушия.

После мультфильма мы зашли в парк, взяли мороженого, и сели на скамейку в тени раскидистого дерева. Джери сосредоточенно ел, рассматривая других детей, веселящихся на различных аттракционах центрального парка: кто прыгал на батуте, кто катался на машинах, кто на каруселях.

— Хочешь прокатиться на чем-нибудь, милый? — спросила я, потрепав его по волосам.

Джери молча пожал плечами, аккуратно откусывая от края рожка, чтобы не выпачкать подбородок. Он даже предварительно достал из кармана платок, чтобы самостоятельно вытирать рот, вы представляете? Я смотрела на него, и с сожалением отмечала, что он вылитый Райан Арлингтон: русые волосы, голубые глаза, на носу уже вырисовывалась легкая горбинка, даже улыбка его — еще детская — уже отдавала легкой нотой прохлады. И ничего моего, ровным счетом; разумеется, он не мог перенять мои привычки и повадки, но хотя бы во внешности! Ведь во внешности могла же природа наделить его моими чертами, черт возьми! Но это был настоящий Арлингтон. Джеральд Малкольм Арлингтон.

И тут, я заметила, как Джери коротко посмотрел в правую сторону, а затем, как бывает, когда импульс заинтересованности доходит до осознания вслед за импульсом отвернуться, вновь повернул голову и остался в таком положении. Я проследила за его взглядом и увидела, как метрах в тридцати, из-за высоких кустов, появился разряженный осел — не пони, а именно вислоухий осел — в сопровождении своего хозяина. Ярко-красное седло, голубые и зеленые ленты, аккуратно подвязанные к его ушам, подчеркивали какую-то ужасающую торжественность, тоскливую торжественность. Хоть я видела ослов раза три или четыре в жизни, этот сразу показался мне самым несчастным. Животная тоска — вот только по чем? Попробуй, объясни. Но тоска читалась и в его круглых глазах, и в мерно покачивающейся в такт медленной походке голове. И даже те самые разноцветные ленты и седло, предназначавшиеся для украшения и привлечения внимания, выглядели насмешкой. Насмешкой над этим олицетворением вековой покорности, переданной генетически от таких же покорных предков. Наверное, Джери видел осла в первый раз, и потому он произвел на него такое впечатление; не думаю, что он мог прочитать в образе осла насмешку и покорность, но чтобы прочитать грусть, богатый жизненный опыт не обязателен.

Я видела в его взгляде настоящую тревогу, понимаете? Прямо сострадание было в его глазах, мне даже не по себе стало от тех эмоций, что я читала на лице своего трехлетнего сына. Пока осел приближался к нам, Джери не сводил с него встревоженного взгляда, даже неосознанным жестом протер глаза, как бы стараясь избавиться от наваждения. Что-то глубокое, что-то вечное, с чем мы уже рождаемся и что несем в себе до гробовой доски, было затронуто в его созревающем сознании.

— Хочешь сфотографироваться с осликом? Или прокатиться? — спрашиваю я, а он молчит и не сводит с животного глаз.

— Мама, что с ним? — наконец, выговорил он, когда осел и его хозяин поравнялись с нами.

— В смысле, милый?

— Почему ослик такой грустный?

— Ты знаешь, дорогой, я думаю, что у него просто плохое настроение, может неудачный день выдался, — отвечала я, но Джери меня уже не слышал. Он вдруг бросил свое мороженое, сорвался со скамейки и бросился вслед за ослом, который медленно удалялся своей ужасной покорной поступью.

— Ослик! Ослик! — заголосил он, а я тут же бросилась следом, поймала его и подняла на руки.

Хозяин остановил осла и обернулся. Увидев ребенка, вырывающегося из рук растерянной матери, и голосящего на весь парк, он широко улыбнулся и спросил:

— Вам сфотографироваться или прокатиться?

— Ослик, не грусти! — продолжал вопить Джери с каким-то обезумевшим видом, забыв обо всем на свете, протягивая к ослу свои ручонки и судорожно колошматя ногами, ударяя меня в живот.

— Сынок, что с тобой? — пыталась я успокоить его крепче прижимая к себе. Но он только еще яростнее вырывался и продолжал умолять осла не грустить. Я поднесла его вплотную к злосчастному животному, заметив краем глаза на себе удивленные взгляды нескольких прохожих, вероятно, принявших меня за скупую мать, пожалевшую десять франков на прогулку с ослом.

— Милый, ты хочешь с ним сфотографироваться? — спросила я, когда мы подошли к животному.

Джери перестал кричать, и теперь нежно лепетал, гладя животное по морде, и с состраданием глядя в его несчастные глаза. Осел, стоя на месте, продолжал по инерции мотать головой вверх и вниз, глядя прямо перед собой и не замечая того участия, которое, скорее всего, в его животной жизни происходило в первый и в последний раз.

— Не грусти, ослик, — Джери явно не замечал ни меня, ни мужчину рядом, словно был наедине с этим бедным ослом.

Я поняла, что его вовсе не интересует ни фотография, ни прогулка с животным; то впечатление, что произвел на Джери его несчастный вид, не позволяло ему эксплуатировать осла для развлечений — вы понимаете, насколько глубоко он был поражен? Он лишь продолжал нежно гладить осла и повторять, чтобы тот не грустил.

Я была в растерянности. Сама протянула правую руку, левой продолжая удерживать ребенка, и тоже погладила осла. Посмотрела на мужчину-хозяина — с носом, переломанным минимум раза два, но с добрыми глазами — и заметила в нем терпеливое непонимание.

— Милый, пойдем, ослик уже устал, — сказала я, опуская сына на землю, достала из сумочки пять франков и протянула хозяину животного, рассчитываясь как за фото — с седла свисала табличка, на которой было написано, что фото стоит пять франков, а прогулка — десять. — Пойдем, пойдем, дорогой, ослик устал и ему пора домой.

— Не грусти, ослик, — повторил Джери и погладил того по передней голени. Мужчина тронул осла с места и тот продолжил свой покорный жизненный путь. А Джери все не мог отвести от него взгляд, и махал рукой вслед вислоухому. — Пока, ослик, пока! — прокричал он, и нехотя поволочился за мной, когда я аккуратно взяла его за руку и потянула за собой.

Мы вновь сели на скамейку, а Джери все смотрел вслед ослу, пока тот не скрылся из виду, свернув за угол высокой живой изгороди. Я подобрала мороженое, выбросила в урну, и села рядом, крепко прижав потрясенного ребенка к груди. Сердце мое сжалось от той печали, что была написана на его детском лице, и я чувствовала, как сжимается его детское сердце от этой печали, что появилась словно из ниоткуда.

— Почему он такой грустный, мама? — спросил он, чуть не плача.

— Я думаю, он просто устал сегодня, — ответила я, не веря в искренность собственных слов.

— А может… — вздохнул Джери и замолчал.

— Что, дорогой?

— Может, он скучает по маме? — прошептал он.

Я со всей силой прижала его к себе, чтобы подавить подступающую дрожь, чтобы подавить рыдания, что вновь просились вырваться наружу. Он скучал по мне! Осознание этого факта, означало для меня осознание всего мира, всей сути любви, всей сути боли. Его последние слова заполнили своим смыслом все пространство вокруг меня. Каждое дерево в этом парке, каждый лист на этих деревьях ласково нашептывал мне: «Он скучает по тебе». Асфальт, скамейка, на которой мы сидели, предвечерний прохладный воздух, солнечный свет, все шептало мне: «Он скучает по тебе». Люди — и взрослые, и дети, что находились в этом парке, да что там в парке, тысячи голосов незнакомых мне людей шептали: «Он скучает по тебе. Он любит тебя. Смотри, не натвори глупостей».

— Знаешь, сынок, — ответила я, спустя десять секунд, когда почувствовала, что могу сохранить самообладание, — насколько я знаю, все ослики рождаются в своей, отдельной стране, где живут очень счастливо со своими мамами и папами. Но каждый ослик в своей жизни должен на некоторое, короткое время покинуть свою страну и немножко пожить среди людей — это специальная школа для осликов, понимаешь? Ты же, примерно, знаешь, что такое школа? — я ослабила объятия, чтобы он мог посмотреть на меня. Джери утвердительно кивнул, и с надеждой заглянул мне в глаза в поисках утешения. — Так вот, ослик совсем недолго живет среди людей, а потом возвращается в свою страну, где его ждут мама и папа, сестры и братья, и много-много друзей. Там у них много вкусной травы, такой травы, что не растет у людей — очень сладкой и очень полезной, чтобы ослики могли жить долго-долго, понимаешь? И вот наш ослик, наверное, уже давно покинул свою страну, и уже очень соскучился, но скоро придет время и он отправится обратно и, наконец, встретит свою маму. Ему осталось подождать совсем недолго.

— Наверное, он уже устал ждать, — прошептал он.

Устами ребенка глаголет истина. По-другому объяснить те мысли, что он выражал в три с половиной года, я не могу. Да и не мысли это были, это были чувства, исходящие из него с искренностью вечных истин, как умеют исходить они только от детей. Детей, которые в отличие от взрослых людей, не блуждают по своему разуму, в попытках объяснить необъяснимое, не путаются в своих словах, не доходят до лжи, не опускаются до лицемерия. Они объясняют необъяснимое с помощью чувств, находя для них самые простые слова — то, чего не умеем делать мы, рассыпаясь в горячих и пестрых высказываниях, что звучат как трескающийся лед.

В Арстад мы приехали уже к девяти вечера, хотя обычно, я привозила Джери к восьми, чтобы не нарушать его гребаный вечерний режим, что установила для него местная аристократия. Я никогда не заходила в дом, который был мне отвратителен, равно как и некоторые его обитатели, и потому заранее звонила Райану, чтобы он встретил Джери у подъездной дорожки к их дому. С Райаном я тоже не любезничала, игнорируя его тупые и неуместные улыбки и вопросы; даже не знаю, осознанно или нет, он вел себя, как ни в чем не бывало, словно мы просто давние знакомые, между которыми никогда не было ни доброго, ни злого. Мне частенько хотелось поставить его на место, и объяснить, что я презираю его до глубины души, что видеть его — это унижение для меня, а уж его улыбающееся лицо — желанная мишень для моего плевка. Но сдерживала себя, чтобы не волновать Джери; да и себе нервы мотать не хотелось из-за всяких глупостей.

Я увидела Райана еще издалека, и остановила машину метрах в десяти от него, стоящего на фоне своего огромного особняка, в лучах заката приобретавшего очертания средневекового замка. В отношении любого другого дома, я бы испытала восхищение, но этот — пусть бы даже он был украшен золотом и фресками гениев живописи — вызывал отвращение, вплоть до тошноты. Я вышла из машины, помогла выйти Джери, и краем глаза заметила, что Райан помахал нам рукой, и сделал шаг навстречу. Но, видимо, не заметив дружелюбия в моем, пышущем злобой, лице, остановился на месте со смущенным видом.

— Ну, что малыш, до встречи? — говорю я, и вымученно улыбаюсь.

— До встречи, — говорит он мне, тоже грустно улыбаясь, и тянется обнять. — Мамочка, ты только, когда будешь ехать домой, не останавливайся, ладно?

— Ладно, — отвечаю я, не придавая этим странным словам никакого значения, занятая лишь мыслями о том, как прожить следующие пять дней в его отсутствие.

— Обещаешь?

— Обещаю, — говорю я, и крепко его целую. — Ну, иди к папе, — я чувствую, что слезы вновь начинают проситься вон из глаз.

— Я тебя люблю, — говорит он.

— Я тоже тебя очень люблю, мое сокровище. Ну, иди, тебе пора спать, — подгоняю я, чтобы он не видел моих слез.

А потом стою и смотрю, как он шагает рядом с отцом к дверям дома, что-то говорит, наверное, отвечает на глупые и однообразные вопросы: «как ты себя вел?», «хорошо ты ел?» и все в этом роде. Стою и жду, когда же он обернется в третий раз, чтобы помахать мне рукой — он всегда оборачивался три раза, после чего я садилась в машину и ехала домой — опустошенная и счастливая, счастливая и опустошенная. Вот он оборачивается в третий раз, машет мне рукой и переступает порог дома, и через секунду я его уже не вижу, и начинаю жить ожиданием следующих выходных, чтобы увидеть уже совершенно другого Джери. Такого же, и одновременно совершенно другого. Тут я замечаю в одном из окон физиономию своей бывшей свекрови, и хоть из-за расстояния разделяющего нас не могу четко разглядеть выражение, с которым она меня рассматривает, но почти уверена, что это — ненависть. Но вдруг она расплывается в широкой улыбке, когда взгляды наши встречаются, и машет мне рукой. Я, как человек воспитанный, тоже улыбаюсь своей самой лучезарной улыбкой, целую средний палец правой руки и демонстрирую ей жест своего безграничного уважения. После чего сажусь за руль и уезжаю.

Стремительно темнело, когда я съехала с трассы Арстад — Санторин, чтобы срезать пару километров по старой лесной дороге, на своей красной Хонде Аккорд, которая, мать ее, до того дня не подавала никаких признаков заболевания. Ехала и пыталась ни о чем не думать, даже о Джери старалась не думать, хотела дать себе немного отдохнуть эмоционально. Слушала Led Zeppelin — обожаю слушать их в дороге, что-то особенное есть в их музыке, когда мчишь по пустынной трассе, а небо на западе стремительно гасит последние багровые оттенки заката. Не ощущала я никакого рокового стечения обстоятельств, никакого предчувствия, никаких импульсов славной женской интуиции, а просто ехала домой с мыслями об ужине, ванне, бокале вина и фильме перед сном. Стараясь отвлечься от гнетущих мыслей по поводу очередной пятидневной разлуки с ребенком, по поводу своего никудышного материнства; я старалась думать о Летиции и Мике. Господи, как же мне тогда хотелось, чтобы Эль, наконец, была счастливой, чтобы была любимой — я только об этом и мечтала, но Мик… просто, эта картинка, ну никак не хотела складываться в моей голове. Да, они вроде бы, были счастливы и довольны, но мне стоило немалых усилий позиционировать их как пару даже в собственном воображении. Почему я не доверяла Флемингу, какие могли быть причины? Неужели это из-за его пустозвонства? Ну, так, половина всех мужчин пустозвоны, и женщины к этому давно привыкли, и относятся к пустозвонству спокойно. Нет, помимо этого, в Мике было что-то еще, что не позволяло мне доверить ему Эль сполна, но что, я не могла понять.

До Санторина оставалось двенадцать километров, когда случилась эта белка. Гребаная, мать ее, проклятая белка. Рыжая, пушистая, мать ее, белка. Выскакивает на дорогу в нескольких метрах от меня, я по тормозам и выворачиваю руль вправо. Свист резины об асфальт и Роберт Плант вопит, что собирается покинуть свою детку. А эта маленькая бестия, впутавшая меня в такую занимательную историю, остановившись на обочине, посмотрела на меня своими глазами-бусинками и скрылась в лесу. Я заглушила двигатель — не знаю зачем, а затем, наверное, минуту приходила в себя, пока организм не отошел от выплеска адреналина, а сердцу не вернулся ровный ритм. «Сначала этот осел, теперь белка — что за гребаный зоопарк меня сегодня преследует?» — подумала я, сочно выругалась, повернула ключ зажигания и… хрен! Что-то пытается, да не получается! Почихает и глохнет. Сначала я не волновалась, думала, что это так — временный каприз двигателя, но после десятой попытки, после десятой серии матов и умилительных просьб завестись, тревога, а рядом с ней и гнев, начали во мне стремительно нарастать. Думаю, ладно, надо просто дать машине немного отдохнуть. Посмотрела на дисплей смартфона — все по законам жанра: сети нет. И не будет. Достала из сумочки пачку сигарет, смотрю — последняя, отлично. Вообще, я мало курю — могу обойтись двумя-тремя сигаретами в день, вряд ли я даже зависима, я об этом и не задумывалась, но сам процесс мне очень нравится. Вышла из машины, облокотилась о капот, закурила и уверяю себя, что сейчас докурю, сяду за руль и спокойно доеду до дома. Уже темнело, уже звезды серебрили небо, время — полдесятого, и наряду с тревожным осознанием возможности застрять даже не на трассе, а на дороге, по которой ездят две машины в сутки, я чувствовала приятное чувство тишины и покоя, наблюдала красоту звездного неба и ощущала свежесть вечерней прохлады. Двойственность восприятия: с одной стороны тревога, с другой стороны — покой. Ну вот, я делаю последнюю затяжку — докурила до самого фильтра, растягивая удовольствие и оттягивая момент развязки — заведется или нет? Разумеется, за те пять минут, что я курила, ни одной машины не проехало мимо, что меня вовсе и не удивило. Растаптываю ногой окурок, сажусь за руль.

— Давай, милая, ты должна, — говорю я с закрытыми глазами своему автомобилю, затем глубоко вдыхаю и поворачиваю ключ. Двигатель презрительно покряхтел и замолчал. — Шлюха, ты что задумал, ублюдок?! — ору я, левой рукой колошматя по рулю, а правой продолжаю дергать ключ, хоть уже и понимаю, что толку от этого не будет никакого. И только, когда почувствовала боль в левой кисти, немного успокоилась и, уронив голову на руль, застонала. — Ну, какого хрена? Шутка, конечно, смешная, но не своевременная.

Бензина почти полный бак. Вышла, открыла капот, посмотрела. Ничто не дымит, нигде не травит, масло меняла пару дней назад, а на большее мои познания в области диагностики автомобилей не распространяются. Закрыла капот, думаю — что делать? И понимаю, что выхода у меня два: либо бросить машину и идти пешком двенадцать километров по ночному лесу — я хоть не пугливая, но все же… любому будет жутковато, согласитесь? Либо залезть на капот, и глядя в ясное ночное небо, ждать и надеется на чудо, что какой-нибудь лентяй, такой же, как и я, стремящийся срезать пару километров, проедет мимо и сможет мне помочь. И почему-то так мне понравился второй вариант, прямо душа запела, что я даже успокоилась и подумала: «Да и хрен с ним».

И вот лежу я на капоте своего автомобиля, положив голову и плечи на лобовое стекло, любуюсь серебром звездного неба, которое редко увидишь в затуманенном иллюминацией городе, и, честное слово, ощущаю какое-то непонятное чувство. Даже не чувство, а предчувствие, смешно, правда? Да вы мне и не поверите, так ведь? Может, я и сама себе не верю, но что-то странное тогда роилось в моем сердце, в этом я не сомневаюсь. На фоне необычайного душевного спокойствия, что дарили мне вдали от города свежесть ночного леса и чистота неба, мне казалось, что я здесь неспроста. Но хорошо это или плохо я не понимала, вернее, даже не стремилась этого понять. Просто лежала и позволяла своим мыслям самим выбирать направление, перебегать от одной к другой, в конце концов, путаться и приводить мой мозг к такой точке, к которой меньше всего шансов было бы прийти, ели бы я мыслила целенаправленно.

Белка… вот вам и белка.

Скорее всего, я уже начинала погружаться в сон, безмятежный и целебный сон, потому что свет фар автомобиля за моей спиной появился для меня внезапно. Я даже вздрогнула от неожиданности, даже не поняла в первую секунду, откуда здесь мог появиться свет. А когда пришла в себя и, спрыгнув с капота, увидела в пятидесяти метрах от себя притормаживающий автомобиль, то первой моей мыслью было: «Ну, какого черта? Мне ведь было так хорошо». Мне даже хотелось ответить потенциальному помощнику, что у меня все в порядке, и я просто остановилась, чтобы отдохнуть и полчаса вздремнуть после долгого и утомительного пути. Помню, я открыла на всякий случай дверь, чтобы можно было быстро прыгнуть в машину и заблокировать замок — а вдруг это маньяк какой меня подстерег? Облокотилась об эту самую дверь и с устоявшимся чувством легкого разочарования стала ждать, не помню только чего? Дорога была узкая, рассчитанная на два ряда машин, синий Шевроле Кобальт припарковался прямо за моим автомобилем и, не глуша двигатель, из него вышел молодой человек, лет тридцати на вид, с крайне встревоженным лицом, как мне тогда показалось.

— У вас все в порядке? — звонким приятным голосом произнес он, сделал шаг мне навстречу и остановился.

— Да нет, — спокойно ответила я, внимательно и даже бесцеремонно оглядывая парня с головы до ног, пытаясь найти подтверждение тому, маньяк он или нет. — Машина не заводится, глохнет сразу. С бензином нормально, аккумулятор тоже заряжен, не знаю в чем проблема.

— Заводится и глохнет?

— Ага.

— Мило, — он усмехнулся, и будто, устыдившись насмешки над чужим бедствием, смущенно отвел взгляд. Я же не усмехалась, и не ныла, просто стояла и в упор смотрела на него с каменным лицом, не выражавшим никаких эмоций. Скажу откровенно, во мне и не было никаких эмоций, а такое бывает крайне редко. Обычно, в моем случае, любой человек, даже случайный прохожий, на котором я по какой-то причине задерживаю внимание, вызывает во мне некоторые, хоть далекие, но все же эмоции, и к моему бесчестью — в восьмидесяти процентах случаев — это раздражение. Вот такая я тварь, что же тут поделать. Но раздражение доброе, беззлобное, правда, честное слово. Ладно. Так вот, но этот симпатичный парень с невероятно живым лицом, с каким-то наивным выражением голубых глаз, и слегка неопрятной прической коротких светлых волос, не смог в первые моменты встречи вызвать во мне ни одной мало-мальски стоящей эмоции.

— Может, я гляну? Попробую понять хотя бы в чем дело? — спустя пять секунд молчания произнес он, продолжая пребывать под моим прицельным взглядом.

Я отошла от водительской двери, и жестом пригласила его в салон.

— Я ничего не обещаю, — сказал парень, садясь за руль.

— Да ладно, — ответила я. — Я особо и не рассчитывала, что мне кто-то встретится ночью на этой дороге.

— Ну, еще не ночь, а поздний вечер. А что вы собирались делать? Ночевать здесь? — он вскинул на меня встревоженный взгляд.

— А почему бы и нет? Тут невероятно приятно. Тихо и спокойно.

— Что же тут… — я не услышала, что он хотел сказать, потому что в этот момент он попытался завести машину. С тем же успехом, что и у меня.

— Ладно, давайте посмотрим, что тут могло случиться, — и, выйдя из машины, он открыл капот. Затем, принеся из своей машины маленький ящик с инструментами, минуты три он, молча шарился во внутренностях моего автомобиля, отсоединял от клемм провода, присоединял их обратно, что-то откручивал, вновь прикручивал, и все это с невероятно озадаченным видом.

— Ну что, понятно что-нибудь? — спросила я, не выдержав затянувшегося молчания.

Тут он осекся и взглянул на меня с доброй улыбкой.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Алиса.

Буквально на одно мгновение улыбка покинула его лицо и, вспоминая этот момент впоследствии, я готова поклясться, что судорога пробежала по его лицу, а взгляд, которым он продолжал смотреть на меня стал невероятно напряженным, но в тот момент, я не придала этой мимолетной перемене в его лице ни малейшего значения. Через секунду он уже вновь улыбался мне, и произнес полушепотом:

— Алиса. Господи, какое красивое имя.

Именно в этот момент, он смог, наконец, выжать из меня первую эмоцию и я улыбнулась.

— Меня зовут Перри. Очень приятно, Алиса.

— Мне тоже.

— Так вот, Алиса, — продолжил он шутливым тоном, — если хочешь мне помочь, то не сочти за труд дождаться моих выводов.

Он затыкал мне рот. Вероятно, мое негодование начало вырисовываться на лице, потому что Перри принял как бы наигранно огорченное выражение, которым плохо маскировал улыбку и поспешил заговорить первым.

— Ты чего это? Ты что обиделась, Алиса?

Он смотрел на меня своим детским наивным взглядом, а я плотно сжимала зубы и губы, подавляя в себе просившийся наружу приступ бешенства. Подавляла по двум причинам: во-первых — этот человек проявил участие, а мог просто ответить, что ничего не соображает, а во-вторых — чем дольше я смотрела в его приятное лицо, тем стремительнее мое бешенство подавлялось само собой, без моего участия. Вот так вот. Это было странное чувство, и в тот момент я ощутила его впервые, и после, рядом с Перри оно меня уже не покидало. Это было чувство какого-то странного покоя, которому я не могла дать объяснения, скорее всего, потому что и не искала никаких объяснений.

— Сигареты есть? — спросила я жестким тоном.

— Не курю, — ответил он, вернувшись к колдовству над моей машиной.

— Я так и знала.

— Почему? — он усмехнулся.

— Не похож ты на курящего.

— Вот как. На кого же я похож? Может, на пьющего?

— Тем более — нет.

— А на кого?

— Ни на кого, — сказала я не думая.

Перри засмеялся, и я ощутила, как мои губы расплываются в непроизвольной улыбке.

— Ну, ты просто мастер комплиментов, — сказал он и бросил на меня беззлобный взгляд.

— Я просто не так выразилась…

— Ты сказала то, что хотела сказать, не оправдывайся. Хорошо, что ни на кого, а ни на что. Поэтому, для меня все еще не так плохо. Сядь за руль и попробуй завести, когда я скажу.

Попытка эта ни дала никаких результатов, как и две последующих за ней в течение десяти минут. После последней, я заметила по лицу парня, что он действительно расстроен.

— Странно, — пробормотал он.

— Что именно? — спросила я.

Перри проигнорировал мой вопрос и словно впал в глубокое раздумье. Минуту он молчал, прохаживаясь взад и вперед.

— Перри, я и так уже очень благодарна тебе за участие, — нарушила я тишину. — Но не нужно играть в героя. Нет, да и нет. Просто подвези до Санторина, а завтра я вызову эвакуатор и отправлюсь на станцию техобслуживания.

— Багажник пустой? — перебил он.

— Да, а что? — говорю я.

— Кажется, я знаю, в чем дело.

Он открыл багажник, снял декоративный коврик, затем перебрался в салон и опустил спинки задних сидений.

— Что ты делаешь? — спросила я уже осторожно, чтобы мне опять не закрыли рот.

— Лезу к топливному насосу. Садись за руль и заводи вновь, когда я скажу.

Когда я по его сигналу включила зажигание, он радостно вскрикнул:

— Точно! Алиса, у тебя насос не тянет! Бензин из бака не поступает в систему.

— Отлично, — говорю я, не особо разделяя его энтузиазм, — но что это означает для меня здесь и сейчас?

— Погоди еще пять минут.

С каким-то фанатичным остервенением, но в то же время аккуратно, он принялся снимать насос. Кстати, мое внимание тогда очень привлекли его движения — они были быстрыми и четкими и, черт возьми, ни одного лишнего. Это говорило о том, что мозг его идет впереди дел и отдает телу четкие определенные команды. Признаюсь, эта черта всегда мне очень импонировала в людях, и я просто стояла и любовалась, как он откручивает гайки, а затем извлекает топливный фильтр.

— Алиса, у меня для тебя две новости — хорошая и плохая, — сказал он, разглядывая фильтр.

— Давай с плохой.

— Машине твоей все-таки придется переночевать здесь.

— Ну, это не самое страшное, что могло произойти, — улыбнулась я.

— А хорошая — это то, что всего лишь фильтр сломался. Купи завтра такой же, и просто поменяй. Есть друг, который сможет это сделать?

Тут он прямо посмотрел мне в глаза таким ясным и искренним взглядом, каких я еще не встречала в своей жизни. То есть, я сразу поняла по этому взгляду, что он спрашивает не о том, есть ли у меня друг, чтобы поменять фильтр, а о том, есть ли у меня парень. И я засмущалась. Правда. Как-то неловко улыбнулась, затем отвела взгляд, и с задержкой ответила самую большую глупость, какую только могла ответить:

— А самой никак не получится?

Несколько секунд он продолжал пожирать меня искренностью своих голубых глаз, а затем резко отвернулся и воодушевленно заговорил:

— Почему же? В принципе можно и самой, но если ты этого никогда не делала, то запомнить придется многое. Итак, смотри внимательно, слушай и запоминай.

Он начал мне показывать, что, куда и как нужно ставить, в какой последовательности и каким концом, но уже к третьему шагу я поняла, что не справлюсь. Не потому, что мне мозгов не хватило бы, а потому, что было необходимо переспрашивать, но Перри был из тех учителей, кто терпеть не может непонятливых с первого раза — я это определила сразу же, по интонации его объяснений. То есть, если бы я просто сказала, что не справлюсь, было бы намного лучше, чем десять раз переспрашивать, вызывая его удивление относительно моих умственных способностей. Выходит, что уже тогда мне не хотелось компрометировать себя в глазах этого человека, мне уже не хотелось выглядеть перед ним не в лучшем свете. Поэтому, я и перебила его на полуслове и сказала, что найду парня, который прокатится со мной сюда и все сделает.

— Алиса, ты же до вечера работаешь? Давай, после работы, я приеду сюда с тобой и все сделаю.

— Нет, что ты?! — воскликнула я. — Нет, я не оставлю машину здесь до вечера, я отпрошусь на пару часов с работы и все сделаю с утра.

— Ладно, — кивнул Перри, — тогда и я постараюсь освободить пару часов…

— Нет, нет, нет! — даже не знаю, почему я запротестовала так горячо, но он даже неловко отстранился, и мне в тот же момент стало не по себе. Повинуясь какому-то подсознательному порыву, я взяла его правую руку и сказала: — Перри, это будет уже слишком. Я и так забрала слишком много твоего времени, и невероятно тебе за это признательна. Но тащить тебя сюда завтра с утра — это уже наглость с моей стороны, а я не люблю казаться наглой. К тому же тебе еще плутать по Санторину до моего дома, а живу я на Рембрандта.

— Алиса, мне действительно не трудно…

— Перри, не стоит, не стесняй меня. Мне есть к кому обратиться, — мягко сказала я. Даже не знаю, почему я отказывалась, ведь сто процентов мне хотелось, чтобы утром он приехал сюда со мной. И тут я стала прокручивать в голове потенциальных помощников на утро, и произнесла мысль вслух: — Мика попрошу, он все равно бездельник, ничего не делает целыми днями.

— Ну, как знаешь, — пожал плечами Перри, и освободил свою руку. — Тогда, едем?

Я забрала из машины сумочку и смартфон, закрыла ее, и хотела со всей силы пнуть колесо, но вовремя остановилась, вспомнив про сигнализацию.

— Тварь! — заявила я в адрес автомобиля и сплюнула. Но тут же постеснялась собственных манер и извинилась.

До того момента мне еще никогда так не улыбались. И от одной его улыбки, меня вновь накрыло волной какого-то совершенно незнакомого мне покоя. А когда мы садились в его автомобиль, он вдруг замер у открытой двери и спросил, приняв задумчивый вид:

— Что за Мик?

Этот момент меня очень позабавил. Как мне показалось, Перри намеренно сыграл — разумеется, вкладывая в эту сцену юмор — ревнивца, несмотря на то, что знакомы мы были полчаса. Мне это очень польстило, но подыграть ему у меня не получилось, скорее всего, из-за того, что Перри немного переиграл.

— Мик Флеминг, — ответила я, — парень моей подруги. Может, вы знакомы?

— Флеминг… — произнес Перри, и прищурился. — Нет, не знаю такого, — он встряхнул головой, как бы отгоняя наваждение, и вновь улыбнулся. — Ну, поехали, поздновато уже.

Когда мы тронулись с места, я услышала, как он шепотом пробормотал:

— Алиса в стране чудес…

— Что? — переспросила я улыбаясь.

— Нет, ничего, — и Перри коротко посмотрел на меня своими ясными глазами.

Первую минуту пути мы молчали. Не знаю, о чем думал этот парень, но у меня были смешанные мысли: с одной стороны меня радовало, что я еду домой и радовало приятное знакомство; с другой — мне вспомнилось странное предчувствие, что бередило мой ум, когда я лежала на капоте автомобиля. А все мои оправдавшиеся предчувствия, согласно моей биографии, не сулили мне ничего хорошего.

— Это все гребаная белка, — неосознанно вырвалось у меня.

— Что?! — усмехнулся Перри, коротко взглянув в мою сторону.

— Белка. Это она выбежала на дорогу, и я слишком резко затормозила, а потом уже не завелась. Вот и говорю — гребаная белка.

Перри засмеялся.

— Хорошая белка, — сказал он. — Самая лучшая в мире белка. Долгих ей лет жизни, и много-много орехов, больших и вкусных орехов.

Засмеялась и я.

— Ты так думаешь? — спрашиваю. А он бросает на меня короткий взгляд, преисполненный какой-то вековой нежности, знаете, как смотрят в голливудских фильмах на возлюбленных, но редко в реальной жизни, и просто отвечает:

— Да.

Покой.

Ехали мы всего полчаса, может и того меньше, так что толком пообщаться у нас не вышло. И все же, я чувствовала. В нем было что-то невероятно сильное, даже роковое. Что-то, что лежит в глубинах его души, и к чему другим прикасаться не следует. Может для часового знакомства, это и громкое слово — «роковое», и сейчас этим термином я лишь определяю ту степень интереса, которую породил во мне этот парень? Наверное, так оно и есть, определенно уже никто не скажет.

А когда мы были уже вблизи моего дома, он сказал:

— Слушай, или у меня паранойя, порожденная твоим несчастьем, или действительно у меня спущено заднее колесо с твоей стороны. Глянешь?

— Конечно, — улыбнулась я и вышла, чтобы обнаружить, что колесо в полном порядке. И как он позже признался, именно в этот момент он залез в мою сумочку и успел снять со связки ключ от машины. Так же признался и в том, что с фильтром все было в порядке, и весь этот спектакль с диагностикой моей машины был им сыгран специально. А в действительности, что-то случилось со свечами, и проблему эту можно было устранить в течение получаса, но в тот момент он уже для себя ясно понял, что домой в тот вечер я попаду только через его посредничество.

— Ну, вот и приехали, — сказал он, останавливаясь у моего подъезда.

— Спасибо, Перри, — улыбнулась я, и наши взгляды встретились. — Ну что, приглашать тебя на чашку кофе?

— Конечно, — отвечает он.

— Ну, пойдем, — говорю.

— Нет, — отвечает он, и губы его расплываются в улыбке.

— Не поняла, — тем не менее, улыбаюсь я в ответ.

— А вот так. Я принимаю твое приглашение, но воспользуюсь им не сегодня.

— Ох, какие мы самоуверенные, даже не боимся, что завтра будет поздно?

— Нет, не боимся. Номер свой скажешь?

Мы смотрели друг другу в глаза, и улыбка одного вызывала улыбку другого. Не знаю, сколько длилось это молчание, тогда оно показалось мне вечностью, хотя на деле прошло, наверное, не более пяти секунд.

— Записывай, — сказала я и саркастически покачала головой.

— До завтра? — спросил он, сохранив мой номер в своем смартфоне.

— Посмотрим, но скорее — да, чем нет.

— Отлично, — и он потянулся ко мне ближе. Я думала, что хочет поцеловать в губы, но он лишь коснулся губами моего лба, и открыл мне дверь. — Спокойной ночи, Алиса.

— Спокойной, Перри.

Ночь была спокойной, хоть и засыпала я довольно долго, размышляя о событиях, виновницей которых, по словам Перри, была самая лучшая в мире белка. Я чувствовала удовлетворение от внимания этого парня, но честное слово, не рисовала в тот вечер еще никаких картин будущего, связанных с ним. Не смотрела дальше завтрашнего вечера, и даже не испытывала ни малейшего трепета. Где-то в глубине души, рядом с тревогой относительно того самого предчувствия, в котором я так горячо вас убеждаю, во мне тлело осознание некой закономерности всего произошедшего. И не будь белки, я бы проколола все колеса, или бы в машину грянула молния и отказала бы электроника. Я должна была встретить Перри в тот вечер — сейчас я понимаю это ясно, тогда понимала в глубинах души.

А утром меня разбудил назойливый звонок. Глядя на незнакомый номер на дисплее, я надеялась, что это не Перри, что он не настолько фанатичный ухажер, чтобы начинать названивать в семь утра. Но это был он.

— Алиса, доброе утро, — говорит он веселым тоном.

— Ага, — спросонья я еле волочу языком.

— Я тебя разбудил, наверное?

— Есть такое.

— Мне очень жаль, но ты вчера кое-что обронила у меня в машине, что сегодня тебе очень понадобится.

— Что именно? — я начинала раздражаться, загадки в семь утра меня вовсе не привлекали.

— Ключ от машины.

— Черт… — процедила я. — А каким образом?

— Не знаю, — отмахнулся Перри, — но думаю, что тебе следует побыстрее спуститься и забрать их, к тому же закрыть машину. Я очень спешу и не могу ждать пока ты спустишься, поэтому оставил ключ в замке зажигания.

Сон у меня как рукой сняло. Я вскочила с постели, бросилась к окну и увидела у подъезда свою Хонду.

— Перри! — воскликнула я, искренне пораженная. — Господи, как же это трогательно! — согласитесь, это действительно было трогательно. — Как ты ехал?! А если бы тебя остановили?!

— Я рискнул, — усмехнулся он, — к тому же ехал очень осторожно.

— О, Господи! — я отошла от окна и вновь рухнула на постель, искренняя улыбка грозилась порвать мне рот. — Ты меня просто шокировал, Перри!

— Пустое, — ответил он. — Раз уж я впутался в эту историю, то довести дело до конца должен был именно я, а не твой друг. К тому же, за тобой должок этим вечером, от которого тебе уже не отвертеться.

— Я и не собиралась, — ответила я.

Вот так все и началось. Конечно, такой поступок с его стороны меня очень впечатлил, мне было очень приятно. Девушки же вообще глупые создания, любят спекулировать на глупой фразе «не словом, а делом», не подозревая, что любое «дело», любой поступок это всего лишь вуаль, маскировка другого понятия, куда более глобального и важного. В любой похожей ситуации, я бы сразу рассказала обо всем произошедшем Летиции, но в этот раз я почему-то этого не сделала, даже не знаю почему. На это могло быть два объяснения: первое — я волновалась настолько сильно, что даже боялась говорить о Перри вслух, но признать эту версию означало бы заведомо лгать, потому что я вовсе не боялась. Второе — я была абсолютно спокойной и относилась к происходящему с тем же повседневным спокойствием, как к чашке утреннего кофе, как к утреннему макияжу. И эта версия куда более правдоподобна; закономерность, о которой я упоминала выше, мистическая по своей природе, являлась на самом деле пугающей реальностью, идущей в разбег с привычным восприятием подобных ситуаций.

В тот вечер мы провели вместе около пяти часов. Встретились в центре и сначала поужинали в тихом испанском ресторане, который в тот вечер показался мне неким воплощением романтической обстановки, хотя заходя в него после, я не ощущала даже легкого намека на романтику, даже легкого дуновения той атмосферы, которая наполняла его в тот понедельник, двадцать девятого июня. Паэлья показалась мне тогда самым вкусным блюдом из всех, что я пробовала до тех пор, а бокал хереса опьянил меня самым чудесным образом, расслабив всю мою нервную систему, успокоив каждый уголок моей души. Все в тот вечер было особенным, все потеряло свой истинный вид, подобно испанскому ресторану. И вот, что весьма интересно: Перри я воспринимала спокойно и… обыденно, так что ли? Закономерно, повторюсь в очередной раз, хоть самой уже надоело это слово. Вплоть до того, что даже, когда я сказала о нем Эль, то выглядела это так:

— Алиса, увидимся сегодня?

— Нет, дорогая, не получится, я сегодня с Перри.

— Кто такой Перри?

— Кто? Перри, да и Перри.

Но вот время, которое я проводила рядом с ним, я не могла воспринимать обыденно, тут все наоборот начинало представать совсем в другом свете. И вовсе не потому, что я уже влюбилась, влюбиться на второй день — в моем случае, да и в моем возрасте, это уже больше походило бы на сумасшествие. Дело все в том же странном покое, который сопровождал меня в его обществе. В тот первый вечер, до двенадцати часов ночи мы просто гуляли по центру Санторина, вдыхали свежий летний воздух, наблюдали ленивый вечер понедельника, ни секунды не скучали, занятые разговором. Собеседником Перри оказался превосходным: он умел сохранять серьезный настрой беседы, не заводя ее в русло философских размышлений, более того, ирония, которой он умел приправить свои речи, являлась, по сути, той самой философией. О себе он рассказывал без стеснения, но и не пускался в ненужные прострации. Рассказал о том, что потерял родителей в раннем детстве, но опять же, без тени намека на взывание к состраданию, просто как об огорчительном, но непреложном факте биографии. Рассказал несколько занятных историй из юности, рассказал о впечатлениях от Вены, в которой он побывал на каком-то семинаре, архитектура и культурная атмосфера которой, навсегда врезались в его сознание синонимом красоты. Ни словом он не упомянул о своей бывшей жене, ни словом не обмолвился о каких-либо отношениях с девушками из прошлого. Ни малейшим намеком он не выводил меня на подобную беседу и подобные откровения. Слушать же Перри умел еще лучше, чем говорить. А уж что значит для девушки, когда ее слушают, я думаю, объяснять не стоит. И знаете, он слушал ровно столько, сколько я готова была ему рассказать, ровно то, что я была готова ему открыть. Он не лез в душу, он в нее аккуратно стучал. Ни до, ни после, я больше не встречала парней с таким тонким пониманием того, что девушка хочет тебе сказать и на что ты должен обратить внимание. Где нужно поддержать, а где, наоборот, возразить.

Мне было с ним очень интересно, не знаю можно ли сказать то же самое о нем. Мне очень понравилось, что он, как и я, увлечен историей; понравилось, что, несмотря на его возможное превосходство в этой теме он, тем не менее, не стал его демонстрировать. Даже наоборот, попросил просветить его о некоторых подробностях из жизни Франца Фердинанда. Мне очень понравилось, с какой серьезностью он говорил о своей профессии; при этом замечая мою неосведомленность в этой области, он словно стеснялся показаться хвастливым. Он много спрашивал меня о детстве, о родителях, вообще очень много спрашивал. Но спрашивал то, что спрашивать позволительно с нравственной точки зрения. Возможно, в этом крылся его единственный недостаток, если можно это так назвать — боязнь ненароком спровоцировать меня на разговоры за чертой нравственности. Но его можно понять — мы были знакомы сутки, и его осторожность не могла вызывать удивления. А так он узнал обо мне все вплоть до любимой песни, фильма, книги, блюда, напитка, даже цвета. Если говорить о Перри, то песня — «Show Must Go On», фильм — «Первобытный страх», книга — «Шум и ярость», блюдо — картофель с грибами, напиток — апельсиновый сок, цвет — сиреневый. Это так, к сведению.

Когда же он узнал, что у меня есть ребенок, он воспринял этот факт так, как я бы и хотела: спокойно. Без глупых восклицаний, типа: «О! Дети — это прекрасно! Дети — это цветы жизни! Уверен, что ты лучшая в мире мать!» Перри же, своей реакцией дал мне понять, что ребенок для него не преграда и не проблема. Когда же я рассказала, почему моего сына воспитывает его отец, он вновь перевел тему разговора в другое русло таким образом, что оставил во мне уверенность, что к сожженному дому мы еще вернемся — рано или поздно.

Я не знаю, нормально это или нет, но почему-то меня несколько насторожило то, что он не делал ни малейшего намека на малейший интим. Лишь легонько обнимал меня за плечи или за талию, и то только в подходящих ситуациях. Ни о каких поцелуях, горячих объятиях, а уж тем более движениях в сторону постели, и говорить не стоит. Настораживало меня это не потому, что я этого жаждала, а потому что допустила мысль, что я для него сексуально не привлекательна. Даже, когда он проводил меня домой, то лишь чмокнул в щеку; повторять свое приглашение на чашку кофе я не стала.

— Ну, вот мы и в расчете, — сказала я, готовая к тому, что он утвердительно ответит и уйдет.

— Нет, ты со мной долго теперь не рассчитаешься, — ответил он, серьезно глядя мне в лицо.

— Почему это? — улыбнулась я.

— Потому что я так хочу, — улыбнулся он в ответ, и взгляд его принял привычное выражение наивности.

— Это когда же ты успел загнать меня в такие долги?

— Тогда, когда увидел.

— Мило.

— Ага, очень. Увидимся еще?

— Да.

— Только завтра я не могу, у меня невероятно много работы, освобожусь только к ночи. Может, послезавтра?

— Позвонишь, там и решим.

— Ты мне очень нравишься, Алиса.

— Ты мне тоже, Перри.

Он действительно мне очень нравился. И самое удивительное — эта сильная симпатия никоим образом не нарушила мой мир, мой привычный уклад жизни. Мой рассудок не был помрачен грянувшей на меня с неба романтикой, меня не душила страсть, меня не съедали амурные иллюзии. Весь вторник я была в привычном расположении духа, несмотря на то, что много думала о Перри. Но думала спокойно. Черт возьми! Я думала о нем, как о Летиции, как о Джери, как о родителях, понимаете?! Как о том, что всегда было рядом со мной, вы можете себе это представить?! Это бред, абсурд, но я испытала этот абсурд на своей шкуре! Этот гребаный покой! Я вспоминала это чувство покоя, который испытывала рядом с ним, и… все! И все становилось нормально. Я знала, что он позвонит рано или поздно, но не ждала его звонка, по крайней мере, в тот вторник.

Но он позвонил. Ближе к девяти часам вечера.

— Алиса, ну ее нахрен!

— Кого? — не поняла я сразу.

— Работу. Я хочу тебя увидеть.

— Перри, ну ты же не маленький мальчик. Надо уметь планировать…

— Неважно, — перебивает он. — Я хочу побыть мальчишкой.

Я и сама хотела побыть девочкой. Он предложил прогуляться в парке у небольшого озера, что находится в Старом городе, где на улице Иоганнеса Брамса и жил Перри. Перед этим зашли в магазин, купить вина, и, посмотрев на бутылку, Перри спросил меня:

— Одной ведь явно маловато?

— Бери две, — говорю я, чувствуя, что и глазом не моргнула бы, если бы пить пришлось в каком-нибудь подъезде, как в подростковые годы.

Парк, на который уже легли густые вечерние сумерки, был практически безлюдным, а у озера, так и вовсе не было ни души. От воды веяло свежестью, в воздухе стояла нежная прохлада, подстрекавшая нас сильнее прижиматься друг к другу. Двигаясь вдоль восточного берега озера, мы пили вино прямо из горла бутылок, смеялись над какой-то ерундой, он целовал меня в макушку, говорил какие-то комплименты. А я прижималась к нему и, с одной стороны жаждала его прикосновений, не понимая, почему он ведет себя так сдержанно, а с другой — жаждала, чтобы эта сдержанность его не покинула, обнажая еще совсем зеленую, и возможно, совершенно ложную страсть.

Потом мы сели на теплый прибрежный песок, он обнял меня за плечи, я положила ему голову на плечо, и мы долго молчали. Не потому что не было о чем говорить, а потому что молчание в те моменты было красноречивее слов. Прерывали мы его лишь короткими разговорами о чем-то далеком, и в настоящее время несущественном.

— У тебя есть какая-нибудь несбыточная мечта? — например, спрашивал он. — Та, которая точно не сбудется, может что-нибудь мистическое?

Я пожала плечами, и ответила спустя секунд двадцать:

— Вавилон.

— Что? — не глядя на него, я поняла, что он улыбается.

— Хочу в Вавилон. Врата Богов, величайший город, средоточие всех земных прелестей и пороков. Любовь и ненависть, дружба и предательство, честь и слава, позор и ложь. Мужчины — сильные и трусы, женщины — прекрасные и продажные. Воплощение разврата и всех смертных грехов, наряду с религиозным преклонением. Странно, но он мне никогда даже не снится. А так хотелось бы, хоть во сне, прикоснуться к этому вечному монументу величия, что продолжает возвышаться над долиной истории, не дрогнув под ударами времени и забвения.

И мы опять погрузились в умиротворяющее молчание, нарушаемое лишь легким шелестом воды. Я вновь чувствовала покой, чувствовала всей своей душой этот странный покой, который мог усмирить даже самую беспощадную страсть.

— А у тебя есть похожая мечта? — спросила я через две минуты.

— Была, — ответил он.

— Почему была?

— Потому что она сбывается.

И тут он впервые поцеловал меня в губы. И, Господи, что же это был за поцелуй. По крайней мере, каким он мне тогда показался! Он был похож на первый… нет, скорее, он был похож на последний. Я не знаю, как Перри, но я в тот момент, действительно, была девочкой, которая только ступала на скользкую дорогу любви. Это был по-настоящему волшебный поцелуй, воплощавший в себе нежность, какой я себе ее и представляла. Воплощавший собой любовь, какой я ее представляла. Возможно, он обладал мастерством гипноза, я не знаю, но он превратил обычный поцелуй в настоящий момент волшебства для меня. Ощущая его губы и язык, я трепетала всем своим естеством, трепетала на фоне покоя. С неистовой силой во мне пробудился сентиментальный женский романтизм, взывавший к тому, чтобы этот поцелуй стал точкой сегодняшнего вечера, чтобы ничто не посмело перечеркнуть магию этого момента. Чтобы Перри не попросил большего, хоть я и сгорала от страсти и понимала, что не смогу ему отказать. Потом — завтра, послезавтра, но только не сегодня; сегодня, только этот поцелуй.

Но Перри попросил.

А некоторое время спустя, когда я лежала рядом с ним в его постели, то чувствовала себя самой счастливой девушкой на планете.

ИЮЛЬ 2015

Рассказывает Кларисса Стюарт

Я помню, как она постучала в дверь моего кабинета в конце февраля пятнадцатого года, и вошла с широкой улыбкой, глядя прямо мне в лицо проникающим взглядом больших голубых глаз. И по первому впечатлению я меньше всего могла подозревать, что передо мной человек, свобода которого является его тюрьмой, а тюрьма свободой.

Все мы встречали людей, которые не могут быть счастливыми. Не могут, потому что не хотят. Надуманные страдания переходят черту временного дискомфорта и становятся неоспоримой зоной комфорта, когда намек на спокойствие и счастье уже рассматривается как потеря контроля над ситуацией. В привычном смысле, Летиция Торрес не была счастливым человеком, она была несчастлива. Но только в привычном смысле, и не потому, что ей это нравилось, нет. Больше всего на свете она хотела вырваться из клетки одиночества и морального гнета самой себя, но не могла этого сделать, потому что не знала как. Понятие счастья для этой девушки не было четким определением, оно было размыто бесконечными волнами, омывавшими ее мировоззрение со всех сторон. Мировоззрение, которое она ненавидела, и в чем чистосердечно признавалась. Ненавидела, но не могла от него отказаться.

— У меня такое ощущение, — в один из мартовских сеансов, говорила она, — что я по определению не могу быть счастливой. Никак не могу подобрать свои розовые очки, все они словно вымазаны грязью. Я прекрасно понимаю и вижу, что жизнь довольно неплохая, веселая и интересная штука. Ровно до тех пор, пока ты воспринимаешь жизнь исходя из концепции «своей жизни». Тут можно легко быть счастливым, немножко постараться и все будет хорошо — будет и любовь, и карьера, и гармония. Но если воспринимать свою жизнь, лишь как одну частицу из мозаики в семь миллиардов деталей, тогда все становится по-другому. Понимаешь, что ты часть чего-то целого, огромного механизма, беспощадной машины — часть, неотъемлемая часть! Иногда меня дрожь пробивает от осознания того, что являясь деталью этого механизма, я обязана принимать на себя ответственность! Понимаешь, о чем я, Кларисса? Пока человек живет в своем мирке, ограниченном работой и гребаной счастливой семьей в гребаном милом домике с зеленым газоном — жизнь для него полна радостей. Но когда человек допускает мысль, что он, как и все вокруг, ответственен за все мерзости, что происходят на планете, радость начинает меркнуть, насколько хладнокровным не являлся бы человек. По какой причине каждый несет свою долю ответственности? Я не знаю; вроде бы и нет причин для такого глобального приговора, не так ли? Вроде бы это звучит глупо. Но ведь я деталь, неотъемлемая деталь, у меня есть роль, а значит, как ни крути, но я принимаю участие в функционировании этой машины; значит, каким-то образом я во всем, я всюду взаимодействую; выполняя свою задачу на своем месте, я бесконечно далеко от себя, я бесконечно близко к заоблачным далям! О, Господи! Жизнь не сливки, Кларисса! Жизнь, в ее полной картине, жизнь как единый спектакль — полна боли, страдания, ненависти и всей прочей грязи! Ты мне возразишь, что, несмотря на это, в мире полно любви, добра и радости. Да! Да, черт возьми, я это прекрасно понимаю. Но так и должно быть! Так должно быть! Во всем! Когда хорошо — это правильно! Должно быть хорошо! Но не должно быть плохо. Вот в чем штука — мы привыкли к тому, что хорошо и плохо — это нерушимый баланс, я же не могу этого принять. Возможно, я и понимаю это в глубине души, но такая расстановка приоритетов претит моему сознанию. Я смогу успокоиться, когда весь мир, в стопроцентном понимании сможет провозгласить громовым гимном: «Все в порядке. Теперь все в порядке». Но даже, пока в мире будет сохраняться один процент за чертой «в порядке», я буду в числе этого процента, против собственной воли, но я никуда не смогу деться. Нам не дотянуть даже до десяти процентов. Где-то мы свернули не туда… понять бы где, тогда была бы надежда. Ведь время движется по кругу, и когда оно вновь подведет нас к этому повороту, мы смогли бы сделать правильный выбор. Но мы так далеки от понимания своих ошибок, мы так далеки от правды, что в ближайшее время нет никаких оснований надеяться на этот самый правильный выбор.

Это были речи, не знаю, философа-глобалиста может быть, политического фанатика, военного революционера, кого угодно, но только не двадцатисемилетней девушки. Кого угодно, но не красавицы с золотистыми волосами и стройной фигурой, которая должна мечтать об объятиях любимого мужчины, а вместо этого, она запирает себя в тюрьме страданий, из-за того, что в мире полно боли. Сначала, первое время, мне казалось, что Летиция просто решила провозгласить себя мученицей, взять на себя крест ненужных страданий, таким образом, уходя от ответственности перед тем, что она презрительно называла «своя жизнь», «моя жизнь», «твоя жизнь». Казалось, что она играет роль, чтобы оправдать свою неготовность построить собственную жизнь. Однако же, хоть и сама Летиция искренне хотела бы, чтобы я оказалась права, скорее я ошибалась. Достаточно было взглянуть в ее глаза, в которых я уже ясно видела непреходящее выражение глубокой печали, даже если девушка заливалась смехом, и становилось понятно, что ее мысли означают для нее неизмеримо больше, чем, возможно, кажется даже ей. Несмотря на то, что Летиция чувствовала себя несчастливым человеком, сама того не подозревая, она принадлежала к числу счастливых неосознанно. Многие люди пожертвовали бы своим счастьем, чтобы иметь то, что имела Летиция — идею. Сама того не подозревая она смогла создать систему ценностей, сквозь которые она воспринимала мир, и уже не могла воспринимать его по-другому. Находясь в поиске опровержения своих истин, которые не давали ей расслабиться, она лишь находила их подтверждение, и спасалась в кратковременных удовольствиях, убегая от сжигающей ее действительности.

— Я явственно ощущаю внутри себя некий сгусток черноты, — как-то говорила она, — это словно чернильная клякса. Иногда этот сгусток сжимается до минимальных размеров, а иногда растягивается, заполняя собою каждый уголок моего сознания. И я чувствую яростное желание выплюнуть этот сгусток, вырыгать его, пусть даже через страшные кровавые судороги. И чем сильнее я этого хочу, тем сильнее убеждаюсь, что это невозможно, что эта тьма — и есть я. И уйти она сможет только в том случае, если я сойду с ума. А так… даже смерть не поможет. Даже на тот свет я унесу эту черноту с собою.

— Скажи мне честно, Летиция, тебе хотелось бы, чтобы кроме меня здесь сидело еще сто человек, так же внимательно слушавших тебя?

Девушка долго и пристально посмотрела мне в лицо и ответила:

— Да. Я не боюсь быть откровенной, я считаю искренность важнейшей чертой человечности. Но меня не будут слушать, вернее, слышать, до тех пор, пока я не смогу говорить интересно для людей. Пока что я умею говорить интересно только для себя, но когда мое сознание достигнет той промежуточной стадии, когда я буду готова заинтересовать людей, думаю, мой голос выйдет за пределы этих четырех стен.

— Что ты сделаешь?

— Я придумаю, что можно сделать. Есть немало способов обратиться к людям.

— Как я поняла, ты не будешь преследовать успех?

— Успехом для меня будет достучаться хоть в несколько сердец. А денег, если ты это подразумевала под успехом, мне и сейчас хватает.

— Почему ты говоришь о промежуточной стадии сознания?

— Потому что конечная стадия — это уже неспособность интегрировать и выражать мир посредством привычных методов.

Еще одной интересной чертой Летиции, была ее склонность к идеализации ее близких: родителей, знакомых, и, конечно же, Алисы Андерсен. Точнее, это была даже не идеализация, а странный способ говорить о себе, применяя в качестве психологического зеркала других людей, которых Летиция любила и ценила. Обладая большим количеством прекрасных моральных качеств, будучи доброй, отзывчивой, и даже склонной к самопожертвованию, Летиция никогда не отмечала эти качества в себе, неосознанно проецируя их на других людей. На людей, в которых она хотела видеть эти качества; подсознательно хотела, чтобы эти люди, действительно, были похожими на нее; старалась оправдать свое доверие и свою любовь, заставляя себя верить в то, что люди эти замечательнейший пример тех, кем хотела быть она сама. Наибольших крайностей в этом плане достигала ее любовь к Алисе. Если вдруг разговор касался темы любви, на первую роль выходила личность Алисы, а Летиция словно пряталась за ее спиной. По ее словам в мире не было человека, который умел бы любить так искренне и глубоко, так чисто и нежно, как Алиса Андерсен. Я не была знакома с этой девушкой, но если учитывать то, как сильно Летиция любила свою подругу, как ценила ее и уважала, справедливо задать вопрос: так кто в действительности тот человек, который, по словам Летиции так тонко понимает любовь — Алиса? Или же Алиса — это неосознанное прикрытие, и сама того не понимая Летиция говорит о себе, не допуская возможности, что она на такое способна?

Так и не найдя ответа на этот вопрос, я все больше склонялась к мысли о том, что Летиция Торрес — это навек закрытая книга. Все больше я склонялась к мысли, что, на самом деле, Летиции не нужна никакая помощь, что она уже спасена. Что то, что казалось пропастью ей самой и окружающим, было ничем иным, как истинной вселенной, за пределами которой Летиция жить не могла. Склонялась я к этому во многом по следующей причине: женщин легко понять через их понимание и отношение к мужской любви. О женщине можно многое судить, исходя из ее определения этой любви, и того, чего она от этой любви ждет. Но с Летицией понятие «женского счастья» заводило в тупик.

Вы можете себе представить, что красивая, образованная, по природе наделенная неслабым интеллектом девушка, за двадцать семь лет жизни не имела серьезных отношений с парнями? Ни разу. Правильно это или нет решать не мне, но, черт возьми, для меня это было дико. Летиция не искала счастья в любви, даже не ассоциировала любовь и счастье, о мужчинах говорила отвлеченно. Это походило на некое отчаяние, и скорее всего, так оно и было; в то же время, я была практически уверена, что повстречайся на жизненном пути этой девушки молодой человек, наделенный качеством ее подруги отдаваться любви сполна, она бы зацвела по-новому. Нет, она бы не отказалась от своих жизненных принципов, но сердце бы открыла нараспашку. Почувствовать свежесть, которую Летиция жаждала чувствовать, она могла в любви, если бы кто-то заставил поверить ее в любовь, и она это прекрасно знала. Знала, но не доверяла этому чувству.

— Альбер Камю в своем романе «Чума», говорит примерно следующее: все мы знаем, что в мире есть великая, чистая и светлая любовь, в объятия которой каждый хотел бы упасть и забыться, — говорила она, когда речь вновь зашла об ее отрешении от счастья любви. — И при этом все мы понимаем, что наша реальная любовь, которую мы чувствуем, является неким второсортным подобием того, что мы представляем и о чем мечтаем. Жаль, что он не развернул свою мысль в данном контексте, но в принципе мне этого было вполне достаточно для того, чтобы, наконец, понять свое отношение к любви. То есть я думала примерно так же, но не могла облечь это в словесную оболочку, пока мне не помог мсье Альбер, за что ему спасибо.

— А как ты думаешь, ты сама способна любить первосортной любовью? Так, как ты уверяешь, умеет любить твоя подруга Алиса? — решила я ее подстрекнуть.

— Я не Алиса, — печально ответила она.

— Ты боишься, что предавшись любви, не оправдаешь своих идеализированных представлений?

— Я не боюсь, — ответила Летиция, вскинув на меня взгляд, преисполненный некого вызова. — Я знаю, что так и будет! Знаю, что мне не светит в жизни ничто большее, чем второсортная любовь. Многих радует такая любовь, и они всю жизнь живут с ней, но я не хочу размениваться на такую монету.

— Летиция, мне кажется, что ты просто утопаешь в перфекционизме.

— Нет, Кларисса, я борюсь за свою душу. И если я пойму, что воюю не на праведной стороне, то поменяю сторону. Но вряд ли это случится.

— Но ведь ничто человеческое тебе не чуждо, ты ведь влюблялась?

— И очень часто. Стоит немного потерпеть и все тухнет. Любой огонь тухнет, если не подкинуть дров, так что перекрыть влюбленность не так сложно, как кажется.

Она помолчала, закусив нижнюю губу, и отведя взгляд в сторону окна, продолжила:

— Я знаю, что я красива. Не хочу говорить банальности о том, что мужчин интересует только моя красота и все их задушевности оканчиваются после того, как они залезут ко мне между ног. Не хочу, потому что это не так. Так поступают только глупые мужчины с глупыми женщинами, верно? Проблема в том, что я не до конца понимаю, что мне нужно от мужчины. А если откровенно… скорее всего понимаю, но не хочу этого признать. Не хочу признать, что не смогу окончательно разобраться в себе без постороннего вмешательства. Не хочу я мечтать о любви, Кларисса. Неприятно мне это.

Жаль, но я так и не узнала, о чем же все-таки мечтает Летиция для себя. Именно для себя.

Прошел месяц с того момента, как у Летиции начался роман с Миком Флемингом, но я была об этом ни сном, ни духом. Никаких видимых изменений в девушке не наблюдалось даже близко. Ничего, что говорило бы о влюбленности. Манера мыслить и говорить, поведение и восприятие окружающего мира, характерная грусть во взгляде — все сохранялось на своих местах, ничто не было нарушено. А ведь месяц в случае Летиции — это было уже более чем серьезно, это был шаг во что-то новое и неизведанное. Единственное, что я вспоминаю нового в ней тех времен — хотя, скорее мне хочется уверить себя, что вспоминаю, все-таки с тех пор прошел год — это едва уловимая тревога. Тревога, сквозившая, как бы, во всем образе Летиции, в ее целостности, но ни в чем определенно отдельном. Я была очень удивлена, когда узнала, что она встречается с парнем. Удивлена, в первую очередь, по той причине, что я никоим образом не могла засвидетельствовать в ней романтизма. А во вторую очередь, меня очень настораживало то, как Летиция рассказывала о Мике, и вообще, об их отношениях. Казалось, что она воспринимает их, как некое предприятие, как задание или миссию, неизвестно кем на нее возложенную. Словно речь шла не об ее чувствах, не об ее эмоциях, а об ее обязанностях.

Да, и говорила она о Мике нехотя, как бы через силу, подыскивая слова, тщательно избегая потока сознания. Однако же та легкая тревога, о которой я упоминала, прошла после того, как она впервые рассказала мне о Мике, движимая убеждениями полного доверия между нами. На место тревожности пришло что-то вроде стеснения, словно Летиция стыдилась того, что у нее есть парень. Я допускала мысль, что эта девушка, долго пребывавшая в темнице добровольного одиночества, просто растеряна и не понимает, что происходит с ней, что происходит с ее сердцем. Не вполне понимает, что она должна делать, как должна себя вести; не с Миком, а с самой собой, когда она приняла в свою жизнь чувства другого человека, когда она прикасается к чужой судьбе.

— Летиция, что тобой движет? Что заставляет тебя быть рядом с этим человеком? — спрашивала я ее, во вторник, в самом начале июля (мы виделись по вторникам, в шесть часов вечера), через неделю, после того, как она впервые заговорила о Флеминге.

— Возможно, усталость, — спустя короткое раздумье ответила она. — Возможно, я просто очень устала.

— Устала от одиночества?

Она пожала плечами.

— Я не знаю, как это толком объяснить. Я словно зашла в книжный магазин, чтобы просто скоротать пятнадцать минут времени и посмотреть новинки, а вместо этого купила старую, давно залежавшуюся книгу, которая давно привлекала мой взгляд. Уставшая и издерганная я прихожу домой, открываю эту книгу, и она оказывается весьма интересной, по крайней мере, я отвлекаюсь и успокаиваюсь.

— Мик давно тебе нравился?

— Не то, чтобы нравился. Он меня интересовал, но не с точки зрения страсти, а с какой-то научной точки зрения, как объект для изучения. Это сложно объяснить, поэтому — да, проще употреблять термин «нравился».

— Но тебе хорошо в обществе этого человека? Тебе приятно проводить с ним время? Ты, вообще, замечаешь время рядом с ним или же он, действительно, лишь интересная книга, которую ты закроешь после прочтения и оставишь лишь приятное впечатление.

Она вскинула на меня серьезный взгляд, и очень серьезно ответила:

— Кларисса, а кто сказал, что впечатление останется приятным? Не все интересные книги оставляют приятные впечатления. Иногда послевкусие очень горькое. — Она помолчала, блуждая взглядом по стене за моей спиной, и продолжила: — Флеминг — дитя. Это ребенок, который заблудился в своей собственной голове. Ребенок, который постоянно лезет за спичками, лезет в ящик с ножами, сует пальцы в розетки и перебегает дорогу в неположенном месте. Он — бесполезный нонконформист. Все то, что кажется ему важным — это иллюзия детского протеста. Стараясь быть иным, он выбрасывает себя на помойку жизни, он еще не понимает, что действительно оказаться на такой помойке — это катастрофа, это не игра, это самый настоящий ад на земле. Он этого не понимает! Для него — это игра. Калечить свою душу — для него игра! Вот, что меня привлекает: я смотрю и вижу, как мозг человека способен уничтожать душу. Черт возьми, мне нравится смотреть на это, потому что я нахожу в этом зрелище свое отражение. И я хочу помочь ему! Просто потому, что хочу быть спасена сама, я стараюсь помочь ему. Кларисса, когда я рядом с ним, то, скорее всего, чувствую себя примерно так же, как сейчас ты чувствуешь себя, вот и все!

Она выдохнула и крепко зажмурилась, вероятно, эти речи дались ей с трудом.

— То есть тобой движет жалость? — осторожно спросила я.

— Скорее, жалость к себе, — ответила она, не открывая глаз.

— Жалость, в любом проявлении — очень плохой фундамент для отношений. О любви тут не может быть и речи.

— Не может, — подтвердила Эль. — Я не влюблена, я никогда не полюблю Мика. Он не способен делать женщин счастливыми, потому что рядом с ним женщина против своей воли должна превращаться в няню. Возможно, мне комфортно от осознания того, что я способна сделать этого человека счастливым, потому что Мик выглядит счастливым. По крайней мере, мне так кажется… и он старается. Он старается угодить мне подарками, цветами, атмосферой романтизма, но все это выглядит… ну вот, словно, ребенок нарисовал какую-то кривую картинку и дарит ее матери, понимаешь? Он не видит главного, он не умеет по-настоящему сопереживать. Черт! Без ложной скромности я могу сказать, что если не я, то Флеминг засохнет в одиночестве. Он настолько черствый, что этого не вытерпит ни одна умная женщина, ни одна не польстится на его деньги, натыкаясь на стену эгоизма. Я говорю про умных женщин, потому что на глупую Мик не поведется — для него самое важное, чтобы его понимали, чтобы в нем рылись, на что глупые не способны. Но сам он не способен проникнуть даже на поверхность чужого мира! Алиса называет его пустозвоном, и во многом права. Конечно, нужно отдать должное, что Флеминг личность, как ни крути, неординарная, он умеет размышлять и размышлять интересно, и если бы он направлял свою энергию в нужное русло — сто процентов из него бы вышел толк. А так, все его истины похожи на учебник, который читаешь с конца к началу. Я не хочу рассказывать и объяснять в чем его моральные проблемы, но в общих чертах, чисто ассоциативно, то, что я выслушиваю, сводится, примерно, к следующему: Мик решает доказать, что Солнце может вращаться вокруг Земли, а не наоборот; более того, по его мнению, именно так и должно быть. Пробиваясь через редуты здравомыслия, он может приводить бредовые аргументы, в то же время не лишенные оригинальности мышления, в поддержку своей теории, а затем все же признает, что Солнце вокруг Земли вращаться никогда не сможет. Признает поражение, но не предаст актуальность своей идеи, понимаешь? Он все равно останется при мнении, что все было бы гораздо лучше и проще, если бы именно Солнце вращалось вокруг Земли.

Летиция засмеялась, но в этом смехе горечи было гораздо больше, чем веселости.

— Ты задавала себе вопрос, зачем тебе все это нужно?

Она перестала смеяться и, глядя себе под ноги, ответила:

— Задавала. Когда я занята игрой во влюбленность, я не чувствую усталость от других аспектов жизни. Возможно, не чувствую усталость от одиночества — ты ведь так любишь сводить мое состояние к этому термину.

— Летиция, но если Мик действительно полюбит тебя, а ты будешь продолжать играть его чувствами, не откликаясь искренней взаимностью — как минимум это неправильно, максимум — это жестоко.

— Не вижу никакой жестокости в том, если смогу сделать его счастливым.

— Летиция, — мне очень не нравился ее настрой, — ты заблуждаешься. Не сможешь. Ни один человек не будет счастлив во лжи. Любовь, особенно чужая любовь, чужие чувства — это не разменная монета.

Она секунд пять внимательно смотрела мне в глаза пристальным и, по привычке, печальным взглядом, а затем жестко ответила:

— Плевать я хотела.

Но я понимала, что на самом деле, она так не думает. Ее поведение, ее поступки в отношении Мика, ее мотивы — все вместе вызывали в ней угрызения совести. И та самая стыдливость, ошибочно принятая мною за растерянность, была ничем иным, как совестью Летиции, терзаемой собственным эгоизмом. Эгоизмом, рожденным одиночеством. И с совестью приходилось искать компромисс, учитывая тот истинный мотив, который скрывался за решением Летиции соблазнить Мика.

Летиция продолжила меня удивлять и в следующий свой визит — через неделю. Тогда-то я и узнала, что прежде она кое-что не договаривала, и еще одна завеса, скрывавшая тайну инициированной ею любви, приоткрылась для меня. А вместе с ней и новые белые пятна в характере этой девушки. В тот день она была невероятно задумчивой, даже отсутствующей, практически не улыбалась, что было редкостью: улыбка на лице Летиции была подобно рефлексу, она могла улыбаться — одинаково очаровательно — независимо от того, весело ей или грустно. Минут через пятнадцать довольно вялой беседы, она встала с дивана, подошла к окну и, опершись на подоконник, разочарованно посмотрела на меня и сказала:

— Алиса влюбилась.

Я не поняла, что это должно было означать, но по виду Летиции, явно что-то не очень хорошее.

— Это плохо или хорошо? — спросила я.

Девушка пожала плечами.

— Смотря как подойти. Для нее, конечно, хорошо, — задумчиво ответила она. — Я еще не видела этого Перри, но Алиса сама не своя, я ее такой и не припомню. Она определенно счастлива, она влюблена! В принципе так, как и мечтает влюбиться любая девушка. Она цветет, а это главное. Поэтому, в этом плане все отлично — пусть упиваются страстью, пока пламя этой страсти горит в полную силу. Надеюсь, что этот парень оправдает ее доверие.

Она замолчала, отсутствующим взором рассматривая рубин в оправе перстня на среднем пальце правой руки.

— Если хорошо для Алисы, то для кого плохо? Для тебя? — возможно, мой вопрос был грубоват, но я должна была его задать, надеясь, что он заденет Летицию, спровоцирует на эмоции и она начнет говорить прямее и смелее. Она резко взглянула на меня, и грустно улыбнувшись, ответила, отрицательно покачав головой:

— Меня интересует Мик.

— А причем здесь Мик? — удивилась я.

Летиция усмехнулась и, приблизив к глазам кисть правой руки, вероятно, постаралась разглядеть свое отражение в гранях рубина — непроизвольное занятие, чтобы сгладить волнение.

— Похоже, что Мик сходит от нее с ума.

— Это факт или предположение? — спросила я, спустя несколько секунд.

— Это факт, — ответила она, продолжая бесцельное созерцание рубина. — Его душу что-то связывает с Алисой — это однозначно. Но что? Я еще не поняла.

— Любовь?

— Если и любовь, то какая-то странная… или очень нехорошая, или очень смешная.

— И в чем выражается его предрасположенность к твоей подруге?

— Во всем! — усмешка отразилась на ее лице. — Его сознание пропитано ею насквозь. Этого не объяснить детально — это на уровне ментального восприятия.

— И когда ты все это поняла? — не знаю, ощущала ли в то время Летиция недоверие в моем тоне, но оно присутствовало. — Уже после того, как вы начали встречаться?

— Нет, — протяжно ответила девушка. — С этого все и началось: я и вошла в его жизнь, только из-за этих подозрений.

— И как ты поняла, что твои подозрения оправданны?

Она резко отвела от лица правую руку, коротко взглянула на меня и отвернулась к окну.

— Я бы и не поняла. Мне рассказал его старший брат. Рассказал вещи одновременно смешные и тревожные. Мик уже больше двух лет уверен, что любит Алису какой-то там особенной любовью. А совсем недавно расстрелял фотографию Алисы. Ну, то есть, ведет себя как… подросток или актер. Но, в то же время, что-то заставляет Флеминга гнить изнутри, пожирает его как огромный ментальный червь. Ненасытный червь. Любовь? Ненависть? Я не знаю что это, и пока могу охарактеризовать это лишь навязчивой идеей. Патология. Шизофрения. Маниакальный психоз. Как угодно! Он болен, он реально душевно болен. Заболел он не Алисой. Его брат уверен, что все началось уже давно. Но в тот момент, когда его болезнь начала прогрессировать, Алиса попалась ему на пути, попала под раздачу. Надломленное сознание Мика искало точку опоры, на которую могло опереться в своем прогрессирующем извращении. Искало то, что можно будет ловко извратить и начать культивировать, искало способ заставить Солнце вращаться вокруг Земли, понимаешь? Стоит мне только упомянуть об Алисе, как он, сам того не замечая, начинает гнуться от нервного приступа, вплоть до того, что руки себе выламывает. Глаза гореть начинают огнем настоящего помешательства. Недавно я специально пригласила Алису провести вечер с нами, и Мик выдавал себя тем, что практически ее не замечал, вернее, делал вид, что не замечает. А ко мне, наоборот, проявлял до приторности чрезмерную нежность и внимание. Дело в том, что я вижу все это, не будучи ослеплена ревностью, я вижу все это как заинтересованный наблюдатель. И то, что он испытывает к Алисе некий вид страсти — ясно как день.

Я заметила, как на лбу ее выступили капельки пота, обнажая внутреннее возбуждение, тщательно ею скрываемое. Скажу откровенно, меня мало волновали друзья Летиции, моим делом была именно она. Непроизвольно, я замечала, что по мере того, как Летиция рассказывает о навязчивой идее своего парня, я склоняюсь думать, что и сама она, в свою очередь, также попадает под влияние навязчивой идеи. Девушка соблазняет парня по причине того, что тот испытывает непонятное влечение к ее подруге, и обрекает себя на жертву отношений лишенных страсти, с целью защитить эту самую подругу. Интересно, правда? То есть попытаться выяснить все напрямую, разговором в лоб — это слишком приземлено для Летиции. Нужно заплетать интригу.

— Я не знаю, — продолжала Летиция, — не знаю. В большей степени мне просто интересно. Я не хочу говорить с ним на эту тему откровенно, пока не пойму — в состоянии он навредить кому-либо кроме себя самого, или же нет. Все-таки любая опасная игрушка в руках ребенка способна повлечь за собой самые плачевные последствия. Возможно, что даже не подозревая, даже не желая воплотить в реальность то, что творится в его разуме, Мик способен наломать дров. Я не знаю, что у него действительно на уме, но именно это и является моей первичной задачей.

— Ты хочешь сказать, что затеяла роман с парнем для того, чтобы узнать подробности его заинтересованности Алисой?

— Наверное, — спокойно ответила Эль, не обратив внимания на укор в моем тоне, — но кроме того, очень интересно вылечить Мика, хотя бы попробовать избавить его от этой… зависимости, скажем так.

— А что дальше?

— А дальше было бы видно, — равнодушно ответила Эль, пугая меня своим наплевательским отношением к чужим чувствам. Вероятно, она заметила что-то вроде испуга на моем лице, потому что улыбнулась и продолжила: — Не волнуйся, никуда бы я от него не делась. Я бы никогда не позволила себе так низко пасть, вытерев ноги о чувства другого человека. Если бы мой план сработал, я бы стала ответственной за Мика, я бы стала для него как вторая мать, и всю жизнь вынуждена была бы нести эту ответственность. Но сейчас мне интересно как поведет себя Мик узнав о наличии… соперника. Смех, да и только.

— Эль, — решила я спросить напрямую, — ты преследуешь некие свои цели, или же ты в действительности так любишь Алису, так за нее волнуешься?

Летиция помолчала, глядя мне в глаза, и выражение грусти в ее взгляде в тот момент обострилось в десять раз.

— Если Мик устраивает свои спектакли с фотографиями как трусливый мальчишка, то волноваться, скорее всего, не о чем. Так я думала, пока не стала с ним близка. Сейчас я склонна считать его одержимым. А Алиса… я готова ради этого человека на все. Понимаешь, Кларисса? Это нежное и прекрасное сердце уже достаточно выстрадало в этой жизни, и продолжает страдать. И я никому не позволю усугубить эти страдания.

Я думаю, Летиция не лгала. Но и не вполне понимала саму себя. Я не знаю, в каких пропорциях, но стремление защитить подругу смешивалось в ней и с другим стремлением. Летиция действительно устала. Устала от поисков чего-то свежего и нового для себя, и наконец, нашла. Она просто придумала для себя забавную игру, целый спектакль, где одновременно она была любовницей, защитницей, психологом и детективом. Занятно, не правда ли? Почему бы не поиграть?

В любом случае я совру, если скажу, что не ждала очередных серий этого сериала.

Когда Летиция рассказала своему парню о том, что Алиса познакомилась с неким молодым человеком, и приглашает их вместе посидеть в баре, ее ждало то, к чему она была не вполне готова. Мик Флеминг не проявил ни малейшего признака заинтересованности в самом факте наличия романтических отношений между Алисой и кем бы то ни было. За полтора месяца, уже неплохо ознакомленная с характером и манерами Мика, признаками его одобрительной или отрицательной реакции, внимательно следившая за тонкостями внешних проявлений его внутренних волнений, Летиция была крайне поражена. В первую очередь тем, что она готова была поклясться, что Мик, словно, стал спокойнее. Новость о том, что Алиса, похоже, обретает свое счастье, стала для него словно хорошей новостью, и более того: следующие несколько дней Мик вел себя с Летицией так, как никогда прежде. По словам девушки, она впервые начала чувствовать с его стороны некое чувство, похожее на заботу, ранее прикрытое больше неким подобием благодарности, словно Мик понимал, что Летиция его спасает. И в его отношении не было ничего наигранно умилительного и ненужно романтического; грубо говоря, Мик впервые дал ощутить Летиции то, что она важна ему не просто как врачеватель, она важна ему как женщина. Он впервые был по-настоящему внимателен к ней. И самое главное: Летиции показалось, что ее любят — может еще не зрело, но все же, — и девушка была этим шокирована, польщена и пристыжена.

Его спокойствие, его приятное внимание даже заставили Летицию на время допустить мысль, что Мик действительно может подарить ей комфорт и счастье — мысль, которую она ранее отвергала. То ли с иронией, то ли с сожалением она предположила, что одержимый «подросток» — это именно то, что ей нужно.

Новая пища для размышлений появилась после того, как молодые люди провели вечер вчетвером. Оказалось, что парни уже были знакомы — по их словам, в начале лета они пересеклись в этом самом баре, пережидая дождь. На Летицию Перри сумел произвести благоприятное впечатление — он был довольно симпатичный, приятный в общении, не зажатый, но и не переходящий черту раскрепощенности, обладал чувством юмора и определенно умел заинтересовать собеседника. К сожалению, все эти качества ей не удалось оценить и проверить в полной мере из-за странного поведения Мика. Невооруженным взглядом было видно, что знакомство с Перри в свое время не принесло ему ни малейшей положительной эмоции, и находиться сейчас в его обществе Мику не то, чтобы неприятно, а в прямом смысле — противно. Летиция говорила, что ей было невероятно стыдно за атмосферу ненависти и презрения, которую старательно создавал ее молодой человек. Перри же, напротив, вел себя совершенно непринужденно, никоим образом не уподобился Мику, выглядел веселым и всячески старался разрядить все более угнетающую атмосферу, воцарившуюся в их компании. Поддерживала его и Летиция, предпринимавшая безуспешные попытки, если не нейтрализовать поведение Мика, то хотя бы приглушить его. Как говорила Летиция, ее неимоверно удивило не только поведение ее парня в тот вечер, но и поведение подруги: та была сама на себя не похожа. В любой другой ситуации она бы в лоб задала Мику все нужные вопросы касательно его поведения, высказала бы все начистоту, послала бы к черту и покинула «Туман». Но в тот вечер она казалась невероятно слабой и беззащитной, неспособной на малейший конфликт, неспособной постоять за себя и всецело отданной в распоряжение судьбы. А судьбой ее казался Перри. Летиция видела такой Алису в первый раз, и ей эта перемена не понравилась. Не потому, что Алиса позволяет себе быть слабой рядом с Перри — в принципе, это вполне нормальная для женщины позиция, — а потому, что Эль не привыкла видеть подругу такой, и знала, что Алиса ни в коем случае не должна терять свой внутренний стержень, благодаря которому она выстояла ни одну бурю, и кто знает, все ли бури в ее жизни позади?

Ситуацию спасло то, что Мик от волнения очень быстро напился и сам создал повод, чтобы поскорее окончить неприятный вечер. «Ты что творил, идиотина пьяная?» — спрашивала у него Летиция по дороге домой. «Милая, ты что не чувствовала эту вонь?! От него же воняет, как от помойной ямы! Это же гора помоев в человеческом обличии! Вы что, сговорились все?!» — отвечал тот.

— Я не знаю, Кларисса. Я запуталась, — разочарованно говорила Летиция. — Я уже не понимаю, кто есть кто, все смешивается, даже их образы и поведение словно соединяются в какую-то одну странную картину кисти обдолбанного художника. Мик влюблен в Алису — его взволнованность и ненависть к Перри убеждают меня в этом. Но влюблен некой отвратительной любовью, такой, которая старается заставить Солнце вращаться вокруг Земли. В меня же он влюблен нормальной, человеческой любовью, которая заставляет Землю вращаться вокруг Солнца. И моя задача сделать так, чтобы его вторая любовь одержала безоговорочную победу. Меня немного… да не немного, а много! Раздражает восторженность Алисы — она словно из мира вырванная, в облаках летает. На выходных она второй раз в жизни не поехала к сыну, предпочла провести их с Перри. Она словно под гипнозом, как девственница пятнадцатилетняя — пьяна и дурна. Что за Перри? В самом деле, кто он? Такой обаятельный, с такой милой наивностью детского взгляда, умеющий владеть собой и пленить не самые легко сдающиеся сердца? И почему от него воняет? А Мик настаивает на том, что воняет от Перри за три версты. Настаивает, что он помойка в человеческом обличии. Я в некотором замешательстве. Да что там, в замешательстве. Я в тупике.

— Ты тоже не вполне доверяешь этому Перри, не так ли?

Эль пристально поглядела себе под ноги и ответила:

— Возможно. Меня просто дико раздражает поведение Алисы в последние дни. Вчера, когда мы вместе обедали на работе, она была настолько отрешенной, что, казалось, даже не замечала меня. Если бы я молчала, она бы и не пыталась поддержать разговор. Какая-то дебильная улыбка на лице, какие-то отсутствующие взгляды, резкая реакция на мои вопросы, словно я вырывала ее из какого-то мирка. Уж чересчур она флегматичная, словно реально загипнотизированная или привороженная. Беззащитная! А Алиса никогда не бывала беззащитной. «Твою мать, что же с тобой происходит?» — спрашиваю я ее, не скрывая в голосе недоумения и укоризненно покачивая головой, а она только восторженно улыбается. Боюсь, она мне скоро станет противна, если так и будет продолжаться. Может, я просто ревную?

— Есть и толика ревности в тебе. Но все же, в большей мере — это недоверие.

— Почему?

— Скорее всего, скептицизм твоего парня в отношении Перри, все же пустил корни в твоей душе, даже не принимая во внимание то, что у тебя нет веских оснований противиться личности Перри.

— Нет, это вряд ли, — Эль внимательно смотрела на меня.

— Боюсь, — улыбнулась я, — что вы с Миком намного ближе, чем ты смеешь думать.

— В воскресенье мы ужинали с Миком в кафе, и он часто останавливал взгляд на плакате с изображением морды леопарда, что висел над нашим столом. «Чего тебе эта кошка покоя не дает?» — спросила я. «Помойка хотел бы смотреть нас так же, — ответил Мик. — Не скрывая своих истинных мотивов. Да нельзя, ибо можно выдать себя, и тогда все планы убегут, как ловкая газель».

Я даже не заметила, как допустила очень серьезную ошибку. Я переставала воспринимать Летицию как пациента. Личность этой девушки начинала вызывать во мне чисто человеческий интерес, вне контекста моей профессии. Более того, где-то в глубине души мне казалось, что я хочу стать для этой девушки не психоаналитиком, а скорее другом. Зная, что способно делать с людьми состояние внутренней неудовлетворенности, нереализованности, до каких крайних пределов оно может довести воображение, я была склонна верить в искаженное восприятие действительности самой Летицией. На самом же деле, я просто была плохо знакома с тремя остальными персонажами данной истории. Все это были люди не от мира сего, которые притягивались друг к другу некой природной силой. Притягивались, чтобы или взаимно вывести друг друга на свет, после бесконечных душевных скитаний во тьме, или же, чтобы окончательно добить друг друга и бросить догнивать в этой тьме.

Рассказывает Генри Харпер

Это было в среду, двадцатого июля. Смартфон зазвонил, когда я собирал свою барабанную установку на сцене бара «Гремучая змея», в котором тем вечером мне предстояло отыграть два часа в составе своей новой джазовой группы. Просто звонок смартфона, как и сотни раз прежде. На дисплее отобразилось имя моей сестры Эммы. Последний раз мы виделись три дня назад, и звонок этот подсказывал мне, что сестра звонит не просто так — мы редко уделяли друг другу внимание чаще, чем раз в неделю. Стоило мне принять вызов, как тут же, еще не услышав ни слова, я ощутил мороз по коже. Не знаю, что это было, предчувствие или еще что-то в этом роде.

— Алло, — осторожно говорю я.

— Добрый день, с вами говорит инспектор Джим Торнтон.

— Что случилось? — тут уже мороз пробрался под кожу.

— Скажите, кем вам является Эмма Харпер?

— Она моя сестра. Что случилось? — повторяю я, чувствуя, как невидимый обруч сжимает мое горло.

— Мне очень жаль, но я вынужден сообщить вам, что…

То, что было дальше я, конечно же, прекрасно помню, но говорить об этом не хочу. Эмму обнаружила владелица квартиры, которую сестра арендовала с начала июля. Скончалась она несколькими часами ранее, а причиной смерти, как впоследствии было установлено, явилась острая интоксикация алкоголем и транквилизаторами; в частности, в квартире было обнаружено несколько пустых и полупустых бутылок виски, и упаковки от аскитала — сильного седативного транквилизатора отечественного производства. Ей было всего двадцать восемь лет.

Алкоголизм — это страшно. А женский алкоголизм — страшно вдвойне. Хотя, я не берусь утверждать, что сестра моя страдала этим заболеванием в тяжелой форме, но склонности имела — это однозначно. Эмма не заливалась ежедневно, не любила проводить время в барах и клубах, не была сторонницей бокала вина перед сном или вечеринок в выходные. Она была типичным представителем пациента с длительными ремиссиями (каждая из которых, по ее собственному мнению, была окончательной) и недельными рецидивами (каждый из которых, разумеется, являлся для нее серьезным унижением). Я знал, что ей претит образ жизни алкоголички, знал, что внутри нее кипел яростный конфликт, знал, что сама она глубоко презирала себя за свое пристрастие, и каждый раз, выкарабкиваясь из алкогольной ямы, оказывалась в яме тяжелой посталкогольной депрессии.

Знаю, что привычку эту она привезла из Санторина, вместе с дипломом об окончании столичного университета. Однако, в двадцать три года, привычка эта ловко маскируется под необходимый элемент молодости, а уж в случае с привлекательной и неглупой девушкой, и вовсе, может долго оставаться в тени, пока время все не расставит по местам. Окончив обучение Эмма вернулась в Каст (из которого мы родом) по причине выгодного предложения на должность заместителя начальника отдела развития от компании «Снеговик» — лидера на санторийском рынке молочной продукции. Она арендовала себе квартиру, — мотивируя это решение желанием сохранить с матерью нормальные отношения, что им обеим всегда удавалось с трудом, если Эмма задерживалась в родном доме более двух суток, — и следующие пять лет ее жизнь выглядела относительно стабильной. Ее можно было бы даже назвать благополучной, если бы не периодические больничные и отпуска, которыми она прикрывала свои запои в стенах квартиры.

Бывало, прихожу к ней без предупреждения, а мне открывает дверь неизвестно что, с непричесанными волосами, в каких-то лохмотьях, с отекшим лицом и перегаром таким, что ничто живое не способно выжить в радиусе метра. «Что, лечить меня будешь?» — примерно так встречала она меня в такие дни, и за ироничным смыслом этого приветствия, я угадывал настоящую агрессию. А лечить действительно было нужно. Попытки объяснить это натыкались на гнев, если Эмма была в запое, или на клятвы, что такого больше никогда не повторится, если продолжался период трезвости. «Повторится» — говорил я ей. «Прекрати, малыш. Это уже в прошлом» — отвечала она. Думаю, если сталкивались, сами прекрасно знаете, насколько алкоголики свято верят в собственный обман. Да, и лечить ее, лично мне, было стыдно и непозволительно — если я и отличался от сестры в плане здорового образа жизни, то только в худшую сторону. Понимаю, что это глупое оправдание — да это и не попытка оправдаться, — но Эмма не была склонна к нанесению вреда — себе или окружающим, она не преступала закон, да и восемьдесят процентов жизненного времени являлась полноценным и полезным членом общества, и ни разу не скомпрометировала себя с профессиональной точки зрения. И все же, я прекрасно понимал, что она только в самом начале пути. Понимал, что сейчас ей еще легко оставаться привлекательной девушкой с ясными глазами. Понимал, что она еще полна физического здоровья и не сразу потеряет навыки к социальной адаптации. И одновременно понимал, что через пять, семь или десять лет, не останется ничего из вышеперечисленного. Понимал, что наступит время, когда моя сестра без стеснения — когда чувство стыда уйдет вглубь ее сознания, — будет разгуливать по городу в том виде, в каком порой я ее заставал, и будет выпрашивать несколько франков у людей, которые еще недавно сами смотрели на нее с завистью.

На самом деле, я всегда подозревал, что кончится чем-то подобным. Эмма жила неуверенно, это я могу сказать однозначно, и смею предположить, что срывы моей сестры были следствием ее постоянной неопределенности. У Эммы не было хронической депрессии (во всяком случае, я этого не замечал), но думаю, рано или поздно ее внимание вдруг заострялось на чем-то, что ставило под сомнение ее личную систему жизненных ценностей, которая есть у каждого умственно развитого человека. Более того, я уверен, что система ценностей моей сестры была крайне хрупкой, почти хрустальной, плохо гармонировала с реалиями жизни, и, как следствие, причиняла ей немалый моральный дискомфорт. Возможно, еще в детстве для нее непоправимым ударом оказалась трагическая смерть нашего отца, который сорвался с высоты во время строительных работ, когда Эмме было тринадцать лет. Не знаю, в общем. Возможно, я был бы более полезен, если бы мог проводить рядом с Эммой больше времени, но в течение последних десяти лет до ее смерти мы виделись с ней один-два раза в месяц, и, разумеется, этого времени было недостаточно, чтобы попытаться помочь сестре разобраться в себе. Хотя, на самом деле, мне кажется, что она сама прекрасно разбиралась в себе. Да и стоит ли теперь говорить об этом.

Она вновь вернулась в Санторин в самом начале пятнадцатого года, когда получила предложение возглавить отдел развития в столичном филиале компании. Знаете, в ту пору я, наверное, впервые в жизни видел сестру действительно настроенной на здоровый оптимизм, видел, что она гордится сама собой, что ей приятно осознавать новую ответственность, что она исполнена стремления вперед. В начале января Эмма уехала, и сначала все шло превосходно. Мы общались примерно раз в неделю, и Эмму просто распирало от энтузиазма. И люди ее окружавшие стали лучше, и работа интереснее, и новая квартира уютнее, и солнце по-другому засветило. Все это порождало во мне чувство спокойствия за сестру, которое, тем не менее, чисто подсознательно, отзывалось чем-то ложным. Но сконцентрироваться на своих мыслях относительно Эммы у меня, как обычно, не хватало времени. Я хорошо помню телефонный разговор в самом начале февраля. Именно тогда я и узнал про Перри Пейджа.

По тону голоса, по манере разговора я сразу понял, что этот Перри Пейдж, с которым она недавно познакомилась, уже успел глубоко проникнуть в ее сердце. Знаете, это плохо маскируемое восхищение, которым выдают себя влюбленные, сквозило в каждом слове Эммы об этом парне. И когда она говорила о том, что он талантливый криптолог, к которому обращались за консультацией спецслужбы, и когда говорила, что он совсем не пьет, и даже, когда говорила, что он страдает обсессивно-компульсивным расстройством. И хоть последний факт меня нисколько не порадовал, но сбивать столь счастливый настрой сестры, я тогда себе не позволил.

— Ты счастлива, верно? — спрашивал я.

— Кажется, да, — чуть не с придыханием отвечала Эмма.

— Я очень рад. Но прошу тебя не терять голову. Обещаешь? Не подумай, что я не доверяю твоему парню, но здоровое беспокойство испытываю.

— Обещаю, малыш, — я почувствовал, что сестра вполне довольна моей реакцией на ее новости. — Я ценю твое беспокойство.

— Скинь ссылку, где на него можно посмотреть.

— Я тебе пока его фотографию скину, он не светится в социальных сетях. А потом приедешь в гости, сам познакомишься.

— Да, это будет наилучший вариант.

— Ну, а ты как? Не расскажешь мне что-нибудь подобное?

— Нет, — усмехнулся я.

— Правильно. Девушки — плохие существа. Держись от них подальше.

— Отлично, я прислушаюсь к совету мудрой женщины, — засмеялся я.

— Пока, малыш, люблю тебя, — смеялась в ответ моя счастливая сестра.

— Пока Эми, береги себя.

Сама новость о том, что Эмма влюблена, меня порадовала, но смутная, далекая тревога никак не давала мне покоя. Уж слишком непривычно счастливой была моя сестра в последний месяц, уж слишком сказочно все это выглядело. Но шли дни, недели, месяцы, а ситуация не менялась, и вера в то, что сестра обрела жизненную гармонию переставала казаться мне неоправданной.

Когда я увидел Перри Пейджа на фотографии, которую прислала мне Эми, он показался мне весьма приятным парнем. То есть как приятным… вроде и ничего особенного, самое простое лицо, но симпатию вызывает. Светлые, коротко подстриженные волосы, тонкие губы, прямой нос, высокий лоб — лицо, да и лицо. Выразительный взгляд его голубых глаз даже на фото казался глубоким, и подсказывал, что парень, во всяком случае, не глуп. Но, в общем, у него был тот простой тип внешности, который располагает поинтересоваться который час, узнать, как пройти к остановке, или просто завести ненавязчивую беседу. Ну, наверняка, вы и сами не раз сталкивались с подобными людьми.

По обрывочным сведениям, которые я получал от сестры во время наших телефонных разговоров, понемногу я начал иметь некое представление о Перри. Он был старше Эммы на год, то есть на тот момент ему было двадцать девять лет. В шестилетнем возрасте он потерял родителей, которые погибли в автокатастрофе, растили его дед с бабушкой по линии отца, а к двадцати одному году близких родственников у парня уже не было. Высшего образования он не получил. Страсть к криптологии завладела им в подростковые годы, и с тех пор была его основным жизненным занятием, но, как я понял, она не распространялась на современные методы шифрования, а ограничивалась историей этой науки примерно до прошлого столетия. Обнаружив собственный потенциал, и написав несколько статей на эту тему, Перри, даже как самоучка, смог обратить на себя внимание научного сообщества и даже получал приглашения на различные конференции и форумы, посвященные истории шифров. Эмма говорила, что с предложением о внештатном сотрудничестве к нему обращались и спецслужбы, но насколько эта информация достоверна, я не знаю. Так же, как и не знаю, какой доход ему приносила его полупрофессиональная деятельность. Знаю только, что Пейдж был далеко не бедным человеком, и помимо дома, судя по всему, унаследовал от деда немалые средства. Образ жизни он вел уединенный, но при этом не был отшельником или аскетом, любил новые интересные знакомства, любил повеселиться и посмеяться, при этом, не обнаруживая особой страсти к алкоголю или сигаретам.

Расстались они, как я понял в середине апреля. Как мне показалось во время того разговора, Эмма всеми силами старалась сохранить энтузиазм, к которому я привык за последние три месяца, но все же, даже в голосе, чувствовалась перемена. Хотя, скорее всего, это уже спустя время я начал убеждать себя в том, что слышал и чувствовал некую перемену.

— Как там Перри? — спрашивал я в ходе разговора. — Все не могу выбраться, чтобы…

— Мы решили расстаться, — услышал я ее равнодушный ответ.

— Вот как! Что случилось? — удивленно спросил я.

— Да все, как всегда, — усмехнулась сестра. — Все выглядело слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Мне жаль.

— Прекрати, это далеко не так огорчительно, как тебе кажется.

— Он тебя не обидел?

— Что ты, малыш?! — воскликнула она с искренним возмущением. — Перри — это один из лучших людей, которых я встречала. Наверное, лучший. И расставание было целиком моей инициативой.

— Почему же? Если он лучший? — тут я предположил, что Перри познакомился с не самой приятной стороной личности моей сестры, что и послужило поводом для разрыва, но не стал высказывать этого вслух.

— Вот так. Степень ответственности высока. Ладно, хватит о нем…

И больше я не услышал от сестры ни слова о Перри Пейдже. Из моей жизни он ушел на долгих три месяца. Ушел так, словно его и не было. То есть, я просто забыл о существовании этого парня, забыл о том, что он присутствовал в жизни моей сестры, хоть и непродолжительное время. Я и понятия не имел, какую роль он сыграл в жизни Эммы, а сама сестра тщательно маскировала свой внутренний перелом, боясь выдать себя или Перри хоть чем-нибудь.

Сейчас-то я ее прекрасно понимаю.

А в начале июля пятнадцатого года, когда Эмма сообщила, что возвращается в Каст, на прежнюю должность, мол, рано она взяла на себя лишнюю ответственность, не понимал. Даже не вспомнил о том, что в Санторине у нее была неудачная романтическая история. А должен ли я был подумать на этот счет? Сомневаюсь.

Во второй и в последний раз сестра вернулась в родной город. Чтобы умереть.

Боль потери я заглушал одним единственно верным для себя способом. То есть бухал. При этом даже не задумывался, что именно этот способ и стал причиной смерти Эммы. В еще большее отчаяние меня загоняли постоянные слезы матери. Честное слово, хоть я и понимал, что это неправильно, но просто не хватало сил делить еще и чужую боль. Через пять дней после того, как Эмма была кремирована, мать вышла на работу, и этому обстоятельству я от всей души порадовался. У меня же, наоборот, была свободная неделя, а с первого августа мне предстояло отправиться в турне по стране, и во всевозможных барах играть мудреные ритмы для людей, которым совершенно наплевать и на джаз, и на группу, что на сцене, и уж тем более, на парня на заднем плане. Еще никогда я не ждал гастрольной поездки с таким отвращением и даже с отторжением, несмотря на то, что должен был стараться отвлечься с помощью работы. Я бы и вовсе не поехал никуда, если бы не был связан контрактными обязательствами, если бы уже не получил аванс, и если бы не рассчитывал на хорошую сумму спустя тринадцать концертных вечеров в течение четырнадцати дней.

Не думаю, что есть смысл вдаваться в подробности о моих мыслях и чувствах в тот период времени. Думаю, что даже человек, который не переживал подобного, примерно представляет возможную степень этой боли. Не все, правда, могут представлять степень подлостей, на которые способна собственная память; как живо и резво она оживляет десятки ситуаций, которые хотелось бы вернуть назад, исправить или же просто пережить еще раз, и как отказывается оживлять хоть что-то в свое оправдание. И приходилось просто мириться с тем фактом, что больше никогда я не услышу от нее «малыш», как она обращалась ко мне с самого детства. Никогда больше она не спросит с наигранной тревогой, не подстригся ли я. Никогда больше не пошутит над тем, как меня едва не исключили из школы в старших классах, поймав на торговле марихуаной. Никогда больше иронично не посоветует мне держаться подальше от девушек.

А еще это чашка. Даже сейчас, спустя год, я все равно ее вспоминаю, а в те дни ее образ меня не покидал. Когда я приехал в ту квартиру после звонка полицейского, тело Эммы было уже на пути в морг, а на столе продолжала стоять чашка с холодным кофе. Так же, как стояла с самого утра, когда моя несчастная сестра решила вместо кофе вновь выпить виски. Ничто среди ее вещей больше не произвело на меня такого сильного и гнетущего впечатления. И я стоял, смотрел и видел, как ее пальцы держат ложку, как ложка опускается в кофейную банку, затем перемещается в чашку. Как Эмма заливает в чашку горячую воду, помешивает, а сама даже не понимает, зачем она это делает. Чашка. Вероятно, последнее решение, принятое моей сестрой в относительно трезвом уме. Чашка — последний предмет, который запомнил настоящее тепло ее рук. Настоящее тепло, если вы понимаете, о чем я говорю. Кофе — ее последний созидательный процесс в этом мире.

Ладно.

Вечером тридцатого июля я сидел в своей спальне перед ноутбуком, курил сигареты одну за другой и пил уже шестую банку пива. Бесцельно блуждал по просторам интернета, переходя по ссылкам с одного сайта на другой, или рассматривал в социальных сетях личные страницы людей, с которыми даже не был знаком. Слушал Эми Уайнхаус. Только ее одну и слушал уже десятый день, потому что становилось больнее вдвойне, а мне тогда совсем не хотелось потерять эту боль. С отвращением представлял, как послезавтра вечером буду играть чужие композиции в каком-то баре Лоранны, для сотни пьяных и равнодушных человек, а после этого лежать в номере дешевой гостиницы, заливая в себя дешевое пиво поверх дешевого гамбургера. И когда Эми Уайнхаус в сотый раз пела мне, что умирала сотню раз, даже не соображая, что делаю, я ввел в графу поисковой системы имя своей сестры. Поисковик постарался помочь мне, подсказав имена Эммы Уотсон, Эммы Томпсон, а кроме того, Эммы Бовари. Слабо представляю, чем я руководствовался, когда выбирал именно Эмму Бовари, когда увеличивал одну из картинок, выданных по запросу на ее имя, на которой она сидела у открытого окна, когда навел курсор на кнопку-ссылку, предлагающую перейти на страницу с источником информации. Все это были какие-то спонтанные, не подкрепленные логикой решения. Хотя, опять же, вполне резонно предположить, что я стараюсь мистифицировать факты, а на самом деле просто почувствовал интерес; сначала к имени Эммы Бовари, которое показалось мне знакомым, а после и к картинке, на которой она была изображена. И, опять же, какое все это имеет значение теперь?

Помню, как дыхание перехватило, когда я впервые увидел Элисон Пейдж. Настолько разительным было ее сходство с моей покойной сестрой. Честное слово, меня просто парализовало на несколько секунд, пока я вглядывался в фотографию Элисон, и понимал, что если покрасить ее светлые волосы в каштановый цвет — это будет вылитая Эмма Харпер. Разница в чертах лица, начала проявляться только при более внимательном просмотре, но в тот момент мозг мой уже долбила другая деталь — фамилия. Когда первоначальное потрясение прошло, я быстро пробежал глазами статью о двадцатитрехлетней художнице из, мать его, Санторина! Я залпом выпил две трети полулитровой банки пива, и встряхнул головой, словно пытался прогнать наваждение. Мысли вихрем закрутились в голове, и в вихре этом не было даже намека на мысль о совпадении. Я просто отказывался сомневаться, что связь между моей сестрой и Элисон Пейдж есть. Но в чем эта связь? На мысли о похождениях моего покойного отца, на которого и была похожа Эмма, я не стал заострять внимания. Я никогда не слышал, чтобы отец покидал семью, да и мать говорила о нем, как о примерном муже и отце. Правда, сколько таких — примерных мужей и отцов? Просто другая мысль будоражила мое сознание в тот вечер куда сильнее. Пейдж! Последний парень Эммы носил эту фамилию. Да, ее нельзя назвать редкой, но, черт возьми, в тот момент моя возбужденная фантазия не имела ни малейшего намерения опровергать связь между бывшим парнем моей сестры и художницей из Санторина. Двойных совпадений просто не бывает. Что-то было точно. Знаете, было очень жутко, серьезно. К тому же я был пьян, и мозг работал хаотично и с нагнетанием. Уже через десять минут я чувствовал себя настоящим детективом. В интернете я не нашел больше ни слова об Элисон Пейдж, зато нашел несколько упоминаний о Перри Пейдже — все на тему криптологии, но не одного на тему личной жизни.

То, что я должен познакомиться с Элисон Пейдж я понял сразу. Правда, не знаю, почему именно с ней в первую очередь, а после уже и с Перри. Я даже решил больше не пить в тот вечер, настолько был заинтересован в более-менее ясной голове на следующий день — последний свободный, мать его, день. Мне очень хотелось поговорить обо всем этом с матерью, и я едва сдержал себя, понимая, что лишние беспокойства и дурные мысли ей сейчас совсем не на пользу. Вернувшись на сайт телеканала со статьей об Элисон, я еще раз внимательно прочитал о ее художественных предпочтениях, целях и мотивации в живописи, и переписал стационарный номер телефона, оставленный для контакта с художницей (я немного удивился такой прямоте, ведь куда проще оставить ссылку, например, на сайт или на страницу в социальной сети, если такие имеются). Как я понял, Элисон писала сцены из литературных произведений, но в литературе, за исключением книг по психиатрии, я был не особо силен. Да и просмотрев десять фотографий картин Элисон, приложенных к статье, не ощутил особого восторга. То есть отталкиваться от роли воодушевленного поклонника мне не приходилось. Открыв сайт с адресной книгой абонентов Санторина, я обнаружил, что абонентом по указанному номеру является некий Конрад Бергер, пятьдесят восьмого года рождения, проживающий на улице Микеланджело Антониони, дом одиннадцать. Несовпадение фамилий меня немного расстроило, так как я подумал, что данный Конрад Бергер, скорее всего, агент или представитель художницы. Тем не менее, я взглянул на карту Санторина, и увидел этот дом, стоявший на отшибе, юго-западнее черты города. Оставалось только позвонить и договориться о встрече. Не откладывая это дело, и не ожидая, пока спадет возбуждение, я позвонил. Было начало десятого вечера.

— Слушаю вас, — услышал я грубый мужской голос.

— Добрый вечер, — ответил я. — Могу я услышать Элисон Пейдж?

— Кто ее спрашивает? — мне показалось, что голос стал одновременно мягче и, в то же время, подозрительнее.

— Меня зовут Генри Харпер. Понимаете, я увидел в интернете картины этой художницы, и чувствую глубокую заинтересованность. В статье был указан данный телефонный номер в качестве единственного контакта…

— Да-да… — голос мужчины теперь прозвучал как-то торжественно.

— … Так вот, — продолжил я. — Мне бы хотелось, познакомиться с этими картинами, так сказать, вживую, если это возможно. И, разумеется, с автором этих картин.

— Подождете минуту?

— Да, конечно.

Однако ждать пришлось гораздо больше минуты; мне показалось, что прошло не менее пяти минут напряженного ожидания, прежде чем я услышал приятный и тихий женский голос.

— Добрый вечер.

— Элисон Пейдж?

— Да, слушаю вас.

— Здравствуйте, меня зовут Генри Харпер.

— Очень приятно. Чем могу быть вам полезна? — она ответила сразу, и тон ее нисколько не изменился.

Я выдержал паузу. Мне почему-то казалось, что моя фамилия произведет некий эффект, однако этого не произошло.

— Элисон, возможно вы были знакомы с моей сестрой — Эммой Харпер.

— Нет, не была, — немного настороженно ответила девушка. — А в чем дело?

— Мне очень неловко просить вас об этом, но… в общем, моей сестры Эммы больше нет в живых. Не могли бы вы передать эти слова Перри.

Элисон не отвечала долгих три секунды. Меня прошиб пот, когда я понял, что не ошибся.

— Но… — одного этого слова хватило, чтобы я ясно услышал в ее голосе неуверенность и испуг. — Я не поддерживаю с Перри отношений. Почему вы сами не можете сказать ему об этом?

— По той же причине.

— А… кем приходилась ему ваша сестра? — ее голос дрогнул.

— У них был роман. В апреле они расстались, и расставание это стало для сестры тяжелым ударом.

— Простите, а как она умерла?

— Покончила с собой, — солгал я.

— О, Господи, — прошептала Элисон, и я услышал, как часто она начала дышать. — Когда?

— Двадцатого июля.

По продолжительному молчанию, я понял, что девушка в замешательстве.

— Элисон, может…

— Что известно вам о Перри? — она постаралась говорить увереннее.

— Много, — вновь солгал я.

Вновь молчание.

— Мне хотелось бы поговорить с вами, Элисон. Надеюсь, это возможно. Поверьте, мне очень тяжело.

— Понимаю, — ответила девушка, и я услышал, как она глубоко вздохнула. — Вы можете приехать ко мне?

— Конечно. Завтра в любое время.

— Хорошо, я жду вас в три часа дня. Я живу в доме родителей на улице Микеланджело Антониони, в пятнадцати километрах западнее Санторина, если ехать по шоссе в сторону Санта-Селины.

— Не волнуйтесь, я найду.

— Тогда до встречи.

— Спокойной ночи, Элисон.

«Какого черта, происходит?» — подумал я, когда наш разговор прервался. Буквально за полчаса моя жизнь перевернулась с ног на голову. Она согласилась со мной увидеться, после того, как я сказал, что знаю много об этом Перри. «Что известно вам о Перри?» — спросила она с ударением на слове «вам». Кто он вообще такой? Криптолог и самый лучший в мире человек, по словам сестры. И что особенного я могу о нем знать? А ведь я практически ничего о нем не знал. Не могу сказать, что в тот момент я его в чем-то обвинял или, хотя бы, подозревал. Скорее, просто почувствовал тайну, хотя, может быть, это и громко сказано. Но было здесь что-то мистическое. Было, как ни крути. Совершенно случайно наткнуться на девушку, которая так похожа на мою сестру, и которая связана с человеком, участвовавшим в последних месяцах жизни моей сестры. Нет, это был снежный ком. Я знал, что эта поездка что-то изменит. Знал и то, что она не вернет мою сестру. Но смерть ее виделась мне теперь не просто несчастным случаем, а непроизвольно представлялась овеянной чем-то посторонним. Я не был в курсе не одного алкогольного срыва сестры за последние десять месяцев до смерти, а более того, я был совершенно уверен, что ранее она никогда не прибегала к помощи успокоительных препаратов, тем более таких сильных, как аскитал. То есть состояние ее в последнее время было уже просто невыносимым. Почему? Потому что, в Санторине с ней что-то случилось. Твою мать! Какая еще лишняя ответственность?! Ты ведь была умным и смелым человеком, Эмма! Почему ты вернулась в Каст?! Почему?!

Не в силах терпеть этот шквал, я все же опрокинул в себя сто грамм водки, и кое-как смог уснуть. Проснулся я хоть и трезвым, но и мысли мои, и состояние нервов продолжали сохранять вчерашний настрой. В час дня я сел в свой черный Фольксваген Туарег и двинулся в путь. Дорога меня освежила. Чем ближе я подъезжал к Санторину, тем менее энтузиазма во мне вызывала вся эта затея. Ощущение было такое, что я оскверняю память сестры, и лезу туда, куда она никогда не позволила бы мне залезть. Мы с Эммой были довольно близки, несмотря на то, что общались ни так уж часто, друг другу доверяли, и искать подводные камни сейчас, когда, по сути, это было уже абсолютно бесполезно, означало ставить под сомнение наше взаимное доверие. Если Эмма говорила, что вернулась в Каст из-за проблем на работе — значит, я должен был принять это. Если она говорила, что Перри Пейдж один из лучших в мире людей — значит, я должен был принять это. Если она даже умалчивала о своих личных делах в Санторине — значит, черт возьми, я должен был принять это. Если бы я внезапно умер похожей смертью, мне бы не хотелось, чтобы сестра узнала о том, что я не один раз употреблял кокаин, или о подробностях моих не самых респектабельных отношений с противоположным полом. Тем не менее, я поступал именно так: я собирался рыться в грязном белье. И понимал, что уже не остановлюсь, поскольку интрига во мне не угасла, а лишь окрасилась в мрачные тона.

Дорога заняла у меня около часа. Я не стал въезжать в Санторин, а обогнул его с южной стороны по шоссе, которое соединяло Лоранну и Санта-Селину. Увидел нужный указатель с названием улицы Микеланджело Антониони, свернул в указанную сторону и по узкой дороге, рассчитанной на два ряда машин, не спеша поехал на север, в сторону реки. Дорога эта, которая и являлась улицей имени прославленного режиссера, пролегала вдоль зеленеющей равнинной местности, и по обеим ее сторонам — в глубине и на почтительном расстоянии друг от друга — располагались частные владения средней степени нарядности, скажем так. Минут через десять я увидел нужный мне двухэтажный дом в классическом стиле, стоявший совсем недалеко от реки, и на который, как и на остальные, указывала табличка с фамилией собственника, установленная вместе с почтовым ящиком у подъездной дорожки. Я остановился у поворота на расстоянии сотни метров от участка, огражденного невысоким кованым забором и не до конца сформированной живой изгородью. Было лишь пятнадцать минут третьего, что означало три четверти часа ожидания для воспитанного человека.

Заглушив двигатель, я вышел из машины и закурил. Не успел, однако я выкурить и половины сигареты, как на одном из двух лицевых балконов второго этажа увидел женский силуэт. Я подумал, что должно быть, это и есть Элисон Пейдж, хотел поднять руку, но она меня опередила и пригласительным жестом указала мне следовать к дому. Я выбросил сигарету и двинулся вперед. Когда подошел к двойным воротам и поднял руку, чтобы позвонить в звонок, раздался короткий сигнал, и автоматическая дверь справа от ворот открылась без моего вмешательства. Я вошел на участок, и одновременно на крыльце дома появилась и сама Элисон.

Она была очень красива, и… возможно, впервые в жизни женская красота произвела на меня именно то впечатление, которое она и должна производить. Я вдруг почувствовал прилив какой-то нежности, может так. Мне даже стало не по себе от моего неопрятного вида, и я инстинктивно пригладил волосы и посмотрел на свою помятую футболку. Так же инстинктивно улыбнулся, и заметил, как словно бы через силу губы Элисон дрогнули в ответной улыбке. Она была очень похожа на мою сестру, но все же это сходство оказалось не таким поразительным, каким привиделось мне на фотографии. Тем не менее, я удивился тому, насколько, как оказалось, была красива моя сестра, хоть черты ее лица и были не так нежны и утонченны, как у Элисон Пейдж.

И знаете, я даже не могу сказать, омрачало или подчеркивало ее красоту то болезненное ощущение безысходности, которое читалось во всем облике этой девушки. Безысходности не депрессивной, уже не досаждающей, а принятой и осознанной безысходности, противиться которой все равно, что идти к луне по сияющей дороге на морской глади. Ее нежное, еще очень свежее юное лицо с бесцветными губами, и сверкающими холодным блеском зелеными глазами, ее вымученная улыбка, ее тонкие запястья, хрупкие плечи на которые спадали волны золотистых волос — все дышало знаковой безысходностью. Болезнью, которую смогла наконец диагностировать у себя эта девушка. На ней было надето красное легкое платье до колен, которое прекрасно сидело на ее стройном теле и подчеркивало ее физическую хрупкость. И совершенно незнакомое ранее желание проснулось во мне при первом визуальном впечатлении от этой девушки: подойти ближе и крепко ее обнять, дать ей почувствовать себя защищенной, сказать слова утешения, хоть самые незатейливые. И вместе с тем что-то подсказывало, что в ее моральном облике нет никакой слабости; более того, на все утешения я уже слышал ее ответ: «Не утруждай себя — это бесполезно».

— Привет, — поздоровался я.

— Привет, — она протянула мне свою руку, которую я пожал со всей осторожностью, на которую только был способен. — Ты зачем сказал моему отцу, что заинтересован в моих картинах? — беззлобным шепотом спросила Элисон.

«Значит все-таки отец. Интересно» — подумал я.

— Первое, что придумал, — я вновь улыбнулся, уже уверенно. Мне понравилось, что Элисон сразу перешла на «ты».

— Ты придумал себе получасовое разглядывание моих картин с соответствующим поведением неподдельного восхищения. В противном случае, нанесешь непоправимое оскорбление моим родителям, — говорила Элисон с ироничным укором, пропуская меня в гостиную.

Господи, как же остро и четко она передавала свое настроение, свои эмоции; как живо и ярко говорили ее мимолетные улыбки и короткие вспышки веселости на фоне этой патологической отрешенности. Никогда больше я не встречал человека, поведение которого не оставляло бы ни малейшего сомнения в его искренности.

В гостиной меня ждала комиссия в составе родителей Элисон, которые не смогли скрыть на лицах некоего разочарования от моего непрезентабельного внешнего вида и татуировок на предплечьях; вполне возможно, что они ожидали увидеть одетого с иголочки ценителя искусств. Взглянув на Конрада и Монику, я сразу понял, что мои подозрения относительно греховных похождений моего отца были беспочвенны. Внешность Элисон была унаследована примерно в одинаковых пропорциях от матери и отца, и ее сходство с моей сестрой являлось просто совпадением. Чтобы доказать, что простых совпадений все же не существует.

Итак, следующие полчаса действительно оказались для меня довольно серьезным испытанием. Я не могу сказать, что лишен чувства прекрасного, но для того, чтобы дать объективную оценку творчеству, все же нужно нечто большее, чем просто чувство, нужно уметь разбираться в этом творчестве. По крайней мере, я так думал. А так как я не особо силен ни в классической литературе, ни в живописи, то полагаться мне приходилось как раз на не самые понятные чувства, которые пробуждали во мне герои картин Элисон. Стараясь вести себя сдержанно, мне кажется, я все же немного переиграл в своих одобрительных вердиктах, которые каждый раз вызывали на лицах родителей девушки выражение неподдельной гордости. Что касается лично моих впечатлений — искренних впечатлений, пережитых мною во время той экскурсии, — я точно могу сказать одно: видеть работы художника на дисплее компьютера, и видеть их вживую, да еще, когда сам художник стоит рядом с тобой — это небо и земля.

Об этом я и сказал Элисон, когда мы наконец остались наедине, и прошли в небольшую деревянную беседку в саду, на заднем дворе.

— Ты и сам производишь впечатление творческой личности, — ответила она, пропуская меня к дальнему краю стола, стоявшего в беседке.

— Это всего лишь впечатление, — усмехнулся я, сел на скамью, откинулся к стене, и скрестил руки на груди.

— Разве? — спросила Элисон, после пяти секунд молчания, в течение которого глядела на меня в упор испытующим взглядом, от которого мне хотелось сменить свою расслабленную позу на более зажатую.

— Я музыкант, — ответил я, как бы нехотя сознавшись в преступлении.

Та самая короткая и живая улыбка тронула ее губы.

— Хочешь выпить чего-нибудь? — спросила она все еще стоя у входа в беседку.

— Нет, спасибо, — почему-то ответил я, хотя выпить мне хотелось — день был довольно знойный.

— На чем играешь? — Элисон тоже скрестила руки на груди, оперлась плечом о дверной проем и склонила голову набок. Локон волос упал на правую часть ее лица и в тот момент я понял, что мне доставляет невероятное удовольствие просто смотреть на нее.

— На барабанах, — ответил я и через силу отвел взгляд в сторону.

— Такое ощущение, что тебя это смущает, — серьезно ответила Элисон.

— Я просто зарабатываю деньги, не больше. Особой страсти я не чувствую, — с усмешкой сказал я, и вновь посмотрел ей в лицо — ненадолго меня хватило.

— А к чему-то другому?

— Когда-то я хотел стать психиатром, но это было уже очень давно, и стало неправдой. Я могу испытывать настоящую страсть и от музыки, но только… не на сцене.

— Почему?

Было очень странно наблюдать, а в большей мере чувствовать ее заинтересованность, которая так не гармонировала с ее внешним равнодушием. Я некоторое время помолчал, пристально глядя в ее лицо.

— Просто стыдно играть через силу.

— Да, это стыдно, — ответила Элисон, продолжая смотреть мне в глаза.

Одно дело, когда ты сам чувствуешь стыд, а совсем другое, когда тебя стыдят. Как и у любой, слабо реализованной личности, у меня в такие моменты возникало желание сопротивляться и доказывать свою правоту, хоть и сам я понимал, что не прав. Вот и тогда, мне вдруг захотелось пуститься в спор, но опасение выглядеть еще глупее перед столь привлекательной девушкой, меня выручило.

— Знаешь, Элисон, — заговорил я через несколько секунд, — я помню один из своих концертов пару лет назад, как раз в Санторине. Мы играли в небольшом пабе, не помню уже, как он называется, для двух сотен пьяных человек, которым до нас не было по сути никакого дела. А на экранах телевизоров развешенных в этом пабе, в то же время показывали концерт Мадонны с заглушенным звуком. Такой пытки я не испытывал еще никогда в жизни, на тот момент во всяком случае. Я молился, чтобы эти два часа быстрее кончились, и я оказался хоть где-нибудь, хоть на помойке позади этого паба, но только не здесь, только не на фоне своей никчемности. Не подумай, я не драматизирую. Я знаю, что еще довольно молод, все в моих руках и прочая похожая чушь. Но, скорее всего, я просто не музыкант, потому что терпеть не могу других музыкантов, они отвечают взаимностью, и спасает меня только прекрасное владение инструментом. Меня в бешенство приводит их восторг от предстоящего двухнедельного тура по забегаловкам нашей страны, их театральное поведение недоделанных рок-звезд, а больше всего их лицемерное «я играю не ради денег». А я всегда говорю прямо, что играю с ними только ради денег, и плевать я хотел на их репутацию. Хотя в своем гараже я могу часами растворяться в музыке, играя вместе с величайшими музыкантами, инструменты которых вторят моим барабанам из динамиков стереосистемы.

Элисон продолжала не сводить с меня глаз, а когда я замолчал, вновь коротко улыбнулась.

— Со мной происходит что-то подобное. В своей мастерской я владею всем миром, я там за надежной… стеной, — она почему-то акцентировала последнее слово. — А за ее пределами чувствую себя изгнанницей.

Я улыбнулся, а Элисон в ответ подозрительно прищурилась. Я отвел взгляд, подумав, что сказал что-то не так, и несколько секунд мы молчали. Затем она спросила:

— Расскажешь о своей сестре? Как все было?

— Она приняла смертельную дозу транквилизаторов, — ответил я и непроизвольно поморщился.

— Нет, раньше.

Я внимательно посмотрел в ее лицо и еще раз удивился этому нехарактерному контрасту заинтересованности и вновь проявившегося в ее чертах равнодушия.

— Эмма приехала в Санторин в начале этого года…

— Откуда? — перебила Элисон.

— Из Каста. Ей предложили повышение на работе с переводом в Санторин.

— А кем она работала?

— Директором одного из отделов в компании «Снеговик».

— И ты живешь в Касте?

— Да, — ответил я и, не дождавшись следующего вопроса, продолжил: — С Перри Пейджем она познакомилась в начале января, насколько я помню…

— Как?

— Не знаю, я не уточнял.

— Ты был близок со своей сестрой?

— Да.

— Насколько? Она могла полностью тебе доверять?

— Могла. Но доверяла только то, что считала нужным.

— А сколько ей лет было?

— Двадцать восемь.

— У нее был сложный характер?

— Нет, она умела идти на компромисс.

Я почувствовал себя как на допросе, что вовсе не входило в мои планы. А, кроме того, по этим вопросам мне сразу стало ясно, что Элисон интересует и моя сестра, и ее отношения с этим Перри.

— А кем собственно тебе приходится Перри? — спросил я, хотя уже прекрасно понимал, что он ей не дальний родственник.

— Он мой бывший муж. Мы развелись в апреле прошлого года, — без тени смущения ответила Элисон, подтвердив мои предположения.

— Почему?

— Потому что я так захотела.

— То есть?

— Я захотела развестись.

— А как долго вы были женаты?

— Полтора года.

— А что ты знаешь о его предыдущих девушках?

— Я была первой девушкой в его жизни. Не в плане секса, а в плане серьезности намерений, скажем так. Перри не рассказывал твоей сестре обо мне?

— Насколько я знаю, нет. Резонно предположить, что и тебе известны не все факты из его прошлого.

— В этом плане, все же вряд ли.

Ответ этот прозвучал уверенно и я подумал, что она действительно знает, о чем говорит.

— А как ты узнал обо мне?

— Совершенно случайно. Даже поверить трудно. Если ты в разводе с Перри, почему тебя так интересует личность моей сестры? Неужели ты ревнуешь? — этот вопрос мог быть уместным, но только не в случае с Элисон. Она интересовалась моей сестрой по совершенно иной, еще непонятной мне, причине.

— Глупости, — ответила она. — Мне просто искренне жаль, что так вышло.

— Почему ты не поддерживаешь с ним отношений в настоящее время?

— Меня мало интересует его нынешняя судьба.

— Но тебя интересует судьба моей сестры?

— Не совсем. Меня интересует причина, по которой разрыв с моим бывшим мужем причинил ей такую боль.

— Наверное, она его очень любила.

— Это было бы странно.

— Не понял. То есть он не заслуживает любви?

— Наоборот. Рядом с Перри становится понятно, что одной любовью тут не отделаешься.

Настала моя очередь подозрительно прищуриться. Я подался вперед и, положив руки на стол, спросил, пока эстафету допроса вновь не перехватила Элисон:

— Не хочешь ли ты при этом сказать, что он был лучшим человеком из всех, кого ты встречала в своей жизни?

Впервые в течение нашего разговора она отвела взгляд и, словно обдумывая ответ на мой вопрос, посмотрела в окошко за моей спиной. Через несколько секунд она оторвалась от дверного проема, подошла к столу и села напротив меня.

— Можно сказать и так, — ответила Элисон, рассматривая мои руки. — А почему ты спросил?

— Потому что моя сестра говорила о нем, что он лучший из людей, и расставание их в апреле было полностью ее инициативой.

Когда вчера вечером я говорил Элисон по телефону о том, что расставание Эммы с Перри стало для сестры ударом, я использовал эту фразу как ложь. Вот только теперь для меня это была если еще не истина, то уж точно больше не ложь. Благодаря перекрестному огню вопросами, которым Элисон, со своей стороны, намеренно или непроизвольно разжигала во мне интерес к этому парню, я окончательно перестал доверять этому лучшему из людей. Которого поочередно бросают жена и девушка, кстати, невероятно похожие друг на друга, одна из которых после этого походит на психически больную, а вторая и вовсе отправляется в мир иной.

— Ты ведь не знаком с Перри лично, верно? — спросила Элисон, по-прежнему рассматривая мои руки.

— Верно, — ответил я.

— Тогда почему ты позвонил мне, а не ему лично? Ты его ненавидишь?

— Разумеется, — соврал я. — Но не только поэтому.

Я достал смартфон и показал Элисон фото своей сестры.

— Элисон, я понятия не имел о твоем существовании до вчерашнего вечера. И сестра никогда не говорила, что Перри был ранее женат; не знаю, известно ли ей было о тебе. Я просто случайно наткнулся в интернете на статью о тебе, когда заливал водкой свое горе, и знаешь, ты меня очень заинтересовала. Какого черта девушка, похожая как две капли воды на мою сестру носит фамилию ее последнего парня, который вполне возможно, свел ее в могилу. Я подумал было, что может это просто совпадение, но, как оказалось, нет. Ты действительно связана с моей сестрой через этого парня.

— Вполне возможно? — переспросила Элисон, глядя на фотографию Эммы.

— Что?

— Вчера по телефону ты сказал, что твоя сестра покончила с собой из-за разрыва с Перри. А сейчас ты говоришь, что это лишь возможно. Твоя сестра действительно покончила с собой? Действительно из-за Перри?

Она посмотрела на меня долгим пронизывающим взглядом. Я глубоко вдохнул, готовясь продолжить лгать, но не смог, и закрыв лицо руками, лишь шумно выдохнул.

— Ты не можешь этого утверждать, не так ли? — голос ее продолжал звучать спокойно, но воспринимался он уже жестче.

— Нет, черт возьми, — процедил я, и убрал руки от лица.

Элисон усмехнулась мне в лицо.

— Что ты знаешь о Перри?

— Какая разница? — прошептал я, чувствуя прилив гнева. — Кто он такой, этот Перри? И что я могу о нем знать? Что-то, чего мне не стоит знать? Я знаю, что ему двадцать девять лет, что он сирота, что он богат, что он гребаный криптолог, что он вскружил голову моей сестре, и что теперь, черт возьми, ее нет в живых!

Я вскочил на ноги, потому что почувствовал слезы в глазах и отвернулся к окну. Полминуты я успокаивал себя глубоким дыханием, и все это время Элисон молчала. А я, тем временем, чувствовал, что во мне действительно начинает зарождаться очень негативное чувство в отношении этого Перри.

— Я знаю, что ранее моя сестра никогда не избегала ответственности, а тут вдруг побоялась сложной работы и вернулась в Каст. Я знаю, что ранее она никогда не принимала никаких антидепрессантов и транквилизаторов, тем более столь сильных, как аскитал. Я знаю, что у твоего бывшего мужа обсессивно-компульсивное расстройство, знаю, что его преследуют навязчивые мысли о незапертых дверях, и я прекрасно знаю, что собой представляет это заболевание. И еще мне кажется, что это расстройство не единственное психическое заболевание, которым страдает твой бывший супруг, как думаешь?

— Что ты имеешь в виду? — спросила Элисон.

Я обернулся и недоверчиво посмотрел в ее лицо. Мне показалось, что в глазах ее написан испуг, виной которому мое поведение.

— Как что? — сказал я мягче. — Его склонность к вашей внешности. По-твоему это совпадение? Ты видела фотографии его матери?

Некоторое время она молча смотрела мне в глаза, а затем покачала головой с видом «что ты вообще несешь» и ответила:

— Да. Ничего общего с… нами.

Я вновь сел напротив нее. Испуга в ее глазах больше не было и мне самому стало спокойнее.

— Расскажи мне об этом парне, Элисон, — попросил я.

Вновь долгий внимательный взгляд и усмешка.

— Генри, говорить о Перри с незнакомым человеком, все равно, что кричать на стену, — ответила она, помолчала и, не заметив во мне никакой особой реакции, продолжила: — Ты предвзят. Ты хочешь его ненавидеть. Ты ищешь повод обвинить его в смерти своей сестры. Я никак не смогу очистить его образ в твоих глазах, как бы мне этого не хотелось, потому что вижу твое упрямство. Вижу, что все, что я скажу о Перри, ты сможешь обернуть против него. Поэтому я больше не стану о нем говорить.

— Но ведь ты только разжигаешь мое любопытство.

— По-другому уже не будет. Пойми, Генри, я вижу тебя насквозь и вижу, что тебя уже не остановить. Вижу, что ты жаждешь неизвестно чего, но поверь, ты ничего не найдешь, кроме разочарования. Просто поверь.

— Дай мне его адрес.

— Нет. Я уже сказала, что не стану больше о нем говорить. А ты как стена в подвале, — вновь пауза и подозрительный взгляд. — Стоишь на своем, и готов стоять так годами.

Она встала, и я понял, что прием окончен. Я не стал спорить и настаивать, и она проводила меня до крыльца.

— Береги себя, Генри. Ты ведь неплохой человек.

Я медленно кивнул, и заметил, что хочу сказать ей что-то приятное. Думаю, если бы я тогда это сделал, то выглядел бы очень глупо, хоть магия ее красоты несколько мгновений настойчиво пыталась сломить мою волю. И вновь я отметил, что со мной такое происходит впервые.

— Кажется мне, что мы еще встретимся, Элисон.

Она не ответила и я ушел.

Она была права. Я был накручен и сам понимал, что Перри Пейдж теперь представляет для меня нечто большее, чем просто интерес. В тот день я не стал заниматься его поисками; с меня хватило встречи с Элисон. К тому же нужно было возвращаться в Каст и готовиться к этой гребаной поездке трубадуров. Десятого августа мы должны были играть в санторинском клубе «Бродячий шакал», а следующий день был выходным — вот тогда я и собирался встретиться с Перри.

Не мудрено, что я не обратил ни малейшего внимания на все три метафоры Элисон, в которых она употребила слово «стена», пытаясь таким образом узнать, известно ли еще кому-либо то, что известно ей. И когда по моей реакции убедилась, что лично мне об этом ничего неизвестно, поспешила окончить эту короткую аудиенцию, потому что больше ей не до чего не было дела. Интересно, сожалела ли она о том, что так настойчиво преследуя собственное любопытство, она заразила любопытством меня? Ведь сама и акцентировала внимание на том, что я уже не остановлюсь. А может, подсознательно, ей и самой хотелось, чтобы кто-то знакомый ей вмешался в судьбу Перри? Может, подсознательно, ей хотелось, чтобы кто-то еще знал то, что знает она?

Так уж вышло, что этим кем-то, которому предстояло узнать, оказался я. Не только узнать. Увидеть тоже.

АВГУСТ 2015

Рассказывает Летиция Торрес

Знаете, я такого никогда ранее не видела и никогда больше видеть не хочу. С тех пор, как Алиса начала встречаться с Перри, она постепенно, день за днем, превращалась в некое подобие Алисы. Загипнотизированная его обаянием, помноженным на заботу и внимание, которым он ее окружил, она находилась под его тотальным влиянием. Я не могла поверить в то, что Алиса может быть такой. Честное слово, для меня это было новостью — я была поражена и, поверьте, я не понимала, что происходит. Всего за месяц, Перри заставил Алису превратиться из нормального, сильного и волевого человека в некую куклу — беззащитную и недалекую. Превратиться в самую жалкую жертву влюбленности, понимаете? На протяжении всего июля и первой половины августа Алиса была жалкой. По-настоящему жалкой! Она позволила управлять собой другому человеку, который потрясающе мог уверить ее, что она делает свой выбор. Хотя, в то время, я была уверена, что Алиса действительно сама делает выбор.

Не подумайте, в моих словах нет ни капли зависти к ее женскому счастью тех времен. То, что происходило с моей подругой, было действительно ненормально. Любить можно. Можно уделять внимание, можно впадать в безумие страстей, можно наслаждаться влюбленностью, лелея надежду, что она рассвет вечной и великой любви. Но нельзя терять свой моральный облик. Можно меняться к лучшему, стремиться к самосовершенствованию, но Алиса ведь стремилась к совершенно противоположному. Она стремилась к саморазрушению. Она предавала себя.

Очень скоро нам с Миком дали понять, что наше присутствие на их территории не особо приветствуется. Алиса и Перри редко появлялись на людях, а наш поход в «Туман» оказался единственным, когда мы рискнули провести время вчетвером. Тогда, я еще не понимала, что Перри просто настраивает ее против нас, да что там против нас. Настраивает против всего мира. Я ясно чувствовала, что она неумолимо отдаляется, что сдает Перри все основные позиции в своем сознании, и готова отринуть все, что может помешать этому процессу. Отринуть добровольно и безапелляционно. Понимаете, я ведь видела ее на работе каждый день, и с каждым днем все отчетливее замечала, что Алиса становится бесполезной! Не в плане работы, нет, а в плане… как это сказать? В плане жизненного предназначения, может так? Она становилась марионеткой. Знаете, как детям часто говорят: «А если все с крыши пойдут прыгать, ты тоже пойдешь?» Так вот, если бы Перри не поспешил, если бы дал себе больше времени, а потом, еще месяца через два, пошел прыгать с крыши, даже без видимых причин, она бы прыгнула вместе с ним. Более того, возможно, ему даже хватило бы приказать ей прыгнуть одной, ради него; боюсь, она бы и в этом случае подчинилась.

Мне было очень больно от такой расстановки приоритетов в жизни Алисы, а вот Мик был просто на седьмом небе от счастья. Он находил невероятное удовлетворение в своей ненависти к Перри, которую он даже не пытался маскировать. А собственно зачем? Он ведь был не в курсе того, что я подозреваю его в нездоровом интересе к Алисе. И первое время, когда я просила его разъяснить причины своей ненависти, когда сама еще была уверена, что его отношение к Перри — это своеобразная ревность, он не мог найти никаких вразумительных аргументов, не мог найти ничего более оригинального, чем «да от него воняет как от помойной ямы».

Возможно, из слов Клариссы вы знаете, что незадолго до той встречи в «Тумане», Мик начал вести себя со мной так, как я ожидала менее всего. Он начал убеждать меня в том, что я для него означаю что-то большее, чем мне казалось. Что я не просто носовой платок. Что я означаю для него то, чего сама не могу объяснить. Я не верила. Честно, я не верила, что могу быть для Мика любимой девушкой, просто не верила в его любовь. Но какое-то тепло исходило от него в те дни, какой-то моральный комфорт, — о котором поначалу я и думать не могла, — стал сопровождать меня рядом с ним. Сказать по правде, я даже немного испугалась, даже устыдилась. К тому моменту мне начало казаться, что я действительно заигралась со своими фантазиями. В любом случае, от того, что Мик заставлял меня подозревать о наличии в нем по отношению ко мне того самого чувства, о котором все мы так любим поболтать и помечтать, я начала ощущать дыхание этого чувства, а вместе с ним и неведомый мне ранее комфорт. А вместе с этим комфортом, я начала испытывать и странный дискомфорт. Дискомфорт от непривычного комфорта.

Но вот, после того вечера в «Тумане», когда больной мозг Мика получил новую пищу для извращенных рассуждений, его интерес ко мне начал угасать на фоне новой идеи — Перри Пейдж. Скажу честно, мне было, если не больно, то, во всяком случае, очень неприятно. По его поведению в конце июля и начале августа, я окончательно убедилась, что Мик совершенно неподражаемый экспонат в музее человечества. Он напоминал мне какой-то подвид психопата. Он утопал в своей ненависти к Перри, и находил в ней неиссякаемый источник вдохновения. И его необоснованная ненависть к этому парню, играла с ним совершенно другую штуку, в отличие от его необоснованной любви к Алисе. Он был реально счастлив. Если бы в нем читались привычные депрессивные настроения, то я бы могла предположить, что он озабочен судьбой Алисы в настоящее время, предположить, что он очень переживает за нее, если до такой степени ненавидит и презирает Перри. Но вместо этого, Мик был весел, понимаете? Он был в восторге, он был в прекрасном расположении духа. В настоящей эйфории. Его даже к бутылке не тянуло! Под моим влиянием, он, конечно, сдерживался в последнее время, но я понимала, что он просто терпит, а на самом деле постоянно испытывает желание напиться. И я все же смекнула, что дело тут вовсе не в ревности. Алиса уже была ему не интересна, по крайней мере, в тот период. Он не выказывал ни малейшей заинтересованности в ее личности, но вот о Перри готов был поговорить, и в такие моменты я наблюдала в нем действительную удовлетворенность своей жизнью. У него просто глаза загорались, когда был повод вылить на Перри очередное ведро грязи. Сначала я не понимала, в чем именно он находит свое удовлетворение, пока он сам не сказал мне об этом, когда наконец смог более точно сформулировать свой мотив. Как оказалось, счастливым его делала не столько его ненависть к Перри, сколько ответная ненависть Перри к нему.

— Милая, этот Помойка — это волк в овечьей шкуре. Поверь мне. Я чувствую в нем невероятную, особенную силу. Не физическую и не моральную, а словно магическую силу властвовать над жизнью и смертью, понимаешь? Нет, тебе сложно это понять, потому что он не разговаривал с тобой откровенно, ты не видела его на эмоциях! Я уверен, что нет ни одного человека, который был бы способен испытывать к Перри те чувства, которые испытываю я! Обрати внимание, ты хоть и понимаешь, что ныне он полностью контролирует твою подругу, но склонна винить в этом именно ее, считаешь, что она сама позволяет этому происходить. А дело не в слабости и безвольности Алисы, а в силе Помойки! И поверь, если он захочет, ему будет достаточно одного разговора с тобой, чтобы ты начала его считать самым прекрасным человеком на земле. Он сможет сделать это с любым человеком. А со мной не смог. Меня он ненавидит, потому что чувствует, что я не поддаюсь его силе. Потому что моя сила имеет под собой примерно такое же основание! Его не просто раздражает мое общество, он его не может принять на уровне своей природы!

Я слушала этого человека и поражалась. Господи, придумать такой бред только бы не чувствовать себя слабаком. Я слушала его и чувствовала глубокую жалость. Что он делал? Придумывал холодную войну, потому что воевать в открытую просто не умел. Он чувствовал, что Перри его опережает, что обыгрывает его по всем фронтам, но признать этого не мог. И чтобы сгладить свою слабость он придумывал некую несуществующую силу. Скажите, вы были бы способны поверить в любовь такого человека? А я, на тот момент, уже так заигралась в няню, что жила в его доме.

Я чувствовала себя отвратительно. Алиса отдалялась, превращаясь в игрушку в чужих руках. Мик напоминал сумасшедшего, бросающегося от одной навязчивой идеи к другой. Мне было противно, от чувства, что я играю не в своем спектакле, словно я кругом лишняя. У меня было желание просто порвать с Миком. Я чувствовала себя очень утомленной от той глупой затеи, которую сама выдумала, чтобы заглянуть в душу этого пустозвона; ребенка, бегущего от реальности в мир своих иллюзий, где сегодня доминировало что-то одно, а завтра совсем другое. Я осознавала себя ненужной двум людям, ради которых, я, собственно, и мотаю себе нервы. Ради которых я играю роль, вместо того, чтобы просто все бросить и жить для себя. И у меня действительно были мысли все бросить и просто уехать в другой город. Я чувствовала себя ненужной.

Когда же я узнала, что в среду, двенадцатого августа, Мик был у Алисы, я даже не знала, как мне реагировать на эту новость. А узнала я об этом, на следующий день, в четверг, во время обеденного перерыва, когда мы с Алисой сидели в кафе. К тому времени, с ней уже было очень тяжело общаться, реально тяжело, потому что она пребывала в состоянии хронического блаженства и напоминала наркомана под кайфом, вот-вот готового отключиться от передозировки. Но в тот день было что-то не так. Я несколько раз ловила на себе ее косые взгляды, и взгляды эти были исполнены некоего торжествующего лукавства, знаете, словно она меня на чем-то подловила. Хоть мы и обедали вместе, но Алиса была со мной крайне холодна, практически не разговаривала, и при этом, впервые за последнее время производила впечатление сосредоточенности и моральной собранности. Заканчивая с обедом, я вдруг краем глаза заметила, что она испепеляет меня просто таки ненавистным взглядом.

— Говори, что не так, — сказала я, не глядя на нее.

— Странным образом выражается твое волнение, — иронично ответила она мне спустя несколько секунд.

— Не поняла, — я отложила нож и вилку и посмотрела прямо ей в глаза.

Глаза ее вспыхнули настоящей яростью, краска прилила к лицу, а на лбу вздулась вена. Она едва себя сдерживала, чтобы не вцепиться в меня, и знаете, я даже испугалась.

— Какого хрена твой гребаный Мик шляется ко мне с рассказами о том, что ты за меня беспокоишься? — процедила она. — Какого хрена оскорбляет человека, которого я люблю?

— Алиса, я понятия не имела… — оторопело отвечала я, но она меня не слушала.

— Не надо лезть в мою личную жизнь, — мне казалось, она сейчас начнет кричать. — Хоть ты мне дорога, Эль, но даже тебе я не позволю лезть в свою жизнь! Никому не позволю! Что тебя так беспокоит в моей жизни, а? — тут она склонила голову набок и теперь смотрела и говорила с неприкрытой насмешкой. — Может, тебя беспокоит то, что я счастлива?

Меня словно в самое сердце ранили. Не сказав больше ни слова, я лишь смерила ее презрительным взглядом, встала и ушла. Ни в тот, ни в следующий день, мы больше не проронили друг с другом ни слова. Я была настолько зла на Алису, что даже оправдывала Мика. Тем более, что тем же вечером он сам признался мне, что ходил к Алисе. «Я никогда бы этого не сделал, если бы не видел, как ты страдаешь из-за нее» — так он мотивировал свой поступок, и я ему, мать его, поверила. Необходимо, тут же сказать, что с тех пор, Мик вновь начал трансформироваться в невероятно заботливого и трепетного возлюбленного. А я, после слов Алисы, чувствовала себя настолько одинокой и разбитой, что за ложку нежности была готова поверить во что угодно. Даже Мику. Почему, собственно говоря, он не мог совершить этот поступок действительно ради меня? Неужели это такой страшный подвиг — попробовать навести мост между мной и моей подругой? Тем более, что с того момента, как на горизонте появился Перри, я не замечала за ним ни малейшей заинтересованности в Алисе. Она сказала, что Мик оскорбил Перри — это только подтверждение моих слов. Честное слово, наплевав на свое недоверие и все свои прежние мотивы, я льнула к Мику. Нет, не потому, что любила его, а потому, что чувствовала от него нечто напоминающее смысл этого слова. Чувствовала его поддержку.

Однако уже на следующий день противоположный лагерь произвел ответный удар. И не прибегая к особой оригинальности, удар этот был точной копией атаки со стороны Мика. Когда я выходила из офиса в конце рабочего дня, я увидела Перри, стоящего рядом с моей машиной.

— Привет, — прохладно поздоровалась я, — Алису ждешь? Я видела, что она уже уехала.

Я обратила внимание на его глаза: воспаленные, покрасневшие, словно он не спал больше суток. Даже одежда была какая-то неопрятная; в целом, если бы я его не знала, то подумала бы, что это чувак, вышедший из недельного запоя.

— Я знаю, что Алиса уехала. Я тебя ждал, хотел поговорить, — сказал он и, заметив скептическое выражение моего лица, добавил: — Она понятия не имеет, что я здесь. Поговори со мной, пожалуйста, для меня это важно.

Тут он посмотрел на меня таким по-детски невинным взглядом, что мне стало даже не по себе.

— О чем говорить будем?

— О наших вторых половинках, — ответил он и улыбнулся так, что я без труда прочитала за этой улыбкой тревогу.

Я сразу почувствовала интерес. Однако выдержала паузу, окинула его намеренно недоверчивым взглядом, затем повела головой с выражением, что делаю ему одолжение, и сказала:

— Пойдем.

Мы зашли в кафе, в котором мы с Алисой обычно обедали, и сели за столик в углу зала, подальше от чужих ушей. Если честно, я понятия не имею, кем вообще в моих глазах был тогда этот парень, кем я его считала. У меня не было о нем никаких четких представлений. Я знала только, что он способен производить на людей впечатление — либо негативное, как на Мика, либо подобострастное, как на Алису. Я же ему ни в чем не верила, но и не подозревала ни в каких интригах. Стоит признать, что Перри умел заинтересовать, чего уж тут греха таить. Он обладал обаянием, которое редко встречается в людях замкнутых и не стремящихся к всеобщему вниманию, но именно этот вид обаяния можно считать самым сильным, как по мне. Или же он был хорошим актером, а когда имеешь дело с актером, необходимо быть очень осторожным, и ни в коем случае не выдать в себе то, что ты тоже в игре.

Секунд пять мы оба молчали. Затем Перри посмотрел на меня каким-то отсутствующим взглядом, пожал плечами и сразу заговорил прямо:

— Я очень боюсь твоего Мика. И это не смешно, — добавил он, заметив мою непроизвольную улыбку. — Совсем не смешно, Эль. Даже близко не смешно. Он опасен для Алисы.

— Что?! — я даже вперед подалась. Я верила и не верила своим ушам одновременно, потому из чужих уст слышала то, о чем подозревала. Что терзало меня и толкало на шаги, в обоснованности которых я никак не могла себя окончательно убедить. В то же время, я ни в коем случае не собиралась делиться с Перри своими подозрениями. Нет, мне хотелось лишь узнать его точку зрения, а в его глазах остаться несведущей.

— Ты, правда, хочешь это слышать?

— Я чувствую, что ты, правда, хочешь это рассказать, — подстегнула я его.

Перри усмехнулся и отвел взгляд в сторону.

— Я познакомился с Миком раньше, чем с Алисой, при абсолютно случайных обстоятельствах: просто забежал в бар переждать ливень, и единственным посетителем, кроме меня, там оказался твой парень. Нескольких минут беседы с ним мне хватило, чтобы понять, что Мик не такой простой человек, каким может показаться. И даже сам себе, он не отдает в этом отчет. Многим людям он может показаться рисовальщиком, стремящимся к вниманию, к имиджу таинственного одиночки, может вызывать у людей снисходительную улыбку. Может показаться…

— Пустозвоном? — подсказала я.

— Именно, — Перри коротко взглянул на меня и вновь отвел взгляд. — Но он не рисуется. Он просто не может отделаться, отделиться от того мира, что у него внутри. Он не умеет просто взять и жить вот так, этим миром. Он предпочтет всю жизнь провести в мучительном одиночестве, которое будет пожирать его, обгладывать до костей, но он не предаст свое истинное «Я». Он не умеет ломаться, он плохо подстраивается. Он безумно боится одиночества, но умеет его принимать. Я боюсь таких людей, Летиция, истинно боюсь. Я не боюсь людей с ружьем в руках, я боюсь людей с ружьем в душе. С ружьем, которое валит наповал тех, кто таким ружьем не обладает, понимаешь?

Я понимала. Странное дело: человек, которого Мик ненавидел, воспринимал его намного серьезнее, чем я — человек, которого он любил. Ну, или пытался полюбить. Или делал вид, что любит.

— У тебя нет такого ружья? — спросила я.

— Если оно и есть, я не всегда держу его заряженным, понимаешь, Эль! — мне показалось, что Перри начинает заводиться. Он резким движением провел ладонями по лицу, затем по голове, после чего, словно поняв бессмысленность своих движений, бросил их на колени. Взгляд его метнулся по стенам и потолку помещения, но ни на чем не остановившись, обратился в пол. — Мик — он не понимает своей идеи. Точнее, понимает, но не понимает ее силы. Корни ее уходят настолько глубоко, куда ни один человек не найдет доступа. В какой-то закоулок души, который никогда не открывается даже хозяину этой души. Он безумен в своих убеждениях, он пойдет на все ради них. Он никогда и никому не позволит ломать свой мир, потому что, он вполне обойдется без кого-либо или чего-либо в этой жизни. Кроме себя. Возможно, он и хотел бы вскрыть душу, поделиться с кем-то, но! Большинство людей не воспринимают Мика всерьез, и считают его задушевным философом без практической подоплеки. Те же, кто воспринимает — например я, а может и ты, Летиция, — его в некотором смысле пугают. Он до конца не знает своей сущности — она неизведанна, и простое внимание вводит его или в состояние агрессии, или в благоговейный ступор.

— Ты хочешь сказать, что он не любит меня, а просто мне благодарен? — усмехнулась я.

— Я не знаю, Эль! — Мне же показалось, что все он прекрасно знает. — А сама как думаешь?

— Временами одно, временами другое, — честно призналась я.

— А ты? Ты его любишь?

Повисло немного неловкое молчание. Перри как-то занервничал или сделал такой вид — мол, я поспешил с вопросом, не должен был такое спрашивать. Я же просто не знала, что ответить. Открываться Перри у меня не было ни малейшего желания, но проблема была в том, что в этом вопросе, я и себе не могла открыться.

— Как же вы живете? — недоуменно произнес Перри, спустя десять секунд. — Вы оба не знаете, любите вы друг друга или нет. Что вами движет?

— Страх одиночества, скорее всего. Вернее, усталость от одиночества.

Несколько секунд он недоуменно смотрел мне в глаза, затем покачал головой и вновь отвел взгляд.

— Причем здесь Алиса? — мне до безумия хотелось услышать главное из уст этого человека. Черт, мне было чертовски интересно слушать его, честное слово.

Он вновь посмотрел на меня отсутствующим взглядом, и вновь пожав плечами, ответил:

— Отвечу словами Мика, которые он произнес при нашем знакомстве: «Я пишу книгу по реальным событиям, и называется она „Возвращение Алисы в страну чудес“. После завершения сей работы, я могу смело паковать вещи для путешествия в ад». Вот, примерно так. Я забыл об этом разговоре, пока не встретил Алису, пока не узнал, что они с Миком знакомы, пока не увидел в «Тумане» его нервозность. Сомнений быть не могло — именно Алиса Андерсен — персонаж его книги, которая пишется, мать ее, по реальным событиям. Учитывая, что девушку с именем Алиса, я встречаю в Сантории впервые.

Холодок, знаете такой могильный холодок, пробежал по моей спине. Я испугалась. За что и за кого, не знаю. Как суеверные люди конца света боятся, вот примерно так.

— Поклянись, что не врешь, — сказала я.

— Клянусь, — равнодушно ответил он.

— И что это может значить? — голос мой слегка дрогнул, и я заметила едва мелькнувшую гримасу удовлетворения на лице Перри.

— Только одно. Алиса сидит в голове Мика ржавым, наглухо забитым гвоздем. Думаю, ты догадываешься, каким образом ты могла бы достать этот гвоздь. Только ни в коем случае нельзя спешить. Нельзя его спугнуть.

Отлично. Сопоставляя слова Перри с собственными наблюдениями, я была склонна ему верить, хоть и зарекалась это делать. Уже верила. За пять минут он завоевал мое доверие.

— Ты перекладываешь на меня часть ответственности за ее безопасность? — немного брезгливо спросила я.

Перри так же брезгливо усмехнулся и ответил:

— Ты единственный человек, способный ему помочь.

— И ты действительно считаешь, что Мик может причинить ей какой-то вред? Я в этом очень сомневаюсь.

— Пока я рядом, никакого вреда Алисе он не причинит, можешь быть за нее спокойна, — ответил Перри. — А вообще, Мик способен на многое. Потому я и говорю тебе все это. Не столько ради Алисы, сколько ради него самого, понимаешь меня? Наплевательское отношение на истинные мотивы подобных личностей часто влечет за собой очень плачевные последствия. Дело в том, что такие люди как Мик — это не те фантазеры, к которым все мы привыкли, и фантазии которых рождаются из их мечтаний или образа мыслей. Такие люди как Мик сами словно рождаются из своих фантазий, живут от них, не могут их контролировать, создают реальность из своих фантазий. Для них фантазии первичны. Их ружья всегда заряжены. Я не знаю, что ему нужно от Алисы — любит он ее или ненавидит, не знаю. Но она составляет важную часть его мира. Даже, скорее не сама она, а ее проекция в его мозгах.

Он замолчал, скрестил руки на груди и прямо посмотрел мне в глаза. Мне показалось, что он хочет сказать, что разговор окончен.

— Ну, а ты? — спросила я. — Что будешь делать ты?

— То же самое, что и ты, — ответил Перри и пожал плечами. — Буду рядом, но с другой стороны. Меня отличает от тебя только то, что я действительно влюблен.

— Не нужно говорить за меня, — отмахнулась я.

Он горько усмехнулся и вновь в его взгляде, и во всем выражении лица, появилось что-то по-детски невинное.

— Прости, но я все же скажу, что хочу сказать. Мне кажется, что ваш роман был глупой затеей с самого начала.

Что-то невероятно злорадное мелькнуло в его облике, особо заметное на фоне этого детского выражения, — мелькнуло и тут же исчезло. Я пристально смотрела в его лицо секунд пять, он, в свою очередь не спускал с меня своего невинного взгляда. Потом он развел руки в стороны и слегка улыбнувшись, сказал:

— Вот, наверное, и все. Пора прощаться. Хотя я был бы рад встретиться с тобой как-нибудь еще.

Я усмехнулась, но ничего не ответила. Мы вышли из кафе, и когда я уже садилась в машину, Перри крикнул мне:

— Береги себя, Летиция.

На том мы и простились. А по дороге домой, вплоть до того, пока я вновь не оказалась в обществе Мика, меня неотступно сопровождало какое-то странное умиротворяющее чувство покоя. Скажу, кстати, что на некоторое время Перри стал вдруг для меня словно какой-то выдумкой… не знаю, как это объяснить. Стал некой мистификацией. Словно воплощением тех скрытых страхов и упреков совести, от которых хочется отделаться раз и навсегда. И теперь, все эти страхи и упреки словно нашли себе другой приют, Перри словно забрал их себе, и вместе с ними обратился во что-то… призрачное и на самом деле несуществующее. Честное слово, я не стараюсь сейчас придать этому человеку еще большей загадочности, которой ему и так хватило с излишком. Те ощущения, о которых я сказала, действительно сопровождали меня после разговора с Перри.

«Возвращение Алисы в страну чудес. Значит, у твоей болезни даже есть официальное название» — думала я в тот вечер, глядя в глаза Мика. В добрые и нежные глаза, которыми он смотрел на меня. Неужели, за этим взглядом скрывается тот ужас, который рисовал мне мой собственный мозг, когда я смотрела в его глаза? Кто же все-таки прав? Мик, который предупреждал меня, что за пять минут Перри способен внушить человеку все, что угодно? Или Перри, который ничего мне не внушал, но благодаря разговору с которым, я в тот вечер видела перед собой зверя? Или мое сердце, которое — я это чувствовала — отказывалось противиться нежности этого зверя, но никак не могло породить к нему ответную нежность?

Я чувствовала что-то вроде приближающегося сумасшествия. Сумбур, хаос и какое-то животное волнение, грозящее перейти в такой же животный страх.

Я сходила с ума.

Рассказывает Алиса Андерсен

Да уж, в те времена я была сама не своя, и с этим не поспорить. Никогда, ни до, ни после, никому не удавалось так мастерски играть на моих чувствах. На самом деле, мне довольно тяжело это признать, как и любому человеку, который привык полагаться в первую очередь на самого себя, но факт остается фактом: на меня влияли, мной даже манипулировали. Разум мой был помрачен, возможно, в некой мере надломлен, а мне казалось, что я самая счастливая женщина на планете. Мне казалось, что весь мир теперь лежит у моих ног, что та самая «единственная любовь», о которой многие так мечтают, но не находят, сама нашла меня в ту прекрасную июньскую ночь, когда я застряла на трассе. Я падала во тьму безумия, я отворачивалась от людей, которые обо мне волновались, я могла заклеймить врагом любого, кто мог осмелиться поставить под сомнение хоть один аспект моего счастья. А ведь я, действительно, чувствовала себя счастливой. День за днем моя страсть только разгоралась сильней и сильней, моя влюбленность туманила малейшие намеки на прагматизм и практичность. Мое мышление, вернее, то, что от него осталось, напоминало мышление образами, картинками, понимаете? И все сходилось к моему милому, возлюбленному Перри, посланному мне небесами, чтобы вытащить меня из непроглядного мрака, в который меня завела моя судьба-злодейка. Летиция, родители — все это было где-то далеко и несущественно, было чьим-то не моим. Я даже не знаю, как я работала в то время, не знаю, как водила машину. Только сын еще хоть как-то пробивал эту стену чувственного безрассудства в моей душе и составлял Перри конкуренцию, не позволяя тому отвоевать последний независимый кусок в моем разуме. Больше никто и ничто не могло поколебать ту монархию, которую насаждал в мою жизнь Перри. И, черт возьми, ведь самое интересное — мне казалось, что все хорошо! Что так и должно быть! Что все складывается своим чередом. Я не понимала, что превращаюсь в марионетку, в игрушку в чужих руках. Я просто отдавалась ему сполна. Во мне просто проснулась семнадцатилетняя девочка, которая давно спала в моей душе. А тут проснулась и с неистовым фанатизмом стала возвращать в меня свои идеалы и свою неадекватную веру в торжество своей неадекватной идеи. Мне казалось, что я Пенелопа, которая, наконец, дождалась! И вот, спустя десять лет ожиданий мой Одиссей, и он вновь бередит во мне все те чувства, которые казались мне уже умершими, уже не актуальными в моем возрасте и в моей жизненной ситуации. И широко расправив крылья, я парила над миром, парила в поднебесье, окутанная своими чувствами, окутанная лаской и заботой, которых я так долго ждала. Парила, и смотрела на все остальное со снисходительным состраданием, убежденная в том, что все остальное — суета.

Он был невероятным. Он был воплощением того, чего я хотела. Он не был принцем, он не был красавцем, он не был баснословно богат, он не давил интеллектом, он не был наделен титанической силой, и как мне тогда казалось, он не обладал гениальными способностями к науке или искусству. Зато в нем была самоотверженность, а это качество я очень высоко ценю. В нем жила некая боль, и я это видела. Каждый день его грызла боль, так же как и меня. И, тем не менее, пряча свою боль в глубинах своего сердца, он старался взять на себя мою боль. И в этом он был самоотвержен, в этом было его главное достоинство. Нет, не притворно! Он смог меня убедить в этом, смог утвердить в мысли, что в этом мире есть человек, для которого я важнее, чем он сам! По крайней мере, в перспективе я видела именно это. И я клянусь, что в то время, я старалась ответить ему именно тем же: я хотела взять его боль на себя, пропитаться ею насквозь, заставить его почувствовать, что я стремлюсь к тому, чтобы он стал для меня важнее, чем я сама. Что его боль для меня больнее, чем моя собственная.

Несмотря ни на что, я не могу сказать, что сейчас, спустя год, я ему не верю. Нет, даже сейчас я склонна верить этому человеку, но при этом понимаю, что я просто не должна была с ним встретиться, понимаете? Несмотря на то, как он впоследствии со мной поступил, я не могу его ненавидеть. Потому что знаю: таковой была его любовь, так он строил, и не мог строить по-другому.

Об Элисон он рассказал мне, как о глупой ошибке в своей жизни, и такой вердикт в ее отношении меня вполне устроил. Об Эмме, прямым текстом, он не упоминал.

Знаете, Перри так себя преподносил, так говорил и вел себя — то есть в общем комплексе — что воспринимался мной, как человек, если не отчаявшийся, то, во всяком случае, разуверившийся. В людях, в мире, в жизни, не знаю. Словно есть в его прошлом или сокрушительное поражение, или глобальный перелом; что-то личное, внутреннее, на уровне собственной морали, что причиняет ему невыносимую боль в настоящем. Но боль не слезливую, а благородную, величественную боль. Во многом, именно благодаря этому впечатлению, я так хотела застолбить за собой первое место в его сердце. Вернуть ему веру в людей, веру в то, что моя истинная любовь сможет ему помочь.

Прошло чуть больше месяца с начала нашего романа — самый пламенный период времени, когда чувства между двумя людьми могут накалиться докрасна, когда кажется, что этот пожирающий сердце огонь никогда не потухнет, что эта страсть сохранится навек. Безумие любви, опьянение любовью, бесконечное падение в любовь — вот и все мои приоритеты в те времена. Добавьте к этому еще и то, что Перри был великолепным любовником, что до конца формировало мой образ окрыленной дурочки. Говорят, что девушке нужно около десяти свиданий, чтобы по-настоящему начать чувствовать? Поверьте, так говорят те, кто не встретил в жизни своего Перри Пейджа. Я уже через неделю не могла без него жить. В первую очередь, все из-за того же мистического чувства покоя, которое он умел мне дарить, и это умение было для меня куда ценнее всех качеств альфа-самца, на которые Перри не особо и претендовал.

Мы еще не жили вместе, но я часто оставалась у него на ночь. Перри жил в Старом городе, на улице Иоганнеса Брамса, в симпатичном двухэтажном коттедже, окрашенном в белый цвет, с двумя красными пилястрами по бокам лицевого фасада. Я бы и вовсе переехала к нему, но разговор на эту тему еще не заходил — наверное, Перри считал, что полтора месяца довольно малый срок. Я тоже не навязывалась, видя, насколько Перри увлечен своей работой и понимая, что криптология для него не просто увлечение, а дело всей жизни. Он не очень много рассказывал о своей профессии; так, мог сделать небольшой экскурс в историю и рассказать, к примеру, как шифровали свои послания служащие какой-нибудь ложи, королевской охраны или тайной полиции. Работал он, в основном, в кабинете на втором этаже своего дома, но был у него и второй кабинет — в подвале, где он работал очень редко, называя то помещение экзаменационной комнатой. В оба его кабинета вход был заказан, во всяком случае, пока — он объяснил это мягко, но бескомпромиссно. Двери в эти помещения всегда запирались на ключ, и в течение вечера он мог десять раз проверить, продолжают ли они быть запертыми, или некая мистическая сила их отворила. Той же участи подвергались и обе входных двери, а иногда и окна. Меня не особо волновала его болезнь, поскольку Перри сам относился к ней с шуткой; говорил, что каждый человек, страдающий обсессивно-компульсивным расстройством, прекрасно осознает иррациональность своих действий, но совершенно ничего не может с этим поделать. Вообще, можно сказать, что его болезнь даже привлекала меня. Как и его крайне серьезное отношение к работе, хотя, признаюсь, я понятия не имела, какой доход она ему в действительности приносила. Перри говорил, что к нему часто обращаются всякие историки-любители, например, с просьбой расшифровать некое любовное послание, нашедшееся в письмах какой-нибудь принцессы, что занимает не больше пяти минут его времени, но пополняет кошелек на несколько тысяч франков. Не знаю, насколько это было правдой, я ни разу не видела в его доме ни одного постороннего человека. Про работу со спецслужбами мне он тоже ничего не рассказывал.

Летиция — один из самых любимых мной людей, человек, с которым меня связывает очень многое, она просто выпадала из моей жизни. Всегда, сколько я себя помню с тех пор, как мы познакомились, чуть что, так сразу: «Эль, милая…» Но, с того момента, как в мою жизнь вошел Перри, я перестала нуждаться в ней. Мне стыдно признаться, но я над ней… черт возьми. Я над ней насмехалась. Еще не со зла, но уже от жалости, — что было в некотором плане еще хуже. Насмехалась, потому что начал насмехаться над нею Перри. Так же, сначала издалека, подготавливая мой разум к тому, что Эль должна покинуть его чертоги. Но постепенно, когда его насмешки над ней, а также и над ее парнем, стали казаться мне вполне объективными, он становился смелее и не терял случая, чтобы намекнуть мне, что подруга моя — чудаковатый субъект, в не самом хорошем смысле этого слова. В общем, все сводилось к тому, что Эль — девушка, абсолютно не интересная для парней, так как обладает качеством, которое парней очень сильно раздражает: всеми силами она пытается показаться умной, при этом умной не являясь. Мужчины могут лояльно относиться к глупым женщинам, но только не к глупым, которые стремятся выдать себя за умных. Затем шли примеры, и в его словах мне слышались отголоски истины, и отголоски весьма убедительные. Исходя из этого, Эль обречена быть одинокой и несчастной, и максимум, на что она может надеяться — это неудачники вроде Мика, не умеющие предложить девушке ничего, кроме денег своих родителей. А по сути, Флеминг — это окончательное ничтожество, посмешище даже на фоне дворника, который отрабатывает свой хлеб своими собственными способностями, какими бы уж они ни были. Этот же способен только витать в мире собственных иллюзий и представлять, что было бы если бы. Ни на какое практическое действие он не способен. И даже в смешных и кривых отношениях Мика и Летиции, единственное, что их ждет — это ад одиночества. Летиция никогда не была мне подругой, она просто удачно скрывала свою зависть, и всеми силами старалась не допустить того, чтобы я смогла построить свою личную жизнь. Нет, для Летиции это было бы хуже всего, — такие люди, как она всегда мыслят одинаково: если плохо мне, значит должно быть плохо и тебе. За ролью подруги, испытывавшей ко мне чуть ли не материнскую любовь, скрывалась змея. А самое главное, по мнению Перри, Мик был в меня влюблен. Мол, мне это не заметно, потому что он мне абсолютно не интересен, но вот от Перри это не укрылось. Проблема же была в том, что Мик настолько убогий и трусливый человек, что так и не рискнул сделать ни одного шага навстречу мне. Вот так. Вот, что я узнала в течение июля, и чему склонялась поверить.

Весь этот прекрасный и многообещающий мирок начал подкашиваться одиннадцатого августа, в тот самый день, когда Генри Харпер нанес Перри свой первый визит вежливости. Это было во вторник, когда я была на работе, а ближе к вечеру Перри позвонил мне и сказал, что сегодня хочет побыть один, мол, заболел и плохо себя чувствует. То, что он заболел, мне стало понятно даже по его голосу — он словно звенел и был готов вот-вот сорваться. Я же наоборот жаждала позаботиться о нем в таком состоянии и пыталась уверить его, что мое общество для него будет полезным как никогда. Разговор со мной он заканчивал уже крайне раздраженным тоном и, скорее всего, едва сдерживал себя, чтобы не нагрубить. В любом случае, осталось так, как хотел он, и я правильно рассудила не совершать опрометчивый поступок, и не примчаться к нему вопреки его желанию. Слишком непривычно звучал его голос, обычно тихий и ласковый. Тогда я впервые поймала себя на мысли, на которой в тот момент не захотела концентрироваться и тут же прогнала, но впоследствии не раз возвращалась к ней: несмотря на наши пылкие чувства, оказалось, что я вовсе не знаю Перри. Я его не предугадываю.

Вечером я позвонила ему, узнать, как он себя чувствует, на что он ответил, что завтра будет в норме. В голосе его продолжало сквозить напряжение, и в один момент мне даже представилось, как он отодвинул от уха смартфон и скорчился в гримасе нетерпимости. И вновь, ко мне начали подбираться скептические мысли. Тогда мне впервые пришел в голову столь логичный и закономерный вопрос: а почему это к тридцати годам у Перри нет ни одного друга? Как это так? Например, даже у социопата и алкоголика Флеминга есть его старший брат, который ему и друг; и кроме брата еще много просто знакомых, приятелей. И так у всех людей, что является вполне нормальным явлением, по крайней мере, в моем понимании, так как мне удалось обрести счастье в дружбе. У Перри же не было даже приятелей, не говоря о близких друзьях. Впервые я акцентировала на этом внимание. А еще вспомнила о реакции моего сына на Перри. Вообще, он ни разу не дал мне даже малейшего повода подумать, что ребенок может его как-нибудь стеснить, или что-то в этом роде. Он сам предложил мне попробовать провести день втроем, еще в середине июля, и, по моему мнению, это был важный шаг к еще более прочному доверию между нами. Однако затея эта не увенчалась успехом. Перри всеми силами старался расположить к себе Джери, пытался вывести его на контакт, подбадривал его в парке аттракционов, покупал ему мороженое, но сын мой в течение того дня все больше и больше замыкался в себе. Чем усерднее Перри старался ему угодить, тем сильнее ребенок жался ко мне, словно испытывал дискомфорт и искал защиты у меня. Надо сказать, что Джери никогда не выказывал недоверия к другим людям, опять же, стоит в этом плане отдать должное воспитанию, которое ему давали, приучая с самых ранних лет уметь вести себя как в обществе, так и с отдельными личностями. Но Перри, как мне показалось, не то что вызвал в нем недоверие, а даже больше — напугал его. Только чем, для меня было загадкой. Самое интересное, что даже после, когда я старалась напомнить сыну о том дне, или просто завести разговор о Перри, то Джери сразу начинал как-то стесняться, отводить взгляд и даже нервничать. Перри успокоил меня, сказав, что в этом нет ничего удивительного, что детям с малых лет свойственна ревность, и, что рядом с мамой они хотят видеть только папу, и больше никакого другого мужчину. По крайней мере, для того, чтобы ребенок принял в своем сознании такого «другого» человека, нужно немало времени, и злоупотреблять таким временем тоже не нужно. Один раз в месяц — для начала оптимально. Тогда я с ним согласилась, но тем вечером, после того, как Перри заболел, что-то подсказывало мне, что дело было не только в детской ревности.

Странно, но сначала у меня и мысли не возникло, что заболел Перри именно морально, а не физически. Все же интересно, что именно тогда бушевало в его душе? Что-то ведь бушевало, по любому.

Правда, на следующий день, я проснулась уже не такой встревоженной, скорее в своем привычном для той поры, состоянии — с мыслями о Перри, с мыслями о радости будущего. Тревога отошла на задворки души и что-то там отдаленно шептала. А когда он сам позвонил мне, сказал, что он в порядке, и что вечером заедет ко мне, а там решим, чем заняться — или в кино сходим, или в кафе, или что-нибудь еще в этом роде, эта тревога вновь была повержена наточенным топором моей любви.

Интересно, что этот топор попытался затупить именно Мик Флеминг, когда пришел ко мне вечером того дня. Я только приняла душ, хотела было сменить постельное белье, и тут раздался звонок в дверь. Я подумала, что это уже приехал Перри, но глянув в глазок и увидев нашего мрачного и таинственного героя, по привычке одетого во все черное, и исподлобья глядящего на меня своим взглядом — подарком из преисподней, — я даже не столько удивилась, сколько испугалась. Правда, не знаю, почему, но почувствовала, что визит этот не сулит мне ничего хорошего. К тому же в любую минуту, мог приехать Перри, и, зная, что он насмехается над Миком, мне не хотелось, чтобы их встреча состоялась. Собственно, по той же причине я избегала и встреч Перри с Летицией. Что касается цели визита Мика, я не помню, к чему склонялась в своих мыслях. Когда я открыла дверь, то сразу почувствовала невероятно концентрированный аромат духов. Аромат, в принципе, приятный, но зачем же так усердствовать? Словно полфлакона просто взял и вылил на себя.

— Привет, Алиса, — каким-то хриплым голосом произнес он, дополнив гамму легким запахом спиртного.

— Привет, — ответила я недоуменно.

Секунд пять мы молча смотрели друг на друга.

— Ты позволишь мне войти? — наконец, спросил Мик.

Если честно, мне не хотелось этого делать, но чувство такта не позволило мне отказать ему, и после секундного замешательства, я ответила:

— Да, конечно, проходи в гостиную.

Оказавшись в гостиной, он с интересом стал осматривать интерьер моего жилья.

— Чай, кофе? — спросила я.

— Нет, спасибо, — ответил он, и снял с комода статуэтку вавилонского бога Мардука. — Это кто?

— Это — Мардук, верховный бог Вавилона, — ответила я.

Долгих десять секунд под моим пристальным взглядом он обдумывал свой следующий вопрос.

— Кровожадный? — спросил Мик, с интересом — искренним или вынужденным — разглядывая статуэтку.

— Да все они там не отличались гуманностью, — ответила я, с раздражением гадая, что в действительности привело его ко мне. — Ты, наверное, не статуэтки ведь пришел рассматривать, а, Мик?

Он поставил Мардука на место, внимательно посмотрел на меня и сказал:

— Ну да, не за этим. На самом деле… — тут он поморщился, словно слова доставляли ему физическую боль, и замолчал.

Пустозвон. Так я подумала про него в тот момент. К тому же духами несет так, что хоть кондиционер включай. Я присела на подлокотник кресла и устремила на него взгляд полный искреннего непонимания.

— Мик, если тебя что-то привело сюда, так рассказывай, не ломай комедию.

Возможно, он думал, что я подбодрю его, а я вместо этого выказала ему нетерпимость. По его виду мне показалось, что остатки уверенности покидают его.

— Да я… просто рядом был… подумал, почему бы не зайти… вы с Эль теперь редко видитесь… — он запинался почти на каждом слове, даже глаза забегали. Руки он сначала скрестил на груди, потом засунул в карманы джинсов. — А где Перри? — спросил он, словно спохватившись, или найдя вопрос, который выведет его из неловкого положения.

— Сейчас приедет, — ответила я, глядя на него в упор.

Словно тень недовольства пробежала по его лицу, и он, в конце концов, нашелся. Посмотрел мне прямо в глаза и уверенно заговорил:

— Я просто хотел сказать тебе, Алиса, что ты не должна так поступать в отношении Эль. Она очень переживает, она сама не своя.

— С чего бы это? — спросила я, одновременно почувствовав удивление и что-то похожее на торжество.

— С того, что ты себя теряешь, — ответил Мик, сверля меня глазами. — И знай, Алиса, что она тебя действительно любит — самой настоящей любовью; и знай, что она всегда рядом. Плохая это была идея, — добавил он, когда я не смогла сдержать насмешливой улыбки. — Я пойду.

Я не стала его останавливать, и пожала плечами, на самом деле довольная его решением уйти. Пустозвон, он был мне в тот момент даже немного жалок. Но не доброй жалостью.

Он сделал неуверенный шаг в сторону входной двери, а я встала, чтобы придать ему этой уверенности и показать, что готова проводить его. Мик усмехнулся уголком рта, и поняв, что он не найдет здесь того участия, которое он нашел в Летиции, прошел к двери. У двери он повернулся ко мне и сказал, с тревогой глядя мне в лицо:

— Алиса, пожалуйста, будь внимательна и осторожна, прошу тебя.

— Почему ты говоришь мне это? — спросила я, подавляя желание уже не просто улыбнуться, а засмеяться ему в лицо.

Он сглотнул, и как мне показалось, ненависть отразилась в его глазах.

— Потому что ты с огнем играешь, Алиса! — он повысил тон, а я хотела зажать нос, чтобы не ощущать этого разящего запаха. — Я уверен, что Перри — опасный человек! Он не тот, за кого себя выдает!

Я почувствовала, как во мне закипает злость.

— Спасибо за визит, Мик, — холодно ответила я и открыла дверь. — Привет Летиции.

— Алиса, ты не понимаешь! Ты опьянена чувствами и не видишь, что это двуличный человек. Что он…

— Пока! — громко и презрительно отчеканила я, и еще шире распахнула дверь.

Мик поморщился с выражением искренней досады, коротко взглянул на меня, как мне показалось с состраданием, и переступил порог. Я тут же захлопнула дверь. А буквально через две минуты, когда гнев и презрение, которые вызвал во мне Мик немного улеглись, пришел Перри. Когда я открыла ему дверь, то сразу поняла, что он действительно был болен. Всего за один день он словно стал старше на пять лет, настолько осунувшимся было его лицо. В глазах читался отблеск лихорадочного огня, который еще совсем недавно горел в них в полную силу, и хорошо, что я этого не видела. Он как-то подозрительно посмотрел мне в лицо и, переступив порог, не сделал ни малейшей попытки обнять меня или поцеловать.

— Господи, ты ведь болен! — взволнованно воскликнула я и протянула руку, чтобы коснуться его лба.

— Нет, я просто очень устал, — произнес он сдавленным голосом, отстраняя меня от себя и проходя в гостиную. — Это от него так воняет?

— Что? — я не сразу поняла, о чем он с порога повел речь.

— Мик Флеминг. Я видел, как он выходил из твоего подъезда, — он остановился напротив спальни и обернулся ко мне.

— А, вот ты о чем, — протянула я с улыбкой. — Да, от него. Видимо, он думает, что духи — штука одноразовая: купил и вылил на себя весь флакон.

Но, как оказалось, Перри вовсе не разделял моего веселого настроя. Вместо этого он посмотрел на меня так, как еще ни разу до того. Что-то невероятно зловещее было в этом взгляде — искра чего-то потаенного, и очень нехорошего. Я не то, чтобы испугалась, но что-то дрогнуло во мне, и я невольно сделала шаг назад. Он в этот момент усмехнулся, словно подловил меня на чем-то.

— Чего ты? — спросил он и искоса посмотрел в сторону спальни.

— Почему ты так посмотрел на меня? — настороженно спросила я.

— Что здесь делал этот клоун? — в его голосе прозвучал вызов, который меня возмутил.

— Проходил мимо и зашел поздороваться, что в этом такого страшного? — ответила я, и заметила в собственном тоне ноты провокации. И это было чем-то абсолютно новым в наших отношениях.

Ужас, ненависть, отвращение — палитра всех этих чувств читалась не только во взгляде Перри, но и во всем выражении его лица, вообще во всем его естестве. Он реально бесился.

— Какого черта, Алиса?! Какого черта, этот придурок делает в твоей квартире?!

Тут он перевел взгляд с моего опешившего лица в спальню, словно решился это сделать. Плохие мысли тогда зароились в моем мозгу, очень плохие, и они оказались вещими. Знаете, это была не та ревность, которая иногда нравится девушкам — раздражительная и постанывающая ревность. Нет, это было что-то из разряда человеческой психики, что-то в корне отвратительное, и предсказывающее открыть собою что-то такое же отвратительное. Не знаю, как более ясно это выразить. Когда же он увидел помятую постель, которую мне не дал сменить Мик, то на несколько секунд даже перестал дышать. Затем посмотрел мне в лицо глазами, полными ненависти, вновь перевел взгляд на мою постель, попятился и тяжело опустился в кресло, вставшее на его пути.

— Я что-то не врубаюсь? — только и смогла выговорить я, в растерянности тряхнув головой.

— Во что не врубаешься? Во что? — выдавил он хриплым голосом и закрыл лицо руками. — Стоило на сутки тебя оставить, и вот! Пожалуйста!

— Что ты мне предъявляешь?! — я подалась вперед, полная возмущения, и, чувствуя свою привычную воспламеняемость, о которой уже и забыла за последний месяц.

— Черт! — процедил он.

— Ну-ну! Говори, что там у тебя на уме!

Я услышала скрежет его зубов.

— Ничего, — выдавил он.

— Ничего?! — закипала я. — В чем ты меня обвиняешь?!

Он убрал руки от лица, и моему взору явился лик, воплощавший в себе все мыслимые и немыслимые страдания. В течение десяти секунд, пока его лицо было закрыто ладонями, он смог спрятать гнев, злость, ненависть в глубину души, заменив их мукой, болью и скорбью. Переоделся.

— Ты мне изменила, — простонал он. — Изменила.

Я обомлела от такого заявления. Просто, словно молотом по голове долбанули. Наверное, секунд пять я не могла даже слова сказать.

— Что, даже сказать нечего? — и он горько засмеялся.

— Ты что несешь, придурок? — я с трудом соображала. Даже не помню, что я толком тогда чувствовала — злость, обиду, жалость? Как я должна была реагировать? Эти его слова словно вышибли из меня и душу и разум, я была в полном ступоре.

— Алиса в стране чудес, — с презрением сказал он и покачал головой. Мне казалось, что он разрыдается, но повторю, во всей этой сцене не было ни капли романтичной ревности, это было грязно и отвратительно. — Волшебник Мик, ведет Алису в страну чудес. Нет, он не дурак. Я был прав — он умен. Сам себе на уме.

И тут, честное слово, на фоне страдальческого выражения, я заметила, как в его взгляде промелькнула тень некоего торжества, понимаете? Это было жутковато: словно мученик кайфует от мук. Я стояла у самой входной двери, смотрела на него округлившимися глазами и силилась вернуть себе способности мыслить, чувствовать и действовать. Даже не знаю, почему на меня так подействовала эта сцена. Наверное, потому что меньше всего я ожидала от Перри такого поворота.

— А ведь ты недавно из душа, — продолжал он. — Знала, что я приду. Только постель не успела убрать, ага? — и он кивнул в сторону спальни.

Я схватилась за голову, и чтобы дать хоть какой-то выход эмоциям, сделала круг по гостиной, при этом восклицая, первое, что приходило в голову:

— Идиот. Идиот невменяемый, что ты несешь? Что ты несешь?

А он смеялся. Смеялся смехом, в котором были отчаяние и презрение.

— Правду, Алиса! — сквозь смех выпалил он. — Правду!

Я вновь остановилась у входной двери, и сказала, смотря в его измученное лицо:

— Убирайся вон! — мне не было его жаль, а возможно на это он и рассчитывал. Что я стану оправдываться и утешать его. Но в тот момент, впервые он стал мне отвратителен, а когда испытываешь отвращение к человеку, к которому испытывал теплые чувства — это как начало конца. Это означает, что и те теплые чувства были иллюзией, вызванной изменением сознания или образа жизни, но никак не любовью.

Перри перестал смеяться. С тоскливым презрением он посмотрел мне в лицо и ответил:

— Я уйду, Алиса. Только скажи мне, что ты с ним трахалась. Скажи и все. И я уйду хоть навсегда. Трахалась?

— Вон из моего дома! — процедила я сквозь зубы, и распахнула дверь. — Навсегда! — добавила я.

Он еще секунду смотрел на меня, затем встал и побрел к выходу, глядя себе под ноги.

— Трахалась, — сам себе утвердительно ответил он, а когда был уже на пороге, то посмотрел мне в лицо и проскрежетал с ненавистью: — Ты мне отвратительна. Будь проклят тот день, когда я встретил тебя.

И он переступил порог.

— Он и был проклят, — ответила я и захлопнула дверь.

Как же мне было тошно, вы себе не можете представить. Меня словно взяли за ноги и с размаху швырнули об землю. Ощущение огненной бури, выжигающей в душе все, что там было накоплено, и оставляющей после себя черное пепелище. Я даже плакать не могла, настолько уничтоженной я себя чувствовала после его ухода. Наверное, сейчас, все те ощущения, что я пережила в те моменты, можно охарактеризовать, как неоправданное доверие, разрушение всех надежд рукой того, кто и подарил мне эти надежды. Желание исчезнуть, раствориться в пространстве и времени. Желание забыться в долгом сне. Желание бежать без оглядки. Тупая боль, болезненное отупение, тупость болезни. Какой-то животный страх, какие-то страшные картины и образы в голове, вплоть до апокалипсических мотивов. Я истекала ментальной кровью. Огонь внутри. Убийство. Святотатство. Осквернение моего храма. Вандализм и мародерство в моей душе. Насмешка над моим миром, над моими догмами.

Чувствуя весь этот спектр удовольствий, я бродила из угла в угол по своей квартире, но не могла усидеть ни на одном месте дольше пяти минут. То на кровать в спальне лягу, то сяду на диван в гостиной, то у окна застряну, то на кухню зайду. Даже не знаю, почему мне было настолько больно, причем какой-то странной болью, понимаете? Какой-то неестественной. Словно меня заставляли чувствовать эту боль. Словно эта боль была не моя. Да, боль каждого человека — штука универсальная, у каждого болит по-своему. Вот отсюда и проблема непонимания, которой страдают все люди, без исключения. Потому что чувствовать чужую боль, это как пытаться понять язык, который ты не понимаешь. Это практически невозможно. Даже если понять отчего человеку больно, то заболеть так же, как и он, практически нереально. А если получится, то боль будет невыносимой. И в продолжение тех двух часов, пока продолжался этот катарсис со знаком минус, адский катарсис, меня не покидало чувство, что я больна чужими ощущениями. Не знаю, поймете ли вы меня. Доступнее объяснить не могу просто. Я не думаю, что предлог был настолько весомым, чтобы испытать то, что я испытала в тот день в своей душе. Да, это обидно, это грязно и пошло, но не настолько, чтобы так рвало. Или настолько?

В любом случае, повторю, что та боль была неестественной. Не праведной, понимаете? Она была черной, она была оскверняющей и уносящей в пучину безумия. Это была не боль искупления, а боль приобщения. Приобщения к чему-то древнему и гадкому, что несет наш мир сквозь века истории.

А потом вдруг отпустило. Не то, чтобы мне стало спокойно и хорошо, нет. Но именно вот эта чернота ушла, и я почувствовала себя. Свою досаду и обиду, свое неприятие, свою усталость, и они были намного слабее того приступа, что терзал меня на протяжении двух часов. Теперь было просто ощущение, что я выпачкалась, но такую грязь отмыть легко. Перри еще был мне противен, и думать о нем было тоже противно. Хотелось просто жалеть себя. Хотелось позвонить Летиции. Не знаю, почему я этого не сделала; может, гордость не позволяла, может стыд. Хотелось выпить. Я набрала ванну, открыла бутылку вина, залезла в горячую воду и заплакала. Я проклинала Перри на чем свет стоит, и чем больше проклинала, тем… стремительней оправдывала. Не знаю, но думаю, что многим людям знакома эта глупая и даже отвратительная метаморфоза, с которой очень сложно сражаться. Наверное, уже тогда я была готова простить его. Да не наверное, а точно. В тот же момент зазвонил смартфон, и звонил, разумеется, Перри. Было около одиннадцати часов вечера. Как истинная полоумная, я выждала три вызова подряд, в перерывах между ними испытывая сладкое предвкушение его следующий попытки. Третий вызов я приняла, наверное, за секунду до разъединения.

— Чего надо? — рявкнула я, и услышала в ответ нытье в стиле:

— Милая, пожалуйста, послушай, прости меня…

— Пошел на хрен, — перебила я, и завершила разговор, после чего поставила смартфон на беззвучный режим.

Через минуту пришло сообщение с горячими извинениями и мольбами. В общем, на этом все и кончилось. То, что Перри разрушил во мне, мое помутненное сознание очень быстро восстанавливало. Я не знаю, что это был за человек. Честное слово, я не знаю, кем он был на самом деле. Но когда, я выходила из ванной и ложилась в постель, я ненавидела Эль, за то, что она отправила ко мне Мика. Ненавидела Мика за то, что он приперся. Ненавидела себя за то, что не смогла объяснить все Перри, а как истеричка начала выяснять отношения. Ненавидела всех, кроме Перри. Нет, я действительно была заражена этим человеком. Пара часов проклятий и все, начинал действовать некий антидот. Начинал вспоминаться тот необъяснимый покой, который умел дарить этот человек, и этот покой словно накрывал меня, исходя теперь из моей памяти.

В тот момент, когда мне снилось, что я пью воду, но никак не могу напиться, и чем больше пью, тем сильнее испытываю жажду, меня разбудил звонок в дверь. Открыв глаза, и чувствуя слабую боль в голове, а также реальную жажду, я сразу даже не поверила, что мне не послышалось. Звонок повторился. «Он» — радостно подумала я и, несмотря на чумное состояние, бодро вскочила с постели, накинула халат и, подойдя к двери, увидела в глазок Перри. Когда я открыла, он устремил на меня пронзительный взгляд, сильный взгляд — в нем не было ни злости, ни ненависти, ни упрека, ни муки, ни печали. Какая-то холодная решительность. Взгляд отчаявшегося человека. И не говоря ни слова, он опустился на колени. Он меня просто растерзал. За одну секунду. Это было ужасно, это было как разряд тока по телу, как ощущение самого тяжкого позора на мою душу — несмываемого позора. У меня закружилась голова, земля стала уходить из-под ног, в горле пересохло, я почувствовала сильную тошноту, мне хотелось вырвать. На одно мгновение мир словно перестал существовать, а когда появился вновь — он был серым и отталкивающим, и именно я сделала его таким. За одну секунду я вдруг вполне осознала всю природу ненависти, прочувствовала ее сполна, потому что возненавидела себя так, как только способен ненавидеть человек. Даже больше — я ненавидела себя демонической ненавистью. Мне вдруг захотелось кричать! Кричать полной грудью, упасть и начать биться в истерике. Мне хотелось разорвать себя, вцепиться ногтями в кожу и рвать, рвать, рвать! Боль, стыд, позор! Позор жестокости, до которой я дошла в своем низком эгоизме. Дура! Сука! Сволочь! Унижение, которое я заставила его испытать, было истинным унижением для меня, именно для меня. В один момент я и думать забыла о том, что Перри был в чем-то передо мной виноват. Во всем была виновата только я! Виновата бесконечно, без права на прощение. Человек, которому я говорила «люблю», который говорил «люблю» мне, стоит передо мной на коленях! Он — зеркало! В настоящий момент он — зеркало, в котором отражаются все мои грехи, вся моя тьма, и смотреть в это зеркало невыносимо. Хочется провалиться сквозь землю. Исчезнуть, раствориться! Сука, доигралась! Сука, добилась, чего хотела?! Лови, сука! Получай! Будь ты проклята! Чтоб ты сдохла!

Все это пронеслось в моей голове буквально за секунду. Перри тем временем прошептал:

— Прости.

Я бессильно рухнула рядом с ним и зарыдала, уткнувшись ему в плечо, не помня себя от боли и страдания, разрывающих мою душу. Так мы сидели на пороге моей квартиры долгих две минуты, стоя друг перед другом на коленях и покрывая друг друга поцелуями, смешивая их с моими слезами. Черт, вот это был концерт! Два грешника, стремящиеся искупить друг перед другом свои грехи. Поцелуями, слезами, шепотом «прости». Затем мы переместились в спальню, и через четверть часа у нас вновь воцарилась идиллия. Вернулся мой Перри, вернулась и я — его дурочка.

— Что случилось? Скажи мне, — спрашивала я, лежа головой на его груди.

— Мне вчера сообщили о смерти друга, — спустя короткую паузу ответил он. Вновь помолчал и с усмешкой добавил: — Бывшего друга.

— О, Господи, — прошептала я и приподнялась на локте, чтобы посмотреть ему в лицо. — Милый, прости меня. Если бы я только знала…

— Все в порядке, — он вновь притянул меня к груди. — Я должен был сразу сказать тебе об этом.

— Что за друг?

Странно, но хоть тема была и очень трагичной, я все же не чувствовала особой мрачности, которая сопровождает подобные разговоры. Потому что Перри ее не чувствовал. То есть, как мне кажется, смерть Эммы вызвала в нем свое, личное потрясение; ударила по его собственным позициям. Но вот, чувствовал ли он обычное сострадание в отношении смерти этой девушки? Лично я с уверенностью в девяносто процентов могу сказать, что нет.

— Просто человек из прошлого — усмехался Перри, и вертел в пальцах мои волосы. — Человек, который был мне дорог, и который не заслуживал моего доверия.

— Как его звали?

— Харпер, — ответил он и кашлянул. — Генри Харпер. Не будем об этом. Этот человек, в свое время, меня предал. И знаешь, думаю именно поэтому я так и переволновался. Потому что простил его.

Он поцеловал меня в макушку, и некоторое время мы лежали молча.

— Алиса, — сказал он спустя минуту.

— А?

— Я хотел тебя попросить.

— О чем?

— Проведи эти выходные со мной.

— Но, милый, — я вновь приподнялась, чтобы посмотреть в его глаза.

— Все-все-все, — с улыбкой ответил он, увидев мольбу в моих глазах. — Я все понимаю, — добавил он и поцеловал меня в кончик носа. — А как насчет выходных втроем?

Я благодарно улыбнулась и ответила:

— Думаю, это хорошая идея.

Он еще раз поцеловал меня в нос и вновь вернул мою голову себе на грудь.

— Тогда может быть, возьмешь отгул в понедельник?

— Зачем? — заинтересовалась я.

— Хочу сделать тебе небольшой подарок.

— Какой? — я задала этот вопрос как обрадованный ребенок.

— Это сюрприз.

— Ага! И для этого нужен целый день?

— Да. Это комплекс подарков, скажем так.

— Тогда в понедельник у меня выходной, — ответила я и потянулась за поцелуем. — Намекни хотя бы, — попросила я, садясь на кровати и глядя в его глаза.

— Ну… — он сделал вид, что взвешивает ответ. — Я покажу тебе то, чего ты не видела еще никогда в жизни.

Счастливая, я бросилась в его объятия.

А на следующий день отчитала Летицию. Я действительно обвиняла ее и Мика в том, что они устроили мне вчера такую экзекуцию. А далее все мои мысли занимали выходные с сыном, и, конечно же, грядущий подарок Перри. Что же он такое собирается мне показать?

Рассказывает Майкл Флеминг

Признаться, я ума не приложу, зачем я к ней тогда потащился. Какие, в действительности, мотивы двигали мной, чтобы дойти до такого абсурда? Отговорки, что, мол, я волновался за нее, что я волновался за Эль, все это чушь собачья. Потому что тогда, я еще ни за кого не волновался. По-настоящему. Только за себя. Я — единственный человек, который значил что-то для меня на протяжении всей жизни, по крайней мере, до того лета. Кому-то такие слова могут показаться правильными, такой образ мыслей может показаться единственно верным, но поверьте мне — это не так. Вы даже не представляете, сколько проблем может принести крайний эгоизм, когда «Я» становится культом. Как бы примитивно и слезно это ни звучало, но умение любить и заботиться о близких тебе людях — вот единственно верный путь к спасению, путь к счастью.

К сожалению, я слишком поздно это понял. Уже, когда приближался к черте, за которой четвертый десяток. Да и то, сам бы я этого не понял, я уверен. Если бы мне не повстречался пророк по имени Летиция, я бы так и блуждал во тьме, так и сбивался бы с пути, натыкался на стены и боялся переступать пороги. Тогда, любовь была для меня еще игрушкой, само понятие любви было для меня чем-то вроде философского вопроса. Чем-то, что можно пережевывать, перечитывать, выстраивать в теории на свой манер, очерчивать границы «от» и «до», самому выбирать интенсивность, задавать темп. Наука? Скорее всего, так я и думал: любовью можно увлекаться, как любой другой наукой. Тогда я еще не понимал, что такое «любить». Был только на пути к пониманию. Тогда я был еще слишком увлечен собой, слишком увлечен своим миром, в котором мне так нравилось жить, в котором любовь была тем, чем я ее представлял. Как в случае с Алисой.

Думаю, вы все посмеялись уже от души над моей любовью к ней. Не знаю. Я до сих пор толком не смогу сказать, чем все это было. Я и не хотел бы много говорить об этом. В любом случае, то, что я к ней чувствовал, воспринимал именно как любовь. Конечно, вы можете воспринимать это как трусость, как слабость и эмоциональную незрелость — это ваше право. Вы можете воспринимать это как паранойю, шизофрению, навязчивую идею — пусть так. Вряд ли, кто-то из вас думал о чем-то похожем на то, о чем думал я на протяжении больше, чем двух лет. Именно так. Я думал о любви к Алисе. А чувствовал ли я эту любовь, которая мысленно терзала мой мозг? Нет, скорее всего. Мне нравилось плавать по океану мыслей, где была Алиса. Но переплыть с ней океан чувств? Такой подход был мне неинтересен. Это я оставлял для всех вас. Думая, что я возношусь, на самом деле, я падал. Потому что, почти за тридцать лет жизни, я не смог понять ни одного человека. Я старался понять только себя, выдумывая для этого приключения для своих мозгов, и Алиса была самым удивительным приключением из всех. Но, на саму Алису, мне было наплевать. Алиса была частью меня, понимаете? Та Алиса, которую я придумал, которую я создал и короновал в своей голове — была никем иным, как мной. Образом моих мыслей, а не образом другого человека. Любить до смерти? Думать до смерти — пожалуйста. Другое дело, что можете мне поверить — я хотел вырвать Алису из своей головы. Правда, хотел! Эта идея о сверхлюбви тяготила меня равно в той же мере, в которой и прельщала. И те извращенные мысли и проработки сценариев, так же, в равной степени меня и пугали, и вдохновляли.

Что я чувствовал, когда Алиса начала встречаться с Перри? Ревность? Зависть? Ни черта подобного. Безразличие. Из моей головы она никуда не девалась — вот, что было главным; там она не могла от меня отдалиться, пусть хоть вне моей головы у нее был бы гарем. Я возненавидел Перри с первого дня знакомства — это правда. Я чувствовал в нем родню. От него воняло чем-то подобным мне. Чем-то… гниющим. Как и я, он разлагался, как и моя душа — его душа тоже гнила, под покровительством испорченного восприятия. Я и до сих пор так думаю! Другое дело, что Перри умел это маскировать от других людей, умел отбить от себя этот ядовитый запах. Я же нет. Я уже давно замечал, что счастливые и благополучные люди меня избегают, причем не из-за антипатии, а скорее подсознательно, без видимой причины. Просто потому, что чувствуют себя некомфортно в моем обществе. А если же, кто-либо проявлял ко мне интерес, то, как правило, это был представитель каких-нибудь маргинальных слоев общества, такой же прокаженный, как и я, вставший на путь беспощадного саморазрушения. Летиция не в счет. Вы и сами знаете, что ее заинтересованность во мне, во многом была продиктована моей заинтересованностью в Алисе, которая в то время начала немного выходить из-под контроля. Когда для того, чтобы дать мозгам новой пищи — которой уже часто не доставало, — я довел собственную психику до того, что пытался выяснить: готов я довести свою идею до конца или же нет?

Как показала история — нет. И это самое главное.

Я пустозвон.

Так ведь меня называют?

Да, пустозвон. На какие-либо практические действия я не способен, и я это признаю. И это огромное везение, когда человек с пошатнувшимся сознанием, не в силах действовать, а может только шататься из угла в угол в самом себе.

Перри был мне противен потому, что носил в своей душе что-то очень мрачное и древнее, корень зла и тьмы. То, что сделало из его жены отшельницу, и что довело до смерти несчастную Эмму Харпер — девушку, с которой я был очень близок в студенческие годы. Ее смерть до сих пор остается в моей душе открытой раной. Никогда больше я не встречал человека настолько сильного и одновременно уязвимого; настолько стремящегося вперед и связывающего свою жизнь с людьми, которые тянут ее назад. Как я, например. В свое время, я выпил с ней алкоголя больше, чем с любым парнем. Странно, меня всегда тянуло к ней в сексуальном плане, но вовсе не из-за ее внешности, хотя она была очень похожа на Алису, а из-за ее внутреннего обаяния. Для меня оказалось новостью, что она была в меня влюблена, правда. Я никогда не замечал в ней никаких особых порывов в мою сторону, да и сам держал под контролем свое желание. В итоге, между нами так никогда ничего и не было, даже поцелуя. Только пьяные объятия и клятвы в вечной дружбе, в которые мы сами никогда не верили.

Я ненавидел по-настоящему. Мне нравилось осознавать, что Перри не смог меня обмануть, но на большее меня не хватало. Большее — означало наладить с ним отношения, попытаться залезть к нему в душу, начать по крупицам собирать портрет его личности, заставить говорить о себе. В общем, узнать о корнях его души означало действовать; делать то, что я не любил делать больше всего. Я любил довольствоваться пищей для размышления, мне этого вполне хватало. Алиса, медленно, но верно, клонилась во мне к закату. Как образу мыслей, ей составлял очень жесткую конкуренцию — Перри, а как образу жизни — Летиция. Чтобы вы немного лучше представили себе мою «любовь» к Алисе, то вот: я чувствовал, что рядом с Перри она в опасности, я яростно убеждал себя, что волнуюсь за нее, что переживаю, что меня беспокоит: как она там, в этой помойке. Но я не сделал ровным счетом ничего, чтобы обезопасить ее, кроме самого глупого: сказать влюбленной девушке, что ее парень плохой человек. А что еще я мог сделать? Не знаю. Но если бы любил, то что-нибудь обязательно бы придумал.

Вообще, относительно Алисы, я в жизни не сделал ничего.

Иногда мне становится интересно, чтобы со мной было, если бы не Летиция? Даже боюсь представить, на какое дно я бы мог опуститься, если бы в свое время она не схватила меня за волосы и не вытащила на поверхность. Если бы не показала мне, что такое счастье, что такое жизнь. Что такое… я. Меня нисколько не смущает то, чем был вызван старт нашего романа. Правда. Неважно, как все началось, для меня важно только то, как все продолжилось. Я чувствовал всегда, что мотив, который толкал Эль в тот вечер в «Тумане» был не в мою пользу. Чувствовал, что за этим что-то кроется. Да и хрен с ним. Только один раз мы коснулись этой темы, уже много позже августовских событий, когда она прямо спросила, что я чувствовал к Алисе. «Если самообман — это чувство, то именно его» — ответил я, и спросил, в свою очередь, было ли мое соблазнение для нее игрой. «Только вначале» — ответила она, и больше мы к этой теме не возвращались. Все и так было понятно. Хотя, если честно, я был бы рад, если бы она попросила меня рассказать ей все.

В начале августа я ее еще не любил. Но я был на твердом пути в ту сторону, хотя, быть может, и сам еще не вполне это понимал. То есть, я-то думал, что люблю, но почувствовал я это позднее. Штука была такая: меня, в принципе, тянуло к ней, но я еще не умел скучать. По ее душе я еще не скучал. А тянуло меня к сексу, разумеется, к интересным разговорам, к ее тонкому пониманию моей психологии. Но не к душе. Не тогда. Мне было невероятно комфортно с ней, я чувствовал свежесть, но я не замечал, что Эль вряд ли может сказать то же самое. Я все еще думал об Алисе, но уже более отвлеченно, не так поэтично. Иногда, прежние мысли черной змеей возвращались мне в голову, но они уже не были мне так приятны. Эта боль переставала быть приятной. Я уже предпочитал думать об Эль. Клянусь. И в такие моменты я искал защиты именно у нее. Жаждал, чтобы она вытравила эту змею из моей головы. Помню, эта змея была особо страшна и гневна накануне того дня, когда мы решили провести один-единственный вечер вчетвером. И я всей душой льнул к Летиции, зная, что она способна усмирить это безумие. Я хотел раствориться в ней. И тогда, впервые, я заметил, что она тоже стремится ко мне, и я готов отдать голову на отсечение — она стремилась именно ко мне, оставив позади все то, что толкало ее ко мне до этого. Ко мне, черт возьми! Она была довольна мной. И я с ужасом подумал: «Неужели, чтобы ты чувствовала себя комфортно, я должен носить в себе эту черноту?»

Я просто не умел понимать людей. И Летиция открыла для меня эту науку, и медленно, но верно, я, постигая эту науку, постигал и Летицию. Сам того не замечая, я усмирял свое эго, потому что открыл свою душу для другого человека. То, чего я так боялся, чего я так стыдился — открыться. Я не верил, что открывшись кому-то, обрету спасение; я был уверен, что люди умеют только плевать в чужие души. Насколько же низкая самооценка правила мной, в совокупности с ложными идеалами, если все, чего заслуживала моя душа в моих же собственных глазах — это плевок. Эль доказала, что я был не прав.

Возможно, в ту среду, двенадцатого августа, просто так сошлись звезды. Возможно, я жаждал того самого плевка в свою душу. Знаю одно: когда в тот вечер, я выходил из дому, я не планировал идти к Алисе, я планировал попасть в «Туман» и выпить. Эль на тот момент уже жила, в основном, у меня, но в тот вечер решила переночевать в своей квартире, сославшись на то, что она давно не приводила ее в порядок, и не хочет совсем лишать ее ощущения обжитого уюта. Ну, а когда Эль не было рядом, единственное, чем я мог себя развлечь — это мое притупленное, но вовсе не забытое пристрастие к спиртному. Немного выпив дома, я решил выйти прогуляться и зайти в «Туман». Помню, брызнул на себя духов с излишком, сначала напрягался по этому поводу, но затем принюхался и перестал замечать. Смутно припоминаю, о чем я думал, когда брел по улице Дидро, параллельной улице Рембрандта, на которой жила Летиция, а несколькими кварталами дальше и Алиса. Думал о всякой привычной для себя чепухе. Например: интересно, как сложилась бы моя судьба, если бы я родился с судьбой того парня, вон того, в клетчатой рубашке и выцветших джинсах. У него какой-то измученный вид, может быть, он работает на тяжелой физической работе. Худой такой, невероятно. Да и лицо. Что это за лицо? Никакое. Нет, уже из-за одного его непримечательного лица я бы сошел с ума. А детство? Что у него было в детстве? А в юности? Как он справляется с отсутствием женского внимания. Я тебя умоляю. Не светит ему никто, кроме проституток, да и к ним он побоится пойти. Почему побоится? Из-за неуверенности. Весь его внешний вид выдает неуверенность: измученный, взгляд под ноги, одежда старая. Ненавистная работа, отстойное жилье, одиночество. И сколько таких вокруг. Конечно он не такой, этот парень, нет, совершенно не такой. Просто мой разум остановился на нем, когда он выглядел не лучшим образом, после тяжелого дня. Может, он просто поссорился со своей девушкой? Дело в том, что парень этот может и не такой, но, сколько же их на всем белом свете — таких, о каких я подумал. Миллионы. Может, пережил какой-нибудь стресс? Ты переживал стрессы, Мик? Когда о собственной внешности думаешь в последнюю очередь? Алиса! Алиса?! Ага, вот так стресс. Милая, милая Алиса. Так ты прикинь, Мик, у этого паренька шансов овладеть Алисой и то больше, чем у тебя. Это было видно по нему, а? По его виду — непритязательному. Такого, как он абсолютно не волнует, что подумает о нем, такой как ты. Он идет своим путем и не смотрит на тебя, Мик. Он более независим, даже не имея твоих денег, Мик. Он независим в своем мозгу. Любая девушка выберет такого парня, а не тебя — заложника предрассудков. Во всяком случае, Алиса. Миллионы! Миллионы! Миллионы неудачников. Толстые, уродливые, закомплексованные, трусливые, нищие, безмозглые, тупые, слабые, уродливые, бездомные, пресмыкающиеся, загнанные, никчемные, уродливые. И все держатся, Мик! Все, без исключения! Все держатся за свое существование! Надежда, Мик, их держит надежда! На что?! На что они надеются? Что они изменятся? Ложь! Заведомая ложь. Надеются, что жизнь изменится. Что произойдет чудо. Алиса. Разве она не чудо? Она бы могла быть твоим чудом, разве нет? Мик, мой дорогой неудачник. Как же тонко ты чувствуешь сам себя мой красивый, богатый и уверенный в себе друг. Живущий в собственном доме, ни в чем не знающий отказа, синоним счастья, прожигатель жизни. Как тонко ты себя чувствуешь, мой дорогой неудачник. На что же надеешься ты? На себя? Нет, на то, что жизнь изменится. Алиса. Могла бы быть твоей, если бы ты надеялся на себя. И ты бы мог целовать ее и обнимать, как сейчас Летицию — покровительницу неудачника. Мог бы сейчас ощущать бархат ее языка, нежно прикусывать ее соски, сжимать ее бедра, шептать ей на ухо, доводить ее до оргазма. Это вряд ли, под неудачниками бабы не кончают. Прикинь, Мик, если за всю свою жизнь, ты не довел до оргазма не одну бабу. Хаха, вот это был бы карт-бланш! Все! Все тупо симулировали. Расширенные зрачки, судороги — все это чушь. Ты не удовлетворил ни одной бабы, Мик. Любовь рождает страсть, а страсть настоящий секс? А что ты чувствуешь к Летиции, Мик? Страсть или похоть? А к Алисе? Хочешь ее, Мик? Хочешь взять ее без чувственных прелюдий в ночном полумраке? Хочешь просто сорвать с нее одежду, распять ее на полу пригвоздив руками ее запястья, чтобы она не могла тебя ни обнять, ни ударить? Хочешь ее как животное? Десять или двенадцать грубых толчков и кончить прямо в нее? Хочешь облизать ее сиськи с такой жаждой, как пьет странник, два дня бродивший по пустыне без глотка воды? Хочешь чувствовать ее огонь всем своим телом, а особенно членом? Хочешь гореть с ней, Мик?! Хочешь гореть?! Ты хочешь гореть?! Хочешь гореть, Мик?! Хочешь, но не можешь. Никогда не мог, и не сможешь. Ты не горел никогда! Ты не умеешь! Ты и зажечь никого не способен! Ты умеешь только изнывать, Мик. Ты никогда не напьешься, ты не выберешься из пустыни, Мик. Ты обречен! Бедняжка Эль.

Змея! Черная змея начинала сосать мою душу, начинала сосать мой разум! Я не помню, как и зачем я свернул в один из переулков, который вел на улицу Рембрандта.

А помойка по имени Перри смог. Он смог сделать то, что ты даже не в силах был попробовать. Он горит с ней Мик, и в эти моменты его меньше всего волнуешь ты! Как и парня в клетчатой рубашке, когда он горит со своей Алисой. Как толстого, уродливого, полунищего разносчика пиццы, когда он горит со своей Алисой. Миллионы! Миллионы неудачников, о которых ты говоришь, вне твоей досягаемости, Мик. Сходи, посмотри! Может он сейчас трахает ее как хочет, где хочет и сколько хочет! Пусть она откроет тебе с взъерошенными волосами, в наспех накинутом халате! Пусть он появится у нее за спиной, а потом бросится и даст тебе в морду, Мик! А она плюнет! Вот это кайф! И потом ты пойдешь в «Туман», как обычно, Мик! Будешь бухать и думать о сверхлюбви до смерти. О том, как ты хочешь убить ее, чтобы не мучится. Апогей! Апогей твоего безумия! Апогей твоей слабости, твоей никчемности! Ты не способен ни на какое решительное действие, Мик! Чем сильнее тебя обжигает твоя мысль, тем она менее осуществима в реальности! Бедняжка Эль. Зачем ей все это? Подумай, зачем такому ангелу, как Эль, такое недоразумение как ты? Тебя не за что любить! Ты не интересен! Ты весь вышел! Ха! Ты — ее агония, Мик. Она тебя изучает, вот и все! Ты подопытный, Мик. Эль читает тебя как открытую книгу и хочет дочитать до конца. Но ты скучная книга, потому и рвения в ее чтении не много. Она просто заскучала и решила попробовать что-то новое, Мик. Она просто тебя поняла! Поняла, какой ты дурачок! Эль заинтересовал не ты, а твоя заинтересованность в Алисе. Стой, ты и вправду туда пойдешь?! Ты же еще ни разу не был с ней наедине, Мик. Нет, я туда не пойду, я просто гуляю. Она мне не нужна, она — пройденный этап. А Летиция — это моя война, и я ее завоюю. Ноги Алисы. Хочешь целовать ее ноги? С кончиков пальцев и выше. Икры, колени, внутренние поверхности бедер, Мик! Жар, огонь, Мик! Твой язык и ее тело. Ее трепет.

Я вышел на улицу Рембрандта в том месте, от которого и до дома Летиции, и до дома Алисы расстояние было примерно одинаковым. Я мог пойти к Эль, просто спросить как у нее дела, просто побыть с ней… не знаю, просто побыть с ней. Не мог, а должен был сделать это, по всем законам. Но я повернул в сторону Алисы, в душе ссылаясь на то, что до «Тумана» ближе именно в ту сторону. Но не мысли о баре уже правили мной, а змея, вновь вернувшаяся в мой разум.

Люди, люди, люди! Сколько же вокруг людей. Кто с работы, кто по делам, кто-то где-то их ждет. А у тебя и работы нормальной нет. Почему? Почему у твоего брата есть, а у тебя нет? Когда к Бену съездим? Давно ты ему душу не изливал, почему кстати? Тебя раздражает, что он верит в тебя и Летицию, да? Ровно настолько, насколько никогда не верил в тебя и Алису. Ужасно раздражает. А сам ты верил? Вот-вот. Почему бы тебе не сесть на иглу, Мик? Не спиться? Не вздернуться, в крайнем случае. Посмотри на людей вокруг себя. Ты чужой на этом празднике. Улыбнись кому-нибудь, ну же! Мик, улыбнись. Смотри, вот этой очаровательной девчушке, ей лет двадцать, не больше. Давай же, ей будет приятно, улыбнись — жизнерадостно, безосновательно. Хаха! Ты видел?! Ты видел ее лицо?! Ты действительно думал, что она улыбнется в ответ? Остановится и заговорит? Или отсосет сразу? Она на тебя как на маньяка посмотрела, друг! Она отшатнулась. От тебя воняет, Мик! Несет за три версты, как от Перри! Может, поэтому ты вылил на себя половину флакона духов, может это не случайность? Может ты хотел отбить вонь?! Нет, воняет не от тела, а от души! Твоя гниющая душа. Смотри! Ее дом. И ты зайдешь во двор? А зачем? Зачем эти спектакли, Мик? Ты — пустое место. Ты сможешь сказать ей: «Я тебя люблю, я тебя хочу»? Сможешь? Нет! Тогда зачем?! Не позорься, умоляю. Пойди, набухайся! О, курить захотелось? Давай, успокойся. Вдохни эту горечь, пусть смешается с горечью твоей судьбы. Ты ведь считаешь свою судьбу горькой, правда? Беспутное существо. Существо, не способное привыкнуть к общему порядку, не способное поднять мятеж. Ее подъезд открыт, он всегда открыт — люди доверяют людям. Кому ты доверяешь, Мик? Почему ты боишься доверять людям? Ты доверяешь Летиции? Нет, дружок, просто Летиция заставляет тебя говорить, разве не так? Если бы она не делала шаги в твою сторону, ты бы стоял на месте. А доверять, Мик — это немного другое. Это умение открыться человеку по своей воле. Вопреки твоему мнению, я должен тебя разочаровать, мой друг. Люди не свиньи, люди не твари, люди не скоты. Люди, во всяком случае, умные люди — а ведь ты относишь себя к умным людям, — умеют любить, умеют доверять и умеют сопереживать. Они умеют, а ты нет. Потому ты и в грязи, несмотря на свою обеспеченность, привлекательность, образованность и воспитанность. Силен тот, кто упал, но поднялся, упал, но опять поднялся, вновь упал и вновь поднялся. Счастлив тот, кто доверился, но обманулся, доверился, но опять обманулся, доверился и ему открыли. Наука жизни, Мик. Господи, ты поднимаешься по лестнице в ее подъезде! Хаха! Поразительно. Эль! Тебе не стыдно? Может, ты как-то пытаешься оправдаться перед Эль? Может все это что-то значит?

Черт, как же билось мое сердце, когда я подходил к ее двери. Меня словно что-то вело к ней, что-то управляло моей волей, иначе я не могу объяснить этот визит. В горле пересохло, легкое опьянение не добавляло смелости. Что ей сказать? Зачем я здесь? Что за бред? Я не знал ответов, и, тем не менее, я нажал на кнопку звонка.

— Привет, Алиса, — через силу выдавил я, когда она открыла дверь. В халате, недавно из душа. И все равно самое совершенное создание. Как же повезло этому ублюдку, кстати, где он?

— Привет, — ответила она, и по выражению ее лица я понял, что она удивлена. Да я и сам был удивлен своим приходом.

Поцелуй ее. Почему бы просто не наброситься на нее? Не сорвать этот гребаный халат, а, Мик? А вдруг она только этого и ждет? Скажи, что хочешь ее, скажи! Что ты сверлишь ее взглядом? Ты ведь хочешь увидеть ее тело? Ты уже сделал первый шаг. Давай же, дружок. Потом выскочит ее любимый, и кто-то из вас убьет второго — вот романтика где! Скажи, что хочешь ее.

— Ты позволишь мне войти?

Алиса как-то вздрогнула, видимо, это вовсе не входило в ее планы, но тут же попыталась улыбнуться и ответила:

— Да, конечно, проходи в гостиную.

Я прошел в гостиную, и чтобы отвлечься от терзающего сознание внутреннего голоса стал осматривать интерьер квартиры, чтобы мысль зацепилась за что-то постороннее. На стенах картины с изображениями египетских пирамид, чьей-то вольной интерпретацией Парфенона, храмом Артемиды. Всякие статуэтки повсюду, вазы какие-то — маленький музей, все дышит древностью.

Куда ты таращишься? Посмотри, как под тонкой тканью халата выделяются ее формы, Мик, посмотри. Перри вроде бы нет, но когда он придет, то сорвет этот халат и с полным правом сможет поцеловать каждый сантиметр ее тела. А ты?

— Чай, кофе? — спросила Алиса.

— Нет, спасибо, — ответил я. Вопрос ее прозвучал как-то резко, что я чуть не подпрыгнул от неожиданности, и чтобы скрыть этот эффект, схватил первую попавшуюся статуэтку, с комода, что стоял рядом. — Это кто?

— Это — Мардук, верховный бог Вавилона, — ответила Алиса.

— Кровожадный? — спросил я, спустя несколько секунд судорожных раздумий, стараясь сделать вид, что мне интересен этот образ, хоть ни за что не вспомню, что именно видел перед собой в те моменты.

— Да все они там не отличались гуманностью, — проговорила Алиса, и спустя секунду добавила: — Ты, наверное, не статуэтки ведь пришел рассматривать, а, Мик?

Да, не статуэтки, я пришел… пришел… ах да, для чего ты пришел, Мик? Для чего ты пришел? Для чего?

Я поставил этого Мардука на место, и, сделав усилие, посмотрел ей в лицо.

Черт, какая она… невыносимо прекрасная! У тебя встал, Мик? Посмотри на эти губы. Зачем ты здесь, неудачник? Зачем ты здесь? Скажи, что любишь, скажи, что хочешь.

— Ну да, не за этим. На самом деле… — тут у меня даже дыхание перехватило.

Черт возьми, какой же ты придурок! Тебе не стыдно? Тебе не противно так жить? Противно! Ты меньше опозоришься, если просто упадешь ей в ноги и начнешь рыдать. Меньше опозоришься, если будешь целовать пыль под ее ногами. Но то, что ты делаешь сейчас — это падение, Мик. Это отвратительно. Это вызывает презрительный смех, и я смеюсь, слышишь? Я смеюсь!

Алиса присела на подлокотник кресла, и посмотрела на меня так, словно видела перед собой чудо природы — столько непонимания и удивления была в ее взгляде.

— Мик, если тебя что-то привело сюда, так рассказывай, не ломай комедию.

Хаха! А чего ты ждал? Что она начнет тебя уламывать? Как это делает Эль? Ты здесь лишний! Ты здесь не нужен! На тебя здесь смотрят как на шута. Сделай хоть что-нибудь, хоть попробуй, черт тебя возьми.

— Да я… просто рядом был… подумал, почему бы не зайти… вы с Эль теперь редко видитесь… — я нервничал, как глупый школьник у доски.

У тебя ведь были мысли об убийстве! А об изнасиловании? Посмотри на нее — на предел всех своих мечтаний. Вы только вдвоем, она в двух шагах от тебя, а под этим халатом бархатная кожа ее тела. — А где Перри?

Потрясающе! Что и требовалось доказать!

— Сейчас приедет, — ответила она.

Дорогу смелым! Тем, кто хочет и берет!

И тут я вспомнил Эль, и просто обрел спасение. Только в тот момент, я вспомнил о том, что она ведь по-настоящему волнуется об Алисе.

— Я просто хотел сказать тебе, Алиса, что ты не должна так поступать в отношении Эль. Она очень переживает, она сама не своя, — сказал я, и даже нашел в себе силы прямо посмотреть ей в глаза.

— С чего бы это? — недоверчиво спросила Алиса.

— С того, что ты себя теряешь, — ответил я, чувствуя себя значительно уверенней. — И знай, Алиса, что она тебя действительно любит — самой настоящей любовью; и знай, что она всегда рядом.

Тут я увидел, как она с трудом сдерживает презрительную улыбку, вся моя мимолетная уверенность бесследно исчезла, и я почувствовал себя еще более опозоренным, чем ранее.

— Плохая это была идея, — сказал я с искренней досадой. — Я пойду.

Смотри, как она пожала плечами, ты видел? Хаха! Нет, Мик, пожалуйста, не уходи, прошу тебя, скажи, что любишь меня, подойди ко мне, прижми к себе, я так ждала этого момента. Ты этого ждал? Хрен тебе, мерзкое трусливое ничтожество. Пошел вон! Вон!

Ноги словно окаменели, и я с трудом смог сделать первый шаг в направлении двери. Алиса тут же встала, показывая мне, что не смеет задерживать.

Вон!

Я не сдержал насмешку над самим собой и, усмехнувшись, подошел к двери.

Ну, хоть что-нибудь толковое скажи ей! Как же ты жалок! Как же ты ничтожен и жалок!

Мои мозги сумбурно заработали, выискивая хоть какой-то повод для оправдания этого глупейшего визита, и я не придумал ничего умнее, чем привязать сюда Перри.

— Алиса, пожалуйста, будь внимательна и осторожна.

— Почему ты говоришь мне это? — спросила она, еще менее дружелюбно.

Браво! Что и требовалось доказать! А теперь представь на секундочку, как к тебе приходит абсолютно смешное в твоих глазах существо женского пола и настраивает тебя против Летиции. Твоя реакция?

— Потому что ты с огнем играешь, Алиса! — почти прокричал я. — Я уверен, что Перри — опасный человек! Он не тот, за кого себя выдает!

Ты неисправимый идиот.

Нетерпимость мелькнула на ее лице. Не знаю, презирала она меня в тот момент или в большей мере я был ей просто смешон. Хотя, скорее всего, она просто испытывала самое отвратительное чувство — холодное безразличие.

— Спасибо за визит, Мик, — и она открыла дверь. — Привет Летиции.

Тут уже нечего было добавить, но я словно жаждал еще большего унижения — чтоб меня не просто выгнали, а выгнали как назойливого пустозвона и зануду.

— Алиса, ты не понимаешь! Ты опьянена чувствами и не видишь, что это двуличный человек. Что он…

— Пока! — громко и презрительно отчеканила она, и еще шире распахнула дверь.

Блестяще! Что и требовалось доказать! Ты мне противен! Чтоб ты сдох!

Я коротко взглянул на нее. Думаю, взгляд мой был полон страдания. Дверь захлопнулась, как только я переступил порог.

Мне самому трудно было поверить в то, что я чувствовал, когда брел в «Туман». Но то, что случилось, вдруг перестало быть для меня драмой, а превратилось в настоящую комедию. Я действительно чувствовал облегчение. Я понимал, что все произошло самым наилучшим образом, произошло так, как я и должен был мечтать, если желал себе счастья. Давайте представим на секунду совершенно мистический альтернативный вариант: что во время той встречи, я бы вдруг переспал с Алисой. Это был бы конец. Это означало бы мое окончательное падение. Я бы сошел с ума, клянусь вам. Я бы ее убил. Или себя. Я не смог бы дальше жить как раньше. А быть с Алисой я не мог по определению — это не входило в сценарии моего мирка. Вот и все! А так, все казалось каким-то странным недоразумением: ну зашел, да и зашел. Чего такого? Захотел и зашел. Волнуюсь о своей девушке. А если бы я признался ей в любви «целуя при этом пыль под ее ногами»? О нет! Вот это был бы позор. Я был реально счастлив! Во-первых, я смог подавить свой внутренний голос. Во-вторых, я чувствовал себя освобожденным. Ее безразличие, которое сначала было таким болезненным, на деле оказывалось лекарством. Это безразличие было бы ядом, если бы я действительно любил ее, но я любил образ, любил плод своих фантазий, а потому любая боль, которую я испытывал по вине Алисы, была плодом моей фантазии. Все казалось таким простым, что было даже страшно. Алиса была мне не нужна. И чтобы понять это, мне хватило пяти минут наедине с ней. И честное слово, в течение пятнадцати минут, пока я шел от нее в «Туман», я явственно ощущал, как из культа она превращается в обычного человека. В неинтересного человека.

Но стыд я чувствовал. Невероятный, пожирающий стыд. Перед Летицией. Знаете, мне казалось, что я ей изменил, причем изменил с ее лучшей подругой. Отвратительное чувство. И в тот момент мне было стыдно даже в мыслях смотреть ей в глаза. Думаю, если бы мы встретились в тот вечер, она бы действительно заподозрила меня в чем-то подобном — я бы не смог в ее присутствии совладать с этим чувством стыда.

Как я уже говорил, когда змея возвращалась и пускала в меня очередную порцию яда, я искал противоядие у Летиции, а на самом деле, это было банальное чувство вины. И в течение следующих дней я пытался, как мог, загладить эту вину. Не то, чтобы деньгами, подарками, покупками, походами в рестораны. Нет. Я думаю, у меня это искренне не получается. Я старался просто быть рядом, я старался сделать для нее то, что делала она для меня: стать ею. Войти в ее душу, смешаться с ее миром, с ее мыслями, с ее болью. Я хотел стать Летицией. Я действительно этого хотел. А когда на следующий день Алиса накричала на нее за то, что мы лезем в ее личную жизнь, я вдруг почувствовал, что Эль впервые по-настоящему нуждается в моей поддержке. Чувствуя, что именно я наломал дров, я ненавидел себя еще больше, когда солгал, что к Алисе я ходил только ради нее — ради Эль. А что еще мне оставалось делать?

Вроде бы, она была мной довольна. Но была недовольна жизнью. А я был доволен именно жизнью. Именно в то время, я начал понимать, что я люблю ее. Люблю человеческой любовью. Чистым и светлым чувством.

И для меня было серьезным ударом, когда в пятницу вечером, она затеяла довольно серьезный разговор, итогом которого явилось ее желание несколько дней меня не видеть. Я был в шоке. Неужели, моя забота и нежность могли ее напугать? Или все-таки я не умел заботиться, и все, что я делал, выглядело наиграно и смешно? Черт, я испугался! Я испугался, что могу ее потерять! Клянусь, меня такой вариант уже не устраивал. Нет, я хотел быть с ней. Вашу мать, только с ней! Мне уже не нужно было ни о чем думать, ничего решать; мне не нужно было никакого времени на раздумья. Я знал, чего я хочу.

И потянулись дни. Черные дни. Я воспринял слова Эль серьезно, я понимал и чувствовал, что она действительно не ждала от меня подвигов. Если она говорила, что ей нужно время, значит ей действительно, было нужно время. Однако же, я чувствовал страх. А вдруг она скажет: «Мик, прощай». Черт, нет! Я чувствовал, что меня это подкосит как минимум, а может и вообще свалит с ног навсегда. Я понимал, что я на границе новой жизни, и если мне не дадут ее пересечь, то ад старой жизни станет еще мучительнее. Все эти дни — суббота, воскресенье, понедельник — я жил ожиданием звонка от моей милой девочки. Жил с новыми сценариями в моей голове — сценариями светлого будущего с Летицией, сценариями нашего счастья. Я клялся, что сделаю ее счастливой, и, черт возьми, я впервые в жизни чувствовал, что, наконец, я к этому готов. Я готов сделать счастливым другого человека. Я хотел этого, я хотел жить для нее. Я хотел, чтобы она жила со мной, чтобы мой дом, благодаря ее участию, окончательно стал теплым и уютным, чтобы она выкурила из него тот мрак и холод, которым он пропитался в течение моего одиночества. Я был не готов услышать «нет». Летиция не была пьянящим образом, она была реальностью, в которой я хотел раствориться. Мечты и иллюзии меня больше не манили, меня манила реальность. Но шли дни и тревога во мне нарастала. Пить было противно, есть было противно, все было противно — неизвестность убивала. Я нервничал, я дергался по мелочам, раздражался. Выходил из дома, ловил такси и ехал в центр города — не мог находиться дома, а в центре или Старом городе было меньше шансов встретить Эль. Я не хотел показаться ей на глаза по одной причине: чтоб она не подумала, что я презрел ее просьбу. Я уважал ее.

В понедельник, семнадцатого августа, мое состояние было близким к истерике. Я бродил по Старому городу, и когда был уже поздний вечер, я оказался на улице Иоганнеса Брамса. Не буду врать, что случайно. Я и раньше бывал рядом с домом Перри, и в тот вечер мне захотелось еще раз взглянуть на него. Улица Брамса была абсолютно безлюдной в поздний час, хорошо освещенной и невероятно тихой. По обеим сторонам милые аккуратные коттеджи, но вот двадцать первый дом, хоть внешне и не нарушал эту гармонию, все же виделся мне серым склепом на выжженном поле. В окнах второго этажа горел свет. Я подумал, что, возможно, Алиса сейчас там, и впервые почувствовал в ее адрес пусть и неоправданную, но все же настоящую злость. «Что ты со мной делала, чертова твоя душа?!» Знал бы я, что в те моменты происходило с Алисой. Но я не знал. А потому развернулся и пошел прочь.

Прошел метров двести на запад, свернул на улицу Жорж Санд, а когда решил ее перейти, едва не угодил под колеса автомобиля, который пронесся в том направлении, откуда я шел. Несмотря на испуг, я все же заметил, что автомобилем этим был черный Фольксваген Туарег. Не могу утверждать, но мне кажется, что краем глаза я даже заметил водителя — молодого парня с длинными волосами. Впоследствии я очень даже четко представлял себе его глаза в тот момент. Глаза, горящие ненавистью.

Рассказывает Летиция Торрес

Мы все просто актеры. Как мы можем мечтать о счастье, если в нас не хватает искренности на самое малое: поговорить, не скрывая ничего. Поговорить как думаем. Сказать «люблю», но так, чтобы за этим словом не скрывалось ничего, кроме того, что это слово олицетворяет. Ни корысти, ни интриги, ни пошлости. Я действительно не могу этого понять, и тем сильнее, потому что и сама не научилась быть искренней. Говорят, если человек научится не лгать себе, то сможет быть откровенным и с другими. Это не так. Я прекрасно знаю себе цену, я знаю все свои пороки, я знаю, в чем я виновата перед другими, за что мне стыдно. Я знаю, почему я не счастлива, или, по крайней мере, счастлива не так, как хотелось бы. Но я не могу в этом признаться до конца никому. Как и все! Мы все закрыты, мы — потемки, даже — тьма. Мы — трусы, потому что боимся осуждения, но чуть что, сразу берем осуждение на собственное вооружение. Откровенность, вековечная откровенность в том, что нас пугают чужие триумфы, и забавляют чужие падения. Причем это симметрично нашему положению в обществе. Например, великого художника мало волнует триумф или падение менеджера среднего звена; его волнует триумф или падение равного себе. То же самое и с тем самым менеджером — вряд ли ему интересны перипетии судьбы великого художника, но вот судьба его коллеги — это уже другой разговор. Лично мне от всего этого противно до тошноты, противно осознавать себя деталью этого механизма — глобального и величественного в своей цельности, но такого прогнившего и заржавевшего по отдельности.

Я больше не хотела играть в эту глупую и ненужную игру, спасаться в ней от скуки и чувства отчужденности. В тот долгий вечер после разговора с Перри, я чувствовала, что я нужна Мику. А он был нужен мне. Только зачем? Несмотря на мое разбитое состояние, я чувствовала, что он меня… любит? И я думала: если Мик и далее будет тем парнем, с которым мне комфортно, что из этого последует? Нужно ли это было мне тогда? Я этого не понимала, честное слово. Потому и попросила его дать мне время. Я чувствовала стыд. Невероятный стыд. И слова Клариссы дошли до меня очень поздно. Да! Чужие чувства — это не повод для самоутверждения! Да, игра на чужих чувствах — это самая пошлая игра! И потому, когда я начала понимать, что все же я на пути к триумфу, что смогла пробудить в этом бедном парне то, что адекватные люди зовут любовью — в ее комплексе с сопереживанием, соучастием и прочим, — я не чувствовала удовлетворения. Факт того, что мне удалось это предприятие должен был ласкать мое самолюбие, но все вышло наоборот. Мне было стыдно. Перед Миком, а кроме него перед Алисой. И, разумеется, перед собой. Даже несмотря на рассказ Перри, я продолжала сомневаться в актуальности его предположений, и вместе с этим, я все меньше думала о том предлоге ради которого в свое время и затеяла свой роман с Флемингом: якобы, меня интересовало, что он там хочет от Алисы. Даже несмотря на рассказ Перри, я задавала себе вопрос: а интересовало ли меня это вообще? Или же я просто хотела быть в игре?! Пейдж сказал не спешить. А я и не собиралась. И с моим стыдом лишь в некоторой степени справлялась моя злость.

Да, в те дни я была зла на Алису. Никто не знал ее настолько хорошо, как я. А я знала, что если Алиса вобьет себе что-то в голову, то выбить это будет практически невозможно. А уж если она поверит в то, что нашла свою любовь, свой камень преткновения — это все, до свидания. Ей будет уже глубоко плевать — святой ее возлюбленный или серийный убийца. И учитывая ее поведение мне начинало казаться, что я действительно ее теряю.

В целом я чувствовала какое-то обоюдное и очень странное предательство. Мне казалось, что я предала что-то общечеловеческое. А это что-то предало меня.

Я уже говорила, что в тот вечер мне казалось, что я чувствую приближающееся безумие. И мне казалось, что если в течение ближайших дней ничего не изменится, я точно сойду с ума.

— Кто я для тебя? — спрашивала я у него в тот вечер после ужина, когда мы по привычке, с бокалами вина, переместились на диван в гостиной. Обычно в такие моменты, я подбирала под себя ноги, склоняла голову ему на плечо, мы что-нибудь лениво обсуждали, или наоборот смеялись, или обращали внимание на какую-нибудь программу по телевизору. Но в тот раз, задав свой вопрос, я убрала его руку со своего плеча, и отстранилась. Мик, похоже, сразу понял, что разговор будет непривычный и в его глазах мелькнула тревога.

— В смысле? — спросил он.

— Я задала очень простой для ответа вопрос, Мик. И очень важный, — ответила я.

— Ты чего начинаешь? Что случилось? — мне показалось, что он совсем растерялся.

Я взяла за руку это дитя, чтобы немного поддержать, и повторила:

— Кто я для тебя, Мик?

— Ты… — он сглотнул, и наконец, в его взгляде появилось выражение понимания ситуации. Он освободил свою правую руку, которую я держала, поставил на столик бокал вина, который держал в левой руке, потер переносицу, и нежно улыбнулся, глядя мне в глаза. — Человек, которого я люблю. Люблю так, как умею. Зато искренне.

— Это правда?

— А почему ты не веришь? — он не пытался выглядеть ни оскорбленным, ни виноватым.

Я усмехнулась, окинула взглядом гостиную, и сосредоточила взгляд на вине в своем бокале.

— Просто… я очень хочу, чтобы это было правдой. И еще больше я хочу, чтобы эти слова были правдой и в моем случае, — я едва смогла выговорить эти слова, понимая, что они могут причинить ему боль, и несколько смущенно посмотрела на него.

На секунду мне показалось, что он смог заглянуть мне в самую душу — настолько глубоким и пронзительным был его взгляд его черных глаз. И он лишь молча кивнул, продолжая слегка улыбаться.

— Мик, мне нужно несколько дней побыть одной. Я должна разобраться в себе. Я окончательно запуталась. Я прекрасно знаю, что ты чувствуешь к себе, но не могу понять, что ты чувствуешь ко мне. И прошу тебя, не спорь, не распинайся, не клянись, не доказывай. Я слишком поздно прислушалась к словам о том, что чужие чувства — это не игра. Чужая душа не кукла. Мик, как и любой человек, я тоже хочу любить и быть любимой. По-настоящему. Я должна понять, кто мы друг для друга, потому что есть серьезная вероятность, что мы не встретились, а столкнулись. Что попали в аварию, а я этого не хочу. Я могу принять тот факт, что мне не быть счастливой, но я бы не хотела быть несчастной, и я бы не хотела, чтобы подобное коснулось и тебя. Пока мы не заигрались, давай решим — наедине, — кто мы друг для друга. Что мы в наших судьбах.

Он перестал улыбаться, смахнул со лба волосы и провел ладонями по лицу.

— Неужели, я так смешно выгляжу в твоих глазах? — спросил он, и я почувствовала, что ему действительно больно.

— Нет. Порой ты выглядишь очень вдохновляющим, и именно это меня и настораживает.

Он усмехнулся.

— Мик, я прошу тебя, подумай и сам. Нам уже не по двадцать лет, чтобы растрачивать свое время. Его не так много, как кажется. Я не хочу заставлять себя любить тебя от безысходности, и не хочу, чтобы меня любили от безысходности. Ты со мной согласен?

Он вновь посмотрел мне в лицо, шумно выдохнул и вновь просто утвердительно покачал головой.

— Я обязательно позвоню в течение недели — это крайний срок, — продолжала я. — Думаю, даже раньше. Только не… — я запнулась.

— Не лезть? — подсказал он с усмешкой.

— И самое главное, Мик, не думай, что я ломаю комедию с целью спровоцировать тебя на те «поступки», о которых любят говорить женщины или же начать «добиваться» меня. Мне все это противно. Я большая девочка, и сейчас говорю с тобой как большая девочка, хорошо? Мик, мы не должны играть на чужих чувствах — это неправильно.

— Я люблю тебя, — ответил он. — Люблю, как умею. И я постараюсь научиться делать это лучше.

Вскоре я ушла, и уверена, что оставила его в гнетущем состоянии. По крайней мере, сама я чувствовала себя угнетенной и даже физически уставшей. Не помню, как я заканчивала тот день, и с какими мыслями ложилась спать. Помню только, что на следующий день, в субботу, я даже близко не приблизилась к каким-либо ответам на свои вопросы, никакого вдохновения одиночество в стенах родной квартиры мне не принесло. Наоборот, я чувствовала себя окончательно вымотанной и измученной этой гребаной жизнью, которую я нихрена не научилась понимать. И чем сильнее я старалась понять, чего же я хочу, тем страшнее мне становилось от мысли, что, скорее всего, я ничего не хочу. Я реально запуталась, не понимала куда иду, зачем иду, что ищу, что теряю. В голове полный сумбур, и отсутствие хоть одной стоящей идеи.

Вновь хаос, вновь это животное волнение, вновь оно грозит перейти в животный страх. Одиночество! Позвонить Мику! К черту! Люди, общение, мне страшно! Поговорите со мной, мать вашу! Я схожу с ума!

Я схожу с ума!

К черту!

В течение десяти минут я опрокинула в себя двести грамм виски, обливаясь слезами. Меня конкретно повело, я рухнула в постель и вырубилась пьяным сном.

А в воскресенье меня уже реально тошнило абсолютно от всего. Я боялась оставаться одна, и около трех часов дня пошла просто шататься по городу, при этом периодически чувствовала подкатывающее отвращение и желание просто заорать. Заорать что-нибудь бессвязное. Моему мысленному взору постоянно мерещились какие-то отвратительные образы: змеи, хохочущие крысы, моя подушка — вся окровавленная и в муравьях. Ужас. И все это, среди бела дня, на фоне привычной обыденной жизни. Я панически боялась одиночества, и в то же время, чувствовала омерзение от какого-либо, даже потенциального, общения. Люди, машины, весь город, вся страна, весь мир — все казалось мне уродливыми узорами, которые выцарапали мои ногти на серых, промозглых, бетонных стенах моей одиночной камеры. Камеры, невероятно маленькой — что я едва могла встать в ней в полный рост. Весь мир, весь безграничный мир был заключен в стенах этой камеры — без окон и дверей. И я сижу в ней, в одном из четырех углов, сжавшись в комок, и дрожа всем телом: от холода, и еще непонятно от чего. От смешения всех чувств, которые убивают в нас душу. От презрения к себе, от страха перед будущим, от ужасов одиночества, от изнасилованной морали, от слез Вечности, которые я боюсь у Нее вызвать.

Я реально была не в себе, честное слово. Я была дезориентирована. Не в пространстве, а в мире. Я сходила с ума, и моя душа беззвучно вопила! Кричала! Орала! Надрывалась!

Я не знаю, чтобы со мной случилось в тот день, до чего бы мой надломленный разум мог дойти, если бы мне не повстречался еще один весьма занимательный субъект, который смог мне наглядно пояснить, что клин вышибают клином.

Ближе к вечеру меня начало колотить как при сильной лихорадке. Я просто не знала, что делать. Я не могла пойти домой, просто не могла, не знаю почему. Я не могла позвонить Мику, просто не могла, не знаю почему. Я не могла позвонить ни одной подруге или знакомой, просто не могла, не знаю почему. Я ничего не могла, потому что не могла нормально думать. У меня даже какой-то провал в памяти был, честное слово, потому что, как я не пыталась потом вспомнить, как я оказалась в «Тумане», я этого так и не смогла сделать. Как меня туда занесло, какими путями — пространственными и мысленными, — я ума не приложу. И вот сижу я в этом маленьком баре, за столиком в самом углу — лицом к углу, и спиной к залу, передо мной бутылка красного вина и бокал. Оглянулась — за стойкой Тони, в зале кроме меня человек пять посетителей — еще пять Тони. Все они были как Тони, понимаете? Если бы мне в тот момент первым в глаза бросился парень, например, в красной майке, я бы подумала: «Еще пять красных маек». И Тони был бы красной майкой. Черт возьми, а за окном уже начинает смеркаться! Твою же мать. Если смеркается, значит уже около девяти, а то и больше! Часы! Смартфон! Половина десятого! Охренеть, что происходит?! Какого?! Где я шлялась? Где я была?! Охренеть! Я хоть в порядке?! Встала, в туалет прошла, в зеркало смотрю: в полном порядке. Выгляжу просто на пять с плюсом! Да что у меня внутри происходит, а?! И почему?! Вернулась, налила вина и сделала три больших глотка.

Мик смеется. Прямо заливается, смотрит на меня и смеется. Так искренне. Я еще ни разу не видела, чтобы он так искренне смеялся. Опять подушка в крови! Я же постирала! Не стирать с белыми вещами. Кровь или вино? Испанское? Столица Испании? Мадрид. Прадо. Триумф смерти! Даная! Даная! Триумф смерти! Крыса! Уберите крысу! Зубы! Скалит зубы! Змея! Змея и Даная. Господи, только не это! Триумф смерти. Мик. Смотрю на свое отражение в кроваво-красном вине. Что мне дала моя красота? Чего я с ее помощью добивалась? Ничего. Кроваво-красная красота. Крокракра. Нет, лучше — кркркр. Кроваво-красная красота. Мик смеется и рвет себе зубы какими-то клещами. Передние. Один за другим, и кровь хлещет из его рта, а он, дурачок, все смеется. Берет бутылку, подносит ко рту и наполняет своей кровью. Продолжая смеяться, клеит этикетку и закупоривает. Дурачок. На стене фото Джими Хендрикса. Интересно, он любил такое вино? Испанское. Беззубое. All Along the Watchtower. Что-что? Твою же мать. Напой.

«There must be some way out of there, — said the Joker to the Thief,

— There’s so much confusion, I can’t get no relief.

Businessmen, they drink my wine, plowmen dig my earth,

None of them along the line know what any of it is worth».

Блестяще! Боб Дилан. Джими Хендрикс. Беззубое вино. Для беззубой судьбы. Что мы делаем, когда нас мучает жажда? Мы пьем. Почему мы не стесняемся пить, когда хотим пить? Почему мы не боимся пить, не боимся того, что про нас подумают? «Смотри-смотри, он пьет, вот это да!» Почему есть не боимся, когда голодны? Смех, да и только. Мне бы действительно хотелось, чтобы Мик так посмеялся рано или поздно. Со всей искренностью. Обреченность. Сколько нас таких? Обреченных, распятых, и истекающих чужой кровью? Своя давно свернулась, а чужая продлевает на короткие минуты. Жизнь? Нет, не продлевает, а оттягивает. Твою мать. Семь миллиардов смертников. Семь миллиардов смертных приговоров. Изо дня в день приговоры приводятся в исполнение, изо дня в день новая партия осужденных. Охренеть! Где-то там. Холодный коридор, холодный не от холода, а просто холодный. Потом зал суда. Вокруг красота! Такая красота, какую не описать никакими словами, даже не почувствовать — наше восприятие не дотягивает до этой красоты. Люди, предметы, инкрустации, обстановки, пейзажи за окнами зала! Нет, все не то. Просто красота! Дрожь, животный страх. «Виновен!» Судороги, паника, крик, мольба, унижения. Транспортировка. Ожидайте исполнения приговора. Какая мерзость! Ванильное или шоколадное? Любит или хочет? Ваш кредит одобрен. Сумма вашей поездки составила десять франков. Может, увидимся завтра? А может, я сразу покажу тебе слезы? Можно я сразу зарыдаю? А? Пожалуйста! Понятно, ты сам рассчитывал на то же самое. Ждал, что я попрошу тебя о слезах. Продаются слезы. «Сколько?! Пошла на хрен, тупая сука!» Продается боль — избавляет от боли. «Нет, не верю — обман. К тому же слишком дорого». Боль! Избавляет от боли! Пока не попытаешься продать, не поймешь насколько дешево ты стоишь! А попытаешься спрятаться — разорвут, растерзают, разжуют и выплюнут. Не претендуй. Ни на что. Змея на плече — такая ласковая. Такая невидимая и ласковая. Оборачиваюсь. Тони и еще пять Тони. Ничего не слышно. Наливаю полный бокал и пью до дна. За всех забытых королей! Чьи короны не упали! За крысу, которая оскалилась вовремя! За вечный пепел Иерихона! За Раав! За Мессалину! За Одно Уравнение! За свежеокрашенный забор! За выточенный камень! Мик, ты невероятно хорош — такой терпкий и успокаивающий, такой нежный и согревающий. Нет, Мик, нет. Прости. «Да», которое «нет». Забавно, есть стереотип — что наоборот. А здесь именно так. Моя бетонная камера без окон и дверей. И вдруг в ней змея — ядовитая змея, и она наделена интеллектом, настоящим интеллектом. И чувствами. Боюсь ли я ее? В любой момент — бросок и я в конвульсиях. Господи, сколько у нее лиц! Просто ползает вокруг меня, о чем-то думает, а я и не подозреваю, о чем именно. Змея, заставляет меня что-то чувствовать? Многоликая, многоумная, многозримая. Здесь центр вселенной. Ее все устраивает, ведь она здесь сверху, а я под ней. Вот и все. Она управляет моей жизнью, чувствуя свою силу и мое непонимание. Рассматривает узоры на стенах, что выцарапали мои ногти, оставляя следы такой же серой крови, и смеется. Смехом моей пятилетней прапрапрапрапрапрапрабабушки. Кстати, откуда в моей камере свет? Черт, откуда свет?! Почему не тьма?! Почему, еле-еле, но светло?! Что за…

Ласковое касание змеи на моем плече.

— Привет, — такой приятный хрипловатый голос.

Змея умеет разговаривать? Я поднимаю взгляд — передо мной высокий, красивый парень. Человек. Не змея. Правда, красивый — каштановые волосы, и такие завлекающие глаза. Серые. Примерно моего возраста. Такое выразительное лицо. Немного неопрятный. Светлые джинсы, далеко не новые, кеды, черная футболка с воротником на две пуговицы — первая расстегнута, а второй и вовсе нет. Почему ему это идет? Почему я не могу так одеться и выглядеть привлекательно? В руке бокал коньяка, наверное.

Черт, и тут, я почувствовала, что камера моя начинает стремительно расширяться, со скоростью… не знаю чего. И через пять секунд вся вселенная опять нормальных размеров. И я. Сижу в баре и пью вино. Я.

— Что, простите? — спрашиваю я.

Незнакомец едва заметно улыбнулся и сделал вид, что смутился, — именно так мне показалось.

— Привет, говорю, — повторил он, глядя мне в глаза.

— А. Добрый вечер, — не знаю почему, но я улыбнулась — само собой вышло. Хотя при этом чувствовала непонимание.

Он расплылся в настолько очаровательной улыбке, что я прямо смутилась, и встряхнула головой, чтобы прогнать это чувство.

— Теперь надо ляпнуть что-нибудь оригинальное, но ничего не лезет в голову, — задумчиво произнес он, не спуская с меня глаз.

— Зачем? — я чувствую, что готова улыбнуться.

— Что, зачем?

Я сделала вращательное движение правой ладонью — мол, к чему это все?

— Познакомиться хочу, — недоуменно ответил он.

Я прищурилась и дернула головой — мол, не понимаю. Парень пристально посмотрел на меня и сказал с нотой недоверия:

— Ты глупая или притворяешься?

Это было сказано так… именно оригинально. Так естественно, что никак не тянуло даже на намек на оскорбление, честное слово. Но это был и не юмор, или, по крайней мере, очень артистичный юмор. Больше всего это было похоже на «что вижу, о том и говорю». И мне это понравилось. И я засмеялась.

— Ты похожа на золото, — добивает он меня.

— Какое золото? — говорю сквозь смех.

— Вот смотрел на тебя, и ассоциация с золотом у меня возникла. Что не так? Ай, ладно, проехали.

— Садись, — говорю ему, — не надо лирики.

И пригласила я его, потому что ясно почувствовала, что хочу хоть немного побыть в компании этого человека. Он присел напротив меня с видом как бы довольным, и даже торжествующим — это было комично и невероятно приятно. Налил мне вина, поднял свой бокал с коньяком.

— Ричи, — представился он.

— Летиция, — я приподняла свой бокал.

— Красивое имя.

— Не будь заурядным, — поморщилась я.

— Зо… — хотел он сказать, но замолчал.

— Чего? — я подалась вперед, готовая в следующий момент рассмеяться.

— Золотистое, — закончил он с неким вызовом в голосе.

И мы оба засмеялись. Мне вдруг стало очень легко. Смех застыл на его лице приятной улыбкой.

— На самом деле, мне показалось, что тебе темно, — сказал Ричи.

— А ты луч света?

— Ни в коем случае. Ты больше похожа на луч света, затерявшийся во тьме.

— Примерно так, но не столь высокопарно, — усмехнулась я, не сводя с него глаз. — Зачем ты говоришь мне такие приятные вещи? Трахнуть меня хочешь?

Он лишь пожал плечами, не изменив ни выражения лица, ни общего настроя.

— В принципе, не отказался бы, но целью не ставил, — ответил он. — Что ты здесь делаешь?

— Убиваю время.

— Ответ неверный, — он лишь на секунду перестал улыбаться, и мне показалось, что в этот момент взгляд его серых глаз скользнул мне в самую душу. И это было невероятно приятно. Обжигающе приятно. — Время убивает тебя, — добавил он, и улыбка вернулась на его лицо, словно смягчая смысл сказанного.

— Это не новость, — снисходительно весело ответила я. — Оно и тебя убивает. И каждого, кто принимает каждый новый день.

Он кивнул, и некоторое время мы просто молчали, бесцельно блуждая взглядами по окружающему пространству, а когда взгляды сталкивались, то тут же мы их отводили. Это не было стеснением, или дискомфортом, или нехваткой слов; это было похоже на игру: кто первый нарушит молчание. Ричи засмеялся, принимая поражение. Я торжествующе улыбнулась.

— Ладно, — сказал он и вздохнул. — Точно не помешал?

— Все нормально, — ответила я. — Так даже лучше. Хоть из забытья меня вывел.

Он перестал улыбаться и утвердительно покачал головой.

— Я около получаса за тобой наблюдал.

— И как впечатление?

— Гнетущее, — серьезно ответил он. — И красота не помогает.

— Все так плохо? — я попыталась принять выражение наигранной мольбы.

— Особенно, когда ты прошла в туалет, посмотрела на меня и не увидела.

— Я посмотрела на тебя? — удивленно спросила я.

— Прямо в глаза, — Ричи улыбнулся. — Как сейчас смотришь.

— Значит… ты невидимка, — попыталась я пошутить.

— Нет, ты просто не хотела меня увидеть.

— Как вижу, тебя это не остановило. И то, что я произвожу гнетущее впечатление тебя тоже не остановило.

Он пожал плечами и посмотрел в сторону входа.

— Оно меня и подтолкнуло.

— Вот как.

— Ага.

— Ты из тех гуманистов, которые готовы обратить внимание на чужую боль? — усмехнулась я.

— Нет, я вовсе не гуманист, — ответил Ричи, восприняв мой вопрос серьезно. — Гуманисты, таким образом, как правило, пытаются самоутвердиться. Мне же вовсе это не нужно.

— Тогда и говорить об этом нет смысла, — ответила я. — Я не верю в бескорыстное участие.

Ричи внимательно посмотрел мне в глаза, затем отвел взгляд и примерно полминуты мы молчали. Тем не менее, мне показалось, что своим взглядом он попытался объяснить мне, что проявляет участие вовсе не бескорыстно; что я просто не понимаю то, чем он просит отплатить.

— И все-таки, — он уперся левым локтем в стол и склонил голову на открытую ладонь, — я чувствую в тебе невероятную тревогу. Очень сильную.

Я даже не могла вспомнить, когда в компании молодого человека я чувствовала себя так комфортно. Наверное, никогда.

— Хреново мне, Ричи, — призналась я. — Хоть ты и заставляешь меня улыбаться, но мне очень хреново.

— Это я уже понял.

— И зачем тебе это? Ответь честно, прошу тебя. Ты создаешь такое приятное впечатление, пожалуйста, не испорти его.

Ричи отвел взгляд и помолчал.

— Честно, — прошептал он, и спустя еще пять секунд молчания, ответил: — Ради веры, Летиция.

— Какой веры? Во что?

— Ради твоей веры. В то, что ты не одна.

— Как и ты?

— Да, — равнодушно ответил он.

— Тебя это устраивает или ты привык? — я исподлобья посмотрела в его глаза, и отметила, что мне очень нравится смотреть в его глаза. Десять минут! Прошло десять минут! Вы не поймете! А я уже видела там то, что так долго искала, но что именно, не могла объяснить.

— Привыкнуть к этому невозможно. Наверное, я просто принял вызов. Скажем так.

— И как тебе дается этот бой?

— С трудом.

— В такой войне сдаться не зазорно.

— Было бы кому сдаваться.

Я усмехнулась. Молчание. Вера. Рядом с ним была вера — я чувствовала это. Не могу сказать насчет любви и надежды, но вера была. Этот человек не может быть одиноким по определению, если он светится верой. Сказать ему об этом? Он и сам знает.

— Летиция, поговори со мной. Я хочу тебя выслушать. Я не несу людям посыл, я не коллекционирую знакомства, я не исцеляю души, я не предлагаю помощь. Честное слово, я просто хочу побыть с тобой.

— Ради веры? — мне казалось, что еще две секунды, и я заплачу слезами чище, чем райский родник.

Вместо ответа он положил свою руку поверх моей. Я заговорила. Медленно. Не потому, что с трудом подбирала слова, а просто хотела говорить медленно.

— Я опозорилась, Ричи. Перед всем, что выходит за рамки моего миропонимания, перед всем, что вдохнуло в меня вдохновение, когда я сказала «да». Такое ощущение, что тот голос, которому я доверяла, в конце концов, оказался голосом предательства. То, к чему я пришла, на что сейчас смотрю, вызывает во мне чувство стыда. Я предала все, что казалось мне святым, все, что превозносила и ставила на пьедестал. Все! И предала это, будучи уверенной в том, что все делаю правильно! И у меня уже нет шансов отвертеться! Так же, как и ты, я приняла вызов. Но в отличие от тебя, я приняла вызов не судьбы, а своей натуры, суть которой я начинаю познавать только сейчас. Всю жизнь мне казалось, что я что-то приношу в жертву, что мое одиночество, рано или поздно, вознаградит меня сторицей! Что, рано или поздно, придет мой черед сбросить маску деланной радости и счастья, и окунуться в реальное счастье — с головой, взахлеб. Но теперь я понимаю, что я… пустая рама. Рама, из которой вырезали холст. Ты говоришь о вере. Я всю жизнь верила в то, что я не на последней ступени морали, а сейчас чувствую, что мой мир разорван в клочья. Настолько, что хочется зарезать душу, пролить душевную кровь и смыть ею все, что я натворила. Я предала свой вековечный идеал. Я предала стремление к счастью, оказалась слабой довести дело до конца. И вместо счастья я окунулась в иллюзию, которую создала для себя — усталая и истощенная. Да, я устала! У меня просто не хватило сил дойти до конца. И я чувствую себя бесконечно виноватой перед всем миром, я — не оправдавшая надежд. Та, которая не хотела размениваться на мелочи. Та, которая умела себе отказывать в самые сложные моменты. Та, которую не ломало осуждение. Та, храм которой построен из камней боли и цемента стремления. Та, которая с детства презирала моральную проституцию. Та, которая отвергала пророков и искусителей. Та, которая летела. Сейчас падает. В пропасть.

Ричи, я всегда думала вот о чем. Люди сторонятся тех, кто летит в пропасть, кто теряет себя. Моя подруга правильно говорит: люди боятся тех, кто заражен истинной болью, но тянутся к тем, на ком как влитой сидит костюмчик надуманных страданий. Все, без исключения, глядя на того, кто камнем идет ко дну, стараются скорее отвернуться, им прямо глаза режет. Поворачиваются только тогда, когда человек уже в агонии, чтобы укоризненно покачать головой: «ай-я-яй, до чего дошел, а все началось с…» Страх подобного конца! Вот, почему люди презирают падших. А осуждение — самый лучший щит. А я верила, что это не так, Ричи! Черт, не так! Я клянусь тебе, что я верила, что это не так. Я верила, что нужно прыгать в пропасть вслед за другим, только так! Без одолжения, без геройства самопожертвования, без корысти. Ради всего святого! Сделать шаг и полететь камнем вниз. Я верила, что в этом случае два человека никогда не рухнут на дно, никогда! Они воспарят над пропастью, Ричи! Воспарят в лучах огненного экстаза! Над гребаной пропастью! Они ослепят малодушных! Они ослепят нас! Они будут парить в небесном вальсе, разжигая огонь в сердцах тех, кто хоть немного похож на них. Я верила в чудо, Ричи! В одного человека, который с голыми руками стоит против целого войска. В двоих против всего мира.

Но я. Я шагнула в пропасть по ошибке. Я поспешила. И я разобьюсь. И тот, первый, разобьется.

Ричи убрал свою ладонь с моей ладони, допил свой коньяк и когда понял, что я высказала то, что хотела, или могла, ответил:

— Летиция, ты должна быть самым счастливым человеком в мире, если твоя вера действительно сильна. Ты коронована, и даже не понимаешь этого. Твое одиночество — это не проказа, это — не рак души. Это всего лишь выбор. Твой выбор и выбор судьбы — в данном случае это синонимы. Я не буду тебя утешать, я просто не смогу найти слов, чтобы зализать твою рану. Но у тебя есть то, что делает тебя бесконечно богатой. И ты сама знаешь что это. И ты знаешь, что это бесценно.

Наши взгляды встретились. И я почувствовала удовлетворение.

— Почему мне так нравится смотреть в твои глаза? — спросила я, не чувствуя ни малейшего стеснения, и ни малейшего желания отводить взгляд.

— Ответ бесконечно прост. Я не смотрю на тебя, а пытаюсь разглядеть, увидеть, как угодно. Потому, в моих глазах ты видишь себя. Небеса радуются, Летиция! Все, что есть святого во вселенной, радуется в безудержном веселье! Весь мир за тебя, если тебе нравится смотреть на себя, не понимая, что ты смотришь на себя.

Одна-единственная. До сих пор. Одна-единственная слеза, которую выпросил у меня мужчина, стекла по моей щеке. Я не смахнула ее, а позволила ей высохнуть. Ни до, ни после, такое не повторялось.

— Прости меня, — сказал он.

— Прости меня, — ответила я.

Он попытался сделать жест официанту, но я одернула его.

— Выпей со мной беззубого вина, — улыбнулась я.

— Отлично, беззубое должно быть неповторимым.

— Теперь ты.

— Что? — мне показалось, что он ждал подобного вопроса — заинтересованность прочиталась в его взгляде, который он бросил на меня, разливая в бокалы вино.

— Исповедуйся мне. Я этого очень хочу.

— Я тоже, — серьезно сказал он, на две секунды спрятал лицо в ладонях, а затем вновь приласкал меня своим взглядом.

— Вперед, — весело сказала я, и сделала пригласительный жест рукой.

— Давай выпьем, — сказал он, поднимая бокал, — этот рассказ может даться мне не без труда. Одиночеством там пропитано все, и я рад, что встретил человека, которому могу это выложить.

— Тем интересней.

Мы выпили, и Ричи начал.

— Это произошло совсем недавно, в один из июльских дней. Я…

Его исповедь требует отдельного внимания, поверьте мне. Она не должна восприниматься в контексте моих слов.

Когда он закончил — спустя тридцать или сорок минут, мне потребовалось усилие, чтобы вернуться в этот мир. Опустив взгляд в пол, я сказала:

— Ричи, возьми меня с собой. Возьми, прошу тебя. Просто отсюда и сейчас.

Но он молчал, и я поняла, что это невозможно. Этот человек и не думал сдаваться.

— Моя маленькая милая девочка, — ответил он, спустя десять секунд, когда понял, что я поняла. — Посмотри на меня.

Я подняла взгляд и увидела себя в его глазах.

— Мы в одной упряжке, Летиция. Мы всегда будем вместе. В разных концах мира, мы будем рядом, потому что мы — одно целое. Ты ведь понимаешь?

— Понимаю, — прошептала я, и вновь опустила взгляд.

— Нам никогда не покинуть серые стены одиночества.

На одну секунду мне показалось, что передо мной сидит совсем другой человек. Буквально на одну секунду возникло впечатление, что меня ужалила змея. Даже голос его показался мне другим, когда он произнес последние слова — холодным и скрипучим. Никогда в жизни, я не испытывала таких полярных эмоций, как в тот момент. За одну секунду, невероятный покой и комфорт, в котором я пребывала в течение последнего часа, сменились мимолетным животным страхом. Не перед человеком, а перед ситуацией. За одну секунду все обаяние Ричи улетело прочь, оставив на его месте какое-то первородное воплощение невольного ужаса.

Я даже вздрогнула.

— Нам никогда не покинуть холодные стены безумия, — добавил он прежним голосом — мягким и хрипловатым. И вновь был покой. Вновь было тепло. Секундное впечатление унеслось, как наваждение, но оно не было наваждением — я это знала. И вновь я чувствовала к нему неимоверное влечение — не то, чтобы сексуальное, но моральное. — Я бы душу заложил ради того, что бы взять тебя с собой, Летиция, клянусь. Но я не могу, — сказал он, и впервые его голос слегка дрогнул. Едва заметно, но этого было достаточно.

— Кто ты, Ричи?

— Проститутка без паспорта и знания языка в чужой стране. Нищий в подворотне, замерзающий зимой. Слепец, покинутый собственными детьми. Ветеран войны, обвиненный в предательстве. Наследник короля — жертва узурпаторов. Истинно верующий среди еретиков, безбоязненный еретик среди религиозных фанатиков. Последний прокаженный. Шут на похоронах. Скорбь в эйфории. Нерожденный ребенок, которому не дали шанса. Душа, взирающая на мир из могилы сломанных надежд.

— Тебе страшно?

— Нет, — он слегка улыбнулся.

— Тебя совсем не пугает… безумие? — я опустила взгляд, ожидая его ответа.

— Нет.

Он встал, поцеловал меня в макушку, разлив тепло по всему моему телу, и ушел.

Почти уверена, что навсегда.

Но этот человек смог меня спасти. За какой-то час, он смог возродить в моей душе что-то, что еще совсем недавно, буквально перед тем, как я его увидела, казалось мне безвозвратно потерянным.

Когда позвоним Мику? Завтра? Наверное, завтра.

И, когда уже дома, я лежала в постели, то все пыталась дать определение тому, что именно возродил во мне Ричи. Вера? Нет, это было чем-то большим. Жажда веры. Вот так правильней.

Я чужая здесь? Все равно. Пока в мире будет еще хоть один человек… остальное не важно.

А за окнами дождь.

Рассказывает Алиса Андерсен

Мы договорились так: в субботу утром я и Джери едем смотреть на динозавров, потом приезжаем к Перри, и после обеда все вместе идем на небольшой пикник в парк Старого города. В парк динозавров, который располагался за северной границей Санторина, и, судя по ценам на билеты, прекрасно себя там чувствовал, я решила сводить сына одна, потому что знала, что он всю неделю только этого и ждал, и я понимала, что общество Перри может значительно снизить уровень его удовольствия. Только в самом начале июля, я один раз предпочла провести выходные с Перри, а не с сыном — это было, когда страсть моя только начинала пламенеть, и тушить ее у меня не было ни малейшего желания. А дальше, по-прежнему, выходные я посвящала ребенку, и Перри приходилось с этим мириться. Он, в свою очередь, старался показать мне, что прекрасно понимает, какое значение имеют для меня эти два дня в неделю, и не претендовал на них. Мы возвращались из динопарка уже ближе к трем часам дня, Джери был в восторге — что еще нужно ребенку для счастья, если ни двухметровые ходячие модели динозавров? А что мне еще нужно было для счастья, если мой ребенок был счастлив? Однако когда я сказала сыну, что теперь мы заедем к Перри и проведем пару часов с ним он, как мне показалось, даже вздрогнул, все его распрекрасное настроение пропало в один миг. Иногда одна детская гримаса или одно детское слово могут сказать то, что взрослые не смогут вложить в часовую тираду, и в тот момент Джери посмотрел на меня именно так, и во взгляде этом было написано: «Что ты делаешь? Зачем ты это делаешь?», после чего отвернулся к окну. Но тогда, я подумала так: Джери придется потихоньку привыкать к Перри, хочет он того или нет. К жене Райана привык, привыкнет и к Перри. А если потакать всем капризам, то ничего хорошего из этого не выйдет, тем более, Перри давал понять, что хочет найти подход к моему ребенку, и я не могла этого не оценить.

Когда Перри открыл нам дверь своего дома, я сразу обратила внимание, что он все еще выглядит неважно. После утра четверга, когда он уехал от меня после той самой ночи, о которой я рассказывала, мы больше не виделись — Перри говорил, что хочет сосредоточиться на работе и своем подарке для меня, чем еще сильнее разжигал мое любопытство.

— Ты все еще болеешь? — спросила я, обнимая его.

— Нет, просто работал вчера допоздна.

Он выпустил меня из объятий, закрыл входную дверь на замок и по привычке дважды дернул ручку, чтобы удостовериться, что дверь действительно закрылась.

— Привет, малыш, — ласково обратился он к Джери, присев перед ним. — Помнишь меня?

Джери внимательно посмотрел ему в глаза, и, не отводя взгляда, в котором не было даже намека на расположенность, ответил не по-детски жестко:

— Помню.

— Как твои дела? Динозавры понравились? — Перри попытался легонько обнять его за плечи.

— Да, — холодно отчеканил ребенок и отстранился.

Перри взглянул на меня и улыбнулся так, словно хотел сказать мне: «Ничего, все будет нормально».

— Мама, руки, — слабым голосом проговорил Джери, подняв на меня глаза.

Перри тоже поднял на меня вопросительный взгляд.

— Первым делом мы должны вымыть руки, — объяснила я.

— Понял, — одобрительно кивнул Перри и встал.

Мы с Джери прошли в ванную, которая находилась в конце коридора, который начинался в правом углу гостиной, напротив лестницы на второй этаж. Коридор этот последовательно вел в кухню, туалет, ванную и заканчивался спуском в подвал — так называемую экзаменационную комнату. Когда мы вымыли руки и вышли из ванной, Джери вдруг остановился, а затем сделал два шага в сторону подвала и посмотрел вниз, на тяжелую металлическую дверь красного цвета.

— Пойдем, сынок, — я тронула его за плечо.

— Что там, мама? — спросил Джери, и голос его дрогнул.

— Там Перри работает, — объяснила я и потянула сына в противоположную сторону. — Пойдем, дорогой.

Джери пошел, но как-то неуверенно, через плечо все еще глядя на спуск в подвал.

— Мамочка, давай уедем отсюда, пожалуйста, — пробормотал он и остановился напротив кухни.

— Дорогой, мы немножко побудем здесь и поедем домой, договорились? Веди себя, как воспитанный ребенок, почему ты так холоден к Перри? А?

В ответ он лишь недовольно, даже брезгливо, дернулся всем телом.

— А у меня есть для тебя подарок, — сказал Перри, когда мы вернулись в гостиную, и протянул ребенку коробку, в которой лежал радиоуправляемый трансформер.

Мне было очевидно, что моего сына эта новость совсем не воодушевила. Более того, я ясно видела, что он очень напряжен, очень взволнован. Вместо того, что смотреть на Перри, он прижался ко мне, пытаясь спрятать лицо.

— Джери, ну хватит, — потрепала я его по голове. — Посмотри, что тебе Перри купил, — и я почти насильно повернула его голову в сторону своего возлюбленного.

Тот протянул ему игрушку, а Джери поднял на меня испуганно-вопросительный взгляд.

— Бери, — подбодрила я его.

Ребенок, словно наступая себе на горло, взял подарок, по-прежнему избегая смотреть в лицо Перри.

— Что нужно сказать? — мне уже самой было не по себе от всей этой сцены.

— Спасибо, — спустя две секунды выдавил сын.

— Может, откроешь? — спросил Перри. Он, кстати, не выглядел смущенным происходящим, скорее в нем читалась легкая раздраженность.

Мне же было немного стыдно.

И тут… Джери два раза вздрогнул и заплакал. Я, пораженная таким поворотом, тут же присела, чтобы обнять его и успокоить, а он впихнул мне в руки этого робота, и, уткнувшись в мое плечо, простонал сквозь слезы:

— Домой.

— Милый, что случилось? Ты чего?

— Я хочу домой, — повторил он, всхлипывая мне в плечо.

— Сейчас, сейчас поедем.

Я посмотрела на Перри, а он разочарованно пожал плечами и вздохнул.

— Он просто устал, — объяснила я.

— Я понимаю, — ответил тот. — Плохая была идея.

— Извини, что так получилось.

— Все нормально, — и он как-то ненатурально улыбнулся, что делал очень редко.

И мы уехали.

Уже через час Джери выглядел таким же, как до визита к Перри, но подарок так и не раскрыл, спрятав его под кроватью. Но той же ночью случилось то, что мне вообще было сложно объяснить. Часа в два ночи, Джери вдруг разбудил меня и даже в темноте, я увидела, насколько испуганный у него взгляд.

— Мама, — прошептал он.

— Что, милый? — спросила я, включила ночник, и испугалась бледности его лица.

— Этот трансформер говорит со мной.

Я даже не знала, что на это ответить, лишь приподнялась на постели, и испуганно смотрела в его, и без того, испуганное лицо.

— Он говорит мне очень плохие вещи, — шепот его звучал самым зловещим образом.

— Какие вещи, малыш? — я коснулась его лба, но жара не ощутила.

— Я не понимаю, но знаю, что это — плохие вещи.

— А сейчас? Он тоже говорит?

— Нет, — Джери быстро помотал головой. — Он не будет говорить, пока ты не уснешь.

Я поняла, что ребенку не до шуток. Жутко было и мне. Разумеется, не потому, что я боялась говорящего робота, а потому, что неприятие к Перри играло такие жестокие игры с фантазией моего ребенка.

— А если я его выброшу? Прямо сейчас?

Джери утвердительно кивнул и добавил:

— Вместе со мной.

Пришлось нам среди ночи устроить себе небольшую прогулку до мусорных контейнеров. А потом, когда мы вновь ложились в постель, я видела, что ребенок все еще сильно обеспокоен. Лежит с открытыми глазами и тяжело дышит. Я погладила его по голове и говорю:

— Джери, что с тобой случилось? Почему тебе так не понравился этот подарок? Скажи мне, пожалуйста.

А он молчит.

— Сынок, не пугай меня. Скажи хоть что-нибудь.

— Я не люблю его, — прошептал он.

— Но почему? — спросила я, поняв, что он говорит о Перри.

— Потому что он непонятный. И никого не любит, — спустя короткую паузу ответил Джери и закрыл глаза.

Слова эти прозвучали для меня страшно. Подобная детская истина меня совсем не устраивала, но я решила не давить на него в таком состоянии и больше ни о чем не спрашивать. Поцеловала его, выключила свет, легла рядом и крепко прижала к себе. Хотя эти слова не давали мне покоя и весь следующий день, и мне очень хотелось узнать, на основании каких наблюдений мой сын сделал вывод о том, что Перри никого — а значит и меня, — не любит. Однако, как бы мне не хотелось, я старалась не заводить этих разговоров, чтобы не бередить его, еще такой незрелый, ум. Во многом, потому что проснулся Джери в своем привычном веселом расположении духа — так, словно не было никаких потрясений ни днем, ни ночью. Часов до трех мы были дома, Джери что-то рисовал, я готовила нам обед, а потом отправились в лес, где с удовольствием провели время до самого вечера. Джери, казалось, совсем не помнил вчерашний день, но когда я уже отвезла его домой, в Арстад, прощаясь со мной, он вдруг сказал:

— Мама, мне очень страшно.

— Чего ты боишься, дорогой? — встревожено спросила я.

— Боюсь за тебя.

— Почему, сынок? — тревога перешла в любопытство.

— Не знаю, — ответил он, запинаясь. — Боюсь.

— Слушай, не нужно, ладно? — я улыбнулась, чтобы подбодрить его. — Со мной все будет хорошо, мама у тебя сильная и в обиду себя не даст. А ты не будешь волноваться, договорились?

Он кивнул мне в знак одобрения, но ни этот кивок, ни вымученная улыбка не могли скрыть его беспокойства. Да, он реально предчувствовал, что в жизни моей должно произойти что-то, что не сотрется из моей памяти до самой смерти. Тем не менее, возвращаясь в Санторин, я придумывала сотни оправданий для подобного поведения моего сына, параллельно предвкушая предстоящий вечер, который, по словам Перри, должен был дать старт совершенно новому этапу в нашей жизни. Что же такое он мог мне показать? Странно, но я почему-то не думала о том, что в тот вечер Перри сделает мне предложение, а в понедельник куда-нибудь там повезет и что-то там покажет. Хотя это странно. Может быть, я не просто не думала о таком сценарии, а подсознательно отказывалась о нем думать? Может быть, на тот момент я еще не рассматривала Перри на столь серьезную кандидатуру? Не знаю. Помню только, что я действительно понимала, что Перри хочет преподнести мне что-то по-настоящему особенное, и понимала, что ломать голову над этим бесполезно. Нужно было лишь подождать еще совсем немного, и все станет ясно.

Когда я подъезжала к Санторину, начался дождь, и я подумала, не сможет ли он каким-то образом повлиять на наши планы. Но тут же позвонил Перри, и с волнением в голосе спросил, как долго ему еще дожидаться меня. Я сказала, что еще часа полтора и к девяти я буду у него, на что он ответил, что сам заедет за мной. Думаю, он настолько переживал за свое предприятие, что даже представлял, как я попадаю в аварию, или что-то в этом роде. Дома я приняла душ, навела красоту, как дура надела вечернее платье красного цвета, которое особо нравилось Перри, и в девять вечера села в его машину. В половине десятого мы переступили порог его дома, и я сразу окунулась в романтическую атмосферу его гостиной. На улице уже стемнело, и его гостиная была освещена исключительно натуральным огнем свечей двух канделябров, по пять в каждом: один стоял на комоде у правой от входа стены, а второй на сервированном столе в центре гостиной. Ароматы вкусной еды, тихая романтическая музыка, красное вино — все было, как надо; и я помню, как органично эту идиллическую картину дополнял дождь, ненавязчиво барабанивший в окна. На самом деле, Перри и раньше баловал меня подобными вечерами — раза три такое уже было, — но в тот день все было еще более особенно, и я это чувствовала. В самом воздухе чувствовалась некая тайна, к которой мне предстояло прикоснуться. Правда, я не преувеличиваю. Вечер был загадкой.

Единственное, что плохо гармонировало со всей этой атмосферой — это сам Перри. Еще в машине, мне показалось, что он необычайно взволнован, и старается скрыть свое волнение выражением сосредоточенности. Взглядом воспаленных глаз он смотрел на все словно впервые — я помню это впечатление очень отчетливо. А когда он смотрел на меня, то казалось, что он переживает какое-то внутреннее потрясение — лицо его буквально на мгновение искажалось в гримасе некой окончательности, словно он понимал, что отступать уже некуда, но не понимал — хорошо это или плохо. В плане одежды он не стал прибегать к излишней торжественности, а ограничился светлыми джинсами и черным свитером с высоким воротником, но даже в этом незатейливом образе как-то подсознательно читалась некая поспешность, моральная неуклюжесть, и без того, всеми силами сводимая им до минимума. Помню, как я прошла в ванную, дверь оставила приоткрытой, и услышала, как он в очередной раз дернул ручку входной двери, а затем торопливыми шагами покинул гостиную. Я прислушалась и не ошиблась: ту же самую проверку он устроил и двери черного входа. Однако же, в тот вечер, для меня все это было мелочами, на которых я не собиралась заострять свое внимание; я собиралась получить максимальное количество удовольствия и от романтики, созданной Перри, и от него самого, каким бы он ни был. Когда мы сели за стол и принялись за запеченную индейку, которую он якобы приготовил сам, выглядел он намного спокойнее. Тем не менее, именно тогда я впервые увидела, что он тоже умеет налегать на алкоголь — первый бокал выпил залпом и тут же налил второй, объяснив, что еще никогда не пил такого чудесного вина. В тот вечер он впервые пригласил меня на танец, хотя раньше уверял, что терпеть не может танцевать, а после этого танца остановил меня перед зеркалом и трясущимися руками — я точно помню, что они у него подрагивали, — он надел мне на шею изумительное золотое ожерелье с инкрустированными в золото рубинами. В тот момент я была в восхищении: от украшения, от себя, разумеется, от Перри, и просто от жизни.

— Это только начало, — сказал он, целуя меня в плечо. — Самое интересное только впереди.

Странно вспоминать тот момент, потому что помню, как во мне вдруг проснулась какая-то звериная страсть. Мне уже ничего не хотелось так сильно, как самого Перри. Просто до безумия, до исступления. Мне казалось, что я не выдержу, просто в припадке психоза начну биться, если мы сейчас же не займемся сексом. Я резко повернулась к нему и впилась поцелуем в его губы, но он не проявил даже намека на подобное рвение. Не знаю, просто понятию не имею, как ему удавалось это делать, но за несколько секунд, он превратил этот поцелуй из стремительного старта в медленный, усталый финиш и все во мне сразу успокоилось и улеглось. Потом мы съели десерт из мороженого, а потом еще долго просто сидели за столом, болтали о будущем, пили вино, о чем-то смеялись. Я уже и забыла, что меня ожидало что-то большее, но ближе к полуночи Перри мне об этом напомнил.

— Милая, — голос его стал глухим и сдавленным, когда пришло время говорить о самом главном. — То, что я хочу подарить тебе сейчас, что хочу показать — это работа всей моей жизни, понимаешь? Это моя крайняя черта, которую я никогда не смогу перейти, и к которой я хочу подвести тебя. Почему? Потому что ждал тебя всю свою жизнь. Нет, послушай. То, что я хочу открыть тебе — это грань между моей жизнью и моей смертью, это мое личное откровение, которым я еще ни с кем не делился (наглая ложь, которую, я уверена, он говорил и Эмме). Я хочу, чтобы ты поняла, что с того момента, как ты станешь обладателем этого сокровища, ты станешь полновластной хозяйкой моей судьбы. Я хочу, чтобы сейчас ты подумала и сказала, готова ли ты к этому? Потому что связь, которая установится между нами к завтрашнему дню, будет в тысячи раз сильнее любого брака. Поверь мне.

Он посмотрел на меня пустыми и немигающими глазами.

— Я готова, — ответила я, не задумываясь ни секунды.

Легкая улыбка тронула его губы, он встал из-за стола, вынул из кармана черную шелковую повязку и подошел ко мне со спины.

— Закрой глаза, — прошептал он и я повиновалась.

Нежными, медленными и теперь уже абсолютно спокойными движениями он завязал мне глаза и, взяв за плечи, пригласил встать.

— Пойдем, — шепнул он мне на ухо.

— Интригует, — как дура прошептала я, не подозревая в его действиях ни малейшего злого умысла.

Придерживая за плечи, Перри провел меня через гостиную, и я поняла, что мы идем мимо кухни, туалета и ванной.

— Перри, неужели… — сказала я.

— Тише, — перебил он меня, — будь осторожна.

Мы спустились по одиннадцати ступеням вниз, и я услышала, как звенит связка его ключей. Только тут во мне впервые заиграло чувство непонятной тревоги, но смешиваясь с безграничным доверием и безграничным интересом, оно никак не могло повлиять на дальнейший ход событий. Замок, тем временем, трижды щелкнул, и Перри первым вошел в подвал. Включил там свет, который мне запомнился лишь вспышкой — повязка на моих глазах сидела плотно и разглядеть сквозь нее я ничего не могла.

— Сними туфли, — попросил он.

С его помощью я выполнила и эту просьбу, после чего он взял меня за руку, и я ступила на мягкий ковер его храма. Нет, ничего я не почувствовала, никакого мистического холода или дрожи в ногах. Ничего. Помню около десяти или двенадцати шагов, и его поцелуй в макушку.

— Садись, — шепнул он.

Я села в мягкое кресло, но когда он раскинул мои руки к подлокотникам, то поняла, что скорее, это небольшой диван. Я ожидала, как спустя несколько секунд он снимет с моих глаз повязку, и я увижу, скорее всего, какое-нибудь невероятное произведение искусства, но вместо этого тишину прорезал лязгающий звук металла. Каждая пара наручников была пристегнута одним кольцом за подлокотник дивана; вторые кольца, соответственно защелкнулись на моих запястьях, и я оказалась распятой в сидячем положении. От неожиданности я дернулась всем телом.

— Что ты делаешь? — спросила я и почувствовала столь запоздалую волну страха.

— Не волнуйся, пожалуйста. Я должен это сделать, — прошептал он.

— Это что за игра такая?! Какого черта, Перри?! — воскликнула я и забарабанила руками по подлокотникам. — Отпусти меня немедленно!

— Алиса, милая, — он сжал меня за плечи и попытался успокоить. — В этом нет ничего страшного. Это всего лишь двадцать четыре часа и все. Пойми…

— Отпусти меня! Мне страшно! — закричала я и попыталась резко дернуться вперед. Диван даже не шелохнулся, он был намертво прибит к полу.

— Не нужно! — почти умоляюще воскликнул Перри. — Это не поможет, милая. Ты согласилась. Поверь, ты не сможешь понять все без периода тишины и тьмы. Сейчас начинается акт твоего перерождения, и ровно через сутки все это закончится.

Страх разрывал мою душу. Слушая эти слова я просто окаменела, и впервые мне показалось, что говорит их не человек. Хотя, конечно, Перри был всего лишь человеком.

— До встречи, милая. Если захочешь в туалет, не стесняйся, это нормально. Кричать и вырываться не нужно — это пустая трата сил.

— Что ты делаешь? Скажи, что ты пошутил, — проговорила я.

— Я больше не имею права говорить тебе ничего. Все остальное ты должна увидеть сама.

Он встал и через секунду свет в подвале потух.

— Вернись!

Мой крик утонул в звуках захлопывающейся двери и трех щелчках замка.

Сначала я просто продолжала кричать, звать на помощь, что было сил пыталась освободить прикованные руки, старалась дотянуться до них головой, чтобы снять с глаз повязку, дергалась всем телом — все яростнее и бесполезнее, а затем помню, словно взрыв в голове и пожар. Мозг просто огнем охватило, невыносимая боль и ужасающее ощущение во всем теле: словно во мне клубок змей и все они пришли в хаотичное, нагнетаемое движение. Тут у меня сначала вырвался сдавленный хрип, затем перешедший в визг на грани срыва связок, и я бессильно рухнула на спинку дивана. В голове огонь. Что именно я осознавала в своем ужасе? Я в подвале, прикованная наручниками, в полнейшей тьме, но что это значит?! Первые пять минут, а может и значительно дольше, — это был сплошной хаос, как последствия маленького «Большого Взрыва» в моей голове. Сплошной поток страха и паники. Потом я вновь начала рвать жилы на руках, пока не почувствовала жгучую боль в правом запястье. По липкой влаге я поняла, что содрала ее в кровь, но все равно не оставляла попытки освободить руку из звенящего кольца, продолжая лишь расцарапывать кожу. Хоть и знала, что это бесполезно. Потом, вроде бы, я вновь просто рухнула на спину, вновь перестала кричать и стонать, и стала тупо смотреть во тьму.

При всем желании у меня уже не получится передать тот поток сознания. Страх, ужас, неверие в очевидное. Калейдоскоп каких-то образов. Огонь в голове и клубок змей во всем теле. У меня не было осознанных мыслей о Перри, и в то же время, он был приложением ко всему, что во мне творилось. Но есть одна интересная деталь: у меня уже ни на секунду не возникало даже мимолетной мысли, даже надежды, что все это розыгрыш. А ведь, по идеи, именно с помощью такой спасительной мысли, я должна была попытаться успокоиться и дождаться разъяснения ситуации. Нет, нет, нет. Клянусь, мне стало понятно, что все это всерьез. Что это не игра, что это самая настоящая реальность. Никаких шоу, никаких постановок. Сейчас я могу сказать, что когда я полулежала на диване в том подвале, то не ждала от него помощи, а значит, подсознательно я все понимала. То есть, на глубоко моральном уровне, я подозревала, что Перри способен на что-то подобное, на столь извращенный приговор? Возможно. И я знала, что когда рано или поздно дверь откроется, то войдет не грабитель, не террорист. Нет, теперь я знала, что войдет псих и извращенец. Зверь. Которому, я была готова отдать свое сердце. Я не помню, сколько времени я неподвижно лежала, откинувшись на спинку дивана, абсолютно не способная мыслить и хоть немного обработать детали своей трагедии. Помню, что почти не сомневалась, что двадцать четыре часа — это лишь отговорка, свойственная большинству маньяков. Помню, что почти не сомневалась, что его подарок был чистой выдумкой, чтобы заманить меня в подвал. Помню, проклинала себя не просто за легкомыслие, а за откровенную глупость, за которую мне теперь, в подвале, было так стыдно. Помню, как в памяти всплыли слова Мика о том, что Перри опасный человек, и, конечно же, все сказанное и сделанное моим сыном в отношении этого человека. Помню, как сама вспоминала десятки ситуаций, которые могли мне подсказать, что Перри реально ненормальный: помимо его мании с запертыми дверями, был у него и ряд мелких фобий. Например, не переступать порог с левой ноги или класть в чай две маленькие горстки сахара вместо одной большой. Вспоминала то чувство покоя, которое меня бесконечно сопровождало в его обществе, и списывала его теперь на маниакальное обаяние, которым так часто обладают разного рода злодеи. И, конечно же, вспоминала его недавнюю истерику по поводу моей измены с Миком Флемингом.

Затем в сознание ворвалось ощущение неминуемого конца, осознание того, что я здесь умру или буду убита. Я вспомнила родителей и Летицию, за одну минуту память нарисовала сотню дорогих мне воспоминаний. И разумеется — Джери. Когда я поняла, что больше никогда в жизни не увижу его лицо, не услышу его голос, меня вновь начала бить истерика, я вновь принялась кричать и разрывать руки, и скорее всего, просто лишилась чувств. Потом опять помню только тишину и кромешную тьму. Все расплылось. Время, воспоминания, мечты — все как-то стерло свои границы и стало чем-то одним. Одним-единственным миром. Это было очень жуткое ощущение. Мне и сейчас не просто вспоминать всю себя в этом одном, единственном существовавшем на тот момент измерении, а как оно не свело меня с ума в тот понедельник, так и остается для меня загадкой. Память путалась в один клубок с миром фантазий — это напоминало ночной кошмар, но в то же время, я прекрасно знала, что не сплю. Знала, что просто растворяюсь во тьме и тишине, теряю под собой аналитическую опору, и не могу никак этому противостоять, потому что при попытке взять себя в руки и начать трезво мыслить, сразу начиналась паника. Сразу охватывал страх. Но боялась я не смерти, а конца жизни. Я хотела жить. И страх потери жизни был очень силен.

И это я еще не знала, что со стены прямо передо мной, на меня смотрит Стена — действительно, произведение искусства — я не ошиблась, — которая должна была уничтожить все мои представления о жизни, доказав всю их беспочвенность и необоснованность. Должна была меня переродить раз и навсегда. И судя по судьбам людей, которым пришлось все-таки воочию столкнуться со Стеной, у меня нет повода думать, что меня миновала бы сия чаша.

Шли часы, а я продолжала пребывать в этой странной прострации, в которую меня толкали тьма, тишина и страх потери жизни. Почему-то мне казалось, что я действительно умру. Что он меня убьет. Многие знали, где меня искать, и, разумеется, когда за мои поиски примется полиция, дом Перри будет подвержен тщательному обыску. Значит, долго я тут не задержусь. Значит, скоро умру. В такие моменты, я вновь начинала биться в истерике, кричать, рыдать и звать на помощь. Звала всех подряд, кроме Перри. Я ненавидела его. Но еще больше ненавидела себя, потому что не могла представить, как мне помирить себя с собой — если я останусь жива, разумеется — после такого позора. После того, что я позволяла ему со мной делать, с первого дня нашего знакомства.

Тем не менее, я почти до дна выпила из этой чаши ужаса. Как позже выяснилось, я просидела взаперти двадцать три часа. Наверное, я была уже на грани отчаяния, когда услышала за дверью звон ключей, когда начались хаотичные попытки открыть дверь, которые продолжались около двух минут. Не помню, сразу ли я поняла, что это не Перри. Помню, как дверь открылась, как вновь вспыхнул свет.

— Кто здесь? — тихо спросила я.

Ответом мне было только тяжелое, все учащающееся дыхание.

— Кто здесь? Ответьте, пожалуйста, не молчите, — я повторяла эту просьбу вновь и вновь на протяжении трех минут, но человек, который вошел в подвал продолжал хранить молчание, и только тяжелое дыхание подтверждало его присутствие.

— Это невозможно, — наконец произнес незнакомый мужской голос.

И через несколько секунд, я услышала, как этот человек бросился вверх по лестнице.

— Нет! — закричала я. — Пожалуйста! Не оставляйте меня! — и прочее в том же духе.

Рассказывает Генри Харпер

Я стоял на расстоянии двух домов от дома Пейджа и курил. Смотрел на его симпатичный и ухоженный коттедж, и чувствовал невероятное отторжение, на уровне некоего инстинкта. Двухэтажный дом, с треугольной крышей, окрашенный в белый цвет с двумя красными пилястрами на лицевом фасаде. У меня не было еще никаких веских оснований ненавидеть Перри, но я хотел чувствовать ненависть к этому человеку, и уже десять дней молился, чтобы мое желание было оправданным. Видимо поэтому, пока я курил, и дал волю своей фантазии, то видел перед собой разваливающийся сарай — покосившаяся дверь поскрипывает от ветра на ржавых петлях, забитые фанерой окна, высокие заросли пожухлой травы во дворе, поросшее мхом крыльцо, облупленная краска на стенах, на крыше горланит воронье. Вокруг светло и солнечно, а над этим сараем поднимается извечный туман, там всегда темно и сыро, там всегда стоит гнилостный и затхлый запах. Там, на втором этаже, в серой и холодной спальне перед мольбертом стоит Элисон Пейдж, в старом разорванном платье, раньше времени поседевшая, лицо ее испещрено морщинами. Повсюду свисает паутина, десятки пауков следят за движениями Элисон из всех уголков комнаты, прямо под ее ногами пробежала огромная, жирная крыса. Постель не убрана — старое, грязное белье, все в дырах, сбито в одну кучу, и эта куча шевелится. Там, под ней, десяток крысят, которым та самая огромная крыса уже тащит кусок сырого мяса, который она стащила с тарелки, что стояла у ног Элисон. Рядом с тарелкой стакан с сероватой водой; вместе с куском сырого мяса это был обед для Элисон, приготовленный любящим мужем. Тут за дверью спальни раздается ужасный лай, открывается дверь, и входит Перри, с трудом удерживая на цепях двух огромных, лохматых псов черного окраса, неизвестной породы. С их морд стекает пена, с адским пламенем в глазах они рвутся к Элисон, желая разорвать ее в клочья, но им не хватает каких-нибудь полметра — расстояние, на котором держит их Перри от своей жены. Пауков в спальне уже в два раза больше, все они покинули свои убежища, чтобы наблюдать эту картину. Жирная крыса откинула простынь и все десять крысят, встав на задние лапки, издают неравномерный, пронзительный, восторженный писк. Перри одет в фартук мясника, сплошь заляпанный старыми и свежими пятнами крови, от него исходит удушающий запах сырого мяса, на голове его красуется свиное рыло. Лай собак, писк крысят и дьявольский хохот Перри, исходящий из-под зловещего свиного облика. А на мольберте автопортрет Элисон — где она молодая и красивая, на голове ее венок из цветущих полевых цветов. От страха она роняет кисть и бросается к окну. Она хочет выпрыгнуть и покончить с этим кошмаром, но в тот же момент на месте окна — сплошная бетонная стена. Псы рвутся с еще большей яростью — хохочущий Перри уже едва их сдерживает, — крысята пищат еще громче, пауки начинают издавать отвратительный шорох, царапая стены своими лапами. Элисон в ужасе окидывает взглядом спальню, хватает стакан с водой, разбивает его и осколком стекла режет себе левое запястье. Но раны на ее руке моментально стягиваются, не оставляя ни малейшего шрама, не позволяя вытечь ни одной капле крови. Псы на задних лапах, пена брызжет с их адских морд, свиное рыло хохочет, пауки интенсивнее скребут по стенам, крысята верещат и аплодируют передними лапами.

Я бросил окурок под ноги, растоптал его и направил шаги в сторону дома Перри Пейджа. Найти его дом не составило никакого труда; как и в случае с адресом Элисон, я воспользовался адресной книгой абонентов Санторина. В городе проживал лишь один Перри Пейдж, что меня приятно удивило — чем именно, правда, я так и не понял. Наверное, я уже тогда готовил себя к тому, что Перри субъект особенный и неповторимый, и второго такого быть просто не может. Было одиннадцатое августа, вторник — приятный и солнечный день, омрачавшийся у меня небольшой слабостью после очередной пьяной ночи в номере отеля, в котором нам приходилось ночевать уже вторую ночь. Менеджер нашей группы на наши просьбы об отдельных номерах в ущерб зарплате говорил нам, что мы не рок-звезды, чтобы жить в отелях по отдельности. Я с ним, конечно, согласен, но ответная реакция возникала сама собой: когда нас было двое, а то и четверо в одной комнате, ничего оригинальнее, чем напиться, нам в голову не приходило. К сожалению, часто эти попойки оканчивались выяснением отношений, и именно нашему менеджеру приходилось среди ночи нас унимать — пьяных и настроенных не очень дружелюбно. Этим вечером мы покидали Санторин и отправлялись в Санта-Селину, а потому упустить шанс наведаться к Перри Пейджу мне не хотелось, тем более что последние десять дней, после разговора с его бывшей женой, я только об этом и думал. Конечно, при особом желании, я мог сделать это и в любой другой день, но во время подобных поездок по стране, я никогда не пользовался личным автомобилем, предпочитая передвигаться вместе с группой — как бы я их всех не ненавидел, — на арендованном микроавтобусе.

Что именно я ожидал услышать от Пейджа? Что надеялся уловить, узнать, увидеть? Понятия не имею. Сейчас мне кажется, что вся та затея, которая обернулась совершенно непредвиденным образом, созрела в моей голове на почве чувства вины. Да, я чувствовал себя виноватым перед сестрой. Не за что-то конкретное, а в целом. За невнимание, за то, что не был рядом, что не прислушивался, не читал между строк. Думаю, вы понимаете, о чем я. И вину эту я стремился переложить на чужие плечи, чьими бы они ни были. А тут еще Элисон со своими недомолвками. Да, все-таки я уверен — она хотела, чтобы кто-то вмешался в жизнь ее бывшего супруга. И я не вижу в этом ее желании ничего циничного; она просто устала быть одинокой.

И вот я стою на крыльце дома Перри Пейджа и уже в третий раз нажимаю на кнопку звонка. Уже волнуюсь, что его нет дома, но тут щелкает замок и дверь открывается. Разумеется, он сразу меня узнал, потому что не было никаких сомнений, что Эмма показывала ему мои фотографии. Помню, несколько секунд мы пристально смотрели друг другу в глаза, затем он первый натянул себе на лицо маску вынужденной приветливости, которая, тем не менее, плохо скрывала его тревогу.

— Генри, если не ошибаюсь? Генри Харпер? — сказал он и протянул мне руку.

Рукопожатие его было крепким и каким-то судорожным, знаете, словно все напряжение, которое вызвал в нем мой визит, он постарался выместить на свою правую руку. А еще этот по-детски наивный взгляд небесно-голубых глаз — дымка, скрывающая под собой губительную трясину. И все же, я не могу сказать, что новость о смерти Эммы не произвела на него впечатления, потому что выглядел он действительно потрясенным, даже растерянным. Первое время, после того, как пригласил меня в гостиную и я, сидя в кресле, пристально за ним наблюдал, он не мог ни стоять, ни сидеть на одном месте. Бродил по гостиной, закрывал лицо руками, отрицательно махал головой, словно не мог мне поверить и засыпал меня вопросами, на которые я покорно отвечал, стремясь уловить, какой же из этих вопросов для него является самым важным. То есть, то, что смерть Эммы оказалась для него новостью крайне неприятной сомневаться не приходилось. Но, как и в случае с Элисон, мне казалось, что в первую очередь его волнует не сам факт ее смерти, а то, что именно к ней привело. Как и Элисон, он просто устроил мне допрос, который плохо был похож на нормальный разговор об умершем человеке. В принципе, в случае с Перри, мне это было даже на руку, так как подтверждало мою теорию о том, что Элисон знала о Перри нечто действительно важное. Разница была лишь в том, что Элисон вела свой допрос с тревогой, а Перри, хоть тоже был встревожен, но все же главенствующей составляющей его эмоционального состояния, была возбужденная заинтересованность. Я ничего от него не скрыл и рассказал все, о чем знал сам, приукрасив рассказ тем, что после возвращения из Санторина Эмма была в глубокой депрессии. В принципе, так оно и было, просто я этого не знал.

Я сидел в кресле, уткнув локти в колени и поддерживая голову скрепленными в замок ладонями. Слушая вопросы Перри, отвечая на них, я продолжал играть воображением, представляя себе горы грязной соломы вместо красивой мягкой мебели, обтянутой белой кожей, пепелище вместо гладкого паркета, потрескавшийся серый бетон вместо обоев приятного салатного оттенка.

— Я понятия не имел, что у нее были проблемы с алкоголем, — говорил он, стоя позади второго кресла, напротив меня, с непонятной мне надеждой во взгляде.

— Были. Но никогда ранее она не прибегала к помощи антидепрессантов.

— И ты действительно думаешь?.. — выражение надежды на его лице перешло в настоящую мольбу. Но о чем именно он молил — чтобы я опроверг или подтвердил эту догадку, я не понимал.

— Это уже навсегда останется тайной. Одно я могу сказать точно: она вернулась в Каст совершенно разбитая. И все ее отговорки, что причиной ее возвращению несоответствующая ее способностям должность — это совершенная глупость. Я не знаю, что случилось с ней в Санторине, но знаю, что корни ее депрессии находятся именно здесь.

Я говорил это глядя прямо ему в глаза, и силился распознать его реакцию: услышит ли он оправданное обвинение или всего лишь смешное предположение убитого горем брата. И, как мне показалось, именно первый вариант был ближе к истине. Во всяком случае, выражение мольбы сошло с его лица, он отвел взгляд и пристально посмотрел в окно, выходившее на передний двор. Затем вышел из-за кресла, тяжело в него опустился и провел руками по лицу.

— Неужели она совершенно ничего не рассказывала о своей жизни в Санторине? — спросил он, и вновь посмотрел в окно, словно не хотел смотреть мне в глаза.

— Ну почему же? — я постарался улыбнуться и произнес самым доверительным голосом, на который был в тот момент способен: — Говорила, что встретила лучшего в мире человека. То есть тебя. Говорила, что обрела счастье в жизни. И на работе у нее тогда все было в порядке.

Перри посмотрел на меня, но моя улыбка, похоже, возымела противоположное действие, и на лице его отразилось недоверие.

— Хочешь выпить чего-нибудь? — резко спохватился он и встал.

— Нет, спасибо, — ответил я. Выпить то мне хотелось, хотя бы просто воды, но почему-то не хотелось ничего от него принимать. Тем более воду.

Как мне показалось, такой ответ Перри не устроил, и недовольно поморщившись, он вновь сел в кресло.

— И когда все стало по-другому? — спросил он.

— Когда между вами все кончилось.

Он помолчал задумчиво глядя в пол, затем горько усмехнулся и сказал:

— Но ведь это была исключительно ее инициатива. Она мне сказала, что отношения отвлекают ее от работы, от любимых занятий, от привычного образа жизни.

— В этом я и вижу главную странность, — сказал я.

— То есть? — он вскинул на меня взгляд.

— Говорить о тебе, как о лучшем человеке во всем мире, а потом вдруг — раз и все. Это странно, — я пожал плечами.

— Что еще она рассказывала обо мне? — спросил он через несколько секунд. Взгляд его стал теперь необыкновенно пустым.

Я вновь пожал плечами, понимая, что ответ «ничего» может навести на подозрения, так же, как и ответ «да так, много чего». Я же рассчитывал не наводить его на подозрения. Во всяком случае, пока.

— Что ты гениальный криптолог, к которому спецслужбы за помощью приходят, — он не скрыл улыбки, которую можно было назвать даже приятной. — Что ты добрый, веселый и прочую женскую чепуху. Я ведь почему и пришел, Перри. Если бы я знал, что так подействовало на мою сестру, я бы тебя не потревожил. Но я не знаю. Понимаешь, Перри? Я не знаю, что сломало мою сестру, и меня это убивает. Просто убивает. Потому что я должен это знать, обязан.

Думаю, мое отчаяние в тот момент выглядело вполне убедительно, ведь наигранным его никак нельзя было назвать. В принципе, я говорил правду, просто для Перри эта правда имела совсем другой смысл. Некоторое время он внимательно смотрел мне в лицо, словно старался понять, лгу я или же нет, затем утвердительно покачал головой и ответил, вновь переведя взгляд себе под ноги.

— Я прекрасно понимаю тебя, Генри. Но, к сожалению, не могу тебе ничем помочь. В тот период времени, пока мы с Эммой были вместе, она действительно производила впечатление счастливого человека. И даже наше расставание оказалось для меня громом среди ясного неба. А что было в ее жизни потом, я не имею ни малейшего понятия, ведь мы просто перестали общаться.

Какие у меня были основания ему не доверять? Странное поведение его жены во время недавнего разговора? И все. Двусмысленные оговорки девушки, которая была похожа на человека не от мира сего — это была моя единственная путеводная нить. Понимаете, если бы я не был предвзят, если бы действительно пришел к Перри просто разделить с ним свое горе, как к последнему человеку, в которого была влюблена моя сестра, он должен был произвести на меня наилучшее впечатление. Я уверен, что на посторонних людей он всегда производил именно наилучшее впечатление. Было в нем что-то такое, что заставляло в его обществе чувствовать себя расслаблено, было в нем что-то невероятно доверительное. Но я не мог. Я хотел слышать ложь, и я ее слышал; скорее всего, просто убеждал себя во лжи.

— Ты ее хоть любил? — спросил я через несколько секунд тишины.

Перри вновь коротко усмехнулся.

— Сложно сказать наверняка. Если откровенно — еще нет. Но был на твердом пути в этом направлении. Эмма была олицетворением всего, что мне порой так нравилось в отдельных девушках, понимаешь? А тут вдруг весь этот комплект в одном человеке. Другое дело, что она меня тоже не любила и ее решение тому подтверждение. А ее слова о самом лучшем человеке — сам понимаешь, не более чем восторг поры влюбленности.

Я все думал, сказать ли ему про Элисон, тем самым настроив его против себя? Я оставил эту затею, но вовсе не потому, что боялся Перри, а потому, что выглядело бы это довольно глупо и заносчиво. Кто я такой, собственно, чтобы лезть в его жизнь, совать нос в его прошлое, а потом приходить к нему домой и намекать на то, что я склонен считать его виновником смерти моей сестры. Скорее всего, он бы просто выставил меня за дверь, и был бы прав. Перри, тем временем, во второй раз предложил мне выпить чего-либо, я вновь отказался. Еще минут десять мы вели какой-то нестройный диалог, все на тему Эммы, и когда, я почувствовал, что мне пора уходить, сказал, словно только что вспомнил:

— Ах да, Эмма еще говорила… — заметив, что он тут же напрягся и подался вперед, я сделал небольшую паузу. — Что у тебя обсессивно-компульсивное расстройство.

На секунду мне показалось, что мой ответ его разочаровал, но он тут же попытался скрыть это, и засмеялся.

— Да, есть такое.

— Не подумай ничего. Просто вспомнилось.

— Да все нормально, я спокойно отношусь к этому. В отличие от дверей, тем более, если они не заперты.

Он вновь засмеялся, и мне пришлось его в этом поддержать, чтобы не показаться невежливым. И вдруг мне стало невероятно тошно от самого себя, от всего этого разговора, от всей этой паранойи, которая привела меня к Пейджу. Все это вдруг показалось мне таким низким и недостойным, что в собственных глазах, я просто упал в грязь лицом. Понял вдруг, что вовсе я не борюсь за память о сестре, а оскверняю ее своим поведением. Что ни одно мое подозрение не подкреплено никакими фактами, кроме собственных фантазий, рождающихся в моих вечно похмельных мозгах. Ну, похожа моя сестра на его бывшую жену, ну и что? Ну и что, черт возьми?! Если у человека четко сформированный вкус на женскую внешность — это что, преступление? А может преступление — это развод? После которого бывшая жена могла найти тысячу поводов, чтобы недолюбливать его самого или женщин, с которыми он впоследствии связывал свою судьбу. Мне казалось, что Элисон боялась, что моя сестра могла знать нечто такое, что должна была знать только Элисон. И что же это? Может ребенок, которого они потеряли? Может пристрастие Элисон к наркотикам? Может извращенные сексуальные фантазии? Что угодно!!! Я чувствовал себя просто глупцом. Настоящим глупцом, который на ровном месте нашел для себя повод самоутвердиться, а вместо этого просто показал свою несостоятельность. Подобные мысли посещали меня в автомобиле, когда я ехал к Элисон, но в этот раз они были намного яснее и подействовали намного сильнее.

Когда я покидал Перри, то совершенно искренне извинился, что побеспокоил и принес такие неприятные новости. Он сказал, что все в порядке, и, кажется, в тот момент, когда он провожал меня, поигрывая связкой ключей, я заметил в его глазах, в выражении лица, мимолетное выражение торжества. Настоящий блеск победы. Но мне уже было все равно. Чувствуя себя конченым кретином, я возвращался в отель. К людям, которые для меня ничего не значили, к работе, которая для меня ничего не значила, кроме предательства самого себя. «Вот и все, чего ты заслуживаешь» — говорил я себе.

Мое вдохновенное состояние, которое вело меня к Элисон и Перри сменилось давящим чувством стыда, которое не покидало меня в течение следующих трех дней, пока мы колесили в Санта-Селину, Роан и Санлайт. Наконец после последнего концерта мы отправились не в отель, а прямиком в Каст, и в ночь на пятнадцатое августа я лег спать у себя дома. В ту же ночь мне приснился этот странный и завораживающий сон, память о котором мне до сих пор дорога.

Мне снилась спальня Перри и Элисон, именно в таком виде, в каком она представлялась мне, когда я курил и смотрел на дом Пейджа. Абсолютно голый, я лежал на той самой кровати, на груде рваного, нестиранного белья, десятки пауков внимательно рассматривали меня из своих уголков, крыса и десять ее крысят стояли на задних лапах недалеко от кровати и как по команде, одновременно, поворачивали свои головы, переводя взгляд с меня на Элисон. Как и я — совершенно голая, — она стояла возле своего мольберта, возле чистого белого листа, и сияла красотой и молодостью. Среди зловещей серости и гротеска этой комнаты, она была подобна солнечному лучу, распространявшему невероятную страсть, во всех пониманиях этого слова. Ее идеальная фигура, ее золотистая кожа, русые волосы по плечам, слегка презрительная улыбка и огонь зеленых глаз — все это было воплощением искушения. Я невероятно хотел ее, меня сжигало желание, но я понимал, что это невозможно — по каким-то необъяснимым причинам, не моральным и не физическим. Я мечтал сорваться с этой кровати, хотя бы поцеловать ее ноги, но не смел пошевелиться.

А Элисон прекрасно знала все мои мысли. Она смотрела на меня со снисходительной жалостью. «Я не могу, Генри» — шепчет она, склонив голову набок, и указывает на свою грудь. На ее груди красуется связка ключей, сквозь которую продета золотая цепочка. «Ты как стена в подвале» — говорит она. Крысы смотрят на меня, словно ждут шага с моей стороны, а я по-прежнему не могу найти в себе силы и смелости пошевелиться, или сказать что-нибудь. Просто горю от невероятного желания, горю огнем, под насмешливым взглядом королевы. Она взмахивает волосами и звонко смеется, после чего делает шаг в мою сторону. Крысы напрягаются, пауки начинают скрести лапами по стенам. Элисон делает еще шаг, ее ноги касаются моих ног, и судорога пробегает по всему моему телу. Она уже не смеется, лишь обольстительно улыбается, облизывает губы, и медленными кошачьими движениями взбирается на кровать. На меня. Сердце мое готово выскочить из груди, когда она приближает ко мне свое лицо, когда ее волосы нежно касаются моего живота, груди. Ее тело излучает сладострастное тепло, но когда ключи на цепочке касаются моей груди, меня пронизывает ледяной холод. Крысы начинают неровно пищать, не сводя с нас глаз, пауки интенсивнее скребут стены. «Ты как стена, Генри, — шепчет Элисон над самым моим лицом. — Стоишь на своем, и готов стоять так годами». Тут она начинает легкими прикосновениями целовать меня в грудь, медленно опускаясь ниже и ниже. Крысы верещат, пауки скребут, а я задыхаюсь. Задыхаюсь от счастья и наслаждения, предчувствуя тот момент, когда губы ее коснутся моего члена. И когда это должно было случиться, когда я был в шаге от неземной эйфории, когда крысы надрывали глотки, а пауки стирали в кровь свои лапы, Элисон подняла на меня взгляд и повторила: «Готов стоять годами». Тут она резко встает с кровати и подходит к мольберту. Крысы и пауки замолкают. «Встань и подойди к мольберту» — приказывает мне Элисон, и я безропотно повинуюсь. «Я хочу написать твой портрет» — Элисон указывает мне встать у стены за мольбертом, затем берет кисть, которая лежала на маленькой подставке рядом с мольбертом, окунает ее в баночку с краской и начинает быстрыми отрывистыми движениями водить по листу. «А теперь посмотри, как ты отлично вышел» — говорит она мне спустя полминуты. Она не улыбается и не насмехается, она крайне сосредоточена. Я подхожу к ней, смотрю на лист и вижу, что он расчерчен серой краской, напоминающей раствор, на ряды камней, соединенных в стену. Меня прошибает холодный пот, я вновь смотрю на Элисон. Крысы и пауки застыли в ожидании. «Смотри внимательно, Генри, — говорит Элисон. — Смотри на себя». Я повинуюсь, а она тем временем снимает с себя связку ключей и протягивает мне. «Возьми их» — Элисон обжигает меня взволнованным взглядом, я вижу, что она начинает чаще и тяжелее дышать. Я смотрю в ее горящие глаза, а она говорит мне дрожащим голосом: «Ты как стена в подвале. Но это должно помочь». Я дрожу, смотрю на Элисон, и чувствую необоснованный ужас в душе. По ее левой щеке бежит слеза. «Помоги мне» — шепчет она. Крысы и пауки приходят в неистовство: дьявольские визги и отвратительный скрежет по бетону.

Помню, я проснулся только с одной мыслью: как бы трахнуть Элисон. Никакие стены в тот момент меня не интересовали. А потому, я отправился в ванную, где провел несколько минут за не самым респектабельным занятием, вспоминая обнаженную художницу, после чего вернулся в комнату, выкурил сигарету у открытого окна и вновь лег в постель. На следующий день — это была суббота, — я почти не вспоминал ни об этом сне, ни об Элисон Пейдж. Настроение у меня было весьма хреновое, я не знал чем заняться и куда себя деть. Ближе к вечеру часа четыре я провел с истинным наслаждением, пока подменял Дэйва Ломбардо в составе группы «Slayer», которая в тот вечер играла концерт в моем гараже. Я умею играть не только джаз. Музыка меня освежила, но ненадолго, и стоило мне выйти из процесса, как вновь на меня накатила хандра. Помню, мать в тот вечер вновь плакала. Я вновь пил. Как я уснул, не помню.

Сон повторился. Со мной такое было впервые и до сих пор, спустя год, больше не повторялось. Правда, в этот раз впечатление он произвел совершенно другое. Я проснулся и разрыдался. Ну, не то чтобы я прямо в истерике бился, но слезы текли. А с ними и соответствующие мысли и воспоминания. Я включил ночник, и достал из-под кровати коробку с некоторыми личными вещами Эммы. Когда я привез ее вещи из квартиры, в которой она умерла, наверное, уже тогда я предчувствовал, что у меня будет подобная ночь, а потому одну из коробок отнес к себе в комнату и задвинул ее под кровать. Как оказалось, не зря. И вот, я сидел со слезами на глазах и держал в руках фотографию в деревянной рамке, на которой я надрываюсь за установкой, во время одного из своих концертов. Ее смартфон, который у меня не хватило совести продать. Тетрадь с какими-то заметками в форме журнала — явно что-то связанное с работой. Водительское удостоверение; ее Тойоту Короллу, кстати, я тоже так и не продал, и правильно сделал — позднее ей нашелся подходящий владелец. Какой-то помятый блокнот с чистыми листами, который я не глядя положил на тумбочку у кровати, когда увидел в коробке ту самую чашку, в которой остывал ее предсмертный кофе. Наверное, минуты две или три, я смотрел на эту чашку, не осмеливаясь взять ее в руки, и чувствуя новую волну боли, после чего сложил все ее вещи обратно, забыв только о чистом блокноте, задвинул коробку на прежнее место, покурил и лег спать дальше. Блокнот я заметил вновь только утром в воскресенье, хотел вернуть его на место, но поленился, и решил сделать это вечером. Воскресенье прошло у меня подобно предыдущему дню, и, как мне помнится, ни об Элисон, ни о Перри, я тогда не вспоминал. Когда ложился спать, решил, что блокнот верну на место утром. Элисон в ту ночь мне больше не снилась — видимо, даже собственное подсознание смирилось с тем, что я дурак, и перестало возлагать на меня какие-либо надежды.

Когда я проснулся в понедельник и увидел блокнот на тумбочке, разумеется, я решил вернуть его на место уже вечером. Алиса, прости меня. С другой стороны, я мог вообще не залезть в эту коробку и не наткнуться на этот блокнот. В любом случае, в очередной раз, он пролежал до вечера рядом с моей подушкой, пока я целый день возился со смесителем в ванной, которому приспичило сломаться именно в тот понедельник. А примерно в половине десятого вечера, когда я вновь вошел в спальню, таща с собой два литра вина, я все-таки решился на столь ответственный шаг, вынул из-под кровати коробку, взял с тумбочки блокнот, и перед тем как положить его на прежнее место движением большого пальца пролистнул все его страницы. Тут я и заметил, что чистыми у него были только первые десять или пятнадцать листов. Затем начинались листы, сплошь исписанные рукой Эммы — неровным и очень хаотичным почерком, словно писала она либо в истерике, либо пьяная, либо еще что-то в этом роде.

Разумеется, это был ее дневник, в котором она описала свое состояние в течение одиннадцати апрельских дней. Который я читал сидя на своей кровати и чувствуя, как все во мне шевелится, переворачивается, берет разбег и стремится к единому центру, находящемуся где-то в области желудка. «Ты как стена в подвале» — вспоминались мне слова Элисон, которые теперь, вместе с другими ее метафорами на тему стен, приобретали совершенно ясный смысл. Так вот чего ты боялась, Элисон. Рассказала ли моя сестра кому-то об этой Стене, или же унесла свою тайну на тот свет?

Через десять минут после того, как я прочел ее последнюю запись, датируемую двадцать восьмым апреля, я уже мчал прочь из города, горя желанием засунуть этот блокнот Перри в пасть и заставить его сожрать. Я чувствовал испепеляющую ненависть, но при этом мозг мой соображал ясно и четко. Могу даже сказать, что в некоторой степени я собой гордился, потому что, в итоге, оказался прав. Тайна была. Внутренний перелом моя сестра получила именно благодаря этому маньяку, который сумел одновременно довести ее до смерти, и остаться в ее сердце лучшим из людей. В то время, пока я мчал по мокрому шоссе из Каста в Санторин, вдоль северного берега Ситары, злость во мне закипала сильнее и сильнее, и я не сомневался, что утолить ее может только жестокость. Вроде бы, я действительно хотел убить его — так мне помнится. Что я думал о Стене? Ведь я уже понимал, что в его подвале стоит некий артефакт, который смог заставить мою сестру принять отчаяние как неизбежность. Если честно, сама по себе Стена в то время меня практически не волновала, мне, по сути, было и не особо интересно, что она собой представляет, хоть я не сомневался, что в эту ночь увижу перед собой то, что Перри заставил увидеть Эмму. Но даже мысли не допускал, что увиденное сможет что-то во мне пошатнуть. Главным моим приоритетом все же была физическая расправа над Пейджем, и за те полчаса, которые ушли у меня на преодоление расстояния до Санторина, приоритет этот не сдал своих позиций. Вряд ли я был в состоянии аффекта, потому что помню все прекрасно, да и соображал, повторю, вполне четко. Да и посторонние мысли, которые в то время отвлекали мое внимание, говорят против состояния измененного сознания.

Помню, как въехал в Санторин с севера и по улице Гектора Берлиоза двинулся к площади Достоевского. Помню, как сравнил планировку столицы с двумя огромными паутинами, одна из которых расползалась от площади Достоевского на северном берегу, а вторая от площади Шопенгауэра на южном берегу; центры этих паутин соединялись проспектом Макса Планка, проходящим через центральный мост. Помню, что приблизившись к площади Достоевского, обратил внимание на указатель в сторону улицы Ренуара, которая вела в Старый город. Подумал, что Старый город ведь и должен находиться в самом центре города, как в Арстаде или Касте; но в Санторине с процессом застройки исторический район значительно оттеснился к востоку, а географическим центром являлась теперь площадь Достоевского. Помню даже, как расстроился, увидев в пачке последнюю сигарету, и посетовал, что не получится покурить после завершения своей миссии. Помню, как, уже приближаясь по улице Ренуара к Старому городу, только на секунду предположил, что окончится все не в мою пользу — например, Перри выхватит пистолет. Эту мысль я тут же отбросил, но момент сомнения показался мне плохим сигналом. Когда въехал в узкие улочки Старого города, пришлось скинуть скорость и два раза свернув, проехать пять или шесть кварталов едва ли быстрее пешехода. Затем свернул на относительно длинную и в тот момент пустую улицу Жорж Санд, вновь разогнался, и чуть не сбил какого-то парня, вдруг возникшего на дороге. Думаю, все могло кончиться довольно плачевно, если бы он вовремя не отпрянул. Ну, а я уже через несколько секунд, свернул на заветную улицу Иоганнеса Брамса, которая вела из Старого города далее на восток, вновь скинул скорость, чтобы не привлекать внимания соседей и припарковался между домом Перри и домом под номером двадцать три.

В окнах второго этажа горел свет. Еще минуту я просидел в машине, наблюдая, не приоткроется ли занавеска в одном из двух окон, не заподозрит ли Перри чего недоброго, увидев незнакомую машину. Когда же я направлялся к двери его дома, вновь моими мыслями правила только Эмма, и представление о том, как она сутки просидела в темном подвале. Меня не интересовали никакие оправдания, не утешали слова сестры, которыми она пыталась облагородить Перри. В моих глазах он — совершенно оправданно — был маньяком, настоящим психопатом, совершившим преступление, за которое ему теперь придется ответить. Чувствуя, что готов взорваться от адреналина, я нажимал на кнопку звонка и прислушивался к тишине за дверью. Думаю, он бесшумно спустился уже после первого сигнала и, увидев меня в глазок на освещенном крыльце, старался придумать, как ему поступить. Даже не представляю, что должно было твориться в его мозгах, ведь, как я думаю, он сразу понял, что визит мой не сулит ничего хорошего и вся его затея теперь находится под угрозой срыва. До сих пор не понимаю, почему он не взял с собой пистолет? Я позвонил во второй раз. Моя правая рука все крепче сжималась в кулак. В этот момент в гостиной зажегся свет. Щелкнул замок, входная дверь открылась на расстояние дверной цепочки, и я увидел встревоженное лицо Перри.

— Генри, что случилось? — спросил он, стараясь выглядеть непринужденно.

В первый момент мне хотелось рвануть дверь на себя, вырвать цепочку и попытаться первым же ударом сбить его с ног.

— Я кое-что нашел, — вместо этого ответил я звенящим от напряжения голосом, и достал из заднего кармана джинсов блокнот.

— Что это? — в его глазах я увидел страх, от которого почувствовал прилив сил.

— Ее дневник. Тебе будет интересно.

Перри сглотнул.

— Почему? — неуверенно спросил он.

— Потому что у тебя два варианта, Перри. Либо ты мне все объяснишь сейчас же, либо я вызываю полицию. Тоже, сейчас же.

Несколько секунд он смотрел мне в глаза, и я видел, что он в отчаянии.

— Генри, только без глупостей. Дай мне сначала сказать.

— Хорошо, — кивнул я.

Но стоило ему снять цепочку и открыть дверь шире, как мой правый кулак в тот же момент отправился ему в челюсть. Перри влетел в гостиную, упал, но тут же поднялся. Я ворвался следом, отбросил блокнот в сторону, захлопнул за собой дверь и горя жаждой разрушения, поспешил продолжить начатое.

— Стой! — воскликнул он, выставив вперед руки. — Давай поговорим…

Он не успел закончить, потому что ему пришлось увернуться от моего второго удара, что у него с успехом получилось. Мой кулак рассек воздух над головой Перри, а он обхватил меня за пояс, и опрокинул на невысокий столик, что стоял между креслами, на которых мы сидели во время моего первого визита. Столик этот хрустнул и переломился под тяжестью двух тел, я почувствовал острую боль в спине, но успел выбросить правую руку в направлении лица Перри. Он хотел вцепиться мне в горло, но когда перехватывал мою руку, его повело немного в сторону, чего мне хватило, чтобы выскользнуть из-под него, и, вскакивая на ноги, ударить коленом в голову. Удар получился несильным, Перри не утратил координацию движений, и когда я, в свою очередь, хотел навалиться на него сверху, он дважды перевернулся по полу, затем вскочил на ноги и сделал два шага назад, в сторону входной двери. Лицо его было искажено в гримасе первородной ярости, из рассеченной брови вдоль левого виска сочилась кровь, глаза горели огнем расправы, и я понял, что разговаривать Перри больше не хочет. Понял, что если я не одержу победу, мне не жить. Клянусь, он бы убил меня. Из горла его вырвался сдавленный хрип, и не успел я опомниться, как он уже летел на меня, готовый разорвать в клочья. Я не смог увернуться от его прыжка, от столкновения отлетел на несколько метров, и, падая, ударился затылком о первую ступень лестницы на второй этаж. Перед глазами вспыхнули зеленые молнии, и в тот же момент левый бок пронзила острая, но отрезвляющая, боль от сильного удара ногой. Когда способность видеть вернулась после секундного отсутствия, я увидел, что в лицо мне летит стопа Перри — еще мгновение и нос мой превратился бы в фарш. Я успел отвернуть голову, и нога Перри со всей силы приземлилась на паркет; в тот же момент я схватил его за левую, опорную ногу, с силой рванул и он повалился на ступени. Переоценив свои возможности, я со спины обхватил его локтем за горло и попытался придушить, но Перри всем весом подался назад, вновь зарычал, и воткнул меня спиной в комод, который преградил нам дорогу. От очередной вспышки боли в уже травмированной спине, я ослабил хватку, Перри резко развернулся, ударил меня кулаком под дых, после чего схватил за волосы и с размаху обрушил мою голову об свое колено. Следующее, что я помню, это как он сидит на мне сверху и душит. На его окровавленном лице был написан восторг убийцы, азарт маньяка, одержавшего верх над жертвой, которая на несколько мгновений вышла из-под контроля, но успела потрепать нервы. Я уже задыхался, перед глазами темнело, из последних сил пытался схватить Перри за горло, но тщетно, потому что он плотно вдавил голову в плечи. И тут я увидел, что из кармана его джинсов торчит связка ключей. Не помню, почему я решил, что это должно помочь, но я схватил эти ключи и швырнул их в сторону входной двери.

— Нет! — воскликнул Перри, и выражение маниакального наслаждения убийством на его лице сменилось страхом. Я уверен, что это было неосознанным психологическим порывом; держать ключи при себе было у него на уровне инстинкта, в тот момент он не понимал, что проще сначала покончить со мной, а потом вернуть себе ключи.

Вместо этого он выпустил мою шею, и на четвереньках, как собака, бросился за связкой, допустив самую страшную свою ошибку. Я понимал, что это мой последний шанс, и если я не встану сейчас же, то для меня в этой жизни будет все кончено. Ноги едва послушались, голова кружилась, хватка рук показалась мне невероятно слабой, когда я схватил комод, рядом с которым едва не умер, и со всей оставшейся силой обрушил его на Перри. Он уже схватил свои ключи и был готов выпрямиться, но удар, который основной массой пришелся в область затылка, заставил его растянуться на полу во весь рост. Он издал стон и попытался подняться, но в тот же момент я занес ногу и подошвой кроссовка припечатал его лоб к паркету. Перри перестал двигаться. Несколько секунд я восстанавливал дыхание, затем поднял комод, ногой перевернул Перри на спину и взял из его онемевшей руки связку с одиннадцатью ключами.

Перри дышал, но я не помню, обрадовало меня это или нет. Времени у меня было мало. Еще в прошлый раз я заметил дверь под лестницей, и допустил, что там находится что-то вроде кладовки. Дверь в нее была заперта, но через минуту судорожных попыток один из ключей подошел к замку, дверь поддалась, и моя догадка подтвердилась. То, что мне было нужно — клейкую металлизированную ленту я заметил сразу, даже не включив в кладовке свет — она лежала на полке самодельного деревянного стеллажа прямо напротив двери. Схватив ленту, я вернулся к Перри, вновь перевернул его на живот, крепко связал за спиной руки, для лучшей надежности привязал их еще и к телу, связал ноги и заклеил рот. Это заняло у меня около трех минут, пока Перри все еще был без сознания. После этого я схватил его за ноги, заволок в ту самую кладовку — что стоило немалых усилий из-за тесноты, — и запер дверь на ключ. Замок был не самый надежный, а дверь открывалась наружу, а потому, после того, как Перри придет в себя, была большая вероятность, что он сможет выбить ее даже плечом, не освобождая руки и ноги. Потому, для уверенности я потратил еще две минуты и придвинул к двери многострадальный комод, который должен был еще ненадолго продлить его заключение.

Спина и голова разрывались от боли. Сердце было готово выпрыгнуть из груди. Дышать было больно и тяжело. Но меня ждала Стена. После того, как я увидел неадекватную реакцию Перри на связку с ключами, как он дорожит монополией на открывание и запирание дверей, я понял, что сейчас в моих руках находятся не просто ключи, а ключи от настоящего сокровища Перри Пейджа. Ключи от оружия, которым он отправил на тот свет мою сестру, и которым превратил в отшельницу свою бывшую супругу.

Найти спуск в подвал не составило труда — он был в конце коридора, который начинался напротив лестницы. Свет я не включал, потому что в упор не видел выключателей, а потому, когда спустился по ступеням к железной двери, то потратил около двух минут на поиск нужного ключа, подсвечивая себе зажигалкой. Наконец раздалось три щелчка в дверном замке, и, потянув дверь на себя, я оказался там, куда не должен был ступать не один человек. Продолжая подсвечивать зажигалкой, я обратил внимание на стену рядом с входом, и на этот раз сразу увидел выключатель. Убрал зажигалку в карман, зажег свет и в тот момент моя привычная жизнь оборвалась.

Подвал представлял собой квадратное помещение примерно в двадцать пять квадратных метров, каждая стена была около пяти метров в длину и двух метров в высоту. Стены — кроме той, что была напротив входа, — а так же потолок, были облицованы пробковой плиткой, на полу постелен ковер красного цвета. В центре этой комнаты стоял небольшой диван, на котором сидела девушка в красном платье, с завязанными черной лентой глазами и прикованными к подлокотникам руками, отчего было похоже, что она распята.

— Кто здесь? — раздался ее слабый голос.

Хоть я и понимал, что ситуация с этой девушкой крайне ненормальная, но все же, не она волновала меня в первую очередь.

А то, что смотрело на меня со стены напротив входа. А смотрела на меня Стена.

Картина в десять квадратных метров, написанная черной краской на белоснежно оштукатуренной стене. Картина хаоса, который при первом же взгляде складывался в единую, понятную даже самому глупому человеку, формулу. Формулу человеческой души.

Я отказывался верить. Стоял и смотрел на это откровение, понимал, что вот он какой — конец, и тщетно заставлял себя не верить. Понимал, что здесь окончился мой путь. Понимал: то, с чем я покину этот подвал в своей памяти, навсегда уничтожит все критерии моего мировосприятия. Это не был страх в чистом и привычном виде. Это было какое-то подобострастное падение перед величием истины. И если вы хотите знать мой ответ, вот он: мы не вытянем эту истину. Это была не истина о сотворении мира, о существовании Бога, об устройстве вселенной. Это было намного проще и сложнее одновременно. Это была истина о человеческой природе, разгадка всех наших чувств, всех порывов, всех мотивов. Дешифровка всего, на что человечество потратило так много времени. Впустую. Тысячи лет. Вся человеческая история стояла перед моими глазами, отражая мою собственную душу. Тысячи лет развития человечества оказались пустыми, ложными, ненужными. Тысячи лет по ветру, в помойку вечности, в никуда. Тысячи лет топтания на месте, тысячи лет осквернения морали. Тысячи лет, которые не значат ровным счетом ничего. Я видел всех. Каждый, из когда-либо живших в этом мире людей смотрел на меня со Стены. Каждый, кому только предстояло жить.

Я знаю вас всех. Вы не знаете, кто вы. Не знаете, насколько вы глубоки. Не знаете, насколько вы поверхностны в собственной глубине. И надеюсь, что никогда не узнаете.

Пар над водой, пыль на земле, дым от огня — вот чем является наше осознание самих себя относительно того, что мы в себе несем. То, что мы о себе знаем — это пар, пыль и дым. То, перед чем мы преклоняемся и ради чего живем — это пар, пыль и дым. То, во что мы превратили свое предназначение — это пар, пыль и дым. И знаете, я был бы рад жить с таким знанием и дальше.

Потому что по-другому жить меня не учили. Жить рядом с истиной меня не учили. Как не учили этому Элисон, как не учили Эмму.

Всего за три минуты, пока я стоял парализованный и очарованный Стеной, я увидел всех людей, чьи мотивы когда-то хотел понять. Христос, Мухаммед, Наполеон, Гитлер, Караваджо, Моцарт, Джек Потрошитель, Чарльз Мэнсон — я видел их насквозь. Я видел души тех, кто горел в огне, кто умирал от пыток, кто умирал от голода, кто умирал от ужасов войны, кто отходил в мир иной из лагерей смерти. Я видел тех, кто блаженствовал на земле и умирал во сне на сотом году жизни, кто оставлял людям интеллектуальное наследие, кто уходил, до конца исполнив свой долг. Я видел любимых и ненавистных, преданных и верных, великих и ничтожных. Я видел тех, кто ратовал за прощение, вонзая нож в спину родного брата, я видел тех, кто клялся в любви, насилуя любовь. Я видел тех, кто умер безвестным, потому что был слишком высок в своем добре для наших почестей. Я видел тех, кто выигрывал войны без единого выстрела и никогда не просил за это наград. И во всех них я видел себя. Как царя, у которого был шанс все исправить, и который этим шансом не воспользовался. Я видел себя, потому что ничем не отличался от всех, кто умер, кто живет, кто будет рожден. Я видел универсальную формулу человеческой души, обмануть которую не было ни единого шанса.

Девушка, распятая на диване, продолжала что-то шептать, а я все не мог пошевелиться. Преклоняясь перед этим ужасом и красотой истины, я понимал, что должен уничтожить этот симбиоз рая и ада, нашедший себе пристанище в подвале обычного дома. Никто больше не должен видеть это, никто не должен знать. Никто не должен знать, кто он такой на самом деле. Жизнь невозможна с этим знанием.

— Это невозможно, — прошептал я и бросился вверх по лестнице.

Выскочил из дома, добежал до машины и схватил из багажника два баллона автомобильной краски черного цвета, которые купил еще месяца два назад, чтобы освежить цвет автомобиля. Когда я возвращался в подвал, то обратил внимание, что Перри все еще не подает признаков жизни. Я ненавидел его всеми фибрами души. Вместе со Стеной, которой было суждено погибнуть от моей руки, мне хотелось, чтобы от моей руки погиб и ее творец. Несмотря на то, что я восхищался его гениальностью, я понимал, что такому гению не место среди людей. Что меня удержало от этого греха — трусость, спешка или ощущение собственной недостойности, чтобы стать палачом этого человека, я не знаю. Но знаю, что прошло уже больше года с тех событий, а я до сих пор чувствую к Перри те самые чувства: безграничное восхищение и ненависть. Поверьте, без следа зависти.

Когда я вернулся в подвал, то увидел, что Алиса бьется в истерике, пытаясь любыми способами снять с глаз повязку — изгибалась, в попытках дотянуться головой до пальцев рук, одна из которых была окровавлена, пыталась достать коленями до лица, скребла висками по спинке дивана. Только тут, я понял, что когда-то, скорее всего, в подобной ситуации находилась и моя сестра, подскочил к ней, схватил за плечи и принялся успокаивать.

— Нет! Нет, нет, нет, пожалуйста, успокойся. Умоляю тебя. Я не причиню тебе вреда, я здесь, чтобы спасти тебя. Только потерпи. Ты не должна видеть того, что смотрит на тебя, пойми. Прошу тебя, поверь мне! Ты не должна видеть этого. Несколько минут и все закончится, хорошо?

— Кто вы?

— Меня зовут Генри Харпер, — сказал я, стараясь успокоить и самого себя, и замечая очевидное внешнее сходство девушки и с моей сестрой, и с Элисон Пейдж. — Я брат Эммы Харпер, девушки, которую Перри Пейдж довел до смерти похожим способом. Как тебя зовут?

— Алиса, — ответила она дрожащим голосом, но биться в истерике перестала.

— Отлично, Алиса. Тебе придется несколько минут посидеть смирно, и мы покинем этот подвал раз и навсегда. Договорились?

Алиса кивнула. Я отметил последовательность Перри в плане цвета волос его жертв: у Элисон были светлые волосы, у Эммы каштановые, у Алисы черные.

— Что там? На стене? — спросила она, когда я встал, взял первый баллон, встряхнул его и приготовился вершить праведный вандализм.

— Шизофренический кошмар, — ответил я и выпустил на стену струю черной краски.

Метр за метром я уничтожал величайшее чудо света, впадая в экстаз отчаяния. Никогда больше я не испытывал подобного чувства, и думаю, больше никогда его не испытаю. Чувство болезненного восторга, осознание того, что столь низменный человек как я, избран вершить приговор над столь возвышенным произведением человеческого труда. Но был ли он человеческим? Чернота, которую распространяли мои руки, безвозвратно скрывала величайшее откровение, которое, возможно, нашептал Перри сам Бог, возможно, сам Дьявол. И я ловил взглядом последние картины Стены и понимал, что делаю то, что уже тысячи лет делает человечество: скрывал глубину своего сознания тонким слоем черноты. Я думал, что не произнес ни слова, но Алиса уверяет, что я все время взывал к самому Господу; шепотом, но молился.

Через пять минут на месте Стены была просто черная стена. После завершения своей расправы, я начал чувствовать, что близок к нервному срыву, в голове начинался настоящий вихрь, и мне казалось, что в здравом уме я доживаю последние минуты. Помню, как освободил руки Алисы, воспользовавшись для этого самым маленьким ключом на связке, как мы шли через гостиную, где очнувшийся Перри ломился из кладовки, как я подобрал в углу дневник Эммы, как бросил на его место связку ключей, как мы бежали к моей машине.

— Сможешь сесть за руль? — спросил я, понимая, что сам не в силах этого сделать.

— Смогу, — ответила Алиса.

Потом все было словно в дымке. Мы приехали в незнакомый мне дом к незнакомым мне людям, которыми оказались Мик и Летиция. Помню, как все они громко кричали, обсуждали все случившееся, а я сидел в кресле, закрыв лицо руками, умоляя их замолчать, и дрожа от страха сумасшествия. Помню, как они собирались вызывать полицию, а я умолял их не делать этого, повторяя: «Вы понятия не имеете, что это за человек». Помню, как Мик предложил мне рюмку коньяка, как Летиция все же позвонила в полицию. Помню, как они пытались удержать меня, просили не делать глупостей, а я, грубо послав их всех к черту, покинул их общество, сел в машину и поехал. Не знаю, каким чудом я не попал в аварию; едва помню, как выезжал из города с юго-западной стороны по улице Дидро. Помню, как немного пришел в себя, когда увидел, что еду среди пустых полей, и тогда я прижался к обочине и заглушил мотор. Вышел, прошел вглубь поля на двести или триста метров и лег спиной прямо на мокрую от дождя траву. Надо мной было звездное небо, и я желал пропитаться насквозь этой привычной, такой нежной, красотой.

СЕНТЯБРЬ 2015

Рассказывает Джеймс Холл

Я помню ту августовскую ночь. Эти душераздирающие крики и звуки погрома, которые заставили меня и мою супругу вскочить с постели. Выглянув в окно спальни, мы с ужасом увидели, что творилось в гостиной дома напротив: Перри Пейдж с окровавленным лицом, сотрясая воздух истошными воплями, носился из угла в угол, и крушил все, что попадалось ему под руку. Падал на пол, неподвижно лежал несколько секунд, затем вскакивал на ноги и продолжал превращать свою гостиную в руины. Люди выглядывали из окон соседних домов, кто-то выходил на дорогу, но подойти к дому, а уж тем более, войти в дом, никто не решался.

— Что случилось? — крикнул я в открытое окно соседу, который вышел на крыльцо.

— Да кто его знает? Жена уже позвонила в экстренную службу, но помогут ли они?

— Должны справиться, — ответил я.

Наверное, больше всего мы боялись, как бы Перри не причинил себе непоправимого вреда. Но был еще другой страх — иррациональный. Как будто призрак человеческого бешенства носился по всей улице и дразнил нас — свидетелей этой катастрофы — своим могуществом. Находясь в собственном доме, в безопасности, ни я, ни моя жена, не чувствовали этой безопасности, пока совсем рядом в приступе психоза бился человек, с виду совершенно утративший свое человеческое обличье. Это была живая постановка самого ужасающего спектакля, призванная показать, до чего может дойти умный, воспитанный и уважаемый человек. Особо жутко стало, когда Перри помчался наверх, где окна были занавешены, и принялся громить одну из комнат второго этажа. Через несколько секунд, после звонкого удара, там потух свет — вероятно, он разбил люстру, — после чего его вопли и исступленное неистовство погрузились во тьму, отчего стали еще более зловещими.

Врачи и полицейские прибыли минут через десять, сработали они довольно оперативно, и через две минуты все стихло. Еще через пять минут, мы и другие соседи увидели, как Перри выносят из дому, привязанного к носилкам, и грузят в карету скорой помощи. Один полицейский остался караулить дом до дальнейшего выяснения обстоятельств, и еще около часа на нашей улице продолжался ажиотаж — люди подходили к дому Пейджа, разговаривали с полицейским, делились впечатлениями, причитали, разводили руками, и наконец совершенно сбитые с толку уходили в свои дома.

На тот момент мне было шестьдесят четыре года. Я помню Перри с шестилетнего возраста, когда после гибели родителей, он рос в доме своего деда. В моей памяти он остался воспитанным, умным, обходительным парнем, с которым было легко найти общий язык. Он был прекрасным соседом — только попроси, он всегда был готов прийти на помощь: что-то перенести, помочь собрать, отремонтировать. Никогда я не слышал из его дома даже просто разговора на повышенных тонах, не говоря уже о криках. Я прекрасно помню его первую жену Элисон — милую юную девушку, которая в наших глазах, как нельзя лучше подходила на роль жены Перри. Спросите кого угодно на всей улице, и все подтвердят вам мои слова: Перри Пейдж был образцовым молодым человеком, с авторитетом научного специалиста, и даже его развод с Элисон лишь слегка омрачил, но никак не уничтожил, этот портрет.

Все это я рассказывал и полицейским, которые на следующий день опрашивали соседей Пейджа. Как выяснилось, был повод и для уголовного преследования: его последняя подруга той же ночью обратилась в полицию с заявлением о том, что Перри запер ее в подвале своего дома. Я помню и эту девушку, помню и предыдущую — Эмму; но не мое дело, что происходило в их с Перри личных отношениях. Как бы там ни было, уже через три дня, когда всем было известно, что Перри находится в психиатрической больнице Санторина в тяжелом состоянии, поползли слухи, что девушка эта — Алиса Андерсен — отказалась от своих показаний, сославшись на недоразумение.

Главным источником всех слухов — большей частью абсолютно достоверных, — была Джулия Сандерс — одинокая семидесятилетняя вдова из тридцать второго дома, наше местное справочное бюро по поводу любых происшествий на нашей улице. Именно она взяла на себя формальную обязанность присматривать за домом Перри в его отсутствие, и именно она не ленилась три раза в неделю ездить к нему в больницу. Первое время ее, разумеется, даже близко не допускали к Перри, пока состояние его было критическим, но ближе к концу августа, счастливая Джулия наведалась, наверное, ко всем соседям, с радостной новостью, что Перри идет на поправку, что она его видела и даже немного с ним поговорила. Из ее слов следовало, что Перри выглядит таким же, каким мы все его привыкли видеть, только сильно осунулся и похудел.

Общими усилиями, в свободное время, я и многие другие жители нашей улицы, навели в его доме порядок, насколько это было возможно. Отремонтировали то, что ремонту подлежало, а то, что следовало бы выкинуть, снесли пока в подвал. Всем нам хотелось сделать для него что-нибудь полезное, как-нибудь скрасить его возвращение из столь неприятного заведения. Все мы были на его стороне, и слухи о размолвке со своей подругой, после которой у него и случился нервный срыв, лишь добавляли нам сострадания в его пользу.

Перри вернулся домой третьего сентября. Он не боялся показываться на глаза, а наоборот, первым делом нанес визиты вежливости большинству соседей, в том числе и мне с женой. Извинялся за доставленные неудобства, горячо благодарил за участие, выглядел хоть и очень уставшим, но при этом оптимистично настроенным. Все старался перевести в шутку, говорил о хроническом переутомлении, сожалел, что напугал свою девушку и подобное в том же духе. Помню, в тот день в его окнах свет горел до поздней ночи, и я видел, что он занят тем, что доводит до ума наши начинания: приводит в порядок свой дом.

Думаю, уже на следующий день все случившееся с Перри в конце августа воспринималось нами — его соседями, — как неприятное недоразумение, оставшееся лишь неприятным воспоминанием. Жизнь на нашей улице, казалось, вошла в привычное русло. Четвертого сентября, как и в предыдущий вечер, Перри до позднего вечера реставрировал свое жилище; даже заходил ко мне, чтобы попросить на полчаса перфоратор. Когда он его возвращал, я видел Перри Пейджа в последний раз.

В ту ночь, на пятое сентября, мне снилось, что я задыхаюсь от угарного газа во время пожара на деревообрабатывающей фабрике, на которой я трудился сорок лет до выхода на пенсию. Вокруг хаос, паника, огонь и крики: «Пожар!» Даже, когда я открыл глаза, то не сразу сообразил, что крики эти звучат наяву, что дым врывается сквозь открытое окно моей спальни, что за окном этим светло, как днем. Вскочив с постели, я увидел, что дом Пейджа полыхает, как гигантский факел и спасти его уже нет никаких шансов. Огонь разбушевался за считанные минуты — вероятно, Перри в буквальном смысле залил его бензином и создал сразу несколько очагов возгорания. Когда мы с женой выскочили на улицу и услышали рев сирен пожарных машин, в тот же момент до нас донесся звук, похожий на выстрел. Перри погиб не в огне. После поджога, он вышел на задний двор, и, удостоверившись, что дело сделано, выстрелил себе в висок. Дом же сгорел дотла. Обрушились даже стены подвала.

Похороны организовывали всей улицей. Никто не оставался равнодушным. В моей памяти, как и в памяти остальных соседей, остались только хорошие воспоминания об этом парне. Понимаете, при жизни Перри производил впечатление человека незаурядного, и с самого детства, с момента смерти его родителей этот парень нес в себе внутреннюю трагедию, которая при близком знакомстве или длительном наблюдении давала о себе знать. И я думаю, что все мы, хоть старались об этом не говорить, где-то в глубине души понимали, что подобный конец не кажется нам чем-то совсем уж неожиданным. Да, трагедия, но трагедия словно запланированная. Неизбежная.

Прощание с его телом в закрытом гробу (после выстрела в упор от головы человека мало что остается) было тихим, немногословным и малолюдным — собралось около двадцати человек. В последний путь его провожали во вторник, восьмого сентября. На похоронах я видел и Элисон, и Алису. Помню, меня поразила совершенная опустошенность, которая читалась на лицах обеих девушек, особенно ярко в случае Элисон. И я помню, как она прошептала, кладя на его могилу два цветка:

— Я прощаюсь не с человеком. Я прощаюсь с человечеством.

Рассказывает Элисон Пейдж

Я сидела в центральном парке, на парапете фонтана, и читала «Американскую трагедию» Драйзера, когда молодой, симпатичный парень, проходивший мимо, неловким движением задел мое плечо; книга выскользнула из моих рук, стукнулась о парапет и полетела в бассейн фонтана. Я по природе человек не конфликтный — ссоры, даже мелкие, забирают у меня очень много энергии, — поэтому я всегда стараюсь сгладить острые углы, и в тот момент я лишь разочарованно улыбалась, переводя взгляд с молодого человека на плавающую в воде книгу. А у него на лице была написана прямо таки детская растерянность; просто невозможно было, глядя на него, не то, чтобы закричать, а даже просто разозлиться. Помню, губы его задрожали, он, наверное, хотел что-то сказать, но мне показалось, что он быстрее заплачет, чем вымолвит хоть слово. Тут же, не снимая кроссовок, он прыгнул в воду, промочил джинсы по колено и достал мою книгу, не понимая даже, что от нее уже никакого толку. Ну, а потом… извинения, разговор, смех, кофе, прогулка, поцелуй. Не хочу говорить о методах его обольщения, Алиса уже сделала это доступнее, чем смогла бы сделать я. Она вот, например, упоминала о странном чувстве покоя, который умел создавать Перри, а я все не могла толком сообразить, что же это было такое? Чем были те ощущения, которыми в свое время Перри меня так пленил? Оказывается, это был покой. А я, знаете, никогда в жизни не была спокойна. Я всегда была в состоянии какой-то внутренней войны. Я постоянно чувствовала моральное напряжение. Постоянно. Я даже не могла объяснить его, потому что отношения с родителями у меня были превосходные, они во мне души не чаяли. Но война внутри меня была. Думаю, рассуждения о конфликте творческой личности с насаждаемой родителями, проработавшими всю жизнь в органах власти, железной дисциплиной будут выглядеть слишком заурядно, да и не было никаких конфликтов. Я просто жаждала избавления, понимаете? Я мечтала о потрясении. Мечтала, например, оказаться в нищете, или в бегах, или начать употреблять наркотики. Я уставала от благополучия — оно меня изматывало, делало меня слабой и беззащитной, абсолютно зависимой от него. Мечтать-то я мечтала, но чтобы реально сбежать из дома, или подсесть на героин, разумеется, у меня не хватало ни смелости, ни безумства. А потому, все, что мне оставалось делать — это воевать на два фронта — с одной стороны противиться реальности, с другой — миру своих фантазий. Девственницей до Перри, я, конечно, не была, но и особо романтическими историями тоже не могла похвастаться, поскольку в любви находила лишь бесконечные истерики, волнения, тревоги — все, что украшает юношеские порывы души; вот только меня эти порывы невероятно тяготили и угнетали. И вдруг он. Такой уверенный в себе, такой спокойный, самостоятельный. И вот с ним-то, я впервые в жизни и ощутила настоящий покой. Моя бесконечная война вдруг закончилась, и в моей душе наступил мир.

Я влюбилась очень быстро. И не в его внешность, не в подарки, даже не в его душу. Я влюбилась в его отношение, в то, что он создавал для меня комфорт, возможно, даже в ущерб своему комфорту. Он действительно сумел внушить мне ощущение моей весомости в этом мире, он сумел убрать мусор из моей души. Понимаете, рядом с ним я наконец почувствовала столь желанную независимость от самой себя, от своих предрассудков и страхов. Я нашла смелость покинуть родительскую квартиру, нашла смелость бросить учебу, которая меня нисколько не занимала, нашла смелость заставить родных и близких не просто любить меня, но еще и уважать. И все это только благодаря Перри. Я тогда еще не открыла в себе страсти к живописи, тогда еще была увлечена идеей литературной карьеры. И Перри смог убедить меня в том, что я должна попробовать. Пусть даже не получится, но попробовать — со всей силы попробовать, — я должна. Он смог убедить меня в любви, в надежности, в будущем. Понимаете? Он смог убедить меня в будущем!

И когда двадцать первого сентября двенадцатого года, спустя месяц после знакомства, на мой двадцать первый день рождения, он сделал мне предложение, я была просто на седьмом небе. Я ответила «да» со всей искренностью, с любовью и верой! Я была счастлива. Мы расписались тридцатого сентября, без помпезности, без торжеств, платьев, костюмов, гостей (за исключением моих родителей и еще нескольких близких мне людей) и прочей чепухи.

Я обожала его дом. Просто обожала. Дом в Старом городе на тихой и спокойной улице, светлый и уютный. Мне кажется, что в душе я даже считала этот дом своим, больше чем домом Перри; во всяком случае, уверена, что любила его больше чем сам Перри. Наш маленький отдельный мир, непонятный для этого огромного мира, такой далекий от него. Меня нисколько не смущал тот факт, что у моего мужа не было друзей; у него были соседи, приятели, коллеги, но не друзья. У меня же друзей и подруг хватало, но примерно через полгода жизни с Перри, друзей, как таковых, у меня тоже больше не было. Не то, чтобы я с ними рассорилась, просто прекратила общение. Так же, как Перри «открывал» глаза Алисе на ее друзей, он, в свое время, «открыл» и мои глаза. Та завидовала моей внешности, та завидовала моим талантам, тот хотел затащить меня в постель, тот был в меня влюблен, те хотели продать меня в рабство, те на органы. И знаете, хоть я и понимала, что он преувеличивает, но совершенно не противилась тому аскетизму, к которому меня подталкивал муж. Ведь только с ним, а не с ними, я впервые в жизни почувствовала себя по-настоящему счастливой, и даже если он был не прав в широком понимании, то для меня он был прав всегда. Если он говорит, что это правильно, а это не правильно, значит, так оно и есть. Это — аксиома.

А еще я им очень гордилась. Ему тогда было всего двадцать семь лет, а он уже смог зарекомендовать себя, как настоящий профессионал в сфере криптологии и криптографии. Если он и не добился настоящего признания, то, я уверена, во многом благодаря зависти своих коллег — людей с высшим образованием, учеными степенями, положением в научном мире, и при этом с отсутствием того потенциала, каким обладал мой муж. Представьте себе никому не известного виртуозного скрипача, который приходит в оркестр, где каждый музыкант прошел тернистый путь консерватории, и поражает весь оркестр своей техникой и глубиной понимания музыки. Разумеется, его талант признают, но места в оркестре ему не найдется. Просто потому, что он не свой. Именно такая ситуация была у Перри в его сфере деятельности. В отличие от меня, он на эту тему совершенно не переживал, потому что свой кусок славы и денег все же регулярно отхватывал. Даже без внушительного наследства, оставшегося ему после деда, мы бы все равно не бедствовали, поскольку регулярно к Перри обращались за помощью частные коллекционеры, любители закулисной истории, хранители семейной документации. Кроме того, его периодически приглашали прочитать какую-нибудь лекцию, выступить на конференции, поучаствовать в форуме — как представителя альтернативного подхода к науке. И да, то, что к нему обращались из Службы государственной безопасности и разведки — это вовсе не миф, а истинная правда. Я и сама прекрасно помню тех двух мужчин, — которые были больше похожи на каких-нибудь банковских служащих, — посетивших наш дом в марте тринадцатого года. Спустя пятнадцать минут они ушли, а Перри пребывая в поистине подростковом восторге, демонстрировал мне шесть тысяч франков наличными — половина суммы в случае его успеха, или вся сумма в случае неудачи. Он говорил, что еще никогда в жизни не чувствовал такого потрясающего, просто наркотического экстаза от своей профессии, когда подписывал документ о неразглашении государственной тайны. Следующую неделю я видела его очень мало — он практически не покидал свой кабинет на втором этаже, — а когда видела, то огонь в его глазах красноречиво говорил мне, что муж мой сейчас плохо доступен для этого мира. Остальные шесть тысяч франков Перри получил, но и клятву данную государству сдержал — как я не просила, так он и не рассказал мне, какую именно услугу, связанную с шифрованием или дешифрованием он оказал властям.

Но даже это было мелочью по сравнению со Стеной. Да, я была в курсе. В отличие от Эммы или Алисы, я была полностью подготовлена к тому, что мне рано или поздно предстоит увидеть что-то действительно невероятное. Я была свидетелем процесса, хоть непосредственно в подвал он меня никогда не пускал. Но то, что с ним происходило во время работы над Стеной, его пограничное состояние между отчаянием и настоящим безумием, порой по-настоящему пугавшим меня, — все это было неотъемлемой частью нашей совместной жизни. А главное — нашего счастья. Идея создания Стены, по его словам, посетила его еще лет семь назад, когда он впервые начал страдать бессонницей и тем, что эту бессонницу сопровождало. Обсессивно-компульсивное расстройство было лишь одним из его расстройств, но единственным установленным медицинским образом. Я склонна считать, что Перри также страдал биполярно-аффективным расстройством, и даже приступами шизофрении, которая посещала его во время бессонницы. Думаю, тогда я не понимала степень важности его психического здоровья, потому что Перри воспринимался мной как пророк, как сверхчеловек, понимаете? То есть, сотни людей могли утверждать, что слышат голоса, и я бы ни на секунду не усомнилась в том, что все они больны, но если что-то подобное говорил Перри, для меня это не подлежало сомнению. Он работал над Стеной уже год до того, как мы познакомились, и мне рассказал о ней почти сразу после свадьбы. Рассказал, что в подвале он занимается особенным проектом, который до полного завершения никто не должен видеть — наверное, таким образом, он хотел обезопасить себя от моего излишнего любопытства. Мне, конечно, было очень интересно, что же это за проект, но подорвать его доверие мне не хотелось, к тому же ключи от подвала он всегда держал при себе. Непосредственно сам творческий процесс занимал около двух дней один раз в три месяца. После бессонницы наступала депрессия, продолжавшаяся четыре-пять дней, за ней следовал приступ возбуждения, и дня два Перри безвылазно — в прямом смысле, без воды и еды, — проводил в подвале.

Я любила его. Всем сердцем, всей душой. Любила даже чуть сильнее, чем могла. Он знал о любви намного больше, так что по мелочам не разменивался. В его случае, правильнее будет сказать, что он в меня верил, и вера его была в разы сильнее моей любви. Мы были действительно счастливой парой. Пока Перри не подвергался очередному удару со стороны своего сознания, у нас всегда царила идиллия. Гармония семейного счастья. Мы и детей планировали завести, но после того, как Перри закончит свой проект. Он говорил о Стене именно так — «проект». Очень важно понимать, что Перри не стремился к славе, он не собирался делать Стену достоянием общества, и не потому, что понимал неготовность людей к такой информации, а потому, что Стена являлась для него чем-то очень личным, предназначенным только ему и его самым близким людям. Он ее не фотографировал, не зарисовывал. Он писал ее на обычной стене, прекрасно понимая, что рано или поздно штукатурка начнет осыпаться. Он не рассматривал Стену как билет в вечность, она была важна ему только при условии, что она важна мне. Все, чего хотел этот человек — это то, чего хочет и каждый из вас. Он хотел быть услышанным и понятым тем человеком, которому говорил «люблю». Он хотел, чтобы его душа стала мне не просто близкой и дорогой, он хотел, чтобы его душа стала мне совершенно понятной, известной до ее последнего уголка. Он действительно мечтал стать со мной единым целым. Но я не смогла оправдать его веру. Думаю, этим я его и напугала. Думаю, именно поэтому он так поспешил и с Эммой, и с Алисой, не рассказав им о Стене заранее, не подготовив их морально. Он боялся, что они не пойдут на этот шаг, потому что моя реакция, после того, как я сделала этот шаг, стала для него настоящим ударом. А ему всего лишь хотелось иметь рядом с собой человека, который принял бы свою метаморфозу после ночи в подвале с благодарностью, с честью, с гордостью.

Помню, первое время, когда я еще не знала о том, что происходит с его сознанием в периоды бессонницы, он старался не беспокоить меня, ссылаясь на переутомление. Просто покидал спальню и проводил ночь либо в своем кабинете на втором этаже, либо в гостиной. Интересен тот факт, что перед тем, как впасть в этот комплекс «удовольствий» — бессонница, депрессия, возбуждение — иногда, он странным образом срывался на мне. Примерно, как в случае Алисы с ее изменой. Помню, как однажды Перри куда-то уехал, а я готовила ужин. Задремала и едва не устроила пожар. Весь дом пропах запахом гари, и когда он вернулся, то принялся выпытывать у меня все мельчайшие подробности по поводу этого происшествия. «Милая, ты точно это не нарочно сделала? Ты ведь не хотела сжечь дом?» — спрашивал он с неподдельной подозрительностью, и мой смех, вызванный таким вопросом, вовсе его не утешил. Весь вечер он продолжал выглядеть настороженным, следил за каждым моим движением и постоянно лукаво улыбался — словно ему удалось вывести меня на чистую воду.

Другой раз, как раз перед тем, как он рассказал мне о мотивах создания Стены, он уснул раньше меня, а я решила встать с постели и сходить на кухню — то ли воды попить, то ли перекусить. Когда перелазила через него, то на секунду остановилась и в приливе нежности провела руками по его щекам. Он тут же распахнул глаза, схватил меня за руки и с силой швырнул на кровать. «Что ты собиралась сделать? — хрипел он с выражением ужаса в глазах. — Ты хотела задушить меня? Зачем ты это делала, Эли? Ты ведь убить меня хотела, да? Убить меня хотела?» Он вскочил с постели и всю оставшуюся ночь провел в гостиной, игнорируя мои уговоры и объяснения. Вот тогда он впервые напугал меня по-настоящему. Я понятия не имела, что все это значит, откуда в нем могли появиться такие мысли. Когда же он немного протрезвел от наваждения и понял, что я действительно в замешательстве и не знаю, как вести себя с ним, то рассказал мне о том, что периодически чувствует в себе влияние чужого сознания.

После этого разговора ему стало намного легче. Когда вновь накатывала бессонница, он теперь не притворялся, что просто устал, а не стеснялся показать мне свой страх. В наступающей следом апатии не пытался выглядеть привычным образом (что, разумеется, ранее забирало немало сил), а пытался найти поддержку во мне, много говорил, советовался и просил помочь ему понять, почему и зачем с ним все это происходит.

«Это не голоса, милая, — говорил он мне, лежа на кровати, и глядя в потолок пустым взглядом. — Это внутренние состояния. Они все приходят в меня сквозь пыль веков и на несколько дней становятся частью меня, заставляя мою собственную душу забиваться в самый темный уголок моего сознания и трястись там от страха. Они заставляют чувствовать меня ими. Все! Все, кого ты не вспомнишь и не назовешь — они все были во мне. Сплетались в клубки, танцевали в дьявольских танцах, хохотали и кричали, кричали, кричали. Они заставляли меня видеть этот мир, так, как видели его они. Авель — вот самый страшный из них. Я боюсь его больше всех тиранов. Я боюсь его насмешки в адрес всего человечества. Боюсь чувствовать это превосходство, эту благодать, в которой он утопает, и словно говорит нам: „А ну, попробуй и не обломайся! Не можешь? То-то же“. Когда он врывается в меня, все сразу успокаиваются и отдают ему инициативу, даже его самовлюбленный отец. И меня начинает разрывать от страха. Я боюсь в эти моменты оставаться с тобой, но не потому, что могу причинить тебе вред — нет, я прекрасно контролирую свое поведение, а они на него не претендуют. Я боюсь смотреть на тебя так, как он заставляет смотреть, потому что мои глаза в эти моменты — это его глаза. Я боюсь чувствовать на своей голове его корону, боюсь чувствовать это надменное презрение, в которое обратилась лживая добродетель! Господи, почему так? Почему его грешный брат вызывает сострадание? Почему он — попранный и отринутый — не заставляет меня ненавидеть, а заставляет чувствовать боль! Такую боль, которую просто невозможно передать словами. Почему именно Каин заставляет смотреть на мир с надеждой, с верой в настоящее чудо? Это невыносимое ощущение. Ему никогда не дают высказаться, он даже на сотую долю не может приблизиться в своей власти к своему брату. Но когда он приходит, я исполнен истинной любви. Иуда так не умеет. Он может и кается, но любить так и не научился. А Каин заставляет любить. Эли, любимая, зачем мне это? Я не просил! Я не хочу быть, как они. Я хочу быть Перри Пейджем. Я хочу жить своей жизнью. Зачем они заставляют чувствовать меня всю эту боль и любовь веков? Я едва выдерживаю это давление. Я не хочу. Не хочу. Не хочу. Лучше бы они просто свели меня с ума, но они никогда не позволяют мне забыть, кто я такой на самом деле. Они всего лишь играют мной. Словно им больше не с кем поделиться. Как будто они обречены на одиночество в вечности, и вдруг там оказался я, и все они стремятся утолить свою жажду быть услышанными и понятыми. Но почему я? Зачем? Зачем они заставляют меня расшифровать их души?»

В те дни, когда он пропадал в подвале, разумеется, я не находила себе места. Очень волновалась, чтобы он попросту не сгорел. Не сгорел в огне своего вдохновения, потому что вдохновение это было неестественным. Знаю, что вы посчитаете меня сумасшедшей. Я и сама считаю себя сумасшедшей. Знаю, что не должна была вести себя подобным образом. Знаю, что должна была заставить Перри обратиться к психиатру и каким-нибудь образом заставить его самого сделать то, что сделал Генри. Знаю, что культивировала его сумасшествие. Но, черт возьми, было ли это сумасшествием? Смог ли бы сумасшедший сделать то, что сделал Перри? Генри говорит, что только сумасшедший и мог такое сделать, а я в этом сомневаюсь. Не знаю, правда. В любом случае, тогда он не был для меня сумасшедшим. Он был для меня великим исследователем человеческой природы, который несет в себе боль веков. Я ему верила. Я была в его абсолютной власти. Он оказывал на меня влияние настолько сильное, что мне сложно поверить сейчас, что один человек может попасть в такую зависимость от души другого человека. А что если я зависела вовсе не от его души? А от тех, кого он пускал в свою душу? Вот, что поистине страшно.

В один из мартовских вечеров он вышел из подвала после трех суток отсутствия. Он обливался потом, глаза горели лихорадочным огнем. «Я это сделал» — сказал он и рухнул на кровать. Мы договорились, что я войду в подвал в полночь пятницы, двадцать восьмого марта. Он был убежден, что двадцать четыре часа тьмы и тишины усилят эффект, создадут необходимую атмосферу для полнейшего понимания сути того универсального, понятного всем и каждому, шифра, который был изобретен им для Стены. Но он, ни в коем случае, не принуждал меня к столь радикальному посвящению, и постоянно спрашивал, действительно ли я убеждена в своей способности выдержать сутки в полной тьме и тишине. Я говорила, что я сделаю это, и собиралась это сделать. В итоге мы сошлись на том, что дверь в подвал останется незапертой, и если я почувствую, что не справляюсь, то просто позову его. Так было в моем случае. Я не знаю, почему он изменил методику в случае Алисы. В случае Эммы, похоже, тоже было не так.

В полночь двадцать девятого марта четырнадцатого года, Перри зажег в подвале свет, снял с моих глаз черную повязку, и я увидела Стену. Что было дальше, я не помню. Помню только, как проснулась уже воскресным утром от аромата кофе, открыла глаза и подумала, что все это мне приснилось. Но обмануть себя в том случае шансов не было. Перри склонился надо мной, и со всей своей нежностью посмотрел мне в глаза. Вот только я больше не могла смотреть на него как прежде. Я больше не могла его любить. Я больше не могла с ним даже разговаривать так, как разговаривала прежде. Думаю, он заметил это в моем взгляде в первую же секунду. Хотел меня поцеловать, но отстранился и в глазах его сверкнул ужас понимания. Да, все вышло не так, как он задумывал. Я не смогла принять то, что мне открылось со Стены, и вместо того, чтобы стать единым целым, мы стали двумя берегами реки отчуждения. И дальше становилось только хуже. Я видела перед собой человека, который шагнул за грань. Он видел едва ли не насекомое, не способное принять самого себя. В его глазах, ранее смотревших на меня с обожанием, теперь читалось холодное презрение. Через три недели мы развелись, и больше никогда не виделись. Я о нем часто думала, но уверена, что он обо мне даже не вспоминал.

Когда шестого сентября мне позвонила бывшая соседка Джулия Сандерс, и сообщила, что Перри больше нет в живых, а дом разрушен до основания, я была потрясена. И одновременно чувствовала, что новость эта не является для меня шокирующей. Более того, я чувствовала кое-что еще, в чем долго стыдилась признаться. Избавление. Я очень долго истязала себя вопросом: «Не этого ли ты хотела?» Генри оказался прав — мне действительно хотелось разделить с кем-то ту пустоту, которую поселила в моей душе Стена. Отсюда и разговор с Кэтрин, отсюда и непреднамеренная провокация Генри. Смерти ему я не желала, во всяком случае, в прямом смысле. Но, что касается Стены — да. Я хотела, чтобы она была уничтожена. И в глубине души, я понимала, что уничтожение Стены, скорее всего, равняется уничтожению Перри.

Боли, как таковой, от его смерти во мне не было. Была печаль, хорошие воспоминания, чувство вины за вышеназванный вопрос. Но все это меркло рядом с тем самым чувством избавления, за которое мне было очень стыдно, которое я старалась прогнать, отчего оно становилось только сильнее. И избавление это было не субъективное. Как бы цинично это не звучало, но я чувствовала, что весь мир словно выдохнул. Тот мир, в котором мы привыкли жить, который любим и красотой которого восхищаемся. Мир словно выздоровел, после того как из него исчезла Стена в ее физическом проявлении, а вместе с ней и ее автор. И как бы стыдно мне не было, я понимала, что наряду с чувством избавления, я в совершенно трезвом уме натыкаюсь на одну и ту же мысль, которая не требует аргументации. Так должно было случиться.

В Санторин меня сопровождала Кэтрин Хейз; к тому моменту у нас складывались доверительные отношения. В сумочке у меня лежала «Американская трагедия», как символ нашей с Перри встречи. Только когда мы ехали по столице, я вдруг сообразила, что не была здесь полтора года, с того самого момента, как переехала в родительский дом. Что полтора года я провела в добровольной ссылке, не видя городскую суету, не видя улыбок на лицах людей, не слыша жизнеутверждающий шум большого города. Страх, который пожирал меня все эти полтора года, страх того, что я вижу во всех этих людях, что я о них знаю, отзывался во мне фатализмом. В тот момент я наконец поняла — если этому страху суждено убить меня, если он должен раскромсать меня в клочья, то пусть так и сделает. Но скрываться в одиночестве этого страха у меня больше не было сил. Кэтрин потом говорила, что в продолжение всего пути по улицам Санторина, пока мы не приехали на кладбище, с моего лица не сходила улыбка, и пораженная таким редким зрелищем, она не решалась со мной заговорить. Думаю, она преувеличивала.

Церемония прощания осталась в моей памяти спокойным и умиротворяющим мероприятием. Люди, которые пришли проводить Перри в последний путь (в основном знакомые мне по жизни на улице Иоганнеса Брамса) своей скорбью только усиливали во мне ощущение внутренней опустошенности. Глядя на них, я понимала, что я здесь единственная, кто в полной мере понимает, что она хоронит. Наверное, потому я произнесла те слова. Идею не убить. К счастью, Стена оказалась исключением из этого правила. После смерти ее прародителя, в мире осталось только два человека, которые были посвящены в эту идею — я и Генри Харпер. Нет никаких сомнений, что так же, как и Перри мы унесем свое знание в могилу, и тогда мир станет таким же, каким был прежде. Но не раньше. Пока мы с Генри живы, жива и Стена. В узком понимании. В широком понимании она была жива с самого начала времени человечества, жива сейчас, и будет жить до последнего вздоха последнего человека. Но жить в тайне. И да, все-таки к счастью.

На похоронах Перри я познакомилась с Алисой Андерсен и ее друзьями. Тогда Алиса и рассказала мне о событиях последней ночи Стены. Подругами мы не стали, но связь периодически поддерживаем, и иногда, втайне от всех, вместе посещаем могилу Перри. И отринув скорбь и печаль, мы отправляемся в приятные воспоминания о том светлом и добром, что нашли в человеке, которому было суждено оставить в нас неизгладимый след несбывшихся женских надежд. Вспоминаем наши случайные встречи, приведшие к знакомству с ним, чувство полноты жизни, которое он в нас пробуждал. Вспоминаем, как он чувствовал, когда нужно заставить смеяться, а когда нужно разделить на двоих глоток сентиментальной грусти. Вспоминаем его манеру выражать свои чувства, исполненную кроткой решительностью и уверенной нежностью. Вспоминаем чувство покоя, которого в такой мере больше не находили нигде и ни с кем. И без лишних слов, без гордыни и без тщеславия, понимаем, что вопреки всему, Перри сумел нам внушить некое осознание своей особенности среди других женщин.

Когда мы с Кэтрин покидали кладбище, я заметила одиноко стоявший в пятистах метрах от парковки черный Фольксваген Туарег. А на обратном пути я достала «Американскую трагедию» и открыла ее на том месте, в котором три года назад мое чтение оборвал Перри Пейдж. Читала и старалась представить, что этих трех лет и вовсе не было.

Я знала, что рано или поздно он придет. Просто потому, что больше ему идти было некуда. Просто потому, что ему было куда идти, в отличие от меня или его сестры. И я ждала его. Каждый день и каждый час поглядывала в окна, и двадцать первого сентября увидела, как у подъездной дорожки, что вела к дому, остановился черный Фольксваген. Все было ясно даже по сутулым плечам, по склоненной голове, по его походке, которая напоминала обреченную поступь смертника, идущего на эшафот.

Как и в прошлый раз, он сидел за столом в садовой беседке, а я стояла, прислонившись плечом к входу. Исхудавший и морально измученный, с непричесанными волосами, беспорядочно падавшими на плечи, с заострившимися чертами лица, он пытался смотреть на меня догорающим взглядом серых глаз. Пытался, потому что я видела, как взгляд его вновь и вновь, против воли, устремляется глубоко в самого себя.

— Что дальше? — спрашивал он, облокотившись о стол и поддерживая голову правой рукой.

Я промолчала. Не знала, что ответить. В свое время, мне тоже хотелось задать кому-нибудь этот вопрос. Но задавала я его лишь тишине; тишина и была ответом. Наверное, к тому времени, мне уже казалось, что так и должно быть.

— Как ты с этим справилась? — спросил он через полминуты.

— Я не справилась, — ответила я и пожала плечами.

— Нет, — он покачал головой. — Ты справилась. А я боюсь, что повторю путь моей сестры. А ведь я увидел все даже без специальной подготовки тьмой и тишиной.

— Значит, это было вовсе и не обязательно. Перри просто считал, что возбужденное сознание глубже уловит смысл того, что откроется зрителю со Стены. Ты и без того был возбужден, а значит эффект оказался равен задуманному.

Генри усмехнулся и отвел взгляд.

— Ты понимаешь, что нам не место в этом мире? — спросил он. — Мы ведь теперь как проклятые.

— Или как блаженные.

— Это вряд ли.

— Всему свое время, Генри. Где наше место, теперь уже никто не скажет.

— А Перри? — он коротко взглянул на меня. — Он нашел свое место?

— Мне легче думать, что да. Я видела твою машину у кладбища. Как ты узнал, что он умер?

Он помолчал несколько секунд, глядя пустым взглядом в пространство, и ответил:

— Я был рядом.

Словно судорога пробежала по его лицу, и он поспешил продолжить:

— Странно, что он выстрелил себе в голову. Мне кажется, было бы более торжественно, если бы он сгорел в подвале, вместе с тем, что осталось от Стены.

— Он панически боялся огня, — ответила я, не уловив в словах Генри цинизма. — Даже в ситуации, когда понимал, что ему уже не жить, он не смог перебороть этот страх. Чисто человеческая черта.

Взгляд Генри вновь на некоторое время выскользнул из его сознания, и остановился на моем лице. Мне показалось, что он расценил мои слова как попытку подвергнуть сомнению человечность Перри, и в глазах его мелькнула насмешка.

— Это ведь я его убил, — сказал он, после того, как вновь отвел взгляд. — Так ведь получается?

Думаю, этот вопрос особенно терзал его. В ожидании моего ответа он плотно сжал зубы, словно был готов услышать приговор. Но секунды шли, а я не могла сообразить, что должна сказать.

— Мы оба знаем, что так должно быть, — наконец ответила я, и увидела, как лицо его расслабилось.

— Ты винишь меня? — он задал этот вопрос с легкой улыбкой отчаявшегося человека. И эта улыбка красноречиво говорила мне, что он жаждет не утешений. Что в данный момент именно правда имеет для него важнейшее значение.

И я ответила правду:

— Нет.

Генри закрыл глаза, и улыбка тут же исчезла с его лица.

— А ты? Ты винишь себя?

— Нет, — шепотом ответил он.

Наступило долгое минутное молчание. Затем Генри открыл глаза, встал и подошел к окошку.

— Элисон, пожалуйста, не молчи, — сказал он, стоя ко мне спиной. — Ты ведь прекрасно понимаешь, каково мне.

— Генри, если бы я могла сказать что-то действительно стоящее, я бы не ждала тебя две недели. Я бы уже давно сама нашла тебя. Именно потому, что знаю, каково тебе сейчас. Но это бесполезно. Бесполезно пытаться скрыться в словах, в слезах, в алкоголе, в наркотиках. Бесполезно пытаться скрыться в картинах или музыке, в разврате или в молитвах. Все, точка! Генри, все! Ты попался! Как и я. Единственное, что нам остается — это находить в себе мужество идти дальше, находить в себе мужество продолжать играть свои роли. Жить, Генри. Жить так, как жили раньше. Потому что жить так, как велит Стена мы не сможем — нас сожрут. У нас не будет второго шанса. Не будет. Настанет день, и гробы с нашими телами уйдут под землю, так же, как и гроб с телом Перри. Настанет день, когда мы избавимся от Стены. Но не стоит забывать, что вместе с ней мы избавимся от всего, понимаешь? От всего, чего нам больше никогда не увидеть, не коснуться, не вдохнуть. У нас не будет второго шанса.

Я говорила спокойно, не повышая тон. Когда я закончила, он повернулся и попытался искренне улыбнуться.

— А говорила, что тебе нечего сказать.

Я улыбнулась в ответ и посмотрела себе под ноги.

— Скажи и ты что-нибудь.

— Все будет хорошо, — сказал он.

В ответ я произнесла слова, которые дались мне с невероятной легкостью:

— Останься со мной.

И он остался. В данной истории я фигурирую под фамилией Пейдж, потому что носила эту фамилию на момент излагаемых событий. Сейчас же, уже на протяжении шести месяцев, с февраля шестнадцатого года, меня зовут Элисон Харпер. Знаете, я даже могу сказать, что я счастлива. И не подумайте, мы не утопаем в хронической депрессии. Мы живем нормальной жизнью. Мы понимаем, что второго шанса у нас не будет. Мы занимаемся любовью, смотрим фильмы, ходим в кафе и рестораны. Мы смеемся и грустим, узнаем что-то новое и забываем старое, любим природу и солнечную погоду. Нам нравится покупать новые вещи и вместе готовить ужин. Да, я думаю, нам нравится жить. Я продолжаю писать картины и готовлюсь к своей первой выставке. Генри сумел найти своих единомышленников в небольшом баре на юге Санторина, где собираются люди, истинно увлеченные джазом, которым есть дело до того, что звучит со сцены, и как оно звучит. Живем мы в основном в доме моих родителей, но иногда нам хочется перемен, и мы на некоторое время уезжаем в Каст, к матери Генри. Я, кстати, езжу на машине, которая ранее принадлежала его сестре. Когда мы посещаем могилу Эммы, то никогда не вспоминаем о причинах, которые привели ее к смерти, как не вспоминаем о причинах соединивших наши судьбы. Знаете, иногда мне даже хочется сказать ему «люблю». Иногда я вижу, что и ему хочется сказать это слово. И мы оба понимаем, что нам не стоит этого делать. И тогда, в своем молчании, мы сбрасываем свое «люблю» туда, где ему самое место. На тонкую черную пелену, которая скрывает собой нашу истинную сущность.

ОКТЯБРЬ 2016

Рассказывает Алиса Андерсен

Понятия не имею, что там было на этой Стене, и если говорить откровенно, знать этого я не хочу. И так проблем хватает. Но, исходя из рассказов, которые я о ней слышала, выходит, что мы — люди — совершенно ничего не знаем ни о себе, ни о своем предназначении. Вот уж удивили! Как будто я этого не знала. У меня в голове уже давно зрела подобная теория, и уверена, что все люди тоже могут поделиться похожими мыслями. Да, мы ничего не понимаем — так оно и есть. Так ведь? То есть, я говорю не о том, что мы не понимаем устройство вселенной на макроуровне, до сих пор не достигли понимания законов квантовой механики на микроуровне, ничего не знаем о происхождении многих вирусов, не можем уяснить принцип связи триллионов нейронов в наших мозгах. Это все научные проблемы, и есть надежда, что рано или поздно великие умы мира сего приблизятся к их разгадке. Но я хочу сказать не об этом. В моей теории (пусть она лишь жалкое подобие Стены, а скорее всего, даже до этого не дотягивает), мы абсолютно не понимаем мир вне контекста физических и химических процессов; не понимаем саму суть того, что происходит вокруг нас, да и внутри нас. Что, если на протяжении всего своего пути человечество не замечало того, ради чего оно и существует? Некую божественную идею, ради которой и была затеяна вся эта Великая Игра. Если вместо того, чтобы остановиться и оглядеться, мы все прем и прем вперед, напролом, довольные тем, что мы воспитали в себе, и уверенные в правильности выбора пути? А есть ли путь? И есть ли понятие единственной правильности? И что, если действительно, существует то — самое главное, чего мы не видим. Есть ли тогда жизнь? Стоит ли говорить о ней? Если мы пропустили самый важный момент, можно ли рассчитывать на реализацию идеи человечества? Вот, например, сидела там наверху когда-то давным-давно Великая Небесная Комиссия, во главе с Великим Архитектором и разрабатывала подробный план по реализации идеи человечества, который был предложен неким небожителем пару миллионов лет назад. И вот, наконец, после многих рассмотрений, поправок, переделок и бюрократической суеты пришло время для практического воплощения этой идеи в жизнь.

Я просто фантазирую, так что не сочтите меня сумасшедшей, которая собралась написать еще одну Стену.

Так вот, сидят они и думают, чем бы приправить этот будущий театр. Один говорит: «Придумал! Давайте, вместо простого размножения, грубого инстинкта, дадим им такую штуку, ну, назовем ее любовь, чтобы им там, вообще, башни друг от друга срывало!» Идея вроде как неплохая, все заинтересовались, начинается горячее обсуждение, разработка механизма любви. Чтобы не путаться придумывают материнскую любовь, отцовскую, братскую, сестринскую, сыновнюю, дочернюю; дружбу заодно изобрели. И тут натыкаются на вопрос: отлично, любовь есть, но что за нее будет отвечать? Ее же нужно поместить во что-то, придумать для нее оболочку. Думают-думают, и тут кто-то придумывает: «Душа!». На него смотрят с удивлением, типа «что за хреновина такая?» Ну, и он начинает им расписывать, что это мол, такая эфемерная, и вроде, даже как несуществующая структура, которая будет генерировать в человеке его возвышенные стремления: любовь, веру и надежду. «Стоп, стоп! — перебивает его другой. — Что еще за вера и надежда?» Кто-то хватается за голову, кто-то восклицает: «Ооо, началось!», а тот самый небесный гений начинает расписывать им, что вера будет служить для укрепления этой самой души, а надежда будет играть роль стабилизатора, чтобы человек чересчур не огорчался на свой счет и, в конце концов, не отчаивался. Подумали еще немного — кажется, да, все нормально. Великий Архитектор уже готов дать команду запускать проект в реальность, но тут очередной Великий Ум выдает: «Тише, ребята! Это все, конечно, замечательно. Но смотрите: птицам мы тоже дали нечто подобное — способность летать, рыбам — способность жить в воде. Вот сейчас и человеку — венцу нашего творения, — придаем очередные сверхспособности, но стоит ли оно того? Стоит ли так ломать головы, чтобы в итоге следующие тысячелетия они просто любили, верили и надеялись? Я имею в виду, что мы должны дать им что-то, с помощью чего они смогут осознавать ценность и исключительность своей роли. Поэтому я предлагаю, — тут он обводит загадочным взглядом всю коллегию, — дать им частичку нас. Предлагаю дать им разум». И тут начинается сплошной хаос: споры, крики, жар дискуссии. «Что?! Да ты с ума сошел?! Что это ты несешь?! Да с какой стати?» И только Великий Архитектор пребывает в молчании и глубокой задумчивости. Наконец, он призывает всех к порядку и выносит вердикт: «Да будет так! Будет человек разумен и способен на искренние чувства. Но раз уж мы преподносим человеку столь великий дар, как разум, придется преподнести еще один дар. И вы прекрасно понимаете, о чем я говорю. Но мы спрячем это, завуалируем, и сделаем основной интригой этого спектакля».

Вот о чем я говорю. Они-то там понимали, о чем речь, а мы так и не поняли. Что если разум был нам дан для постижения некой величайшей истины, носителями которой являются те самые небожители, а мы на протяжении всего своего существования полностью игнорируем это предначертание. И сейчас, они, наблюдая за нами сверху, только разочарованно покачивают головами, многозначительно закатывают глаза, или, махнув рукой, отходят в сторону. А еще неоднозначно косятся на своего товарища, которому в свое время принадлежала идея любви. Вы понимаете? Я не говорю о том, что любовь, и все с ней связанное не приоритет! Конечно же, любовь — это движущая сила! Но что, если существует что-то, некая высочайшая идея, которую мы так и не усмотрели, но ради которой и были созданы! Что, если мы разочаровали своих создателей? И мир, он на самом деле, абсолютно не такой, каким мы его видим?! Что, если даже в физическом и химическом плане он не такой, каким мы его видим?! Что, если без этого божественного элемента мы не способны понять и увидеть ничего в реальном виде?! Не способны коснуться истины даже кончиками пальцев?! Что, если пойдя по самой легкой тропе, мы навсегда потеряли возможность оправдать идею человечества?! Потеряли нить? Что?

Мой ответ: ну, что же, не получилось. Надо было сделать нас немного сильнее, немного настойчивее, немного рациональнее. А так… хватит пытать меня подобными размышлениями, потому что вряд ли они смогут вызвать во мне искренние угрызения совести. Потому что я счастлива. Я бесконечно счастлива, потому что обрела самое желанное в этом мире для себя. Я воспитываю своего сына! И знаете, благодаря этому, меня мало интересуют все остальные истины, задумки, стремления, высшие предназначения и абсолютные пути.

Райан развелся с Джейн еще в марте этого года. Я этого не хотела, и не собиралась на него никак влиять в этом плане, и если уж быть откровенной, меня абсолютно не беспокоила ни его судьба, ни судьба этой девушки. Поэтому, если тогда, в марте, Райан надеялся польстить мне этим поступком, или произвести на меня впечатление, то у него это не особо получилось. Изменения в нем я начала замечать уже в октябре прошлого года, когда морально отошла от ночи в подвале, и от смерти Перри. Райан не навязывался, не лез с утешениями (разумеется, смерть Перри не осталась для него тайной), с попытками поддержать, но в то же время, постепенно давал мне понять, что он весь к моим услугам. Я еще не понимала его мотивов, и даже не знаю, почему в то время, я его не оттолкнула, не послала ко всем чертям и не прокляла. Хотя могла. Возможно, вся та история, связанная с Пейджем, заставила меня пересмотреть свои взгляды на жизнь. Я замечала в бывшем муже уже тогда зачатки нежности, которые проглядывали сквозь элементарную поддержку матери своего сына, но не обращала на них никакого внимания. Не из-за чувства гордости, не из-за чувства оскорбленности; просто в то время, я стала воспринимать Райана как-то совсем по-новому — никак. И так продолжается до сих пор. Я не могу сказать, что он мне никто, но самое главное, что он мне не враг. В сентябре все мы были в глубоком шоке, особенно я. И, конечно, я менялась. Менялась — наверное, громкое слово; много думала — вот так будет правильней. И в процессах того мышления, многие застоявшиеся принципы и идеалы были стерты, в том числе и чувство презрения к бывшему мужу. Я не хочу строить из себя великодушную мученицу, но все же считаю, что у меня было, за что прощать Райана. И я простила.

В сентябре того года Джери исполнилось четыре года, и у нас с Райаном возникла точка соприкосновения: несмотря на противоречия своих родителей, которые жаждали продолжать воспитывать внука в традициях высшего света, Райан настоял на своем, и отдал сына в обычный детский сад. В то время мы еще не говорили о том, чтобы Джери стал жить со мной, но, мне кажется, Райан уже тогда был готов уступить. Я не знаю, почему он вдруг решил все исправить, но думаю, что причиной была элементарная жалость. Ну и ладно. Когда в начале марта, я спросила у него об этом напрямую, он ответил:

— Я просто устал видеть страдание на лице матери моего сына. Я хочу, чтобы ты его вдохновляла, а не вызывала в нем чувство жалости. Жалость к тебе, рано или поздно, может в нем перерасти в ненависть ко мне.

— Я не хочу компрометировать твой нынешний брак, — ответила я, поняв, к чему он клонит.

— Это не брак, это театральное представление, с самого начала. И все это понимают. Так что, мы с Джейн разводимся.

От меня Райан ничего не требовал, не просил, и даже не намекал. Он просто дал мне понять, что готов начать все с начала, если я буду готова. Не знаю хронологию той войны, что происходила в его доме в конце весны, но думаю, бои со своими родителями он вел ожесточенные. Что бы там ни было, но в самом начале июня он позвонил и сказал:

— Алиса, в Санторине ведь есть хорошие детские сады?

— Что ты имеешь в виду? — едва сдерживая дрожь, спросила я.

— Я имею в виду, что ребенок должен жить со своей матерью.

Я рыдала целый день. Не знаю, почему Райан отказался от этого зрелища и сказал мне о своем решении по телефону; вероятно, хотел произвести впечатление своей тактичностью. В общем, в июне все поменялось и теперь Джери живет со мной, а на выходных приезжает его отец, снимает себе номер в отеле и мы проводим выходные втроем. Восемнадцатого сентября, на свой пятый день рождения, наш сын получил самый желанный подарок: впервые в осознанном возрасте он отметил его со своими обоими родителями. Райан очень осторожен, он не спешит, и меня это вполне устраивает, потому что есть одна серьезная проблема. На данный момент, я действительно к нему ничего не чувствую. Но я приняла решение. «Дорогая, это будет невероятно трудно, это будет настоящая борьба со своей душой. Но я с тобой. И чтобы ни шагу из Санторина» — так мне ответила Эль, когда я озвучила ей свое решение. Я буду пытаться. Пытаться пробудить в себе что-то теплое в отношении бывшего мужа, для начала — уважение. Я знаю, что совсем скоро придет время, когда Райан начнет действовать решительнее. И я не буду этому противиться. Я буду стараться; со всей искренностью и с самыми чистыми и лучшими намерениями. Я постараюсь вновь поверить этому человеку, я постараюсь вновь поверить в счастье, вновь поверить в сказку. Я буду делать это не ради себя. Я буду делать это ради моего ребенка. Чтобы он стал нашим ребенком не просто по факту. Я хочу для нашего сына настоящую нормальную семью, я хочу, чтобы он вырос достойным человеком. Я боюсь. После Перри, который рос без родителей, я реально боюсь за своего ребенка. Разумеется, судьба Перри не представляет собой никакой закономерности. Но когда ты, лично, касаешься этого, когда подобные события пропитывают насквозь твою жизнь, душу и разум, нет смысла лгать себе; нужно суметь признать в себе те психологические факторы, которые были рождены этими событиями. И в моем случае — это страх. И чувство колоссальной ответственности за весь дальнейший путь моего сына.

И я справлюсь. Мы справимся. Втроем.

На этом, думаю, мне пора заканчивать.

Ах да, чуть не забыла! Позавчера, девятого октября, мы побывали на первой выставке Элисон. Прошла она с успехом, и особое внимание какого-то знаменитого аукционера привлекла ее последняя картина «Клайд Грифитс на электрическом стуле». Элисон со слезой в голосе говорила, что не представляет, как она расстанется хоть с одним своим детищем, а Генри утешал ее и уверял, что больно будет только в первый раз. Я рада, что им удается быть счастливыми — они этого заслуживают.

И кажется мне, что скоро я буду плакать от счастья еще на одной свадьбе; все идет к тому, что моя милая Летиция перестанет быть Торрес, а станет Флеминг.

Что еще сказать? Пожалуй, хватит.

Будьте счастливы.

Рассказывает Майкл Флеминг

Я люблю ее. Только подумать, я двадцать девять лет потратил на то, чтобы, наконец, научится произносить эту фразу. Произносить без внутренней борьбы, без извращенной идеологии, без скрытого смысла. Произносить с абсолютным пониманием сути, которая заложена в этих словах, с нежностью, с верой, с желанием повторить еще раз. Произносить с гордостью. Так, чтобы весь мир слышал эти слова, чтобы весь мир знал, что я люблю эту девушку. Так, чтобы эти слова эхом отзывались в душе, чтобы находили подтверждение в самом сердце, чтобы наполняли меня смыслом. Всю жизнь я размышлял о каком-то смысле жизни, пытался найти формулировку для этого понятия, найти связь между отправной и конечной точкой человеческого существования. Всю жизнь я убеждал себя, что каждый человек сам для себя единственно верный путь, единственный настоящий источник вдохновения. Я старался объяснить величие и низость человеческой природы, исходя из понимания личности, как независимого королевства. А на самом деле, я просто короновал в себе абсурд, я просто уничтожал в себе страсть к жизни; покрывая свой разум многочисленными слоями лжи, я даже не понимал, что не принимаю в жизни никакого участия. Я убеждал себя в том, что основная задача — это не поиск себя, а утверждение своего «Я»; убеждал, что меняться — означает прогибаться. Я думал, что думал; а оказалось, что вовсе я и не думал, не продвигался ни в каком направлении, не делал ни одного шага вперед. Просто тасовал одну и ту же колоду карт, все хотел изобрести какой-нибудь оригинальный фокус, и был готов принять его за истину. Мне повезло, чертовски повезло, что настоящая истина вошла в мою жизнь раньше, чем мой фокус удался; а рано или поздно он бы, все равно, удался, и тогда моя участь не очень отличалась бы от участи Перри Пейджа. Но вошла истина, имя которой Летиция. И сейчас, когда она живет в каждом закоулке моей души, я, в конце концов, понимаю, что не так важно осознание смысла жизни. Что это вопрос второстепенный, когда ты ощущаешь смысл в себе. Смысл себя. Только когда сам становишься осмысленным в жизни, тогда и жизнь вокруг становится осмысленной. Когда, еще не услышав вопроса, знаешь нужный ответ; когда мысль в четком согласии с действием и на шаг впереди; когда знаешь предназначение каждого из сотни ключей, которые подбираешь на пыльных дорогах жизни. Когда прошлое и будущее, их ценности, не идут ни в какое сравнение с настоящим, с ценностью той секунды, которую проживаешь сейчас. И сейчас. И сейчас. Господи, как же глуп я был. Через какой позор я протащил свою собственную личность, какими изощренными способами я заставлял себя верить в собственный обман еще чуть более года назад! Мне невероятно стыдно за себя прошлого; стыдно перед всем миром, перед сущностью жизни. Но, скорее всего, я вынужден признать, что если бы я не прошел через этот искусственный ужас, я бы не смог быть настолько счастливым, каковым я являюсь сейчас. Опыт того, к чему я не хочу возвращаться, заставляет меня пропускать через себя насквозь каждый из тех элементов, совокупность которых определяет любовь. Заставляет ценить каждый момент, проведенный с ней рядом; во всей полноте ощущать, что этот момент уже в прошлом, и его не вернуть. Каждое свое слово до краев наполнять искренностью, слышать чудеснейшую музыку в каждом ее слове, находить счастье в каждой ее улыбке. Господи, я и подумать не мог, что улыбка другого человека может означать целую жизнь!

Я люблю ее. Я люблю, когда раздраженным выдохом она смахивает с лица надоедающую прядь волос. Я люблю, когда она в глубокой задумчивости рассматривает кисти своих рук, словно в ее пальцах заключены разгадки ко всем тайнам вселенной. Я люблю смотреть в ее голубые глаза, где всегда, при любых обстоятельствах, сохраняется легкий оттенок тоски; той тоски, природа которой неизведанна. Я люблю ее манящие губы: верхняя — тоненькая, аккуратным узором венчающая собой правильную нижнюю. Я люблю ее капризные, молчаливые отмашки по утрам, люблю ее мечтательное молчание, люблю ее привычку покупать газеты. Я люблю, как она пьет остывший кофе, как она ест руками, как едва ли не до слез переживает из-за неудавшегося блюда, как радуется утру после ночного дождя. Я люблю ее уверенность в том, что день будет хорошим, если какая-нибудь птица в своем полете пересечет ее путь, люблю ее манию нечетных чисел — старается даже ходить исключительно по нечетной стороне улицы, пусть для этого придется лишний раз перейти дорогу. Я люблю ее веру в равенство всех людей, в равномерное распределение счастья и страданий на всех нас. Я люблю наблюдать за ней, когда она смотрит на детей — печальная и утомленная, а потом улыбнется так, словно сам ангел ей прошептал, вскинет голову и вдохновенно осмотрится по сторонам. Я люблю ее раздражительность: если я долго не могу вспомнить или подобрать нужное слово; если комментирую события фильма; если я опять не могу сообразить, какие вещи можно стирать вместе, а какие нет. Я люблю ее постоянное желание попробовать черепаховый суп, которое уже в течение года она откладывает на «следующий раз». Я люблю, когда она не позволяет мне уснуть первым — расталкивает меня и заставляет что-то говорить ей, пока не уснет сама. Я люблю проснуться среди ночи, поцеловать ее в плечо, а потом час лежать без сна, ощущая тепло ее тела. Я люблю, как она просит завтрак в постель — в последний раз, а вечером вновь меня ругает, что я опять пошел у нее на поводу, и что опять вся постель в крошках. Я люблю слушать ее рассказы о детских мечтах, когда она хотела стать ветеринаром и все коты и собаки на ее улице — даже домашние и абсолютно здоровые — ходили в бинтах и зеленке, словно выбрались с кладбища домашних животных. Я люблю периодические обострения ее комплекса по поводу длинной шеи — «вот полсантиметра убрать и вообще отлично было бы». Я люблю, когда в ее одежде доминируют синие тона, когда слегка подведены ее глаза и отсутствует губная помада. Я люблю очищать ей яблоки от кожуры, люблю, когда она предлагает последний кубик шоколада, люблю пить с ней вино прямо из горла. Я люблю все ее четыре основные улыбки: веселую — с приоткрытым ртом и резко очерченными скулами; добрую — едва уловимое движение губами и вертикальная морщинка на лбу; ироничную — одним уголком рта и с прищуренным взглядом; раздраженную — широкую и моментальную, с резким взмахом головой. Я люблю ее за то, что еще ни разу не видел на ее лице улыбку злорадства или черного торжества. Я люблю ее неизведанность, люблю те грани ее души, которые до сих пор скрыты от меня; люблю постоянное чувство загадки, когда она рядом. Загадки, не имеющей ничего общего с отчуждением; загадки, над которой не властна даже она сама; загадки, на которую мне так нравится давать неправильные ответы. Я люблю ее самоотверженность и готовность к самопожертвованию — то, что она старательно пытается скрывать и не показывать людям. Я люблю ее тактичность и осторожность в обращении с людьми, менее развитыми морально и интеллектуально; в том числе и со мной. Я люблю, как она материт свой шампунь — то волосы недостаточно объемные, то недостаточно послушные — но все равно, вновь покупает такой же. Я люблю утомительное нетерпение, которое сопровождает меня, когда мы вместе покупаем шторы, постельное белье или зеркало. Я люблю, что она замечает, когда подходит к концу моя зубная паста. Я люблю, когда она заставляет меня есть лук, потому что сама его любит; когда просит попробовать первым что-нибудь экзотическое. Я люблю ее абсолютное равнодушие к праздникам, даже к собственному дню рождения, и люблю ее умение создавать праздник в повседневной обстановке. Я люблю, когда она разогревает ужин, включает микроволновку на определенное время, хоть на одну минуту, и шутит: «У тебя есть ровно столько времени. Справишься?» Я люблю, когда она бесшумно подходит сзади, обнимает меня и целует в ухо; люблю, как она злится, когда я делаю то же самое. Я люблю неосознанное чувство чего-то бесконечного, когда прижимаю ее к себе; бесконечного не в моем плане, а в общечеловеческом. Я люблю осознавать свою причастность к вечным ценностям жизни, понимание которых было бы невозможным без нее. Я люблю произносить ее имя, и люблю слышать свое имя, слетающее с ее губ — мимолетно, страстно, предупредительно, нежно. Я люблю любить ее. Я люблю чувствовать себя счастливым. Я люблю быть ей благодарным за все — за повседневные мелочи и за свое спасение.

Я люблю ее. Я не верю, что когда-то было по-другому. Я отказываюсь признать, что это длится лишь год. Я скорее поверю, что завтра наступит конец света, чем в то, что она не была рядом со мной всю жизнь. Нет! Так и было! Летиция была рядом всегда. С самого моего рождения, она уже была рядом, хоть еще сама не родилась. Господи, как же прекрасно, как волшебно, как неистово в моем мозгу, в моей душе кружится мысль, что весь мой жизненный путь был направлен на встречу с ней. Как хочется верить, как хочется убедить себя в том, что все мои пути, какой бы я не выбрал, вели бы к ней. Как хочется забыть о своей жизни, и жить одной жизнью на двоих; как хочется оградить ее от бурь и опасностей; как хочется взять ее боль на себя. Как хочется, чтобы она даже не знала такого слова — «боль». Бывают мгновения, когда хочется остановить время для всего мира, кроме нас — только на одну минуту; чтобы все вокруг замерло, и целую минуту мир состоял только из нас двоих. А потом эти мгновения жадности проходят, и на смену им в мозг врывается понимание того, что так оно и есть! Что весь мир, вся вселенная существует только для нас! Только для вас! Только для них! Только для всех! Как же красиво в свое время из ее уст прозвучала эта фраза: «Мир существует только для всех!» Я жалею только об одном: о том, что потратил очень много времени не на нее. Жалею, что всего лишь год я засыпаю рядом с ней и просыпаюсь рядом с ней. Что всего лишь год, я целую ее в закрытые глаза, а она притворяется, что еще спит и ничего не замечает. Что всего лишь год, я трачу на то, чтобы заставить ее улыбнуться, развеселить ее, доставить ей радость. Что всего лишь год, я живу мечтой, целью и стремлением сделать ее счастливой. Что так поздно я огляделся и понял, что меня просто несет, понял, что пора схватить весла и применить их на практике; понял, что все мои размышления о веслах не дали мне ровным счетом ничего, но стоило мне сделать первый взмах, и брызги холодной воды тут же освежили мне лицо. Еще несколько взмахов и я уже всем своим естеством ощущаю эту обжигающую свежесть; я уже хочу пропитаться ею насквозь, я хочу грести, не обращая никакого внимания на усталость. Я просто хочу быть живым, я больше никогда не позволю себе потерять это чувство причастности. Я поселился здесь. Я поселился в себе, в этой жизни, среди вас. Иногда, по ночам, я выхожу на улицу. Под предлогом выкурить сигарету, но на самом деле не поэтому. Просто посмотреть в ночное небо и еще раз поблагодарить небеса за того человека, который делит со мной постель. И пожелать каждому такой же удачи, какая выпала мне. Ведь мир существует только для всех.

Я люблю ее. Но есть одно «но». И если честно, я не знаю, важно это или нет. Она не любит меня.

Рассказывает Летиция Торрес

Я хочу, чтобы весь мир остановился ровно на одну минуту, и я осталась одна. Чтобы вся вселенная на протяжении одной минуты принадлежала только мне одной. Это было бы спасение. Я бы выдохнула, я бы родилась заново! Одной минуты полного одиночества мне бы хватило, чтобы найти ответы на все свои вопросы. Одна минута моего царствования в царстве, где нет ничего, кроме меня! Одна минута в царстве себя!

Внутри меня сгусток черноты, словно чернильная клякса. Иногда этот сгусток сжимается до минимальных размеров, а иногда растягивается, заполняя собою каждый уголок моего сознания. И я чувствую яростное желание выплюнуть этот сгусток, вырыгать его, пусть даже через страшные кровавые судороги. И чем сильнее я этого хочу, тем сильнее убеждаюсь, что это невозможно, что эта тьма — и есть я. Одиночество! Я схожу с ума!

Пожалуйста!

Я схожу с ума!

В ад!

Змеи, хохочущие крысы, зубные феи без зубов. Вся моя жизнь. Все, что меня окружает. Люди, машины, весь город, вся страна, весь мир — все кажется мне уродливыми узорами, которые выцарапали мои ногти на серых, промозглых, бетонных стенах моей одиночной камеры. Камеры, невероятно маленькой — что я едва могу встать в ней в полный рост. Весь мир, весь безграничный мир заключен в стенах этой камеры — без окон и дверей. И я сижу в ней, в одном из четырех углов, сжавшись в комок, и дрожа всем телом: от холода, и еще непонятно от чего: от смешения всех чувств, которые убивают во мне душу. От презрения к себе, от страха перед будущим, от ужасов одиночества, от изнасилованной морали, от слез Вечности, которые я боюсь у Нее вызвать.

Здесь центр вселенной. Змея — ядовитая змея, и она наделена интеллектом, настоящим интеллектом. И чувствами. Многоликая, многоумная, многозримая. Она управляет моей жизнью, чувствуя свою силу и мое непонимание. Рассматривает узоры на стенах, что выцарапали мои ногти, оставляя следы такой же серой крови, и смеется. Я пустая рама, из которой вырезали холст. Я устала говорить о вере. Я всю жизнь верила в то, что я не на последней ступени морали, а сейчас чувствую, что мой мир разорван в клочья. Настолько, что хочется зарезать душу, пролить душевную кровь и смыть ею все, что я натворила. Я предала свой вековечный идеал. Я шагнула в пропасть по ошибке. Я поспешила. И я разобьюсь. Не претендуй. Ни на что. Пока не попытаешься продать, не поймешь насколько дешево ты стоишь! А попытаешься спрятаться — разорвут, растерзают, разжуют и выплюнут.

Меня кто-нибудь слышит? Если да, то отзовитесь! Поговорите со мной! Сколько нас таких? Обреченных, распятых, и истекающих чужой кровью? Своя давно свернулась, а чужая продлевает на короткие минуты. Жизнь? Нет, не продлевает, а оттягивает.

Я чужая здесь? Все равно. Пока в мире будет еще хоть один человек… остальное не важно.

Исповедь Ричи

Было около пяти часов вечера, когда я вышел со двора Францисканского монастыря и ступил на плиты Виа Долороса. Был дождливый осенний день — самый великолепный антураж для подобной прогулки. Дождь не мешал; скорее, он мог надоедать, да и то, только не мне. Не думаю, что в ту пору, мне вообще могло что-либо мешать или надоедать, потому что мне было абсолютно все равно, я был абсолютно пуст. Во мне не было ничего, что могло бы определить мой эмоциональный фон, я не был близок к меланхолии или депрессии, и уж тем более, я был еще более далек от чувства благодати. Я даже не знаю, что именно заставило меня совершить этот променад — в предвечернее время, в не самую лучшую погоду, когда периодические порывы ветра хлестали в лицо струями дождя. Вначале я был готов дать гарантии, что не произойдет ничего, что смогло бы вызвать во мне радость или грусть, даже отдаленные, несмотря на специфику маршрута. Отсутствующим и бесцельным взглядом я посматривал на людей вокруг себя, которых даже в дождь было здесь более чем достаточно. В выражении многих лиц, я замечал то, что напрочь отсутствовало во мне — причастность; скорее всего, все эти причастные и неравнодушные, как и я, были туристами, и данный путь для них что-то да означал. Кто-то скорбел, кто-то утверждался в своей вере, кто-то утверждался в своем неверии, кто-то откровенно посмеивался. А что я? Я ничего не понимал. Именно там, на Виа Долороса, среди этих каменных стен, что несли на себе отпечаток величия, вмещали в себя древность боли, я вдруг перестал понимать сущность человеческих эмоций. Что? Зачем? Какой смысл? Какой смысл идти и печалиться, что это изменит? Какую роль это может сыграть? Какое место этой печали в жизни? Какое место всем печалям и радостям?! Если все закончится одинаково?! Если наступит тот час, когда вся печаль, вся радость, вся боль и все счастье, что были испытаны и прочувствованы, перестанут представлять собой хоть какую-то ценность! Когда за них уже ничего не купишь и никому не продашь. Что все это будет означать, в тот момент, когда останется сделать последний шаг? Ничего. Я ломаного гроша не дам за теорию, что этот последний момент вмещает в себя весь жизненный багаж эмоций, которые были пережиты. Эта мысль, рожденная во мне под выкрики арабских торговцев, под комментарии туристов на разных языках, под шарканье подошв, под стук каблуков, засела в моей голове и начала понемногу расшевеливать мои способности к восприятию. Во всяком случае, как мне показалось, я начал чувствовать тревогу. Вот так! Пока я не думал о чувстве, я ничего не чувствовал, и пусть бы так оно и было — полное отрешение и равнодушие. Но стоило мне подумать о бесполезности чувства, о его практической никчемности, как что-то сразу пробудилось в моей душе, зашевелилось, начало толкаться. Мысль и чувство. Мысль и чувство! Неразделимое соединение. Они не гонятся друг за другом, они убегают в разных направлениях от нуля, по одной прямой. Невозможно думать о чувстве без объекта; если начинаешь думать о любви, разум рисует, вспоминает, извлекает тот образ, которому ты выражал, выражаешь, или хотел бы выразить любовь. Один, потом второй, потом третий — мозг знает, какие из хранящихся в нем образов, отвечают за то или иное чувство. Весь процесс мышления сопровождается ими: воспоминаниями, аллюзиями, ассоциациями; и все это начинает толкаться, шевелиться, ворчать, указывать. И вот она — тревога! Тот самый черный ворон, который так напугал меня в детстве, когда влетел в открытое окно моей спальни, замкнул круг почета и отбыл, пока я не успел испугаться; отбыл, застолбив за собой визуализацию тревоги в моем сознании. Вот она — тревога! На святой дороге, где мне никоим образом не может угрожать никакая опасность извне, а значит, опасность угрожает вовне. Вот она — тревога! Заставляющая смотреть на людей, как на заведомых врагов, пробуждающая низменные порывы убежать, спрятаться в своей скорлупе, закрыться от всех и всего.

Тревога сменилась злостью. Нет, это была не злость! Это был субъективный поиск хотя бы малейшего намека на справедливость. Я не хочу чувствовать! Я не хочу! Почему же именно здесь, шаг за шагом, я так обостряюсь?! Почему все во мне накаляется докрасна, добела?! Ведь еще несколько минут назад я был пуст! Я был прекрасен! Я был пуст, во мне не было даже намека на всю эту грязь, в которую я падаю сейчас; падаю, потому что чувствую! Я был прекрасен в своей пустоте, я был величествен! Не было никого и ничего, кто мог бы заполнить эту пустоту, она все съела бы. Я хочу быть пустым, как ты! Ты, чей сын прошел здесь две тысячи лет назад. Я не хочу тебя любить! Я не хочу тебя ненавидеть! Я хочу воспринимать тебя так, как ты воспринимаешь меня! Я хочу тонуть в своей пустоте! Я хочу быть посторонним! Просто дай мне эту способность — не чувствовать! Это единственное, в чем я хочу приблизиться к тебе! Больше мне не нужно ничего.

И я засмеялся! Когда? Когда пересекал улицу Эль-Вад. Я бы никогда не подумал, что смогу засмеяться этому. Засмеяться тому, что я не споткнулся! Я прислонился спиной к той самой капелле, построенной поляками, и смеялся под непонимающими взорами людей такой высокой морали, что мне хотелось каждого из них просто взять за волосы и окунуть в лужу под его ногами! Чернь! Протухшие души, не смеющие раскрыться даже здесь! Здесь, где вы просто обязаны показаться такими, какие вы есть! Ничтожества! Ложь вашего преклонения, вашего поклонения, преступнее, чем прямое отречение. Каково это было?! Рухнуть здесь под тяжестью креста, обливаясь потом и кровью?! Ты, кто в своей голове пытался объять все человечество. А они сжали эту голову в шипах терна! Они шли за тобой и смеялись! А ты падал, страдал, вставал и продолжал идти! Ради них! Ради тех, кто шел сзади и смеялся над тобой, ради тех, кто убил тебя! Ты думаешь, что с того времени что-то изменилось?! Ты думаешь, твоя идея была реализована?! Твои страдания были не напрасны?! Посмотри же на них! В самую душу, как ты умеешь! Посмотри и пролей за них еще одну слезу! Как и две тысячи лет назад, они тащатся по этой дороге, а спроси у них, что за этим стоит, они и ответить не смогут. Две тысячи лет назад они шли за тобой, чтобы наблюдать твою смерть! А сейчас они хотят разделить чашу твоих страданий?! Ты видишь?! Ты слышишь?! Ты смеешься или плачешь, когда понимаешь это?! Посмотри же в их души! Прошло две тысячи лет! Но если бы ты сейчас был здесь, если бы сейчас ты тащил свой крест, если бы делал это ради них! Ты ведь знаешь, что они бы делали?! Да, они бы хохотали над тобою, они бы заставили тебя повторить все еще раз! Они бы вновь кричали тебе: «Сойди с креста, если ты Сын Божий». Все повторилось бы! Тот спектакль, в котором ты сыграл главную роль! Они хотят видеть его на бис! Ты задумывался, что в действительности здесь происходило?! Ты понимаешь, что взирая на все сквозь века, эти места представляются мне истинным сердцем тьмы! Массовая ненависть, живущая в тех, ради кого ты пошел на смерть, достигла тут точки кипения! Твоя боль, твои страдания — они не открыли человеческую душу! Они увеличили эскалацию личностного безумия! То, что должно было породить веру в тебя, породило ложь в себя! Зачем?! Зачем ты заставляешь меня понимать это?! Зачем ты заставляешь меня чувствовать?! Зачем ты заставляешь меня больше не смеяться, а рыдать! Рыдать по тебе, сползая по стене этой капеллы, в сопровождении этих взглядов — ложных, завистливых, боязливых! Почему они боятся моих слез?! Почему даже арабы и мусульмане, смотрят на меня, и бояться моих слез?! Страшные слезы! Симон! Вероника! Они не шли за тобой! Они тебя встретили! Разница огромна! Шли за тобой те, кто хотел твоей смерти! Те, кто встречал тебя, делили твои страдания! Я не хочу лгать тебе! Тем более, здесь! Но я не хочу чувствовать! Я бы каленым железом выжег из себя способность чувствовать! Это ты учишь меня чувствовать?! Именно поэтому я не хочу встречать тебя?! Почему, придя в этот мир, ты не принес с собой вековечную, истинную пустоту, которая мне так нравится?! Я бы страдал с тобой, через все прошел бы, только бы приобщиться к пустоте! Вот чего я хочу! Пустоты!

Пустоты!

Да! Да! Ты это хотел услышать?! Я — ненавистник жизни!

Как тебе такое чувство?

Я не споткнулся. Но я лежу там, где когда-то лежал ты под тяжестью своего креста, под насмешками черни. Я лежу на мокрых плитах этой улочки, и смешиваю свои слезы с дождем. Я плачу по твоим страданиям, потому что я не вижу их смысла. Я плачу по тем, кто проходит мимо меня, как когда-то они проходили мимо тебя. Они думают, что я сейчас переживаю катарсис, они мне даже завидуют! Они меня боятся! Они думают, что я сейчас невероятно близок к тебе, ближе, чем они все вместе взятые. И только мы знаем, что это не так! Знаем, что я невероятно далек от тебя; знаем, что не понимаем друг друга! Ты за них на смерть пошел! А я из-за них мечтаю о пустоте!

А вот и моя Вероника! Моя единственная. Склонилась надо мной и говорит: «Mister, you feel bad? Do you need help? I can to do something for you?» И я поднимаю на нее обезумевший от своей боли взгляд, смотрю на нее — обычную, ничем не примечательную девушку и отвечаю: «Stay with me. Forever. Before and after death. Just stay right now». Она улыбнулась. И было столько непонимания в этой улыбке, столько сострадания глупцу, и столько адресованного мне одиночества, что я сразу понял: нет. Никогда. Никто. И когда она развернулась и продолжила свой путь, я опять смеялся. Уже над собой. Я встал — мокрый, грязный и смеющийся. Мне так хотелось, чтобы они все сейчас хохотали надо мной, чтобы тыкали пальцами и оскорбляли. Даже камней хотелось. Но нет. Они лишь поглядывали на меня с непониманием и состраданием, кто-то перешептывался; вместе с моими слезами, ушел и их страх; вместе с моим смехом, пришло их отвращение.

Мокрые плиты под ногами, бесконечные арочные входы в лавки, наполненные всевозможным барахлом, сводчатые потолки. Галдеж торговцев — им хоть пророк, хоть самый последний подонок. Нытье утомленных детей, ленивые комментарии какого-то экскурсовода, страстный поцелуй какой-то молодой пары. Вот он — дом Симона; начинается самый колоритный участок: узкий, с постепенным подъемом вверх по повторяющимся рядам ступеней. Виа Долороса! Сильно ли ты изменилась за две тысячи лет, если принять на веру то, что здесь происходило тогда? Если принять на веру, что ты — именно та улица, по которой прошла вся эта достославная процессия. Что чувствуют твои стены, помнящие боль того, кто тащил здесь свой крест? Находит ли эта боль отголосок в бесконечных вспышках фотокамер? Смотрит ли эта боль в объективы смартфонов? Чувствуешь ли ты сострадание в этом балагане? Успокаивается ли эта боль, когда тебя касаются сотни рук? Чувствуешь ли ты утешение, истоптанная миллионами ног? Хотела бы ты вместо этого сбросить с себя эту тяжесть, и впасть в забвение? Хотела бы ты остаться наедине с памятью о тех днях? Хотела бы ты кровоточить болью истинной святости, вспоминая случайного прохожего, которого заставили тащить чужой крест? Вспоминая ту, которая промокнула его лицо своим платком? Виа Долороса! Хотела бы ты пустоты? Или же ты зовешь? Что тебе больнее — равнодушие или одиночество? Ты не можешь ответить на этот вопрос. Ты мечешься от одного мучения к другому.

Я не прикоснусь к тому камню, истертому миллионами ладоней. Я не сделаю этого. Нет, я не боюсь. Я не хочу. Ладно, я боюсь. Не тебя, а того, что ты олицетворял. Каково это? Чувствовать в своей душе весь этот грешный мир? Чувствовать на себе один всеобъемлющий грех? Каково чувствовать себя одним и понимать, что ты ничего не сможешь с этим поделать? Ведь если бы у тебя был выбор, ты бы все равно, принял именно такую судьбу! Зачем мне все это? Зачем я здесь? Что я здесь делаю? Почему я так остро переживаю обычное предание?! Выдумку?! Ложь! Ложь! Ложь! Ложь, возведенная в культ — вот, где ответ! Ложь, которая пропитала общество и стала его достоянием. Ложь, с которой рождаются. Ложь, которую отвергают на протяжении всей жизни. Ложь, к которой прибегают перед смертью! Когда бесповоротно страшно, когда конец, кого еще звать?! Тебя, разумеется! Знаешь, если бы моя мечта исполнилась, я бы ни за что не взывал к тебе в последний момент. Если бы только в этот момент, я мог оглянуться и увидеть столь желанную пустоту, я бы покинул этот мир без слез и огорчений. Но пустоты не будет! Будет душа, исполненная пережитками чувств, фаршем эмоций, потрохами познания. Испорченная душа, взывающая к покаянию. Как у этих! У всех! Что я пытаюсь себе доказать?! Почему мне так плохо среди этой толпы? Гомон, сутолока, торговая суета — я понимаю, что внутри меня зарождается маленький ураган. Меня подташнивает, лучше всего развернуться и убежать отсюда! А еще лучше, чтобы меня вырвало прямо на них! Например, вон та, лет пятидесяти; надеюсь, она достаточно праведная, чтобы принять на себя поток моей рвоты! Или вон тот, лет двадцати, думающий о том, как бы воткнуть свой член в рот любой привлекательной девчушки, что встретится ему на этой улице. Вот уж было бы здорово! Смотрят, смотрят, смотрят! Как всегда — смотрят, да не видят. А что они должны видеть? Грязного, мокрого с головы до ног идиота, испытывающего моральные оргазмы от подтверждения человеческого равнодушия! Их так много, но все словно голограммы. Если их не замечать, то на пути не будет никаких преград; просто представить, что вокруг никого нет. Что значит представить? Вокруг и так никого нет. Нет, есть. Их много, и они все разные: красивые и некрасивые, толстые и худые, молодые и старые. Отрицать очевидное — это означает впадать в безумие. А разве я не безумен? Валяться в луже, смеяться и рыдать на глазах десятков людей? Что это, как не безумие? Вот дом Вероники: упади на колени и не давай себе ответ на предыдущий вопрос! На колени! Что это, как не безумие? Нет! На колени, сейчас же! Падай, молись! Что это, как не безумие?!!! На колени!

— Зависть! Это зависть!

— О нет! Только не это! Я завидую вымыслу?!

— Дело не в вымысле и не в правдивости! Зависть берет начало в понимании того, что ты так не сможешь! Мечты о пустоте!

— А что если я вовсе и не мечтаю о пустоте?!

— Нет, мечтаешь, но не понимаешь, почему.

— Потому что никогда не доберусь в чувстве до той точки, где был он?

— Вот именно!

— Это смешно. Я прекрасно понимаю, что не постигну идею общечеловеческой любви и всепрощения. Никогда.

— Но ты хотел бы этого.

— Я хотел бы пустоты!

— Потому что понимаешь, что не сможешь любить так, как умел любить он!

— Его любовь — это ложь!

— Да абсолютно не важно — ложь это или нет! Главное, что тебя это вдохновляет; какая разница, в чем найти вдохновение: в выдуманной кем-то книге или в реальной жизни?

— Выдумка навсегда останется выдумкой.

— Пока не найдется тот, кто воплотит ее в жизнь. Вот это и не дает тебе покоя!

— Это — абсурд! Повторяю, мне претит идея всеобъемлющего чувства.

— Просил же тебя, встань на колени и не отвечай на вопрос! Не в идеи дело! Он не идею преследовал! Люди — не идея!

— А что?!

— Божий промысел!

— Что?! Бога нет!

— Зачем категоричность там, где в ней нет никакой необходимости?! Промысел есть! Разве этого не достаточно?! И как это нет?! А как же твоя желанная пустота?! Разве не в Нем она берет свое начало?! Если ты так мечтаешь об отсутствии чувства?! Если мечтаешь о голой мысли?! И пока ты еще чувствуешь, значит — согласно твоей же теории, озвученной чуть ранее, — должен быть объект для мысли! И назови мне подходящий объект для мысли без чувства! Назови же! Ну! Кроме Него! Твой разум больше никого не ассоциирует с этой пустотой. Так, где же она берет начало?! Я же просил: встань на колени перед домом Вероники и помолись! Я же просил.

Жаль, что греки ошибались. Жаль, что небесный свод держит не Атлант. Жаль, что этот Атлант не я. Уж я бы справился с этой задачей превосходно. Я не встану здесь на колени! Не встану! Я не буду лгать. Я лишь закрою глаза, чтобы спрятаться от этой убийственной суеты, чтобы мысленно убежать из этого театра лицемерия. Я пронесусь сквозь века, краем глаза приметив две тысячи лет убийств и порока, что взяли свое начало здесь; когда страсти, которые ты принял ради человечества, обернулись разменной монетой, валютой международных отношений. Величие безумия! О чем ты думал? Когда трещали твои жилы, когда гвозди неумолимо вонзались в твою плоть? О чем ты думал, когда они хохотали над твоей болью, когда в твоей боли находили развлечение? Да неужели же ты действительно верил, что спасаешь их?! Неужели до последнего вздоха ты верил, что спасаешь их?! Неужели ничто не дрогнуло в тебе?! Знаешь, нет! Я тебе не завидую. Было бы смешно завидовать безумию. Я восхищаюсь твоим безумием. Но я абсолютно не хочу быть на тебя похожим. Я действительно не люблю тебя. Я действительно не стремлюсь к тебе. Нет у меня никакого сожаления — это странное признание, не так ли? Но вот сейчас я стою с закрытыми глазами, стою на Виа Долороса в начале нашей эры; я слышу голоса людей вокруг себя, я смотрю тебе вслед. Нет у меня никакого сожаления, спектакль разыгрывается точно по сценарию, все на своих местах, все знают свои роли. Нет, не по тебе мои слезы. Слезы мои по той язве на теле человечества, которую ты вскрыл. Слезы мои не по твоей крови, а по крови, которой истекает наше тело. Наше. И в глаза я смотрю не тебе; что мне твой взгляд? Слишком много в нем отражается, чтобы я толком мог рассмотреть хоть что-то. Нет, мне больше нравится смотреть в пустые глазницы таких же, как я; видеть эту пустую черноту, не отражающую ровным счетом ничего. Только поглощающую. Все, что ты нес с собой на Голгофу, мы все это поглотили, понимаешь? Наши пустые глазницы поглотили все! Не отразили ничего! Так было, и так повторится, в случае необходимости. Я чувствую, что тот маленький ураган в моей душе набирает обороты; я чувствую то, чего ты не умел почувствовать. Забавно, не правда ли? Стою вот здесь и безапелляционно поддаюсь своей природе; даже не пытаюсь сопротивляться. Взываю к ненависти, злости, насилию. Хочу чувствовать именно это! Если не получается ощущать пустоту, тогда давай так. Чего играть в прятки? Интересно, ты любопытный? Если ты не умел чувствовать гнев и ненависть, тебе интересно, что это? Тебе нравится наблюдать за проявлением нашей природы со стороны? Видеть слепцов, что заблудились, гуляю по саду жизни? Видеть, что мы ничему так и не научились. Что ты чувствуешь — отчаяние или скрытое торжество? Тебе нравится понимать, что ты — единственный, кто превозмог природу? Тебе нравится понимать, что ты единственный, у кого есть глаза? Я не хочу молиться. Я оставлю тебя в компании двух воров и вернусь. Я не хочу впускать в себя сожаление, которое осмеют в моем времени, если я вернусь с ним, понимаешь? Как они осмеяли тебя в твое время. Две тысячи лет не изменили ничего. Мы продолжаем осмеивать все, что ты нес; добавляя к этому преклонение. Мы осмеиваем твои святыни в десять раз отвратительнее, потому что даже не замечаем собственного лицемерия. Нет! Мы не научились любить, мы не научились прощать, мы не научились сострадать. Мы ничему не научились. Я больше не хочу смотреть в твои глаза! Что мне твои глаза? Слишком многое в них отражается. Слишком многое они говорят мне обо мне, особенно сейчас, когда мне угрожает ураган в моей душе. Ураган, который я вызываю, чтобы избавиться от тебя.

Я открыл глаза. Я увидел то, что должен был увидеть уже давно. То, что я мечтал увидеть. Все они были с пустыми глазницами, все смотрели из темноты своих душ. Все до единого — от мала до велика, туристы, торгаши, местные жители. Одежды их превратились в лохмотья, потеки грязи стекали по их лицам, дождь заливал в глазницы и выплевывался оттуда кислотой. Виа Долороса — ты такая, какой и должна быть. Здесь больше не продавали сувениры и привлекательные безделушки. Здесь продавали туши и головы свиней, коров, баранов, птиц, которых забивали прямо здесь же; потеки свежей крови смешивались с водой и стекали по серым плитам, вступая в отвратительную кипучую реакцию с кислотой из глазниц. Больше не было никаких языковых барьеров, потому что языков, как таковых, не было. Стоял ужасный людской гомон — восторженный, исступленный, ликующий; воплощенный в мычание, хрюканье, блеянье. На фоне которых, предсмертные крики животных отдавались намного более содержательным смыслом. Какая-то старуха примеряла на себя животные кишки, издавая при этом омерзительное горловое бульканье, а мясник, запрокинув голову, отрыгивал ей в ответ фонтанами крови, что вылетали из его пасти на полметра в высоту и орошали его уродливое лицо. Неподалеку, в луже, сидели двое прокаженных — глубоко вытащив языки из своих беззубых ртов, они облизывали гноящиеся язвы друг друга, а когда языки их проскальзывали в пустые глазницы, верещали от ожогов. Ужасный горбатый ребенок — абсолютно голый, — сидел в углу на груде помоев, и ощипывал мертвого гуся; вырывая из него клоки перьев, он проталкивал их в свое горло, трещал челюстями, заливался кашлем; перья липли к его мокрому, грязному телу, и тогда он начинал чесаться, впиваясь в кожу длинными желтыми когтями. Тут, из глубины улицы, с той стороны, откуда пришел и я, стали слышны ужасные душераздирающие вопли: то толпа камнями гнала своего же соплеменника. Было неизвестно, чем он мог вызвать на себя гнев, но мне почему-то стало ясно, что здесь и не нужно для этого ничего делать: гнев этого безумства неуправляем и имеет лотерейный характер. Казалось, что исход его предрешен: ужасные вопли от физической боли только разжигали в толпе страсть насилия, каждый старался схватить камень поувесистей и точным броском перебить еще одну кость в издыхающем теле. А он все вставал, разрезая восторженный рев толпы криками отчаяния; падал под ударами камней, под градом пинков, выплевывал сгустки крови. И было понятно, что как только он испустит дух, тут же будет найдена новая жертва, из числа тех, кто сейчас вершит этот суд. Было ясно, что этот процесс здесь не заканчивается, и любой из тех, кто сейчас голосит в эйфории насилия, через час может оказаться на месте этого несчастного. Ко мне он приближался уже ползком, он уже с трудом хрипел, его руки и ноги были содраны чуть не до костей; по его следам кипела смесь из его крови и кислоты из десятков глазниц. А мне не было жаль. Он валялся у моих ног, а я не чувствовал к нему ни капли сострадания. Оставив это представление, я развернулся и побрел дальше, в сторону улицы Сукхан-эз-Зайн. Я не чувствовал любопытства, не чувствовал потрясения. Все, что я видел вокруг себя, казалось мне тогда вполне закономерным, единым законом царящей здесь природы. Я бы испугался или удивился, если бы вдруг, в этой толпе, увидел человека с глазами, или в опрятной одежде, или ясно выражающегося на человеческом наречии. Я вышел на шумную торговую улицу, что пересекала Виа Долороса: здесь творился небывалый ажиотаж. Огромное количество народа толпилось у каждой лавки — они дрались, толкались, кусались; все старались протиснуться ближе к витринам с товаром. Смесь нечленораздельных воплей, где каждый старался переорать другого, создавала ощущение непрекращающегося небесного грома. Из-за такого скопления людей, я не мог разглядеть, что же именно здесь продают, а потому дернул за обрывок платья некое подобие женщины и попытался спросить: «Что здесь продают?» Но вместо слов из моего рта вырвался глухой лай; глухой собачий лай. Меня вовсе не объял ужас, скорее наоборот, я почувствовал, как с меня спали некие оковы. Я попытался повторить вопрос, но результат оказался точно таким же: я больше не говорил, теперь я лаял, как собака. Я такой же! Я один из них! Торжество пробивалось в моем сознании и венчало собой тот ураган, что в нем творился. Ураган черного торжества. И в этот момент из глазниц моих что-то брызнуло, со звуком плевка упало на дорогу, и зашипело. И с тем же черным торжеством, я осознал, почему все вокруг меня лишено цветных оттенков, почему все черно-белое. Я испытывал такой моральный подъем, такую жгучую готовность, словно вступил в комнату, в которой находятся двадцать самых обольстительных красавиц, каких только может обрисовать человеческий разум, и понимаю, что могу взять каждую из них; что каждая сделает для меня все, что угодно, в самом лучшем виде. Я стал свободен! Все, что сдерживало меня или могло бы сдержать, растворилось в небытие. Я стал абсолютно независимым! Ураган черного торжества сломал в моей душе все границы и открыл все двери! Я рванулся к ближайшей ко мне толпе! Я бил наотмашь, отшвыривал в стороны, лаял, разрывая грудь, рвал на ком-то волосы, упивался чужими воплями, и пробивался к витрине. Гвозди! Гвозди! Сколько гвоздей! На любой вкус! В каждой лавке здесь был только один товар: гвозди! И сколько желающих! Все хотели заполучить хоть горсточку! А как хотел я! Я готов был убивать ради одного гвоздя! Только бы один! И вот я протягиваю руку, чтобы схватить горсть гвоздей, а потом убежать, укрыться в укромном месте, и в одиночестве созерцать их красоту! И в этот момент, когда я был практически у цели, меня кто-то оттолкнул. Гнев захлестнул меня, я повернулся и увидел изможденного старика; он пронзительно визжал и пытался протиснуться мимо меня, чтобы, наконец, исполнить свою мечту и ухватить себе столь желанный гвоздь. Но нет! Я схватил его за горло и отбросил на несколько метров от лавки. Мне показалось, что звон его костей о плиты дороги, перекрыл собой на мгновение тот неистовый животный гомон, который царил на этом участке улицы. И тут же я схватил первый попавшийся камень, размахнулся и с силой бросил его в старика, угодив ему точно в плечо. Тот завизжал еще пронзительнее и в этом визге я явно услышал звук боли, который сладостно отозвался в каждом уголке моей души. И не только моей! Крик боли — вот единственный понятный и универсальный сигнал в этом обществе. Он притягивает, опьяняет и заставляет забыть обо всем другом. Два десятка существ, подобных мне, молниеносно среагировали на этот сигнал, бросили свои попытки добраться до гвоздей и обратили свое внимание на старика, который пытался встать, держась за ушибленное плечо. Нет! Его крик его выдал. Он был обречен! Все, кто первыми услышал его жалобный крик, уже окружили его зловещим хороводом, словно шаманы костер. Двигаясь в этом ужасающем танце, запрокидывая головы и издавая вопли блаженства, они все предвкушали расправу, а старик метался в центре этого кольца, и жалобно скулил, как загнанный пес. И как только он сделал отчаянную попытку прорваться, началось побоище. Камень за камнем, крик боли, крик блаженства! Я не чувствовал ни малейшего угрызения совести от осознания, что именно я дал старт его концу, что я подписал приговор. Здесь не могло быть по-другому. Здесь не было сострадания, жалости и раскаяния. А мне нужны были гвозди! И я опять рванул к витрине, опять я неистово лаял и проталкивался сквозь живую стену. Непрекращающийся рев толпы перекрывал болезненные вопли избиваемого старика, но когда мой слух улавливал отголоски его страдания, то я чувствовал нарастающую силу, и еще яростнее прокладывал себе путь к гвоздям, без которых уже не представлял себя в дальнейшем. Мне нужны были эти гвозди. И вот, когда я во второй раз был уже у цели, то один из продавцов, которые отпускали товар, схватил меня за руку, и, глядя своими пустыми глазницами в мои глазницы, протяжно заревел утробным рыком. И я сразу же понял, в чем дело: за гвозди нужно платить! Я оглянулся по сторонам и заметил, что большинство тех, кто тянет свои лапы за этими драгоценными гвоздями — тонкими, толстыми, длинными и короткими, — сжимают в своих лапах шелковые платки. Вот она — плата! Один гвоздь был равен одному платку. Нет! Я не мог сдаться! Я не мог отказаться от гвоздей! Они были мне нужны. Испытывая безумную панику, безумный гнев и безумную решительность, я судорожно осматривался по сторонам, не зная, что мне делать. И в этот момент, рядом со мной втиснулось некое долговязое тело с яйцевидной головой; какими-то плавающими движениями оно размахивало двумя шелковыми платками, сжатыми в длинной костлявой руке. Даже, если бы не платки, думаю, что я не смог бы совладать с тем гневом, который пробудило во мне его уродство. Еще никогда в жизни я не испытывал такое отвращение к внешности себе подобного, еще никогда я не видел такого уродства, проявляющего себя во всем естестве этого субъекта. В свисающих с лица лохмотьях грязной кожи, в единственном коричневом зубе, который цеплялся за кривую нижнюю губу, в то время как чудовищно вытянутая верхняя губа касалась мерзкого носа, согнутого под тяжестью двух огромных горбов. Я вырвал руку из клещей продавца и, разразившись пронзительным лаем, вцепился в глотку урода. Он жалобно заверещал и начал хаотично размахивать руками, отбиваясь от моих попыток вонзить в его шею мои зубы, и когда я уже почти сделал это, из его глазниц, прямо мне в лицо брызнула кислота, и жгучая боль заставила меня отпрянуть. Не в силах справится со своей злостью, и, не желая этого, я принялся наносить ему удары в голову правой рукой, левой продолжая сжимать его мерзкую шею. Зажатые в толпе людей, мы не вызывали у них никакого интереса, наша борьба не причиняла им ни малейшего дискомфорта; все здесь были одержимы гвоздями. И вдруг, когда урод в очередной раз взмахнул рукой, стараясь укрыться от моего удара, чья-то жадная конечность, чуть не выхватила два его платка. В этот момент, я немного протрезвел, вспомнил про гвозди, вырвал у него эти образцы местной валюты, тут же протянул их продавцу, и, заполучив два гвоздя, принялся пробиваться обратно. Урод истошно голосил какими-то птичьими криками и старался вцепиться в меня своими длинными отвратительными лапами, и когда я уже практически вырвался из тисков толпы, ему удалось схватить меня за волосы. Наплевав на боль, я со всей своей силой рванул вперед; раздался треск рвущейся кожи, и я почувствовал невыносимый огонь в области затылка. Плевать! У меня есть гвозди! Вот, что самое главное. И я принялся бежать, оставив урода вопить от горя, с клоком своих волос вместо желанных гвоздей. А у меня было два гвоздя! С практической точки зрения это не означало ничего, но в то же время, означало все! Я был богат! Здесь я был невероятно богат! У меня было целых два гвоздя! У меня была власть! Гвозди имели большую ценность, чем любая жизнь, даже моя собственная. Гвозди — это все.

Но пробежал я не много. В тот момент, когда я пробегал мимо Францисканской часовни, там, где согласно преданию находились судные врата, раздался ужасный раскат грома и дождь хлынул сплошной стеной. От страха! От животного страха, что в один миг заполнил меня с головы до ног, я рухнул на дорогу Виа Долороса, чувствуя, что больше я не поднимусь. Не из-за физической неспособности, а по независящему от меня решению. Я был прикован к этой улице, прибит к ней потоком воды, льющей с небес, раздавлен воплями толпы, рвущейся к гвоздям. Гвозди. Я прижимал их к самому сердцу, все было нипочем, пока гвозди со мной. И чем сильней я прижимал их к себе, тем сильнее я их любил; и чем сильнее я их любил, тем сильнее чувствовал страх! А вместе со страхом роковую мысль о своем финале, который я неминуемо найду здесь — на седьмой остановке, на месте второго падения Христа. Это был не страх смерти. Это был страх потерять гвозди.

Я окончательно все понял, когда услышал вблизи птичий визг урода с яйцеобразной головой. Видеть я его не мог из-за стены ливня, но я знал, что он меня настигнет. Я забрал его платки — единственный путь к обретению гвоздей, — а здесь это было непростительно. Ради гвоздей здесь были готовы на все. А я не мог подняться. Я все понял. Первый камень прибил меня между лопаток, и холодная колючая боль пронзила меня тысячей кинжалов по всему телу. Как же это было больно! Эта боль не шла ни в какое сравнение с той природой физической боли, которую я знал. Нет! Даже если вспомнить самую страшную боль, испытанную мной ранее, и возвести ее в десятую степень — это мимо. Боль на Виа Долороса несравнима ни с чем! Это — адская боль. Я понимал, что стоит мне только издать один выкрик, и я погиб. И я понимал, что закричу — это было неминуемо! Так же неминуемо, как утопающий, в конце концов, разжимает челюсти и хватает ртом воду. Гвозди! Главное не выронить гвозди! Главное… второй удар в левую часть груди. Это похоже на пожар во всем теле — огонь, который выжигает все дотла, но я еще терплю. Я сжимаю челюсти; я лежу грудью на своих кулаках и сжимаю их еще сильнее, потому что в них самое ценное — мои гвозди. Дождь, своим нескончаемым потоком, словно размывает меня по каменным плитам, словно размывает остаток моей жизни. Непрекращающийся галдеж звучит как погребальная месса, во главе с птичьими воплями урода — моего главного палача. Третий удар в левое бедро, и ощущение, что мне отпиливают ногу тупой ножовкой раскаленной добела. Я разжимаю челюсти, чтобы вдохнуть, чтобы набрать полные легкие воздуха и снова сжать их в твердый замок, тогда я еще продержусь. Еще терпим! Но, видимо, урод припас сразу два камня, и вслед за третьим, тут же метнул четвертый. В тот момент, когда я открыл рот, я почувствовал, как на мой левый локоть — едва выглядывавший из-под моей груди, — опустилось, по меньшей мере, десять тонн гранита, что вмещал в себе камень, размером с кулак. Все! Это был конец! Легкий выкрик от невыносимой боли вырвался из моей груди. На одну секунду, общий шум толпы на Виа Долороса значительно стих, и даже дождь мгновенно ослабил свой напор. Гвозди; только не выронить гвозди, остальное не важно. К этому все шло. Сейчас я мог разглядеть урода, но в этом уже не было никакого смысла; он издал пронзительный и протяжный крик, и по неровной интонации этого крика, я понял, что он пляшет. Тут же я расслышал барабанную дробь — все громче и громче. Я понимал, что отбивает эту дробь. Ноги тех, кто бежит со мной покончить. Они все ближе — дождь все сильней; они еще ближе — дождь еще сильней. И когда вода с небес вновь полила стеной, раздался хор блаженных воплей, и в меня полетела лавина камней. Меня поджаривали на открытом огне. Это была боль, которую не описать словами, и она была вдвойне ужасней, потому что не вызывала шока. Ее нужно было терпеть до последнего вздоха, до последнего камня. Я с ужасом понимал это, и с ужасом думал о времени. Я так хотел, чтобы это поскорее закончилось, но я боялся даже представить, что расстанусь со своими гвоздями. Нет, пусть продолжается боль; но я не могу бросить свои гвозди. Я орал; я не мог сдерживаться, хоть и понимал, что этим разжигаю толпу. Но эта боль… она была настолько ужасной, а гвозди были настолько прекрасными. Три камня подряд попали мне в голову, и пожар стер из моего сознания все! Кроме чувства боли и мысли о гвоздях. Больше не было ничего. Я умирал. Не один камень не глушился другим — каждый порождал равноправный очаг пожара, что волной прокатывался по всему телу. Я уже ничего не слышал — была тишина. Были боль и гвозди. Я умирал. Когда кто-то схватил меня и потащил по улице, я был еще жив — потому что я еще чувствовал боль и помнил о гвоздях. Затем меня бросили, и последний камень разжег во мне последний адский пожар — прямо в голове. Этот пожар выжег из меня остаток жизни: мысль о гвоздях.

Я падал в пустоте. Не было никакого света. Не было даже намека на свет, ни одного отдаленного и далекого лучика, никакого, хоть призрачного, сияния. Была тьма. Кругом бесконечная тьма. Я знал, я стопроцентно понимал, что эта тьма бесконечна. И это не была слепота, это было созерцание тьмы! Это было не отсутствие света, это было бесконечное царство тьмы. И было очень холодно. Могильный, зловещий холод пронизывал до костей. Бесконечная тьма и бесконечный холод. Что могло быть страшнее? Лишь одно. Я понимал, что я один в этом безграничном царстве, затерянном во времени и пространстве. Один! Навсегда! Не до скончания времен, а навсегда! Потому что конец здесь не наступит никогда, здесь нет времени. Один! Больше не души. Можно было бы надеяться на встречу, учитывая вечность моего пребывания здесь; надеяться на еще одну душу, брошенную сюда. О, это было бы спасение! Но нет, я все знал заранее. Я знал, что не встречу здесь никого и никогда. Вся безграничная вселенная — только для меня. Как же страшно! Невыносимое, неминуемое, неопровержимое осознание бесконечного конца. Как страшно представлять год одиночества, еще страшнее представлять десять лет! Но что такое представить вечность! Вечность! Вечность одиночества, бесконечного падения, холода и тьмы. Мои глаза были широко открыты; глазницы больше не были пустыми, я мог видеть! Мне была возвращена способность видеть, но только для того, чтобы я мог видеть бесконечную тьму! Мне была возвращена возможность глубоко чувствовать, чтобы я мог чувствовать бесконечный страх и панику. Мне была возвращена способность трезво и объективно мыслить, чтобы я бесконечно думал о вечности! Я помнил все! Моя память не была стерта! Ведь это было бы так легко — не имея с чем сравнивать, я бы и не понимал, на что обречен, я бы просто падал, замерзал и созерцал величие тьмы. Но нет. Я помнил земную жизнь до самого конца. Я помнил солнце и его тепло, помнил зелень трав и их свежесть, помнил прелести дождя и легкого ветра. Я помнил аромат утреннего кофе и выпуск новостей, помнил все свои привычные маршруты. Я помнил то, на что никогда не обращал внимания: флюгер на крыше одного из домов, реклама минеральной воды, покосившийся дорожный знак. Я помнил все свои земные эмоции: любовь, симпатия, раздражение, неприязнь, гнев; и в отчаянии понимал, что мне больше не к чему их применить! Все, что у меня есть — это мои воспоминания. Люди! Милые люди! Простите меня за все! Простите за скептицизм, за равнодушие, за неверие! Я люблю вас! Я любил вас всегда! Я просто вел себя, как подросток в переходном возрасте! Я всего лишь притворялся, что недоволен вами! А на самом деле я любил вас больше жизни! Жизнь моя и была для вас, жил ведь я только для вас! Как и любой другой! Все мы живем не для себя, а для других! Простите меня за все! Только умоляю, не оставьте меня здесь! Не оставьте вот так: бесконечно падать, замерзать и испытывать безграничное отчаяние! Пожалуйста, мне очень страшно! Я люблю вас всех! Я люблю все ваши недостатки, люблю ваши изъяны! Я горжусь вашими достоинствами и достижениями!

Но я знал, что нет! Поздно! Я в аду. Нет никаких котлов, никакой серы, никаких чертей и воплей грешников! Одуряющая тишина, которая никогда не сведет с ума, а будет лишь бесконечно подводить к этой черте, не мешая умению мыслить, умению чувствовать. Вот он ад! Настоящий и страшный ад, которого все боятся, но даже не представляют каков он на самом деле. Созерцаемая тьма, пронизывающий холод и бесконечное падение без ускорения, которому сложно дать количественную оценку. Страх, паника, способность мыслить и память обо всем, что ты пронес через свою жизнь. До самого последнего момента — до гвоздей. Что теперь гвозди? Билет. Вот и все. Как же это жестоко — помнить обо всем! Помнить обо всех! Всех! Вот она мука! Вот здесь, в полном и бесконечном одиночестве разрываться в клочья от бесконечной любви! Я помню тебя! Я помню, как я мечтал о твоей любви, как мечтал делить рядом с тобой свою душу! Помню, как мечтал встречать с тобой закаты и рассветы! Я помню тебя! Я люблю тебя! Я тушил в себе пожар, чтобы вновь он разгорелся с неистовой силой здесь, в аду! Чтобы в аду я понял, как сильно я люблю тебя, как сильно мечтал о твоей любви, и как я бежал от нее! Куда?! Вот сюда! Я разрываюсь в бесконечном сострадании, которое здесь так бесполезно! Вся моя душа — она здесь совершенно бесполезна, и она так глубока! Бесконечно глубока! Что делать? Вечность! Вечность! О нет! Умоляю, только не это! Я думал, что страдал от одиночества, а я ничего о нем не знал! Я понятия не имел об одиночестве! Всю свою жизнь я провел в погоне за гвоздями, которыми распял себя на кресте одиночества! ИСТИННОГО! Я убегал от жизни, чтобы выхватить билет в ад! Я грешил против человечества! Мне так жаль! Мне так бесполезно жаль! Вся моя жизнь оказалась бесполезной тренировкой, которая не выработала во мне ни одного навыка. Я не привыкну! Это невозможно! Это будет продолжаться бесконечно — страх, паника и такие ужасные, такие жестоко ужасные воспоминания! Почему? Жизнь — действительно прелюдия! Маленький розыгрыш перед самой настоящей истиной! Как же глупо было надеяться! Чтобы в конце в полной мере осознавать свои иллюзорные страхи: тьма, холод и одиночество! При жизни мы о них ничего не знаем! Ничего, ровным счетом! Потому что никогда с ними не сталкиваемся! Никто и никогда! Даже пожизненно осужденному в одиночной камере приносят еду, и он слышит чьи-то шаги! Он слышит жизнь. Это не одиночество! Что теперь делать? Я кричу, но крик не отражается в пространстве, он уходит внутрь меня и разрывает мою душу. Я кричу душой, кричу в себе! Я плачу, и слезы текут в меня — горячие, кипящие, обжигающие слезы. Мне так жаль. И еще одно страшное осознание! От которого я не могу отделаться!

Попытки сопротивляться бесполезны! Неужели мы все бежим сюда по тропам жизни?! Неужели исход решен и вся жизнь — маленькое отражение ада? Маленькое расслабление, легкий отдых?! Нет! Умоляю, ради всего человечества! Слышишь?! Ради всего человечества! Скажи, что я ошибаюсь! Я должен ошибаться! Я не могу быть прав! Мне так страшно! Умоляю, скажи, что это не так! Ради всего человечества! Мне так страшно, но только не для них! Прошу тебя! Не для всех! Ради них!

Дождь закончился. Выглянувшее солнце горячо поцеловало меня в глаза. Я слышал человеческие голоса. И сквозь них кое-что еще: ритмичные глухие удары. Я слышал сердца; сердца всех, кто меня окружал. И мое сердце! Мое сердце тоже билось в этом оркестре! Я тоже жил. Я солгу, если скажу, что я переродился, что теперь я впадал в безумную эйфорию от присутствия людей, что голоса их слышались мне хором ангелов, и что мне хотелось всех их горячо расцеловать. Нет, этого не было. Я продолжал оставаться собой, я продолжал нести свой флаг в этой жизни. Просто теперь я понимал, в чем дело; одно изменение во мне произошло. Теперь, я понимал, что же именно мне так мешало. Я думал, что я необязателен, я думал, что во мне нет никакого смысла, что я посторонний. Я глубоко ошибался. И теперь я знал, для чего я здесь! Для них. Для всех. Я по-прежнему мог их любить и ненавидеть, защищать и обвинять, высмеивать и превозносить, но теперь я знал главное. Чтобы я ни делал, куда бы я ни шел, чтобы я ни думал и ни чувствовал — все это ради них. Вся жизнь — ради них!

NIKA. Некоторое время я внимательно рассматривал эту надпись на круглом камне, стараясь как можно полнее объять смысл этого слова. За моей спиной находилась небольшая группа туристов, которым экскурсовод рассказывал о предполагаемых событиях, произошедших тут две тысячи лет назад. Я повернулся к ним — мокрый, в грязной одежде и невероятно уставший. Несколько мужчин и женщин — кто-то лишь мельком посмотрел на меня с пренебрежением, кто-то задержал заинтересованный взгляд, а кто-то и вовсе проигнорировал. В нужный момент, я перебил экскурсовода на полуслове и сказал, обращаясь к ним всем и ни к кому одновременно:

— Do not weep for him, but weep for yourselves.

После этого я развернулся и пошел прочь. Я ушел с Виа Долороса таким же, каким ступил на нее: опустошенным и отрешенным. Это не тяготило и не радовало, не притягивало и не отталкивало. Теперь я знал одну очень суровую штуку: если мечтать о пустоте в себе, можно получить лишь пустоту вокруг себя — и от этого было страшно. Если мечтать о чувствах вне себя, можно доиграться до океана чувств внутри себя — и в этом тоже приятного мало. Я — человек, а значит, я должен мыслить и чувствовать. Ради себя. Ради всех.

Возможно, это и удивительно, но я должен признаться, что моя Виа Долороса находилась вовсе не в Иерусалиме.

ЭПИЛОГ

Во вторник, первого ноября две тысячи шестнадцатого года, за столиком небольшого кафе на улице Фарадея, в юго-западной части столицы, сидели двое сотрудников полиции Санторина. Сержанты Марк Брум и Рихард Лоренц пили кофе из пластиковых стаканчиков и вели неторопливую беседу. Полицейские были хорошими друзьями, но вполне могли сойти и за родных братьев, если отталкиваться от их внешности. Они были еще довольно молодого возраста — с виду им можно было дать около тридцати пяти лет, — оба были невысокого роста и худощавого телосложения; у обоих были темно-русые волосы и светло-карие глаза. Марк Брум, который сидел лицом к окну и спиной к залу, мог с большой натяжкой претендовать на образ привлекательного мужчины: крючковатый нос, тонкие губы, глубоко посаженные глаза, в которых читалась ярко выраженная подозрительность, придавали ему вид если не властный, то, во всяком случае, самоуверенный. Рихард Лоренц, который сидел напротив, спиной к окну, выглядел немного невзрачнее, благодаря более мягкому, даже доброжелательному, выражению лица, лишенному излишней остроты, и не отличавшемуся красивыми чертами.

Было около десяти часов вечера, когда из рации Марка, раздался голос диспетчера, сообщивший код и адрес очередного происшествия.

— Сержанты Марк Брум и Рихард Лоренц, будем на месте через пять минут, — ответил Марк.

Рихард уже допивал свой кофе одним большим глотком и вставал со своего места.

— День всех святых, говоришь? — усмехнулся он.

— Куда же без этого, — ответил Марк и, следуя примеру Рихарда, уже стоя допил свой кофе. — Рембрандта, дом двадцать четыре, квартира тридцать восемь, — повторил он, и положил на стол купюру в пять франков.

— Это в двух кварталах. Будем первыми, скорее всего.

Полицейские вышли из кафе, сели в патрульную машину, и Рихард направил ее в указанном направлении.

— Помнишь Хлою Хилл? — спросил Марк

— По обвинению в изнасиловании и убийстве которой был арестован ее друг — Рональд Крисп? Конечно, помню. Который покончил с собой в камере, а потом выяснилось, что он невиновен?

— Да-да, — отмахнулся Марк, зная привычку друга повторять уже известные подробности.

— Ты был первым, кто примчался на тот вызов.

— Да, — Марк медленно кивнул головой. — Интересно, что я сидел и пил кофе в этом самом кафе, когда этот вызов поступил.

— Да ну? — усмехнулся Рихард.

— Ага.

— Может, еще и в Хэллоуин, как нынче?

— Имменно, — спустя две секунды ответил Марк.

Рихард перестал смеяться и бросил короткий взгляд на товарища.

— Шутишь?

— Нисколько. Только код был другой. Тогда было убийство, сейчас возможное убийство.

— Брось ты, не нагнетай.

— Рембрандта. Не пропусти.

Рихард свернул на нужную улицу, и через минуту припарковался у дома, под номером двадцать четыре.

— Будем ждать подкрепление?

— Нет, — ответил Марк и решительно вышел из машины.

Он понимал, что совет напарника бросить и не нагнетать более чем актуальный. Однако же последовать ему у сержанта никак не получалось. С каждым шагом, он чувствовал нарастающее беспокойство, которое не имело никакого отношения к чувству опасности. Это было беспокойство предчувствия, рожденное неприятным совпадением и разошедшейся суеверной фантазией, доставлявшей Марку немало хлопот. И когда полицейские поднимались по лестнице на четвертый этаж, и когда увидели слегка приоткрытую дверь в обозначенную квартиру, и когда поняли, что за этой дверью царит полная тишина, Марк испытывал болезненно неприятное желание — вернуться в машину и дождаться еще один патруль. И чтобы покончить с этим ощущением, он опередил Рихарда, который занес руку для предварительного стука в дверь, и рывком распахнул ее настежь. Рихард сориентировался сразу: выхватив пистолет, он проговорил железно спокойным тоном:

— Руки за голову, и медленно встать на колени.

Марк же несколько секунд пребывал в оцепенении, когда увидел своего бывшего одноклассника — Майкла Флеминга. Он сидел в кресле, что стояло у окна в гостиной, смотрел себе под ноги, и казалось, даже не заметил появления полицейских, и не услышал их приказ. Рядом с ним, на полу, лежал пистолет, оборудованный глушителем. А в трех метрах от порога, между полицейскими и Майклом, головой к двери, в луже крови лежала совершенно неподвижная девушка с черными волосами. Лежала с закрытыми глазами, на спине, левая нога ее была согнута в колене, правая рука откинута за голову. На ней были надеты старые, домашние джинсы и белая футболка, испачканная небольшим пятном крови в левой части груди — пуля прошла навылет.

— Немедленно поднимите руки за голову и встаньте на колени, — повторил Рихард.

Марк резко встряхнул головой, чтобы отогнать зеленые круги, поплывшие перед глазами от потрясения, схватил рацию и бросился к телу. Майкл, тем временем, поднял взгляд; на фоне мертвенной белизны лица его черные глаза горели подобно двум углям. Горели пламенем безумия. Нет, Рихард видел взгляды убийц в состоянии аффекта, и они не имели ничего общего с взглядом этого парня — разумно безумным. Он горько усмехнулся, глядя прямо в лицо полицейского, два раза качнул головой, после чего поднял руки и встал на колени. В тот же момент Рихард бросился к нему, ногой откинул пистолет, опрокинул парня на живот и отработанным, быстрым движением защелкнул на его запястьях наручники.

— Срочно пришлите скорую помощь! — говорил в то же время Марк. — Рембрандта, дом двадцать четыре, квартира тридцать восемь! — он отбросил рацию и склонился над девушкой. — Рихард, она не дышит. Не дышит. Какого черта здесь произошло, Мик?

Но тот казался безучастным. Он не двигался, не предпринимал никаких попыток сопротивления, и не произносил ни слова. Прижимаясь к полу правой щекой, он глядел в пустоту горящими глазами; горящими разумным безумием.

— Ты его знаешь? — спросил Рихард, крепко удерживая парня, хоть тот и не делал попыток сопротивляться.

— Это мой бывший одноклассник, — и он еще раз склонился над бессознательной девушкой. — Твою мать, Рихард! Пульс есть! Слабый, но есть! — срывающимся голосом воскликнул он.

— Не двигаться! — предостерегающе произнес Рихард, и прижал к затылку парня свой пистолет.

Да, Мик дернулся. Судорожно дернулся всем телом и поднял голову. И в этот момент, огонь в его глазах потух, и на смену ему пришел холодный ужас. Он устремил взгляд в сторону тела девушки, над которым склонился полицейский, и зашептал посиневшими губами:

— Нет, нет, нет, нет, нет…

— Терпи, милая, ты будешь жить, — уже шепотом молился Марк.

— Нееееет! — пространство сотряс животный рев, вырвавшийся из груди Мика, и скорее, даже неосознанно, парень рванулся всем телом в сторону девушки.

— Лежать! — прокричал Рихард, сдерживая его отчаянные попытки вырваться.

— Держись, дорогая! Еще немного, врачи уже едут! — продолжал шептать Марк.

— Нееееет!

Мик неистово замотал головой, слово «нет» рвалось из его груди громовым хрипом, и все его тело сотрясалось в истерических судорогах. Через мгновение он потерял сознание от удара, который Рихард нанес ему в затылок рукоятью своего пистолета.

«Нееееет» — еще стояло в воздухе.

Так звучала агония души.

Седьмого ноября, в одном санторинском автобусе, следовавшем по маршруту 22: «Площадь Шопенгауэра — улица Дюма», у окна сидел молодой человек, лет двадцати. В то время как автобус пересекал центральный мост, он с задумчивым и в то же время отрешенным видом, рассматривал воды реки, в собственных мыслях, вероятно, пребывая где-то далеко отсюда. Иногда, словно вырываясь из пленительных фантазий, он окидывал взглядом полупустой салон автобуса, после чего вновь возвращался к созерцанию пейзажей за окном, и лишь одному ему было известно, каков он сегодня — Санторин. Санторин в его глазах, в его воображении, в его разуме. Когда автобус выезжал с моста на северный берег, парень и вовсе закрыл глаза; возможно, даже задремал. В любом случае, он никак не отреагировал, когда на площади Достоевского, рядом с ним сел пожилой мужчина со свежим выпуском «Санторинских новостей», и начал шуршать газетными листами в поисках интересующей его информации. Молодой человек открыл глаза лишь спустя минуту, когда автобус подскочил на каком-то ухабе; вновь он лениво оглядел салон, в том числе и своего соседа с газетой в руках, и уже собирался отвернуться к окну, но вдруг, резко вернул взгляд на открытые страницы газеты, и зацепился за одну из статей.

«… и создается впечатление, что, тем самым, стараются разжечь дополнительный интерес к данному расследованию, — не с самого начала читал парень. — Детективы, ведущие следствие, отказываются комментировать его детали; умалчиваются, в том числе, и возможные мотивы преступления. Родные и близкие Майкла Флеминга, так же, для прессы недоступны, но их, в отличие от представителей закона можно понять. Стоит отметить, что семье Флемингов принадлежит значительная часть акций санторийского филиала концерна „Фольксваген“; родители Майкла пользуются завидным успехом в бизнесе и уважением в обществе, слывут репутацией филантропов. Резонно предположить, что столь страшный поступок сына, полностью выбил их из колеи, лишил привычной почвы под ногами, и люди, привыкшие к благополучию и стабильности, просто не понимают, что предпринимать и как вести себя в сложившейся ситуации. С нескрываемым раздражением на попытки хоть немного прояснить ситуацию, реагирует и девушка, которая в последнее время находилась в романтических отношениях с обвиняемым. Таким образом, возможно, сами того не понимая, близкие люди создают вокруг преступника загадочный ореол некой тайны, в то время как сам Майкл Флеминг в настоящее время находится под стражей в одиночной камере следственного изолятора. Известно лишь, что он до сих пор не прибегнул к услугам адвоката, и полностью признает свою вину. Напомним, что первого ноября, двадцатидевятилетний Майкл Флеминг, пользуясь дружеским доверием, проник в квартиру двадцативосьмилетней Алисы Андерсен. По неизвестной причине молодой человек нанес девушке тяжелое огнестрельное ранение в область сердца, из пистолета марки „SIG Sauer P220“, девятимиллиметрового калибра и оборудованного глушителем. Выстрел был произведен с расстояния трех метров — пуля пробила левое легкое, и задело сердце. Лишь чудом потерпевшая избегла смерти на месте, от которой ее отделяли считанные миллиметры. Полицейские прибыли на место преступления буквально через минуту после нанесения ранения, а это значит, что Майкл Флеминг, который лично позвонил в экстренную службу и сообщил о возможном убийстве, четко спланировал свои действия. Оперативные действия полицейских и вовремя прибывшая бригада врачей сумели предотвратить окончательную трагедию. По счастливой случайности, пятилетний сын Алисы Андерсен, в тот вечер гостил у родственников в Арстаде. В настоящее время Алиса Андерсен, которой девятого декабря должно исполниться двадцать девять лет, пребывает в реанимации, в состоянии комы. Врачи расценивают ее состояние, как стабильно тяжелое, и воздерживаются от каких-либо прогнозов. Весьма интересен тот факт…»

Мужчина перевернул страницу.

Одиночная камера следственного изолятора в Санторине имеет четыре метра в длину и два с половиной в ширину; в стене напротив двери окно, выходящее на запад и позволяющее любоваться закатом; стены и потолок окрашены в светлый бежевый цвет, на полу темно-зеленый линолеум. У правой от двери стены, ближе к окну, стоит узкая деревянная кровать, над кроватью книжная полка; у левой стены, напротив кровати, небольшой шкаф для вещей, письменный стол и стул с мягкой спинкой. Камера повышенного комфорта, которой удалось добиться родственникам для Мика, оборудована отдельным туалетом, что находится за дверью справа от входа в камеру. Он лежит на застеленной белоснежным бельем постели; на нем надета ярко-оранжевая форма заключенного — хлопчатобумажные штаны и сорочка. Как бы кощунственно это не звучало, но необходимо признать, что страдание было Мику Флемингу очень к лицу: исхудавший, с синевой под глазами, с многодневной щетиной — он был, без преувеличения, очень красив. И даже эта форма: на свободе Мик всегда игнорировал яркий оранжевый цвет, а оказалось, что он превосходно гармонирует с его темными волосами и темно-карими глазами, которые на фоне упомянутой синевы, казались еще темнее и выразительнее. Он лежал на спине, заложив руки за голову, согнув ноги в коленях, и смотрел в потолок. Он лежал так дни напролет, отвлекаясь на еду, туалет или пятиминутную ходьбу по территории камеры, после чего вновь возвращался на кровать. Он отказывался от прогулок на свежем воздухе, он отказался от телевизора, который позволялось иметь в камере. Он страдал, он мучился. На основании чего? Что именно терзало его в самой большой степени? Совершенное им преступление? Или не до конца доведенное преступление? О чем он жалел? О том, что возможно, лишил жизни ни в чем не повинную молодую и цветущую девушку, и оставил сиротой пятилетнего ребенка? Или жалел о том, что возможно, не лишил и не оставил? Пусть подробности его переживаний никогда не покинут пределы его сознания, пусть эти страшные мысли навсегда останутся запечатленными только в его внутреннем мире. Мик Флеминг — к сожалению, он казнил себя. Безвозвратно и бесповоротно. И те муки, невыносимые муки, которые сейчас разрывают его разум и душу — он их заслужил. Он не знает времени, он не помнит, сколько дней здесь провел — а сегодня уже семнадцатое ноября. Ему больно, ему мучительно страшно. Но больно ему только из-за себя, только из-за избитого самолюбия; он не думает о родителях, о брате, о той девушке, которой совсем недавно говорил «люблю». Он не боится заключения, не боится суда; он боится осуждения и насмешек над тем, что считал для себя святым. Он смотрит в потолок, и вдруг его губы растягиваются в улыбке, которая на измученном его лице кажется демоническим оскалом.

— Вот так, — шепотом произносит он.

Улыбка переходит в легкий, беззвучный смех; смех нарастает, и Мик, закрыв лицо руками, уже сотрясается от него всем телом. Не в силах сдерживать голосовые связки, он резко переворачивается на левый бок, сжимается в комок и начинает хохотать. Он так боится чужого смеха, но так искренне смеется над самим собой. Он так боится чужого презрения, но сам презирает себя до глубины души. И хохот его переходит в рыдания; рыдания искалеченной, кровоточащей души. Он вгрызается в свою подушку, чтобы подавить рвущийся из его груди вопль. Рыдания переходят в глухие, душераздирающие стоны, а через минуту в его камере вновь царит гробовая тишина. Мик неподвижно лежит в течение пятнадцати минут, после чего вновь резко поворачивается на спину, закидывает руки за голову, сгибает ноги в коленях и устремляет холодный взгляд в потолок.

— Мик Флеминг, ты проиграл, — равнодушно произносит он.

Но нет равнодушия. И Мик в аду. И неизвестно, что для него ад — его поступок или результат этого поступка.

Небольшой бар «Туман», что располагался в переулке между улицами Рембрандта и Дидро, в южной части Санторина, был продан прежним хозяином в начале июня шестнадцатого года. Многие постоянные гости, как это часто и бывает, посчитали, что с реформированием любимого заведения, пришло время реформировать и свои места дислокации, ссылаясь на то, что привыкать к новому на старом месте не очень приятная штука. Хотя, если говорить объективно, то за исключением косметического ремонта и нового персонала, в баре поменялось немногое; практически ничто. Единственным красноречивым изменением, которое ввел теперешний владелец, было новое название: теперь бар назывался «Кристалл». Некоторые из числа прежних гостей, не стали изменять привычкам, также подтянулись новые, и вечерняя жизнь продолжала идти здесь своим чередом, разбавляя своей атмосферой привычные будни посетителей.

В пятницу, двадцать пятого ноября, в начале вечера в баре было еще немноголюдно; было занято лишь три стола, за одним из которых расположилась колоритная компания из трех молодых людей. Колоритной она была из-за физической комплекции приятелей: один был толстым, второй худым, а третий нормальным. Все трое пили пиво и лениво, без особой экспрессии обсуждали футбол.

— «Челси» в этом сезоне мне очень симпатизирует, — говорил нормальный. — Я прямо верю в Антонио Конте, он — молодец.

— Да ну, прекращай, — отозвался толстый. — «Реал», все равно, посильнее будет.

— «Реалу» достаточно, — скептически ответил худой. — Меня просто в клочья разрывало, когда я в этом году финал смотрел. Мне еще никогда не было так жаль проигравших, как «Атлетико» в тот день; я чуть слезу за них не проронил.

— Да, они тоже заслуживали… — поддержал его нормальный.

— Кстати, — перебил его худой, — смотрел я тот матч как раз здесь — это был один из последних дней «Тумана». Я сидел за стойкой, а рядом со мной расположился ни кто иной, как сам Мик Флеминг.

— Ха! — усмехнулся толстый.

— А кто это такой? — спросил нормальный.

— Да тот, что в начале ноября подружку свою застрелил, — пояснил худой.

— А, ну да! Точно! — понял, о ком идет речь, нормальный. — Так, а за что он ее? А то я особо не вникал.

— Да хрен его знает, — толстый вновь сопроводил свою реплику усмешкой, — никто ничего не говорит. Следствие держится в тайне.

— Почему? Какой-то серьезный мотив? — нормальный сделал три больших глотка из своего бокала.

— Да говорят же тебе, что неизвестно ничего, — худой последовал его примеру. — Я знал немного этого Флеминга, и могу сказать, что он всегда был странным. Мрачный, нелюдимый…

— А что за баба? Там на почве любви и ревности? — не унимался нормальный.

— Может быть, — толстый задумчиво поморщился. — Просто больше не о чем думать. Это самый удобный сценарий для такого спектакля: парень убивает девушку…

— Она в коме, — поправил худой.

— Ну да, — согласился толстый. — С другой стороны, нужно быть конченым идиотом, чтобы располагая такой бабой, как Эль, еще ревновать кого-то, или быть влюбленным на стороне.

— Ты знаешь ее? — удивился худой.

— Немного. В принципе, она довольно подходящая пара этому Мику. Общительная, веселая, интересная, но, мать ее, неприступная как скала. И я не то, чтобы от себя это говорю. Были парни значительно симпатичнее меня, чьи попытки просто разбивались вдребезги об стену ее равнодушия. Все отмечали, что перед ней словно некий барьер, который нереально преодолеть. А у Мика получилось — подобное притягивает подобное.

— Может, деньги? — предположил худой.

— Не думаю, — поморщился толстый.

— А он богат, да? — спросил нормальный.

Толстый и худой переглянулись.

— Ты откуда свалился? — с удивленной улыбкой говорил худой. — Очень богат. Из очень благополучной семьи, с высшим образованием, с превосходным воспитанием.

— В тюрьме ему все это пригодится, — без сарказма сказал толстый.

— И что ему светит? — продолжал свои вопросы нормальный.

— Лет восемь, может десять, если она умрет, — ответил худой, и, сделав глоток пива, добавил: — А если будет жить — лет шесть. Еще важный момент — он полностью признает вину, и даже отказался от адвоката — это работает на него.

— Нормально, — прокомментировал нормальный.

— Да, это интересно, — толстый расправил плечи и откинулся на спинку стула. — В любом случае, все тайное станет явным; суд, все равно, приоткроет эту завесу неизвестности. Так что… посмотрим.

— Слушай, так, а эта Эль, ты не знаешь, как и что она сейчас? — заинтересованно спросил худой.

— Из третьих уст слышал, что в полном шоке. Вообще… на грани безумия. Эта Алиса — пострадавшая, она же ее лучшей подругой была; они там, как сестры практически. С Миком этим она полностью разорвала связи, хотя, вроде бы как, дело к свадьбе шло.

— Охренеть, — нормальный покачал головой с выражением непонимания. — Вот люди живут.

— Да нахрен так жить, — поморщился худой. — Представь, каково сейчас его родным. Репутация ведь запятнана…

— Ага, — подхватил толстый. — Я слышал, что, скорее всего, они сольют свой бизнес и в тень уйдут. А может, и вовсе, из страны свалят. Устроил, короче, сынок им на старость лет.

— Нет, чтобы ни говорили, я никогда этого не пойму, — покачал головой нормальный и допил свое пиво. — Ты богат, успешен, тебе завидуют в плане твоей девушки! Да, твою же мать, оглянись вокруг! Посмотри, как люди борются за выживание, посмотри на реальные жизненные проблемы других людей: нищета, болезни, безработица! А ты?! Что тебе еще нужно?!

Толстый по привычке усмехнулся, а худой ответил спокойным тоном:

— Все как всегда. Жемчуг мелкий и золото тусклое. Это тебе не шутки.

Секунд десять друзья молчали, а потом толстый отпил пива и спросил:

— Ну, а «Золотой мяч» кому отдадут, как думаете?..

А она, наивная, думала, что уже выплакала все глаза. Каждый вечер она не засыпала, а проваливалась в бессознательный сон в сопровождении слез. Каждую ночь она видела сны, где все хорошо, просыпалась от этих снов, и вновь плакала под тяжестью неминуемой реальности. Каждое утро начиналось со слез, и она искренне думала, что не дотянет до вечера, что сойдет с ума. Каждый день был океаном горьких слез, каждый день был беспощадной битвой не на жизнь, а на смерть; в войне, которой не было видно конца. Каждый день она часами находилась в больнице, растворяясь в горячих молитвах, в клятвах, которые ей самой теперь казались абсолютно бесполезными. Каждый день казался бесконечно долгим; каждый день рождал призрачную надежду, и вместе с этой же надеждой становился достоянием прошлого; каждый день вонзал в сердце кинжал неизвестности. И сегодня, тридцатого ноября, она не могла поверить, что выдержала уже тридцать! Тридцать таких дней. Уже тридцать дней она не была на работе, потому что даже думать не могла о нормальной жизни. Само понятие нормальности потеряло для нее актуальность. Все ее дни состояли из сокрушающего и безвыходного чувства вины, из неумирающей надежды, которую она старалась не отпускать от себя ни на миг, из постоянных слез. Слез по себе. Слез по своему крестному сыну. Слез по тому, кто сейчас сидел в тюрьме — по второму мужчине в жизни, который заставил ее плакать. Плакать совсем другими слезами. Слез по тому, кого она никогда! Никогда не любила и не могла бы полюбить. И самых горьких слез по ней, по милой подруге. И неминуемым спутником этих слез были воспоминания. Такие жестокие воспоминания ее улыбок, ее нрава, ее порыва. Иногда эти слезы вырывались в рыданиях, а иногда просто текли сами собой, и остановить их было невозможно — вот, как сейчас. Когда она сидела у окна своей спальни, в свете ночной лампы; когда время близилось к полуночи, а на улице шелестел проливной дождь. Иногда она пыталась заглушить свою боль спиртным, но это практически не действовало, и лишь помогало провалиться в сон. И сейчас, рядом с ней стоял бокал красного вина, а она все сидела и всматривалась в ночную тьму. Что она там видела? Известно лишь ей одной.

И сделав глоток вина, Летиция взяла со стола авторучку и открыла лежавшую рядом тетрадь. И пока она писала, на лист бумаги продолжали капать ее слезы. Через три минуты она остановилась и прочитала то, что написала. И пока она читала, на лист бумаги продолжали капать ее слезы.

Дитя мое, ты на ночь не молись,

Молитва часто порождает страх.

Иль искренне так хочется спастись?

Смешная драма в пламенных речах.

Дитя мое, конечно же, во сне

Ты упадешь в слезах к Его ногам.

А после, вновь взывая к Сатане,

Ты вспомнишь, как прекрасен был тот храм?

Дитя мое, ты только не грусти.

Подумаешь! Душа заражена!

Чума морали, бешенство тоски —

Они нас всех казнили без суда.

Дитя мое, ты только не кричи.

Болит у всех, но к боли привыкаешь.

Разврат и пьянство — лучшие врачи,

А без греха ты святость не познаешь.

Дитя мое, прошу я, слез не лей.

Не слушает никто твои тирады.

Настанет день за горизонтом дней,

Поплачешь там, когда коснешься правды.

Дитя мое, как прежде, так и вновь:

Я здесь! Я рядом! Я твой раб!

И взявшись за руки, сбивая ноги в кровь,

Во славу Божью! Мы шагаем в ад.

P.S. Нам никогда не покинуть серые стены одиночества. Нам никогда не покинуть холодные стены безумия.

март — декабрь 2016

Content

Стены
Артем Римский

ПРЕДИСЛОВИЕ

АПРЕЛЬ 2015

Рассказывает Кэтрин Хейз

Из дневника Эммы Харпер

МАЙ 2015

Рассказывает Бенджамин Флеминг

Рассказывает Летиция Торрес

ИЮНЬ 2015

Рассказывает Антонио Сальгадо

Рассказывает Алиса Андерсен

ИЮЛЬ 2015

Рассказывает Кларисса Стюарт

Рассказывает Генри Харпер

АВГУСТ 2015

Рассказывает Летиция Торрес

Рассказывает Алиса Андерсен

Рассказывает Майкл Флеминг

Рассказывает Летиция Торрес

Рассказывает Алиса Андерсен

Рассказывает Генри Харпер

СЕНТЯБРЬ 2015

Рассказывает Джеймс Холл

Рассказывает Элисон Пейдж

ОКТЯБРЬ 2016

Рассказывает Алиса Андерсен

Рассказывает Майкл Флеминг

Рассказывает Летиция Торрес

Исповедь Ричи

ЭПИЛОГ