Зиска

Загадка злобной души

Мария Корелли

Посвящается ныне живущей реинкарнации Аракса

© Мария Корелли, 2016

© А. В. Боронина, перевод, 2016

Автор иллюстрации на обложке Уильям Соаре Фултон

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

Тёмная на фоне неба высилась Великая Пирамида, и над её вершиной зависла луна. Словно затонувшее судно, выброшенное на берег неким колоссальным штормом, Сфинкс, отдыхавший на волнах окружавшего его сероватого песка, казалось, теперь дремал. Его торжественный лик, что бесстрастно взирал на то, как сменялись столетия, расцветали и увядали империи и поколения людей рождались и умирали, на секунду, казалось, утратил своё обычное выражение созерцательной мудрости и глубокого презрения – его ледяной взор будто потупился, его суровый рот почти улыбался. Неподвижный воздух дышал зноем, и ни единая человеческая стопа не нарушала тишины. Но ближе к полуночи вдруг зазвучал Голос, словно ветер в пустыне, громко воскликнувший: «Аракс! Аракс!», и, пролетев, потонул в глубоком эхе бездонных ниш пустынной египетской гробницы. Лунный Свет и Время плели свою собственную тайну – тайну Тени и Формы, что выпорхнула, как тонкий дымок из самых ворот древнего храма Смерти, и, проплыв несколько шагов вперёд, обрела видимую прелесть Женской формы – Женщины, чьи тёмные волосы тяжело ниспадали вокруг неё, как чёрные останки давно захороненного савана покойника; Женщины, чьи глаза пылали недобрым огнём, когда она подняла своё лицо к белой луне и взмахнула призрачными руками в воздухе. И вновь дикий Голос задрожал в тишине:

«Аракс!.. Аракс! Ты здесь,

И я преследую тебя! Сквозь жизнь в

Смерть; сквозь смерть снова в жизнь!

Я нахожу тебя и преследую! Преследую!

Аракс!…»

Лунный Свет и Время плели свою собственную тайну; и прежде чем бледно-опаловый рассвет окрасил небо оттенками розового и янтарного, Тень растаяла; Голоса больше не было слышно. Медленно солнце поднимало край своего золотого щита над горизонтом, и великий Сфинкс, пробуждаясь от своего очевидно краткого сна, устремил взгляд выразительного вечного презрения через пески и хохлатые пальмы к сверкающему куполу Эль-Хазара – этой обители глубокой святости и мудрости, где люди всё ещё преклоняли колени и поклонялись, моля Непознанное избавить их от Невидимого. И почти можно было решить, что выточенный Монстр с таинственным женским ликом и львиным телом обдумывал удивительные мысли своим гранитным мозгом, поскольку, когда день воссиял во всей своей славе над пустыней и осветил её огромные пространства горящим шафрановым великолепием, его жестокие губы всё ещё продолжали улыбаться, словно страстно желали заговорить и предложить свою страшную древнюю головоломку – Загадку, которая убивала!

Глава 1

Стоял в разгаре самый пик туристического сезона в Каире. Вездесущие британцы и не менее вездесущие американцы заполонили своими разномастными «групповыми» знамёнами песчаную землю, омываемую водами Нила, и активно работали над унижением города, раньше именовавшегося Аль Кахира (или «Победитель»), до более прискорбного состояния зависимости и рабства, чем это мог сделать любой древний завоеватель. Ибо тяжкий хомут современной моды был наброшен на шею Аль Кахира, и непреодолимое тираническое владычество «чванной» вульгарности легло на него законом Победителя. Смуглые дети пустыни могли и, быть может, хотели с готовностью выдвинуться вперёд и сразиться человеческим оружием за свободу спокойно жить и умирать в их родной земле; но против вежливо-улыбчивой, белошляпой и в солнечных очках потной орды «дешёвых» туристов из агентства Кука что могут они поделать, кроме как оставаться терпеливыми и почти безмолвными? Ведь ничего подобного «дешёвым» туристам ещё не было прежде известно миру до нынешних просвещённых и славных дней прогресса; это вновь привитый тип кочевника, похожий и одновременно не похожий на человека. Теория Дарвина здесь являет себя гордо и очевидно, находя в этом кочевнике обилие подтверждений для себя: в его неустанности, в его обезьяноподобной ловкости и любопытстве, в его бесстыдной любознательности, в его старательном очищении себя от иностранных блох, в его всеобщем внимании к мелочам и в его всегда волчьем аппетите; и где заканчивается обезьяна и начинается человек уже весьма непросто разобраться. «Образ Божий», которым он вместе с его товарищами был наделён в первые дни Творения, оказался полностью смытым, и не осталось ни намёка на божественное в его смертном составе. Также и вторая фаза – подобие Божье, или Подвижничество, – не украшает больше его тела и не облагораживает его внешности. Нет ничего подвижнического в блуждающем двуногом, которое шатается по улицам Каира в белой фланели, смеясь над степенным самообладанием арабов, щёлкая большим и указательным пальцами по терпеливым носам маленьких наёмных ослов и других вьючных животных, просовывая разгорячённое, красное любопытное лицо в тенистые закоулки пахучих базаров и прогуливаясь вечерами в садах «Esbekiyeh» с сигарой во рту и держа руки в карманах, оглядывая пейзаж и демонстрируя такое поведение, будто всё это место не более чем филиал выставки «Эрлс-Корт». История никоим образом не впечатляет «дешёвого» туриста; он оценивает пирамиды, как просто «хорошенькую постройку», а самого́ непостижимого Сфинкса – как отличную мишень для пустых бутылок из-под содовой, в то время как, быть может, самое значительное для него разочарование заключается в том, что гранитный камень, из которого вытесан древний монстр, слишком твёрд для того, чтобы нацарапать на нём своё выдающееся имя. Это правда, что существует некое наказание для любого человека или людей, кто попытается преуспеть в столь желанном деле, – штраф или бастонада[1]; и всё-таки ни штраф, ни бастонада не устрашили бы туриста, если бы только ему удалось нацарапать хотя бы слово «Арри» на челюсти Сфинкса. Но не получается – и в этом все его страдания. Иными словами, он ведёт себя в Египте, как в Маргит[2]: демонстрируя не больше внимания, интереса и благоговения, чем это характерно для его далёкого Обезьяньего предка.

Принимая его в целом, он, однако, не хуже и в некотором отношении даже лучше, чем «чванные» люди, которые «поживают» в Египте, или, скорее, лениво соглашаются «поживать» в Египте. Это те люди, которые ежегодно уезжают из Англии под предлогом неспособности переносить весёлую, морозную и во всех отношениях здоровую зиму их родной страны – ту зиму, что с её дикими ветрами, сверкающими инеем и снегом падубами с ярко-алыми ягодами, весёлыми охотниками, скачущими по полям и болотам в дневные часы, и с её прекрасными дровяными каминами, ревущими пламенем в печных трубах по вечерам, – была достаточно хороша для их праотцов, чтобы процветать и жить в довольстве до поры бодрой старости в те времена, когда лихорадка переездов с места на место была ещё неизвестной болезнью, а дом был и в самом деле «милым домом».

Поражённые странными недугами крови и нервов, которым даже врачи-исследователи едва ли находят подходящие имена, они трясутся при первом же дуновении ветерка и заполняют гигантские чемоданы тысячами бестолковых вещиц, которые от привычки к роскоши стали необходимостью для их бледных обладателей; они поспешно отбывают в Солнечные Земли, увозя с собой их безымянные немощи, недомогания и неизлечимые заболевания, от которых само Небо и тем более Египет не смогли бы подобрать лекарства. И вовсе нечего удивляться, что эти физически и нравственно больные племена человеческого рода забросили всякое серьёзное внимание к своей вероятной загробной участи или к тому, есть ли вообще какое-то продолжение, поскольку они находятся в состоянии нравственной комы, которое влечёт за собой полный крах умственных способностей; само существование стало «скукой»; одно место подобно другому, и они повторяют один и тот же монотонный круг жизни в каждом месте, где они собираются, будь это восток, запад, север или юг. На Ривьере они находят немного занятий, кроме как встречаться у Румпельмайера в Каннах, в Лондонском Доме в Ницце или в Казино Монте-Карло; и в Каире они снова и снова открывают лондонский сезон в миниатюре, который движется по одной и той же колее ужинов, танцев, пикников, флиртов и помолвок. Но каирский сезон имеет, может быть, некое преимущество перед лондонским, раз он состоит из «чванной» публики, которая в нём заинтересована, – он меньше нарушает приличия. Здесь располагаешь «большей свободой», знаете ли! Можно прогуляться в Древний Каир и, завернув за угол, заметить проблески того, что Марк Твен называет «восточной простотой», а именно, живописные компании «уважаемых прелестных» арабов, чья одежда не сложнее того, что первобытная традиция предписывает им носить в качестве строгой необходимости. Этот тип «живых картин» или «художественных зарисовок» порождает некий трепет перед новизной у английского общества в Каире, придаёт налёт дикарства и напоминает о той самобытности, что полностью отсутствует в модном Лондоне. Ещё нужно вспомнить, что «дети пустыни» были постепенно подведены к пониманию того, что за укрывательство иностранной саранчи, завезённой в их землю Куком, и подобных ей прочих иностранных неклассифицированных насекомых по имени Высшая Десятка, которая появилась сама собой, – они получают свои «барыши».

«Барыш» – это определённый источник благополучия для всех народов, который переводится на все языки приятнейшим благозвучием, и рождённые в пустыне племена со своей стороны бывают справедливыми, когда требуют их столько, сколько могут вытянуть всеми правдами и неправдами. Они заслуживают некой выгоды от странного вида роёв западных захватчиков, которые удивляют их своей одеждой и оскорбляют своими манерами. «Барыши» поэтому превратились в постоянный крик уроженцев пустыни – это единственное средство для выражения обиды и для защиты, оставленное им, так что вполне естественно, что они цепляются за него с решительной яростью. И кто их обвинит? Высокий, таинственный, задумчивый араб, не похожий на простого человека и стоящий босяком на своей родной песчаной земле, в единственном грубом одеянии, ниспадающем вокруг его чресл, и с огромными чёрными глазами, по-орлиному прямо встречающими солнце, – заслуживает значительной компенсации за то, что снисходит до работы гидом и слугой у западного богатого гражданина, который прикрывает свои нижние конечности прямой как трубы оболочкой, по форме напоминающей ноги слона, и завершает свой изящный образ, оборачивая остальное тело в жёсткую рубашку, в которой он едва может двигаться, и в квадратного покроя пальто, которое аккуратно разделяет его надвое одной прямой линией как раз над коленом, зрительно укорачивая его рост на несколько дюймов. Сын пустыни смотрит на него строго и с гражданским состраданием, иногда с молитвой против такого безобразия, но в целом терпеливо и хладнокровно, оценивая его потенциальные «барыши». И английский сезон кружится лёгкой дымкой, как взбитая яичная пена, над мистической землёй древних богов – ужасной землёй, исполненной мрачных, всё ещё неразгаданных тайн, – землёй, «осеняемой крылами», как гласит Библия, – землёй, в которой похоронены ужасающие неизвестные истории, глубокие сверхъестественные тайны, лабиринты чудес, кошмаров и загадок, – которые все остаются сокрытыми от пустоголовой, танцующей, жрущей, бормочущей толпы стильных путешествующих безумцев сегодняшних дней, – от людей, которые «никогда не задумываются, чтобы не утруждать себя», – людей, чья единственная цель – мотаться по отелям и впоследствии сравнивать их с отелями их знакомых на предмет того, какой повар приготовил им лучшее блюдо. Поскольку это примечательный факт, что для большинства гостей «видных» мест Европы и востока еда, постельные и эгоистичные персональные удобства являются первостепенными; пейзажи и общество следуют последними. Раньше дела обстояли наоборот. Во времена отсутствия железных дорог и когда бессмертный Байрон писал своего «Чайлд Гарольда», привычным делом было легко переносить личные неудобства; красота исторического места была главной целью путешественника, и никаких приготовлений не делалось для его особенной персоны и пищеварительного аппарата. Байрон мог спать на палубе плывущего корабля, завернувшись в свой плащ и не ощущая по этому поводу никакого неудобства; его прекрасный ум и стремительный дух витали над всеми телесными неудобствами; его мысль отягчали могучие учения времени; он был способен потерять себя в славных грёзах об уроках прошлого и возможностях будущего; он обладал вдохновенным отношением Мыслителя, равно как и Поэта, и корочки хлеба и сыра ему было достаточно в его путешествии по тогда ещё не тронутым долинам и горам Швейцарии, подобно тому, как горячая, жирная, неудобоваримая пища сложных меню ресторанов в Люцерне и Интерлакене служит нам сейчас. Но мы, в нашем «высокоразвитом» состоянии, плюём на Байроновский дух неприхотливости и презрения к пустякам; мы устраиваем из них мелодрамы, полностью забывая, что наше отношение к себе и к вещам в общем одно из самых сопливо-жалобных. Мы не способны написать «Чайлд Гарольда», но мы можем ворчать по поводу и постели, и пола в каждом отеле под солнцем; мы можем отыскивать надоедливых комаров в воздухе и сомнительных насекомых в комнатах; и мы можем оспаривать каждый счёт, предъявленный нам, с усердной настойчивостью, которая почти доводит до безумства как хозяев, так и нас самих. В этого рода важных вещах мы и в самом деле «превосходим» Байрона и других подобных философов-мечтателей, но мы не производим «Чайлд Гарольдов», и мы подошли к странному заключению, что дон Жуан вульгарен, в то время как алчно зачитываемся Золя! На такую вот высоту подняла нас наша культура! И как фарисей в Евангелии, мы благодарим Бога за то, что мы не такие, как все прочие люди. Мы рады, что не такие, как арабы, африканцы, индусы; мы гордимся нашими слоновьими ногами и нашей разделяющей линией пальто; эти вещи свидетельствуют о нашей цивилизованности и о том, что Бог одобряет нас больше, чем любой другой вид созданий. Мы принимаем на себя владение народами на правах не грома войны, а звона обеденных тарелок. Мы не поднимаем армии, а строим отели; и мы оседаем в Египте, как и в Гамбурге, чтобы одеваться, и ужинать, и спать, и одобрительно сопеть на всё вокруг нас до такой степени, что уже почти привыкли называть коренных жителей мест, которые узурпируем, «иностранцами». Мы и есть иностранцы, но каким-то образом всегда об этом забываем. Как только мы соблаговолим построить отели, то сразу же называем эту местность своей. Мы поражаемся дерзости франкфуртцев, которые претендуют на отдых в Гамбурге, пока там длится наш «сезон»; мы удивляемся, как они смеют это делать! И, по правде сказать, они и сами, кажется, поражаются собственной смелости и застенчиво пробираются по «Кургартен», словно боясь оказаться вышвырнутыми охраной вон. То же самое происходит и в Египте; мы часто изумляемся тому, что называем «дерзостью этих иностранцев», то есть коренных жителей. Мы считаем, что они должны гордиться тем, что принимают нас и наши слоновьи ноги; радоваться при виде таких благородных и прекрасных представителей цивилизации, как тучный выскочка с его отвисшим пузом и с его семьёй, состоящей из неуклюжих юношей и длинноногих девушек с огромными зубами; радоваться при виде английской «мамаши», которая никогда не стареет, а носит моложавые причёски с невинными завитками и чьи морщины ежегодно «разглаживают» парижские искусники. Сын пустыни, говорим мы, должен быть счастливым и благодарным при виде всего этого и не требовать слишком больших «барышей». Фактически, сын пустыни не должен получать так много, как это заведено; он очень хороший слуга, конечно, но как человек и брат – тьфу! Египет может быть его страной, и он может любить её, как мы любим Англию, но наши чувства важнее, чем его, и нет никакой связующей симпатии между Слоновьими Ногами и сожжённой солнцем Наготой!

Так в конечном итоге рассуждал сер Четвинд Лайл, дородный джентльмен грубого сложения и с грубой физиономией, сидя в глубоком кресле в главном холле, или лоджии, отеля «Джезире Палас», покуривая после обеда в компании двоих или троих товарищей, с которыми сдружился во время пребывания в Каире. Сер Четвинд любил выражать вслух свои мнения на радость как можно большему числу слушателей, которые удосуживались ему внимать, и сер Четвинд имел некоторое право на свои мнения, поскольку он был редактором и собственником огромной лондонской газеты. Его титул был озвучен совсем недавно, и никто толком не знал, как он умудрился его заполучить. Изначально он был известен на Флит Стрит под непочтительным прозвищем «жирный Четвинд», которое происходило от его тучности, маслянистости и общего впечатления вежливо-бессмысленной доброжелательности. У него была жена и две дочери, и одной из его целей было выдать замуж своих драгоценных детей во время зимовки в Каире. Время пришло, поскольку цвет уже медленно покидал прекрасных девочек-роз, тонкие лепестки изящных бутонов начинали увядать. И сер Четвинд немало слышал о Каире; он понимал, что огромная свобода была здесь дозволена в отношениях между мужчинами и девушками; что они вместе выезжали на экскурсии к пирамидам, что ездили на низкорослых осликах по пескам под луной, что они совершали на Ниле лодочные прогулки по вечерам и что, короче говоря, было больше возможностей для брака среди глиняных горшков Египта, чем в суете и шуме Лондона. Так что он устроился здесь сыто и удобно и в целом полностью довольный своей вылазкой; вокруг было много завидных холостяков, и Мюриэл и Долли искренне старались во всю. Как и их мать – леди Четвинд Лайл; она не выпускала ни одного «завидного жениха» из поля своего ястребиного зрения, и в этот самый вечер она предстала во всей своей прелести, поскольку намечался костюмированный бал в «Джезире Палас»: превосходное мероприятие, устроенное хозяевами ради развлечения их доходных гостей, которые, конечно же, прекрасно платили – можно даже сказать, скрупулёзно. Благодаря приготовлениям, которые уже развернулись к этому празднику, лоджия, с её великолепными египетскими декорациями и роскошными современными удобствами, стояла почти безлюдной, не считая сера Четвинда и его небольшой компании друзей, перед кем он разглагольствовал в перерывах между неспешно выпускаемыми облачками дыма по поводу убожества арабов, пугающего воровства шейхов, некомпетентности его личного переводчика и ошибочности мнения тех людей, которые считали египтян хорошим народом.

– Они, конечно, высокие, – сказал сер Четвинд, оглядывая свой свободно отвисающий живот, подобный подпоясанному воздушному шарику. – Я допускаю, что они высокие. Это так – большинство из них таковы. Но я замечал и низкорослых среди них. Хедив не выше меня. И лицо египтянина очень обманчивое. Черты нередко красивые, случайным образом классические, однако умное выражение отсутствует напрочь.

Здесь сер Четвинд выразительно помахал сигарой, как будто он охотнее предположил бы, что тяжёлая челюсть, толстый нос с прыщом на кончике и широкий рот с чёрными зубами внутри, которые были выдающимися особенностями его собственной физиономии, изображали более «умное выражение», чем любой характерный, прямой, восточный тип загорелого лица, когда-либо виденный или изображённый.

– Я, вообще-то, не вполне с вами в этом согласен, – сказал человек, который растянулся во весь рост на диване с сигарой. – У этих загорелых ребят чертовски красивые глаза. И мне не кажется, что им не достаёт какой-то выразительности. И это мне напоминает того, вновь прибывшего сегодня товарища, который всем кажется египтянином самого лучшего сорта. Хоть на самом деле он и француз, провансалец; его все знают – это знаменитый художник Арман Джервес.

– В самом деле! – и сер Четвинд приподнялся при этом имени. – Арман Джервес! Сам Арман Джервес?

– Собственной персоной, – засмеялись остальные, – он приехал сюда, чтобы изучать восточную женщину. Редкостную старомодность найдёт он среди них, смею заметить! Он не пока славится портретами. Ему следует нарисовать принцессу Зиска.

– А кстати, я хотел вас спросить об этой леди. Кто-нибудь знает, кто она? Моя жена страстно жаждет выяснить, насколько она – ну, эээ… – благопристойная личность, знаете ли! Когда у тебя молодые дочери, то нельзя не быть осторожным.

Росс Кортни, человек на диване, медленно поднялся и потянул свои длинные мускулистые руки, лениво наслаждаясь этим действием. Он был спортивной личностью с неограниченными возможностями и огромными владениями в Шотландии и Ирландии; жил он радостной, беспечной жизнью бродяги по всему миру в поисках приключений, и он испытывал презрение к общественным условностям – в том числе и к газетам, и к их издателям. И когда бы сер Четвинд ни заговорил о своих «молодых дочерях», у него прорывалась непочтительная улыбка, поскольку он знал, что младшей из них было уже почти тридцать. Он также узнавал и избегал коварных ловушек и подводных камней, расставленных для него леди Четвинд в надежде на то, что он сдастся в плен очарованию Мюриэл или Долли; и теперь, когда он думал об этих двух красотках и невольно сравнивал их в уме с другой женщиной, о которой они только что говорили, улыбка, что уже начала появляться на его губах, стала бессознательно расширяться, пока его красивое лицо не засияло почти весельем.

– Честное слово, я не думаю, что это имеет значение в Каире! – сказал он с прелестным легкомыслием. – Люди из несомненно респектабельных семей менее благонадёжны, чем те, о которых никто не знает. А что до принцессы Зиска, то её сверхъестественная красота и ум открыли бы ей двери куда угодно, даже если бы у неё не было денег, которые перевешивают все эти качества.

– Она исключительно богата, как я слышал, – сказал молодой лорд Фалкворд, второй из компании ленивых курильщиков, поглаживая свои едва заметные усики. – Моя мать считает, что она разведена.

Сер Четвинд поглядел очень серьёзно и торжественно покачал своей жирной головой.

– Что же, нет ничего особенного в том, чтобы быть в разводе, знаете ли, – рассмеялся Росс Кортни. – В наши дни это представляется естественным и разумным итогом брака.

Сер Четвинд всё равно выглядел мрачным. Он отказывался вступать в подобный дерзкий разговор. Он, в любом случае, был солидный и женатый, и он не испытывал никакого сочувствия к огромному множеству людей, чей брак оказался ошибкой.

– Так значит, принца Зиска не существует? – спросил он. – Это имя звучит так, будто имеет русское происхождение, и я думал, – как и моя жена, – что муж этой леди мог бы запросто оставаться в России, в то время как здоровье его жены могло бы вынудить её зимовать в Египте. Думаю, зима в России сурова.

– Это стало бы весьма разумным раскладом, – зевнул лорд Фалкворд, – но моя мать так не думает. Моя мать думает, что нет вообще никакого мужа, что его никогда и не было. Фактически, моя мать имеет по этому поводу очень серьёзное предубеждение. Но моя мать всё равно старается навещать её.

– Правда? Леди Фалкворд на это решилась? Ох, что же, в таком случае! – и сер Четвинд раздул свой воздушный шар, что пониже груди. – Конечно, леди Четвинд Лайл не будет более щепетильной в этом вопросе. Если леди Фалкворд бывает у принцессы, то не может быть никаких сомнений по поводу её нынешнего общественного положения.

– Ох, я не знаю! – пробурчал лорд Фалкворд, поглаживая свои пушистые губы. – Видите ли, моя мать – весьма необычная личность. Когда губернатор был жив, она едва ли выходила хоть куда-нибудь, знаете ли, и все, кто заходил к нам домой в Йоркшире, должны были предоставлять ей свои родословные, так сказать. Это была зверская скука! Но теперь моя мать принялась за «изучение характеров»; она любит все типы людей из её окружения, и чем более они перемешаны, тем более она ими довольна. Это факт, уверяю вас! Значительная перемена произошла в моей матери с той поры, как старый губернатор умер!

Росса Кортни это, казалось, позабавило. Перемена и вправду совершилась в леди Фалкворд – перемена внезапная, таинственная и удивительная для многих из её прежних избранных друзей с «родословной». При жизни её мужа её волосы имели мягкий серебристо-серый цвет; её действия были обдуманными и сдержанными; но два года спустя после смерти добродушного и благородного лорда, который берёг её как зеницу ока и до последнего вздоха считал её самой прекрасной женщиной в Англии, она появилась с золотыми косами, персиковым цветом лица и фигурой, которую тщательно массировали, натирали, разминали и искусственно утягивали до состояния положительного подобия сильфы. Она танцевала как фея, – она, кого ещё недавно называли «старой» леди Фалкворд, она курила сигареты, она смеялась как ребёнок над каждой банальностью, – любой шутки, даже грубой, плоской и неловкой, было достаточно для того, чтобы зажечь её лёгкую импульсивность весельем; и она флиртовала – о, небеса! – как она флиртовала! – мастерски, грациозно, со знанием дела и с апломбом, которые почти доводили Мюриэл и Долли Четвинд Лайл до бешенства. Они, бедняжки, оказались напрочь выбитыми с поля битвы её превосходным тактом и искусством организации «обороны», и они соответственным образом ненавидели её и называли между собой «чудовищной старухой», какой, быть может, она и представала в тот момент, когда её служанка раздевала её. Однако она проводила исключительно «приятное время» в Каире; она называла своего сына, обладавшего слабым здоровьем, «мой бедный дорогой маленький мальчик!», а он, хоть ему и стукнуло двадцать восемь в последний день рождения, съёжился до такого отчаянного положения подневольника под её напористостью, наглой весёлостью и общей фривольностью поведения, что не мог и рта раскрыть без упоминания о «моей матери», используя «мою мать» в качестве колышка, на который нанизывал свои личные мнения и эмоции, равно как и мнения и эмоции прочих людей.

– Леди Фалкворд весьма восхищена принцессой, я полагаю? – сказал последний бездельник, который прежде молчал.

– Ох, так и есть! – и лорд Фалкворд оживился, выказав некий слабый прилив энергии. – А кто бы ею не восхищался? Во имя Юпитера! Только я вам вот что скажу: есть нечто странное в её глазах. Факт! Мне не нравятся её глаза.

– Заткнись, Фалк! У неё прекрасные глаза! – истово прыснул Кортни, затем, вдруг вспыхнув, он закусил губу и замолчал.

– У кого это прекрасные глаза? – внезапно спросил тихий, грубоватый голос, и низкорослый худой джентльмен, одетый в какое-то подобие студенческого платья и кепку, появился на сцене.

– Алло! это же наш F.R.S.A[3]! – вскричал лорд Фалкворд. – Во имя Юпитера! Это вы сами себе такой костюмчик придумали на сегодня? Выглядит чертовски умно, знаете ли!

Таким образом отрекомендованный персонаж снял свои очки и оглядел товарищей с очень довольным видом. По правде, доктор Максвелл Дин имел определённые причины для самодовольства, если только сознание того, что он обладает одним из лучших умов Европы, может стать поводом для гордости у мужчины. Он был, очевидно, единственным человеком в «Джезире Палас», который прибыл в Египет с некой серьёзной целью. Цель у него имелась, однако в чём она состояла, он никому не удосуживался объяснить. Немногословный, часто резкий и порой загадочный в своей манере общения, он не подавал ни малейшего сомнения в том, что над чем-то работал и что он также имел привычку очень пытливо исследовать каждый предмет, и незначительный и важный, который попадал в поле его внимания. Он изучил коренных жителей так подробно, что знал каждый оттенок их кожи; он изучил сера Четвинда Лайла и понял, что тот при случае брал взятки за то, чтобы «всё уладить на бумаге»; он изучил Мюриэл и Долли Четвинд Лайл и предвидел, что они никогда не добьются замужества; он изучил леди Фалкворд и счёл её прекрасно сохранившейся в её шестьдесят лет; он изучил Росса Кортни и понял, что тот до конца жизни будет только убивать животных и больше ничего; и он изучил работу отеля «Джезире Палас» и оценил значительные прибыли, которые с него получали собственники. Но отдельно от всех этих простых поверхностных вещей он изучал и другие вопросы – «оккультные» особенности характера, «случайности», странные происшествия в целом. Он прекрасно читал египетские иероглифы и видел разницу между «королевским картушем» со скарабеем и таким же, но изготовленным в Бирмингеме. Он никогда не скучал, у него была куча работы, и он брался за каждое возникающее дело в порядке очереди. Даже костюмированный бал, для которого он теперь нарядился, не представлялся ему «скукой», но ещё одним источником информации, который откроет ему свежий взгляд на представителей homo в свете состояния эксцентриситета.

– Я думаю, – говорил он теперь, – что кепка и одеяние выглядят неплохо для человека моего возраста. Это простой наряд, но весёлый, удобный и не пошлый. Я вначале подумывал о том, чтобы надеть облачение древнеегипетского жреца, но нашёл слишком сложным отыскать полный комплект. Я бы никогда не надел костюма, который бы не соответствовал досконально историческому прототипу.

Никто не улыбнулся. Никто бы не посмел ухмыляться доктору Максвеллу Дину, когда он говорил об «исторических соответствиях». Он изучил их подобно тому, как изучал всё остальное, и знал о них всё.

Сер Четвинд пробормотал:

– Весьма верно – эээ – древние образы были очень замысловатыми…

– И символичными, – закончил доктор Дин. – Символичными в весьма любопытном плане, уверяю вас. Но я боюсь, что прервал ваш разговор. Мистер Кортни говорил о чьих-то прекрасных глазах; кто же эта загадочная красавица?

– Принцесса Зиска, – сказал лорд Фалкворд. – Я говорил, что мне не слишком по душе выражение её глаз.

– Почему же? Почему же? – спросил доктор с неожиданным интересом. – Что с ними не так?

– Всё дело вот в чём, – ответил Росс Кортни с натянутым смехом: – они слишком очаровательные и дикие для Фалкворда, ему больше нравятся английские бледно-голубые, чем египетские чёрные, как у газели.

– Нет, не нравятся, – сказал лорд Фалкворд, говоря более оживлённо, чем обычно. – Я ненавижу бледно-голубые глаза. Предпочитаю мягкие фиолетово-серые, как у мисс Мюррей.

– Мисс Хелен Мюррей – весьма очаровательная молодая леди, – сказал доктор Дин, – но её красота вполне ординарного типа, в то время как у принцессы Зиска…

– Она экстраординарная – точно! Это именно то, о чём я и говорю! – заявил Кортни. – Думаю, она прекраснейшая женщина из всех виденных мною.

Наступило молчание, во время которого доктор переводил взгляд любопытного хорька с одного мужчины на другого. Сер Четвинд Лайл тяжеловесно поднялся из глубин своего кресла.

– Я думаю, – сказал он, – что мне бы лучше пойти переодеться в мою униформу – Виндзора, знаете ли! Я всегда вожу её с собой, куда бы ни ехал; она удачно пригождается мне на причудливых балах вроде этого сегодняшнего, когда костюм не отмечен какой-то определённой эпохой. Не о том ли это времени, к которому все мы принадлежим?

– Судя по моей жизни, думаю да! – согласился лорд Фалкворд. – Я появлюсь в костюме неаполитанского рыбака! Не думаю, что неаполитанские рыбаки когда-то одевались так, как я сегодня, но это общепринятый сценический образ, знаете ли!

– Ах! смею заметить, вы в нём выглядите прекрасно, – пробормотал Росс Кортни неразборчиво. – Алло! а вот и Дензил Мюррей!

Все они инстинктивно повернулись в сторону входа к красивому молодому человеку, одетому в живописный наряд, который носила флорентийская знать во времена процветающего царствования Медичи. Этот костюм восхитительно соответствовал своему хозяину, который, имея серьёзное, почти суровое выражение лица, нуждался в ярких бриллиантах и в лоске бархата и сатина, чтобы подчеркнуть классические черты его прекрасной головы и усилить блеск его задумчивых, мрачно-пылких глаз. Дензил Мюррей был чистокровным горцем: прямые брови, строгие губы, прямой, бесстрашный взгляд – всё выказывало в нём сына коронованных вереском гор и потомка гордых рас, которые презирали «sassenach»[4] и сохранили достаточно того пыла их ранних финикийских предков, чтобы быть способными на крайнюю ненависть и на крайнюю любовь в самых сильных её проявлениях. Он медленно двигался к группе мужчин, ожидавших его приближения, с видом скрытого высокомерия; быть может, он осознавал свою красоту, но было равным образом очевидно, что он не желал становиться объектом дерзких замечаний. Его друзья молча это заметили, и только лорд Фалкворд, движимый добродушным порывом восхищения, отважился прокомментировать его вид.

– Я скажу, Дензил, что вы чертовски хорошо выглядите! Чертовски! Великолепно!

Дензил Мюррей кивнул с несколько усталым и насмешливым видом.

– Когда ты в Риме или в Египте, то должен поступать, как поступает Рим или Египет, – сказал он легкомысленно. – Если хозяева отелей зададут костюмированные балы, то необходимо быть на высоте. Вы прекрасно выглядите, доктор! Почему бы вам не предложить ребятам пойти и надеть их театральные костюмы? Уже больше десяти вечера, а принцесса Зиска пребудет к одиннадцати.

– Ещё и другие люди приезжают, помимо принцессы Зиска, не так ли, мистер Мюррей? – спросил сер Четвинд Лайл с оттенком ненавязчивого подтрунивания.

Дензил Мюррей бросил на него презрительный взгляд.

– Надеюсь, что приезжают, – ответил он прохладным тоном, – иначе, этот бал едва ли окупится. Но принцесса несомненно самая прекрасная женщина Каира в этом сезоне, она, естественно, станет центром всеобщего внимания. Вот почему я упомянул, что она будет здесь в одиннадцать.

– Это она вам сказала? – спросил Росс Кортни.

– Да.

Кортни поднял взгляд, а затем опустил его и, казалось, хотел сказать что-то ещё, но передумал и в итоге отошёл в сторону, вслед за лордом Фалквордом.

– Я слышал, – сказал доктор Дин, обращаясь к Дензилу Мюррею, – что великий прославленный художник приехал в этот отель, – Арман Джервес.

Лицо Дензила немедленно озарилось довольной улыбкой.

– Это мой самый лучший друг! – сказал он. – Да, он здесь. Я встретился с ним на улице сегодня днём. Мы очень давние приятели. Я гостил у него в Париже, а он гостил у меня в Шотландии. Очаровательный парень! Он совершенный француз по своему образу мысли, но прекрасно знает Англию и свободно говорит по-английски.

– Француз по своему образу мысли! – повторил сер Четвинд Лайл, который собирался уже покинуть лоджию. – Чёрт меня подери! Это как?

– Он француз, – мягко сказал доктор Дин, – поэтому то, что его образ мысли соответствует французскому, не должно нас удивлять, мой дорогой сер Четвинд.

Сер Четвинд фыркнул. У него возникло подозрение, что над ним – главным редактором и собственником «Дейли Дайал» – насмехались, и он сразу же вскочил на своих породистых коней Британской Нравственности.

– Француз или не француз, – заметил он, – но идеи, провозглашаемые во Франции в настоящее время, исключительно богохульные и зловредные. В них чувствуется недостаток принципа, нехватка нравственности в – эээ – французской прессе, например, что весьма плачевно.

– А английская пресса непорочна? – вяло поинтересовался Дензил.

– Мы очень на это надеемся, – отвечал сер Четвинд. – Мы делаем всё возможное, чтобы этого добиться.

И на этом замечании он подобрал свой живот и самого себя, собираясь удалиться и оставляя доктора Дина и молодого Мюррея наедине, – неповторимую парочку в контрасте их внешнего вида и одежды, – один был низенький, худой и жилистый в обычного кроя свободно струящемся студенческом наряде; другой – высокий, коренастый и мускулистый, одетый в богатый костюм средневекового флорентийца и смотревший на весь мир, как на прекрасную картину той эпохи, из которой он вышел в своём костюме. На секунду между ними воцарилось молчание, затем доктор заговорил негромким голосом:

– Это не годится, мой дорогой мальчик, уверяю вас, это никуда не годится! Вы разобьёте своё сердце о мечту и сделаете себя несчастным напрасно. И точно так же вы разобьёте сердце и своей сестры; вероятно, об этом вы не подумали?

Дензил упал в только что освободившееся кресло сера Четвинда и испустил вздох, который был почти стоном.

– Хелен ещё ни о чём не знает – пока, – сказал он хрипло. – Да я и сам ничего не знаю – откуда мне знать? Я ни слова ещё не сказал ей. Если бы я высказал всё, что было у меня на уме, смею предположить, что она бы надо мной посмеялась. Вы единственный, кто разгадал мой секрет. Вы видели меня прошлой ночью, когда я… когда я провожал её до дома. Но я и шагу не ступил за порог её дома – она бы не позволила. Она пожелала мне доброй ночи снаружи; слуга открыл дверь, и она исчезла за дверьми, как призрак или ведьма. Иногда я воображаю, что она и есть призрак. Она такая бледная, такая воздушная, такая тихая и такая прекрасная!

Он отвёл взгляд, устыдившись тех чувств, что переполняли его. Доктор Максвелл Дин снял свою студенческую кепку и осмотрел её внутренности, словно считал это очень важным.

– Да, – проговорил он медленно, – я порой и сам так думаю о ней.

Дальнейший разговор оказался прерван появлением военного оркестра этого вечера, который пересекал лоджию и где каждый человек нёс собственный инструмент с собой; и за ними следовали различные группы разодетых людей, все готовые и нетерпеливые перед началом бала. Пьеро и монахи в опущенных капюшонах, девушки-цветочницы, водоносы, символические фигуры «Ночи» и «Утра» смешивались с подделками нынешних и уже погибших королей и королев и начинали стекаться вместе, смеясь и болтая по пути в бальную залу; и теперь среди них появился человек, чьи выдающиеся рост и телосложение, в сочетании с его в высшей степени живописной полудикой красотой, заставляли всех поворачивать головы и смотреть на него, когда он проходил мимо, и перешёптываться, отпуская различные комментарии по поводу его отличия от них самих. Он нарядился по случаю бала в вождя бедуинов, и его пылкие чёрные глаза и сильно вьющиеся тёмные волосы, в сочетании с естественным оливковым оттенком лица, прекрасно подчёркивали белоснежные складки его тюрбана и белизна всего костюма, которая не нарушалась никакими другими цветами, кроме как в талии, где алый блеск излучал кушак, который удерживал убийственного вида кинжал и другие соответствующие виды оружия нападения у него на поясе. Он вошёл в холл быстрым, неповторимо лёгким шагом и направился прямо к Дензилу Мюррею.

– Ах! вот вы где! – сказал он по-английски с лёгким иностранным акцентом, который скорее радовал слух. – Но, мой превосходный мальчик, какое чудо! Костюм Медичи! Не говорите мне, что это пустяки; вы так же хорошо отдаёте себе отчёт о своей красоте, как и любая женщина. Посмотрите на меня – как я прост и скромен!

Он рассмеялся, и Мюррей подпрыгнул с кресла, в котором до этого уныло возлежал.

– О, клянусь, мне это нравится! – воскликнул он. – Просто и скромно! Почему же все пялятся на вас теперь, будто вы прибыли с луны! Вы не можете быть Арманом Джервесом и одновременно простаком и скромником!

– Почему бы и нет? – просто спросил Джервес. – Слава капризна, и труба её недостаточно громка, чтобы услышал сразу весь мир. Почтенный хозяин грязного базара, где я ухитрился приобрести сии очаровательные атрибуты костюма бедуинов, никогда в жизни обо мне не слыхал. Несчастный человек! Он не знает, что потерял!

Тут его сияющие чёрные глаза внезапно обратились к доктору Дину, который «изучал» его в таком же настойчивом стиле, как он обычно изучал всё.

– Это ваш друг, Дензил? – спросил он.

– Да, – с готовностью отвечал Мюррей, – очень хороший друг – доктор Максвелл Дин. Доктор Дин, позвольте представить вам Армана Джервеса, он не нуждается в моих дальнейших рекомендациях!

– В самом деле, не нуждается! – сказал доктор с церемонным поклоном. – Его имя обладает вселенской славой.

– Не всегда в этом есть одни только преимущества – в этой вселенской славе, – ответил Джервес. – Не правда и то, что всякая слава обязательно является вселенской. Быть может, единственный живший человек, известный по всей вселенной, по крайней мере, по имени, это был Золя. Человечество единодушно в оценке порока.

– Не могу полностью согласиться в этом с вами, – медленно проговорил доктор Дин, не спуская пристального взгляда с отважного, гордого лица художника, исполненного исключительного любопытства. – Французская Академия, я полагаю, подходит индивидуально в оценке человеческих слабостей, как и большинство людей; но, взятых вместе, некий дух, более возвышенный и сильный, чем их собственный, держит их в единодушном отрицании пресловутого Реалиста, кто жертвует всеми канонами искусства и красоты в угоду обсуждению неприличных тем в приличном обществе.

Джервес натянуто рассмеялся.

– Ох, однажды он прорвётся, можете быть уверенными, – ответил он. – Нет более возвышенного и сильного духа, чем дух натурализма в человеке; и во времена, когда некоторые предрассудки вымрут и слезливое чувство поистрепится, Золя будет назван в числе первых французских академиков даже с бо́льшими почестями, чем если бы он преуспел в самом начале. Так бывает со всеми этими «избранными» телами. Как сказал Наполеон: «Le monde vient a celui qui sait attendre»[5].

Маленькое лицо доктора теперь отражало самый живой и страстный интерес.

– Вы так уверены в этом, монсеньор Джервес? Вы полностью убеждены в том, что сейчас сказали?

– А что я сказал? Я забыл! – улыбнулся Джервес, зажигая сигарету и лениво её раскуривая.

– Вы сказали: «Нет более возвышенного и сильного духа, чем дух натурализма, в человеке». Вы убеждены в этом?

– А почему нет, конечно! Всецело убеждён! – И великий художник выглядел удивлённым, поскольку не дал никакого ответа. – Натурализм – это природа или вещи, к ней принадлежащие, и нет ничего выше или сильнее, чем природа повсюду и везде.

– А как насчёт Бога? – спросил доктор Дин с любопытством, будто предлагал замечательную головоломку.

– Бог! – Джервес громко рассмеялся. – Пардон! Вы не священник?

– Никоим образом! – И доктор слегка поклонился и протестующее улыбнулся. – Я никаким образом не связан с Церковью. Я доктор права и литературы – всего лишь скромный приверженец философии и науки вообще…

– Философия! Наука! – перебил его Джервес. – И вы спрашиваете о Боге! Parbleu![6] Наука и философия уже оставили Его далеко позади!

– Именно! – И доктор Дин довольно потирал руки. – Это ваше мнение? Да, так я и думал! Наука и философия, говоря в комплексе, побили бедного Бога на Его же поле! Ха-ха-ха! Прекрасно, прекрасно! А также смешно! Ха-ха!

И весьма забавный вид был у этого «скромного приверженца философии и науки вообще», поскольку он от смеха раскачивался из стороны в сторону и его маленькие глазки почти исчезли под нависшими бровями в процессе выражения его веселья. И две пересекающиеся линии образовались рядом с тонким ртом – такие линии обычно вырезали на древнегреческих масках, изображавших сатиров.

Дензил Мюррей вспыхнул от неловкости.

– Джервес ни во что не верит, кроме Искусства, – сказал он, будто несколько извиняя своего друга: – Искусство – единственная цель его существования; я не думаю, что у него вообще бывает время задумываться о чём-либо ещё.

– А о чём же ещё должен я задумываться, mon ami[7]? – воскликнул Джервес весело. – О жизни? Она для меня Искусство; и под Искусством я понимаю совершенство и преображение Природы.

– Ох, если вы так считаете, то вы романтик, – многозначительно заявил доктор Дин. – Природа не совершенствуется и не преображается сама собой – она просто Природа и не более того. Неконтролируемое Духом – это что угодно, но только не идеал.

– Именно, – быстро ответил Джервес с некоторой теплотой, – но мой дух её совершенствует, моё воображение видит дальше неё, моя душа схватывает её.

– Ох, так у вас есть душа? – вскричал доктор Дин, вновь начиная смеяться. – А как же вы её обнаружили?

Джервес посмотрел на него с неожиданным удивлением.

– Каждый человек имеет внутреннюю сущность от природы, – сказал он. – Мы называем её «душой», выражаясь фигурально, на самом деле это просто нрав.

– О, это просто нрав? В таком случае, вы же не думаете, что он скорее всего вас переживёт, что эта душа примет новую форму и продолжит своё существование, путь бессмертия, когда ваше тело окажется в значительно худшем состоянии (потому что в меньшей степени сохранится), чем египетская мумия?

– Конечно нет! – и Джервес отбросил прочь свою истлевшую сигарету. – Бессмертие души – вовсе не подтверждённая гипотеза. Она всегда была смехотворной. У нас достаточно поводов для беспокойства в этой настоящей жизни, так зачем же человек вечно стремится изобрести что-то большее, чем сам способен объяснить? А это было самым глупым варварским суеверием.

Звуки весёлой музыки витали теперь вокруг них, доносясь из бальной залы, – струны изящного, радостного, наполовину призывного, наполовину молящего вальса ритмично распространялись в эфире, как размеренные взмахи крыльев; и Дензил Мюррей, впадая в беспокойство, шагал из стороны в сторону, ощупывая взглядом каждую фигуру, которая появлялась и исчезала в холле. Но интерес доктора Дина к Арману Джервесу оставался ярким и неустанным; и, подойдя к нему, он приложил два тонких пальца к белым складкам платья бедуинов как раз в том месте, где у человека скрывается сердце.

– Глупое варварское суеверие! – повторил он медленно и задумчиво. – Вы не верите в возможность того, что вот здесь есть жизнь – или несколько жизней – после нынешней смерти, через которую мы все должны неминуемо пройти рано или поздно?

– Нисколько! Я оставляю подобные идеи невежам и неучам. Я был бы недостоин прогрессивных знаний своего времени, если бы верил в такие отъявленные глупости.

– Смертью, вы считаете, кончается всё? Нет ничего за ней – никаких тайн?.. – И глаза доктора Дина загорелись, когда он протянул вперёд одну тонкую худую руку и указал в пустоту при словах «за ней», – действие, которое придало им необычный смысл и на несколько мгновений странное выражение даже легкомысленному лицу Джервеса. Но он просто посмеялся над этим.

– Ничего за ней? Конечно же, нет! Мой дорогой сер, зачем задавать такие вопросы? Ничто не может быть проще и понятнее, чем тот факт, что смертью, как вы говорите, кончается всё.

Смех женщины, тихий и восхитительно музыкальный, задрожал в воздухе при этих словах – приятный смех, похожий на редкую песню, поскольку женщины как правило смеются громко и звук их веселья отсылает скорее к природе гусиного гоготанья, чем к иным типам естественных мелодий. Но этот смех – серьёзный, мягкий и серебристый – был подобен нежной приглушённой каденции, сыгранной на волшебной флейте вдалеке, и выражал не что иное, как прелесть; и при его звуках Джервес сильно вздрогнул и резко обернулся к своему другу Мюррею со взглядом удивления и замешательства.

– Кто это? – спросил он. – Я уже слышал этот прелестный смех раньше – он должен принадлежать кому-то, кого я знаю.

Но Дензил едва ли слышал его. Бледный, с глазами, исполненными тоски и страсти, он смотрел на медленно приближавшуюся группу людей в карнавальных нарядах, которые все нетерпеливо толпились вокруг одной центральной фигуры, – фигуры женщины, одетой в сверкающие золотые ткани и с вуалью до самых глаз в стиле древнеегипетской моды, с драгоценностями, сверкавшими вокруг талии, и с цветами в волосах, – женщины, которая двигалась скользя, будто она скорее парила, чем шла, и чья красота, наполовину сокрытая атрибутами выбранного ею костюма, была такой необычайной и прекрасной, что, казалось, творила вокруг себя атмосферу недоумения и восхищения, когда она шла. Ей предшествовал маленький мальчик-нубиец в костюме живого алого цвета, кто, смиренно пятясь задом, неспешно обмахивал её высоким веером из павлиньих перьев, созданным по подобию причудливых образцов Древнего Египта. Сияние, исходившее от павлиньих перьев, свет её золотых одежд, её драгоценности и удивительный чёрный блеск её глаз – всё вспыхнуло на мгновение, как внезапная молния перед Джервесом; что-то – он сам не знал что – вскружило голову и ослепило его; едва сознавая что делал, он порывисто выпрыгнул вперёд, когда сразу же ощутил прикосновение маленькой руки доктора Дина к своему плечу и кротко замер в смущении.

– Простите меня! – сказал маленький гений, чуть надменно приподнимая брови. – Но… вы знакомы с принцессой Зиска?

Глава 2

Джервес уставился на него, всё ещё поражённый и смущённый.

– С кем, вы сказали?.. С принцессой Зиска? Нет, я её не знаю… хотя, погодите! Да, думаю, я её видел… где-то в Париже, быть может. Вы меня не представите?

– Я предоставлю эту честь мистеру Дензилу Мюррею! – сказал доктор, складывая руки за спиной. – Он лучше с ней знаком.

И, улыбнувшись своей узкой, мрачной, циничной улыбкой, он поплотнее надвинул свою студенческую кепку на голову и отошёл в сторону, направившись в бальную залу. Джервес стоял в нерешительности, вперив взгляд в ту удивительную золотую фигуру, что плыла перед его глазами, как воздушное видение. Дензил Мюррей вышел вперёд, навстречу принцессе, и теперь говорил с ней: красивое лицо его излучало восторг, которого он и не пытался скрыть. Спустя немного времени Джервес сделал пару шагов в их направлении и уловил отрывок разговора.

– Вы просто верх совершенства египетской принцессы, – говорил Мюррей. – Ваш костюм великолепен.

Она засмеялась. Опять этот сладостный, неповторимы смех! Джервес затрепетал от его вибраций, он отдавался в его ушах и поражал разум странно знакомым эхом.

– Не правда ли, – отвечала она, – я «исторически достоверна», как ваш друг доктор Дин сказал бы? Мои украшения подлинные – все они происходят из одной гробницы.

– Я заметил один недостаток в вашем одеянии, принцесса, – сказал один из воздыхателей, который вошёл вместе с ней, – часть вашего лица прикрыта. Это жестоко по отношению ко всем нам!

Она с лёгкостью отмахнулась от комплимента.

– Так было модно в древнем Египте, – сказала она. – Любовь в те давние времена была не та, что теперь, – одного взгляда, одной улыбки было достаточно, чтобы распалить душу огнём и подтолкнуть к ней вторую душу, дабы их обеих пожрал внезапно вспыхнувший огонь! И женщины прикрывали лица в молодости, иначе бы их сочли непристойными за такое очарование; и с возрастом они прикрывались ещё тщательнее, чтобы не навлечь кару бога Солнца в виде морщин. – Она улыбнулась обескураживающей улыбкой, которая вынудила Джервеса невольно приблизиться ещё на пару шагов, словно он находился под гипнозом. – Но я не собираюсь вечно носить вуаль, – и когда она говорила, то опустила её и позволила ей упасть, открыв совершенное лицо, прекрасное как лилия, и такой неотразимой прелести, что мужчины, которые собрались вокруг неё, казалось, задержали дыхание и утратили дар речи при виде него. – Так вам больше нравится, мистер Мюррей?

Дензил побледнел как мел. Склонившись, он пробормотал ей что-то тихим голосом. Она подняла свои очаровательные брови с намёком на удивление, выразив некоторое презрение, и прямо посмотрела на него.

– Вы говорите весьма милые вещи, но они не всегда мне по нраву, – заметила она. – Однако в этом, несомненно, моя вина.

И она начала движение вперёд, а нубийский паж предшествовал ей, как и прежде. Джервес стоял на её пути и встретил её, когда она подошла.

– Представьте меня, – сказал он Дензилу командным тоном.

Дензил посмотрел на него, слегка напуганный сдавленной страстью в его голосе.

– Конечно. Принцесса, простите меня! – Она остановилась с молчаливой грацией и вниманием. – Позвольте мне представить вам моего друга, Армана Джервеса, самого известного художника во Франции; Джервес, принцесса Зиска.

Она подняла свои глубокие тёмные глаза и устремила на него пристальный взгляд, и когда он смело его встретил с каким-то дерзким восхищением, то вновь ощутил то странное головокружение, которое прежде уже раз напугало его. В ней было нечто странным образом знакомое; слабые ароматы, которые, как казалось, исходили от её одежд, блеск скарабея на её груди с драгоценными камнями на крыльях, странный свет инкрустированной изумрудами змеи в её волосах; и более, гораздо более знакомым, чем эти безделушки, было звучание её голоса – сладостное, проникновенное, серьёзное и призрачное.

– Наконец-то мы встретились, монсеньор Арман Джервес! – проговорила она медленно и с изящным наклоном головы. – Но я не могу смотреть на вас, как на незнакомца, поскольку так давно вас знаю – духовно!

Она улыбнулась странной, ослепительной и одновременно таинственной улыбкой, и что-то дикое и сладострастное, казалось, разожгло кровь Джервеса, когда он коснулся её маленькой ручки, отягчённой огромными египетскими драгоценностями, которую она грациозно подала ему.

– У меня тоже есть ощущение, что мы с вами встречались! – сказал он. – Быть может, в моём сне – во сне о красоте, которой никогда прежде не видал в жизни до сего дня!

Голос его потонул в любовном шёпоте, но она в ответ ничего не сказала, ни вид её не выказал никакого выражения удовольствия или обиды. И всё же через сердце молодого Дензила Мюррея прошёл внезапный укол ревности, и впервые в жизни он осознал, что и между мужчинами, равно как и между женщинами, может возникнуть то, что называется «мелочной завистью» к вероятному сопернику, а также неуклюжее желание затмить такового во всех аспектах внешности, одежды и поведения. Его взгляд задумчиво остановился на высокой, мускулистой фигуре Джервеса, и он отметил его прекрасное телосложение и гибкость с раздражением, которого сам же устыдился. Он знал, несмотря на собственную несомненную красоту, которая отличалась в ту ночь преимуществом богатства выбранного им флорентийского костюма, что вокруг Джервеса витало определённое очарование, бывшее врождённым, – особенность поведения, которая заставляла его выглядеть колоритно в любое время; и что даже когда великий французский художник гостил у него в Шотландии и по случаю нарядился в несколько мешковатый твидовый костюм, люди не могли не заметить, что единственным мужчиной, которому когда-либо удавалось придать твиду художественный вкус, был Арман Джервес. В белом наряде бедуина, который он теперь носил, он выглядел самым лучшим образом; какая-то неугомонная страсть прорывалась сквозь его взгляд и губы, придавая ему вид дикаря, под которого он нарядился, и когда он склонился к руке принцессы Зиска и поцеловал её со странной смесью легкомыслия и благоговения, Дензил вдруг начал думать, насколько любопытной была схожесть этих двоих! Сильный мужчина и прекрасная женщина – оба имеют много общего даже в физической форме: одинаковые тёмные прямые брови, одинаковые полудикие-полунежные глаза, те же грациозные изгибы фигуры, та же особенная лёгкость движений, – и всё же они были очень разными и одновременно похожими. То была не «фамильная схожесть», а выражение лиц или «родство», существующее между расами и племенами; и если бы молодой Мюррей не знал, что его друг Джервес был провансальским французом, и если бы равным образом не предполагал, что принцесса Зиска была русского происхождения, то счёл бы их обоих коренными уроженцами Египта самой чистой крови и высочайшей касты. Он был так поражён этой мыслью, что чуть не высказал её вслух, когда вдруг услышал, как Джервес смело приглашает принцессу на все танцы и, очевидно, собирается написать лишь её имя под всей длинной бальной программой; это была дерзость, которая отрезвила Дензила, заставив его подняться на защиту своих прав.

– Вы же обещали мне первый вальс, принцесса, – сказал он, покраснев.

– Верно! И вы его получите! – отвечала она с улыбкой. – Монсеньору Джервесу достанется второй. Музыка звучит очень заманчиво, не пора ли нам войти внутрь?

– Мы портим весь эффект вашего появления, когда вот так толпимся вокруг, – сказал Дензил, глядя несколько угрюмо на Джервеса и прочих окруживших её мужчин. – И, кстати, вы так и не объяснили нам, что за образ избрали на эту ночь; какая-то великая королева прошлого, конечно?

– Нет, я не питаю любви к знати, – отвечала она. – Я сегодня оживший образ некогда известной и весьма неподобающей персоны, которая носила половину моего имени, – танцовщицы прошлого, известной как Зиска-Чаровница, – фаворитки в гареме великого египетского воина, о котором рассказывает такая забытая легенда, как «Могущественный Аракс».

Она остановилась; её воздыхатели, очарованные звучанием её голоса, все хранили молчание. Она остановила взгляд на Джервесе и, обращаясь только к нему, продолжила:

– Да, я «Чаровница», – сказала она. – Она была, как я говорю, «неподобающей» личностью, или, вероятно, таковой бы её сочли англичане. Потому что, знаете ли, она никогда не была замужем за Араксом!

Это объяснение, данное с самой скромной наивностью, вызвало смех у слушателей.

– Это не сделало бы её «неподобающей» во Франции, – весело сказал Джервес. – Она бы только стала ещё более интригующей.

– Ах! в таком случае современная Франция – в точности как древний Египет? – спросила она с улыбкой. – А французы могут, вероятно, оказаться подобными Араксу количеством их любовниц и измен?

– Я бы сказал, что моя страна населена абсолютными его копиями, – отвечал Джервес весело. – Был ли он выдающейся личностью?

– Был. Древние легенды гласят, что он был величайшим воином своего времени; как и вы, монсеньор Джервес, величайший художник.

Джервес поклонился.

– Вы мне льстите, прекрасная Чаровница! – сказал он. Затем вдруг, как только странное имя сорвалось с его губ, он отпрянул, будто ужаленный, и на секунду показался ошеломлённым.

– Вас что-то беспокоит, монсеньор Джервес? – спросила она.

Брови его сошлись в одну хмурую линию.

– Ничего… жара… воздух… пустяки, уверяю вас! Вы не присоединитесь к танцующим? Дензил, музыка вас призывает. Когда ваш вальс с принцессой закончится, я потребую своей очереди. А пока… au revoir![8]

Он стал в стороне и пропустил маленькую группу людей: принцессу Зиска, двигавшуюся с её летящей бесшумной грациозностью, Дензила Мюррея за ней, маленького нубийца с опахалом перед ними и всех остальных порабощённых воздыхателей этой неповторимо привлекательной женщины, столпившихся вместе в хвосте. Он наблюдал за небольшим кортежем напряжённым, мрачным взглядом, пока в самих дверях между лоджией и бальной залой принцесса не обернулась к нему с улыбкой. Над всеми промежуточными головами их глаза встретились в некой вспышке обоюдного понимания! Затем, когда прекрасное лицо исчезло, как свет растворяется в других огнях, Джервес, оставшись один, тяжело опустился в кресло и смутно уставился на искусный узор толстого ковра под ногами. Проведя рукою по лбу, он отнял её, мокрую от капель пота.

– Что это со мной? – пробурчал он. – Не заболел ли я, не пробыв и сорока восьми часов в Каире? Что за вздор у меня в голове? Где я её прежде видел? В Париже? Санкт-Петербурге? Лондоне? Чаровница!.. Чаровница!.. Что это имя значит для меня? Зиска-Чаровница! Это как название романа или цыганской песни. Ба! Я, должно быть, сплю! Её лицо и глаза мне отлично знакомы; где, где же я видел её и разыгрывал перед ней безумного глупца прежде? Не была ли она моделью в какой-нибудь студии? Может, я случайным образом видел её во времена её бедности; и не взывает ли её образ к живым воспоминаниям, несмотря на изменившуюся внешность? Мне знаком даже аромат её волос… он будто пробирается прямо в мою кровь… он меня отравляет… шокирует меня!..

Он подпрыгнул, яростно рванувшись, затем через минуту сел обратно и снова уставился в пол.

Весёлая музыка из зала плясала перед ним в воздухе сладостным, отрывочным эхом, а он ничего не слышал и ничего не видел.

– Бог мой! – сказал он наконец, задержав дыхание. – Возможно ли, чтобы я влюбился в эту женщину?

Глава 3

Внутри бального зала веселье уже приближалось к своей наивысшей точке. Это может прозвучать банально, но всё-таки несомненно то, что карнавальный костюм придаёт особенный шарм, свободу и яркость празднествам такого рода; и мужчины, которые в обычном унылом чёрном фраке были бы молчаливы и консервативны в своём поведении, отбрасывают прочь привычную замкнутость, когда стоят в блестящих нарядах, соответствующих какой-нибудь яркой эпохе, когда платье в равной степени олицетворяло искусство и моду; и в них они не только выглядят наилучшим образом, но ещё как-то ухитряются подобрать и манеру поведения к костюму и быть вежливыми, остроумными и изящными до такой степени, которая иногда заставляет их родственников удивляться и размышлять о том, почему это они стали вдруг такими интересными. Немногие читали «Перекроенного портного» с пониманием и пользой для себя, поэтому и не знают, как не знал и Тюфельсдрок, что «общество основывается на Ткани», то есть, что человек в значительной степени подстраивает своё поведение под одежду; и что раз костюм эпохи Людовика V или Людовика VI вдохновил на изящные манеры и научил женщин этикету, то точно так же и наряд нашего XIX века вдохновляет на бесцеремонное поведение и на краткую форму разговора, которые, однако, честны и не льстят слабому полу.

Гораздо больше любовных приключений бывает на костюмированном балу, чем на обычном; и многочисленны были пары, что прогуливались по коридорам и террасам «Джезире Палас», когда, после первой дюжины танцев обнаружилось, что самая прекрасная из всех полных лун поднялась над башнями и минаретами Каира, осветив каждый видимый предмет чистым блеском, как днём. Тогда всё это стало похоже на средневековье, когда воины и знать прогуливались с мифическими богинями и старомодными крестьянами Италии и Испании; также дерзкие «тореадоры» были уличены в нашёптываниях на ушко знатным королевам, а клоуны пойманы за любовным флиртом с невероятными девушками-цветочницами со всех стран мира. Потом сер Четвинд Лайл со своим пузом, скрывавшимся в недрах униформы Виндзора, которую для него изготовили два-три года назад, самодовольно вышагивал туда-сюда в лунном свете, наблюдая за своими двумя «девочками», Мюриэл и Долли, которые работали над определёнными «подходящими» женихами; затем леди Фалкворд, боязливо и чудно наряженная в герцогиню Гейнсборо, бродила туда и сюда, флиртуя с мужчинами, покачиваясь, хихикая, пожимая плечиками, помахивая веером, – и в целом вела себя так, будто была семнадцатилетней девицей, только что отпущенной из школы на каникулы. И потом почтенный доктор Максвелл Дин, несколько утомлённый энергичным скаканьем в «уланах», вышел на прогулку, чтобы подышать воздухом, обмахиваясь своей кепкой на ходу и внимательно прислушиваясь к каждому случайному слову или фразе, касались они его или нет. У него были особые теории, и одна из них, как он мог бы вам сказать, заключалась в том, что если вы подслушали замечание, очевидно не предназначенное вам, то не беспокойтесь, поскольку так было «предопределено», чтобы вы в этот самый момент, намеренно или непредумышленно, оказались соглядатаем. Причина этого, как он обычно доказывал, всегда раскрывается в дальнейшем. Известное высказывание «слушатели никогда не слышат ничего хорошего о себе» было, заявлял он, самым смешным афоризмом. «Вы подслушиваете то, что другие говорят, и вы их слышите. Очень хорошо! Может случиться, что вы услышите, как вас оскорбляют. Что тогда? Ничто не может быть лучше для вас, чем подобное оскорбление, так как вам предоставляется двоякое наставление: это и предупреждение о врагах, которых вы, быть может, считали друзьями, и разоблачение высокомерного мнения, какое вы, возможно, имели по поводу собственной персоны или способностей. Прислушивайтесь ко всему, если вы мудры, как всегда делаю я. Я опытный и умелый слушатель. И я никогда не слушал напрасно. Вся информация, какую я раздобыл посредством подслушивания, хоть и казалась поначалу несвязной и беспорядочной, но вписалась в мою жизнь, как отдельные кусочки головоломки, и оказалась в высшей степени полезной. Где бы я ни был, я всегда держу уши широко открытыми».

С подобными только что озвученными взглядами жизнь была всегда чрезвычайно интересной для доктора Дина – он ничего не находил скучным, даже разговор с индивидуумом, известным как Балда. Балда представлялся ему столь же любопытным явлением природы, как эму или крокодил. И когда он поднял свою умную маленькую физиономию к глубоким тёплым египетским небесам и вдохнул воздух, обнюхивая его, будто это была гигантская бутылка духов, только что откупоренная для его особенного наслаждения, он улыбнулся, заметив Мюриэл Четвинд Лайл, стоявшую в совершенном одиночестве в конце террасы, наряженную в булонскую торговку рыбой и бросавшую свирепые взгляды вслед поспешно удалявшегося «Белого гусара», бывшего не кем иным, как Россом Кортни.

«Как же смехотворно выглядит булонская торговка рыбой в Египте, – прокомментировал про себя доктор Дин. – Исключительно! Неуместность, особенно характерная семейству Четвинд Лайлов. Этот костюм молодой женщины похож на рыцарство её отца – фиглярство, фиглярство, фиглярство!» Вслух же он сказал:

– Отчего вы не танцуете, мисс Мюриел?

– О, я не знаю, я устала, – сказала она жалобно. – Кроме того, все мужчины вертятся вокруг этой женщины, Зиска, они как будто потеряли от неё головы!

– Ах! – И доктор Дин потёр руки. – Да, возможно! Что же, она несомненно прекрасна!

– Я этого не вижу! – И Мюриэл Четвинд Лайл вспыхнула от внутренней ярости, которую не могла высказать. – Это скорее то, как она одета, чем её вид. Никто не знает, кто она, но им, кажется, всё равно. Все они кружатся, словно безумцы, вокруг неё, и тот человек – тот художник, который приехал сегодня, Арман Джервес, – кажется самым безумным из всех. Вы заметили, сколько раз он с ней танцевал?

– Я не мог этого не заметить, – отчётливо проговорил доктор Дин, – потому что ещё никогда не видел ничего более изящного, чем их совместный танец. В физическом плане они кажутся созданными друг для друга.

Мюриэл презрительно рассмеялась.

– Вы бы лучше рассказали об этом мистеру Дензилу Мюррею – он теперь в весьма дурном настроении, и это ваше замечание его бы не улучшило, скажу я вам!

Она резко оборвала речь, поскольку красивая девушка, наряженная греческой весталкой, в белом и с венком из серебристых миртовых листьев вокруг головы вдруг подошла и коснулась плеча доктора Дина.

– Могу я с вами поговорить одну минуту? – спросила она.

– Моя дорогая мисс Мюррей! Конечно же! – И доктор сразу же подошёл к ней. – В чём дело?

Она прошла рядом с ним несколько шагов молча, в то время как Мюриэл Четвинд Лайл лениво направилась прочь от террасы и вновь вошла в бальный зал.

– В чём дело? – повторил доктор Дин. – Вы выглядите встревоженной; ну же, расскажите мне всё!

Хелен Мюррей подняла взгляд – мягкие фиолетово-серые глаза, которые лорд Фалкворд назвал восхитительными, были заполнены слезами, – и остановила его на лице старого мужчины.

– Я хотела бы, – сказала она, – я хотела бы, чтоб он никогда не приезжал в Египет! Я чувствую, будто некое великое несчастье надвигается на нас! Правда, я так чувствую! О доктор Дин, вы видели моего брата сегодня?

– Видел, – ответил он и замолчал.

– И что вы думаете? – спросила она нетерпеливо. – Как вы объясните его отстранённость. Его грубость даже по отношению ко мне?

И слёзы брызнули и полились, несмотря на её попытки удержать их. Доктор Дин остановился и взял обе её руки в свои.

– Моя дорогая Хелен, бесполезно вот так переживать, – сказал он. – Ничто не может остановить приближение Неизбежного. Я наблюдал за Дензилом, я наблюдал за вновь прибывшим Арманом Джервесом, я наблюдал за таинственной Зиска и я наблюдал за вами! Что же, каков вывод? Неизбежное – просто непреодолимое Неизбежное. Дензил влюблён, Джервес влюблён – все влюблены, кроме меня и ещё одной персоны! Это целая паутина зла, а я – неудачливая мошка, которая бессознательно попала в самую её середину. Но паук, моя дорогая, – тот паук, который двигает паутиной в первой инстанции, – это принцесса Зиска, и она не влюблена! Она – та самая ещё одна персона. Она влюблена не более чем я. У неё что-то иное на уме – я не знаю точно, что это, но это не любовь. Исключая её и меня, весь отель влюблён – и вы влюблены!

Хелен выдернула свои руки из его пожатия и густо покраснела.

– Я! – заикалась она. – Доктор Дин, вы ошибаетесь…

– Доктор Дин никогда не ошибается в любовных делах, – гордо заметил самодовольный мудрец. – А теперь, дорогая моя, не обижайтесь. Я знал вас и вашего брата с тех времён, когда вы остались одинокими детьми-сиротами; если я не могу говорить с вами откровенно, то кто же тогда может? Вы влюблены, маленькая Хелен, – и очень неосмотрительно – в мужчину по имени Джервес. Я часто о нём слышал, но никогда с ним прежде не встречался до этой ночи. И я его не одобряю.

Хелен побледнела так же стремительно, как до этого покраснела, и лицо её в свете луны выглядело очень печальным.

– Он гостил у нас в Шотландии пару лет назад, – сказала она мягко. – Он был таким приятным…

– Ха! Не сомневаюсь! Он тогда закрутил нечто вроде любви с вами, я полагаю. Могу с лёгкостью его за этим представить! Возле вашего дома есть приятная романтичная деревушка – как раз там, где бежит река и где я поймал пятнадцатифунтового лосося лет пять назад. Ха! Ловля лосося – весьма здоровое занятие; гораздо лучше, чем влюбляться. Нет-нет, Хелен! Джервес для вас недостаточно хорош, вы достойны гораздо лучшего мужчины. Он говорил с вами сегодня?

– О да! И танцевал со мной.

– Ха! Сколько раз?

– Один.

– А сколько раз с принцессой Зиска?

Прекрасная головка Хелен опустилась, и она ничего не ответила. И сразу же маленькая рука доктора сомкнулась на её плече в нежном, но твёрдом захвате.

– Смотрите! – прошептал он.

Она подняла глаза и увидела две фигуры, выступившие на террасу и стоявшие в свете полной луны, – белое облачение бедуина на одном из них и сверкающее золотое платье на другой нетрудно было узнать, – это были Джервес и принцесса Зиска. Хелен слабо и быстро вздохнула.

– Пойдёмте внутрь, – сказала она.

– Глупости! Зачем нам уходить? Напротив, давайте к ним присоединимся.

– О нет! – И Хелен заметно содрогнулась при этой мысли. – Я не смогу и не просите! Я устала – вы знаете, что я устала, – восхищаться принцессой; но в ней что-то – не знаю, что это, – пугающее. Сказать по правде, я думаю, что боюсь её.

– Боитесь! Пуф! Почему вы должны бояться? Правда, что нечасто встретишь женщину с глазами, как у летучей мыши-вампира, но здесь нечего бояться. Я однажды препарировал глаза летучей мыши-вампира – очень интересная работа, очень. У принцессы они в точности такие же, только, конечно, её намного больше и прекраснее; но выражение в них такое же. Я страстный исследователь, как вам известно; я изучаю её. Что! Вы решили сбежать?

– Я обещала этот танец мистеру Кортни, – нервно сказала Хелен.

– Так-так! Мы продолжим наш разговор в другой раз, – и доктор Дин взял её ручки и ободряюще погладил. – Не забивайте себе голову Дензилом – с ним всё будет хорошо. И вот вам мой совет: не выходите замуж за вождя бедуинов, выйдите замуж за честного, откровенного, добродушного англичанина, который сможет о вас позаботиться, а не за непредсказуемого дикаря, который вас опустошит!

И с весёлой и добродушной улыбкой доктор Дин присоединился к двум неподвижным ярким фигурам, что стояли бок о бок, глядя на луну, в то время как Хелен, словно испуганная птичка, торопливо упорхнула в бальный зал, где Росс Кортни уже разыскивал её, как свою партнёршу для следующего вальса.

«Честное слово, – размышлял доктор, – премиленькая заварушка! „Джезире Палас“ – это вовсе не отель, как мне кажется, а сумасшедший дом. Чего стоит одна леди Фалкворд, изображающая из себя двадцатилетнюю в свои-то шестьдесят; и Мюриэл с Долли Четвинд Лайл, охотящиеся за мужчинами с азартом, превосходящим спортивную охоту на тигров; Хелен влюблена, Дензил влюблён, Джервес влюблён – чёрт возьми! Какой список предметов для изучения студента! А принцесса Зиска…»

Он резко прервал сои размышления, смутно осознавая странную торжественность этой ночи. Такая же торжественность, казалось, окружала две фигуры, к которым он теперь приблизился, и принцесса Зиска устремила на него взор, когда он подошёл, и он, к своему раздражению, знал, что нечто непреодолимое тревожило его обычное хладнокровие и порождало в нём неприятную дрожь.

– Наслаждаетесь прогулкой под луной, доктор? – спросила она.

Вуаль её теперь была откинута набок и лежала на плечах беспечными складками мягкой материи, и лицо её, имевшее эфирное изящество очертаний и прекрасный цвет, казалось почти слишком прекрасным для человеческого. Доктор Дин сначала ничего не ответил, он раздумывал над той исключительной схожестью, что наблюдалась между Арманом Джервесом и одной из фигур, изображённых на известной египетской фреске в Британском Музее.

– Наслаждаюсь… эээ… чем? Прогулкой под луной? Точно… эээ… да! Простите меня, принцесса, мой разум нередко уплывает, и я боюсь, что становлюсь несколько глухим в это время. Да, я нахожу эту ночь исключительно благоприятствующей для размышлений; невозможно стоять на такой земле и под такими небесами, как эти, – и он указал на сияющее небо, – и не вспоминать о великих легендах прошлого.

– Смею заметить, что они были во многом похожи на современные истории, – сказал Джервес с улыбкой.

– Я бы в этом усомнился. История такова, какой её делает человек; и в ранние дни цивилизации характер человека был, я думаю, более сильным, более честным, более целеустремлённым, более склонным к великим достижениям.

– Главным достижением и славой всегда было убить как можно больше людей мужского пола! – рассмеялся Джервес. – Как и великий воин Аракс, о котором принцесса как раз и рассказывала мне!

– Аракс был велик, но теперь Аракс – забытый герой, – медленно проговорила принцесса, и каждая нота её сладостного голоса отдавалась в ушах звоном маленького серебряного колокольчика. – Никто из современных открывателей ещё ничего не знает о нём. Они даже не обнаружили его гробницы, однако он был захоронен в пирамидах со всеми королевскими почестями. Не сомневаюсь, что ваши мудрецы однажды его раскопают.

– Я думаю, что пирамиды уже достаточно подробно исследованы, – сказал доктор Дин. – Теперь в них уже не осталось ничего важного.

Принцесса изогнула свои прелестные бровки.

– Нет? Ах! я полагаю, вам это известно лучше, чем мне! – И она рассмеялась тем смехом, который выражал более презрение, нежели чем веселье.

– Я очень заинтересовался Араксом, – сказал Джервес тогда, – отчасти, полагаю, потому, что он в настоящее время находится в счастливом состоянии захороненной мумии. Никто его ещё не выкопал, не размотал его саванов и не сфотографировал его, и украшения его ещё не разграбили. А во-вторых, я им заинтересовался потому, что оказывается он был влюблён в знаменитую танцовщицу своего времени, которую принцесса олицетворяет этой ночью, – в Чаровницу. Жаль, что я не слыхал этой истории до своего приезда в Каир, я бы нарядился Араксом сегодня.

– Чтобы сыграть роль любовника Чаровницы? – спросил доктор.

– Именно! – отвечал Джервес с горящим взглядом. – Уверен, я бы справился с этой ролью.

– Я воображаю, что вы бы справились с любой ролью, – любезно ответил доктор. – Роль любовника прекрасно удаётся большинству мужчин.

Принцесса поглядела на него при этих словах и улыбнулась. Драгоценный скарабей, вставленный в брошь на её груди в качестве украшения, ярко вспыхнул в свете луны, и в её глазах показался такой же яркий блеск.

– Подойдите и поговорите со мною, – сказала она, положив руку на его плечо, – я устала, а разговоры тех людей из бального зала слишком банальны. Монсеньор Джервес хотел бы, чтобы я танцевала всю ночь, я полагаю, однако я слишком ленива. Я предоставлю подобную активность леди Фалкворд и всем этим английским мисс и мадам. Я люблю леность.

– Многие русские женщины любят, я думаю, – заметил доктор.

Она рассмеялась.

– Но я не русская!

– Знаю. Я никогда и не считал вас таковой, – возразил он сдержанно, – но все постояльцы отеля пришли к заключению, что вы русская!

– Они очень ошибаются! Что же мне сделать, чтобы их исправить? – спросила она, очаровательно и еле заметно двинув бровями.

– Ничего! Оставьте их в этом заблуждении. Я не стану просвещать их, хоть мне и известна ваша национальность.

– Правда? – И тень любопытства покрыла её лицо. – Но, быть может, вы тоже ошибаетесь?

– Я так не думаю, – сказал доктор с ненавязчивым упрямством. – Вы египтянка. Рождённая в Египте; рождённая Египтом. Чистокровная Восточная женщина! В нас нет ничего Западного. Не правда ли?

Она таинственно поглядела на него.

– Вы почти угадали, – ответила она, – но не совсем точно. Изначально я из Египта.

Доктор Дин удовлетворённо кивнул.

– Изначально – да. Это буквально то, что я имею в виду, – изначально! Позвольте мне пригласить вас на ужин.

Он предложил свою руку, но Джервес поспешно выступил вперёд.

– Принцесса… – начал он.

Она легко отстранила его.

– Мой дорогой монсеньор Джервес, мы же не в пустыне, где вожди бедуинов делают что хотят. Мы находимся в современном отеле Каира, и все добрые английские мамаши будут страшно шокированы, если я стану слишком много времени проводить в вашем обществе. Я танцевала с вами пять раз, вы помните? Я потанцую с вами ещё один раз перед уходом. Когда наш вальс начнётся, приходите и вы найдёте меня в верхней комнате.

Она двинулась вперёд под руку с доктором Дином, и Джервес угрюмо отступил и позволил им пройти. Когда она ушла, он зажёг сигарету и нетерпеливо зашагал взад-вперёд по террасе, серьёзно нахмурив брови. Мужская тень неожиданно закрыла ему лунный свет, и рука Дензила Мюррея упала на его плечо.

– Джервес, – сказал он резко, – мне нужно с вами поговорить.

Джервес смерил его взглядом снизу до верху, отметив бледность его лица и дикие глаза, с определённым добродушным сожалением и состраданием.

– Говорите, друг мой.

Дензил прямо смотрел на него, жестоко кусая губы и заламывая руки в попытке унять очевидно сильные эмоции.

– Принцесса Зиска… – начал он.

Джервес улыбнулся и стряхнул пепел с сигареты.

– Принцесса Зиска, – откликнулся он эхом, – да? Что с ней? Она, кажется, теперь единственная личность, о ком говорят в Каире. Каждый человек в отеле по любому случаю начинает разговор именно с тех же слов, что и вы: «Принцесса Зиска»! Клянусь жизнью, это очень забавно!

– Для меня это не забавно, – горько проговорил Дензил. – Для меня это дело жизни и смерти. – Он замолчал, и Джервес с любопытством поглядел на него. – Мы всегда с вами были такими добрыми друзьями, Джервес, – продолжил он, – что мне будет очень жаль, если что-то встанет между нами теперь, так что я думаю, что лучше бы нам поговорить начистоту. – И снова он заколебался, лицо его стало ещё бледнее, затем с неожиданно вспыхнувшим светом в глазах он воскликнул: – Джервес, я люблю принцессу Зиска!

Джервес отбросил прочь свою сигарету и громко рассмеялся с дикой весёлостью.

– Мой дорогой мальчик, мне вас очень жаль! Жаль также и себя! Я осуждаю положение, в котором мы с вами оказались, всем сердцем и душой. Это очень прискорбно, но представляется неизбежным. Вы любите принцессу Зиска, и, во имя всех египетских и христианских богов, я тоже!

Глава 4

Дензил сделал шаг назад, затем резким движением приблизился вплотную к нему с неестественно красным лицом и глазами, горящими недобрым огнём.

– Вы – вы её любите! Как! В один краткий час вы, кто так часто мне хвастали, что у вас нет сердца, что вы не глядите на женщин, кроме только моделей для ваших зарисовок, – вы говорите мне теперь, что влюблены в женщину, которую прежде этой ночи никогда не видели!

– Стойте! – оборвал его Джервес несколько капризно. – Я в этом не так уж уверен. Я уже видел её прежде, но вот где, я не могу вам сказать. Но огонь, который горячит мою кровь теперь, кажется, возрождается из некой древней, внезапно ожившей страсти, и глаза этой женщины, от которой мы оба без ума, они не вдохновляют на святость, мой дорогой друг! Нет – ни вас, ни меня! Давайте будем честны друг с другом. Есть нечто мерзкое во внешности этой Madam la Princesse, и оно взывает к чему-то равно мерзкому в нас самих. Мы, должно быть, побеждены этой силой, – tant pis pour nous[9]! Я больше жалею вас, чем себя, поскольку вы отличный парень, au fond[10]; у вас есть то, что мир склонен презирать, – чувство. У меня его нет, потому что, как уже говорил вам прежде, у меня нет сердца, но есть страсти – тигриные страсти, – которые должны быть удовлетворены; фактически, я ставлю смыслом своей жизни потакание им.

– Вы намерены потакать им и в данном случае?

– Несомненно! Если удастся.

– В таком случае, тем другом, что были прежде, вы уже не можете мне быть, – вскричал Дензил яростно. – Боже мой! Вы разве не понимаете? Моя кровь так же горяча, как и ваша, я не уступлю вам ни одной улыбки, ни одного взгляда принцессы Зиска! Нет! Я скорее вас уничтожу!

Джервес спокойно посмотрел на него.

– Сможете ли? Pauvre garcon![11] Неужели вы до сих пор такой мальчишка, Дензил, кстати, сколько вам лет? Ах, теперь вспомнил, двадцать два. Всего двадцать два, а вот мне тридцать восемь! Так что в меру одиночества, ваша жизнь более ценна для вас, чем моя – для меня. Поэтому если пожелаете, то можете меня убить! У меня как раз на поясе висит очень подходящий кинжал, – думаю, у него есть остриё, – который вы вполне можете использовать для этой цели; но, во имя неба, не медлите – сделайте это! Вы можете меня зарезать – можете, конечно, но вы не способны – и хорошенько это запомните, Дензил! – помешать моей любви к той самой женщине, в которую влюблены вы сами. Я полагаю, что вместо того, чтобы бредить этим делом здесь, в лунном свете, который представляет нас в свете двух правоверных негодяев на отборе для театральной сцены, нам бы лучше воспользоваться моментом и предоставить этот вопрос на разрешение самой леди. Что вы на это скажете? Вы ведь знаете её много дней – я знаком с ней только пару часов. Вам выпал первый шанс, так что жаловаться не на что.

Тут он играючи отвязал бедуинский кинжал, висевший на его поясе, и предложил его Дензилу, осторожно держа за сверкающее лезвие.

– Один удар, мой отважный мальчик! – сказал он. – И вы прекратите лихорадку по Зиска в моих венах раз и навсегда. Но если вы не решитесь на убийственный удар, то жар будет разгораться, усиливаясь, пока не достигнет своей наивысшей точки, и тогда…

– И тогда? – повторил эхом Дензил.

– Тогда? Ох, одному Богу известно, что тогда!

Дензил отклонил предложенное оружие с видом отвращения.

– Можете шутить, – сказал он. – Вы вечно шутите. Но вы не знаете – не можете прочесть ужасных помышлений в моём сердце. Я даже самому себе не могу позволить раскрыть их значение. Есть доля истины в ваших легкомысленных словах; я чувствую, я инстинктивно знаю, что женщина, которую я люблю, пользуется не доброй привлекательностью, а злой; и всё же, какое это имеет значение? Не влюбляются ли порой мужчины в гнусных женщин?

– Всегда! – кратко ответил Джервес.

– Джервес, я прошёл через пытки с тех пор, как увидел её лицо! – воскликнул несчастный парень, когда его самообладание неожиданно дрогнуло. – Вы себе представить не можете, во что превратилась моя жизнь! Её глаза сводят меня с ума, малейшее касание её руки, кажется, незримо уносит меня прочь…

– К погибели! – закончил Джервес. – Это обычный финал того пути, который мы, мужчины, предпринимаем с прекрасными женщинами.

– А теперь, – продолжал Дензил, едва вняв ему, – как будто моего личного отчаяния было мало, вам понадобилось ещё прибавить к нему от себя! Что за злой рок, гадаю я, послал вас в Каир! Конечно, теперь у меня с ней нет шансов; вы несомненно победите. И можете ли вы в этом случае удивляться, что я чувствую, будто мог бы вас убить?

– О, я ничему не удивляюсь, – спокойно произнёс Джервес, – кроме как, разве что, самому себе. И я повторю ваши слова с самым искренним чувством: что за злой рок послал меня в Каир? Не могу ответить! Но здесь я намереваюсь задержаться. Мой дорогой Мюррей, давайте не будем ссориться, если только сможем, это такая пустая трата времени. Я не злюсь на вас за любовь к la belle Ziska[12], поэтому и вы постарайтесь не злиться на меня. Пусть прекрасная дама сама решает, кто из нас достоин. Моё личное мнение таково, что ей до обоих нас нет дела, и, более того, что ей никогда ни до кого не было дела, не считая само́й восхитительной себя. И, конечно, её очарование достаточно велико, чтобы поглощать всё её внимание. Кстати, позвольте спросить вас, Дензил, в этой вашей взбалмошной страсти, – а она именно взбалмошная, в точности как и моя, – вы вообще-то имеете намерение сделать Зиска вашей женой, если она предпочтёт вас?

– Конечно, – ответил Мюррей с неким высокомерием.

Мимолётное насмешливое выражение промелькнуло по лицу Джервеса.

– Весьма благородно с вашей стороны, – сказал он, – весьма! Мой дорогой мальчик, у вас будет этот шанс. Потому что я – я бы не сделал принцессу мадам Джервес ни за что на свете! Она не создана для домашней жизни, и, простите меня, я не могу вообразить её в роли довольной chatelaine[13] вашего огромного древнего шотландского замка в графстве Росс.

– Почему же нет?

– С художественной точки зрения эта мысль абсурдна, – лениво произнёс Джервес. – Однако я не стану вмешиваться в ваши ухаживания.

Лицо Дензила просветлело.

– Вы не станете?

– Не стану! Обещаю! Но, – и здесь Джервес замолчал, глядя своему другу прямо в глаза, – запомните, что если вы упустите свой шанс, – если мадам даст вам отставку, если она не согласится стать шотландской chatelaine и слушать волынку ежедневно за каждым ужином, – то вам в таком случае не придётся ожидать от меня равнодушия к собственным страстям. Она не станет мадам Джервес – о нет! Её не попросят подавать pot-au-feu[14]; она сыграет роль той, в которую нарядилась этой ночью; она станет другой Чаровницей для другого Аракса, хотя дикие времена Египта уже позади!

Внезапная дрожь пробежала по его спине, когда он это говорил, и инстинктивно он обернул белые складки своего колоритного одеяния плотнее вокруг себя.

– Какой холодный ветер задувает из пустыни, – сказал он, – злое дыхание песков на вкус как пыль мумий, уносимая из щелей гробниц царей. Пойдёмте внутрь.

Мюррей взглянул на него с каким-то тоскливым отчаянием.

– И что же делать? – спросил он. – Не могу дать самому себе ответ и, судя по вашим словам, вы тоже.

– Мой дорогой друг, или враг, кем бы вы себя ни считали, за себя я в любом случае могу дать ответ, а именно, как я вам сказал, я не стану предлагать принцессе выйти за меня. Вы, напротив, это сделаете. Bonne chance![15] Я никак не стану препятствовать мадам принять благородное положение, которое вы намереваетесь ей предложить. И пока дело не зашло дальше и не определило счастливчика, мы не вцепимся друг другу в глотки, подобно волкам, которые выясняют права на ягнёнка; мы изобразим самообладание, даже если у нас его нет. – Он помолчал и добродушно положил одну руку на плечо молодому человеку. – Это принимается?

Дензил молча кивнул головой в знак согласия.

– Хорошо! Вы мне нравитесь, Дензил, вы очаровательный парень! Вы горячая голова и слишком мелодраматичны в любви и ненависти, – да! – в этом вы могли бы быть провансальцем, вместо шотландца. Прежде чем я узнал вас, у меня было смутное предубеждение, что все шотландцы смехотворны, – не знаю почему. Они ассоциировались у меня в уме с волынками, коротенькими юбками и виски. Я и понятия не имел о таком типаже, который олицетворяете вы: тёмные красивые глаза, физическая сила и безудержный нрав, который скорее напоминает юг, чем север; и сегодня вы так не похожи на общепринятый образ домашнего вечернего застолья у горцев, что могли бы поистине оказаться флорентийцем в чём-то большем, чем только костюм, который вам так идёт. Да, вы мне нравитесь, и ещё больше вас мне нравится ваша сестра. Вот почему я не желаю ссориться с вами – я бы не смог огорчить мадемуазель Хелен ни за что на свете.

Мюррей бросил на него быстрый, несколько злобный косой взгляд.

– Вы странный парень, Джервес. Пару лет назад вы были почти влюблены в Хелен.

Джервес вздохнул.

– Правда. Почти. Именно так. «Почти» – весьма подходящее слово. Я столько раз был почти влюблён. Но никогда я не был сражён наповал женским взглядом и повержен – повержен в безумный вихрь сладострастия и примешанного яда. Мою душу никогда не душили кольца женских волос – чёрных волос, словно ночь, – в чьих ароматных петлях сверкает драгоценная змея… Я ещё никогда не ощущал внутреннего ужаса от любви, будто крепкий напиток просачивается через кровь в самый мозг и там творит неразрешимую путаницу из времени, пространства, вечности – всего, кроме самой страсти; никогда, никогда не чувствовал я всего этого, Дензил, до сегодняшней ночи! Сегодня! Ба! Это дикая ночь танцев и дурачеств – и принцесса Зиска виновна во всём этом! Не глядите таким трагическим взглядом, мой добрый Дензил, о чём вы теперь тревожитесь?

– О чём тревожусь? О небеса! Вы ещё спрашиваете! – И Мюррей взмахнул руками в смешанном отчаянии и нетерпении. – Если вы влюблены в неё так дико и безудержно…

– Это единственный вид любви, о котором мне известно, – сказал Джервес. – Любовь и должна быть дикой и необузданной, чтобы спасти себя от banalite[16]. Она должна быть летней грозой: тяжко нависшими тучами размышлений, молнией страсти, затем раскатом, ливнем и в конце ласковым солнцем, улыбающимся ласковому миру скучной, но всепоглощающей рутины и послушной условности, заставляя верить в то, что никогда и не было такой вещи, как миновавший шторм! Утешьтесь, Дензил, и доверьтесь мне, у вас будет время сделать ваше благородное предложение, и мадам было бы лучше принять вас, поскольку ваша любовь будет бесконечной, а моя нет!

Он говорил со странной горячностью и раздражительностью, и глаза его омрачились внезапной тенью печали. Дензил, поражённый этими словами и его поведением, глядел на него в каком-то беспомощном возмущении.

– Так вы признаёте себя жестоким и безнравственным? – сказал он.

Джервес улыбнулся, нетерпеливо дёрнув плечами.

– Признаю? Я об этом и не знал. Неужели неверность женщинам – это жестокость и недостаток нравственности? Если так, то все мужчины должны подпасть под обвинение вместе со мной. Потому что мужчины изначально были варварами и всегда смотрели на женщин, как на игрушки или рабынь; окраска варварства ещё не совсем сошла с нас, уверяю вас, в любом случае, с меня не сошла. Я чистый дикарь; я воспринимаю любовь женщины, как своё право; если я добиваюсь её, то наслаждаюсь, сколько мне это приятно, но не дольше, и все силы неба и земли не привяжут меня ни к одной женщине, от которой я уже устал.

– Если таков ваш характер, – чопорно заявил Дензил, – то лучше бы принцессе Зиска об этом узнать.

– Правда, – и Джервес громко рассмеялся. – Так скажите же ей, mоn ami! Скажите ей, что Арман Джервес беспринципный негодяй, недостойный одного взгляда её ослепительных глаз! Именно так вы заставите её обожать меня! Мой добрый мальчик, известно ли вам, что есть нечто очень необычное в том притяжении, которое мы называем любовью? Это предопределение судьбы, и если одна душа так устроена, что должна встретиться и слиться с другой, то ничто не сможет препятствовать этому. Так что, поверьте мне, я вполне равнодушен к тому, что́ вы скажете обо мне Madame la Princesse или кому-то ещё. Если она действительно полюбит меня, то полюбит не мой характер и не мои взгляды – это будет нечто неопределимое, неясное, чего никто на земле не в силах объяснить. А теперь мне пора идти, Дензил, и потребовать у красавицы свой вальс. Постарайтесь не казаться таким несчастным, мой дорогой друг, я не стану ссориться с вами ни из-за принцессы, ни по другим поводам, если смогу; поскольку я не желаю вас убивать, а я убеждён, что ваша смерть, а не моя, станет результатом нашей схватки!

Его глаза сверкнули из-под прямых, яростно нахмуренных бровей внезапной властностью, и его повелительное присутствие стало магнетизирующим, почти подавляющим. Мучимый дюжиной пересекающихся потоков чувств молодой Дензил Мюррей молчал; лишь его дыхание вырывалось быстрыми толчками, и всем своим видом он выражал молчаливое противоборство. Джервес заметил это и улыбнулся, затем, повернувшись прочь, он грациозно удалился своим неподражаемо бесшумным шагом.

Глава 5

Десять минут спустя большая часть танцоров в бальном зале неожиданно прервали своё вращение и остановились, глядя с открытыми ртами, невольно восхищаясь изысканным вальсированием принцессы Зиска, когда та проплывала мимо них в объятиях Джервеса, который, как «вождь бедуинов», вероятно, всего лишь отлично играл свою роль, когда прижимал её к себе в таком страстном и близком захвате и смотрел вниз, в её глаза, с таким горящим пламенем во взгляде. Никогда прежде в мире танца не видывали ничего, подобного тандему этих двоих, ничего столь томно-прекрасного, как плавная грация их идеально соответствующих фигур, скользивших под музыку в такой же совершенной гармонии, как два крыла птицы движутся в такт пульсации воздуха. Люди отмечали, что когда принцесса танцевала, крошечный звон сопровождал каждый её шаг; и более любопытные наблюдатели, опуская глаза долу при её приближении, заметили, что она настолько точно соблюла все детали древнеегипетского костюма, что даже на ногах носила сандалии и что ноги её – идеальной формы и столь же прекрасные, как и руки, – были обнажены, не считая ремешков сандалий, которые их оплетали и были украшены драгоценными камнями. Вокруг стройных лодыжек поднимались светлые полосы из золота, также сверкавшие драгоценностями, выше украшенные маленькими золотыми колокольчиками, которые производили приятный звон, привлекавший внимание.

– Что она за прелестное создание! – сказала леди Фалкворд, устраивая свою шляпу «герцогини Гейнсборо» поудобнее поверх напудренного парика и улыбаясь в лицо Россу Кортни, которому посчастливилось стоять как раз рядом. – Такая милая и неординарная! Здесь все считают её непристойной; быть может, так и есть, но она мне нравится. Во мне нет ни капли ханжества.

Кортни презрительно улыбнулся этим словам. Ханжество и «старая» леди Фалкворд и в самом деле далеко отстояли друг от друга. Вслух же он сказал:

– Я думаю, что женщина сверхъестественной красоты всегда объявляется «непристойной» прочими представительницами её пола, в особенности, если она обладает очаровательными манерами и прекрасно одевается.

– Как это верно, – жеманилась леди Фалкворд. – Именно это я и встречаю повсюду! Бедненькая принцесса Зиска! Ей приходится расплачиваться за то, что она околдовывает всех мужчин. Уверена, что вы так же отдали ей своё сердце, как и все остальные, не так ли?

Кортни покраснел.

– Я так не думаю, – отвечал он, – я ею очень восхищаюсь, но сердце моё при мне…

– Негодный мальчишка! Не увиливайте! – и леди Фалкворд улыбнулась во всю свою очаровательно-жемчужную улыбку, какую ей только позволяли изобразить прекрасно выполненные искусственные зубы. – Все мужчины в отеле влюблены в принцессу, и я уверена, что нельзя их за это винить. Если бы я принадлежала к вашему полу, то, конечно, тоже в неё влюбилась бы. Но, как обстоят дела, я влюблена во вновь прибывшего прекрасного Джервеса. Он просто верх совершенства! Выглядит, как неприрученный дикарь. А я обожаю прекрасных варваров!

– Едва ли он варвар, я думаю, – сказал Кортни с долей насмешки, – он великий французский художник, парижский «светский лев», как сейчас говорят, второй только после Сары Бернар.

– Художники всегда варвары, – уверенно заявила леди Фалкворд: – они рисуют негодных людей совершенно без одежды; вечно забывают о времени; никогда не держат слова; и всегда влюбляются не в тех людей и попадают в неприятности, которые им так милы! Вот почему я их всех боготворю. Они так освежающе непохожи на наш уклад жизни!

Кортни вопросительно изогнул брови.

– Вы знаете, что я имею в виду под «нашим укладом жизни»? – оживлённо продолжала престарелая Гейнсборо. – Аристократов, чьи разговоры ограничиваются погодой и скандалами и которые так невыносимо скучны! Скучны! Мой дорогой Росс, вам прекрасно известно, насколько они скучны!

– Что же, честно говоря, так и есть, – согласился Кортни, – в этом вы правы. Я с вами определённо согласен.

– Конечно же, согласны! У них нет идей. А вот у художников они есть – да они просто живут идеями и чувствами. Чувство – это такая прекрасная вещь, такая очаровательная! Я уверена, что отчаянный Джервес – это как раз человек чувства, и как же это прекрасно! Конечно, он нарисует принцессу Зиска – просто обязан нарисовать, – никто другой не сделал бы этого лучше. Кстати, вас пригласили на её роскошную вечеринку на следующей неделе?

– Да.

– И вы придёте?

– Несомненно.

– Я тоже. Эта невозможная женщина Четвинд Лайл подошла ко мне сегодня вечером и спросила меня, действительно ли я считаю, что было бы пристойным приводить её «девочек» туда, – и леди Фалкворд визгливо рассмеялась. – Только подумайте, «девочек»! Мне следовало ответить ей, что эти две длинные уродины могут с полным спокойствием идти куда угодно. «Вы считаете принцессу подобающей женщиной?» – спросила она меня. А я ей ответила: «Конечно, такой же подобающей, как и вас».

Кортни откровенно рассмеялся и начал уже думать, что было нечто забавное в этой леди Фалкворд.

– Во имя Юпитера! Вы так и сказали ей?

– Надо думать, что да. О, мне известна пара подробностей о Четвинд Лайлах, но я держу рот на замке, пока не представится удобный случай раскрыть его. Я сказала ей, что иду, и тогда она, конечно же, тоже обещалась.

– Естественно.

И Кортни ответил на это смутно, поскольку вальс уже заканчивался и принцесса Зиска, под руку с Джервесом, покидала бальный зал.

– Она уходит! – воскликнула леди Фалкворд. – Дорогой мой! Прошу меня извинить, мне нужно переговорить с ней одну минутку.

И, шелестя всеми её юбками и взмахивая гигантской шляпой с перьями, яркая шестидесятилетняя кокетка побежала прочь со всей ловкостью шестнадцатилетней, предоставив Кортни следовать за ней или оставаться на месте, на его усмотрение. Он заколебался и во время этой нерешительной паузы к нему присоединился доктор Максвелл Дин.

– Прекрасный и занимательный вечер! – сказал этот человек, довольно улыбаясь. – Не припомню, когда в прошлый раз так искренне наслаждался.

– Правда! Никогда бы не подумал, что вы, как мужчина, восторгаетесь костюмированными балами, – сказал Кортни.

– Неужели? Ха! Что ж, до некоторых костюмированных балов мне, вероятно, дела нет, но этот оказался весьма результативным в плане развлечений во всех смыслах, и несколько происшествий, связанных с ним, открыли мне новый взгляд на исследование – возможности, которые – эээ – весьма интересны и значительны.

– В самом деле? – пробормотал Кортни безразличным тоном, устремив взгляд на стройную, гибкую фигуру принцессы Зиска, когда та медленно двигалась в окружении обожателей прочь из бальной залы; её золотые юбки сверкали, словно солнце, на полированном полу, и бриллианты распространяли вокруг неё живые искры света, разлетаясь от её платья и от змеи в волосах.

– Да, – продолжал доктор, улыбаясь и потирая руки, – думаю, я нашёл ключ к одной очень интересной загадке. Но я вижу, вы зачарованы, – и не удивительно! Очаровательная женщина эта принцесса Зиска, очаровательная! Вы верите в призраков?

Этот вопрос был задан с такой неожиданной резкостью, что Кортни совсем опешил.

– В призраков? – повторил он. – Нет, не могу сказать, что верю. Никогда не встречал ни одного из них, и никогда не слыхал ни об одном, что не оказался бы фальшивкой.

– О! Я не говорю об обычных призраках, – сказал доктор, сведя свои нависающие брови вместе в задумчивый крестообразный узел маленьких чёрточек над небольшими умными глазами. – Тот призрак, что характерен шотландским замкам и английским усадьбам и что является в традиционном ночном одеянии, вздыхает, кричит, гремит цепями и вволю названивает в дверной колокольчик. Нет-нет! Такой тип призрака происходит от несварения желудка, вместе с крысами и сквозняками. Нет, когда я говорю «призраки», то я имею в виду призраков, которым не нужно дожидаться полуночи, чтобы воплотиться, а затем исчезнуть с криком петуха. Мои призраки вращаются среди нас, в обществе, в течение дней, месяцев, а иногда лет – в зависимости от их целей; призраки, которые говорят с нами, подражают нашим привычкам и поведению, пожимают нам руки, смеются и танцуют с нами и в целом ведут себя неотличимо от людей. Таков мой типаж призраков – «научных» призраков. Их сотни, – ах, быть может, тысячи – в мире на сегодняшний день.

По спине Кортни пробежала холодноватая дрожь; поведение доктора представлялось необычным и жутким.

– Во имя Юпитера! Надеюсь, что нет! – невольно воскликнул он. – Традиционный призрак гораздо более приятная вещь. По крайней мере, знаешь, чего ожидать от него. Но «научный» призрак, что вращается в обществе, похож на нас во всех отношениях, вообще представляющийся человеком и всё же не имеющий в себе ничего человеческого, – это и в самом деле пугающе! Вы же не хотите сказать, что верите в возможность существования столь ужасающего существа?

– Я не только верю в него, – отвечал спокойно доктор, – но я в нём уверен!

Здесь оркестр разразился гимном «Боже, спаси Королеву!», который, как однажды заметил остроумный итальянец, есть кульминация каждого английского праздника.

– Но, Боже, благослови мою душу!.. – начал Кортни.

– Нет, не говорите этого! – призвал его доктор. – Скажите: «Боже, спаси Королеву». Это более по-британски.

– Тогда «Боже, спаси Королеву», – вскричал Кортни нетерпеливо. – Послушайте, вы же не серьёзно, правда?

– Я всегда серьёзен, – сказал доктор Дин, – даже в шутках.

– Да ладно вам, доктор, не говорите ерунды, – и Кортни, взяв его под руку, подвёл к одному из окон, распахнутому в подлунный сад, – можете ли вы, как честный человек, трезво и всерьёз уверять меня, что существуют «научные призраки», каких вы описали?

Низенький доктор оглядел пейзаж, поднял глаза к луне и затем к довольному, но не слишком умному лицу своего собеседника.

– Я бы, пожалуй, не стал обсуждать этот вопрос, – сказал он наконец несколько резко. – Существуют некоторые предметы, связанные с физическими явлениями, о которых лучше бы ничего не говорить; кроме того, какой интерес подобные вещи могут представлять для вас? Вы спортсмен, так держитесь своей большой игры и предоставьте охоту за призраками мне.

– Это не честный ответ на мой вопрос, – сказал Кортни, – уверен, что не желаю никоим образом вмешиваться в ваши исследования, я лишь хочу знать, доказанный ли это факт, что призраки существуют и что они и впрямь обладают такой природой, которая заслуживает определения «научная».

Доктор Дин на секунду замолчал. Затем, протянув вперёд свою маленькую тонкую руку, он указал в ясное небо, в котором звёзды практически терялись в свете яркой луны.

– Посмотрите туда! – сказал он голосом, задрожавшим от неожиданной и торжественной страсти. – Там, на бескрайнем просторе, движутся миллионы вселенных – огромные творения, которые наши ограниченные головы не в состоянии оценить, не начав кружиться, – огромные силы вечно работают, и в их могущественном движении наша земля не более чем песчинка. И всё же гораздо более удивительна, чем их огромные размеры, математическая точность их пропорций, доскональное совершенство их равновесия, изящная точность, с которой каждая часть подходит к другой части, не промахиваясь ни на булавочную головку, ни на волосок. Так, та же точность, что управляет формированием и движением Вещества, контролирует и формирование и движение Духа; и вот почему я знаю, что призраки существуют и, более того, что мы связаны законами тех явлений, что окружают нас ежедневно.

– Признаюсь, я вас совсем не понимаю, – сказал поражённый Кортни.

– Нет, – и доктор Дин хитро улыбнулся. – Я, вероятно, выразил свои мысли несколько смутно. Но обычно меня считают внятным оратором. Прежде всего, позвольте спросить, вы верите в существование Вещества?

– Конечно, отчего нет!

– Верите. В таком случае, вы, не колеблясь, признаете, что есть Что-то – Интеллектуальный Принцип или Духовная Сила, – которая творит и управляет этим Веществом?

Кортни заколебался.

– Ну, полагаю, что должна быть, – сказал он наконец. – Я не церковный прихожанин, а скорее свободный мыслитель, но, конечно, я верю, что за движением Вещества стоит некий Разум.

– В таком случае, – продолжал доктор, – я полагаю, что вы не откажете этому Невидимому Разуму в той же точности пропорций и нерушимом образе действия, каким уже наделили Видимое Вещество?

– Конечно, я не могу отрицать столь разумного предположения, – сказал Кортни.

– Очень хорошо! Предполагая данный аргумент логичным и допуская возможность существования чётко управляющего Разума точно движущимся Веществом, заключим, что не может существовать во всей вселенной такой вещи, как несправедливость?

– Мой дорогой Сократ Возродившийся, – рассмеялся Кортни, – я отказываюсь уразуметь, что́ это всё имеет общего с призраками?

– Это имеет к ним прямое отношение, – заявил доктор с нажимом, – я повторюсь, что если мы допустим это уже заявленное предположение, касательно состава Разума и Вещества, то не может существовать такой вещи, как несправедливость. И всё же очевидно, что несправедливые вещи случаются каждый день, и очевидно, что они остаются безнаказанными. Я намеренно говорю «очевидно», потому что наказание всегда совершается. И здесь вступают в дело «научные призраки». «Мне отмщение, – сказал Господь, – и Аз воздам». И призраки, о которых я говорю, есть божественное орудие воздаяния.

– Вы имеете в виду… – начал Кортни.

– Я имею в виду, – продолжал доктор с долей воодушевления, – что грешник, который воображает, что грехи его неизвестны, – дурак, обманывающий самого себя. Я имею в виду, что убийца, который тайно отнял жизнь у своей вопящей жертвы в каком-нибудь укромном уголке и удачно скрыл своё преступление от того, что мы называем «правосудием», не сможет сбежать от Духовного закона воздаяния. Что вы ответите, – и доктор Дин положил свои тонкие пальцы на рукав пиджака Кортни, слегка сжав их, – если бы я сказал вам, что душа убитого часто посылается обратно на землю в человеческом обличье, чтобы выследить её убийцу? И что многие убийцы, неизвестные полиции, подвергаются преследованию со стороны якобы человека – мужчины или женщины, – который тесно с ним знаком, кто ест с ним за одним столом, пьёт его вино, пожимает руку, улыбается в лицо – и всё-таки является не чем иным, как призраком его жертвы под маской человека, присланным для того, чтобы постепенно привести его к заслуженному концу; что вы ответите на подобное предположение?

– Чудовищно! – вскричал Кортни, сжавшись. – Хуже всего чудовищного и ужасного!

Доктор улыбнулся и отнял руку от плеча своего собеседника.

– Существует множество чудовищных вещей во вселенной, равно как и приятных, – заметил он сухо. – Преступления и их последствия всегда имеют неприятное происхождение. Но нам дано изменить физический закон справедливости не больше, чем изменить природный закон гравитации. Уже становится поздно; думаю, если вы меня извините, я отправлюсь спать.

Кортни бросил на него озадаченный и сбитый с толку взгляд.

– Так значит, ваши «научные призраки» – положительная реальность? – начал он, но тут же жестоко вздрогнул, поскольку высокая белая фигура вдруг выдвинулась из тени в саду и медленно направилась к ним. – Клянусь жизнью, доктор, вы заставили меня занервничать!

– Нет, нет, конечно же, нет, – самодовольно улыбнулся доктор, – не занервничать! Только не такого отважного игрока, как вы! Нет-нет! Вы же не приняли монсеньора Армана Джервеса за призрака, правда? Он такой материальный – даже слишком материальный! Ха-ха-ха!

И он тихонько засмеялся, и сморщенная улыбка всё ещё держалась на его лице, когда подошёл Джервес.

– Все собираются спать, – лениво заметил великий художник. – С уходом принцессы Зиска закончились все удовольствия от этого вечера.

– Она определённо главная красавица Каира в этом сезоне, – сказал Кортни, – но я вам вот что скажу, мне весьма жаль молодого Мюррея и что он потерял из-за неё голову.

– Parbleu! И мне тоже, – невозмутимо ответил Джервес, – его весьма жаль.

– Он с этим справится, – вставил доктор Дин миролюбиво. – Как с болезнью, как с тифом, а мы должны сделать всё возможное для того, чтобы снизить лихорадку пациента, и тогда мы вытащим его из этого.

– Держать его в холоде, короче! – засмеялся Джервес.

– Точно! – Маленький доктор проницательно улыбнулся. – Вы выглядите разгорячённым, монсеньор Джервес.

Джервес весь покраснел под тёмной кожей.

– Думаю, что я и вправду разгорячён, – раздражённо ответил он. – Я нахожу, что здесь жарко, как в печи. Думаю, мне следовало бы уехать прямо завтра, если я бы только я не попросил принцессу Зиска позировать для меня.

– Вы собираетесь писать портрет? – воскликнул Кортни. – Во имя Юпитера! Мои поздравления. Она станет шедевром на следующей выставке.

Джервес кивнул.

– Вы мне льстите! Принцесса, несомненно, привлекательный объект. Но, как я уже прежде говорил, это место меня душит. По-моему отель стоит слишком близко к реке – от Нила исходит илистый запах, который я ненавижу, и жара просто серная. Вам так не кажется, доктор?

– Н-н-е-т! Не могу согласиться. Дайте мне пощупать ваш пульс, я не врач, но легко могу распознать любое предвестие надвигающейся болезни.

Джервес протянул свою длинную, загорелую, прекрасно сложённую руку, и маленькие, прохладные пальцы доктора обхватили её легко вокруг запястья.

– С вами всё в порядке, монсеньор Джервес, – сказал он после паузы, – у вас наблюдается небольшое перевозбуждение нервов, конечно, но это не поддаётся лечению. – Он выпустил руку и посмотрел вверх: – Доброй ночи!

– Доброй ночи! – отвечал Джервес.

– Доброй ночи! – добавил Кортни.

И с дружеским поклоном доктор ушёл. Бальная зала теперь оставалась почти пустой, и слуги отеля гасили огни.

– Любопытный маленький человек этот доктор, – заметил Джервес, обращаясь к Кортни, которому он так и не был официально представлен.

– Очень любопытный! – был ответ. – Я знаю его уже несколько лет, он очень умён, но я никогда не мог до конца его раскусить. Полагаю, он несколько эксцентричен. Он только что рассказывал мне о том, что верит в призраков.

– Ах, бедный парень! – И Джервес зевнул, когда вместе со своим товарищем пересекал пустынную залу. – В таком случае у него, как вы говорите, винтиков не хватает. Я полагаю, что это именно то, что и делает его занятным. Доброй ночи!

– Доброй ночи!

И, разделившись, они направились каждый своим путём к маленьким, подобным кельям спаленкам, которые были верхом неудобства «Джезире Палас» отеля, и вскоре глубокая тишина воцарилась во всём здании. Весь Каир спал, кроме только того места, где в открытом решётчатом окне полная луна высвечивала повёрнутый вверх, к её серебряному сиянию, лик – бледное, наблюдательное лицо и тёмные, бессонные глаза принцессы Зиска.

Глава 6

На следующий день обычный курс течения событий возобновился в отеле «Джезире Палас», и все удовольствия и флирты костюмированного бала начали исчезать в том, что Ганс Брайтманн называет «вечностью». Люди были даже ленивее, чем обычно, и к завтраку спустились позднее, и девушки выглядели уставшими и измождёнными после слишком долгих танцев, но, с другой стороны, не осталось ни единого знака, который бы свидетельствовал о том, что прошедший праздник оставил за собой «следы» или имел бы далеко идущие важные последствия для чьей-то жизни. Леди Четвинд Лайл, тучная и со свиноподобным лицом, сидела на террасе над сложным куском вышивки крестом, обсуждая скандалы самым вежливым тоном и расспрашивая всех своих «дорогих друзей» с тем особенным видом искренней вежливости и благовоспитанности, который отличает определённых леди, когда они говорят гадости друг о друге. Её дочери, Мюриэл и Долли, послушно сидели рядом: одна за чтением «Дейли Дайал», как это подобает отпрыску её издателя и собственника, другая – над вязанием. Лорд Фалкворд развалился на балюстраде рядом с ними, и его прелестная мать, наряженная в довольно очаровательный девчачий костюмчик с изысканным вырезом – в талии не более двадцати двух дюймов – и в белый платок, откинулась на длинном шезлонге, став воплощением розового и напудренного совершенства.

– Вы так снисходительны, – говорила леди Четвинд Лайл, склонившись над своей вышивкой. – Так снисходительны, мой дорогой лорд Фалкворд, что я боюсь, вы не знаете людей так же хорошо, как знаю я. Я, благодаря положению моего мужа в журналистике, имею очень богатый опыт обращения в обществе и, уверяю вас, я не считаю принцессу Зиска персоной благопристойной. Она может быть совершенно учтивой – она может быть, – но она не принадлежит к тому типу людей, который нам привычен в Лондоне.

– Я бы лучше не стал об этом думать! – прервал её лорд Фалкворд резко. – Во имя Юпитера! От неё бы в Лондоне не осталось и волоска, знаете ли!

– Что вы хотите этим сказать? – спросила Мюриэл Четвинд Лайл с ухмылкой. – Вы, в самом деле, говорите такие забавные вещи, лорд Фалкворд!

– Неужели? – И молодой аристократ показался таким встревоженным и поражённым самой идеей о том, что он вечно говорил забавные вещи, что некоторое время даже пребывал в молчании. Наконец он собрался с силами и продолжил: – Эээ, что же, я хотел сказать, что женщины из общества мгновенно разорвали бы её в клочки. Её бы нигде не приняли, но повсюду за ней наблюдали бы; она бы не выжила с таким лицом и с такими глазами.

Его мать рассмеялась.

– Дорогой Фалк! Вы такой негодный мальчик! Вам не следовало бы делать подобных замечаний в присутствии леди Лайл. Она никогда ни о ком не говорит дурно!

«Дорогой Фалк» вздрогнул. Дай он волю своим чувствам, то воскликнул бы: «О Боже! неужели старую леди настолько трудно понять!» Но, как обстояли дела, он лишь нетерпеливо дёрнул свои усы и промолчал. Леди Четвинд Лайл в это время вспыхнула от раздражения; она почувствовала, что замечание леди Фалкворд содержало в себе сарказм, но она не могла на него как следует возразить, зная, что леди Фалкворд была «Королевой» в игре и что она сама, в соответствии со строгими законами геральдики, была и в самом деле только «Дамой» Четвинд Лайл в качестве жены простого офицера и вовсе не имела чести называться «её светлостью».

– Мне и в самом деле следовало бы извиниться, – сказала она чопорно, – если я ошиблась в своей личной оценке характера принцессы Зиска, но мне приходится доверять собственным глазам и тому, о чём говорят мне мои чувства, и, конечно, никто не способен оправдать чрезвычайную неосторожность в её поведении с этим новым человеком – этим французским художником Арманом Джервесом – прошлой ночью. Она ведь танцевала с ним шесть раз! И она, вообще говоря, позволила ему прогуливаться с ней до дома по улицам Каира! Они ушли вместе прямо в карнавальных костюмах, как были! Я никогда о таком не слыхивала!

– Ох, в этом не было ничего примечательного, – сказал лорд Фалкворд. – Прошлой ночью все прогуливались в маскарадных костюмах. Я вышел наружу в своём неаполитанском наряде с девушкой и встретил Дензила Мюррея, который как раз спускался вниз по улице прямо вот здесь, и я принял его за флорентийского принца, клянусь жизнью! И, держу пари, Джервес так и не перешагнул порога дворца принцессы, поскольку этот прекрасный старый нубиец, её слуга, – парень с лицом, как у мумии, – захлопывает ворота перед носом у каждого и говорит на гортанном французском: «La Princesse ne voit per-r-r-sonne![17]» Я это уже проверял. И говорю вам – туда ходу нет!

– Что ж, мы все отправимся в таинственный дворец в следующую среду вечером, – сказала леди Фалкворд, прикрыв глаза с изящным томным видом. – Это будет чудесно, и, надеюсь, мы узнаем, что нет там вовсе никакой тайны.

– Два месяца назад, – внезапно произнёс мягкий голос позади них, – дом или дворец Зиска был пуст.

Леди Фалкворд слегка вскрикнула и оглянулась.

– Боже мой, доктор Дин! Как же вы меня напугали!

Доктор сделал извинительный поклон.

– Мне очень жаль. Я забыл, что вы так чувствительны, прошу меня простить! Как я говорил, два месяца назад дворец принцессы Зиска был пустынным бараком. Прежде, как я слышал, это был дом некоего известного персонажа, но он пришёл в упадок, и никто его не арендовал даже в самый пик каирского сезона, пока его не приобрёл тот самый нубиец, о котором вы только что говорили, – любопытный нубиец с лицом мумии; он занял его и обставил мебелью, и, когда всё было готово, мадам принцесса явилась на сцену и с тех пор там проживает.

– Я гадаю, что общего у неё с этим нубийцем? – сказал лорд Четвинд Лайл серьёзно.

– Совсем ничего, – ответил доктор спокойно. – Он самый простой слуга – тот тип людей, который «отчитывается» за безопасность женщин гарема.

– Ах, вижу, вы навели справки относительно принцессы, доктор, – сказала леди Фалкворд с улыбкой.

– Так и есть.

– И вы что-нибудь о ней узнали?

– Нет, ничего общественно значимого, кроме разве что двух моментов: во-первых, что она не русская; во-вторых, что она никогда не была замужем.

– Никогда не была замужем! – вскричала леди Четвинд Лайл, затем, вдруг повернувшись к своим дочерям, она ласково сказала: – Мюриэл, Долли, идите в дом, дорогие мои. Для вас становится слишком жарко на этой террасе. Я присоединюсь к вам через несколько минут.

«Девочки» послушно встали с довольно невинным и юным видом и, к счастью для них, не заметили непочтительной улыбки, что заиграла на лице молодого лорда Фалкворда, которая немедленно отразилась и на искусственно раскрашенном лице его матери, по поводу манеры их изгнания.

– Определённо нет ничего неподобающего в том, чтобы никогда не побывать замужем, – сказал доктор Дин с насмешливо-серьёзным видом. – Подумайте, моя дорогая леди Лайл, неужели нет ничего целомудренного и прекрасного в виде старой девы?

Леди Лайл резко посмотрела вверх. У неё возникла мысль, что и над ней, и над её дочками насмехались, и она с трудом сдерживала свой восстающий нрав.

– Так вы называете принцессу старой девой? – спросила она.

Леди Фалкворд казалась удивлённой; её сын открыто рассмеялся. Но лицо доктора было совершенно спокойным.

– Я не знаю, как ещё её называть, – сказал он с задумчивым видом. – Она уже не подросток и имеет слишком сладострастное очарование для инженю[18]. И всё же я признаю, что её едва ли назовёшь «старой», разве что на просторечии современного брачного рынка. Наши нынешние повесы, знаете ли, предпочитают молодых жертв, и я воображаю, что принцесса Зиска оказалась бы слишком старой и, быть может, слишком умной для большинства из них. Честно говоря, она не производит на меня впечатления принадлежности к какому-либо конкретному возрасту, но раз она не замужем и является, так сказать, девушкой, вполне развитой, то я волей-неволей обязан называть её старой девой.

– Она бы не поблагодарила вас за такой комплимент, – сказала леди Лайл со злобным оскалом.

– Уверен, что нет, – вежливо ответил доктор, – но я думаю, что у неё очень немного личного тщеславия. Её ум слишком озабочен чем-то более важным, чем оценка собственного поведения в глазах общества.

– И что же это? – спросила леди Фалкворд с долей любопытства.

– Ах! в этом-то и сложность! Что же это такое, что заботит нашу прекрасную подругу больше, чем зазеркалье? Хотел бы я знать, но не могу понять этого. Это тайна, столь же глубокая, что и та, которую хранит сфинкс. Доброе утро, монсеньор, Джервес! – И, повернувшись, он обратился к художнику, который как раз в этот момент ступил на террасу, неся краски и огромный холст, стянутые вместе в удобную форму. – Вы собираетесь набросать какой-то живописный уголок этого города?

– Нет, – ответил Джервес, апатично приподнимая свою белую шляпу от солнца перед присутствующими дамами с учтивым, и всё же несколько безразличным изяществом. – Я иду к принцессе Зиска. Мне, вероятно, придётся успеть выписать весь её образ за это утро.

– Портрет в полный рост? – спросил доктор.

– Думаю, нет. Не с первой попытки, во всяком случае, только голова и плечи.

– Вы знаете, где её дом? – спросил лорд Фалкворд. – Если нет, то я с вами прогуляюсь и покажу дорогу.

– Благодарю, вы очень любезны. Я буду вам очень обязан.

И, ещё раз приподняв шляпу, он медленно отошёл в сторону вместе с молодым Фалквордом, который шагал рядом с ним с бо́льшим воодушевлением, чем этот измученный и несколько пустоголовый аристократ обычно выказывал.

– Чрезвычайно жарко, – сказала леди Лайл, поднявшись тогда и отложив в сторону своё вышивание, – я подумала о поездке к пирамидам сегодня, но на самом деле…

– Там на протяжении всего пути тень, – подсказал доктор, – я сказал то же самое молодой женщине этим утром, которая уже живёт в этом отеле около двух месяцев и до сих пор не повидала пирамид.

– Чем же она занималась? – улыбаясь, спросила леди Фалкворд.

– Танцевала с офицерами, – сказал доктор Дин. – Как может сравниться Хеопс с усатым балбесом в военной форме! До скорой встречи, я отправляюсь на охоту за скарабеем.

– Я думала, у вас итак уже подобралась приличная коллекция из них, – сказала леди Лайл.

– Так и есть. Но принцесса прошлой ночью носила на себе весьма примечательного представителя, и я хочу найти такого же. Он синий – очень синий, – почти как редкостная бирюза, и, кажется, это знак отличия воина Аракса, который был кем-то вроде короля в своё время, или начальником пустыни, что было то же самое в те дни. Он сражался за Аменхотепа и по всем признакам был более великим человеком, чем сам Аменхотеп. Принцесса Зиска – отличный египтолог; я имел с ней самую увлекательную беседу прошлой ночью в обеденной.

– Так значит, она действительно женщина культурная и умная? – спросила леди Лайл.

Доктор улыбнулся.

– Я бы сказал, она бы стала значительным открытием для Оксфордского университета, насколько у них обстоят дела с Востоковедением, – сказал он. – Она умеет читать египетские свитки папируса и способна расшифровать любые надписи на памятниках и монументах. Я теперь мечтаю убедить её поехать со мной в Фивы и Карнак.

Леди Фалкворд расправила свой веер и изящно обмахивалась им.

– Как это было бы прекрасно! – вздохнула она. – Так романтично и торжественно – все эти прекрасные древние города с их удивительными статуями египтян, вырезанными в камне и раскрашенными! И Рамзес – дорогой Рамзес! Он и вправду обладал отличными ногами! Вы не замечали? Так много из этих древних скульптур представляют египтян с такими угловатыми телами и такими пугающе длинными ногами, но Рамзес всегда имеет отличные ноги, где бы вы его не увидели. Это так свежо! Организуйте вечеринку, доктор Дин! Все мы отправимся с вами; и я уверена, что принцесса Зиска станет самым очаровательным спутником. Давайте устроим dahabeah[19]! Я оплачу половину всех расходов, если только вы всё устроите.

Доктор поскрёб подбородок и выглядел неуверенным, но его, очевидно, привлекала эта идея.

– Я подумаю об этом, – сказал он наконец. – А пока пойду и устрою охоту по следам Аменхотепа и Аракса.

Он прошёлся вниз по террасе, и леди Четвинд Лайл, повернувшись спиной к «старой» леди Фалкворд, последовала за своими «девочками», в то время как очаровательная леди Фалкворд продолжала удобно лежать в своём кресле и теперь доброжелательно улыбалась моложаво выглядевшему мужчине с красивыми усами, который подошёл и сел позади неё, заговорив с ней тихим нежным и конфиденциальным тоном. Это был весьма безнадёжный полковник одного из полков, стоявших тогда в Каире, и поскольку он никогда не тратил времени впустую на сантименты, то в последнее время подумывал о том, что женитьба на вдовой жене пэра, которая имела двадцать тысяч фунтов в год в собственном распоряжении могла бы оказаться не такой уж дурной партией для него. Так что он принял решение совершить задуманное и, поскольку он прослыл совершенным знатоком в искусстве любви без любви, дела его продвигались прекрасно, и его будущее расцветало всё ярче с каждым часом.

А в это время молодой Фалкворд сопровождал Армана Джервеса по разным узким проулочкам, болтая с ним по-своему, стараясь ослабить бдительность и вывести на чистую воду, в чём он пока не преуспел.

– Должно быть, чертовски весело – эээ – всё это дело, вроде как быть известным, – заметил он, вглядываясь вверх, в строгое, мрачное, задумчивое лицо над ним. – У них в Лондоне была однажды ваша картина; я приезжал посмотреть её с моей матерью. Она называлась «Le Poignard»[20], вы помните её?

Джервес равнодушно пожал плечами.

– Да, помню. Несчастье в его лучшем исполнении. Это была женщина с кинжалом в руке.

– Да, чертовски прекрасная, знаете ли! Это была очень загорелая женщина – даже слишком загорелая на мой вкус, – и в правой руке она держала кинжал. Конечно, она намеревалась кого-то убить им, это было довольно ясно. Вы же это имели в виду, правда?

– Полагаю, что да.

– Она была очень похожа на восточную женщину, – продолжал Фалкворд, – один из ваших давних египетских набросков, возможно?

Джервес вздрогнул и прижал руку ко лбу с растерянным видом.

– Нет, нет! Не давний набросок, ни в коем случае. Как это может быть? Это ведь мой первый приезд в Египет. Я здесь никогда прежде не бывал.

– Не бывали? Правда? Что ж, вы найдёте его чертовски интересным и всё такое. Я не посмотрел ещё и половины из того, что хотел бы увидеть. Я слабый парень, что-то у меня неладное с лёгкими, ужасное неудобство, но ничего не поделаешь. Моя мать не позволила бы мне слишком много двигаться. Вот мы и на месте – это дом принцессы Зиска.

Они стояли на узкой улице, оканчивающейся тупиком, с высокими домами на каждой стороне, которые отбрасывали длинные, чёрные, печальные тени на грубую мостовую внизу. Смутное ощущение мрачности и подавленности прокралось в сердце Джервеса, когда он оглядывал внешнюю сторону необычного жилища, на которое указал ему Фалкворд: квадратное, роскошное здание, которое, несомненно, когда-то сверкало великолепием внешней отделки, но которое теперь, после долгого запустения, погрузилось в какое-то печальное забытье. Тёмный портал, фантастически украшенный изображениями, скопированными с одного из египетских памятников, скорее походил на ворота в гробницу, чем на вход в личные покои прекрасной живой женщины, и Фалкворд, заметив молчание своего товарища, добавил:

– Не очень-то весёленький уголок, не правда ли? Обычно подобные места являют собой самое настоящее захолустье, знаете ли. Но, я надеюсь, что внутри всё в порядке.

– Вы никогда не были внутри?

– Никогда. – И Фалкворд понизил голос: – Взгляните вон туда, вверх; вон тот зверь, что никого не впускает внутрь!

Джервес проследил за его взглядом и увидел позади резной кованой решётки одного из окон тёмное, морщинистое лицо и два сверкающих глаза, которые даже на расстоянии имели, или казалось, что имели, какое-то зловещее выражение.

– Это самый мерзкий представитель нубийцев, какого я видел, – заметил Фалкворд. – Выглядит, прямо как оживший труп.

Джервес улыбнулся и, заметив длинную ручку для звонка в воротах, резко дёрнул её. В тот же миг появился нубиец – вид его полностью отвечал описанию лорда Фалкворда. Подобная пергаменту кожа его лица имела изжелта-чёрный оттенок и морщилась тысячами складок; губы его были голубоватыми и растягивались в обе стороны, обнажая жёлтые зубы в подобии какого-то застывшего оскала, в то время как яркий блеск его глаз казался таким яростным и пламенным, что напоминал глаза какого-то дикого зверя, жаждавшего добычи.

– Мадам принцесса Зиска, – начал Джервес, обращаясь к этому неприглядному субъекту с намеренным безразличием к его уродству.

Оскаленные губы нубийца растянулись ещё шире в стороны, когда грубый, рычащий голос потребовал:

– Votre nom?[21]

– Арман Джервес.

– Entrez![22]

– Et moi?[23] – спросил Фалкворд с примирительной улыбкой.

– Non! Pas vous. Monsieur Armand Gervase, seul![24]

Фалкворд покорно пожал плечами; Джервес оглянулся на него, прежде чем перешагнуть порог таинственной обители.

– Мне жаль, что вам придётся возвращаться обратно в одиночестве.

– Не волнуйтесь, – добродушно сказал Фалкворд. – Я знаю, что вы пришли по делу. Вы будете писать портрет принцессы; и я надеюсь, этот уважаемый старый грубиян знает, что я ничего иного не желал, как только взглянуть на его хозяйку и поинтересоваться, из какого она теста.

– Из какого она теста? – повторил Джервес с удивлением. – Вы думаете, она не из того же теста, что и прочие женщины?

– Нет, не могу сказать, что это так. Она кажется мне вся огонь и дым с глазами в середине, знаете ли. Ох, я такая задница – всегда ей был, – но такое уж впечатление она на меня производит. Та-та! Желаю вам приятно провести утро!

Он поклонился и ушёл прочь, и Джервес замешкался ещё на одно мгновение, прямо глядя на нубийца, который ответил ему таким же пристальным взглядом.

– Maintenant?[25] – начал Джервес.

– Oui, maintenant[26], – отвечал эхом нубиец.

– La Princesse, ou est elle?[27]

– La! – и нубиец указал вниз, на длинный, мрачный проход в конце которого, казалось, светились зелёные пальмы и другая листва. – Elle vous attend, Monsieur Armand Gervase! Entrez! Suivez![28]

Медленным шагом Джервес вошёл внутрь, и огромная дверь, подобная двери в склеп, захлопнулась за ним с тяжёлым лязгом. Целый длинный, яркий день миновал, а он так и не появился вновь; ничьи человеческие шаги не пересекли одинокой улицы, и ничего не было видно там до самых прохладных часов, кроме длинных, чёрных теней на мостовой, которые становились всё длиннее и чернее с приближением вечера.

Глава 7

Внутри дворца принцессы Зиска царила странная тишина. Каким бы образом ни было поставлено ведение домашнего хозяйства, но оно выполнялось, очевидно, с совершенной бесшумностью, поскольку ни единого звука не нарушало крайнего спокойствия обстановки. Сама принцесса, одетая в белое платье, которое плотно облегало фигуру, подчёркивая совершенные очертания её форм, стояла в ожидании своего гостя в комнате, которая представлялась довольно пёстрой для глаз, благодаря изобилию изысканно подобранных и гармоничных цветов, и в равной степени производила впечатление на разум, напоминая скорее о прошлом, чем о настоящем. Причудливые музыкальные инструменты, бывшие в моде тысячу лет назад, были развешаны по стенам или лежали на полках и столах, но никаких книг, подобных производимым современностью, не было видно; только связанные свёртки папирусов и любопытные маленькие глиняные таблички, исписанные таинственными иероглифами. Цветы украшали каждый угол – многие из них представляли собой странные расцветы, которые ценитель провозгласил бы неизвестными в Египте: пальмы, папоротники и растения всех мастей склонялись вдоль стен в изящном изобилии, и из решётчатых окон свет проникал сквозь цветные квадраты, создавая нечто вроде эффекта радуги в комнате, словно это была сцена из сна, а не реальность. Но ещё более похожей на сон, чем всё окружение, была та женщина, что ожидала приближения своего гостя, устремив взгляд на дверь, – пламенный взгляд, исполненный такой горящей настороженности, которая, казалось, воспламеняла сам воздух. Взгляд ястреба на добычу, взгляд голодного тигра во тьме таил в себе меньше ужасающего смысла, чем взгляд принцессы Зиска, когда она внимательно вслушивалась в приближавшиеся шаги по внешнему коридору, которые сообщили ей о том, что Джервес был уже рядом.

– Наконец-то! – прошептала она.

В следующий миг нубиец распахнул дверь настежь и объявил:

– Монсеньор Арман Джервес!

Она приблизилась со всей удивительной грацией, которая так отличала её, протянув обе тонкие, мягкие ручки. Джервес поймал их в свои и горячо поцеловал, в то время как нубиец удалился, закрыв за собой дверь.

– Добро пожаловать, монсеньор Джервес, – сказала затем принцесса с размеренной неторопливостью, которая была приятна и одновременно успокаивала слух. – Хорошо ли поживают все дорогие англичане в «Джезире Палас»? Леди Фалкворд не слишком ли утомлена после её усилий на балу? А вы?

Но Джервес пристально смотрел на неё в молчаливом смущении разума, слишком значительном для слов. Неожиданная, необъяснимая эмоция овладела им – эмоция, для которой он не смог бы подобрать названия, но которая одурманивала его и заставляла хранить молчание. Была ли это её красота, что так ослепляла его чувства? Был ли это некий тонкий аромат в комнате, что пробуждал смутные блуждания воспоминаний? Или что же это было, что представлялось ему таким странно знакомым? Он переборол себя и наконец высказал вслух свою мысль:

– Я уже встречался с вами прежде, принцесса; я в этом совершенно уверен! Прошлой ночью я ещё сомневался, но сегодня я положительно уверен в этом. Странно, не правда ли? Я гадаю, где же мы с вами виделись?

Её тёмные глаза прямо смотрели на него.

– Я гадаю! – повторила она с улыбкой. – Мир так мал, и так много людей сегодня совершают «grand tour»[29], что вовсе не удивительно, что мы могли пересечься в пути во время путешествия по жизни.

Джервес всё ещё сомневался, оглядываясь вокруг с исключительно неловким видом, пока она продолжала за ним пристально наблюдать. Чем бы ни были вызваны его колебания – вскоре они прошли, и, постепенно восстановив своё хладнокровие, он осознал, что остался наедине с одной из самых прекрасных женщин. Глаза его засверкали, и он улыбнулся.

– Я пришёл, чтобы написать ваш портрет, – сказал он мягко. – Могу я начать?

Она уселась на шёлковый диван, и голова её легла на гору богато расшитых подушек. Не дожидаясь её ответа, он упал как подкошенный рядом с ней и схватил её руки в свои.

– Могу я начать писать ваш портрет? – прошептал он. – Или мне лучше заняться с вами любовью?

Она рассмеялась сладостным, тихим смехом, который чем-то заледенил его кровь, пока он слушал как зачарованный.

– Как вам больше нравится, – отвечала она: – оба действия явились бы подлинным произведением искусства!

– Что вы имеете в виду?

– Вы разве не понимаете? Если вы напишете мой портрет, то он станет произведением искусства. Если вы займётесь со мною любовью, то это будет такое же произведение искусства – произведение, тщательно продуманное.

– Ба! Любовь – это не произведение, – сказал Джервес, приближаясь к ней. – Она дика и исполнена свободы, как море.

– И такая же непостоянная, – добавила принцесса спокойно, взяв в руки веер из перьев и обмахиваясь им. – Мужское понятие о любви – брать, сколько сможет, от женщины и ничего не отдавать ей взамен, кроме разве что крошек изредка, а порой – смерти.

– Вы же не… вы не можете так думать! – сказал Джервес, глядя в её ослепительное лицо со страстным восхищением, которого даже не пытался скрывать. – Мужчины в целом не так жестоки и обманчивы, как женщины. Я готов поклясться, глядя на вас, что такая красавица, как вы, – жестока и, быть может, по этой причине я и люблю вас! Вы как величественная тигрица, ожидающая укрощения!

– И вы думаете, что смогли бы меня укротить? – прервала его Зиска, глядя с необъяснимым презрением в чёрных глазах.

– Да, если бы вы меня полюбили!

– Ах, вероятно! Но так случилось, что я вас не люблю. Я никого не люблю. С меня уже хватит любви; это та глупость, от которой я устала!

Джервес остановил на ней дерзкий пристальный взгляд, который как бы намекал на то, что он, вероятно, мог бы воспользоваться преимуществом их уединения, чтобы придать своим понятиям о любви больше красноречия, чем это было согласно с приличиями. Она угадала его намерения, улыбнулась и спокойно возвратила ему взгляд за взгляд. Затем, поднявшись с дивана, она выпрямилась во весь рост и окинула его взглядом, исполненным какого-то снисходительного презрения.

– Вы беспринципный человек, Арман Джервес, – сказала она; – и, знаете ли, я боюсь, что таковым и останетесь навсегда! Очищение вашей души в вечном адском пламени станет для вас неизбежной в следующем мире – в том самом мире, в который вы не веруете. Однако, возможно, было бы лучше предупредить вас о том, что я здесь не так беззащитна. Смотрите! – И при этих словах она хлопнула в ладоши.

Звенящий шум, будто от медных колокольчиков, ответил ей, и Джервес, подскочив с пола, увидел к своему удивлению, как казавшиеся твёрдыми стены их комнаты стремительно разделились и образовали несколько квадратных проёмов, которые открывали гораздо большее и обширное помещение за ними, походившее на огромный холл. Здесь собрались около двадцати или тридцати великолепно одетых арабских слуг – мужчины мрачного и зловещего вида, которые появились в полном вооружении, судя по неприятным на вид кинжалам и прочему оружию на их поясах. Принцесса снова хлопнула в ладоши, и стены закрылись с той же быстротой, как до этого раскрылись, в то время как прекрасная хозяйка этого странного жилья весело рассмеялась над полным смятением её гостя и потенциального любовника.

– Нарисуйте меня сейчас же! – сказала она, бросаясь в живописной позе на софу рядом. – Я готова!

– Но я не готов! – ответил Джервес со злостью. – Вы что, принимаете меня за ребёнка или за дурака?

– За то и другое вместе, – отвечала принцесса спокойно, – вы ведь мужчина!

Его дыхание быстро вырывалось наружу.

– Осторожнее, прекрасная Зиска! – сказал он. – Осторожнее с вашим презрением ко мне!

– И вы, монсеньор Джервес, будьте осторожны в вашем презрении ко мне! – ответила она, бросив странный, быстрый взгляд на него. – Вы разве не понимаете, что говорите глупость? Вы пытаетесь заняться со мной любовью в духе скорее какого-то разбойника, чем француза девятнадцатого века с хорошей репутацией, так что и я – я также вынуждена защищаться от вас по-разбойничьи, продемонстрировав вам, что у меня под рукой стоят вооружённые воины! Это весьма странно и напугало бы даже леди Фалкворд, а я полагаю, что её непросто напугать. Прошу вас, начинайте работать и оставьте такие устаревшие вещи, как любовь, мечтателям и милым романтикам, подобным мисс Хелен Мюррей.

Он молчал и занимался тем, что распутывал свой холст и краски с почти злобной энергичностью. Спустя несколько мгновений он восстановил достаточное самообладание, чтобы прямо поглядеть на неё, и, взяв в руки свою палитру, начал смешивать краски, разговаривая в промежутках между действиями.

– Вы полагаете, – сказал он, полностью владея голосом, – что сможете запугать меня, показав ряд злобных чёрных мошенников, которых вы поставили там снаружи на стражу ради защиты? И зачем вы их туда поставили? Вы, должно быть, боялись меня! Pardieu![30] Я мог бы выкрасть вас у них из-под носа, если бы захотел! Вы меня не знаете; если бы знали, то поняли бы, что даже весь мир, вооружённый до зубов, не остановит меня в моих страстях! Но я был слишком резок – признаю, я умею ждать. – Он поднял глаза и увидел, что она слушала его с видом весёлого безразличия. – Мне придётся смешать странные цвета для вашего портрета, ma belle[31]! Непросто подобрать точный оттенок вашей кожи – в нём присутствует и розовый, и коричневый; а также ещё один цвет, который мне придётся определить в процессе работы, – и этот оттенок не свидетельствует о здоровье. Это что-то тёмное и напоминающее о смерти; я надеюсь, вам не суждено рано лечь в могилу! А вообще, почему бы и нет? Будет лучше, если прекрасная женщина умрёт в расцвете лет, чем доживёт до старости и изнеможения…

– Вы так считаете? – прервала его вдруг Зиска, улыбаясь несколько прохладной улыбкой.

– Считаю, честно говоря. Если бы я жил на заре цивилизации, когда мужчины могли позволить себе иметь столько женщин, сколько могли обеспечить, то я бы милосердно убивал каждую сладкую фаворитку, как только её красота начинала бы увядать. Прекрасная женщина, погибшая в расцвете своей юности, – какой прелестный предмет для размышлений! Сколько пищи он предлагает для поэтических фантазий и милых посмертных баллад! Но женщина состарившаяся, которая уже пережила все страсти и представляет собой просто комок жира или мумию из кожи да костей, – что может предложить её существование поэзии? Как может она воззвать к искусству или чувствам? Она сама себе противна и как бельмо на глазу для остальных. Да, принцесса, поверьте мне, что вначале Любовь, а затем Смерть – лучшие друзья женщины.

– Вы верите в Смерть? – спросила принцесса, пристально глядя на него.

– Это единственная вещь, в которую я верю, – легкомысленно отвечал он. – Это тот самый факт, что выдержит проверку, но не опровержение. Могу я просить вас повернуть голову немного влево – вот так! Да, так и будет; если мне удастся ухватить вот этот взгляд ваших глаз, что сияет прямо сейчас, – взгляд напряжённый, пылающий, жадный и жестокий, который так очарователен, – то я буду вполне удовлетворён.

Он уселся напротив неё и, опустив палитру, поднял холст и, установив на колене, набросал первые грубые штрихи своего эскиза древесным углём. Она тем временем молча возлежала на взбитых подушках янтарного сатина.

– Вы не тщеславная женщина, – заметил он, – иначе обиделись бы на моё описание вашего взгляда. «Жадный и жестокий» – не самое приятное выражение, большинство представительниц вашего пола не восприняли бы его в качестве комплимента. И всё же с вашей точки зрения это величайшая лесть с моей стороны, поскольку я обожаю глаза диких животных, а у вас как раз прекрасные глаза лесного зверя – diableresse charmante comme vous etes![32] Интересно, что придаёт вам такую жадную любовь к мести?

Он поднял взгляд и увидел, как её глаза засверкали и сузились к уголкам, словно глаза злобной змеи.

– Если у меня возникает подобное чувство, – медленно отвечала она, – то это, вероятно, наследственное.

– Ах! Ваши родители были, возможно, варварами в их понятиях о любви и ненависти? – спросил он, лениво работая над своим угольным наброском с возрастающим восхищением от полученного результата.

– Мои родители происходят из рода королей! – ответила она. – Все мои предки были благородными и имели характер, неведомый сегодняшним людям. Они негодовали на зло, они наказывали ложь и предательство, и они забирали жизнь за жизнь. Ваше поколение терпит любой известный грех, улыбаясь и пожимая плечами, вы уже подошли к закату вашей цивилизации, докатились даже до отрицания Бога и будущей жизни.

– Это ещё не конец нашей цивилизации, принцесса, – сказал Джервес, напряжённо работая, сосредоточив взгляд на холсте во время речи. – Это триумфальная вершина, слава, кульминация всего, что есть великого и высшего в человечестве. Во Франции человек теперь считает себя самого единственным богом; Англия – ладно, медленно плетущаяся Англия, – догоняет Францию в развитии постепенно, и мне радостно видеть, что стало возможным существование такой газеты, как «Агностик» в Лондоне. Только вчера этот замечательный журнал расценивали, как потенциальное пособие для обучения чтению обезьян, и остроумный писатель под псевдонимом «Саладин» очень кстати заметил, «что в случае, если обезьяны научатся читать Новый Завет, они всё равно останутся обезьянами; фактически, они просто станут величайшими обезьянами в истории». Тот факт, что подобное выражение прошло цензуру в некогда благочестивом Лондоне, есть прекрасный символ времени и нашего приближения к Веку чистого Разума. С именем Христа больше никто не считается.

Мёртвая тишина последовала за этими словами, и особенная неподвижность и тяжесть воздуха накрыла его смутной тревогой. Он поднял глаза – принцесса Зиска прямо встретила его взгляд, но было нечто в её виде, что пробудило в нём удивление и неясное предчувствие ужаса. Нежный розовый оттенок её щёк уступил место пепельной бледности, её губы были плотно сжаты, а глаза будто излучали такой живой и злобный блеск, которому позавидовала бы и сама Медуза Горгона.

– А всегда ли вы старались считаться с этим именем? – спросила она.

– Никогда, – ответил он, выдавливая улыбку и внутренне борясь с необъяснимо нараставшим потоком эмоций.

Она медленно продолжила:

– По моей вере, – а у меня есть вера, – те, кто никогда не принимали Святого имени Христа в своё сердце в качестве символа утешения и помощи в жизни, совершенно потерянные в вихре сомнений люди, мечутся из стороны в сторону в волнах могущественных сил и навечно обречены на преследование призраками их собственных злых дел. Пока они не познают и не примут истины их чудесного Искупления, они – добыча злых духов, которые искушают и уводят их всё дальше в глубины зла. Но когда Великое Имя Его, умершего на кресте, признаётся, тогда оно становится той преобразующей силой, что обращает зло в добро и порой созидает ангелов из злодеев. Однако для зачерствевшего подонка и неверующего достаточно и древнего закона.

Джервес прервал быстрые движения своим «фуксином» и поглядел на неё с любопытством.

– Какие древние законы? – спросил он.

– Суровая справедливость без милосердия! – ответила она, а затем прибавила более простым тоном: – Вы уже закончили свой предварительный набросок?

В ответ он развернул холст к ней, продемонстрировав голову и профиль, смело представленный в чёрно-белом. Она улыбнулась.

– Это остроумно, но это не я, – сказала она. – Когда вы добавите цвета, то обнаружите, что эта картина не имеет ничего общего со мной.

Он покраснел от чувства уязвлённого самолюбия.

– Пардон, мадам! Я не новичок в искусстве живописи, – сказал он, – и сколько бы ваши чары не кружили мне голову и не захватывали в ловушку, они не лишают ни моего ума, ни руки умения совершено отображать их на холсте. Я люблю вас до безумия, но моя страсть не помешает мне сделать из вашего портрета шедевр.

Она рассмеялась.

– Что вы за эгоист, монсеньор Джервес! – сказала она. – Даже в вашей мнимой страсти ко мне вы ставите себя на первый план, а я следую после!

– Естественно! – ответил он. – Мужчина всегда должен стоять на первом месте по праву природного сотворения. Когда он позволяет себе играть вторую роль – он просто глупец!

– А когда он глупец, – а так бывает нередко, – то он первый из глупцов! – сказала принцесса. – Ни одна обезьяна, ни один бабуин, свисающий с дерева на хвосте, не смотрится таким глупцом, как глупец-мужчина. Поскольку глупец-мужчина имел все возможности для образования и учёбы; эта огромная вселенная, с её ежедневными уроками естественного и сверхъестественного, есть его учебник, открытый для чтения, и когда он его не читает и не ценит и, более того, когда он вовсе отрицает самого его Автора, тогда нет второго, подобного ему глупца во всём творении. Ведь глупая обезьяна по крайней мере признаёт, что где-то может быть и более сильный зверь, – создание, которое может вдруг напасть на неё и покончить с её радостями висения на хвосте на дереве и устроить хаос посреди её поедания фруктов и болтовни, в то время как человек думает, что нет в мире ничего выше него самого.

Джервес снисходительно улыбнулся.

– Боюсь, я вас рассердил, принцесса, – сказал он. – Вижу, что вы религиозны – а я нисколько.

И снова она мелодично рассмеялась.

– Религиозна! Вовсе нет! У меня есть вера, как я вам сказала, но она уродлива – нисколько не сентиментальна и не терпима. Я заимствовала её из древнего Египта.

– Расскажите мне, в чём её суть, – сказал Джервес. – Ради вас я тоже готов принять её.

– Она для вас слишком сверхъестественная, – ответила она, не придавая значения ни влюблённому тону его голоса, ни выраженной нежности глаз.

– Неважно! Любовь заставит меня принять целую армию призраков, если нужно!

– Один из главных постулатов моей веры, – продолжала она, – это вечное бессмертие каждой души! Вы это приемлете?

– В данный момент, несомненно!

Её глаза сверкнули огромными бриллиантами, когда она продолжила:

– Египетский культ, который я исповедую, можно объяснить очень коротко. Душа зарождается в протоплазме без сознательной индивидуальности. Она проходит через разные формы, пока не достигает индивидуального сознания. Как только оно появляется, то уже никогда не покидает её, но продолжает жить, стремясь к совершенству, принимая на себя различные фазы существования соответственно тем страстям, которые в большей степени владели ею с самого начала. Вот и всё. Но, в соответствии с этой теорией, вы могли бы жить в этом мире уже давным-давно, как и я; мы даже могли встречаться; и по той или иной причине мы могли вновь перевоплотиться ныне. Последователь моей религии предложил бы эту причину в качестве объяснения вашего чувства, будто мы прежде уже встречались.

Пока она говорила, головокружение и ощущение смятения, которое он прежде уже испытывал, снова нахлынуло на него; он отложил холст, который держал, и в растерянности прижал руки ко лбу.

– Да, весьма любопытно и сомнительно. Я немало наслышан об учении о реинкарнации. Я в неё не верю – просто не могу поверить! Но если бы я поверил, если бы я смог вообразить, что встречался с вами в какие-то давно прошедшие времена, и вы были бы похожи на себя теперешнюю, то я просто обязан был бы в вас влюбиться! Видите ли, я не могу отрешиться от предмета любви, и ваша идея о реинкарнации даёт мне некоторую пищу к размышлению. Так что, прекрасная Зиска, если ваша душа когда-либо имела форму цветка, то я был его товарищем-расцветом; если она когда-либо кралась по лесу хищным зверем, то я был её партнёром; если она когда-то была человеком, тогда я должен был быть её любовником! Вам нравятся такие милые глупости? Я могу говорить их часами.

На этом он поднялся и в полуяростном-полунежном порыве упал перед ней на колени, схватив её руки.

– Я люблю вас, Зиска! Не могу сдерживать себя. Меня влечёт к вам какая-то сила, что сильнее моей воли, но вам не нужно меня бояться – пока нет! Как я сказал, я умею ждать. Я способен вынести смесь мучительности и удовольствия от этой внезапной страсти и не подавать виду, пока позволяет моё терпение, а потом – потом я добьюсь вас, даже если мне придётся за вас умереть!

Он резко выпрямился, прежде чем она успела вымолвить хоть одно слово в ответ, и, снова сжав свой холст, весело воскликнул:

– Теперь, когда оттенки утра и вечера перемешались между собой, изображение сияния этой злобной души любви приводит меня в дикий восторг! Вначале вороной чёрный цвет полуночи для волос, блеск ледяных, ярчайших звёзд – для глаз, румяный розовый раннего рассвета – для губ и щёк. Ах! Как же мне положить начало этого чуда?

– Это будет непросто, я боюсь, – медленно проговорила Зиска со слабой холодной улыбкой, – но, вероятно, ещё сложнее будет закончить!

Глава 8

Ужин d’hote[33] уже начался в «Джезире Палас» отеле, когда Джервес зашёл в обеденную и уселся рядом с леди Фалкворд и доктором Дином.

– Вы пропустили суп, – сказала её светлость, глядя вверх на него с милой улыбкой. – Все вы, художники, одинаковы: у вас нет чувства времени. И как ваши успехи с этой очаровательной таинственной персоной, принцессой Зиска?

Джервес, не отрывая взгляда, смотрел на скатерть. Он был очень бледен и выглядел так, будто прошёл через какое-то огромное душевное потрясение.

– Я не преуспел настолько, насколько ожидал, – медленно отвечал он. – Думаю, моя рука утратила свою ловкость. В любом случае, какова бы ни была причина, Искусство оказалось побеждённым Природой.

Он крошил хлеб на кусочки рядом со своей тарелкой, действуя с какой-то бессознательной яростью, и доктор Дин, нарочно достав пару очков из чехла, надел их и с любопытством разглядывал его.

– Вы хотите сказать, что вам не удалось написать портрета принцессы?

Джервес вскинул на него взгляд, исполненный полумрачного, полупрезрительного выражения.

– Этого я не сказал, – ответил он, – я смог нарисовать кое-что – кое-что, что вы назовёте картиной, если угодно, но в этом нет ничего общего с принцессой Зиска. Она красавица, а я ничего не могу извлечь из её красоты; могу только ухватить отражение лица, не принадлежащего ей.

– Как интересно! – воскликнула леди Фалкворд. – Это уже из разряда психологии, не правда ли, доктор? Это почти жутко! – И ей удалось изобразить небольшую дрожь в плечах, не перегнув палки. – Это станет чем-то новеньким для ваших исследований.

– Может быть, может быть, – сказал доктор, продолжая любезно разглядывать Джервеса через круглые очки, – но это уже не первый раз, когда я слышу о художниках, которые бессознательно воспроизводят другие лица, вместо лиц своих моделей. Я отчётливо припоминаю один похожий случай. Один джентльмен, известный широкой благотворительностью и вообще благодетельностью, заказал написать собственный портрет великому художнику для презентации в ратуше его родного городка, а художник никак не мог избежать схожести его образа со злодеем. Это было весьма тревожное дело; художник, быть может, больше всех остальных был встревожен этим, и он попытался любыми возможными способами придать истинно благородный вид лицу человека, который был известен и всеми почитался за благодетеля в своём городе. Но всё оказалось напрасным: законченный портрет принадлежал неизвестному негодяю. Народ, для кого он предназначался, заявил, что они не потерпят, чтобы подобный пасквиль на их благородного друга болтался в их ратуше. Художник был в отчаянии, и намечался огромный скандал, когда, глядь, и «благородный» персонаж сам вдруг оказался под арестом за жестокое убийство, совершённое двенадцать лет назад. Его признали виновным и повесили, а художник сохранил портрет, что так выразительно отразил истинную природу убийцы, просто ради интереса на будущее.

– И это факт? – спросил человек, сидевший на другой стороне стола, который выслушал эту историю с превеликим интересом.

– Положительный факт, – сказал доктор, – одно из тех многих исключительных происшествий, которые случаются в жизни и которые не поддаются никакому объяснению.

Джервес беспокойно поёрзал, затем налил себе стакан бордо и жадно проглотил его.

– Нечто подобное случилось и со мной, – сказал он с жёстким, невесёлым смешком, – поскольку вместо самой совершенной красоты я смог изобразить только жестокость.

– Чёрт меня подери! – вскричала леди Фалкворд. – Какое разочарование вас, должно быть, постигло! Но, конечно, вы сделаете ещё одну попытку; принцесса, несомненно, не откажется позировать вам снова?

– О да! Я, несомненно, попытаюсь ещё, и ещё, и бесконечное множество раз, – сказал Джервес с каким-то злобным упрямством в голосе, – тем более что она заявила, что мне никогда не удастся написать её портрета.

– Она так вам и сказала, правда? – вклинился доктор Дин с живым интересом.

– Да.

Как раз в этот момент раздача новых блюд и звон ножей с вилками до времени положили конец разговору, и Джервес тогда оглянулся вокруг и заметил, что Дензил Мюррей и его сестра обедали отдельно за небольшим столом с молодым лордом Фалквордом и Россом Кортни. Хелен предстала во всей своей красоте и прелести в тот вечер: её нежное лицо, обрамлённое ангельским ореолом ярких волос, носило на себе редкостный отпечаток невинности и честности, которые нечасто встретишь у женщины, уже преодолевшей ранний подростковый возраст. Неожиданно для себя Джервес вздохнул, когда поймал вид её изящного профиля, и леди Фалкворд своим острым слухом уловила этот вздох.

– Не правда ли, вон там сидит очаровательная небольшая компания? – спросила она. – Молодежь, знаете ли! Им нравится всегда быть вместе! Эта нежнейшая девочка, мисс Мюррей, сегодня так переживала из-за своего брата; что-то с ним случилось – нечто вроде лихорадки, мне кажется, так что она просила меня позволить Фалку отужинать с ними для того, чтобы отвлечь разум мистера Дензила. Фалк – любезный мальчик, знаете ли, очень умеет утешить по-своему, хотя и говорит совсем немного. Потом мистер Кортни вызвался присоединиться к ним, и вот они здесь. Четвинд Лайлы отправились на большой ужин в «Континенталь» сегодня.

– Четвинд Лайлы, дайте подумать. А кто они такие? – размышлял вслух Джервес. – Я знаком с ними?

– Нет, дело в том, что вы так и не были официально им представлены, – сказал доктор Дин. – Сер Четвинд Лайл – главный редактор и собственник лондонской газеты «Дейли Дайал», а леди Четвинд Лайл – его жена, и две престарело-моложавые леди, что предстали в нарядах булонских торговок прошлой ночью на балу, – его дочери.

– Жестокий человек! – воскликнула леди Фалкворд с девчачьим хихиканьем. – Подумайте только, назвали этих слащавых девиц, Мюриэл и Долли, «престарело-моложавыми»!

– А кто же они, моя дорогая мадам, кто они? – спросил невозмутимый маленький гений. – «Престарело-моложавые» – очень подходящее выражение, и идеально соответствует тем людям, которые отказываются стареть, но очевидно не способны быть молодыми.

– Ерунда! Я не стану вас слушать! – И её сиятельство раскрыла свой драгоценный веер и распахнула перед своими глазами, чтобы полностью скрыть неугодного доктора из виду. – Не известно ли вам, что ваши теории слегка устарели? Никто не стар – все мы категорически отказываемся стареть! А так, – и она захлопнула веер неожиданным рывком, – в следующий раз я услышу, как вы называете старой меня.

– Никогда, мадам! – сказал доктор Дин, галантно кладя руку на сердце. – Вы – настоящее исключение из правила. Вы прошли сквозь горнило брака и вышли невредимой. Время уже сделало с вами всё самое худшее, а теперь оно сдалось, сбитое с толку и бессильное; оно более над вами не властно!

Трудно сказать, был ли это комплимент или наоборот, но леди Фалкворд любезно приняла его, как отборную лесть, и поклонилась с улыбкой и благодарностями. Ужин уже приближался к концу, и люди заказывали кофе, которое им подавали на террасе и в садах, и Джервес был среди них. Доктор повернулся к нему.

– Мне бы хотелось взглянуть на ваш портрет принцессы, – сказал он, – конечно, если вы не возражаете.

– Никогда в жизни, – ответил Джервес, – только это портрет не принцессы, а кого-то другого.

Слабая дрожь потрясла его, и доктор это заметил.

– Кстати о любопытных вещах, – продолжил неугомонный гений, – я начал сегодня охоту на необычного скарабея. И не смог его найти, конечно же: обычно уходят годы на то, чтобы поймать хотя бы мелкого, которого всем хочется заполучить. Но я встретил чудного старика в одном из любопытных магазинчиков, который сообщил мне, что где-то в районе Карнака только что обнаружили большую фреску в одной из гробниц, которая описывает того самого человека, по чьим следам я крадусь, – Аракса…

Джервес вздрогнул, сам не зная почему.

– Что общего у вас с Араксом? – спросил он.

– Ах, ничего! Но принцесса Зиска говорила о нём, как о великом воине времён Аменхотепа, а она представляется прекрасным египтологом, знающим многое из того, о чём мы и понятия не имеем. К тому же вам известно, что прошлой ночью она носила костюм танцовщицы того времени по имени Зиска-Чаровница. Ну, так теперь оказывается, что в одном углу этой фрески изображена сцена, где сама Зиска-Чаровница исполняет танец перед Араксом.

Джервес слушал с напряжённым вниманием, сердце его жестоко колотилось, как будто доктор рассказывал ему о неком ужасающем случае, в котором он принимал активное участие; хотя на самом деле у него не было никакого интереса ко всему этому делу – не более чем исторические события вообще могут заинтересовать кого-либо.

– И? – сказал он после паузы.

– И, – откликнулся доктор Дин, – больше на самом деле и прибавить-то нечего, кроме только того, что я желаю выяснить всё, что возможно, об этом Араксе, хотя бы по той причине, что принцесса выбрала образ его любовницы прошлой ночью. Человек должен развлекаться на свой вкус даже в Египте, а меня это увлекает.

Джервес встал, нащупывая в кармане портсигар.

– Идёмте, – сказал он кратко, – я покажу вам мою картину.

Он распрямил свою красивую спину и медленно зашагал через комнату к столику, где Дензил Мюррей сидел со своей сестрой и с друзьями.

– Дензил, – сказал он, – я написал странный портрет принцессы Зиска и сейчас собираюсь продемонстрировать его доктору Дину. Мне бы хотелось, чтобы вы тоже его увидели. Вы пойдёте?

Дензил взглянул на него с мрачным упрёком в глазах.

– Если вам угодно, – ответил он коротко.

– Мне угодно! – И Джервес положил руку на плечо молодого товарища, добродушно пожав его. – Для вас он станет явным разочарованием, равно как и доказательством недостатка моего таланта. Я всех вас приглашаю пойти и взглянуть на него, кроме… – здесь он замялся. – Кроме мисс Мюррей. Я думаю, – да, я думаю, что он может просто напугать мисс Мюррей.

Хелен вскинула на него взгляд, но ничего не ответила.

– Ох, во имя Юпитера! – пробормотал лорд Фалкворд, как всегда щупая свои усы. – Тогда не ходите, мисс Мюррей. Мы вам всё расскажем позже.

– Мне этот предмет не интересен, – сказала она несколько прохладным тоном. – Дензил, вы найдёте меня в гостиной. Мне нужно написать одно письмо домой.

И с лёгким кивком она покинула их; Джервес наблюдал, как исчезала её грациозная фигура, с оттенком печального сожаления во взгляде.

– Очевидно, что мадемуазель Хелен не любит принцессу Зиска, – заметил он.

– Ох, ну что до этого, – сказал жёстко Фалкворд, – вы знаете, что нельзя ожидать, чтобы женщины теряли от неё головы, подобно мужчинам. Кроме того, есть ещё что-то довольно странное в манерах и внешности принцессы, и, вероятно, мисс Мюррей относится к ней не лучше, чем я.

– Ох, так вы не принадлежите к числу её поклонников? – спросил доктор Дин, улыбаясь.

– Нет, а вы?

– Я? Боже мой, мой дорогой молодой сер, я никогда в жизни не влюблялся в женщину! Это не то, что вы бы назвали влюблённостью. В возрасте шестнадцати лет я написал стихи зрелой сорокалетней девице – женщине с исключительной фигурой и всё такое; она отвергла мои ухаживания с презрением, и с тех пор я никогда больше не был влюблён!

Все они засмеялись, даже грустное лицо Дензила Мюррея озарилось на секунду яркой улыбкой.

– Где же вы писали портрет принцессы? – неожиданно спросил Росс Кортни.

– В её доме, – отвечал Джервес, – но мы были не одни, так как очаровательная красотка имела около двадцати вооружённых слуг под рукой. – Среди слушателей пролетел ропот удивления, и он продолжил: – Да, мадам очень хорошо защищена, уверяю вас, так же хорошо, как если бы она была первой фавориткой в гареме. Идёмте, увидите мой набросок.

Он провёл их в личную гостиную, которую заполучил для себя в отеле на почти сказочных условиях. Это была маленькая комната, но её преимуществом стало длинное французское окно, которое выходило в сад. Здесь, на мольберте, находился холст, повёрнутый изнанкой к зрителям.

– Присаживайтесь, – сказал Джервес кратко, обращаясь к своим гостям, – и будьте готовы к ни на что не похожей неожиданности! – Он помедлил секунду, пристально глядя на доктора Дина. – Быть может, доктор, поскольку вы заинтересованы в парапсихологических явлениях, вы сможете объяснить, как я получил это лицо на холсте, потому что сам я не в силах объяснить этого себе.

Он медленно развернул холст и, едва скрывая восклицание удивления, которое одновременно вырвалось и у всех присутствующих людей, сам устремил на него взор, зачарованный исключительной притягательностью, даже более мощной, чем ужас или страх.

Глава 9

Что за удивительное и ужасное лицо это было! Что за уродливая страсть и боль! Какую агонию отражала каждая чёрточка её лица! Агонию, в которой следы божественной красоты задерживались только для того, чтобы представить весь облик ещё более отталкивающим и пугающим! Некая чувственная торжественность, смешанная с гневом и ужасом, проглядывала в нарисованных глазах; губы, плотно сжатые в жестокой кривой усмешке, казалось, того и гляди выпалят угрожающий крик; волосы, спускавшиеся чёрными толстыми прядями низко на брови, казались мокрыми, словно роса на окоченевшем трупе; и, прибавляя мистический ужас ко всему образу, отчётливые очертания черепа ясно просвечивали сквозь розовато-коричневые оттенки плоти. Не было действительно ничего общего у этого чудовищного рисунка с сияющей и блистательной красотой принцессы Зиска, и всё-таки в то же самое время присутствовала довольно слабая вероятность, что человек с богатым воображением мог бы решить, будто есть возможность для неё принять подобный облик после смерти. Несколько минут протекли в полном молчании, затем лорд Фалкворд вдруг поднялся.

– Я ухожу! – сказал он. – Это чудовищный портрет, он действует мне на нервы!

– Grand merci![34] – сказал Джервес с вымученной улыбкой.

– Ничего не могу с собой поделать, – заявил молодой человек, поворачиваясь спиной к картине. – Если я груб, то вы должны меня извинить. Я не слишком уравновешенный человек – моя мать подтвердит вам, что меня очень легко расстроить, – так что у меня всю ночь будет стоять перед глазами это ужасное лицо, если я сейчас же не выберусь на свежий воздух.

И без дальнейших замечаний он выпрыгнул в открытое окно прямо в сад и ушёл прочь. Джервес никак не прокомментировал его исчезновение; он направил взгляд на доктора Дина, который с очками на носу пристально вглядывался в картину, выказывая все признаки глубочайшего интереса.

– Ну что же, доктор, – сказал он, – теперь вы видите, что это совсем не принцесса.

– О да, это она! – спокойно отвечал доктор. – Если вы можете вообразить лицо принцессы, искажённое пыткой, то оно будет точно таким. Именно такое выражение лица она могла бы продемонстрировать, если бы внезапно встретила собственный насильственный конец.

– Но с чего бы мне изображать её такой? – спросил Джервес. – Она была совершенно спокойной и приняла самую живописную позу. Я набросал её такой, какою, как мне казалось, я её видел; каким же образом эта искажённая пыткой голова появилась на моём холсте?

Доктор задумчиво поскрёб подбородок. Это определённо была загадка. Он прямо посмотрел на Джервеса, словно в поисках ключа к разгадке тайны на лице прекрасного художника. Затем он повернулся к Дензилу Мюррею, кто не шевелился и не говорил.

– А что вы думаете об этом, эээ, Дензил? – спросил он.

Молодой человек будто очнулся ото сна.

– Не знаю, что и думать об этом.

– А вы? – сказал доктор, обращаясь к Россу Кортни.

– Я? Ох, я придерживаюсь того же мнения, что и Фалкворд: думаю, что это чудовищный портрет. И любопытно, что он похож на принцессу Зиска и одновременно совершенно не похож. Клянусь жизнью, это весьма мерзкая картина, знаете ли.

Доктор Дин встал и два-три раза пересёк комнату, нахмурив брови. Неожиданно он остановился напротив Джервеса.

– Скажите, – проговорил он, – нет ли у вас такого ощущения, что вы уже встречались с принцессой Зиска прежде?

Джервес выглядел озадаченным, потом медленно ответил:

– Нет, у меня нет точного воспоминания об этом. И в то же время я признаюсь вам, что в ней есть что-то такое, что всегда казалось мне знакомым. Тон её голоса и неповторимое звучание её смеха особенно поражали меня в этом смысле. Прошлой ночью, когда я танцевал с ней, то думал, не мог ли я встречать её в образе модели в одной из студий Парижа или Рима.

Доктор внимательно слушал, с минуту пристально глядя на него. Однако недоверчиво покачал головой, выслушав идею о том, что принцесса могла когда-то работать моделью.

– Нет-нет, это не то! – сказал он. – Я не верю, что она когда-либо была в модельном бизнесе. Подумайте ещё. Вы сейчас мужчина в самом расцвете лет, монсеньор Джервес, но оглянитесь назад, на вашу раннюю молодость, на то время, когда молодой человек совершает дикие, безрассудные и подчас нехорошие поступки; в эти безумные времена вы когда-либо разбивали женщине сердце?

Джервес вспыхнул и пожал плечами.

– Чёрт возьми! А я ведь мог! Кто теперь вспомнит! Но если и так, то как это связано с этим? – и он нетерпеливо указал на портрет.

Доктор сел и причмокнул губами с видом особенного наслаждения.

– Это имело бы огромное значение для этого, – ответил он, – говоря языком парапсихологии. Мне были известны подобные случаи. Мы сможем систематически вывести вот какое заключение: предположим, вы в своей юности обманули некую женщину и, предположим, что эта женщина умерла. Вы могли вообразить, будто избавились от неё навсегда. Но если её любовь была очень сильна и чувства негодования очень горьки, то я вынужден вам сказать, что вы никоим образом не избавились от неё навсегда, более того, вы никогда от неё не избавитесь. А почему? Потому что её душа, как и все души, нетленна. Теперь, беря это в качестве простого предположения и исходя из тех аргументов, что вы чувствуете несомненное восхищение принцессой Зиска, – восхищение, которое может оказаться, вероятно, несколько глубже простого платонического интереса… – здесь Дензил Мюррей поднял взгляд, глаза его зажглись болезненной злостью, когда он устремил их на Джервеса. – Почему-то душа той женщины, которую вы когда-то обманули, могла встать между вами и лицом новой страсти и бессознательно вызвать в вас образ искажённого пыткой лика раненного и не простившего вас Духа, который вы и изобразили вместо лица прекрасной чаровницы, чьи чары как раз начинают заманивать вас в ловушку. Я повторяю, что уже слыхал о подобных случаях. – И, не обращая внимания на удивлённые и недоверчивые взгляды его слушателей, маленький доктор скрестил свои коротенькие ручки на груди и обнял сам себя от исключительного довольства собственной странной теорией. – Факт в том, – продолжил он, – что вы не можете избавиться от призраков! Они окружают нас повсюду! Порой они принимают формы, порой довольствуются тем, что остаются незримыми. Но они никогда не упускают случая дать нам почувствовать своё присутствие. Часто во время представления какого-нибудь великого музыкального произведения они витают в воздухе в потоках мелодии, заставляя звучать её более дико и зловеще и замораживать кровь слушателей смутной тревогой и жутью. Иногда они появляются среди нас и наших друзей, таинственным образом прекращая дальнейший обмен любезностями или выражение симпатий, и иногда они встречают нас, когда мы одни, и шагают рядом, и невидимо беседуют. Обычно они добродушны, но случается им бывать и злобными. И единственное объяснение, какое я могу вам предложить, монсеньор Джервес, по поводу загадки этой картины, заключается в том, что призрак, должно быть, встал между вами и вашим холстом!

Джервес громко рассмеялся.

– Мой добрый друг, вы знаток искусства просить невозможного! Вы должны меня извинить, я скептик, и я надеюсь, что я также нахожусь во власти трезвых рассуждений, поэтому вы едва ли удивитесь моему категорическому отказу принять подобные нелепые идеи, в кои вы выступаете верующим.

Доктор Дин ответил учтивым лёгким поклоном.

– А я и не прошу вас принимать их, мой дорогой сер! Я лишь констатирую факты, а вы можете принимать или отрицать их, как вам будет угодно. Сами вы не способны выдвинуть ни одного объяснения того поразительного способа, которым явилась данная картина; я же предлагаю одно, которое является совершенно логичным в соответствии с открытиями парапсихологии, а вы отбрасываете его как нелепое. В таком случае, я бы посоветовал вам разорвать в клочки этот холст и сделать вторую попытку, вновь взявшись за кисть.

– Естественно, я попробую ещё раз, – ответил Джервес, – однако не думаю, что я уничтожу этот первый набросок. В своём роде он весьма интересен и для меня обладает особенным очарованием. Вы замечаете, насколько скрупулёзно прописаны черты египетского лица? Они похожи на контуры лиц, изображённых на недавно найденных фресках.

– О, я сразу же это отметил, – сказал доктор, – но это неудивительно, если учесть, что вы и сами принадлежите к египетскому типажу, хоть вы и француз, причём настолько, что многие постояльцы отеля фактически это заметили.

Джервес ничего не ответил, а медленно развернул холст лицевой стороной к стене.

– Вы уже достаточно на него насмотрелись, я надеюсь? – спросил он Дензила Мюррея.

– Более чем!

Джервес улыбнулся.

– Он, должно быть, вас разочаровал, – сказал он приглушённым голосом.

– Но это же пасквиль на её красоту – это ни капли на неё не похоже, – холодно отвечал Мюррей.

– Ни капли? Вы уверены? Мой дорогой Дензил, вам не хуже меня известно, что подобие есть, в сочетании с чудовищной непохожестью; и это как раз то, что и беспокоит нас обоих. Уверяю вас, мой добрый мальчик, что мне так же жаль вас, как и самого себя, поскольку я чувствую, что эта женщина станет причиной смерти одного из нас или же обоих!

Дензил ничего не ответил, и тогда все они вышли в сад и зажгли свои сигары и сигареты – все, за исключением доктора Дина, кто никогда не курил и никогда не пил ничего крепче воды.

– Я собираюсь принять участие в речной прогулке по Нилу, – сказал он, повернув свои острые, словно у хорька, глазки к ясным небесам, – и я должен расположить к себе принцессу. Фактически, я уже написал ей об этом сегодня. Я слыхал, что она располагает прекрасным электрическим судном, так что если она позволит нам его зафрахтовать…

– Не позволит, – жёстко сказал Дензил, – разве что она отправится на нём сама.

– Вы, как кажется, неплохо её узнали, – заметил доктор Дин снисходительным тоном, – а почему бы ей и не прогуляться самой? Она очевидно весьма сведущая в истории древнего Египта, и, поскольку она умеет читать иероглифы, то стала бы прекрасным гидом и самым неоценимым помощником для меня в моих исследованиях.

– И какими же исследованиями вы теперь заняты? – спросил Кортни.

– Я следую по стопам человека по имени Аракс, – отвечал доктор. – Он жил, насколько мне удалось выяснить, примерно четыре или пять тысяч лет тому назад; и я желаю выяснить, чем он занимался и как погиб, и когда я узнаю, как он погиб, тогда я смогу узнать место его захоронения. Если удастся, я его выкопаю. Я также хочу отыскать останки Зиска-Чаровницы – дамы, которую олицетворяла наша очаровательная подруга принцесса прошлой ночью, – танцовщицы, которая, как выяснилось из недавно найденной фрески, большую часть своего времени занималась тем, что плясала перед этим самым Араксом и представлялась ему самой желанной.

– Что за странная идея! – воскликнул Дензил. – Каким образом вас могут заинтересовать мужчина и женщина, умершие пять тысяч лет назад?

– А какой интерес представляет собой Рамзес? – вежливо поинтересовался доктор. – Или любой из Птолемеев? Аракс, как и Рамзес, может привести нас к новым открытиям в Египте, ко всему, что мы знаем. Имя одного не хуже имени другого, и каждая зловонная мумия хранит собственную тайну.

Как раз в этот момент все они приостановили движение, Джервес зажёг новую сигарету. Лучи восставшей луны упали на него, когда он так стоял – высокая и статная фигура на фоне тёмных пальм, – и выхватили его тёмные очертания с налётом весёлого зеленоватого оттенка, который придавал ему в тот момент почти призрачный вид. Доктор Дин взглянул на него с улыбкой.

– Не правда ли это фигура истинного египтянина! – сказал он Кортни и Дензилу Мюррею. – Взгляните на него! Какой высокий рост и симметрия! Какая свирепость бушует в его чёрных, мечтательных глазах! Да, монсеньор Джервес, я говорю о вас. Я вами восхищаюсь!

– Право, не стоит! – пробормотал Джервес, тщательно прикрывая одной рукой спичку, от которой он поджигал сигарету.

– Да, – продолжал доктор, – я вами восхищаюсь. Сам, будучи низким мужчиной, я естественно люблю высоких, и, как для исследователя физических форм, мне всегда любопытно лицезреть прекрасно сложенное тело, в котором живёт апатичная душа. Вот почему вы бессознательно представляете собой для меня удивительный предмет для изучения. Я теперь гадаю, как давно эта апатичность зародыша психики поселилась в вас? Начало её кроется, конечно же, в протоплазме, но она должна была пройти через несколько различных низших форм и встретиться с огромными трудностями на пути к такой индивидуальной сознательности, как человек, потому как даже сейчас она едва ли сознательна.

Джервес рассмеялся.

– А что, это начало души в протоплазме есть часть той веры, которой принцесса Зиска пыталась обучить меня сегодня, – сказал он весело. – Всё это бесполезно. Я не верю в душу; если бы верил, то был бы несчастным человеком.

– Отчего же? – спросил Мюррей.

– Отчего? Оттого, мой дорогой друг, что я бы тогда скорее боялся своего будущего. Я бы не хотел жить снова; я тогда мог бы вспомнить определённые случаи, которые скорее предпочёл бы забыть. А вот и ваша очаровательная сестра, мадемуазель Хелена! Мне нужно пойти поговорить с нею, общение с ней всегда меня оживляет; и после этой картины, которую я имел несчастье произвести на свет, её присутствие станет таким же успокаивающим, как и свежесть утра после жуткого ночного кошмара.

Он двинулся в сторону; Дензил Мюррей с Кортни последовали за ним. Доктор Дин остался позади и теперь сидел в укромном уголке сада в одиночестве, он вытащил маленький карманный блокнот и ручку и на целых полчаса погрузился в свои записи, пока не исписал две или три страницы убористым, аккуратным почерком.

– Это самая увлекательная загадка, за какую только мне приходилось браться! – бормотал он полушёпотом, когда закончил писать. – Конечно, если только мои изыскания в парапсихологии чего-нибудь да стоят, то это может стать одним делом на тысячи. Тысячи? Ай, быть может, на миллионы! Великие небеса! Что за ужасающие невидимые силы нас окружают! И в строгой пропорциональности к гордому отрицанию каждым человеком Божества, устраивающего наши судьбы, будет отмерено ему и откровение невидимого. Странно, что человеческая раса до сих пор никогда ещё полностью не осознавала всей глубины значения слов, описывающих ад: «Где червь не умирает и огонь не угасает». «Червь» – это Воздаяние, «огонь» – это бессмертный Дух; и оба они вечно стремятся избежать друг друга. Ужасно! И всё же есть люди, которые не верят ни в то, ни в другое и отрицают Воздаяние, которое прикончит обоих! Господь, прости нам наши грехи, и особенно грехи гордыни и предубеждения!

И с тенью глубокой печали на лице маленький доктор отложил свой блокнот и, избежав всех постояльцев отеля на террасе и повсюду, возвратился в собственную комнату и отправился спать.

Глава 10

На следующий день, когда Арман Джервес пришёл к принцессе Зиска, то получил отказ. Нубийский слуга, что нёс стражу и наблюдал за её воротами, заслышав дверной звонок, удовольствовался тишь тем, что высунул свою уродливую голову из распахнутого верхнего окна и прокричал:

– Мадам уехала!

– А куда? – спросил Джервес.

– За город – в пустыню – к пирамидам! – прилетел ответ нубийца, вместе со звуком одновременно захлопнувшейся решётки, что оборвал всякую возможность дальше продолжать разговор. И Джервес, в нерешительности стоя на улице, вообразил, будто ему слышится злобный смех издалека.

– Животное! – пробормотал он. – В следующий раз я должен попытаться подкупить его. Но что же мне теперь делать? Меня неотступно преследует эта женщина и её портрет!

Жаркое солнце слепило ему глаза и причиняло боль, грубые камни узкой мостовой обжигали его ступни. Он начал медленно отходить прочь с неясным слабым ощущением головокружения и нездоровья внутри, когда долетевшие из дворца принцессы Зиска музыкальные звуки неожиданно заставили его замереть на месте. То была странная, дикая мелодия, исполняемая на некоем инструменте с чуть приглушённым звучанием. Голос, исполненный глубокой пульсирующей сладостной дрожи, начал петь:

«Вперёд, к бесстрастному миру Лилии лотоса!

Плывёт он в недремлющей мечте по прохладным водам,

С развёрнутыми лепестками

В чарующий мир,

Зная цену печали и неутомимой боли,

Что сжигает и мучит человеческий разум;

Вперёд, к бесстрастному миру Лилии лотоса!

Вперёд, к чистому ледяному сердцу Лилии лотоса!

Обнажённый пред луною в тёмных и холодных водах.

Звезда над ним —

Его единственная любовь,

И лишь единый краткий вздох его нежного дыхания

Есть всё, что он узнал о Смерти;

Вперёд, к чистому ледяному сердцу Лилии лотоса!»

Как только песня затихла, Джервес поднял глаза от земли, куда был устремлён его взор в каком-то мрачном ступоре, и пристально вгляделся в горящую синеву небес, столь же смутную и дикую, сколь и человек в приступе лихорадки.

– Боже! Я опустошён! – пробормотал он, придерживаясь одной рукой за чёрную и крошащуюся стену рядом. – Отчего эта мелодия крадёт мои силы и заставляет думать о тех вещах, с которыми я определённо никак не связан! Что за игры терзают моё воображение в этом городе Востока? Я, должно быть, нахожусь под гипнозом! Что общего может быть у меня с образами войны и триумфа, грабежа и убийств, а также с именем Зиска-Чаровницы?

Он встряхнулся, будто какое-то животное, ужаленное надоедливым насекомым, и, овладевая своими эмоциями, побрёл прочь. Однако он был настолько поглощён своими странными размышлениями, что встретился на боковой улочке с Дензилом Мюрреем на пути к отелю «Джезире», даже не заметив его, и так бы и прошёл мимо, не окликни его Дензил несколько раздражённым тоном:

– Стойте!

Джервес с удивлением уставился на него.

– Ах, Дензил, это вы! Мой дорогой друг, простите мою грубость! Думаю, я получил солнечный удар или что-то вроде того; клянусь, я едва соображаю что делаю и куда плетусь!

– Я вам верю! – сухо ответил Дензил. – Вы так же обезумели, как и я, – от любви!

Джервес улыбнулся скользящей недоверчивой улыбкой.

– Вы так думаете? А вот я не уверен! Если любовь превращает мужчину в такого безнадёжно несобранного и нервного человека, как я сегодня, тогда любовь – весьма дурное заболевание.

– Это самое худшее заболевание в мире! – проговорил Дензил поспешным и диковатым голосом. – Самое жестокое и мучительное! И от него нет лекарства, помимо смерти. Бог мой, Джервес! Вы только вчера были мне другом! Я и представить себе не мог возможность испытывать к вам ненависть!

– И всё же вы теперь меня ненавидите? – спросил Джервес, держа слабую улыбку на лице.

– Ненавижу вас? Да я мог бы убить! Вы были с ней!

Джервес тихонько взял его руку.

– Мой добрый Дензил, вы ошибаетесь! Признаюсь вам откровенно, что я мог бы быть с нею, – вы говорите о принцессе Зиска, конечно же, – если бы это оказалось возможным. Но в настоящее время её нет в городе, по крайней мере, согласно словам трупоподобного нубийца, что торчит там вместо лакея.

– Он врёт! – воскликнул Дензил с жаром. – Я видел её утром.

– Надеюсь, вы воспользовались своей возможностью, – невозмутимо проговорил Джервес. – Так или иначе, в настоящий момент она вне зоны видимости.

На несколько минут между ними воцарилось молчание, затем Дензил снова заговорил:

– Джервес, это всё бесполезно; я не вынесу этого. Мы должны всё выяснить! Что всё это значит?

– Сложно объяснить, мой дорогой мальчик, – отвечал Джервес полусерьёзным тоном. – Это значит, я полагаю, что оба мы влюблены в одну женщину и что оба мы пытаем своё счастье с нею. Но, как я уже говорил вам тогда ночью, не вижу причин для ссоры между нами. Ваши намерения в отношении принцессы самые благородные, а мои – бесчестные, и я этого не скрываю. Если вы её завоюете, то мне придётся…

Он замолчал, и в глазах промелькнула внезапная тень, что показалась чернее натурального цвета его глаз.

– Вам придётся?..

– Совершить отчаянный поступок, – закончил Джервес. – И что это будет за поступок, зависит от настроения момента. Тигр, пощадивший свою жертву, ненормальный зверь; сильный мужчина, отказывающийся от женщины, которую страстно желает, ещё менее нормален, чем этот тигр. Но давайте будем вести политику невмешательства. Ничто ещё не решено, ведь прекрасная леди не думает ни об одном из нас; давайте будем друзьями, пока она не сделает свой выбор.

– Мы не можем быть друзьями, – сурово ответил Дензил.

– Добро! Тогда будем врагами, но благородными даже в ссоре, дорогой мальчик. Если нам придётся убить друг друга, то сделаем это цивилизованно. Вцепиться друг другу в глотки было бы чистым варварством. У нас есть определённый долг перед обществом; со времён Аракса времена несколько изменились.

Дензил мрачно смотрел на него.

– Аракс – это причуда доктора Дина, – сказал он. – Мне ничего не известно о египетских мумиях, и я и не желаю ничего знать об этом. Я живу настоящим, а не прошлым.

К этому моменту они уже подходили к отелю и плечом к плечу свернули в сады.

– Вам ясно? – спросил Дензил. – Друзьями нам не бывать.

Джервес одарил его глубоким учтивым поклоном, и они разошлись.

Ближе к позднему вечеру, примерно за час до ужина, Джервес, прогуливаясь по террасе отеля в одиночестве, заметил Хелен Мюррей, сидевшую на небольшом удалении под каким-то деревьями с книгой в руке, которую она не пыталась читать. В глазах её стояли слёзы, однако как только он приблизился к ней, она стремительно стёрла их с лица и приветствовала его, изобразив слабое подобие улыбки.

– Вы не уделите мне минутку? – спросил он, усаживаясь рядом.

Она утвердительно качнула головой.

– Я очень несчастный человек, мадемуазель Хелен, – начал он, глядя при этом с некой сострадательной нежностью, – мне бы хотелось похвастаться вашим расположением, однако знаю, что я его не заслуживаю.

Хелен хранила молчание. Слабый румянец окрасил её щеки, но глаза скрывались под длинными ресницами – она полагала, что он не мог их увидеть.

– Помните, – продолжал он, – наше доброе время в Шотландии? Ах, это такое безмятежное место, ваш дом в горах, с прекрасными пурпурными холмами, катящимися вдаль, и прекрасными болотами, поросшими душистым вереском, и журчаньем реки, что бежит меж берёз, елей и ив, весь день напролёт создавая музыку для тех, кто имеет уши, чтобы её услышать, и сердца, чтобы понять всю прелесть её мелодичного напева! Знаете, французы всегда более или менее симпатизировали Шотландии – какие-то древние ассоциации, вероятно, с романтичными временами Мэри, королевы шотландцев, когда лёгкие и изменчивые фантазии Шатлара и его братьев поэтов и лютнистов вносили смуту в сердца девиц высокогорья. Что это за яркая капелька на вашей руке, Хелен? Вы плачете? – Он переждал секунду, и голос его стал мягче и ещё более робким. – Дорогая девочка, я не стою ваших слёз. Я и вас не стою.

Он дал ей время, чтобы справиться с минутной слабостью, и затем продолжил тем же мягким и нежным голосом:

– Послушайте, Хелен. Я хочу, чтобы вы мне верили и простили, если сможете. Я помню те лунные вечера в Шотландии – благословенные и счастливые вечера, столь же сладостные, как и ароматные страницы в вашем девичьем молитвослове; да, и я не хочу играть с вами, Хелен или ранить ваше хрупкое сердце. Я вас почти полюбил! – Он проговорил эти слова со страстью, и на секунду она вскинула взгляд и посмотрела на него с каким-то страхом и в равной степени с печалью. – Да, я тогда сказал себе: «Эта девушка, такая искренняя, чистая и прекрасная, – настоящая невеста для короля; и если я смогу её завоевать – если!..» Ах, на этом мои размышления обрывались. Но я приехал в Египет главным образом, чтобы встретить вас снова, зная, что вы с братом в Каире. Откуда мне было знать, как мог я догадаться, что случится вся эта ужасная история?

Хелен с удивлением смотрела на него.

– Какая ужасная история? – спросила она прерывисто, густо краснея и затем бледнея лицом, а сердце её в это время яростно металось в груди.

Его глаза вспыхнули.

– Эта, – отвечал он. – Тайное и губительное порабощение женщиной, которую я никогда прежде не встречал до позапрошлой ночи; женщиной, чьё лицо преследует меня; женщиной, что притягивает меня к себе, словно сильный магнит, лишь для того чтобы унизить, как сумасшедшего дурачка и молить её о любви, которая, как мне уже известно, готова отравить мою душу! Хелен, Хелен! Вы не понимаете – вам никогда не понять! Прямо здесь, вот в этом воздухе, которым я сейчас дышу, меня преследует аромат её подвижных одежд; что-то неописуемо чарующее всё ещё притягивает меня к ней; это злое притяжение, знаю, но я не могу ему противиться. В природе каждого человека есть нечто коварное; я хорошо знаю, что и во мне есть нечто отвратительно злобное, и я не обладаю достаточной добродетелью, чтобы уравновесить это. И эта женщина – эта молчаливая, скользящая, сверкающая глазами женщина, что внезапно овладела всеми моими мыслями, – она побеждает, несмотря на все мои усилия; она вносит смуту во все добрые намерения моей жизни. Я признаю это и подтверждаю!

– Вы говорите о принцессе Зиска? – с дрожью в голосе спросила Хелен.

– О ком же ещё я могу говорить? – ответил он мечтательно. – Ей нет подобных; быть может, никогда не рождалось равных ей, кроме разве что Зиска-Чаровницы!

Как только это имя сорвалось с его губ, он резко подскочил с травы и остановился поражённый, словно заслышав внезапный призыв. Хелен Мюррей тревожно посмотрела на него.

– О, что с вами?

Он вынужденно рассмеялся.

– Ничего, ничего; просто безумие! Полагаю, что это тоже часть моего странного помешательства. Ваш брат страдает от того же недуга. Вам, конечно, об этом известно?

– Естественно, мне известно, – ответила Хелен, – к моему большому сожалению!

Он внимательно поглядел на неё. Лицо её своими ясными очертаниями и выражением тихой печали растрогало его больше, чем он желал признаться даже самому себе.

– Моя дорогая Хелен, – сказал он, усилием воли достигая спокойного тона, – я наговорил вам дикостей, вы должны меня простить! Не думайте обо мне вовсе – я того не стою! Дензил вбил себе в голову, что мы с ним должны поссориться из-за принцессы Зиска, но я вас уверяю, что не стану с ним ссориться. Он страстно увлечён ею, как и я. Самым лучшим для всех нас стало бы немедленно покинуть Египет, я чувствую это нутром, однако мы не можем. Что-то держит нас здесь. Вам ни за что не удастся убедить Дензила уехать, а я – я не способен заставить себя сделать это. В здешнем воздухе витает какая-то липкая сладость для меня и смутные предположения, воспоминания, мечты, истории – удивительные вещи, которые меня околдовывают! Хотел бы я осознать их, раскрыть или понять. Но я не могу, и в этом вероятно и кроется их тайная прелесть. Лишь одна вещь огорчает меня и это то, что я, сам того не желая, каким-то бездумным способом причинил вам боль; это так, Хелен?

Она быстро встала и с молчаливым достоинством протянула ему руку.

– Нет, монсеньор Джервес, – сказала она, – это не так. Я не из тех женщин, что принимают каждое сказанное мужчиной в шутку слово слишком близко к сердцу! Вы всегда были мне добрым и учтивым другом, и если вам в какой-то момент показалось, что у вас появились ко мне несколько более нежные чувства, как вы говорите, то уверяю вас, что вы ошибаетесь. Мы нередко заблуждаемся в этих вопросах. Хотела бы я, чтобы принцесса Зиска оказалась достойной той любви, на которую сама с такой готовностью вдохновляет. Но – увы! Одержимость ею моего брата представляется мне кошмаром. Я предчувствую, что она разобьёт его сердце и моё! – Краткий полувсхлип сбил её дыхание и оборвал речь на полуслове; она замолчала, но тут же продолжила, успокоившись усилием воли: – Вы говорите об отъезде из Египта – как бы мне хотелось, чтобы это было возможно! Но я говорила об этом с Дензилом ещё в ту бальную ночь, и он пришёл в ярость от этого предложения. Это словно какой-то злой рок.

– Это и есть злой рок, – сказал Джервес мрачно. – В конце концов, моя дорогая Хелен, нам не удастся его избежать. По крайней мере мне не удастся. Но я прежде никогда ещё не подвергался искушению добродетелью долгой любви. Вечная любовь, я чувствую, наскучила бы мне. Вы выглядите удивлённой; вы верите в вечную любовь? В неё верят многие хорошие женщины. Но известно ли вам, какой символ я, как художник, изобразил бы на своём холсте, если бы меня попросили выразить идею любви?

Хелен грустно улыбнулась и покачала головой.

– Я бы нарисовал сверкающее пламя, – мечтательно проговорил Джервес, – пламя, вздымающееся от самого дна ада и до высочайших небес, рождающееся во тьме и теряющееся в свете; и летящим в самом центре этого пламени я изобразил бы мотылька – слепого, нежного, безумного, с бьющимися и дрожащими крыльями, – он должен был бы олицетворять Любовь! Кружащийся в самом сердце прожорливого пламени, сокрушённый, высушенный до последней капли в одном диком, стремительном восторге – вот какой должна быть для меня Любовь! Невозможно растянуть страсть на пятьдесят лет и больше в условиях обыденности и рутины, в которую погружает нас брак. Такое предположение абсурдно. Любовь – как лучшее вино изысканного букета и опьяняющего аромата; оно подарит самый головокружительный глоток на свете, но его нельзя пить ежедневно. Нет, моя дорогая Хелен, я не создан для тихой жизни – не создан и для долгой, как мне кажется.

Его голос бессознательно опустился до печального тона, и на секунду спокойствие Хелен почти дрогнуло. Она ведь любила его истинной женской любовью с тем самым возвышенным самопожертвованием, которое желает счастья лишь предмету её обожания; и всё-таки какой-то неистовый гнев вдруг поднялся в глубинах её нежной души, породив мысль о том, что один только взгляд на странную черноглазую женщину – на женщину, о которой никто ничего толком не знал и которая некоторыми людьми почиталась за обычную авантюристку, – смогла настолько овладеть этим мужчиной, чьё благородство она считала превосходящим всякие мимолётные впечатления. Сдерживая слёзы, которые наворачивались на глаза и грозили пролиться, она мягко ответила:

– До свидания, монсеньор Джервес!

Он смотрел на неё будто из забытья.

– До свидания, Хелен! Однажды вы ведь вспомните меня добрым словом?

– Я и сейчас думаю о вас только хорошее, – ответила она с дрожью; затем, больше не доверяя себе в словах, она быстро повернулась прочь и ушла.

– Пламя и мотылёк! – размышлял он, провожая взглядом её лёгкую фигурку, пока та не скрылась. – Да, это единственный подходящий символ. Любовь должна быть только такой. Внезапной, безудержной, неуправляемой и потом – конец! Растянуть божественную страсть на все завтраки и обеды жизни! Для меня это стало бы невыносимым. Лорд Фалкворд смог бы это вынести; сердце его узко, а чувства без труда умещаются в этих узких границах. Он мог бы со скукой целовать свою жену каждое утро и каждый вечер, и его не побеспокоил бы тот факт, что никакая особенная дрожь радости не пронзает его при этом. К чему ему эта радостная дрожь – этому бедному Фалкворду? И всё же хорошо бы он женился на Хелен. Или пусть это будет животное Кортни, тот сорт мужчины, чья единственная цель – вскакивать, убивать и есть? Что ж, – тут он вздохнул, – она не для меня, эта женственная грациозная девушка. Если бы я на ней женился, то сделал бы её несчастной. Я создан для страсти, а не для покоя.

Он вздрогнул от звука шагов за спиной и обернулся, увидев доктора Дина. Почтенный маленький гений выглядел обеспокоенным и озабоченным.

– Я получил письмо от принцессы Зиска, – сказал он без всяких вступлений. – Она переехала в тихие комнаты отеля «Мена Хаус», который расположен недалеко от пирамид. Она сожалеет, что не смогла воспользоваться приглашением на прогулку по Нилу. У неё просто нет времени, как она говорит, поскольку в скорости она уезжает из Каира. Однако она надеется, что мы также составим ей компанию в отеле «Мена Хаус», пока она там, как сама выражается, придаёт пирамидам значительно больший интерес для нас при помощи своих сокровенных знаний о них. Так что для меня это весьма большое искушение, но одному мне ехать не следует.

– Мюрреи поедут, я уверен в этом, – пробормотал Джервес неохотно. – По крайней мере Дензил уж точно.

Доктор пристально поглядел на него.

– Если поедет Дензил, то и вы тоже, – сказал он. – Таким образом вот вас уже и двое в моей компании. И я надеюсь, что Фалкворду тоже понравится эта идея.

– Принцесса уезжает из Каира? – вдруг спросил Джервес, будто после краткого раздумья.

– Так она информирует меня в своём письме. Бал в следующую среду станет её прощальным приёмом.

Секунду Джервес хранил молчание, а затем промолвил:

– Вы уже сообщили Дензилу?

– Ещё нет.

– В таком случае лучше сделайте это, – и Джервес поднял глаза на небеса, теперь сиявшие красным огненным закатом. – Он хочет сделать ей предложение, знаете ли.

– Боже мой! – вскричал доктор резко. – Если он сделает предложение этой женщине…

– А почему бы и нет? – спросил Джервес. – Она разве меньше подходит для любви и брака, чем какая-либо другая представительница её пола?

– Её пола! – повторил доктор мрачно. – Её пола! Ради Бога, не говорите со мной! Оставьте меня в покое! Принцесса Зиска не похожа ни на одну живущую женщину – у неё нет ни капли женского чувства, а новость о том, что Дензил оказывается таким глупцом, чтобы думать о предложении ей своей руки… Ох, оставьте меня в покое, прошу вас! Дайте мне это пережить!

И, натянув свою шляпу глубоко на брови, он начал удаляться прочь в состоянии странного возбуждения, которое он, очевидно, едва ли мог преодолеть. Внезапно, однако, он повернулся и возвратился и со знанием дела похлопал Джервеса по груди.

– Вы подходящий мужчина для принцессы, – сказал он с ударением. – У вас есть безумие внутри, которое вы называете любовью к ней; вы самая подходящая партия для неё, а не этот бедный мальчик, Дензил Мюррей. У определённых мужчин и женщин души тянутся друг к другу – призыв отвечает на призыв, и если даже весь мир встанет между ними, то ничто не помешает столь бурным силам соединиться вместе. Следуйте за своей судьбой, монсеньор Джервес, но не разрушайте жизнь другого человека на своём пути. Следуйте за своей судьбой, выполните её, если вас призывает к тому долг, но в грядущем хаосе и безумии, ради Бога, оставьте свободу невинному!

Он проговорил это с необычайной торжественностью, и Джервес смотрел на него с крайним удивлением и замешательством, вовсе не понимая, что всё это значит. Но прежде чем он успел вставить хоть слово, доктор Дин уже ушёл.

Глава 11

Следующие два или три дня протекли без каких-либо интересных событий или происшествий, способных поколебать спокойствие и привлечь мимолётный интерес великосветских английских и европейских туристов, которые собрались в отеле «Джезире Палас». Беспокойные заигрывания Долли и Мюриэл Четвинд Лайл превратились в объект насмешек до неприличия; удивительно моложавые туалеты леди Фалкворд обеспечивали несколько ключевых тем, которые вечно порождали пошлые разговоры; и когда великий художник Арман Джервес сделал набросок её сиятельства, просто для развлечения придав ей вид шестнадцатилетней девицы, то его популярность не знала границ. Каждый жаждал заплатить ему за подобную работу, в особенности престарелые дамы, и он мог бы озолотиться, если бы только пожелал, по примеру членов английской академии искусств, посредством написания портретов уродливых ничтожеств, которые были готовы платить любые деньги за то, чтобы их преобразили до симпатичного уровня. Но он был слишком беспокоен и болен для того, чтобы всецело погрузиться в работу; горящие небеса Египта, живописные группы коренных жителей, видневшиеся на каждом углу, любопытные улочки древнего Каира – всё это нисколько не впечатляло его воображения, а когда он оставался один, то проводил целые часы, глядя на созданный им странный портрет принцессы Зиска, на котором лицо смерти, казалось, просвечивало сквозь маску жизни. Так что с чувством сильного облегчения встретил он долгожданный вечер «прощального приёма» принцессы, на который многие каирские туристы были приглашены ещё на прошлой неделе и о котором те люди, что вечно хотят быть «в курсе дела», даже если они блуждают в неведении, говорили, что он превзойдёт всё, когда-либо виденное в Каире.

Наконец эта ночь настала. Стояла чрезвычайно удушливая жара, но небо было ясное и чистое, а луна сияла эффектным светом над веселившимися группами людей, что собирались между девятью и десятью вечера, заполонив узкую улочку, на которой извилистые, подобные гробнице ворота резиденции принцессы Зиска превратились в самый примечательный объект. Леди Четвинд Лайл, неповторимая ужасным вкусом своего платья и обилием бриллиантов, глядела с надменным интересом на нубийца, кто приветствовал её и её дочерей усмешкой, соответствующей его отталкивающему облику, и прошуршала во внутренний двор в сопровождении мужа с таким видом, будто воображала, что её присутствие придавало необходимый налёт «хорошего вкуса» всему мероприятию. За ней следовала леди Фалкворд, невинно наряженная в белое и нёсшая букетик лилий на своём мило набелённом левом плечике, а также лорд Фалкворд, Дензил Мюррей и его сестра. Хелен тоже была в белом, но хотя ей было около двадцати, а леди Фалкворд – около шестидесяти, девушка несла отпечаток такой печали на своём лице и столько отчаяния в глазах, что выглядела она чуть ли не старше пожилой дамы. Джервес и доктор Дин прибыли вместе и сразу же оказались в сияющей, толкающейся толпе людей разных национальностей, выражавших значительное нетерпение, потому что их на несколько минут задержали в открытом дворе, где пара каменных крылатых львов оказалась единственным зрителем их нарядов.

– Исключительная непристойность! – возмущалась леди Фалкворд, шипя и фыркая, – Держать нас в ожидании на улице! Принцесса не имеет ни малейшего понятия о европейских манерах!

При этих словах окружающую сцену озарила внезапная вспышка света, и двадцать высоких слуг-египтян в белых одеждах и с красными тюрбанами, держа в руках горящие факелы и маршируя парами, пересекли двор и молчаливым, но величественным жестом пригласили всю компанию следовать за ними. И компания поспешно последовала, с той суматошностью и грубостью, что ныне свойственна «европейским манерам»; и затем, освободившись от плащей и лишних слоёв ткани, толпа остановилась, удивлённая и смущённая, в огромном холле, богато украшенном шёлком и драпировками золотой парчи, где между двумя бронзовыми сфинксами принцесса Зиска, шикарно одетая в дымчатый, бледно-розовый цвет, с бликами драгоценностей, мерцавших на её одеждах тут и там, ожидала встречи своих гостей. Подобно королеве стояла она; позади неё возвышалась гигантская пальма, и у ног её пол усыпали розы и лилии лотоса. По обеим сторонам от неё, сидя на полу, расположились молоденькие девушки, великолепно одетые и прикрытые вуалями до самых глаз по египетскому обычаю; и как только вылупившие глаза, взмокшие и порывистые путешественники из Англии и Америки оказались лицом к лицу с её удивительной красотой, то в первый момент они казались поражёнными и очарованными и едва ли могли собраться с духом для того, чтобы приблизиться и принять протянутую к ним в приветствии руку. Она, казалось, не замечала всеобщего смущения и приветствовала всех, кто подходил к ней, с лёгкой учтивостью и спокойствием, произнося несколько слов, которые любая вежливая хозяйка сочла бы уместным произнести перед своими сменяющимися гостями. И тогда заиграла музыка – музыка дикая и фантастическая, неведомая современному светскому уху и всё же странным образом знакомая Арману Джервесу, кто вздрогнул при первых же звуках и выглядел восторженным.

– Это не обычный оркестр, – прошептал доктор Дин ему на ухо, – все инструменты древние, а мелодия – первобытная.

Джервес промолчал в ответ, поскольку принцесса Зиска в тот момент приближалась к ним.

– Пройдёмте в Красный Зал, – сказала она. – Я прошу моих гостей продвигаться туда. Там у меня имеется древний барельеф на стене, который я бы хотела вам показать, а в особенности вам, доктор Дин! Раз уж вы столь искушённый знаток древностей. Я слышала, что вы идёте по следам Аракса?

– Так и есть, – ответил доктор Дин. – Вы меня весьма заинтересовали его историей.

– Он был великим человеком, – сказала принцесса, медленно направляя их при этом, не спеша и с осторожной деликатностью, через сомкнутые ряды теперь свободно болтавших и оживлённых гостей. – Гораздо более великим, чем любой из ваших современных героев. Но он совершил две ошибки – ошибки, которые часто преследуют крупных властителей, – жестокость и эгоизм. Он предал и убил единственную женщину, что когда-либо его любила, Зиска-Чаровницу.

– Убил её! – воскликнул доктор Дин. – Как?

– О, это лишь легенда! – и принцесса улыбнулась, устремив свои чёрные глаза с чарующей паволокой на Джервеса, который по какой-то необъяснимой причине почувствовал себя бредущим во сне по краю глубокой пропасти небытия, в которую он в скором времени должен был ввергнуться, чтобы окончательно погибнуть. – Все эти древние истории происходили так давно, что для ныне живущего поколения они превратились в мифы.

– Время не способно лишить моего интереса ни одно происшествие, – сказал доктор Дин. – Спустя века царствование королевы Виктории станет настолько же сомнительным, насколько и потентат короля Луда. Для мудрых исследователей мира не существует ни времени, ни расстояния. Вся история с самого начала – как удивительная цепь, в которой ни одно звено никогда на самом деле не выпадает и в которой каждая часть идеально подходит к другой, хотя тайну причины существования этой цепи мы не в силах разгадать. Так что я абсолютно уверен в том, что даже наш друг Аракс каким-то образом связан с настоящим, быть может, той же причиной, по которой он жил в прошлом.

– Как же вы докажете это предположение? – спросил Джервес с внезапным интересом.

– Как докажу? Вопрос в том, как вообще можно доказывать нечто, столь явное и фактически очевидное? Доктрина эволюции доказывает это. Всё, чем мы были когда-то, оставляет свою частичку в нас сегодняшних. Предположим, если угодно, что мы вначале были не более чем ракушками на морском берегу, – какие-то природные останки ракушек должны пребывать в нас и ныне. Ничто не потеряно, ничто не потрачено впустую – ни единая мысль. Я простираю свои теории очень далеко, – рассуждал доктор, внимательно глядя то на одного, то на другого своего молчаливого слушателя, пока они шагали рядом с ним через длинный коридор в направлении Красного Зала, который виднелся, ярко освещённый и заполненный людьми. – Действительно очень далеко, особенно в отношении любовных вопросов. Я утверждаю, что если встреча души одного мужчины и одной женщины предопределена – слияние этих двух душ предначертано, – то все силы вселенной не смогут этому помешать; ай, даже в том случае, если бы по каким-то семейным причинам или общественным обстоятельствам они сами отказывались осуществить свою судьбу, то всё равно, несмотря ни на что, это случилось бы. Поскольку, заметьте себе, в некотором роде они уже прежде соединились! Через пламя, разлитое в воздухе, или скрученные листья на деревьях, или цветы в поле они чувствовали сладость и единение друг с другом в прошлых жизнях, и жажда этой сладости и единения никогда их не покинет, никогда! Не раньше, чем погибнет вся наша вселенная! Это страшная вещь, – продолжал доктор Дин, понизив голос, – любовная страсть. В одних случаях это проклятие; в других – божество и бесценное благословение. Конец зависит всецело от характеров людей, одержимых этой страстью. Когда она разгорается, вздымается и горит до самых небес ровным пламенем вечно сияющей чистоты и веры, тогда она превращает супружество в совершенное единство на земле, в сладчайшее и самое благословенное партнёрство; но когда страсть – это лишь огненный порыв, яркий и яростный, словно внезапно вырвавшийся жар вулкана, тогда она иссушает всё, к чему прикасается, – веру, честь, истину, – и умирает в пепле печали, который не оставляет ни единой искры, чтобы согреть или вдохновить высшие человеческие чувства. Лучше смерть, чем такая любовь, поскольку она творит на земле несчастья; однако кто может сказать, какие ужасы она ещё сотворит впоследствии!

Принцесса устремила на него странный, сверкающий взгляд тёмных глаз.

– Вы правы, – сказала она, – это именно то «впоследствии», о котором мужчины никогда не задумываются. Я рада, что вы наконец признаёте истинность жизни после смерти.

– Я вынужден признавать её, – ответил доктор Дин, – поскольку я знаю, что она существует.

Джервес смотрел на него с улыбкой, в которой таилось некое презрение.

– Вы сильно отстали от века, доктор, – легкомысленно заметил он.

– Действительно я сильно отстал, – спокойно согласился доктор Дин. – Этот век мчится вперёд слишком быстро для меня и не оставляет времени на раздумья по пути. Я останавливаюсь; я оставляю себе дыхательное пространство для того, чтобы думать; жизнь без размышления – безумие, а я не желаю становиться частью безумного века.

В этот момент они вошли в Красный Зал – величественную комнату, которая была тщательно декорирована по образцу древнейшего египетского архитектурного стиля. Середина обширной залы оставалась свободной от мебели, так что гости принцессы Зиска прогуливались туда и обратно и из стороны в сторону без всякой толчеи и неудобств и объединялись по углам для разговоров; хотя, если им хотелось, они могли присесть на низкие диваны или богато отделанные скамьи, стоявшие вдоль стен и скрывавшиеся в тенях высоких пальм и экзотических цветов. Музыка была слышна здесь даже лучше, чем в том зале, где гостей встречали впервые; и когда принцесса двинулась к сиденью под бледно-зелёным папоротником и пригласила двоих своих собеседников следовать за ней, то звуки дикой, печальной и тревожной мелодии задрожали в воздухе на каком-то скорбном, пульсирующем тоне, как соловей поёт, когда душа его обременена любовью. Страстная дрожь, что терзает горло птицы в брачный период, казалось, сотрясала невидимые инструменты, которые теперь извлекали странный мотив, и Джервес, мечтательно прислушиваясь, ощутил неясное сокращение и боль в сердце и чувство удушья в горле вместе с жадным желанием сжать в объятиях таинственную Зиска вместе с её тёмными призрачными глазами и лёгким, но в то же время чувственным телом, – и прижать её к груди и сокрушить её там, шепча:

– Моя! Моя! Во имя всех богов прошлого и настоящего, моя! Кто посмеет вырвать её у меня, кто оспорит моё право любить – уничтожить – убить её, если захочу? Она моя!

– Барельеф, о котором я говорила, находится как раз над нами, – сказала принцесса, обращаясь к доктору, – соблаговолите его изучить? Слуга подаст вам свечу, чтобы лучше рассмотреть дизайн. Ах, мистер Мюррей! – и она улыбнулась, приветствуя Дензила, который как раз подходил. – Вы как раз вовремя, чтобы высказать своё мнение. Я хочу, чтобы доктор Дин рассмотрел вот этот самый древний резной камень, что висит на стене прямо над нами, он послужит ему ключом к разгадке всей истории Аракса.

– В самом деле! – пробормотал Дензил, несколько отрешённо.

Принцесса вгляделась в его задумчивое лицо и рассмеялась.

– Вы, как я знаю, не интересуетесь древней историей, – продолжила она. – Прошлое вас не привлекает.

– Нет. С меня довольно и настоящего, – ответил он со смешанной надеждой и страстью во взгляде.

Она улыбнулась и, подав знак одному из прислужников-египтян, приказала ему подать свет. Он выполнил приказ и медленно провёл свечой сверху вниз и справа налево перед гигантским произведением древнего искусства, которое занимало не менее половины стены, пока доктор Дин стоял рядом с очками на носу, пристально изучая резьбу. Ещё несколько человек, привлечённых происходящим, также остановились, чтобы посмотреть, и принцесса взяла на себя смелость объяснить значение изображения.

– Это изображение относится к периоду короля Аменхотепа или Аменофиса III Восемнадцатой династии. Оно представляет нам возвращение воина Аракса, любимого слуги короля, после некой блистательной победы. Видите, вон там триумфальная колесница, которой он правит, её тянут крылатые кони, и позади него стоят божества солнца – Ра, Сикэр, Тму и Осирис. Предполагалось, что он торжественно подъедет ко дворцу; ворота распахнуты для него и навстречу ему выходит главная фаворитка гарема, прославленная танцовщица того времени, Зиска-Чаровница.

– Кого он впоследствии и убил, как вы говорите? – спросил доктор Дин задумчиво.

– Да. Он убил её лишь потому, что она любила его слишком сильно и стояла на пути его амбиций. В его поведении не было ничего удивительного, даже с точки зрения современности. Мужчина всегда убивает – нравственно, если не физически, – ту женщину, которая полюбит его слишком сильно.

– Вы и вправду так думаете? – спросил Дензил Мюррей тихим голосом.

– Я не только вправду так думаю, я вправду это знаю! – ответила она, и глаза её сверкнули презрением. – Конечно же, я говорю сейчас о сильных мужчинах, обладающих непоколебимой страстью; только они и представляют собой единственный тип мужчин, которому поклоняются женщины. Конечно, слабый, добродушный мужчина не таков; он скорее всего ни за что на свете не причинил бы вреда женщине и даже не подал бы ей ни единого повода для расстройства, если только мог его избежать, но мужчина такого типа никогда не станет ни искусником, ни магистром любви. Аракс, вероятно, принадлежал к обоим типам. Несомненно, он считал, что обладал незыблемым правом уничтожить то, от чего устал; он раздумывал не дольше, чем сегодняшние мужчины его типа, о том, что отнятие жизни требует того же взамен, и если не в этом мире, то в следующем.

Группа людей рядом с ней хранила молчание, глядя со странной зачарованностью на огромные, давно вырезанные фигуры над ними, когда внезапно доктор Дин, выхватив свечу из рук египтянина, приблизил пламя к самому лицу воина в триумфальной колеснице и медленно проговорил:

– Вы не замечаете странного совпадения, принцесса, между этим Араксом и нашим присутствующим здесь другом? Монсеньор Арман Джервес, вы не могли бы подойти к нам поближе? Да, вот так, поверните голову немного – вот так! Да! Теперь посмотрите на черты лица Аракса, вырезанные на этом барельефе тысячи лет назад, и сравните с лицом нашего славного друга, величайшего французского художника современности. Неужели один я замечаю явное сходство контуров и выражения лица?

Принцесса не ответила. Улыбка пересекла её губы, но ни единого слова не слетело с них. Несколько человек, однако, с жадностью потянулись вперёд, чтобы поглядеть и прокомментировать, было ли в этом действительное сходство. Те же прямые, яростные брови, та же гордая, упрямая линия рта, те же миндалевидные глаза, как казалось, были копией древнего антаблемента и в точности повторяли черты Джервеса. Даже Дензил Мюррей, поглощённый собственными размышлениями, был поражён этим совпадением.

– Это и вправду невероятно! – сказал он. – Если нарядить Джервеса в характерный для древнего египтянина костюм, то портрет Аракса сошёл бы за его изображение.

Сам Джервес молчал. Какая-то загадочная эмоция вынуждала его стоять молча, и он только чувствовал смутное раздражение, которое охватывало его без какой-либо адекватной причины. Доктор Дин тем временем продолжал своё исследование со свечой в руке и вдруг, повернувшись к собравшейся группе зрителей, произнёс:

– Я только что заметил ещё одну исключительную вещь. Лицо женщины здесь – танцовщицы и фаворитки – это лицо нашей очаровательной хозяйки, принцессы Зиска!

Возгласы удивления приветствовали это сообщение, и все вытянули шеи, чтобы посмотреть. И тогда заговорила принцесса, медленно и неторопливо.

– Да, – проговорила она, – я надеялась на то, что вы и это заметите. Я и сама видела, насколько сильно похожа на знаменитую Зиска-Чаровницу, вот почему я и нарядилась в неё на костюмированном балу тогда. Мне представлялось это прекрасной идеей, поскольку хотелось одеться в древнем силе и, как вы знаете, я ношу часть её имени.

Доктор Дин пристально посмотрел на неё, и несколько мрачная усмешка тронула его губы.

– Лучшего вы и придумать не могли, – констатировал он. – Вы и танцовщица Аракса могли бы быть сёстрами близнецами.

Он опустил свечу так, чтобы свет лучше обозначил её лицо и, как только очертания её головы, шеи и груди предстали в полном великолепии, Джервес, глядя на неё, вновь ощутил укол этого неожиданного чувства дежавю, которое до этого уже охватывало его, и он понял, что во всём мире не знал ближе, чем Зиска, ни единую женщину. Он знал её! Ах! Как мог он не знать? Каждый изгиб этой стройной фигуры отзывался в нём живым воспоминанием о чём-то, когда-то принадлежавшем ему и любимом, и он на секунду прижал ладони к лицу, чтобы не видеть всего её грациозного, исключительного великолепия, которое лишало его самообладания и искушало свыше мужской выносливости смертного.

– Вам нехорошо, монсеньор Джервес? – сказал доктор Дин, пристально глядя на него и возвращая свечу обратно в руки египтянина. – Портреты на древнем барельефе, быть может, оказали на вас неблаготворное влияние? На самом деле нет никакой особенной важности в подобном совпадении.

– Никакой важности – наверное, но несомненно в этом есть нечто исключительное, – прервал его Дензил Мюррей, – особенно в схожести между принцессой и девушкой танцовщицей из древности – они положительно точь-в-точь похожи друг на друга.

Принцесса рассмеялась.

– Ну не забавно ли это? – сказала она, выхватив свечу из рук слуги, она легко вспрыгнула на скамьи около стены и прислонила свою прекрасную голову к фреске, так что её профиль оказался как раз напротив лица Зиска-Чаровницы. – Мы, как сказал доктор Дин, близнецы!

Несколько гостей теперь собрались вместе именно в этой части залы, и все они смотрели на неё, пока она стояла вот так, в молчаливом и каком-то суеверном удивлении. Очаровательная танцовщица, прославленная в прошлые века, и прекрасная живая обольстительница настоящего были отражением друг друга, и их сходство было настолько поразительным, что доходило почти до странности. Прекрасная Зиска, однако, не оставила своим зрителям много времени для размышлений или удивлений по поводу этого факта, поскольку скоро она спустилась со своего постамента и, загасив свечу, беспечно проговорила:

– Как заметил доктор Дин, действительно всё это сущая безделица. Века назад, во времена Аракса, розы тоже, должно быть, цвели; и кто может утверждать, что роза из современного сада не обладает таким же точно размером, ароматом и цветом, что и те, которые сам Аракс срывал у ворот своего дворца? Так что если цветы сохраняют своё подобие, пронося его через века, то почему бы не сделать этого мужчинам и женщинам?

– Прекрасный аргумент, принцесса, – сказал доктор. – Я с вами вполне согласен. Природа склонна к повторению своих лучших произведений, иначе она позабыла бы искусство их создания.

Между гостями в это время назревало всеобщее оживление, то самое особенное оживление, что означает раздражение и беспокойство и подразумевает, что или пришло время немедленно подавать ужин, или рассеянное внимание аудитории жаждет новых развлечений. Принцесса, повернувшись к Джервесу, с улыбкой произнесла:

– Кстати о танцовщице Аракса и об искусстве танца вообще, я сейчас собираюсь показать всей компании настоящий древний танец из Фив. Прошу вас извинить меня на минуту, мне необходимо подготовиться и убедиться, что в комнате достаточно пространства. Я в скором времени к вам вернусь.

Она ускользнула от них со своей обычной грацией, и через несколько минут весёлые толпы начали отступать назад к стенам и в целом рассеиваться, превращаясь в ожидающие группы тут и там, а египетские слуги, которые сновали туда и обратно, явно извещали гостей о грядущем представлении.

– А я, пожалуй, постою здесь, – сказал доктор Дин, – под этим замечательным каменным изразцом, изображающим ваш прототип – воина Аракса, монсеньор Джервес. Вы выглядите очень рассеянным. Я спрашивал вас, не плохо ли вам, но так и не дождался ответа.

– Со мной всё прекрасно, – ответил Джервес с долей раздражения. – Жара совсем измучила меня вот и всё. Я не придаю никакого значения этому каменному образу. Любой может вообразить себе сходство там, где его вовсе нет.

– Верно! – и доктор Дин улыбнулся про себя и больше ничего не прибавил. Как раз в тот момент дикий музыкальный порыв вдруг пронёсся по всему залу, и он повернулся, живо предвкушая грядущее зрелище.

Середина залы была теперь полностью свободной, и тогда, двигаясь с молчаливой грацией лебедей на тихой воде, выплыли четыре девушки, плотно закутанные, держа в руках причудливого вида арфы и лютни. За ними последовал нубийский слуга и раскатал на полу расшитый золотом ковёр, на котором все они уселись и тронули струны своих инструментов, негромко и мечтательно наигрывая музыку, в которой не было ничего мелодичного и которая всё же смутно передавала страстный мотив. Это бренчание продолжалось ещё какое-то время, когда вдруг из бокового входа в зал, из далёкой темноты, ворвалось яркое, казалось, крылатое существо; женщина, одетая в сверкающие одежды из золота и полностью закутанная в дымчатые складки белого, которая, воздев свои руки, сверкавшие драгоценными браслетами, над головой, замерла, вытянувшись на кончиках пальцев на мгновение, словно готовясь взлететь. Её босые ступни, белые и рельефные, блестели бриллиантовыми браслетами; её юбки во время движения отражали трепещущие блики белого и розового, словно листья майских цветов, колеблемые тёплым бризом; музыка становилась всё громче и яростнее, и медный лязг невидимых тарелок готовил её, как казалось, к полёту. Она неспешно начала свой танец, таинственно перетекая из стороны в сторону, а то вдруг разворачивалась с поднятыми руками, словно прислушиваясь к какому-то любовному слову, которое должно было отозвать её или бросить вперёд; затем, вновь изогнувшись, она будто лениво поплыла, как существо, что танцует во сне, не сознавая собственных действий. Опять грохнули медные тарелки, и тогда диким прекрасным движением, словно прыжок затравленного оленя с вершины холма, танцовщица метнулась вперёд, развернулась, сделала пируэт и бросилась бежать по кругу с удивительной и неповторимой ловкостью, будто она сама превратилась в яркий круг золота, вращавшийся в чистом эфире. Нестройные аплодисменты взорвались со всех сторон залы; гости проталкивались вперёд, глядя и почти не дыша от удивления. Доктор Дин почувствовал величайшее волнение, невольно хлопая в ладоши; и Джервес, в чьём теле дрожал каждый нерв, сделал вперёд пару шагов, чувствуя, что должен остановить это её яркое, дикое, бессмысленное вращение, или же умереть от голода любви, который пожирал его душу. Дензил Мюррей посмотрел на него и, чуть погодя, отступил и исчез. Вдруг стремительным движением танцовщица распустила своё золотое платье и дымчатую вуаль и, отбросив их в сторону как палую листву, она остановилась во всём своём откровении – удивительное, сверкающее, светящееся видение в серебристо-белом, – не кто иная как принцесса Зиска!

Крики зазвучали эхом со всех сторон зала:

– Зиска! Зиска!

И при звуках этого имени леди Четвинд Лайл поднялась во всём своём величии со стула, который до этого занимала, и тоном, исполненным благородного негодования, проговорила леди Фалкворд:

– Я же говорила вам, что принцесса – непристойная особа! Теперь мы получили подтверждение моей правоты! Подумать только, что я могла бы привести сюда Долли и Мюриэл! Идёмте, сер Четвинд, давайте немедленно покинем это место!

И благородный сер Четвинд, завидуя исключительной красоте тела принцессы Зиска, поскольку она ещё продолжала свой танец в белоснежных одеждах, её прелестное лицо было освещено весельем по поводу этого сюрприза, который она устроила своим гостям, – изо всех сил пытался выглядеть святошей и потерпел сокрушительное поражение в этой попытке, когда ответил:

– Конечно! Конечно, дорогая! Невероятно непристойно… просто потрясающе!

Леди Фалкворд невинным тоном отвечала:

– Правда? Вам так кажется? О дорогой мой! Я считаю это непристойным – и так и есть, вы знаете; но это просто ошеломляюще и ни на что не похоже!

И, пока Четвинд Лайлы, болтая таким образом, двигались к выходу в облаке возмущённого приличия, преследуемые другими, кто также почитал за добродетель претворяться шокированными всем происходящим, Джервес, обескураженный, задыхающийся и раздираемый такими противоречивыми страстями, которых он никогда не смог бы выразить, находился в состоянии скорее безумия, чем вменяемости.

– Боже мой! – бормотал он между вздохами. – Это – это и есть любовь! Это начало конца жизни! Обладать ею, держать её в моих объятиях – сердце к сердцу, губы к губам… вот что имели в виду все силы Вселенной, когда они сотворили мужчину!

И он глядел напряжённым, страстным взглядом на движения принцессы Зиска, как они всё замедлялись, пока она, казалось, просто не поплыла пеной на волнах, а затем… из какого-то невидимого угла комнаты богатый, дрожащий голос начал петь:

«Вперёд, к бесстрастному миру Лилии лотоса!

Плывёт он в недремлющей мечте по прохладным водам,

С развёрнутыми лепестками

В чарующий мир,

Зная цену печали и неутомимой боли,

Что сжигает и мучит человеческий разум;

Вперёд, к бесстрастному миру Лилии лотоса!

Вперёд, к чистому ледяному сердцу Лилии лотоса!

Обнажённый пред луною в тёмных и холодных водах.

Звезда над ним —

Его единственная любовь,

И лишь единый краткий вздох его нежного дыхания

Есть всё, что он узнал о Смерти;

Вперёд, к чистому ледяному сердцу Лилии лотоса!»

И как только звук умер на вздохе вместе со словами, танец принцессы Зиска замер тоже. Гром аплодисментов разразился со всех сторон, и в самом центре него возник внезапный переполох и оживление, и доктор Дин показался склонившимся над чьей-то распростёртой фигурой. Великий французский художник Арман Джервес внезапно лишился чувств.

Глава 12

Неясное, но всеобъемлющее чувство суеверной тревоги и неловкости довлело над отелем «Джезире Палас» на следующий день после приёма у принцессы Зиска. Что-то произошло, и никто толком не знал что. Приличия были попраны, но никто не знал в чём именно. Конечно, хозяйке бала и принцессе не пристало прыгать и плясать, подобно дикой вакханке, перед толпой приглашённых гостей, и всё-таки, как доктор Дин мягко заметил:

– В чём проблема? В Лондоне благородные и воспитанные дамы занимались танцами, и никто не посмел бы бросить ни единого слова в адрес их репутации; отчего же и в Каире даме не увлечься фивийским танцем, за что клеймить её непристойной?

В самом деле, за что? Не было причины ни для обид, ни для удивлений; и всё же большинство чувствовали себя обиженными и удивлёнными, скандал разгорался, и сплетники распустили свои ядовитые языки, распространяя злые сообщения, направленные против имени и славы принцессы Зиска, так что в итоге Дензил Мюррей, взбешённый и разъярённый, обрушился на свою сестру в её комнате и поклялся, что женится на принцессе, если даже ему придётся ради этого умереть.

– Они ругают её там, внизу, эти животные! – горячился он. – Они клеймят её всеми страшными именами! Но я спасу её – она станет моей женой! Если она примет меня, то я женюсь на ней завтра же!

Хлене смотрела на него в молчаливом отчаянии.

– О Дензил! – она замялась, а потом больше ничего не прибавила, потому что слёзы застилали её глаза.

– О да, конечно, я знаю, о чём ты! – продолжал он, беспокойно шагая туда-сюда по комнате. – Ты, как и все остальные, считаешь её авантюристкой. А я считаю её самой чистой и благороднейшей из женщин! Вот в чём разница. Я говорил с ней прошлой ночью и сказал, что люблю её.

– Правда? – и Хелен смотрела на него мокрыми, печальными глазами. – А она…

– Она попросила меня молчать. Сказала, чтобы я не говорил – не теперь; она обещала дать мне ответ, когда все мы будем в отеле «Мена Хаус».

– Так ты собираешься пойти на вечеринку туда? – слабым голосом вопрошала Хелен.

– Конечно собираюсь! И ты тоже, надеюсь.

– Нет, Дензил, я не смогу. Не проси меня. Я останусь здесь с леди Фалкворд. Она не пойдёт, так же как и Четвинд Лайлы. С ними мне будет лучше. Я предпочла бы не ходить в «Мена Хаус», я бы не вынесла…

Её голос изменил ей, и она горько разрыдалась.

Дензил стоял прямо и смотрел на неё с каким-то молчаливым стыдом и упрёком.

– Хорошенькая ты сестричка! – заметил он. – Как только ты видишь меня, влюблённым до безумия в женщину – в совершенную, прекрасную, очаровательную женщину, – ты сразу же встаёшь на моём пути и изображаешь, что этот мой брак станет для тебя несчастьем. Ты же не ждёшь, что я на всю жизнь останусь одиноким, правда?

– Нет, Дензил, – всхлипывала Хелен, – но я питала надежду видеть тебя женатым на какой-нибудь милой девушке из наших мест, которая стала бы тебе настоящей опорой, которая стала бы мне сестрой, которая… О, не слушай меня! Будь счастлив по-своему, мой дорогой брат. Я не имею права вмешиваться. Я только скажу, что если принцесса Зиска примет твоё предложение, то я со своей стороны сделаю всё, чтобы полюбить её ради тебя.

– Что ж, это уже хоть что-то, – проговорил Дензил с видом облегчения. – Не плачь, Хелен, меня это мучит. А что касается «милой девушки», которую ты мне прочила в невесты, позволь мне сказать, что «милые девушки» становятся необыкновенной редкостью в Великобритании. А что касается велосипедисток и всяких там девчонок-сорванцов с огромными ладонями и длинными ногами, то, признаюсь, что я на них даже не посмотрю. Мне нравятся женственные женщины, изящные женщины, очаровательные, прелестные – и принцесса как раз воплощает в себе все эти качества и даже больше. Несомненно, ты тоже считаешь её красивой?

– Конечно, очень красивой! – вздыхала бедная Хелен. – Даже слишком красивой!

– Ерунда! Как может женщина быть слишком красивой? Мне жаль, что ты не идёшь со мной в «Мена Хаус». Для тебя это стало бы хорошей сменой места, да и Джервес будет там.

– Ему сегодня лучше? – застенчиво поинтересовалась Хелен.

– О, думаю, он уже вполне оправился. Прошлой ночью то ли жара, то ли интенсивный аромат цветов вызвал этот обморок у него. Он всё ещё не пережил акклиматизацию, знаешь ли. И он говорит, что танец принцессы вскружил ему голову.

– Я этому не удивлена, – пробормотала Хелен.

– Это было чудесно, просто прекрасно! – сказал Дензил мечтательно. – Ни на что не похоже и даже представить себе такое невозможно!

– Будь она твоей женой, тебя бы не беспокоили её танцы перед толпой? – спросила Хелен дрожа.

Дензил резко обернулся к ней, вскипев гневом.

– Как это похоже на женщин! Выдвигать грязные обвинения – молча осуждать! Будь она моей женой, она бы не стала делать ничего неподобающего её положению.

– Так значит, ты всё же считаешь это несколько неподобающим? – настаивала Хелен.

– Нет, не считаю! – резко ответил Дензил. – Независимой женщине многое позволительно из того, что замужней даме заказано. Брак подразумевает многие обязанности и ответственность, которые осознаёшь не сразу, а по мере их появления.

Он яростно повернулся на пятках и вышел из комнаты, а Хелен, уронив лицо в ладони, плакала долго и безутешно. Эта странная египтянка обратила сердце её брата к себе и украла её почти уже названного любимого. Так что неудивительно, что слёзы её безудержно катились из глаз, изливаясь из двойной раны; поскольку Хелен, хоть и обладала спокойствием и сдержанностью, но от природы была способна на прекрасные чувства и берегла в душе неизведанные глубины страстей; и то судьбоносное влечение, что она испытывала к Арману Джервесу, было намного мощнее, чем она сама могла предположить. И теперь, когда он открыто признался ей в безумном увлечении другой женщиной, то ей казалось, что земля разверзлась у неё под ногами и не оставила ей ничего иного, кроме могилы, в которую предстояло упасть. Жизнь – пустая, бледная и лишённая любви и нежности, открывалась перед её внутренним воображением; она видела себя бредущей по пути монотонного труда и обязанностей до тех пор, пока волосы её не окрасит седина, а лицо не похудеет и не сморщится, и никогда уже не вспыхнет прекрасная, яркая, романтическая страсть, которая на краткий миг преобразила её жизнь мечтами, что были сладостнее реальности.

Несчастная Хелен! Мало было удивительного в том, что она рыдала, как рыдают все женщины, когда их сердца разбиты. А сердце разбить так просто – порой достаточно одного слова. Но исчезновение крылатого бога любви из души – это даже страшнее, чем разбитое сердце, это окончательная и неисправимая потеря, полнейший и всеобъемлющий крах, из которого больше ничего доброго невозможно уже создать. В наши дни мы вовсю стараемся поставить на место несговорчивого Эроса позолоченного, насмешливого идола Мамоны, которого пытаемся представить важнее любого сребролукого бога, что когда-либо нисходил с небес на радужной колеснице, чтобы петь райские песни смертным; но это уродливая замена – отвратительный идол во всей своей красе; и целование его золотых колен, а также поклонение ему даёт нам взамен немного утешения в часы сильных искушений или горестей. Мы сделали ошибку – мы, с нашим прогрессивным веком, – мы изгнали древнюю сладостность, победы и прелести жизни, а взамен получили пар и электричество. Однако сердце века взывает к счастью – никакие наши новые мысли его не удовлетворяют, ничто не умиротворяет его беспокойного томления; и кажется этому великому сердцу человеческой жизни, что оно утратило больше, чем приобрело, а отсюда – не прекращающаяся, не стихающая боль нашего времени и вечное стремление к чему-то такому, чего Наука не способна дать, – к чему-то смутному, прекрасному, неопределённому и при этом столь сладостному для каждого фибра нашей души; и самое близкое чувство к этому божественному утешению – это то, что мы в самые лучшие и возвышенные моменты определяем как Любовь. И Любовь оказалась потерянной для Хелен Мюррей, отборная жемчужина упала в широкий залив Небытия, и теперь все силы Природы не смогли бы вернуть ей эту бесценную драгоценность.

И пока она всхлипывала про себя в одиночестве, а её брат Дензил бродил вокруг в садах отеля, лелея в себе надежды заполучить очаровательную Зиска в жёны, Арман Джервес, заперевшись в своей комнате под предлогом лёгкого недомогания, вспоминал те чувства, что охватили его прошлой ночью, и пытался разобраться в них. Некоторые люди рождаются самоаналитиками и способны препарировать собственные чувства неким особенным видом мысленной хирургии, которая в итоге приводит их к тому, что они вырезают всю нежность, будто это рак, всю любовь – будто болезнь, и романтические устремления – просто как вредоносные наросты, препятствующие интересам корысти, однако Джервес таковым не был. Внешне он проявлял более или менее уравновешенное и беспечное поведение современного французского циника, но внутри этот человек был бушующим пламенем яростных страстей, которые порой оказывались слишком сильными, чтобы сдержать их в груди. В настоящий момент он был готов пожертвовать всем, даже собственной жизнью, чтобы овладеть той женщиной, которую жаждал, и он даже не пытался противостоять буре желаний, гнавших его с непреодолимой силой в том направлении, которого он по некой странной и одновременно необъяснимой причине боялся. Да, некое притуплённое чувство ужаса притаилось позади всех этих диких страстей, которые переполняли его душу, – неотступная, смутная мысль о том, что эта нежданная любовь, с её горящим пламенем и пьянящим бредом, была как яркий красный закат солнца, который нередко предвещает штормовую ночь, разрушения и смерть. И несмотря на то что он испытывал это предчувствие, словно ползущий холодок в крови, оно не могло заставить его отступить или хоть на секунду внушить ему мысль, что, вероятно, лучше было бы не поддаваться более этому отчаянному безумию любви, которое его поразило.

Лишь однажды он подумал: «Что если я уеду из Египта прямо сейчас – немедленно – и больше её не увижу?» И затем презрительно рассмеялся над нелепостью этого предположения. «Уехать из Египта! – пробормотал он. – Я мог бы с тем же успехом исчезнуть из этого мира! Она бы притянула меня назад этим своим сладостным, диким взглядом; она бы достала меня в самых отдалённых уголках земли и заставила бы пасть к её ногам в агонии любви. Бог мой! Я не стану мешать ей делать со мною всё что угодно, потому что чувствую, что она держит мою жизнь в своих руках!»

Негромко высказав эти слова вслух, он подскочил с кресла и миг стоял потерянный в своих хмурых мыслях.

– Моя жизнь в её руках! – повторил он задумчиво. – Да, к этому всё пришло. – Тяжёлый вздох вырвался из его груди. – Моя жизнь, моё искусство, моя работа, моё имя! Все эти вещи, которыми я так гордился, и она может попирать их своими ногами и превращать меня всего лишь в мужчину, жаждущего женской любви! Что за безумный мир! Какая странная Сила должна была его сотворить! Сила, которую некоторые называют Богом, а другие дьяволом! Странная, слепая, жестокая Сила! Потому что она заставляет нас стремиться только к падению: она даёт человеку иллюзию амбиций и блестящих успехов только для того, чтобы швырнуть его, как бездумную куклу, на грудь женщины, и приказывает ему искать там, и только там, удивительную сладость, в сравнении с которой всё остальное существование делается несчастным и скучным. Что ж, моя жизнь! Что она такое? Простая песчинка в море; так пусть же делает со мной что хочет. Боже! Как сильно ощутил я её влияние прошлой ночью – прошлой ночью, когда гибкая фигура, плывущая в танце, напомнила мне…

Он замолчал, убоявшись того направления, которое принимали его мысли.

«О чём? Попытаюсь объяснить себе то, что не смог объяснить прошлой ночью. Она – Зиска, – как мне казалось, принадлежала мне – мне от рельефных ступней и до тёмных волос, и танцевала она для меня одного. Казалось, что бриллианты, надетые на её круглые ручки и стройные лодыжки, все были моими любовными подарками – каждый кружочек золота, каждая звезда сверкающего камня на её теле символизировали некую нашу общую тайную радость – радость, настолько острую, что она почти причиняла боль. И во время танца мне казалось, что я стоял в пустынном зале сказочного дворца, где открытые колоннады распахивали широкие просветы горящей пустыни и глубокого синего неба. Мне слышался отдалённый барабанный бой, и недалеко я увидел Сфинкса – творение не древнее, но недавнее, что покоился на огромном пьедестале и охранял скульптурные ворота какого-то великого храма, в котором хранились, как мне тогда показалось, все сокровища мира. Я мог бы написать картину всего увиденного! То было лишь мимолётное впечатление, навеянное танцем, который вскружил мне голову. А та песня о Лилии лотоса! Она была странной, очень странной, поскольку мне показалось, что я раньше часто её слышал, и я видел себя в смутном видении принцем, воином, почти королём и намного более знаменитым в том мире, чем теперь!»

Он рассеянно оглянулся вокруг с каким-то нервным ужасом, и взгляд его остановился на секунду на мольберте, где стоял написанный им портрет принцессы, скрытый тёмной тканью от любопытных глаз.

– Ба! – вскричал он наконец и вымученно рассмеялся. – Что за дурацкие фантазии меня мучают! Это всё тёмные разговорчики этой так называемой учёной задницы, доктора Дина, с его смехотворными теориями о жизни и смерти. Мне теперь осталось только вообразить себя его причудой – Араксом! Этого не будет. Надо всё спокойно обдумать. Я люблю эту женщину – люблю до совершенного безумия. Это не лучший сорт любви, быть может, но зато единственный, на который я способен, и, как обстоят дела, она полностью владеет ситуацией. Что дальше? Завтра мы едем к пирамидам и встретим её у «Мена Хаус», я и этот бедняга Дензил. Он попытает своё счастье – я своё. Если он победит, то я несомненно убью его, даже несмотря на то, что он брат Хелен. Ни один мужчина, который вырвет Зиска из моих объятий, не сделает больше ни единого вздоха. Если побеждаю я, то есть вероятность, что он убьёт меня, и я должен проявить уважение к этой попытке. Но вначале я собираюсь утолить свой любовный пыл; Зиска станет моей – моей во всех смыслах обладания, – перед тем как я умру. Да, так оно и будет. А потом Дензилу будет уже всё равно, ибо человек не может умереть дважды.

Он сдёрнул ткань с мольберта и устремил взгляд на странную картину принцессы, которая казалась почти что живой с этим наполовину наблюдательным, наполовину насмешливым выражением лица.

– На этом холсте одновременно присутствует и жизни и смерть, – сказал он, – и мёртвый образ, кажется, привлекает меня даже больше, чем живой. На обоих одна и та же жестокая улыбка, на обоих один и тот же неотразимый магнетизм в глазах. Странно только, что я как будто знаю мёртвое лицо даже лучше, чем живое, этот мучительный взгляд кажется каким-то назойливым воспоминанием – ужасным, призрачным…

Он с нетерпением снова накинул ткань на мольберт и попытался посмеяться над своим болезненным воображением.

– Знаю я, кому обязан всем этим глупостям, – сказал он. – Этому смехотворному наполовину свихнувшемуся коротышке, чудаку доктору Дину. Он тоже собирается в «Мена Хаус». Что ж, он станет там свидетелем комедии или трагедии, и только Небо знает, чем всё закончится!

И чтобы отвлечься от подобных навязчивых мыслей, он взял в руки одну из последних французских мыльных опер и начал читать. Кто-то в не слишком отдалённой комнате напевал французскую песню – мужчина с богатым баритоном, – и бессознательно Джервес уловил слова, когда они зазвучали ясно и громко в тихом, жарком воздухе:

«О ты, кого я обожаю!

Во сне ли ты, кого я так люблю?

И твою душу призываю,

Не чувствуешь ли угрызений ты?

Пойдем со мною, коли любишь,

Жить в этих пустошах вдвоём

Мы будем только для себя

О всей вселенной позабыв!»

И что-то похожее на дымку слёз затуманило его глаза, когда он повторил наполовину механически и мечтательно:

«О ты, кого я обожаю!

Во сне ли ты, кого я так люблю?»

Глава 13

Ради тех не путешествующих англичан, кто ещё не успел разбить бутылку из-под содовой о Сфинкса, или съесть сэндвичи в честь бессмертной памяти Хеопса, быть может, есть необходимость пояснить, что отель «Мена Хаус» – это длинное, запутанное, многокомнатное здание, расположенное в пяти минутах ходьбы от Великих Пирамид, а также счастливый обладатель поля для гольфа и мраморного бассейна. Такая вездесущая неприятность, как фотограф-любитель, мог бы воспользоваться в ней тёмной комнатой для проявки своих более или менее приличных слайдов; там имелся даже свой постоянный священник для склонных к набожности гостей. Со священником и тёмной комнатой чего же ещё желать ненасытной душе современного туриста? Одни номера в отеле «Мена Хаус» были маленькие и душные, другие – огромные и обставленные со вкусом; принцесса Зиска занимала один из лучших «сьютов», обосновавшись в нём со всей подобающей роскошью. Она уехала из Каира внезапно и без видимых приготовлений на следующее утро после приёма, на котором поразила гостей своим танцем, и она даже не удосужилась заглянуть в «Джезире Палас» и попрощаться с кем-либо из его постояльцев. Быть может, она понимала, что её несколько развязное поведение испугало нескольких почтенных ханжей; и, вероятно, она сочла, что переезд в отель на расстоянии всего лишь часа пути от Каира не будет воспринят, как отстранение от каирского светского общества. В её пустынное убежище за ней последовали доктор Дин, Арман Джервес и Дензил Мюррей, которые все прибыли в «Мена Хаус» одним экипажем и находились в здравом и рассудительном состоянии разума. Они подоспели как раз вовремя, чтобы увидеть Сфинкса в лучах огненного пламени заката, окрасившего золотые пески в тёмно-красный цвет и придавшего гранитному монстру вид жестокого идола посреди моря крови. Сверкающая краснота небес полыхала в его каменных глазах и наделяла его живым взглядом, как у задумчивого убийцы, и то же сияние, удачно играя на полупрезрительных, получувственных губах, заставляло его улыбаться с видимой сладострастной насмешливостью. Взгляд доктора Дина ненадолго оказался прикованным к странной прелести этого пейзажа, и, повернувшись к двум своим молчаливым товарищам, он вдруг произнёс:

– И всё-таки есть что-то в этой необъяснимой загадочности Сфинкса. Это не сказки, а истина. Существует некая загадка, которую необходимо разрешить, и этот монстр знает ответ! Женское лицо, а тело зверя – Духовность и Материализм в одном! Это жизнь и даже больше того – это любовь. Снова и снова она учит нас одной и той же удивительной и ужасной тайне. Мы стремимся ввысь и падаем; любовь охотно окрылила бы нас, но бренное тело лежит пластом – оно не способно воспарить к Вечному Свету.

– Что такое Вечный Свет? – спросил Джервес. – Откуда нам знать, что он есть? Мы не можем это доказать. Этот мир есть то, что мы видим, с чем имеем дело, а также мы сами. Душа не может жить без тела…

– Неужели? – сказал доктор. – А как же тогда тело живёт без души?

Это был неожиданный, но справедливый вопрос, и Джервес оказался явно им озадачен. Он не нашёл ответа, и Дензил тоже, и они все трое медленно вошли в «Мена Хаус», где их почтительно приветствовал вежливый хозяин, заверив, что их комнаты уже приготовлены, а также что «мадам принцесса Зиска» ожидает их к ужину вечером. При этом известии Дензил Мюррей сделал знак Джервесу, намекая на то, что им нужно переговорить наедине. Джервес отошёл с ним в сторону.

– Дайте мне шанс! – истово выпалил Дензил.

– Берите его! – апатично ответил Джервес. – Пусть эта ночь засвидетельствует соединение ваших с принцессой сердец, я не стану вмешиваться.

Дензил уставился на него в сердитом удивлении.

– Вы не станете мешать? Ваша прихоть что, уже поутихла?

Джервес поднял свои тёмные, блестящие глаза и пристально поглядел на потенциального врага со странным мрачным выражением.

– Моя «прихоть»? Мой мальчик, следите за своими словами! Не злите меня, потому что я опасен! Моя «прихоть»! Да что вам известно об этом? Вы горяч и молод, но северная кровь охлаждает ваш пыл, тогда как я, мужчина в самом расцвете сил, – южанин, а южный огонь сдержать нелегко. Видели вы спокойный океан, гладкий как стекло, с одной лишь рябью на поверхности глубокой синевы, которая предвещает, что, быть может, скоро поднимется волна? А видели вы дикий шторм, рвущийся из чёрных туч и в одно мгновение превращающий эту тихую ширь в не что иное, как вихрь ярости стихий, в котором даже крик чайки теряется и тонет в шуме волн? Такой вот шторм только и можно сравнить с этой «прихотью», как вы только что охарактеризовали мои чувства к той женщине, которая смертельно поразила нас обоих и повергла к своим ногам, – ибо я полагаю, что к тому всё и идёт. Жизнь невозможна в таком эмоциональном напряжении, в каком мы оба сейчас находимся…

Он оборвал свою речь, а затем продолжил уже более спокойным тоном:

– Говорю вам: используйте свою возможность, пока она у вас есть. После ужина я оставлю вас с принцессой наедине. Я выйду на улицу для прогулки с доктором Дином. Дерзайте, потому что, пока я жив, это ваш единственный шанс! Дальше – мой ход! Так оцените же моё благородство сегодня!

Он стремительно повернулся и через секунду уже исчез. Дензил Мюррей с минуту постоял на месте, глубоко задумавшись и стараясь оценить своё положение. Он был безумно влюблён в женщину, к которой его единственная сестра питала самую острую неприязнь; и эта сестра, которая прежде была для него всем, превратилась теперь практически в пустое место на фоне этой всепожирающей страсти внутри него. Его ни капли не волновало её спокойствие и дальнейшее будущее, хотя он ощущал некие жалостливые угрызения совести, думая о её мягком внимании и обречённой покладистости в случаях нередкого проявления нетерпения и вспыльчивости с его стороны; но, в конце концов, она была только его сестрой, ей не понять теперешнего состояния его разума. Потом был ещё Джервес, которого в течение нескольких лет он почитал за одного из самых близких и преданных друзей; теперь он превратился в его врага и соперника, несмотря на всю внешнюю учтивость и гражданское самообладание. По факту, он, Дензил, одиноко стоял лицом к лицу со своей судьбой: рискнуть ради сверкающего искушения очаровательных глаз Зиска – завоевать её или потерять навсегда! И, таким образом оценив каждый пункт, он устало убедился в том, что что бы ни ждало его впереди – победа или провал, – развязка принесёт с собой больше несчастий, чем радости.

Когда тем же вечером он вошёл в гостиную принцессы, то обнаружил, что Арман Джервес и доктор уже были там. Сама принцесса, наряженная в вечернее платье, пошитое в весьма модном и элегантном парижском стиле, приняла его со своим обычным изяществом и заботливо выразила надежду, что воздух пустыни пошёл ему на пользу после страшной жары Каира. Разговор шёл лишь об условностях. Ох уж эти условности! Какой мир подавленных эмоций порой скрывается за ними! Как сложно осознать, что мужчина и женщина, приветствующие друг друга со спокойной учтивостью в переполненной гостиной, есть те двое, кто, стоя лицом к лицу в тишине под луной в некой уединённой лесной роще или тенистом саду, впервые в жизни внезапно ощутили дикую страсть, в которой никогда не посмели бы признаться! Под условностями прячутся трагедии – такие тайны похоронены под ними, что и ангелы порой плачут! И тем не менее они – стражи сильных эмоций; и странный пафос двоих человек, вежливо беседующих о погоде, в то время как души обоих взывают к иному, иногда, несмотря на всю абсурдность, спасает положение.

За ужином принцесса Зиска практически полностью была поглощена тем, что развлекала доктора Дина, сумев пробудить у него весьма острый интерес к Великой Пирамиде.

– На самом деле её толком никогда не исследовали, – говорила она. – Руководители раскопок, которые воображают, что они уже постигли все её секреты, глубоко заблуждаются. Верхние помещения – простые обманки для любопытных; их построили и спланировали намеренно для того, чтобы сбить с толку, и тайн, которые они скрывают, ещё никто не разгадал.

– Вы в этом уверены? – спросил доктор Дин с интересом. – Если это так, не поведаете ли вы нам то, что знаете…

– Я никогда не выдаю своих секретов и не продаю их, – перебила его принцесса с холодной улыбкой. – Я всего лишь женщина, а женщины, как говорят, ни в чём не разбираются. Вместе с остальными представительницами моего пола меня заклеймили непоследовательной фантазёркой; вы, мудрые мужчины, назвали бы мои знания об истории неполными, а факты – не подтверждёнными. Но если вам угодно, я поведаю вам историю строительства Великой Пирамиды и причину крайней нежелательности того, чтобы кто-либо когда-либо отыскал спрятанные в ней сокровища. Вы вольны выслушать мой рассказ с обычной недоверчивостью, свойственной людям; я не стану спорить и обсуждать все за и против с вами, потому что я никогда не участвую в спорах. Ведь это же притча во языцех – женщины никогда не имеют достоверных сведений, они слишком глупы. А мудры только мужчины!

Её тёмный презрительный взор сверкнул в сторону Джервеса и Дензила; но тотчас же она очаровательно улыбнулась и прибавила:

– Не правда ли?

– Мудрость – ничто в сравнении с красотой, – сказал Джервес, – прекрасная женщина способна превратить мудреца в безумца.

Принцесса беспечно рассмеялась.

– Да, и впоследствии он пожалеет о своей глупости, – сказала она. – Он жаждет прекрасной женщины, подобно ребёнку, который хочет луну с неба, а когда наконец он её получает, то тут же забывает. Довольный её унижением он восклицает: «Что же мне делать с такой красотой, которая теперь мне так надоела? Убью-ка я её, да и позабуду; я так устал от любви, а в мире столько женщин!» Вот как жесток ваш пол, монсеньор Джервес, жесток, но в этом он последователен.

– Есть такое понятие, как любовь! – сказал Дензил, быстро метнув взгляд и покраснев.

– В сердце женщины – да! – сказала Зиска, и голос её оказался исполнен нарастающей тревогой и неожиданной страсти. – Женщины любят с такой силой, нежностью и полной самоотдачей! Но их любовь в девяносто девяти случаях из ста пропадает впустую; это щедрость, расточаемая на неблагодарных, драгоценность, брошенная в болото! И если бы в будущем мире не существовало расплаты за разрушенную жизнь любящей женщины, то сам Господь Бог выглядел бы просто насмешником и шутником.

– А Он разве не таков? – иронично заметил Джервес. – Прекрасная принцесса, я бы охотно встряхнул вашу веру в невидимые вещи, но каким образом Господь Бог, как вы его называете, заботится о судьбах каждого отдельного человека в глобальном смысле? Вмешивается ли он в тот момент, когда нож убийцы уже занесён над жертвой? И всегда ли Он вмешивается? Он есть творец полов и тот, кто посеял между ними сильное влечение, которое часто приносит больше вреда и несчастий, чем добра; и какой же барьер по-вашему постановил он между женщиной и мужчиной – её природным убийцей? Никакого! Не считая пустячной добродетельности, которая есть вещь довольно хлипкая и часто ломается при первом же искушении. Нет, моя дорогая принцесса, Господь Бог, если только Он есть, ничего не делает, а только бесстрастно взирает на вселенский хаос творения. И в слепоте и молчаливости всех вещей я вовсе не вижу Господа Бога; мы очевидно были созданы для того, чтобы есть, пить, размножаться и умирать – вот и всё.

– А как же амбиции? – спросил доктор Дин. – Как же вдохновение, которое поднимает мужчину над самим собой и над его материальными потребностями и учит его стремиться к высшим сферам?

– Простой бред сумасшедшего! – стремительно ответил Джервес. – Возьмите искусство. Я, например, мечтаю о том, чтобы написать картину, которая заставит весь мир восхищаться, но я редко улавливаю идею, о которой мечтаю. Я что-нибудь пишу – что угодно, – и мир от этого зевает, а некоторые богатые глупцы покупают её, предоставляя мне свободу написать что-нибудь ещё; и так далее и тому подобное до самого окончания моей карьеры. И я спрошу вас, какую радость это может мне принести? Что значат для Рафаэля эти тысячи человеческих единиц, окультуренных и бестолковых, которые пялятся на «Мадонн» и на прочие его знаменитые картины?

– Ну, нам доподлинно не известно, что это может значить для Рафаэля, – задумчиво проговорил доктор Дин. – Согласно моим теориям, Рафаэль не мёртв, а всего лишь изменил свою форму, быть может, оказался на иной планете и теперь работает там. Вы с таким же успехом могли бы спросить, каково теперь Араксу, этому знаменитому воину?

Джервес неловко поёрзал.

– У вас на уме один Аракс, доктор, – сказал он с вымученной улыбкой, – и в нашем диалоге мы забываем, что принцесса обещала нам рассказать сказку, историю о Великой Пирамиде.

Принцесса посмотрела на него, затем на Дензила и в конце на доктора Дина.

– Вам действительно интересно услышать её? – спросила она.

– Конечно! – ответили все они одновременно.

Она поднялась из-за стола.

– Подойдите к окну, – сказала она. – Вы увидите огромную конструкцию при тусклом освещении; посмотрите на неё хорошенько и попробуйте представить всю глубину земли, на которой она стоит, в виде связанной галереи каменных пещер, внутри которых не ступала нога человека с тех времён, когда Потоп пронёсся по земле и сотворил пустыню на месте древней цивилизации!

Её лёгкая фигура словно расширилась во время этой речи, когда она поднимала тонкую ручку, указывая на громаду, упирающуюся в ясное звёздное небо. Её слушатели молчали с благоговением и вниманием.

– Последняя версия, объясняющая цель возведения Пирамиды, как вам известно, гласит, что её строили с целью защититься от потопа. Это верно. Мудрецы прошлого предсказали времена, когда «восстанут воды и скроют землю», и эти гигантские монументы были спроектированы и выстроены до высоты, которой, как предполагалось, будет достаточно, чтобы остаться над поверхностью воды и чтобы указать место захоронения сокровищницы Египта – всей его мудрости и научных знаний! Всё это находится здесь, под землёй! И там они скорее всего и останутся.

– Но археологи придерживаются мнения, что Пирамиды уже тщательно обследованы, – начал доктор несколько оживлённым тоном.

Принцесса прервала его лёгким жестом.

– Археологи, мой дорогой доктор, такие же, как и весь остальной так называемый «учёный мир»; они работают в одном направлении и, как правило, ему верны. Порой какой-нибудь невероятно блестящий ум предпринимает спонтанную попытку начать работать в иных направлениях, но его немедленно осуждают, назвав сумасбродом или фанатиком.

Как раз когда эти интеллигентные люди-кометы раздвигают горизонты мира, мы с вами и слышим о Юлии Цезаре, Наполеоне, Шекспире. Но археологи – глупейшие и скучнейшие из людей: они вечно пристрастны к определённой системе работы и следуют ей, как математическому правилу или схеме, без всякого намёка на воображение, которое могло бы помочь им открыть новые источники информации или исторические данные. Как я уже говорила прежде, вы можете нисколько не верить моему рассказу о Великой Пирамиде, но, коли я уже начала его, у вас есть шанс по крайней мере выслушать меня. Согласно моим данным, строительство началось за три сотни лет до Потопа, во времена правления Саурида, сына Сабалока, кто, как говорят, был первым, кого посетил предупреждающий сон о грядущем потопе. Саурид, которого убедили жрецы, астрологи и гадатели в том, что знамение было верным, с этого времени стал одержимым единственной идеей, которая заключалась в том, что обширные знания Египта – все науки, открытия и удивительные традиции – не должны быть утрачены и что деяния и достижения тех, кто был велик и знаменит в этой земле, необходимо увековечить таким образом, чтобы их никогда не забыли. В те дни здесь, где вы видите эти бескрайние барханы песка, стояли огромные горы и гранитные карьеры, и Саурид использовал их для выдалбливания глубоких пещер, в которых спрятал сокровища. Когда пещеры были готовы для его проверки, он приказал сделать пол, в котором некоторые плиты сдвигались посредством секретных пружин, а затем, оставив пустое пространство примерно в четыре фута высотой, он начал возведение второго пола над ним. Этот верхний пол как раз и есть то, что вы видите сегодня, когда заходите внутрь Пирамиды, и никому не приходит в голову, что под ним – свободная комната, а затем второй пол, где и сокрыто всё самое ценное.

Доктор Дин шумно выдохнул от удивления.

– Поразительно, если это так!

Принцесса чуть презрительно улыбнулась и продолжила:

– Работа Саурида была завершена после его смерти наследниками и силами тысяч рабов, что днём и ночью надрывались в Пирамиде, которая с течением лет поднялась над пещерами, скрывающими тайны Египта. Постепенно всё было собрано в этих подземных каменных домах: резные талисманы, куски камня с вырезанными письменами, содержащими научные знания о геометрии и астрономии; не разбиваемые стеклянные сосуды, в которых спрятали папирусы с описаниями разнообразных открытий в области медицины, быстродействующих ядов и разных лекарств. И среди всего множества подобных вещей было также тридцать огромных кувшинов, наполненных драгоценными камнями, некоторые из них были уникальными. И они всё ещё там! И некоторые из погибших уже людей проникали в эти пещеры, каждый – в отдельную комнату, инкрустированную драгоценными камнями и золотом; и я считаю, – тут принцесса перевела взгляд своих тёмных глаз прямо на доктора Дина, – я считаю, что если бы вам была ведома тайна раздвижного пола, который кажется твёрдой землёй, но спускается через открытые галереи вниз, то более чем вероятно, что вы бы обнаружили внутри Великой Пирамиды гробницу Аракса!

Её глаза странно сверкали в вечернем свете этим их особенным яростным огнём, который когда-то заставил доктора Дина назвать их глазами летучей мыши-вампира, и было также что-то таинственное и впечатляющее в её движении, когда она снова указала на возвышающуюся громаду, подпиравшую небеса; единственная звезда горела прямо над её вершиной. Неожиданно невольная дрожь пробрала Джервеса, будто ледяной холодок пробежал; он неловко поёрзал и заметил:

– Ну, в любом случае, гробница у него безопасная! Кем бы ни был Аракс, у него немного шансов попасть под эксгумацию, раз уж он покоится двумя этажами ниже под Великой Пирамидой в запечатанной каменной пещере! Принцесса, вы кажетесь вдохновлённой пророчицей! Столько разговоров о древних, заплесневелых эпохах навевает на меня жуть, и я, с вашего позволения, перекурил бы с доктором в саду, чтобы успокоить нервы. Одной новости о тридцати нетронутых кувшинах с драгоценностями, спрятанных вон там, внизу, уже довольно для того, чтобы лишить хладнокровия любого мужчину!

– Папирусы заинтересовали бы меня больше драгоценных камней, – сказал доктор Дин. – А вы что скажете, Дензил?

Дензил Мюррей вдруг очнулся от своей полнейшей отрешённости.

– О, мне ничего об этом не известно, – ответил он. – Меня никогда особенно не интересовали древности – они все представляются мне сплошными мифами. Я никогда не мог любить прошлое, настоящее или будущее одновременно, как это дано некоторым людям; мне они представляются вещами раздельными. Прошлое ушло, настоящее – в нашем распоряжении, чтобы радоваться или ненавидеть, а в будущее заглянуть не дано никому.

– Ах Дензил, вы так молоды, и размышления не слишком сильно утруждали ваш своенравный ум, – сказал доктор Дин с извиняющей улыбкой, – иначе вы бы увидели, что прошлое, настоящее и будущее – это единое и нераздельное целое. Прошлое – такая же часть вашего нынешнего «я», как и настоящее, и будущее тоже спит в вас зародышем. Тайна жизни одного человека содержит в себе все тайны, и если бы мы только могли постичь его начало, то мы бы обнаружили причину всех вещей и конечную цель всего творения.

– Что же, вот теперь у вас есть серьёзная тема для разговора, – беспечно проворковала принцесса Зиска, – так что давайте продолжим в гостиной. Одна из моих прислужниц будет петь для нас между делом, у неё очень приятный голос.

– Не она ли пела ту песню про лилии лотоса? – вдруг спросил Джервес.

Принцесса загадочно улыбнулась.

– Да, она.

Доктор Дин вытащил сигару из серебряной коробочки на столе, Джервес сделал то же самое.

– Вы не закурите, Дензил? – спросил он беспечно.

– Нет, спасибо! – Дензил отвечал торопливо и хриплым голосом. – Думаю, если принцесса позволит, то я останусь и поговорю с ней в гостиной, пока вы двое наслаждаетесь сигарами.

Принцесса одарила его очаровательным кивком головы в ответ. Джервес несколько грубо сгрёб доктора за руку и увёл его через распахнутое французское окно в сад, заметив на ходу:

– Вы же нас простите, принцесса? Мы оставляем вас в приятной компании!

Она улыбнулась.

– Конечно, я вас прощаю! Но не затягивайте!

И она перешла из гостиной в маленькую комнату, а Дензил по пятам следовал за ней.

Оказавшись снаружи, в саду, Джервес дал волю неистовому приступу смеха, настолько громкому и яростному, что доктор Дин резко остановился и уставился на него одновременно с тревогой и удивлением.

– Вы сходите с ума, Джервес? – спросил он.

– Да! – вскричал он. – Именно так – я схожу с ума – с ума от любви, или как вам там угодно будет это называть! Из чего, вы думаете, я сделан? Из плоти и крови или из чугуна? Боже! Неужели вы считаете, что пойди все земные элементы войной против меня, им удалось бы вырвать у меня эту женщину? Нет и нет! Тысячу раз нет! Услаждайте себя, мой великолепный доктор, своими плесневелыми записями о прошлом, болтайте, если вам угодно, о будущем, – но в настоящем, горящем, активном «сейчас» моя воля – закон! И глупец Дензил ещё думает мне помешать! Мне, которому никому не удавалось помешать, с тех пор как я познал смысл бытия!

Он замолчал в каком-то удушливом волнении, и доктор Дин крепко взял его за руку.

– Будет вам, к чему все эти речи? – сказал он. – Что вы такое говорите о Дензиле?

Джервес обрёл самообладание чудовищным усилием воли и выдавил улыбку.

– Он получил свой шанс – я дал его ему! Он наедине с принцессой, и сейчас он просит её стать его женой!

– Чушь! – резко ответил доктор. – Если он совершит подобную глупость, то напрасно потратит силы. Эта женщина – не человек!

– Не человек? – эхом отозвался Джервес, и в его глазах появилось внезапное удивление. – Что вы имеете в виду?

Маленький доктор нетерпеливо потёр свой нос и, казалось, пожалел о сказанном.

– Я имею в виду… так, что же я имею в виду? – задумчиво проговорил он наконец. – Ох, ну, это очень легко объяснить. Существует масса людей, подобных принцессе Зиска, к которым я бы применил определение «не человек». Она вся – одна сплошная красота без сердца. Опять-таки, если вы понимаете меня, она вся – одно сплошное желание без страсти, что в духе «зверей, которые погибают». Огромное большинство мужчин таковы, да и некоторые женщины, хотя женщин сравнительно меньше. Теперь, раз уж мы говорим о принцессе Зиска, – продолжил доктор, пристально глядя на Джервеса, – я честно признаюсь вам, что нахожу в ней материал для очень любопытного и сложного исследования. Вот почему я и приехал сюда. Я сказал, что она вся – одно сплошное желание без страсти. Это само по себе бесчеловечно, но что меня занимает теперь, так это познание и анализ природы той исключительной жажды, что движет ею, направляет её – поддерживает в ней жизнь, короче говоря. Это не любовь – я уверен в этом, и это не ненависть, хотя вероятнее всё-таки ненависть, чем любовь. Что-то неопределённое, что-то почти оккультное, некая глубокая и поразительная загадка. Вы смотрите на меня, как на безумного, да! Я знаю! Но безумный или здравомыслящий я настойчиво повторяю, что принцесса – не человек, и под этим определением я понимаю то, что хоть она и имеет внешнюю оболочку самой прекрасной и соблазнительной женщины, но душа её – как у исчадия ада. Теперь вы меня поняли?

– Это бы даже у самого Эдипа отняло всю его жизнь, – сказал Джервес, выдавливая смешок без капли веселья в нём, поскольку он испытывал смутное неприятное предчувствие – холодок, сковывающий его рассудок. – Раз вам известно, что я не верю в душу, то к чему подобные разговоры со мной? Душа исчадия ада, душа ангела – что это? Для меня просто пустые звуки, ничего не значащие. Думаю, что соглашусь с вами по паре пунктов насчёт принцессы; например, я не смотрю на неё, как на одну из тех нежных воплощений целомудрия и женственности, перед кем мы, мужчины, инстинктивно склоняем головы, но которых в то же время мы обычно избегаем, стыдясь собственных пороков. Нет, она определённо не является

«Девой-розой, обречённой на гибель,

Поскольку вскарабкалась она так высоко в небеса,

Что даже самый отважный из людей

Не достанет её с такой высоты совершенства».

А что на самом деле лучше – одинокая «дева-роза» или принцесса Зиска, – кто может сказать? И человек или не человек, кем бы она ни была, вы можете быть уверенным, что Дензил Мюррей прямо сейчас вовсю старается, чтобы убедить её в будущем стать высокогорной домохозяйкой. Боже, какой странной участью это оказалось бы для прекрасной египтянки!

– О, так вы считаете её египтянкой? – спросил доктор с долей живого любопытства.

– Конечно! У неё египетский тип телосложения и лица. Вспомните хотя бы сходство с танцовщицей Зиска-Чаровницей на античной фреске!

– Ай, но если вы подтверждаете одно сходство, то также должны признать и другое, – быстро проговорил доктор Дин. – Сходство между вами и древним воином Араксом не менее примечательно! – Джервес неловко переступил и неожиданная бледность залила его лицо, придав ему болезненный и измождённый вид в свете восходившей луны. – И это довольно удивительно, – продолжал невозмутимый савант, – что, согласно легенде или истории, – как вам угодно это называть, поскольку порой легенды становятся историей и наоборот, – Аракс должен был быть любовником прекрасной Зиска-Чаровницы и что вы, живущий ныне портрет Аракса, должны были внезапно влюбиться в также живущий ныне портрет мёртвой женщины! Вам следует признать, что для простого стороннего наблюдателя вроде меня это выглядит любопытным совпадением!

Джервес молча курил, нахмурив брови.

– Да, выглядит это любопытно, – ответил он наконец, – но огромное большинство любопытных совпадений случаются в нашем мире – их так много, что мы в наше время спешки и суеты не успеваем заметить их проявления. Быть может, из всех странных вещей в жизни внезапная симпатия и головокружительная страсть, возникающая между мужчиной и женщиной, являются самыми странными. Я смотрю на вас, доктор, как на очень умного парня с крошечными причудами в голове или, скажем так, с пунктиком на тему духовных вопросов; однако в одну из ваших более-менее фантастических и экстравагантных теорий я склонен отчасти поверить – и это ваша идея о том, что некоторые личности, мужские и женские, уже когда-то встречались в прошлой жизни и даже в других телах, например, в образе птиц, цветов, лесных животных или даже простого дуновения бесплотного воздуха или огня. Эта мысль, признаюсь, меня очаровала. Она также представляется довольно разумной, поскольку, раз уж многие учёные доказывают, что невозможно разрушить материю, а можно только видоизменить её, то в таком предположении действительно нет ничего фантастического.

Он замолчал, затем медленно договорил, выбросив окурок сигары прочь:

– Я ощутил силу этой вашей странной фантазии гораздо сильнее, с тех пор как встретил принцессу Зиска.

– Правда! Так значит то впечатление, что вы с ней уже встречались когда-то, всё ещё довлеет над вами?

Джервес с минуту помолчал, прежде чем ответить, затем сказал:

– Да. И не только что мы встречались, но и что мы любили друг друга. Любили! Бог мой! Что за скучное слово! Насколько бледно выражает оно истинные чувства! Огонь в крови, смущение ума, полный хаос разума! И это безумие мягко называют «любовью»?

– Есть и иные слова для неё, – сказал доктор. – Слова, не столь поэтичные, но, может быть, более подходящие.

– Нет! – перебил его Джервес почти яростно. – Нет слов, которые бы верно описывали это единственное чувство, которое правит миром. Я знаю, что вы хотите сказать, конечно же; вы имеете в виду злые слова, порочные слова, и всё-таки они ничего общего с этим не имеют. Невозможно называть такое возвышенное состояние нервов и чувств злыми именами.

Доктор Дин обдумывал это высказывание в течение нескольких минут.

– Нет, я не уверен, что это возможно, – сказал он задумчиво, – если так, то мне следовало бы назвать злым именем и Творца, создавшего мужчину и женщину и установившего закон притяжения, который толкает и нередко стягивает их вместе. Я предпочитаю быть честным со всеми, включая и Творца, при этом, чтобы быть честным, мне следует обратиться к моральной стороне вопроса. Ведь факты таковы, что наша цивилизация перевернула все изначальные намерения природы. Природа, очевидно, подразумевала, что любовь, или чувство, которое мы так называем, станет ключевым во вселенной. Но природа явно не подразумевала брака. Цветы, птицы, низшие животные женятся заново каждую весну – и это та самая вера, к которой сегодняшние язычники страстно привлекают внимание мира. Лишь мужчины и женщины по их словам настолько глупы, что остаются друг с другом в горе и в радости, пока смерть не разлучит их. Теперь я хотел бы с точки зрения врача-учёного доказать, что мужчины и женщины ошибаются, а низшие животные правы, но тут вмешивается наука духовная и всё мне портит. Поскольку именно в духовной науке я вижу истину, которая не имеет противоречий, а конкретно, что испокон веков определённые бессмертные формы природы созданы исключительно друг для друга; как две половинки круга, они должны встретиться и образовать совершенный круг, и все элементы творения, духовные и материальные, будут работать на то, чтобы подтолкнуть их друг к другу. Такие создания, я думаю, должны неизбежно и в обязательном порядке сочетаться браком. В таком случае это становится божественным законом. Даже если эти создания по природе своей злы и эта страсть между ними имеет так или иначе предосудительный характер, то они всё равно должны соединиться, и результат подобного воссоединения даст себя знать. Зло может прорваться наружу в семье или в преступлениях, которые закон способен покарать с пользой для мира в целом. Тогда как с другой стороны, возьмём двух добрых и возвышенных людей с прелестной симпатией между ними, подобной совершенству двух половинок круга, – дети от такого брака вероятно будут настолько близки к Богу, насколько человечество вообще способно их этому научить. Я говорю как простой учёный. Такие выводы не обязательны для большинства, и браки как правило имеют место между людьми, которые никоим образом друг другу не подходят. Кроме того, нечто вроде дьявола вмешивается в это дело и часто препятствует соединению двух влюблённых. Одних любовных вопросов уже вполне достаточно для того, чтобы убедить меня в том, что существует дьявол, равно как и Бог, которые и правят нашими жизнями.

– Вы говорите так, будто и сами любили, доктор, – сказал Джервес с полуулыбкой.

– Так и было, – спокойно ответил доктор, – я любил с полной самоотдачей, именно так страстно и горячо, как и вы описываете любовь. Я благодарю Бога за то, что любимая мною женщина умерла, потому что я не мог обладать ею – ведь она уже была замужем, и я бы никогда не обесчестил её похищением у законного супруга. Так что Смерть вмешалась и отдала её мне навеки! – Тут он поднял глаза к торжественному звёздному небу. – Да, теперь между нами ничто не встанет, ни один демон не вырвет её белоснежную душу у меня; она умерла, не познав зла, и она моя – моя каждой клеточкой существа, как мы оба узнаем впоследствии!

Его лицо, не отличавшееся красотою очертаний, обрело восторженное и почти благородное выражение, и Джервес смотрел на него с лёгким налётом ироничного удивления.

– Как я и говорил, ваша мораль охватывает и ваш мистицизм! – сказал он. – Вижу, что вы – один из тех старомодных мужчин, кто считает брак чем-то священным и называет его единственной формой любви, достойной уважения.

– Старомодный – может быть, – ответил доктор Дин, – но я определённо верю в святость брака для женщины. Если бы для мужчины не было установлено некоего барьера, то рухнули бы все границы. Я, если бы пожелал, мог бы взять любимую женщину для себя, это требовало лишь малого умелого убеждения с моей стороны, поскольку муж её был пропитым негодяем…

– И почему же, во имя Неба, вы этого не сделали? – нетерпеливо спросил Джервес.

– Потому что мне известен конец подобных связей, – печально ответил доктор. – Пара месяцев одурманивающего счастья, а затем последуют годы угрызений совести. Собственная самооценка мужчины падает, и женщина безнадёжно разрушается в социальном и нравственном смысле. Нет, смерть намного лучше, а в моём случае Смерть стала добрым другом, поскольку подарила мне незапятнанную душу любимой женщины, что намного прекраснее её тела.

– Но, к сожалению, неприкасаемо! – сатирически заметил Джервес.

Доктор пристально и холодно посмотрел на него.

– Не будьте в этом так уверены, друг мой! Никогда не говорите о вещах, которых вы не понимаете, вы только впадёте в заблуждение. Духовный мир для вас тайна, так что не берите на себя смелость судить о том, чего не сможете понять, пока это понимание само вас не одолеет!

Он высказал последние слова медленно и с сильным ударением.

– Одолеет меня? – начал было Джервес. – Что вы?…

Он резко остановился, поскольку как раз в этот момент Дензил Мюррей возник в дверях отеля и подошёл к ним нетвёрдым шагом, словно он был пьян.

– Вам бы лучше пойти внутрь, к принцессе, – сказал он, глядя на Джервеса с дикой улыбкой, – она ждёт вас!

– Что с вами, Дензил? – спросил доктор, схватив его за руку, когда тот собрался пройти дальше мимо них.

Дензил остановился, нетерпеливо нахмурился.

– Со мной? Ничего! А что такое?

– О, без обид, без обид, мой мальчик! – и доктор Дин сразу же отпустил его руку. – Мне лишь показалось, что вы выглядите как расстроенный или обеспокоенный человек, вот и всё.

– Жара! Жара! – сказал Дензил хриплым голосом. – Египет мне не на пользу, я думаю! Засушливость почвы порождает лихорадку и безумие! Мужчины – не брёвна и не каменные блоки, они создания из плоти и крови, из нервов и мускулов, нельзя так над ними издеваться…

Он сам себя оборвал на полуслове, задохнувшись от раздражения при этих словах. Джервес пристально поглядел на него, слегка улыбнулся.

– Издеваться над ними каким образом, Дензил? – спросил доктор добродушно. – Дорогой мальчик, вы говорите ерунду. Идёмте, прогуляемся со мною, воздух исполнен ароматов и просто восхитителен, он охладит ваш разум.

– Да, я нуждаюсь в охлаждении! – ответил Дензил, начиная смеяться с каким-то диким весельем. – Многовато вина, многовато женщин, многовато этих заплесневелых древних записей и призрачных пирамид!

Тут он замолчал, быстро добавив:

– Доктор, Хелен и я возвращаемся в Англию на следующей неделе, если всё будет хорошо.

– Конечно, конечно! – успокаивающим тоном заговорил доктор. – Полагаю, что мы все уже начинаем чувствовать, что хватит с нас Египта. Я, вероятно, возвращусь домой с вами. А пока идёмте на прогулку и поговорим, монсеньор Арман Джервес, наверное, пойдёт внутрь и извинится за нас перед принцессой Зиска.

– С удовольствием! – сказал Джервес, а затем, отведя в сторону Дензила, прошептал:

– Скажите мне: вы победили или проиграли?

– Проиграл! – ответил Дензил с яростью сквозь сжатые зубы. – Теперь ваш ход! Но если вы победите, то я убью вас, – это так же верно, как и то, что над нами есть Бог!

– Договорились! Но не раньше, чем я буду к этому готов! Послезавтра ночью я буду в вашем распоряжении, но не раньше!

И с ледяной улыбкой на мрачном, невероятно бледном лице в свете луны Джервес повернулся и, шагая своей обычной лёгкой, стремительной, но неспешной походкой, вошёл в апартаменты принцессы через французское окно, всё ещё стоявшее открытым, из-за которого лишь звуки сладострастной музыки продолжали доноситься по воздуху, когда он исчез.

Глава 14

В полулежачей позе, с вялой грациозной леностью принцесса Зиска наблюдала из-под тенистой бахромы длинных вьющихся ресниц за приближением её едва контролирующего себя любовника. Он направлялся к ней явно порывистой походкой, которая настолько сильно расходилась с общепринятыми приличиями, что могла бы вызвать полное восхищение с чисто художественной точки зрения, несмотря на тот факт, что она скорее выражала страсть и нетерпение, чем соответствовала этикету и обычаям девятнадцатого века. Он уже почти дошёл до неё, когда вдруг осознал, что в комнате кроме принцессы находились ещё две девушки, – молчаливые, закутанные фигуры, которые сидели или скорее пресмыкались на полу, держа в руках древние музыкальные инструменты с причудливой резьбой и инкрустацией, и единственным признаком наличия в них жизни служили огромные, тёмные, сверкающие миндалевидные глаза, которые то и дело поднимались и останавливались на Джервесе в напряжённым и вопросительном взгляде. Странным образом смутившись от их взглядов, он обратился к принцессе тихим голосом:

– Вы не отошлёте своих девушек?

Она улыбнулась.

– Да, незамедлительно, если вам угодно. Но вначале вы должны послушать музыку. Присядьте вот здесь, – она указала своей маленькой, украшенной драгоценностями ручкой на низкое сиденье рядом с собой. – Моя лютнистка споёт вам кое-что – на английском, конечно же! Ведь постепенно весь мир англизировался, так что вскоре не останется отдельных народов. При этом кое-что от романтической южной страсти постепенно прививается и английскому настроению, так что английские песни уже не так глупы, как были когда-то. Я на днях перевела кое-какие стихи одного из древнеегипетских поэтов на английский, вероятно, вам они понравятся. Мирментис, спой для нас «Песнь Тьмы».

Странное чувство дежавю при звуках имени «Мирментис» напугало Джервеса, и он взглянул на девушку не без страха. Но она не обратила внимания на этот вопросительный взгляд – она уже начала играть на лютне, в то время как её компаньонка также готовилась вступить в игру на схожем, но большем инструменте, и тогда вдруг её голос – богатый и звучный, с рыдающей страстью, которая поражала до глубины души, – начал выводить в горящей тишине:

«Что за деяния во тьме творятся!

Что за ужасные произнесены слова!

Какие радости вкушаются, какие страсти расточатся!

Что за сердца разбиты на куски!

Ни проблеска луны не промелькнёт,

И ни единая звезда не осветит

Уходящей ночи и не прольёт своего света

На мой Сон Тьмы!

В пахучем воздухе дремотном

Причудливые теснятся мысли;

Слепая страсть, что яростней огня,

Тоскою душу наполняет;

Сквозь тяжкую и сладостную тишину

Лишь вздохи слышатся

Незримого любовника из Небытия,

Кого возлюбленная – Смерть сама!

Во тьме деяние свершилось,

Ужасные произнесены слова!

Испита радость, растрачена впустую страсть!

Разбито сердце на куски!

Ни проблеска луны не промелькнёт,

И ни единая звезда не осветит

Уходящей ночи и не прольёт своего света

На мой Сон Тьмы!»

Песня замерла дрожащим эхом, и, прежде чем Джервес успел поднять взгляд от пола, певица и её компаньонка бесшумно исчезли, и он остался наедине с принцессой Зиска. Он испустил долгий вздох и, повернувшись на сиденье, пристально посмотрел на неё. На губах её играла слабая улыбка – улыбка, совмещавшая в себе насмешку и триумф, – её прекрасные чарующие глаза засверкали. Наклонившись к ней, он внезапно схватил её руки.

– Теперь, – прошептал он, – должен ли я говорить или хранить молчание?

– Как вам будет угодно, – ответила она спокойно, всё ещё с улыбкой. – Слова и молчание равно говорят за себя. А я вас не заставляю.

– Ложь! – страстно вскричал он. – Вы заставляете! Ваши глаза вытягивают саму мою душу – ваше прикосновение сводит меня с ума! Вы – искусительница! Вы заставляете меня говорить, хотя вы уже знаете, что я собираюсь сказать! Что я вас люблю! И что вы меня тоже любите! И что ваша жизнь стремится к моей, как и моя – к вашей! Вам это известно; будь я нем, вы прочли бы это по моему лицу, но всё равно это узнали бы – вы бы выпытали тайну моего безумия! Да, поскольку вы испытываете жестокое наслаждение от знания о моём безумии – безумии от любви к вам! И вы не можете не быть уверенной в том, что ваша страсть находит отклик во мне!

Он остановился, резко замолчав на этих диких словах при звуке её тихого, сладостного, холодного смеха. Она вырвала свои руки из его горячей хватки.

– Мой дорогой друг, вы и впрямь слишком многое о себе возомнили, простите меня за такие слова! «Моя страсть»! Так вы что же, хотите сказать, что я питаю к вам страсть? – И, поднявшись со своего кресла, она вытянулась во весь рост и поглядела на него весело и с лёгкой насмешкой. – Вы глубоко заблуждаетесь! Ни один живущий мужчина не способен пробудить во мне любовь – я знаю мужчин слишком хорошо! Их природа одинакова и состоит из одной и той же смеси жестокости, похоти и эгоизма; снова и снова на протяжении всех веков они используют большую часть своих умственных способностей, чтобы разработать новые способы оправдания и сокрытия своих пороков. Вы назвали меня «искусительницей» – почему же? Искушение, если оно имеет место, происходит само из себя и из ваших собственных голодных страстей; я ничего не делаю. Я такая, как есть, и если моё тело или лицо кажутся вам прекрасными, то в том нет моей вины. Вы бросаете на меня взгляды голодного зверя, но, подумайте сами, может ли жертва ответно полюбить зверя? Это ошибка всех мужчин – вечно считать женщин сделанными из того же теста, что и они сами. Есть женщины, которые стыдятся своей женственности, но большинство, как правило, сохраняют своё самоуважение, покуда мужчины не заставят их утратить его.

Джервес подпрыгнул и встал лицом к лицу с ней, глаза его опасно загорелись.

– Не играйте со мной! – сказал он, начиная злиться. – Никогда не говорите мне, что вы не способны полюбить!…

– Я уже любила! – перебила она его. – Как любит настоящая женщина – когда-то и только однажды. Этого хватило бы даже на несколько жизней. Я любила и отдавалась беззаветно и доверчиво мужчине, которому поклонялась моя душа. Меня конечно же предали! Обычная история – старая как мир и весьма распространённая! Я могу описать вам её вкратце, как взрыв боли! С тех пор я больше не любила – я ненавидела, и жила только с одной целью – отомстить!

При этих словах её лицо побледнело, и что-то смутное, мрачное, мертвенное и ужасное, казалось, окутало её, подобно туче. Но она тут же мило улыбнулась с очаровательной соблазнительностью.

– Ваша «страсть», видите ли, друг мой, действительно пробуждает ответный рефлекс и во мне! Но не совсем той природы, как вы воображали!

Секунду он оставался неподвижным, а затем с почти варварской смелостью он обхватил её руками.

– Пусть всё будет по-вашему, Зиска! – проговорил он быстро и яростно. – Я согласен на любые ваши фантазии и исполню любой ваш каприз. Я признаю даже, что вы меня не любите, а я вам противен, но для моей страсти это ничего не изменит! Вы будете моей! Добровольно или силой! Даже если мне придётся вырывать у вас силой каждый поцелуй, то я всё равно их получу! Вам от меня не сбежать! Вы – единственная из всех женщин, которую я избрал…

– В качестве своей жены? – медленно произнесла Зиска с горящими странным огнём глазами, когда она ловко вывернулась из его объятий.

У него вырвалось нетерпеливое восклицание.

– Жены! Боже! Что за банальности! Вы, с вашей исключительной, сверкающей красотой и сладострастным очарованием, вы стали бы моей женой – этой унылой условностью, обречённой на ужасное скучное уважение? Вы, с вашей дикой грацией и свободолюбием, стали бы подчиняться узам брака – брака, который по-моему является проклятием этого идиотического девятнадцатого века? Нет, я предлагаю вам любовь, Зиска! Совершенную, страстную любовь! Блестящую, захватывающую мечту об экстазе, в котором такая вещь, как брак, просто невозможна – всего лишь вульгарная условность, почти кощунство.

– Понимаю! – и принцесса Зиска пристально посмотрела на него, часто дыша и со странной дрожащей улыбкой на губах. – Вы бы ещё раз сыграли роль Аракса!

Он улыбнулся и со всей смелостью своего решительного характера снова обхватил её руками и притянул к своей груди.

– Да, – сказал он, – я бы снова сыграл роль Аракса!

Как только он произнёс эти слова вслух, неописуемое чувство ужаса обрушилось на него, зрение заволокло туманом, кровь похолодела, и страх потряс его с головы до ног. Прекрасное лицо женщины, которое было так близко, показалось прозрачным и далёким, и на один смутный миг сама её красота обратилась в нечто отвратительное, как будто странный эффект написанного им портрета теперь становился явью и проявлялся вживую, а именно, лицо смерти проглядывало сквозь маску жизни. И всё-таки он не разжал рук, а наоборот притянул её даже сильнее и не спускал с неё глаз с таким упрямством, что казалось, будто он ждал, что сейчас она испарится прямо из его рук.

– Чтобы сыграть роль Аракса правильно, – проговорила она тогда тихим и сладостным голосом, – вам потребуется жестокость и беспощадность, а также принести мою жизнь (или жизнь другой женщины) в жертву вашей требовательной и эгоистичной страсти. Но вы, Арман Джервес, образованный, культурный, умный и в целом совершенно непохожий на дикаря Аракса, не сможете сделать этого, не так ли? Мировой прогресс, возрастающая образованность человечества, пришествие Христа – все эти вещи определённо имеют немалое значение для вас, верно? Или вы состоите из того же дикарства и закостенелости, что и когда-то известный, но при этом безжалостный воин древности? Вас восхищает характер и дух Аракса? Того, кто, если верить истории, способен был срывать женские судьбы, как придорожные цветы, топтать всю их нежность и красоту и затем швырнуть в пыль, увядшие и мёртвые? Вы думаете, это потому, что мужчина силён и знаменит, у него есть право любить женщину? Привилегия уничтожить её, когда пожелает? Если вы помните рассказанную мною историю, Аракс собственными руками убил Зиска-Чаровницу, женщину, которая его любила.

– Он, быть может, слишком от неё устал, – сказал Джервес, будто человек во сне, с усилием продолжая изучать изящную прелесть очаровательного лица, что находилось так близко.

На этом она рассмеялась и положила обе руки ему на плечи, крепко и цепко сжав их, что странным образом ужаснуло его.

– Ах, так вот в чём проблема! – сказала она. – А каково лекарство от усталости в любви? Мужчины все как дети: устают от своих игрушек, отсюда и постоянные проблемы и неудобства женитьбы. Они устают от одного и того же лица, ласковых рук, верного сердца! Вы, например, устали бы от меня!

– Не думаю, – ответил Джервес. И теперь смутное чувство неуверенности и боли, которое его подавляло, исчезло, снова возвратив ему полное самообладание. – Думаю, что вы – одна из тех исключительных женщин, от кого мужчина никогда не устаёт: как Клеопатра или любая другая древняя обольстительница, вы очаровываете взглядом, маните прикосновением, и у вас всегда та же молодость и дикая привлекательность, которая делает вас непохожей на других. Я точно знаю, что никогда не смогу избавиться от воспоминаний о вас, ваше лицо будет преследовать меня до самой смерти!

– А после? – спросила она, прикрыв глаза и глядя на него томно из-под шёлковых чёрных ресниц.

– Ах, моя красавица, после неё уже ничего не остаётся даже от любви. Это конец! Учитывая кратковременность жизни и абсолютную неизбежность смерти, я думаю, что мужчины и женщины, которые настолько глупы, что упускают свои возможности радоваться пока живы, заслуживают большего наказания, чем те, кто берёт от жизни всё, даже посредством того, что называется порочностью. Порочность – любопытная штука: она принимает разнообразные формы в разных частях света, и что называется пороком здесь, то – благодетель на, скажем, островах Фиджи. На самом деле нет никакого строгого кодекса поведения в мире, никаких законов нравственности.

– Есть честь! – медленно проговорила принцесса. – Кодекс, который даже дикари уважают.

Он молчал. Секунду он будто колебался, но его нерешительность вскоре улетучилась. Лицо покраснело и затем сразу же побледнело, когда он сжал руки более настойчиво вокруг прекрасной женщины, которая только тогда, казалось, добровольно уступила его объятиям, он склонился к ней и прошептал несколько слов в маленькое ушко, белое и нежное как ракушка, которая была наполовину сокрыта богатым узлом её роскошных волос. Она расслышала и улыбнулась, и глаза её вспыхнули страшной яростью, которой он не заметил, иначе она бы его испугала.

– Я дам вам ответ завтра, – сказала она, – потерпите до этого времени.

И, сказав это, она ощутила себя свободной от его объятий и слегка отстранилась, глядя на него пристально и с вопросительной усмешкой.

– Не взывайте к моему терпению! – воскликнул он со смехом. – Я никогда не обладал этой добродетелью и определённо не способен начать воспитывать её прямо сейчас!

– У вас вообще есть добродетели? – спросила она игривым тоном с долей насмешки.

Он пожал плечами.

– Я не знаю, что вы считаете добродетелью, – ответил он беспечно. – Если это честность, то у меня она есть. Я не пытаюсь претворяться тем, кем я не являюсь. Я бы не присвоил себе чужую картину, например. Но я не могу разыгрывать из себя моралиста. Я скорее всего не смог бы полюбить женщину без желания заполучить её всю для себя одного, и я не имею ни малейшей веры в ханжеский вздор человека, который изображает только платоническую влюблённость. Но я не кривляюсь и не вру. Я такой, как есть.…

– Мужчина! – сказала Зиска, и мрачный мстительный блеск осветил её чудные глаза. – Мужчина! Корень всего, что называет злом, и потенциал всего, что называется добром! Но корень силён и он работает, а потенциал – это мечта, которая рассеивается во время грёз!

– Вы правы, моя прелесть! – ответил он легкомысленно. – Доброта – как мир понимает её – никогда не достигает ничего стоящего. Даже Христос, который выступает символом доброты вот уже восемнадцать столетий, не был лишён греха честолюбия: Он хотел воцариться в Иудее.

– Вы видите Его в таком свете? – спросила Зиска. – Всего лишь человеком?

– Конечно! Идея вочеловечившегося Бога уже давно дискредитирована всеми разумными мыслителями.

– А как насчёт воплощённого дьявола? – настаивала Зиска, взволнованно дыша.

– Такая же нелепость, как и всё прочее! – ответил он почти весело. – Нет ни богов, ни дьяволов, моя прелесть! Мир управляется нами самими, и это обязывает нас делать это как можно лучше. Как вы дадите мне ответ завтра? Когда я вас увижу? Отвечайте тихо и кратко – доктор Дин идёт сюда из сада: когда и где?

– Я за вами пришлю.

– В котором часу?

– Луна восходит в десять. И в десять моё сообщение дойдёт до вас.

– Посыльный надёжен, я надеюсь? Умеет держать язык за зубами?

– Как могила! – сказала она, глядя ему прямо в глаза. – Так же надёжен, как Великая Пирамида или тайная гробница Аракса!

И с улыбкой она повернулась поприветствовать доктора Дина, который как раз вошёл в гостиную.

– Дензил отправился спать, – провозгласил он. – Он просил извинить его, принцесса. Думаю, мальчику нездоровится. Египет ему не на пользу.

– Мне жаль, что он болен, – сказала принцесса очаровательным тоном.

– О, он не совсем болен, – отвечал доктор Дин, глядя прямо в её прекрасное лицо. – Он просто перенервничал и устал. Я за него немного волнуюсь. Думаю, ему лучше вернуться назад, в Шотландию

– Я тоже так считаю, – согласился Джервес. – И мадемуазель Хелен тоже.

– Мадемуазель Хелен вы считаете очень красивой? – промурлыкала принцесса, распуская веер и лениво обмахиваясь им.

– Нет, не красивой, – ответил доктор быстро. – Но весьма милой, нежной, привлекательной и доброй.

– Ах, в таком случае, конечно же, кто-нибудь разобьёт ей сердце! – сказала принцесса спокойно. – Это всегда случается с добрыми женщинами.

И она улыбнулась, когда заметила, как вспыхнул Джервес от злости и стыда. Маленький доктор яростно почесал нос.

– Не всегда, принцесса, – сказал он. – Порой так бывает, фактически, почти всегда. Это горькая правда, что добродетель редко побеждает в нашем мире. Добродетельность женщины сегодня…

– Означает ни любовников, ни веселья! – весело закончил Джервес. – И вероятность чинного брака со священником или банковским клерком с последующим приятным итогом – появлением семьи маленьких священников или маленьких банковских клерков. Не слишком-то головокружительная перспектива!

Доктор мрачно улыбнулся, затем, после секундного колебания, разразился смехом.

– У вас странное видение вещей, – сказал он. – Но я боюсь, что вы можете оказаться правы. Немало и таких женщин, которые приносят себя в жертву на алтарь благодетели, а не порока. Это безумный мир, как сказал Шекспир. Надеюсь, что в следующей жизни такие женщины, по меньшей мере, окажутся святыми.

– Что ж, если вы верите в Рай, то по крайней мере Евангелие подтвердит вам, что «в воскресении ни женятся, ни выходят замуж», – рассмеялся Джервес. – И если бы мы пожелали следовать тексту буквально в нашем нынешнем состоянии и стать «как Ангелы Божии на небесах», то должны были бы немедленно упразднить брак.

– Великолепно! Великолепно! – воскликнул доктор, не переставая улыбаться, несмотря на несогласие. – Ваша южная французская кровь наполовину варварская – в вас нет ни религиозности, ни морали.

– Большое спасибо! – ответил Джервес, затем повернулся к принцессе Зиска, низко и учтиво склонился над протянутой ему ручкой. – Доброй ночи, принцесса! – И добавил шёпотом: – Завтра я буду ждать вашего послания.

– Оно придёт без опозданий, не бойтесь! – ответила она таким же ровным голосом. – Надеюсь, вы будете готовы.

Он одарил её долгим, томным, страстным взглядом, потом, ещё раз простившись теперь уже с доктором Дином, он вышел из комнаты. Доктор помедлил одну минуту, изучая лицо и позу принцессы с любопытством, в то время как она в свою очередь встретила его взгляд высокомерно и с неким презрением во всём виде.

– Что же, – проговорил учёный наконец, – теперь он ваш, и что же вы собираетесь с ним делать?

Она холодно улыбнулась, но ничего не ответила.

– Не нужно сверкать на меня вашими прекрасными глазами с такой откровенной неприязнью, – просто сказал доктор. – Вы же видите, что я вас знаю и я вас не боюсь. Я только предупреждаю вас, что не нужно убивать бедного мальчика Дензила.

– Он для меня пустое место! – сказала она с презрительным жестом.

– Знаю, но вот вы для него много значите. Он не видит вашей натуры, как вижу я. Я должен вырвать его из-под влияния ваших чар…

– Не утруждайте себя, – прервала она его, и тёмная печаль омрачила её лик, – завтра я исчезну.

– Исчезнете навсегда? – спокойно поинтересовался доктор без всякого удивления. – И больше не вернётесь?

– Не в этом поколении! – был ответ.

И снова доктор Дин не выказал удивления.

– Так значит, вы удовлетворены? – спросил он.

Она склонила голову.

– Покамест – да! Я своё получу.

Последовало молчание, во время которого маленький доктор смотрел на свою прекрасную собеседницу с задумчивым интересом учёного, занятого работой над неким интригующим и увлекательным делом.

– Полагаю, мне не следует спрашивать, каким образом вы планируете обрести желаемое?

– Вы можете спросить, но ответа не услышите! – парировала она с мрачной улыбкой.

– Ваши намерения не знают жалости?

Продолжая улыбаться, она не произнесла ни слова.

– Жалость вам неведома?

Она молчала.

– И, что хуже всего, вы не принимаете раскаяния! Вы из тех, кто вечно будет кричать: «Зло, я поклоняюсь тебе!» Так что для вас Христос умер напрасно!

Слабая дрожь пробежала по её телу, но она всё молчала.

– Так что вы и подобные вам существа будут гнуть свою линию до конца дней, – задумчиво заключил доктор. – И если бы даже все когда-либо жившие философы объявили о вашем существовании, то их сочли бы сумасшедшими! Что ж, принцесса, я рад, что до сих пор наши пути никоим образом не пересекались и я не давал вам повода становится моим врагом. Мы расстанемся друзьями, я надеюсь? Доброй ночи! Прощайте!

Она протянула руку. Он замешкался, прежде чем её взять.

– Вы боитесь? – спросила она ледяным тоном. – Вам это не повредит!

– Я ничего не боюсь, – сказал он, сразу же пожимая её руку, – кроме угрызений совести.

– Об этом вам нечего беспокоиться! – и принцесса посмотрела на него прямо и пристально. – В вашей жизни нет ни тёмных уголков, ни боковых дорожек, ни обманных ловушек; вы прошагали прямой и открытый путь. Вы добрый человек и мудрый. Но хоть вы, обладая духовными знаниями, и распознали мою природу, прислушайтесь к моему совету и никому не говорите об этом. Мир никогда не поверит правде, даже если вы расскажете, потому что время ещё не настало для мужчин и женщин уверовать в существование мстителей за их злодеяния. Они намеренно скрываются во тьме, а иначе свет убил бы их!

И, глядя на него чёрными глазами, горящими внутренним огнём, который всегда тлеет в их головокружительных глубинах, она простилась с ним серьёзно и изящно, до последнего не спуская с него взора, когда он медленно удалялся.

Глава 15

Следующий день разразился ярким, палящим зноем над обширной пустыней, и небо в своей безоблачной горящей синеве ещё более чем обычно казалось бесконечным и устрашающе необъятным. Только Сфинкс и Пирамиды дарили тень и вещественность головокружительно прозрачному воздуху; весь остальной видимый ландшафт выглядел нереальным, простирающимся вдаль океаном горящих песков, выжженных палящим солнцем. Доктор Максвелл Дин встал рано и спустился к завтраку в несколько удручённом состоянии рассудка; он плохо спал, и сны его были дурными, хотя и не кошмарными, и он ощутил явное облегчение, хоть и не мог сказать почему, когда увидел молодого друга Дензила Мюррея, сидящим за столом и с явным наслаждением вкушавшим превосходную пищу.

– Приветствую вас, Дензил! – приветливо воскликнул он. – Не ожидал встретить вас здесь, вам уже лучше?

– Благодарю, я в полном порядке, – сказал Дензил беспечно. – Я собирался позавтракать пораньше, чтобы успеть добраться до Каира прежде, чем настанет самое пекло.

– Каир! – повторил доктор. – Почему бы вам не остаться здесь на несколько дней?

– Нет, я не уезжаю насовсем, – отвечал Дензил, быстро размешивая свой кофе и начиная глотать его огромными порциями. – Я вернусь уже к ночи. Я еду только повидаться с сестрой и сказать ей, чтобы подготовилась к отъезду домой. Я не задержусь дольше, чем на несколько часов.

– Я думал, вам захочется прогуляться вверх по Нилу? – предположил доктор.

– О нет, с меня довольно! Видите ли, когда мужчина делает женщине предложение и получает отказ, то не пристало ему продолжать крутиться вокруг неё, словно в ожидании, что она переменит своё решение. – И он выдавил улыбку. – У меня назначена встреча с Джервесом на завтрашнее утро, и я должен успеть возвратиться к ночи, чтобы попасть на неё, но после этого – я вне игры.

– Встреча с Джервесом? – повторил медленно доктор. – Какого рода встреча?

Дензил спрятал глаза от его пристального взгляда.

– В самом деле, доктор, вы становитесь слишком назойливым! – вскричал он с жёстким смешком. – Вы хотите слишком много знать!

– Да, я всегда так делаю, такая у меня привычка, – ответил доктор Дин спокойно. – Но в этом деле не требуется много проницательности, чтобы разгадать вашу тайну. Даже последний дурак способен видеть сквозь жернов, когда в нём дыра. А мне всегда неплохо удавалось складывать два и два и получать четыре. Вы и Джервес влюблены в одну и ту же женщину; женщина отказала вам и симпатизирует Джервесу; Джервес, как вы полагаете, этой самой ночью выступит в роли успешного любовника, так что вы, неудачник, намереваетесь его убить завтра утром, или погибнуть самому. А в Каир вы едете за вашими пистолетами или за другим оружием, а также, чтобы попрощаться с сестрой.

Дензил не спускал пристального взгляда с обеденного стола и ничего не отвечал.

– Однако, – продолжил доктор довольным тоном, – насколько мне известно, всё в ваших руках. Я никогда не вмешиваюсь в подобные дела. Ничего хорошего у меня из этого не вышло бы. Кроме того, у меня к вам нет ни капельки сочувствия – ни капельки. Официант, можно ещё кофе, пожалуйста?

– Клянусь жизнью! – вскричал Дензил с раздражённой усмешкой, – вы невероятный, необычный человек, доктор!

– Надеюсь, что так и есть, – ответил доктор. – Быть простым и обычным – не удовлетворило бы моё честолюбие. Кофе здесь великолепный, – тут он налил в новый чайник ароматного напитка, который только что появился перед ним. – Здесь его готовят лучше, чем в «Джезире». Ну так, Дензил, мой мальчик, когда приедете в Каир, передавайте мой привет Хелен и скажите, что мы вернёмся в старый свет все вместе; я сам уже весьма пресытился Египтом на этот раз и вполне доволен пополнением моего фонда новым приключением. И уверяю вас, мой дорогой друг, что ваша предполагаемая дуэль с Джервесом не состоится!

– Не состоится! – вскричал Дензил с неожиданной яростью. – Во имя неба, она состоится! Так должно быть!

– Не только от вашей воли зависит ваша судьба, – ответил ему доктор Дин с серьёзным видом. – Человек – не всевышний. Он воображает себя таковым, но это всего лишь одна из множества его маленьких заблуждений. Вы думаете, что поступаете по-своему; Джервес думает, что поступает по-своему; я думаю, что поступаю по-своему; но фактически во всём этом деле есть только один человек, за кем останется последнее слово, и этот человек – принцесса Зиска. «Чего желает женщина, того желает и Бог».

– Она вообще не имеет отношения к этому делу, – заявил Дензил.

– Простите! Но она имеет самое прямое отношение к этому делу. Она причина всего и знает об этом. И, как я вам уже говорил, ваша предполагаемая дуэль не состоится. – И доктор безмятежно улыбнулся. – Это ваш багаж у дверей, я полагаю. Счастливого пути, мой мальчик! Летите быстрее вихря и возвращайтесь сюда вооружённым до зубов, если вам угодно! Вы слыхали выражение «бороться с воздухом»? Это как раз то, что вам предстоит завтра утром!

И, находясь очевидно в одном из лучших своих настроений, доктор Дин проводил своего молодого друга до выхода из отеля и смотрел ему вслед, когда тот уезжал вниз по величавой пальмовой аллее, где деревья отбрасывали свои живительные тени на протяжении всего пути от Пирамид до Каира. Когда он совсем исчез, задумчивый учёный поглядел на разномастных туристов, которые готовились к восхождению на пирамиды в сопровождении гида-араба, невзирая на риски переломать себе руки и ноги, и в изучении разнообразия их типов он обнаружил нечто весьма занятное.

– Протоплазма – чистая протоплазма! – пробормотал он. – Зародыш души не достиг ещё развития собственного индивидуального сознания ни в одном из этих странных двуногих. Их мысли – как кисель, способность к рассуждению находится в зачаточном состоянии, умственные способности едва выражены. И всё же они представляют интерес, в таком же смысле, как и наблюдение за рыбами или простыми насекомыми. Как мужчины и женщины они, конечно же, представляют собой посмешища. Так-так! На протяжении двух-трёх тысяч лет протоплазма может породить форму из ничего, и могут прорасти поры сознательной интеллектуальности, но это случится на какой-то иной фазе существования – определённо, что не в наш век. А теперь мне пора затвориться и приняться за написание моих мемуаров, ибо я не должен упустить ни единой подробности этой неповторимой египетской загадки парапсихологии. Вся эта наблюдаемая мною сцена начинает приближаться к своему завершению и к полной катастрофе, но каким образом? Чем всё закончится – и как может оно закончиться?

И, в задумчивости нахмурив брови, доктор Дин сложил руки за спиной и возвратился в свою комнату, откуда он больше не появлялся весь день.

Арман Джервес тем временем наслаждался жизнью на всю катушку в отеле «Мена Хаус». Он легко завязывал знакомства с постояльцами, наговорил милых комплементов молодым девушкам и учтивых комплементов престарелым леди, и за пару часов успел превратиться в самого популярного человека в отеле. Он принимал приглашения и соглашался ехать на все экскурсии, пока не расписал каждый свой день на неделю вперёд; он был так весел, и галантен, и очарователен, и терпелив, что прекрасные леди теряли головы от одного его взгляда, так что какие бы развлечения ни устраивались в «Мена Хаус», казалось, радость от них вдвойне усиливалась одним только фактом его присутствия. По правде, Джервес находился в состоянии исключительной восторженности и возбуждения; мощный внутренний триумф овладел им и заполнил душу непомерной гордостью и чувством победителя, которое в то время заставляло его чувствовать себя королём всего человечества. В его характере не было ни капли благородной нежности, которая заставляет влюблённого мысленно возвеличивать свою возлюбленную до уровня королевы, перед которой сам он чувствует себя последним слугой; он же ощущал лишь вот что: рядом находилась одна из самых прекрасных и соблазнительных женщин, когда-либо живших на земле, в лице принцессы Зиска, а он сам, Джервес, уже мнил себя повелителем этой прекраснейшей из женщин, что бы ни случилось в ближайшем будущем. О ней и о влиянии его страсти на неё лично он думал не иначе, как с непонятным слепым эгоизмом, свойственным многим мужчинам, который приводил его к выводу, будто её счастье так или иначе всецело зависит только от силы его мимолётной и переменчивой любви. Ведь как правило мужчины любви не понимают. Им ведома лишь страсть, возрастающая порой до беспощадной корысти до того, чего они не могут заполучить; это есть доминирующая характеристика мужской природы, но Любовь – любовь, которая молча и преданно переносит все трудности на протяжении многих лет, – любовь, которая всем жертвует ради любимого и никогда не предаёт и не сомневается, – это божественная страсть, которая крайне редко освящает и наполняет жизнь мужчины. Женщины слеплены из иного теста, их любовь неизменно исходит от Идеала, не от Чувственности, и если впоследствии они и развивается в чувственность, то только посредством грубого и жестокого обращения мужчин.

Сама же принцесса Зиска в течение целого дня ни разу не покидала своих апартаментов, и ближе к вечеру Джервес начал замечать, что часы тянутся с бессовестной медленностью и монотонностью. Никогда ещё солнце не медлило так долго перед закатом; никогда ещё ночь не представлялась столь далёкой. Когда наконец в отеле подали ужин, Дензил Мюррей и доктор Дин сели напротив него за столиком, и, судя по внешнему виду, между ними тремя воцарились самые дружеские отношения. По окончании трапезы, однако, Дензил подал знак Джервесу, пригласив следовать за ним, и когда они уединились в тихом уголке, он произнёс:

– Мне известно о вашей победе; вы преуспели там, где я проиграл. Но вам известны мои намерения?

– Да! – ответил Джервес с холодной улыбкой.

– Клянусь небом! – продолжал младший из мужчин, подавляя кипящую ярость. – Если бы я уступил искушению, которое раздирает меня, когда я вижу вас, стоящим вот здесь, напротив меня, с таким легкомысленным и самодовольным видом, – когда я знаю, что вы стремитесь к бесчестью там, где я мечтал о благородстве, – когда вы имели наглость признаться мне, что в ваши планы входит только сделать принцессу Зиска вашей любовницей, в то время как я хотел бы сделать её своей женой, – Боже! – я мог бы застрелить вас насмерть прямо сейчас!

Джервес смотрел на него пристально, всё ещё слегка улыбаясь, затем постепенно улыбка сползла с его лица, оставив лишь тень сильной печали.

– Я вполне могу понять ваши чувства, мой дорогой мальчик! – сказал он. – И, знаете что, я не уверен, что было бы так плохо, если бы вы застрелили меня прямо сейчас! Моя жизнь никому особенно не дорога, и в частности мне самому, и я начинаю думать, что я всегда был неудачником. Я добился славы, но упустил нечто другое, и, клянусь жизнью, я не знаю что это!

Он тяжело вздохнул, потом внезапно протянул руку.

– Дензил, самые заклятые враги пожимают друг другу руки перед смертельным сражением, какое ожидает нас завтра, это общепринятый обычай и никому он не повредит; я бы хотел расстаться с вами по-хорошему сегодня!

Дензил заколебался, потом нечто сильнее его самого заставило его уступить напору сильных эмоций в голосе его бывшего друга, и руки двоих мужчин встретились в стремительном молчаливом пожатии. Затем Дензил быстро повернулся прочь.

– Завтра в шесть утра, – бросил он кратко, – рядом со Сфинксом.

– Добро! – ответил Джервес. – Сфинкс станет нам секундантом и свидетелем честной дуэли. Доброй ночи, Дензил!

– Доброй ночи! – ответил Дензил холодным тоном, когда двинулся в сторону и исчез.

Слабая дрожь пробежала по спине Джервеса, когда он смотрел ему вслед.

– Странно, но мне кажется, будто я вижу его в последний раз! – прошептал он. – Странные предзнаменования витают в воздухе пустыни, как мне кажется! Идёт ли он навстречу своей смерти? Или я иду к своей?

И снова холодная дрожь прошила его нервы, и, борясь с недобрыми предчувствиями, он удалился в свои комнаты, чтобы там дожидаться обещанных посланников принцессы. Никакой триумф более не заполнял его изнутри; никакой радости не ощущалось; смутный страх и злые предчувствия были теперь единственными эмоциями, какие он в себе замечал. Даже его нестерпимая жажда любви поостыла, и он смотрел с нарастающей подавленностью, как ночь опускалась над пустыней и звёзды загорались одна за другой на фоне чёрной лазури небес. Его постепенно заполняло смутное чувство отстранённости от всего видимого, словно он вдруг таинственным образом начал отделяться от остальной части человечества невидимой силой, которой не мог сопротивляться. Он всё ещё терялся в своей апатичной или полубессознательной задумчивости, когда лёгкий стук в дверь вернул его обратно к земной реальности и окружению. В ответ на его «Войдите!» высокий нубиец, которого он узнал в Каире как домоправителя принцессы, появился на пороге, и его мерзопакостное лицо выглядело, если только такое возможно, ещё более мертвенным и отвратительным, чем всегда.

– Мадам принцесса вас просит! – сказал этот мерзкий слуга одной из самых прекрасных женщин. – Следуйте за мной!

Не мешкая ни секунды, Джервес подчинился и, позволив своему провожатому предшествовать ему чуть впереди, последовал за ним через коридоры отеля, затем через входную дверь в сады. Часы пробили десять, когда они оказались в объятиях тёплого вечернего воздуха, и яркие лучи луны начинали обрисовывать грани Великой Пирамиды. Немногие постояльцы отеля бродили в округе, но они не обращали никакого внимания на Джервеса и его спутника. Примерно в двух сотнях ярдов от отеля «Мена Хаус» нубиец остановился и стал ждать, пока Джервес его нагонит.

– Мадам принцесса вас любит, монсеньор Джервес! – сказал он с саркастической улыбкой. – Но она желает, чтобы Любовь всегда была слепой! Да, всегда! Вас связывает сама судьба – нужно ей покориться! Любовь слепа! Да! В конце концов, так и есть!

И прежде чем Джервес успел вымолвить хоть слово протеста или потребовать объяснений этого странного предисловия, его руки внезапно оказались стянутыми за спиной, рот заткнут, а глаза завязаны.

– Держитесь, – продолжил нубиец, – мы идём вместе!

Шокированный и обезумевший от гнева, Джервес несколько мгновений яростно боролся, насколько ему позволял его сильный похититель. В его мозгу проносились всевозможные мысли: принцесса Зиска могла, со всей её красотой и очарованием, оказаться не кем иной, как предводительницей банды разбойников и убийц, – кто знает? И всё-таки разум не совсем покинул его, поскольку, пока он пытался бороться за свободу, вспомнил, что никакой выгоды за его пленение они получить не могли: у него не было ни денег, ни ценностей – ничего, способного возбудить алчность даже голодающего бедуина. Как только эта мысль возникла в его голове, он резко оставил свои попытки и успокоился, часто дыша, когда вдруг звук песни донёсся до его слуха:

«Вперёд, к чистому ледяному сердцу Лилии лотоса!

Обнажённый пред луною в тёмных и холодных водах.

Звезда над ним —

Его единственная любовь,

И лишь единый краткий вздох его нежного дыхания

Есть всё, что он узнал о Смерти;

Вперёд, к чистому ледяному сердцу Лилии лотоса!»

Он прислушался, и всё желание сопротивляться медленно покинуло его; он стал совершенно пассивным, почти апатичным, и, послушный несколько грубому обращению своего провожатого, он позволил протащить себя с молчаливой быстротой вперёд по густому песку, пока наконец не осознал, что находится уже не на открытом воздухе, а входит в какое-то здание, поскольку ноги его ступали теперь по твёрдому камню и земле вместо песка. Сразу же он успокоился и тяжко перекатывающийся звук и лязг, словно отдалённое бормотание грома, зазвучало в его ушах, а затем последовала мёртвая тишина. Потом его снова крепко схватили за руки и потащили дальше, вперёд и вперёд, сквозь чёрную бесконечность, как ему представлялось, поскольку ни единого проблеска света не проникало под тугую повязку на его глазах. Внезапно под ним задрожала земля – какие-то тяжёлые глыбы сдвигались, и снова послышался тот же грохочущий звук, сопровождавшийся лязгом цепей.

– Это – лестница к мадам принцессе! – сказал нубиец. – Ведёт прямо в спальню молодожёнов! Спускайтесь! Скорее!

Вниз-вниз! Сопротивление бесполезно, даже если бы он попытался сопротивляться, потому как он почувствовал, будто двадцать пар рук вместо одной пары с силой толкали его в бока; вниз, всё ниже он спускался – немой, слепой и беспомощный, пока наконец ему не позволили остановиться и отдышаться. Его руки отпустили, повязку сорвали с глаз и освободили рот – он был свободен! Свободен – да! Но где? Плотная тьма окутывала его; он протянул руки вперёд, сквозь тёмный воздух, и ничего не нащупал.

– Зиска! – закричал он.

Это имя запрыгало в тишине и забилось бесчисленным эхом, возвратившись назад вместе с дрожащим чужеродным вздохом:

– Чаровница!

Джервес расслышал его, и смертельный ужас, порождённый чем-то сверхъестественным, овладел им.

– Зиска! Зиска! – диким голосом воззвал он снова.

– Чаровница! – ответил проникновенный неизвестный голос; и когда он задрожал в воздухе рыданием боли, тусклый свет начал пробиваться сквозь мрак, сперва мерцающий, затем более устойчивый, пока постепенно не расширился, освещая бледным прозрачным светом то место, где он стоял, – место, ещё более странное и удивительное, чем любая мистическая сцена из страны снов. Он бросился вперёд как угорелый, крайне взволнованный, оглядываясь вокруг, как человек в бреду, и онемевший от смешанного ужаса и удивления. Он был один – совсем один в обширной квадратной комнате, стены и потолок которой были густо расписаны и сверкали золотом. Квадраты золота были вставлены в сам пол, по которому он ступал, и в дальнем конце комнаты великолепный саркофаг из чистого золота, инкрустированный тысячами тысяч драгоценных камней, которые соединялись на нём в чудесные и фантастические письмена, сверкал и горел потоками живого огня. Золотые чаши, золотые вазы, золотой доспех, браслеты и цепи из золота смешивались с драгоценностями, лежали грудами у стен и рассыпались по полу; и круглый щит из слоновой кости, украшенный золотом, вместе с мечом в драгоценных ножнах, стояли вертикально в изголовье саркофага, который, казалось, и излучал весь этот прозрачный таинственный свет. С тяжело бьющимся сердцем и учащённым пульсом Джервес всё шёл вперёд, глядя испуганно и заворожено на необычайную роскошь и великолепие, окружавшее его, и бормоча про себя почти бессознательно:

– Усыпальница короля – гробница воина! Как я здесь очутился? И почему? Это ли место для свидания, любви и смерти? И придёт ли она ко мне?…

Вдруг он отпрянул в смертельном испуге, ибо там, подобно странному Духу Зла, восставшему из могилы, прильнув к огромному золотому саркофагу, – её неповторимая фигура, едва скрываемая белой дымкой одеяния, её тёмные волосы сползали облаком с плеч, и чёрные глаза горели гневом, угрозой и страстью, – стояла таинственная Зиска!

Глава 16

Онемев от мертвенного сверхъестественного ужаса, который превосходил все обычные человеческие эмоции страха, он смотрел на неё как завороженный, кровь стыла в его жилах, и руки немели, ибо теперь – теперь она выглядела в точности как тот его написанный портрет; и Смерть – Смерть, ожившая, мучительная и ужасная, пристально смотрела на него, просвечивая очертаниями черепа сквозь прозрачный слой чуть подкрашенной человеческой плоти. Её глаза становились всё огромнее, и ярче, и шире, пока она гипнотизировала его взглядом, и её голос, разорвавший тишину неземным резонансом, произнёс:

– Добро пожаловать, мой герой, в эту обитель любви! Добро пожаловать в мои руки, чьих объятий так страстно жаждала твоя ненасытная душа! Возьми меня всю – я твоя! Настолько твоя, что тебе никогда не сбежать! Никогда не расстаться со мною! Даже через тысячу тысяч веков! Жизнь моей жизни! Душа моей души! Владей мною, как я владею тобою! Ведь наши нераскаянные души пылают двойным адским пламенем, которому суждено гореть и гореть целую вечность! Иди ко мне, мой повелитель и хозяин, король и победитель! Сюда, сюда! – и она бледными руками ударяла себя в грудь. – Насладись всей полнотой твоей горящей порочности, проклятой радости! А затем – усни! Как уже спал прежде, в течение многих тысячелетий!

Молчаливо и с ужасом взирал он на неё; все чувства закружились, разум раскачивался, и затем медленно, словно занавес поднимался в последней сцене мрачной трагедии, прозрение, озарение памяти вспыхнуло в его голове и накрыло накатившейся волной, которая несёт смерть всему на своём пути. С яростным проклятием он бросился к ней и сжал её руки своими ледяными и липкими от пота ладонями, будто покрытыми могильной росой.

– Зиска! Женщина! Дьявол! Говори, пока я окончательно не обезумел! Что за страсть движет тобою, что за мистическая игра? В каком месте я оказался по твоей воле? Почему меня сюда привели? Говори же, говори! Или я убью тебя!

– Нет! – произнесла она, и её лёгкая фигура закачалась и стала расти и расширяться, пока, казалось, не возвысилась над ним огромной башней, будто взбешённый демон, восставший из тумана или огня. – Ты уже сделал это однажды! Убить меня снова – превыше твоих сил! – И при этих словах руки её выскользнули из его хватки, как руки недавно умершего покойника. – Никогда больше тебе не вышвырнуть моей страдальческой души прочь, во внешнюю тьму! Потому что я свободна! Освобождена бессмертием и готова посвятить себя мести и воздаянию, – прямо как Человек, свободный выбирать свой путь между добром и злом. Он выбирает зло, а я выбираю месть! Что это за место, спрашиваешь ты? – И загадочным, скользящим шагом она приблизилась немного и указала вверх, на сверкающую золотую крышу. – Над нами Великая Пирамида вздымает свою вершину к звёздам, а здесь, внизу, как раз там, где ты сейчас лежишь, мой любимый и мой повелитель, спящий нежным сном любви, – здесь…

Она выдержала паузу, и тихий смех сорвался с её губ, затем она медленно и эффектно проговорила:

– Здесь гробница Аракса!

При этих её словах липкий холодок ужаса прополз по его венам, словно предвестник надвигающейся смерти; и он вспомнил странные образы, призраки нетвёрдой памяти, которые всегда стояли рядом с ним при виде лица принцессы и при звуках её голоса, вспомнились сверхъестественные теории, которые он недавно обсуждал с доктором, – и всё это одновременно обрушилось на его разум, невольно вырвав громкий крик.

– Боже мой! Что за чушь! Глупые женские уловки! План безумного дурака! Что такое для меня Аракс? Или я для него?

– Всё! – отвечала Зиска, и триумфальный демонический свет горел в её взгляде с поистине пугающей яркостью. – Потому что вы с ним – одно и то же! Одна чёрная греховная душа, так и не очищенная веками вечного пламени! Сластолюбец! Потребитель! Проклятый дух мужчины, которого я любила, выйди из своего нынешнего видимого образа! Выйди и обними меня! Обними! Ведь все силы вселенной не смогли бы разлучить нас! О, вечный дух смерти! – И она подняла свои мертвенно бледные руки в диком порыве. – Подними завесу! Покажи неверному безбожнику правду загробной жизни – жизни, в которой я и ты обитаем и действуем, взывая к дальнейшему правосудию!

Тут она прыгнула вперёд и схватила Джервеса за руку со всей яростью хищной птицы, бросающейся на жертву, и в этот момент он понял, что это означает смерть.

– Вспомни древние времена, Аракс! Оглянись к прошлому и вспомни все преступления, что всё ещё требуют отмщения! Вспомни, как ты искал любви и получил её! Вспомни разбитое сердце! Вспомни разрушенную жизнь! Вспомни триумф на войне! Славу победителя! Вспомни своё честолюбие, предательство и убийство! Богохульство против святых Небес! Вспомни ночь чествования Осириса – праздник восхваления Солнца! Вспомни, как Зиска-Чаровница ждала своего любимого, напевая от радости в одиночестве её любимую песнь о Лилии лотоса, исполненная слепого доверия и ещё более слепой любви! Луна светила так же ярко, как и сегодня; звёзды горели над Пирамидами, как и сейчас! Дворец наполняли звуки музыки, радости, смеха, а в эфире уже трепетало изменчивое сердце Аракса – при виде другого лица, очаровавшего его, хоть и менее прекрасного, чем у Зиска-Чаровницы! Вспомни это, вспомни! – И она подбиралась всё ближе и ближе, в то время как он пятился назад, задыхаясь от своих чувств и от ужаса этого откровения. – Вспомни злое слово, стремительный и смертоносный удар, воздетый нож, весь в драгоценных каменьях, занесённый над любящим сердцем Чаровницы! Одиночество и обиду, в которой она погибла! Погибла, но всё ещё живёт и преследует своего убийцу, чтобы проводить его до самой могилы, которую король осыпал золотом, а демоны – проклятиями! Проводить вниз, до самого конца его славы и побед, в тишину вон той украшенной золотом глины! И из этой тишины – снова к звукам, свету и огню я вечно следую за тобой через тысячи ступеней существования! И буду и дальше преследовать тебя сквозь бесконечное пространство и время, пока великий Творец этого страшного колеса жизни Сам не скажет: «Довольно! Здесь кончается даже закон мести!» Ибо ещё десять тысяч столетий моя страсть не угаснет и будет доказывать мою ошибку! Все сокровища любви растоптаны! Надежда всей жизни предана! Спасение небес отвергнуто! Трепещи, душа Аракса! Поскольку ненависть вечна, как и любовь! Занавес опущен – память достаёт своё жало!

Она повернула к нему своё лицо, теперь прозрачное и бледное, как убывающая луна; её тело стало тонким и похожим на скелет, хотя ещё хранило прозрачные очертания былой красоты; и он наконец осознал, что это не человеческое создание из плоти и крови цеплялось теперь за него, а некое мистическое бестелесное порождение Сверхъестественного, неизвестное человеческому миру! Могильная роса плотным слоем покрывала его лоб; в сердце разгоралась агония, и дыхание вырывалось конвульсивными спазмами; но хуже этой физической пытки была заполнявшая его всепобеждающая правда о том, что Духовная Вселенная существует, и он осознал это так внезапно и ужасно. То, что он отрицал всю свою жизнь, теперь заявило о себе со всей уверенностью; там, где он был глух и слеп, он теперь всё услышал и прозрел. Зиска! Зиска-Чаровница! Теперь он в самом деле знал, что хранил память о ней; в самом деле знал, что любил её; в самом деле знал, что убил её! Но и ещё одна истина прорывалась теперь наружу – старая любовь из далёкой-далёкой древности вновь разгоралась внутри него со всей силой и даже больше, и он понял, что всё ещё любил её! Невозможно и ужасно, как это представлялось, но всё-таки это был факт; когда он смотрел на её измученное лицо, на горящие гневом глаза, на призрачное тело, то чувствовал, что отдал бы собственную душу, чтобы выкупить её, вырвать из этого колеса мести и вновь возвратить к любви! Её слова пробудили пульсирующую вибрацию мыслей, долго время дремавших в самых далёких уголках его души, которые, как и многие колючие истины, ударили его множеством воспоминаний; и как маска спадает с лица друга на маскараде, так и его нынешняя личность уплыла от него и перестала существовать. Он осознал себя Араксом – вечно неизменной душой, прошедшей через мириады форм, – и все связи его прошлого и настоящего внезапно соединились в одну неразрывную цепь, тянущуюся через тысячелетия, каждое звено которой он мог увидеть, пощупать и вспомнить. В ужасном свете того глухого понимания, которое озаряет все прощающиеся души в момент распада, он ощутил наконец, что не Тело, а Дух есть главная тайна жизни, – не деяния, а помыслы творят вселенную. Смерть? Всего лишь имя; нет никакой смерти – лишь переход и иную форму существования. Какой переход, какая форма существования ждала его теперь? Эта мысль поразила, взбудоражила его, и снова тихий духовный голос его давно преданной и убитой любимой потряс его слух:

– Душа Аракса, слейся с моей душой! Ведь нынешняя жизнь так мимолётна! Никакое отрицание Бога больше не проникнет туда, куда мы идём, поскольку Ужасная и Вечная Истина затмит нас и наши судьбы! Захлопнулись врата Рая – широко распахнуты адские двери! Войдём со мной, моя любовь Аракс! Умри, как умерла и я, неготовая и одинокая! Умри и возродись к новой жизни, подобной моей: столь же мучительной, исполненной отчаяния и ненависти!…

Она резко отступила, поскольку он, убеждённый теперь в существовании бессмертия, вдруг исполнился странного мужества и решимости. Что-то сладостное и тонкое пробудилось в нём – чувство силы, глоток радости, которая полностью превозмогла весь страх смерти. Древняя любовь оживала, крепла в душе, и его взгляд покоился на призрачной тени позади него уже не с ужасом, а с нежностью. Она была Зиска-Чаровницей – его любовью, самым дорогим в его жизни когда-то, в далёкие времена; она была прекраснейшей из женщин и даже более того, она была верна ему! Да, он вспомнил это, как вспомнил и её! Каждый изгиб её прекрасного тела существовал только для его счастья; и для него одного её губы, сладкие и нежные как бутон розы, расточали свои поцелуи. Она любила его так, как немногие женщины способны любить, а он вознаградил её преданность смертью и вечной пыткой! Мучительный крик сорвался с его губ, и он протянул к ней руки:

– Зиска! Прости, прости!

При этих словах он увидел, как лицо её вдруг переменилось: весь ужас и мучительное выражение сошли с него, как уплывающее облако, и прекрасное, как у ангела, оно улыбалось ему, глаза смягчились и затеплились любовью, губы задрожали, прозрачное тело вспыхнуло живым светом, и мистическая красота вернулась к тёмным волосам! Исполненный счастья при виде её удивительной прелести, он не чувствовал больше никакого холода и ужаса надвигавшейся смерти в сердце, божественная страсть вдохновляла его, и в последнем напряжении угасавших в нём сил он попытался собрать всю духовную красоту её существа в своих объятиях.

– Любовь, Любовь! – воскликнул он. – Не ненависть, а Любовь! Выходи назад из тьмы, душа женщины, которую я предал! Прости меня! Вернись ко мне! Ад или Рай – какая разница, если мы будем вместе! Выходи ко мне! Выходи! Любовь сильнее ненависти!

Эта речь его истощила, ледяная агония смерти сжала его сердце и поразила немотой, но он всё продолжал смотреть в прекрасные страстные глаза всепрощающей Любви, которые приветливо глядели на него, подобно звёздам из чёрного хаоса, в который он теперь, казалось, проваливался. Затем донёсся торжественный нарастающий звук огромных бьющихся крыльев в бурном воздухе, и весь свет гробницы внезапно испарился. Ещё одно мгновение он, выпрямившись, стоял во тьме, затем горящий нож, казалось, пронзил его грудь и он повалился вперёд, и последним мгновением его сознания было ощущение мягких объятий, которые уносили его прочь, прочь, – он не знал куда, и эти тёплые губы, сладкие и нежные, крепко прижались к его. И наконец из тяжёлого мрака прилетел Голос, который проговорил:

– Мир! Древние боги – лучшие боги, а закон совершенен. Жизнь требует жизни. Долг любви должно отплачивать любовью! Женская душа прощает, мужская раскаивается, поэтому они оба освобождаются от оков и памяти греха. Отныне они свободны, проклятие снято!

* * * *

В последний раз дрожащий, призрачный свет озарил великолепие гробницы и выхватил из темноты то место, где, упав рядом с золотыми горами и воспоминаниями из прошлого, лежало мёртвое тело Армана Джервеса. Поверх него сверкал огромный драгоценный саркофаг, и рядом с его безвольной рукой лежал щит из слоновой кости и меч Аракса с золотой рукояткой. Сияние света заколебалось и начало меркнуть в комнате, пока не превратилось в бледное свечение на тёмном лице мертвеца с гордо поджатыми губами и ровными чёрными бровями; свет замерцал, и ещё одна из бесчисленных тайн Великой Пирамиды оказалась похороненной в непроницаемой тьме.

* * * *

Напрасно Дензил Мюррей ожидал на следующее утро появления своего соперника. Он нетерпеливо мерил шагами землю, глядя на розовые оттенки рассвета, что разливался над широкой пустыней и освещал массивные контуры Сфинкса, пока наконец, напрасно прождав несколько часов, он не поспешил обратно в отель «Мена Хаус» и не встретился по пути с доктором Дином, чтобы излить на него свою злость и замешательство.

– Никогда не считал я Джервеса трусом! – горячился он.

– И не нужно так считать, – возразил ему доктор с серьёзным и обеспокоенным видом. – Сколько бы ни было у него недостатков, но трусость не была одним из них. Вы видите, я говорю о нём в прошедшем времени. Я же говорил, что ваша предполагаемая дуэль не состоится, и оказался прав. Дензил, не думаю, что вы ещё встретитесь с Арманом Джервесом или с принцессой Зиска.

Дензил сильно вздрогнул.

– Почему? Принцесса же здесь, в этом здании.

– Так ли это? – И доктор Дин несколько нетерпеливо вздохнул. – Что ж, посмотрим! Затем, повернувшись к пробегавшему мимо официанту, он спросил его: – Принцесса Зиска всё ещё здесь?

– Нет, сер. Она скоропостижно уехала прошлой ночью, отправилась в Фивы, как мне кажется, сер.

Доктор многозначительно посмотрел на Дензила.

– Слышали?

Но Дензил в свою очередь уже допрашивал официанта:

– Мистер Джервес у себя?

– Нет, сер. Он вышел вчера около десяти вечера, и я не думаю, что он возвратится назад. Один из слуг принцессы Зиска – высокий нубиец, которого вы могли раньше видеть, сер, – принёс записку от него, в которой говорилось, что его багаж нужно отправить в Париж и что деньги на оплату счёта за проживание мы найдём на туалетном столике. Всё так и оказалось, конечно же, но мы находим это довольно странным.

И, оглядев своих собеседников с почтительной улыбкой, официант продолжил свой путь.

– Они бежали вместе! – заключил тогда Дензил с удивлением и злостью в голосе. – Во имя неба, если бы я только знал, что этот план уже созрел в его коварном мозгу, то ни за что бы не пожал руки Джервесу вчера ночью!

– О, так вы пожали руки? – спросил доктор Дин задумчиво. – Что же, в этом нет ничего дурного. Это было правильно. Вы и Джервес более не встретитесь в этой жизни, поверьте! Он и принцесса Зиска несомненно, как вы говорите, сбежали вместе, однако не в Фивы!

Он помолчал мгновение, затем успокаивающе положил руку на плечо Дензилу.

– Давайте вернёмся в Каир, мой мальчик, а оттуда как можно скорее в Англию. Нам всем станет гораздо лучше вдали от этой ужасной земли, где мёртвые имеют гораздо больше власти, чем живые!

Дензил непонимающе уставился на него.

– Вы говорите загадками! – сказал он с раздражением. – Вы думаете, я позволю Джервесу от меня сбежать? Я буду преследовать его повсюду – клянусь, я отыщу его в Париже.

Доктор Дин через пару поворотов коридора, по которому они шли, резко остановился и пристально посмотрел своему молодому другу прямо в глаза.

– Идёмте, идёмте, Дензил. Довольно этих глупостей, – сказал он мягко. – С чего бы вам строить эти планы мести Джервесу? Он на самом деле ничего вам не сделал. Он был истинной половинкой той женщины, которую вы воображаете, что любили, был воплощением всех её грёз; и то, что они предназначались друг другу самой судьбой, не может вызывать у вас зависти или ненависти. Я говорю, что вы воображаете, будто любили принцессу Зиска, так как это была лишь игра горячих страстей молодости, спровоцированная почти неземной красотой женщины, но не более того. И если вы будете честны с самим собой, то заметите, что страсть эта уже остывает. Повторяю, вы никогда больше не увидите ни принцессы, ни Джервеса, так что постарайтесь этому порадоваться.

– Быть может, это вы помогли ему от меня сбежать! – холодным тоном предположил Дензил.

Доктор Дин улыбнулся.

– Это довольно грубо, Дензил! Но неважно! – он повернулся. – Ваша гордость задета, и вы всё ещё больны. Можете подозревать меня в чём угодно – сделайте из меня нового пандарена, если хотите, я не обижусь. Но знаете, я ведь часто вам говорил, что я никогда не вмешиваюсь в любовные драмы. Они слишком бурные, слишком опасные для жизни; посторонним в них лезть не следует. Я и не лезу. Возвращайтесь со мной в Каир. И когда мы снова окажемся на безопасных, твёрдых, лишённых романтики Британских островах, то вы позабудете всё о принцессе Зиска; или если и будете помнить, то воспоминания превратятся в ночной сон, нечто вроде смутной тени и неясного образа, который никогда не будет серьёзно беспокоить ваш разум. Вы мне не верите. А я говорю вам, что в вашем возрасте любовь – не более чем виденье; подождите несколько лет, пока она обретёт реальные формы, и тогда, помоги вам Бог, Дензил! Ведь вы станете крепким орешком! А пока давайте вернёмся в Каир и увидимся с Хелен.

Несколько успокоенный доброжелательностью доктора и слегка устыдившись своей вспышки гнева, Дензил уступил, и вечером они вдвоём возвратились в «Джезире Палас», где, конечно же, новость о странном исчезновении Армана Джервеса вместе с принцессой Зиска произвела настоящий переполох. Хелен Мюррей затряслась и побледнела, когда об этом услышала; престарелая жизнерадостная леди Фалкворд жеманилась и хихикала, заявив, что это была «самая очаровательная новость, какую ей приходилось слышать в жизни!», ведь побег в пустыне – это так «исключительно романтично!». Сер Четвинд Лайл сочинил из этой истории обычную высокопарную передовицу для своей газеты и весомо высказал мнение о том, что безнравственность французов совершенно выходит за пределы полномочий любого порядочного журналиста. Леди Четвинд Лайл, напротив, сказала, что этот скандал не был ошибкой Джервеса, это всё «та ужасная женщина», на которой он помешался. Росс Кортни подумал, что всё это было «подозрительно»; а молодой лорд Фалкворд заявил, что во всей этой истории было что-то непонятное для него – что-то «глубокое», чего аристократические качества его ума не могли допустить. И общество судило и рядило, пока слухи не доползли до Парижа и Лондона и имя известного французского художника, который столь странным образом испарился со сцены своего триумфа с прекрасной женщиной, о которой никто никогда прежде не слыхал, вскоре уже была у всех на устах. Ни единого следа Джервеса или принцессы Зиска не смогли обнаружить; в его чемодане не нашлось ни писем, ни документов – ничего, кроме нескольких костюмов; его ящик с красками и мольберт были отосланы в пустую студию в Париже, а также белый квадрат холста, на котором, как знал доктор Дин и другие, когда-то находился занимательный, но чудовищный портрет принцессы. Однако этот ужасный «первый набросок» полностью исчез, словно его и не бывало, и доктор Дин привлёк внимание Дензила к этому факту. Но Дензила это мало волновало, поскольку он воображал себе, что Джервес сам уничтожил его перед побегом из Каира.

Несколько любопытных сплетников приходили посмотреть недавно занятый дом принцессы, где она принимала общество и так сильно поразила его. Он был заперт и закрыт, словно там годами никто не жил. И сплетники сказали, что «это было странно, очень странно!» и признавались сами себе, что были полностью сбиты с толку. Но оставалось фактом, что Джервес исчез, а вместе с ним и принцесса Зиска. «Тем не менее, – заключило общество, – они, вероятно, не смогут долго скрываться. Две столь примечательные личности просто обречены снова где-то появиться. Уверены, что мы пересечёмся с ними в Париже или на Ривьере. Мир слишком мал, чтобы сохранить эту тайну».

И теперь, с приближением весны и постепенным спадом сезона в Каире, Дензил Мюррей и его сестра отплывали из Александрии по пути в Венецию. Доктор Дин сопровождал их, как и Фалкворды, и Росс Кортни. Четвинд Лайлы сели на другой пароход, «престарелая» леди Фалкворд уже исчерпала весь лимит терпения милых, но всё ещё незамужних «девочек» Мюриэл и Долли. Однажды ночью, когда огромный корабль стремительно мчался по спокойной воде и Дензил, погрузившись в свои печальные размышления, смотрел на бесконечный океан болезненным и страстным взглядом, который ничего иного перед собой не видел, кроме чарующей и неповторимой красоты принцессы Зиска, теперь принадлежавшей Джервесу, доктор Дин коснулся его руки и произнёс:

– Дензил, вы читали Шекспира?

– Да, конечно! – ответил он с вымученной улыбкой.

– Тогда вам известны строки:

«Есть многое в природе, друг Горацио,

Что и не снилось нашим мудрецам».

Принцесса Зиска как раз одна из этого «многого».

Дензил посмотрел на него с удивлением.

– О чём это вы?

– О, вы, конечно же, сочтёте меня ненормальным, – покорно проговорил доктор. – Люди всегда находят укрытие в мысли о том, что говорящие им неудобоваримые истины – сумасшедшие. Вы слышали, что я говорил о призраках? О призраках, что разгуливают посреди нас и вращаются в нашем обществе, подобно людям? И что обычно они очень умные и блистательные представители человечества, но в то же время они не люди?

Дензил кивнул.

– Принцесса Зиска была призраком! – заключил доктор, очень крепко сцепив руки на груди и демонстративно кивая.

– Ерунда! – вскричал Дензил. – Вы сумасшедший!

– Именно это я предполагал! – и доктор Дин опустил руки и улыбнулся улыбкой победителя. – Поэтому, мой дорогой мальчик, давайте в будущем будем избегать этой темы. Я знаю, что это так, я умею распознавать призраков, и внешностью меня не обманешь. Но мир предпочитает неведение знанию, и да будет так. В следующий раз, когда я встречусь с призраком, я последую собственному совету! – Он помедлил мгновение, затем добавил: – Помните, я вам говорил, что преследовал того воина, Аракса?

Дензил кивнул несколько нетерпеливо.

– Что ж, – медленно закончил доктор, – я нашёл его перед тем, как мы покинули Египет! Но как и где я его нашёл – это моя тайна!

Общество продолжает то и дело вспоминать об Армане Джервесе и гадает на свой лад, когда же он, наконец, устанет от египетской красавицы и сбежит от неё прочь, или она от него. Общество никогда не заглядывает в далёкое будущее и никогда долго не интересуется одним предметом, но оно точно ждёт, что однажды знаменитый французский художник вдруг вернётся или на свою старую квартиру в Париже, или в одну из модных вилл на Ривьере. Мысль о том, что он, возможно, мёртв, никогда никому не приходила в голову, кроме разве что доктора Максвелла Дина. Но доктор Дин стал очень сдержанным, почти угрюмым, и никогда не отвечал на вопросы, касавшиеся его Научной Теории Призраков, – работы, которая, будучи опубликованной, наделала немало шума, благодаря своей исключительности и новизне темы. Зазвучало обычное хихиканье от ослов литературного пастбища, которые наивно воображали, будто их рёв заслуживает внимания в свете серьёзной критики; и тогда, спустя немного времени, эта книга перешла в руки исключительно учёных – людей, которые уже начинают осознавать благоразумность молчания и умения держать язык за зубами так же крепко, как это делали в древние времена египетские жрецы, знавшие о том, что подавляющее большинство людей никогда не созреет для этой истины. Ещё позднее доктор Дин побывал на двух свадьбах: одна – «престарелой» леди Фалкворд, которая выходила замуж за очень милого молодого парня лет двадцати пяти, чьей главной заботой в жизни была форма его рубашки; вторая – Дензила Мюррея, кто женился на прекрасно воспитанной, благородной и благодетельной, правда несколько хладнокровной дочери его соседа в Хайленде. О своём египетском приключении он никогда не упоминал; он жил обычной жизнью шотландского землевладельца, приглядывая за своими арендаторами, оценивая объёмы урожаев и расчищая упавшие деревья; и если прекрасное лицо Зиска и всплывало когда-либо в его памяти, то только в смутных грёзах, которые он немедленно гнал прочь с тяжким вздохом. Его сестра Хелен так никогда и не вышла замуж. Лорд Фалкворд сделал ей предложение, но получил вежливый отказ, после чего безутешный молодой дворянин предпринял поездку в Штаты и женился там на дочери миллионера нефтяного бизнеса. Сер Четвинд Лайл и его супруга с поросячьим лицом всё продолжают процветать и жиреть на доходы от «Дейли Дайал», так что остаётся ещё слабенькая надежда, что одна из их «девочек» выйдет замуж за вдохновенного журналиста, – смелого авантюриста, кто жаждет своей «доли в газете», даже если для этого ему придётся жениться на Мюриэл или Долли. Росс Кортни – единственный из всей компании, когда-то собравшейся в отеле «Джезире Палас», кто до сих пор приезжает в Каир каждую зиму, влекомый туда ежегодно воскресающей смутной надеждой на то, что ему удастся «отыскать следы» пропавшего Армана Джервеса и принцессы Зиска. И он часто сопровождает многочисленных зевак, которые сезон за сезоном мотаются из Каира к Пирамидам и получают удовольствие от разглядывания Сфинкса со всей дерзостью, свойственной пигмеям, когда те созерцают величие. Но ещё больше загадок, чем у Сфинкса, скрывается в глубинах песчаной пустыни; и ещё больше неразрешимых головоломок лежит в тайниках прошлого, которых даже самый безустанный и пытливый дух современности никогда не разрешит; и если случится однажды, что в будущем тайна подвижного пола в Великой Пирамиде будет раскрыта и утраченные сокровища Египта увидят свет, то, вероятно, появится ещё больше споров и недоумений по поводу Золотой Гробницы Аракса. Поскольку иероглифы на драгоценном саркофаге повествуют о нём следующим образом:

«Аракс был Велик, намного превосходил он Силой и Красотой всех прочих сынов человеческих. Великий на Войне, Непобедимый в Любви он преуспел в делах отваги и завоеваний, и какие бы грехи ни совершил он по тайной слабости человеческой природы, пусть Боги рассудят его. Во всём же, что приличествует воину, Король Аменхотеп прославляет его, и с Духами Тьмы и Света его душа навеки покоится здесь».

Таким образом, множество слов сказано об отважном погибшем герое древности, однако о трухлявом трупе, что лежит на золотом полу той же гробницы, с его костяной рукой, касающейся и почти схватившей меч Аракса, – что можно сказать? Ничего, кроме того, что Древность и Новизна, Прошлое и Настоящее есть не что иное, как одно мгновение в масштабах вечности и даже в запоздалом раскаянии Любовь прощает всё.

Конец

Примечания

1

Средневековое телесное наказание в виде побивания твёрдым предметом – палками или плоскими дощечками по спине, ягодицам или подошвам ног.

2

Маргит – мелкий исторический городок в Великобритании, древний, но нисколько не интересный.

3

F.R.S.A. – приставка к имени человека, который состоит в Королевском обществе искусств («Fellows of the Royal Society of Arts», англ.).

4

Англичан (шотл., ирл.)

5

«Мир приходит к тому, кто умеет ждать».

6

Чёрт возьми!

7

Друг мой.

8

До свидания!

9

Тем хуже для нас!

10

По сути

11

Бедный мальчик!

12

Прекрасной Зиска

13

Домохозяйки

14

Тушёная говядина с овощами

15

Удачи!

16

Пошлости

17

«Принцесса никого не принимает!»

18

Наивная девушка.

19

Лодочная прогулка по Нилу.

20

«Кинжал».

21

– Ваше имя!

22

– Входите!

23

– И я?

24

– Нет! Не вы. Только один монсеньор Арман Джервес!

25

– Теперь я войду?

26

– Да, входите!

27

– Принцесса ждёт?

28

– Принцесса! Она ждёт вас, монсеньор Арман Джервес! Входите! Следуйте за мной!

29

Гран-тур (фр. Grand Tour – «большое путешествие») – обозначение, принятое со времён Возрождения для обязательных поездок, которые в XVIII—XIX вв. совершали в образовательных целях сыновья европейских аристократов (а позднее – и отпрыски богатых буржуазных семей).

30

Чёрт возьми!

31

Красавица моя!

32

Очаровательная дьяволица вроде вас!

33

Меню Table D’Hôte: гость выбирает по одному блюду из каждой представленной в меню категории («Закуски», «Салаты», «Супы», «Горячие блюда», «Десерты» и т. д.). При этом стоимость заказа единая, фиксированная и не зависит от выбора гостя.

34

«Большое спасибо!»

Content

Зиска
Загадка злобной души
Мария Корелли

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Примечания