Весенний детектив в подарок

(сборник рассказов)

Наталья Александрова

Не плачь, Маруся!

– Смотри-ка, Маруся, а ведь уже настоящая весна… – сказал Семен Петрович, вдыхая полной грудью свежий прохладный воздух.

Маруся не ответила, она в умилении наблюдала за птицами. Птицы и правда в этот весенний погожий денек буквально сошли с ума. Воробьи галдели как на базаре, синицы тренькали звонко, даже вороны каркали сегодня приятно для слуха.

– Хороший все-таки у нас район, – продолжал Семен Петрович, ничуть не обидевшись, что ему не отвечают, – вышел из дома – и через двадцать минут ты уже считай за городом, в лесу.

Лес действительно был почти настоящий – именно лес, а не парк. Конечно, в середине апреля еще сыровато и на деревьях вполне могут быть клещи, но Марусе просто необходимо бывать в лесу. Да и Семену Петровичу свежий воздух не повредит.

Сквозь ветки еще голых берез проглянуло солнце, и в его лучах забелели первые цветки подснежников.

– Ох, Маруся! – обрадовался Семен Петрович. – Смотри-ка, первые цветочки!

Но Марусе было не до цветов. Ноздри ее раздувались, лапы разъезжались на сырой дорожке, рыжий хвост победно мотался, как вымпел. Какие уж тут цветы, когда вокруг столько упоительных запахов и мелкой живности!

Маруся припала на задние лапы и повела носом. Потом коротко и тонко взлаяла, что означало у нее полный восторг, и вдруг понеслась по лесу, не разбирая дороги, уши ее развевались по ветру.

«Учуяла кого-то», – в умилении подумал Семен Петрович, он обожал свою собаку и готов был если не на все, то на очень многое, только чтобы доставить ей удовольствие.

Так и сегодня, в воскресенье, Маруся подняла его ни свет ни заря – на дворе распевали птицы, и ей казалось, что, оставаясь в четырех стенах, она пропустит все самое интересное. Семен Петрович не ворчал и не кидался в нее ботинком, он без всякого сожаления выбрался из объятий Морфея и побрел за Марусей не на ближний пустырь, а в лес, что находился между проспектом и Выборгским шоссе.

Сейчас он встрепенулся и бросился вслед за Марусей – не дай бог, убежит. Весна все-таки, первобытные инстинкты…

Собака никуда не делась – она в упоении копалась в куче прошлогодних опавших листьев.

«Принесет в дом клещей!» – озабоченно подумал Семен Петрович. Но вид у Маруси был такой счастливый, что он решил махнуть рукой на предосторожности.

Собака снова гавкнула и еще быстрее заработала лапами. Листья взвихрились в воздухе темным облаком.

– Маруся, – притворно строго сказал, приблизившись, Семен Петрович, – что-то ты увлеклась…

Дальнейшие слова застряли у него в горле. Из кучи палой листвы высунулась рука. Семен Петрович по инерции сделал несколько шагов вперед и застыл на месте.

Рука была темной, вымазанной в земле, но несомненно женской – с маникюром ярко-алого цвета. Солнечное утро померкло в глазах Семена Петровича, он отшатнулся от кучи листьев и дрожащим голосом позвал собаку.

Маруся, однако, не обратила внимания на хриплый шепот хозяина и в упоении продолжала рыть. Вот уже стала видна кисть и рукав какой-то одежды…

– Маруся! – рявкнул Семен Петрович и из последних сил пристегнул собаку на поводок.

Он оттащил упирающуюся Марусю в сторону, и тут силы окончательно оставили его, и Семен Петрович опустился на кстати подвернувшийся трухлявый пень.

«Бежать! – стучало в голове. – Бежать отсюда немедленно! Ничего не видел, ничего не слышал… А то ведь затаскают потом… Скорее, пока никто не пришел…»

Он сделал попытку подняться, ноги не держали. Маруся поглядела на хозяина с немой укоризной. Против воли он снова перевел глаза на торчащую из листьев руку. Кто она – незнакомка, лежащая там? Судя по руке – молодая, привлекательная женщина. Что с ней стало? Сбили машиной на шоссе и спрятали труп, чтобы не отвечать? Или убили где-то далеко и привезли сюда, чтобы закопать, но поленились? А кто-то ведь ее ищет, на телефоне висит, ночей не спит… Нет, его долг, как честного гражданина, вызвать милицию.

Трясущимися руками Семен Петрович потыкал в кнопки мобильного телефона. Ответили сразу, велели ждать на месте, никуда не уходить, поскольку номер его телефона у них забит в памяти и свидетеля все равно потом найдут.

– Ребята, на выезд! – крикнул дежурный.

– Чего еще? – недовольно заворчал Жека, продирая глаза. – Смена уже кончается…

– Ничего, машина во дворе, как раз успеете обернуться.

– Что стряслось? – Валентин потянулся и помассировал шею.

– Да там один чудак труп нашел в лесу возле Выборгского шоссе…

– Возле Выборгского? – радостно осклабился Жека. – Дак это же не к нам!

– К нам, Женечка, к нам, – протянул дежурный, – и не тяни время, машина ждет.

– Так это в том лесочке, что ли? – догадался Валентин. – Ох, горюшко!

Кусок леса между проспектом и шоссе был кошмаром их милицейской жизни. Место хорошее, удобное, и давно уже откупили бы его строительные компании, чтобы возвести там элитный дом или торгово-развлекательный центр. Но город наложил вето, поскольку на пересечении шоссе и двух проспектов планировалось построить развязку. Но планы – это одно, а дело – это совсем другое. Развязка существовала только на бумаге, а в лесочке царила криминогенная обстановка. Предприимчивые граждане давно уже проложили тропинку, чтобы сподручнее было идти от больницы к автобусной остановке, и только за последний год в лесочке случилось пять краж, два изнасилования и одно ограбление с тяжкими телесными повреждениями. Кроме того, один сильно подвыпивший гражданин едва не замерз насмерть, примостившись подремать зимой в сугробе, хорошо, что его нашла чья-то кавказская овчарка. От вида оскаленной морды, нависающей над головой, гражданин мигом протрезвел, да еще потом подал иск на овчарку за то, что перепугала. В общем, с этим лесочком у милиции была сплошная головная боль.

И вот теперь – здрассте вам, труп! Да еще ранним воскресным утром, под конец дежурства!

– Кузькина, вставай! – обратился Жека к аккуратному холмику, прикрытому красной стеганой курткой. – Всю жизнь проспишь!

– Кузина, – невозмутимо ответили из-под куртки, – и я вовсе не сплю.

Груда одежды зашевелилась, и на свет показалась Галя Кузина – стажер и по совместительству фотограф. Жека привычно хмыкнул и зло покосился на Валентина, тот поежился. Со стажеркой был его прокол, тут он свою вину признавал полностью.

Когда месяц назад стало известно, что придут к ним в отделение девчонки из Школы милиции, в отделе находился только он один. Женька Топтунов бюллетенил, кого-то вызвали к начальству, кто-то был на вызове, короче, ответственное дело выбора стажера поручили Валентину, то есть капитану Мехреньгину. А он провозился с отчетами, потом долго беседовал со свидетельницей – старухой восьмидесяти лет, терпеливо выслушивая, что с ней случилось в ранней юности – что было вчера, бабка припоминала с трудом. Короче, когда он вспомнил о важном деле, всех приличных девчонок уже расхватали и осталась только эта Галя Кузина. Даже начальник, подполковник Лось, увидев ее, крякнул и сказал, что это не девица, а недоразумение господне.

Маленького роста, в широченных штанах и бесформенной куртке, рыжие волосы стоят дыбом, как иголки у рассерженного ежа, нос картошкой, да к тому же усыпан веснушками – ну вылитый клоун, только кепки в клеточку не хватает! Кепка у нее, кстати, тоже имелась, велика на два размера, так что из-под козырька иногда и глаз не видно было.

Жека страшно обиделся на Валентина и не стеснялся выразить стажерке свое разочарование. Та, надо сказать, на его шпильки никак не реагировала, вела себя спокойно.

Эксперт Трубников уже сидел в машине, зябко поводя плечами. Нос у него был красный, глаза слезились.

– Закрывай дверь скорее, – просипел он, – от этих сквозняков простыл совсем…

Ехать было недалеко, минут семь.

– Васильич, – обратился Валентин к водителю, – ты высади нас тут, мы в горку пешочком поднимемся, туда все равно не доехать.

– И то дело! – оживился Васильич. – Пока вы там управитесь, я на заправку сгоняю.

Поднявшись и выйдя на полянку, которая летом, надо полагать, была покрыта высокой травой, они издали увидели большую кучу палых листьев. Чуть в стороне сидел, прислонясь к дереву, бледный хлипкий мужчина с испуганными глазами. Рядом с ним скучал красивый рыжий сеттер.

Увидев милицейскую компанию, сеттер оживился и облаял всех чохом. Но чувствовалось, что делает он это не со зла, а просто от скуки.

– Ну и где тут у вас труп? – рявкнул Жека. – Устерегли?

– Вон там, – севшим от страха голосом пробормотал мужичок, – под листьями. Я ничего не трогал, это Маруся…

– Ай да Маруся! – бурно восхитился Жека. – Вот чего нашла! Может, она и дальше раскопает?

Валентин ткнул Женьку кулаком в бок – хватит, мол, дурака валять, свидетель и так весь на нервах, еще с ним потом возиться…

– Придержите собаку, – сказал он мужичку, – потом с вас показания снимем.

Они подошли к куче и палками стали разгребать листья. Вот рука показалась полностью, потом плечо, шея…

– Погоди-ка, – Жека с сомненьем наклонился. – Опаньки! Вот тебе и здрассте!.. – Что же это вы устраиваете, гражданин Зябликов? – громким голосом вопрошал Жека. – Что же это вы делаете? Шутки, значит, шутить вздумали? А мы ведь, между прочим, вам не приятели, не у тещи на блинах находимся, а на работе. Как говорится, при исполнении обязанностей. Дежурство у нас, и пока вы тут приколоться решили, может, в этот самый момент кого-нибудь убивают! Или насилуют!

Жека был на высоте своего замечательного хамства, но в данном случае в полном праве. Потому что, когда раскопали кучу листьев, оказалось, что под ней лежит… манекен. Самый обычный манекен из магазина готового платья. Выполненный, правда, весьма качественно, так что со страху да сослепу вполне можно было принять его за полузакопанный труп. Тем более что свидетель видел только часть.

Мужичку стало совсем плохо. Он сидел, низко опустив голову, и мелко вздрагивал, слушая громогласные раскаты Жекиного голоса, разносившиеся по всему лесочку. Даже птицы примолкли, а может, вообще улетели от греха подальше.

– Вы бы хоть собаку свою послушали! – не унимался Жека, которому было ужасно обидно, что его разбудили и выгнали на выезд по ошибке, по ерунде. Жеке хотелось на ком-нибудь сорвать злость, и самым подходящим субъектом оказался провинившийся свидетель.

– Да никакая собака к трупу не подойдет и на пушечный выстрел! – орал Женька. – Она сядет в сторонке и примется выть, а ваша, сами говорили, копала с увлеченьем! Умная у вас собачка, не чета хозяину!

Собачка и вправду была умна и, надо полагать, отлично понимала человеческую речь. Потому что она расслышала в словах Жеки что-то обидное для своего хозяина, зарычала и вцепилась в Жекины брюки.

– Маруся! – закричал потерявший голову хозяин. – Немедленно прекрати, тебя же арестуют!

– Может, хватит? – тихонько сказал Валентин, отзывая Жеку в сторонку. – Тебе не надоело цирк устраивать? Ну, ошибся человек… Тебе что, приятнее было бы сейчас с настоящим трупом возиться? Ну, выехали в лесок, воздухом подышали.

– Угу, и сколько еще дышать? – осведомился Жека, угрюмо взирая на напарника с высоты своих ста девяносто сантиметров. – Васильич, тот еще прохиндей, небось сейчас кому-нибудь холодильник на дачу везет. Сколько мы его прождем?

– Вы как хотите, ребята, а я пойду! – заявил Трубников, чихнув в сторону так громко, что последняя ворона сорвалась с елки и улетела. – Я тут от сырости бронхит схвачу!

– А можно мы тоже пойдем? – робко спросил свидетель. – А то Маруся нервничает…

По наблюдению Валентина, нервничала не Маруся, а сам Семен Петрович Зябликов – так представился свидетель.

– Э, нет! – Жека с новыми силами набросился на несчастного Зябликова. – Сейчас протокол будем составлять!

Валентин отошел к манекену. Стажерка Кузина возилась с фотоаппаратом.

– Тебе зачем? – полюбопытствовал он.

– Так, – она не подняла глаз, придавая манекену позу живого человека. То есть не так… живого трупа… Валентин совсем запутался.

– Как думаете, кому понадобилось выбрасывать манекен? – спросила Галя.

Мехреньгин и сам задавал себе этот вопрос. На первый взгляд вполне приличный неповрежденный манекен. Вещь-то, наверное, денег стоит – ишь как сейчас научились делать! Руки-ноги сгибаются, он и сам не раз видел, как в витрине манекены расположены в самых вольных и непринужденных позах.

– Да кто ж знает! – отмахнулся он. – У людей крыша поехала, готовы под собственными окнами свалку устроить!

И тут же он понял, что манекен вовсе не выбросили, а спрятали. Хоть и наспех, да закопали. И если бы не шустрая собака, то вряд ли бы так скоро нашли.

Капитан наклонился. Судя по одежде, манекен валяется здесь не так долго, несколько дней. Одежда хоть и запачкалась, но в приличном состоянии.

– Валентин Иваныч! – несмотря на разницу в возрасте не больше десяти лет, стажерка упорно именовала его по отчеству, – а ведь одежда-то на нем дорогая…

– Ты откуда знаешь?

– Да вот, – она отвернула ворот свитера, – фирма приличная. А юбка и вовсе дизайнерская, вон какой крой интересный…

Валентин хмыкнул – где тут в мятой юбке, пахнущей плесенью, она разглядела крой?

– Если манекен не нужен стал, – бормотала Галя, – тогда бы хоть одежду сняли, она больших денег стоит… Хотя…

– Что – хотя? – Капитан постарался, чтобы в его голосе не прозвучала заинтересованность.

– Одежда-то не новая, кто же такую на манекен надевает…

– Чего? – гаркнул неслышно подошедший Жека. – Чего вы тут возитесь? Кузькина, кончай фигней заниматься!

– Кузина, – не оглянувшись, спокойно поправила стажерка, – точно, ношеная одежда – ничего на ней не пришито, ценника нет, штрихкод снят, в магазине так не делают, куда же ее потом девать, когда с витрины снимут?

– Вот и выбросили за ненадобностью, – сказал Жека, – а вы дурью маетесь…

– И потом… – продолжала Галя, полностью игнорируя Жекино замечание, – уж вы меня извините, но ни один продавец манекен в таком виде не выставит. Одежда совсем неподходящая. Сами посудите: свитер кашемировый, бирюзовый, а к нему юбка легкая летняя, малиновая с цветами! Да любой магазин мигом прогорит, если такое на свои манекены наденет!

– Да ты-то откуда все это знаешь? – заржал Жека.

Сам Валентин едва сдержал улыбку. Слышать такие рассуждения от особы, одетой, как клоун в цирке, было, по меньшей мере, забавно.

– Ну, в театре каком-нибудь манекен был нужен… – пробормотал он, стараясь не смотреть на Галину кепку, надетую козырьком назад, и широченные штаны, из-под которых не видно было кроссовок.

– Тогда зачем выбросили? – Галя уставилась на него, сбросив кепку, рыжие волосы сердито торчали в разные стороны. – У меня подруга в театре работает – там знаете, какая нищета? Если какой спонсор расщедрится и даст денег на костюмы и реквизиты, то ему в ножки готовы поклониться! А тут – манекен, да еще шмотки на нем дорогие! Пробросаются!

– Загадочная история… – Мехреньгин проговорил это тихонько, но Жека услышал.

– Ну все, пошло-поехало! – Он махнул рукой и отошел, схватившись за телефон. – Васильич! Ты где ездишь, ёшь твою налево!

Жека опасался не напрасно. Всему отделению было известно, как капитан Мехреньгин любит загадки. То есть не то чтобы любит, но если он чего-то не понимал, то терял сон и аппетит, и все думал и думал об этом непонятном. Иногда из таких его мыслей выходило что-то путное, но не всегда.

Вот и сейчас Валентин чувствовал, что загадка манекена овладела им полностью. Он вздохнул и присел рядом с Галей.

Волосы у манекена были хорошие, густые, красивого каштанового оттенка с блеском – ясное дело парик, но хорошего качества.

– Парик-то парик… – протянула Галя, – но смотрите…

Она дернула волосы, парик был приклеен. Причем наспех, потому что вблизи стали видны неаккуратные потеки клея.

– «Момент»! – авторитетно заявил Валентин, потянув носом.

Он задрал свитер. Под ним ничего не было, только манекен.

– Бывают некоторые извращенцы, – пояснил он Гале, – или ненормальные… Манекен похож на живую женщину, вот они и… Но тогда она была бы полностью одета – белье там, чулки…

– Я тоже об этом подумала, – ничуть не смутившись, ответила девушка, – но здесь не то…

Капитан Мехреньгин и сам чувствовал, что здесь – не то. Он внимательно ощупал юбку и в боковом кармане, сильно удивившись, нашел скомканную бумажку. Небольшой такой прямоугольник, отпечатанный не фабричным способом, а на обыкновенном принтере на не слишком плотной бумаге.

Капитан разгладил бумажку. Там было всего несколько слов и цифр. «Центр современного дизайна. Набережная Адмирала Макарова, дом 10».

И ниже: «22 июня 2007 года, 18.00».

Больше на бумажке ничего не поместилось – ни имени, ни фамилии, ни еще какой полезной информации.

– Билет, наверное, на мероприятие…

– Эй, господа сыщики! – крикнул Жека. – Машина внизу! Давайте скорее, а то Васильич еще какого перца подсадит со старой стиральной машиной!

– Мы ее так и оставим? – упавшим голосом спросила Галя.

– А куда же ее деть? – рассердился Мехреньгин. – Если с собой везти, так над нами все отделение смеяться станет! Ты вот что, одежду давай захватим, на всякий случай…

Галя блеснула глазами и вмиг стянула с манекена свитер и юбку, убрав все в неизвестно откуда взявшийся непрозрачный пакет.

Злясь на себя за сентиментальность, Мехреньгин забросал манекен, выглядевший беззащитно и жалко, листьями и хвоей. Билет, найденный в кармане юбки, он сунул в бумажник, зная уже, что долго ему там лежать не придется – как уже говорилось, капитан Мехреньгин очень не любил неразгаданных происшествий.

Однако в отделении выяснилась очень неприятная вещь. Позвонил капитан Стуков и слезно просил подежурить за него, он, дескать, никак не может, поскольку совершенно неожиданно приехала теща и ее нужно встретить. Должна была на следующей неделе, и Стуков заранее отпросился у начальства, а ей вздрогнуло притащиться сейчас, оказия какая-то вышла. И теперь мало того, что лишних три дня тещу терпеть, так еще и с дежурством проблемы.

Жека как услышал про это, так и сорвался с места, как резвый конь, так что пришлось оставаться Валентину.

Воскресенье для милиции день тяжелый, это все знают. Некоторые несознательные граждане считают, что выходной дан исключительно для того, чтобы напиться в стельку. После этого они начинают бурно выяснять отношения друг с другом и лупцевать своих жен или соседей – кто подвернется. Так что суетится капитану Мехреньгину предстояло с утра до вечера.

Анна Ивановна поставила на лестничную площадку две тяжеленные сумки, перевела дух и протянула было палец к кнопке вызова лифта. Однако лифт не работал – кнопка горела красным светом.

Анна Ивановна застонала в голос. Тащить этакую тяжесть на девятый этаж пешком было выше ее сил. В сумках были с осени убранная в погреб картошка, две банки варенья, да еще огурчики. Все сохранилось отлично, дождалось весны, вот только тяжесть несусветная, а лифт не работает, очевидно, опять где-то застрял.

Анна Ивановна прислушалась и поглядела наверх. Так и есть: раздавалось равномерное хлопанье автоматических дверей – лифт застрял на втором этаже. Это было еще не так плохо – можно подняться и убрать из дверей то, что мешает им закрыться. Стиснув зубы, Анна Ивановна подхватила сумки и устремилась на второй этаж.

Дверям лифта действительно что-то мешало закрыться, но когда подслеповатая Анна Ивановна подошла поближе и увидела это что-то, сумки выпали у нее из рук, и лестница огласилась жутким криком. Дверям лифта не давало закрыться мертвое тело мужчины. Ноги его были в лифте, а голова на лестничной площадке, и бурая лужа крови растекалась на грязном бетонном полу причудливым пятном. На крик Анны Ивановны на лестничной площадке открылась всего одна дверь – справа от лифта, да еще за одной дверью раздался басовитый лай с художественными подвываниями. На пороге своей квартиры стояла молодая весьма легкомысленно одетая деваха – Ирка. Ирка работала барменшей в небольшой кафешке напротив, вся лестница это знала.

Увидев мертвого мужика, Ирка, вместо того чтобы помочь Анне Ивановне, сама заорала еще сильнее и чуть не хлопнулась в обморок. Как впоследствии выяснилось, она не выносила вида крови. Так бы стояли они и орали, если бы снизу не поднимался отставной майор Виктор Степаныч с шестого этажа.

Виктор Степаныч был ярым поборником здорового образа жизни и бегал по вечерам четыре круга вокруг школы и универсама. Свежий и румяный после пробежки, Виктор Степаныч, как человек военный, быстро оценил ситуацию, гаркнул как на плацу: «Тихо, бабы!», после чего схватил замолчавшую от изумления Ирку и впихнул ее в квартиру. Анна Ивановна тоже очнулась, подхватила сумки и хотела уже бочком прошмыгнуть мимо мертвого тела, чтобы отправиться домой. Но Виктор Степаныч поймал ее не глядя за рукав и хотел было поставить на лестнице, чтобы предупреждать проходящих соседей, однако по недолгом размышлении завел ее тоже в Иркину квартиру, справедливо посчитав, что Анна Ивановна немедленно сбежит от страха, если останется наедине с покойником.

Оставив дверь открытой, Виктор Степаныч взял тут же валявшийся в коридоре телефон и набрал 02. Когда милиция ответила, он четко изложил ситуацию и в ответ получил приказ ждать опергруппу. Ждали двадцать минут, потому что отделение милиции находилось в двух кварталах от их дома. За двадцать минут не случилось ничего особенного, только вернулся Иркин хахаль, которого ей приспичило послать за сигаретами. Увидев мертвого, хахаль затрясся мелкой дрожью, а когда он узнал, что вскорости прибудет милиция, дрожь его из мелкой перешла в крупную. Чтобы не терять времени даром, Виктор Степаныч начал предварительное следствие.

– Мужик этот – кто такой? Ирка, тебя спрашивают! – прикрикнул он.

– А я знаю? – вякнула было Ирка, но, поколебавшись немного, подошла к двери, вытянула шею, зажмурившись, потом открыла один глаз и с визгом шарахнулась обратно.

– Да ведь это Толик!

– Какой еще Толик? Говори толком!

– Толик из семнадцатой. У меня квартира шестнадцать. А у него – семнадцать.

– Это который с собакой? – вмешалась Анна Ивановна.

– Ну да, бультерьер у него, слышите, воет? Чувствует, наверное.

– Тут Милица Владимировна раньше жила, – объяснила Анна Ивановна. – Она осенью умерла.

– Это я знаю, – кивнул Виктор Степаныч.

– Ну вот, а сын квартиру-то и продал этому. Месяца два он уже живет.

– Так, – протянул отставник, – кто же его приложил-то? Видно, стукнули чем-то тяжелым, когда из лифта выходил. Постой-ка, – он обернулся к Иркиному хахалю, который тихо клацал зубами на диване. – Кончай трястись, отвечай нормально. Ты в какое время за сигаретами выходил? Этого еще не было?

После долгого совещания с Иркой выяснилось, что выходил хахаль в четверть одиннадцатого, на площадке никого не было, а лифт вообще ехал вверх. Анна Ивановна со своей стороны сообщила, что вошла в подъезд без двадцати одиннадцать, примерно конечно.

– А ты что так долго ходил? – спохватился Виктор Степаныч. – И какого черта трясешься?

– М-милиции боюсь, – вздохнул Иркин хахаль. – Сразу все на меня повесят.

– Бывал на зоне уже? – догадался отставник.

– Так, по малолетству. Но этого я не трогал, хоть он к Ирке и вязался. Я ему только сказал по-хорошему, чтобы он это дело прекратил.

– М-да. Положение у тебя аховое.

– Да что вы все спрашиваете? – нервно заговорила Ирка. – Вы сами-то когда вниз спускались?

– Я на лифте ехал, – строго сказал Виктор Степаныч, – ровно в 22.00. Значит, так. В 22.15 трупа еще не было, а в 22.40 он уже был. Значит, в течение двадцати пяти минут этот Толик пришел, его стукнули, и он упал. А ты не слышала, когда лифт открылся? – обратился он к Ирке.

– У меня телевизор орал, чтобы в кухне слышно было, – виновато ответила та, – я ужин готовила, отбивные… Ой! – Она метнулась на кухню. – Сгорело все! – раздался ее расстроенный крик.

– Тут человека убили, а ей отбивных жалко! – приструнил Ирку Виктор Степаныч.

Приехала милиция – три человека. Один принялся возиться с трупом, другой фотографировал, а третий, довольно молодой, узкоплечий и в очках, взялся опрашивать свидетелей.

– Моя фамилия Мехреньгин, – представился он, – это река такая – Мехреньга.

Наибольший интерес у него вызвала Анна Ивановна, как человек, первым обнаруживший труп. Виктора Степаныча пока отпустили, сказав, чтобы шел к себе, до него очередь дойдет, когда по квартирам опрашивать будут. Тот удалился, сильно обиженный.

Милиция еще покрутилась на лестничной площадке, звякнула для порядка в две оставшиеся квартиры. Там никто не открыл, потому что в пятнадцатой все семейство в отпуске, как пояснила Ирка, а в восемнадцатой живут две старухи, боятся воров и после девяти никому не откроют, хоть застрелись.

– А если преступление. Вот как сейчас? – Мехреньгин нацелился на Ирку очками.

– Ну, вы же сами видите. Хоть пожар, хоть наводнение, хоть тайфун, хоть цунами!

– Ладно, граждане, – вздохнул капитан, – пройдите в квартиру, дайте санитарам выполнить свою работу.

Милиция уехала, захватив на всякий случай подозрительного Иркиного хахаля. Лифт отключили до выяснения обстоятельств.

Накапав рыдающей Ирке валерианки, Анна Ивановна потащилась к себе на девятый этаж, кляня в душе мертвого Толика и себя, бестолковую дуру, что прособиралась на даче и не успела на более раннюю электричку. Тогда она добралась бы домой на час раньше и успела бы пройти по лестнице до убийства.

На следующий день капитан милиции Валентин Мехреньгин, сговорившись по дороге встретиться с участковым, отправился опрашивать свидетелей по лестничной клетке. Настроение у него было хуже некуда. Потому что предварительная прикидка ничего не дала. Убитый, Анатолий Матренин, проживавший по адресу Сиреневый бульвар, дом одиннадцать, квартира семнадцать, был рэкетиром. Работа его заключалась в том, чтобы обходить ларьки и маленькие магазинчики у метро и получать с них деньги. В качестве психологической меры устрашения он держал бультерьера по кличке Квазимодо. В мясных магазинах, кроме денег, бультерьеру давали натурой. И черт его знает, этого Матренина, кому он успел насолить? Вероятнее всего – многим… И ларечники, и свои могли с ним чего-то не поделить. Только если бы свои собратья его прикончили, то уж, верно, ножом или из огнестрельного оружия. Но врач однозначно сказал, что смерть наступила от удара по голове тяжелым тупым предметом.

Далее удалось выяснить, что вечером возвращался Матренин от любовницы. Несмотря на то, что у Матренина была отдельная квартира, а у любовницы муж, который, правда, часто отсутствовал, так как работал шофером-дальнобойщиком, она предпочитала принимать Матренина у себя дома, потому что боялась бультерьера. Бультерьер Квазимодо нрав имел очень крутой, а характер вспыльчивый и ревновал хозяина к знакомым женщинам ужасно.

Стало быть, в подозреваемые автоматически попадали муж любовницы и хахаль смазливой соседки Ирины Маркеловой, к которой Матренин, по ее собственному выражению, клеился. Муж любовницы находился в рейсе, а хахаль пока парился в камере, но с ним надо было что-то решать.

Кроме того, а на самом деле это была главная причина плохого настроения капитана, ему не давала покоя загадка манекена. Ужасно хотелось выяснить, кто же закопал несчастный манекен в лесу, напялив предварительно на него дорогие шмотки. А самое главное, почему он это сделал?

Участковый покуривал у подъезда на ласковом весеннем солнышке.

– Здоров, Пал Савельич! Как твое ничего? – приветствовал его Валентин.

– Нормально все, идем быстрее, а то дел у меня много. Значит так. В пятнадцатой муж с женой живут, они сейчас в отпуске, в шестнадцатой – Ирка Маркелова, ты ее видел. В семнадцатой Матренин жил, а в восемнадцатой – две сестры, Клавдия Андреевна и Глафира Андреевна. Типичные старые девы – котов имеют, не то двух, не то трех. Но жалоб на них никогда не поступало. Тихо живут, не склочничают. Приличные такие бабуси.

– Пойдем сначала к ним, побеседуем.

В восемнадцатой квартире долго изучали в глазок Павла Савельича, потом признали и впустили. Квартирка оказалась крошечная, но очень чистенькая. И старушки-хозяйки тоже были маленькие и аккуратненькие, в одинаковых черных платьицах, только у одной передничек в белую и синюю клеточку, а у другой – в розовый цветочек.

Старушки пили чай на кухне и пригласили товарищей из милиции. На столе стояли чашки в красный горошек и заварной чайник, покрытый ярким вязаным петухом. Уютно тикали ходики, чайник на плите пел старинный романс, не то «Калитку», не то «Не искушай» – в общем, атмосфера была самая приятная. Два полосатых кота, один – серый, а другой – рыжий, аккуратно ели рыбные консервы каждый из своей миски. На одной было написано «Миша», а на другой – «Гриша».

На все вопросы старушки доброжелательно отвечали, что спать ложатся рано, поэтому вчера вообще ничего не видели и не слышали. С соседом Анатолием они вообще мало контачат, потому что, сами понимаете, другое поколение, ни ему с ними, ни им с ним неинтересно.

Конечно, ходили к нему разные люди, но редко, потому что бультерьер очень сердитый. Кстати, нельзя ли узнать, что теперь с собакой будет? Потому что воет, людей беспокоит.

– Надо специалиста из питомника вызывать, – вздохнул Мехреньгин, – простого человека этакий зверь ведь не подпустит.

Они с Пал Савельичем выпили чаю с недорогим печеньем и отправились дальше по квартирам. После этого обхода капитан Мехреньгин вышел и вовсе расстроенный, потому что картина не прояснилась, и теперь ему предстояла долгая процедура опроса всех друзей и знакомых потерпевшего Матренина на предмет выяснения, кому же он наступил на мозоль. Кроме этого, надо было срочно решать вопрос с бультерьером. Не помирать же собаке. Ишь как воет, чувствует, наверное, что хозяина больше не увидит.

Откровенно говоря, капитану совершенно не хотелось расследовать это убийство. Судя по всему, убитый слыл малоприятным человеком, а проще – мелкой шпаной, никому от него не было пользы, а вреда он приносил много. Никто не пожалеет о нем – ни друзья, которых у него не было, ни соседи, с которыми он не общался, ни даже любовница. Вот бультерьер переживает, так, может, просто жрать хочет?

В таких грустных размышлениях капитан Мехреньгин распрощался с участковым и направился к себе в отделение, но по дороге был атакован кем-то лохматым и чрезвычайно симпатичным.

Рыжая сеттер Маруся на правах старой знакомой измазала грязными лапами его куртку и пыталась лизнуть в лицо.

– А, свидетель Зябликов! – усмехнулся Мехреньгин. – Что это вы тут делаете?

– Я тут живу, – робко ответил Семен Петрович. После вчерашнего инцидента он дал себе слово гулять только возле дома и даже на собачий пустырь за школой Марусю не водил.

– Хорошая у вас собачка, – при этих словах Мехреньгин помрачнел, так как вспомнил о страдальце бультерьере Квазимодо.

Он шел в отделение с главной мыслью – сесть плотно на телефон и вызвать специалиста из собачьего питомника. Но у родной двери его перехватила Галя Кузина. Сегодня на ней по теплой погоде была коротенькая курточка и обычные джинсы. Нельзя сказать, что в таком прикиде стажерка сильно похорошела, однако стала похожа на человека. То есть не на человека, а на мальчишку. Такого шустрого хулиганистого пацанчика, за которым нужен глаз да глаз.

– Валентин Иваныч! – Галя слегка запыхалась, глаза ее азартно блестели. – Мы пойдем в тот Центр современного дизайна? Я туда звонила, они как раз сейчас открыты…

И капитан Мехреньгин дал волю своему любопытству, выбросив из головы несчастного бультерьера.

Капитан Мехреньгин остановился перед дверью, на которой красовалась табличка «Центр современного дизайна». Рядом с табличкой имелся звонок, а над звонком была криво прикноплена записка: «Жмите сильнее».

– Жми сильнее, Кузина! – распорядился капитан.

– Ну вот, как всегда! – проворчала Галина. – Всю тяжелую работу сваливают на женщин!

С некоторых пор, а именно – со вчерашнего происшествия в лесу, она стала удивительно языкастой. Возможно, это объяснялось отсутствием Жеки Сапунова. Валентин обходился с ней повежливее, в силу своего мягкотелого, как говорил Жека, характера.

Галя нажала на кнопку, вложив в это движение всю свою нерастраченную энергию.

Дверь тут же распахнулась, и на пороге возник длинный парень в черной водолазке и с оттопыренными розовыми ушами.

– Вы кто? – спросил он, оглядев посетителей. – Мы закрыты. Мы вообще отсюда переезжаем.

– Милиция! – проговорил Мехреньгин, предъявив лопоухому свое служебное удостоверение в раскрытом виде.

– Татьяна Анатольевна! – крикнул парень куда-то за плечо. – Теперь он милицию прислал!

– Мы можем войти? – недовольно осведомился Мехреньгин, озадаченный таким приемом.

– Да входите уж… – буркнул парень, отступая в сторону.

Мехреньгин и Галина прошли внутрь.

Они оказались в просторном холле с зеркальными стенами. Слева от входа имелась обитая дерматином скамья, справа – металлическая пепельница на ножке. Видимо, холл по совместительству являлся курилкой.

Навстречу посетителям, отражаясь одновременно во всех зеркальных стенах, шла крупная краснощекая женщина с пышными рыжими волосами до плеч.

Капитан Мехреньгин, как уже говорилось, был человеком любопытным. И чтобы удовлетворить свое любопытство, почитывал некоторую литературу. И даже ходил иногда в музеи, благо их в нашем городе множество. Сейчас он подумал, что таких женщин любил изображать на своих полотнах французский художник Огюст Ренуар. Правда, он их обычно изображал в более молодом возрасте. Эта же дама входила в тот возрастной период, который любил описывать в своих романах французский же писатель Оноре де Бальзак.

– Передайте своему Лебедееву, что это уже чересчур! Так и передайте – это уже чересчур! – воскликнула ренуаровская женщина бальзаковского возраста. – Это уже переходит всякие границы! Мы уже все равно освобождаем помещение… сначала налоговая, потом пожарная, а теперь уже милиция!

– Кто такой Лебедеев? – осведомился Мехреньгин.

– А вы разве не от него? – недоверчиво переспросила женщина. – Он к нам уже налоговую инспекцию подсылал, и пожарную, и даже санитарного врача…

И она, кипя от возмущения, поведала капитану, что на помещение, которое занимает их центр, положил глаз некий полукриминальный бизнесмен по фамилии Лебедеев.

– Он здесь пивную открыть хочет! – воскликнула дама, еще больше раскрасневшись. – И выживает нас всеми возможными способами!

– Я совсем по другому поводу, – капитан продемонстрировал даме свое служебное удостоверение и представился:

– Капитан Мехреньгин. Отдел по расследованию убийств. Это река такая, Мехреньга… на севере европейской части…

– Татьяна Анатольевна… – представилась в ответ ренуаровская женщина. – А при чем здесь ваша река? И при чем здесь расследование убийств? У нас пока что никого не убили, хотя я не удивлюсь, если Лебедеев… это такой человек, который ни перед чем не остановится! Буквально ни перед чем!

– У вас, может быть, и никого, – перебил ее Мехреньгин, медленно продвигаясь в глубь помещения. – А в других местах, к сожалению, убийства пока еще случаются. И я в данный момент расследую одно из них…

Капитан бессовестно врал. В данном случае он не расследовал никакого убийства, он просто хотел выяснить, откуда взялся в лесу манекен.

Он достал из кармана прозрачный пакетик с билетом, найденным в кармане манекена, и спросил вежливым, но твердым голосом:

– Это ваше?

Ренуаровская женщина потянулась к пакетику, однако Мехреньгин в руки ей его не дал, строго проговорив:

– Вещественное доказательство!

– Это наш билет! – призналась Татьяна Анатольевна, приглядевшись к вещдоку. – А в чем дело?

Тем временем они вошли в просторный белый зал, посреди которого стояла сверхсовременная металлическая статуя в позе крайней растерянности. На полу возле статуи валялось несколько картонных коробок, наполненных какими-то папками, альбомами и прочим движимым имуществом. Зал имел вид разоренный, только по стенам кое-где еще висели фотографии в металлических рамках.

– А чей это билет – невозможно установить? – продолжал расспрашивать Мехреньгин.

– Да что вы! – выдохнула Татьяна Анатольевна. – Как это можно? Хорошо, если я узнаю, на какое это мероприятие… дайте все-таки взглянуть поближе…

Мехреньгин очень неохотно отдал ей вещдок.

Татьяна Анатольевна вгляделась в билет, почесала нос и наконец проговорила:

– Это на выставку «Красное на красном». Прошлым летом выставка проходила, в середине июня. Вот у нас и фотографии с нее сохранились… – И она показала на несколько висящих на стене снимков. – Выставка имела большой успех, приезжали известные дизайнеры из Москвы, даже из Лондона был человек…

Капитан повернулся к стене и принялся разглядывать фотографии. На них был изображен этот же зал, но только еще без признаков разорения, наполненный красивыми, хорошо одетыми людьми. В центре зала прохаживались манекенщицы, платья и костюмы на них были исключительно красного цвета.

Мехреньгин и сам не знал, что он хочет найти на этих фотографиях. Это напоминало детскую сказку «Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что».

Похоже, что с этим билетом он вытянул пустой номер…

– Валентин Иванович! – потянула его за рукав Галина. – Посмотрите, вот же она!

– Кто – она? – недовольно переспросил Мехреньгин, вырывая рукав. – Кузина, кого ты там увидела?

– Не кого, а что! – выпалила практикантка. – Вон же та юбка, которая была на манекене!

Мехреньгин разглядывал лица присутствующих и не слишком приглядывался к их одежде. Теперь же он действительно увидел на женщине в первом ряду точно такую юбку, как найденная на закопанном в лесочке манекене.

– Мало ли похожих юбок! – пробормотал он, задумчиво приглядываясь к снимку.

– Мало! – перебила его Галина. – Валентин Иванович, это юбка редкая, дизайнерская!

При этом она подпрыгивала на месте от нетерпения и заглядывала в глаза капитану.

– Девушка правильно говорит, – поддержала ее Татьяна Анатольевна. – Наши посетители носят уникальную одежду, двух одинаковых юбок вы не встретите…

– А это кто в малиновом берете… то есть в малиновой юбке? – осведомился Мехреньгин.

Ренуаровская женщина приблизилась, взглянула на фотографию и уверенно ответила:

– Это Маргарита Короводская. Известный дизайнер… Впрочем, ее что-то давно не видно… кажется, с ней что-то произошло…

Капитан Мехреньгин встрепенулся, как старая полковая лошадь при звуке трубы.

Фамилия Короводская совсем недавно мелькала в разговорах его коллег, ее неоднократно упоминали на утренних планерках и летучках. Что-что, а память на фамилии у капитана была отличная.

– Вы уверены, что это Короводская?

– Ну конечно, – Татьяна Анатольевна кокетливым жестом поправила рыжие волосы. – У меня еще зрение в порядке… и память тоже… я вообще еще ничего…

Услышав эти слова, Галя Кузина фыркнула весьма громко, но Мехреньгин ничего не услышал.

– Спасибо, – капитан заторопился. – Вы нам очень помогли…

– Кто бы нам помог!.. – мечтательно проговорила ренуаровская женщина и вздохнула.

Но Мехреньгин ее уже не слушал. Он стрелой вылетел из дизайнерского центра и бросился к станции метро. Галина едва за ним поспевала, не задавая на бегу ненужных вопросов, за что капитан почувствовал к ней смутную нежность.

Ворвавшись в отделение, Мехреньгин едва не сбил с ног капитана Стукова, который с унылым видом спускался по лестнице.

– Ты чего несешься, как будто за тобой Чикатило гонится? – спросил тот, едва избежав столкновения.

– Вась, вот ты мне и нужен! – выпалил Мехреньгин, с трудом затормозив. – У тебя ведь на руках было дело Короводской?

– Издеваешься, да? – проворчал Стуков. – У меня это дело не на руках! Оно у меня уже вот где! – и он выразительно провел ребром ладони по горлу. – Только что Олегыч с меня стружку снимал! Натуральный висяк! Никаких зацепок…

– Ну-ка, расскажи, что за дело? – Мехреньгин ухватил коллегу за пуговицу.

– Да тебе-то зачем?

– Вась, а как твоя теща поживает? – вкрадчивым голосом осведомился Валентин.

– Лучше не спрашивай! – понурился Стуков. – Так ей у нас нравится, билет сдала, сказала, еще на недельку останется…

Чело его затуманилось, потом капитан взял себя в руки и пытливо вгляделся в глаза Мехреньгина.

– Ты что-то знаешь? Говори!

Но Мехреньгин на провокацию не поддался, тогда Стуков, вспомнив про дежурство, изложил ему суть дела.

Муж и жена Короводские жили в загородном доме. Муж – довольно крупный бизнесмен, жена – дизайнер одежды. Жили вроде бы хорошо. Но вся их налаженная жизнь рухнула две недели назад.

Муж улетел в Москву по делам, жена осталась дома.

Вернулся Короводский из Москвы на следующий день, около трех часов, открыл дверь коттеджа и буквально на пороге увидел окровавленный труп своей жены.

Коттеджный поселок «Комары» от города совсем близко, бригада приехала на вызов через двадцать минут. Судмедэксперт определил смерть от черепно-мозговой травмы, нанесенной тупым тяжелым предметом.

В таких обстоятельствах первый подозреваемый – муж, но господин Короводский предъявил билеты, доказывавшие, что он всего два часа назад прилетел из Москвы, тогда как смерть его супруги наступила самое малое двенадцать часов назад. А самое большее – пятнадцать.

– Откуда такая точность? Это эксперт такую цифру назвал? – переспросил Мехреньгин.

– Пятнадцать часов – это цифра точная, мы при опросе соседей нашли инвалида Скорпионова, который проживает в соседнем коттедже у своего сына, ему делать нечего, вот и пялится в окно. Так вот этот инвалид около двенадцати часов ночи видел в окне свою соседку.

Марианна Короводская сидела за компьютером и несомненно была еще жива.

Так что у мужа имелось пуленепробиваемое алиби.

Вырисовывалась следующая картина.

Некий неизвестный злоумышленник проник на территорию коттеджного поселка «Комары», выбрал коттедж Короводских, пробрался в него и приступил к поискам ценных вещей и денег. Хозяйка застала его за этим занятием, и грабитель убил ее первым подвернувшимся тяжелым предметом.

– Вот и ищем с тех пор этого неизвестного грабителя! – с тяжелым вздохом закончил Стуков свой рассказ.

– Может, этот сосед ошибся? – предположил Мехреньгин. – Ну, этот… Сколопендров! Может, не Маргариту он видел, а другую женщину?

– Скорпионов! – поправил его Стуков. – Не Сколопендров, а Скорпионов! И он под свою фамилию очень подходит… очень упорный дедушка, и клянется, что точно узнал соседку.

– Василий… – нерешительно начал Мехреньгин. – Ты мне «девяточку» свою не дашь, в эти самые «Комары» съездить?

Стуков согласился неожиданно для себя.

Капитан Мехреньгин подъехал к воротам и посигналил.

– Кто такой, по какому вопросу? – раздался откуда-то сверху усиленный динамиками скрипучий голос.

– Милиция! – Мехреньгин высунулся из машины, раскрыл свое удостоверение. Закрепленная над воротами камера негромко зажужжала, повернулась.

– Не вызывали! – проскрипел тот же голос.

– Понятно, что не вызывали! Я с Николаем Прохоровичем Скорпионовым поговорить хочу, по поводу убийства вашей соседки! Капитан Мехреньгин!

– Ладно, капитан, заезжай!

Ворота разъехались, и Мехреньгин въехал во двор.

Дверь дома была открыта.

– Поднимайся на второй этаж! – позволил ему прежний скрипучий голос из динамика над дверью.

Капитан поднялся по широкой лестнице, плавной дугой охватывающей холл, и оказался на галерее второго этажа, куда выходило несколько дверей. Одна из этих дверей неторопливо открылась. Капитан вошел в просторную комнату, обшитую панелями светлого дерева.

Возле большого окна в инвалидном кресле на колесах сидел старик с косматыми бровями и колючим взглядом маленьких, глубоко посаженных глаз. Он был похож на филина или какую-то другую хищную птицу, высматривающую в траве жертву.

– Капитан Мехреньгин! – снова представился гость, протягивая старику свой документ.

– Что за фамилия такая – Мехреньгин? – подозрительно переспросил тот, разглядывая красную книжечку.

– Эта река такая, на севере, Мехреньга, – привычно пояснил капитан.

Он бросил взгляд в окно. Прямо напротив него, метрах в двадцати, виднелся дом Короводских.

– Ладно, допустим! – старик вернул удостоверение. – Чего тебе надо, капитан? Я твоим коллегам уже все рассказал!

– Да вот, понимаете, Николай Прохорович, новые факты обнаружились. В свете которых хотелось бы кое-что уточнить…

– Какие еще факты? – проскрипел старик, сверля капитана взглядом.

– Не могу разглашать в интересах следствия! – как можно строже ответил Мехреньгин.

На самом деле ничего особенного у него не было, единственный факт – то, что юбка покойной Маргариты Короводской нашлась в лесу на манекене. Так если честно, то ничего это не доказывает. Может, она сама эту юбку кому-то подарила или выбросила. Мало ли, что дорогая, дизайнерская, у богатых свои причуды…

Однако старикан – крепкий орешек. У капитана возникло ощущение, что не он приехал расспросить свидетеля, а тот вызвал его к себе на допрос.

– Ладно, допустим… – проговорил старик, немного понизив голос. – Так что тебя интересует?

– Вы уверены, что видели свою соседку вечером накануне убийства?

– Склерозом не страдаю! – прокаркал свидетель. – Если говорю, что видел, – значит, видел.

– А вам ничего не показалось подозрительным? – не отступал упорный капитан. – Что она делала?

– Работала за компьютером, – отозвался старик. – Она часто работала по вечерам…

На этот раз Мехреньгину показалось, что его голос прозвучал не так уверенно. Даже смущенно. Как будто старик что-то скрывал. Или, во всяком случае, недоговаривал.

– Вы уверены, что это была она? – перешел капитан в наступление. – Вы уверены, что она была… жива? Все-таки здесь довольно далеко… и дело было вечером…

– Сорок лет в военной приемке проработал и ни разу не видел, чтобы покойники работали! – проскрипел старик, но теперь он уже оборонялся.

– Что-то я сомневаюсь! – Мехреньгин подошел к окну, всмотрелся. – Отсюда вряд ли можно что-то разглядеть…

– Не веришь, капитан? – Старик вспыхнул, лохматые брови поднялись, как у рассерженного фокстерьера. – Так я тебе сейчас покажу…

Он нажал на кнопку в поручне своего кресла, подъехал к книжной полке и взял с нее видеокассету. Вставил ее в видеомагнитофон, щелкнул пультом.

Загорелся плоский экран телевизора, Мехреньгин увидел соседний дом, ярко освещенное окно. Окно наполовину было задернуто занавеской, в открытой его части отчетливо виднелся женский силуэт.

– Знаю, что это незаконно… – проскрипел старик за плечом Мехреньгина. – Но ты, капитан, представь – я тут сижу один часами… сын приезжает только ночью, да и то не каждый день… Конечно, у меня все есть, и женщина приходит за мной ухаживать, но с ней не поговоришь… чистая гестаповка! Скучно, капитан! Телевизор этот теперешний смотреть не могу, еще не настолько отупел…

– Я вас не осуждаю… – проговорил капитан, не отрываясь от экрана. – Но здесь трудно что-то разглядеть… я не уверен, что это она, Маргарита… то есть потерпевшая…

– Ты погоди!

Действительно, изображение увеличилось, приблизилось. Теперь Мехреньгин отчетливо видел каштановые волосы, плечо, обтянутое бирюзовым трикотажем. Женщина склонилась над клавиатурой компьютера, лицо скрывалось в тени…

Тот же свитер, что на закопанном манекене!

В душе у Мехреньгина шевельнулось подозрение, которое начало перерастать в уверенность…

И вдруг женщина в окне повернулась, взглянув на что-то в глубине комнаты. Теперь она сидела спиной к окну. Золотистая занавеска колыхнулась, заиграл муаровый узор. Прошло еще несколько секунд, и женщина приняла прежнюю позу. Она какое-то время сидела неподвижно, затем снова шевельнулась, и тут свет в окне погас, особняк погрузился во тьму.

– Ну что, капитан, убедился? – голос старика снова звучал уверенно. – Я пока что все помню и на зрение не жалуюсь! Если сказал, что видел, – значит, так оно и есть!

– Спасибо, Николай Прохорович! – проговорил Мехреньгин, отрываясь от экрана. – Вы мне очень помогли. А можно мне взять эту кассету… в качестве вещественного доказательства?

– Бери, капитан! – разрешил старик. – Мне для дела установления справедливости ничего не жалко!

Мехреньгин вынул кассету, простился со стариком и отправился восвояси.

Но всю дорогу до города он был мрачен и озабочен.

Казалось бы, видеозапись стопроцентно подтверждала алиби мужа убитой, однако что-то в ней Мехреньгина беспокоило. Что-то в ней было не так…

Едва он вошел в отделение, его перехватила Нина Савушкина, секретарша начальника.

– Валечка, шеф тебя ждет! – заверещала она своим высоким ненатуральным голосом и добавила шепотом, округлив глаза:

– Рвет и мечет! Просто не Лось, а тигр!

– Игорь Олегович, вызывали? – проговорил Мехреньгин, толкнув дверь начальника.

– Вызывали! – рявкнул подполковник, подняв на Мехреньгина тяжелый взгляд.

Если бы взглядом можно было испепелять – от капитана остались бы одни угольки. Мехреньгин ослабил узел галстука – ему стало жарко.

– Ты, Мехреньгин, деньги от кого получаешь? – пророкотал шеф, приподнимаясь из-за стола. – От общества защиты животных? Или от клуба любителей комнатного цветоводства?

– Никак нет! – ответил капитан, честно выпучив глаза.

– А от кого? – На этот раз голос подполковника прозвучал обманчиво мягко.

– От государства, конкретно – от органов защиты правопорядка…

– Тогда почему, – зарокотал начальник, – тогда почему, Мехреньгин, ты в рабочее время, вместо того чтобы заниматься своим прямым делом, за государственный счет удовлетворяешь свое личное любопытство?

Мехреньгин еще немного ослабил галстук. В кабинете шефа было действительно удивительно жарко, несмотря на работающий вентилятор.

– Что вы имеете в виду, Игорь Олегович? – попытался он снять напряжение. Но шеф не попался на эту удочку.

– Кому Игорь Олегович, а кому товарищ подполковник! – рявкнул он. – И вопросы здесь пока задаю я! Вот когда займешь мое место – тогда и будешь задавать! А конкретно я имею в виду, что у тебя убийство Матренина не раскрыто, а ты вместо этого делом Короводской занимаешься… Бегаешь с практиканткой, в бирюльки с девчонкой играешь! Ты ее должен своим примером вдохновлять, а вместо этого с толку сбиваешь… Забудь сей же момент про дело Короводской!

– Так оно же тоже не раскрыто… – тоскливо пробормотал Мехреньгин, отводя глаза и рассуждая мысленно, кто же его заложил. Стуков? Не в его это интересах. Жека? Быть не может! Наверное, кто-то случайно их со Стуковым разговор на лестнице слышал.

– Убийство Короводской не у тебя не раскрыто, а у капитана Стукова! Это его головная боль, вот пусть он им и занимается! А ты своей головной болью занимайся, делом Матренина…

– Я думал, мы все делаем одно общее дело… – проговорил Мехреньгин, разглядывая занавеску.

– Ты думал?! – оборвал его шеф. – Что-то незаметно! Если бы ты думал, прежде чем что-то делать…

Вентилятор на металлической стойке медленно повернулся, направив на Мехреньгина поток холодного воздуха. Ему стало немного легче, и в голове прояснилось. Он уставился на колышущуюся под сквозняком занавеску и вдруг выпалил:

– Вот как это все было!

– Ты, Мехреньгин, со мной разговариваешь или с кем-то еще? – удивленно осведомился начальник.

– Извините, Игорь Олегович, я сейчас!

– Куда?! – рявкнул шеф в спину Мехреньгина. – Я тебя еще не отпустил!

Но капитана уже и след простыл.

Он выскочил в коридор и помчался вниз по лестнице – в поисках Стукова.

Найти его удалось только в бистро «Три пескаря», где многострадальный Стуков утешался ухой с расстегаями.

– Садись, Валентин! – пригласил коллега Мехреньгина. – Ты чего такой встрепанный?

– Шеф взгрел!

– Первый раз, что ли?

– Да уж не первый… – Мехреньгин сел напротив Стукова и, нервно теребя край скатерти, спросил: – Слушай, Вася, у этого Короводского был мотив?

– У Короводского? – Стуков отодвинул тарелку и горестно взглянул на Мехреньгина. – Валентин, ты чего – пришел аппетит мне портить? Нехорошо это! У меня это дело и так вот где сидит! – он провел ребром ладони по горлу. – Да еще теща приехала! Дай хоть пообедать спокойно!

– Ну ты только скажи – был у него мотив?

– Алиби у него! Железное алиби! – проговорил Стуков измученным голосом. – Он с самолета прямиком домой приехал, а во время убийства был в Москве. Никак он не мог жену убить!

– А если бы не было алиби?

– Если бы да кабы… Ну, понятное дело, мужья и жены чаще всего друг друга убивают… Но ты же видишь – вечером она была жива, свидетель ее видел…

– Или думал, что видел… – пробормотал Мехреньгин.

– Вот только не надо этого! – проворчал Стуков. – Тоже мне – Эркюль Пуаро! Проще надо быть! Алиби есть алиби!

– Короче, насчет мотива ты ничего не знаешь?

– Не знаю и знать не хочу! – И Стуков снова принялся за уху.

Мехреньгин вернулся в отделение и выманил в коридор практикантку Галю Кузину.

– Галина! – сказал он, приглушив голос. – Ты никогда не хотела поработать в приличной фирме секретаршей… то есть, как это сейчас называют – офис-менеджером?

– Нет, – честно призналась Галина.

– А придется! – строго проговорил капитан.

– Но Валентин Иванович! – взмолилась Кузина. – Я всю жизнь мечтала работать в милиции! Я что – совсем не справляюсь? – Голос у нее задрожал, и Мехреньгин испугался, что она сейчас расплачется. Женских слез он не переносил.

– Наоборот, ты очень хорошо справляешься! – поспешил он заверить практикантку. – Поэтому я и хочу поручить тебе серьезное дело. Только это должно остаться строго между нами, никто, кроме нас двоих, не должен знать…

Галя смотрела на него сияющими глазами, пока он излагал дело.

– Конечно, я все сделаю, я постараюсь! Валентин Иваныч, вы… вы просто… вы замечательный!

В конце коридора показался Жека.

– Задачу я перед тобой поставил, – строго сказал Мехреньгин. – Выполняй!

– Это вы о чем тут разговаривали? – с подозрением в голосе спросил Жека. – Что это за секреты в рабочее время?

– Да мы так, о личном… – махнул рукой Валентин, ему вовсе не улыбалось слушать Жекины нравоучения, что снова он занимается ерундой.

Он оставил Жеку в сомнениях, а сам отправился звонить в собачий питомник.

На площадке перед семнадцатой квартирой собралась целая толпа. Здесь присутствовали: участковый Павел Савельевич, как представитель местной власти, капитан Мехреньгин, как представитель власти центральной, слесарь из жилконторы Ахматкул, которого жильцы дружно переименовали в Рахатлукума (кто-то ведь должен открыть дверь) и два специалиста из собачьего питомника – один крупный и медлительный, другой – помельче и пошустрее. Кроме того, из-за спины Мехреньгина выглядывала соседка Ирка из шестнадцатой квартиры, проявлявшая острую заинтересованность в судьбе бультерьера Квазимодо.

– Пал Савельич, – адресовалась она к участковому, как к личности знакомой и невредной. – Я с работы обрезков мясных принесла, от свиной лопатки и от шеи, у нас от банкета стоматологов осталось, так я немножко песику со своего балкона бросила, он скушал… жалко же животное! Он уж сколько времени не евши! У меня еще несколько кусочков есть, я могу, когда дверь откроют, бросить… он отвлечется!

– Мы и так с ним запросто сладим! – отозвался вместо Савельича крупный собачий специалист, поигрывая мускулами перед смазливой Иркой. – Мы с таким собакевичем в пять секунд справимся! Никакие отвлекающие маневры не понадобятся! Нам не впервой! Правда, Серый?

Его более мелкий напарник неопределенно хмыкнул, прислушиваясь к доносящемуся из-за двери вою Квазимодо.

– У нас пули сонные имеются и прочее спецоборудование! – продолжал хвалиться крупный кинолог. – Мы вот на прошлой неделе дога бордосского повязали – вот это, я вам скажу, была операция! А буля обычного обезвредить – это пара пустяков! Правда, Серый?

Серый опять не ответил.

– Ну вы уж его не обижайте! – попросила Ирка, кокетливо поправив золотистую прядь. – Он же не виноватый, что так получилось! Собака – она ведь друг человека…

– Не беспокойтесь, ничего вашему другу не сделаем! Не впервой! У нас сонные пули и прочее спецоборудование имеется… сделаем этого буля в лучшем виде!

– Ну это надо же, как собака переживает! – подал голос Савельич. – Прямо мурашки по коже! Ну что, Рахатлукумушка, давай, что ли! Как, ребята, вы готовы?

– Всегда готовы! – отозвался крупный специалист.

Слесарь подошел к двери, заслонил ее собой и пару минут поколдовал над замком. Затем он отступил в сторону и произнес:

– Попрошу, значит… готова она!

– Это же как легко можно любую дверь открыть! – ужаснулась Ирка. – Такие деньги за замки платим, и в минуту отпереть можно!

– Попрошу посторонних отойти в сторону! – прервал ее крупный кинолог, мужественно выпятив грудь и приближаясь к двери. – От греха, как говорится!

За дверью внезапно наступила подозрительная тишина. Видимо, Квазимодо почувствовал, что освобождение близко.

Крупный кинолог поднял пистолет с сонными пулями и осторожно толкнул дверь. Ничего не произошло, и он, понизив голос, проговорил:

– Давай вперед, Серый, я тебя прикрою!

Его напарник безмолвно проскользнул в квартиру, и через секунду оттуда донесся собачий лай и человеческий вопль.

– Держись, Серега! – выкрикнул крупный кинолог и бросился на подмогу напарнику. Из-за двери донеслись выстрелы и звуки борьбы.

– Помочь ребятам надо! – озабоченно проговорил участковый и тоже вошел в семнадцатую квартиру. Через секунду оттуда донесся его голос:

– Рахатлукум! Давай сюда, без тебя не управимся!

Слесарь боязливо заглянул в квартиру, но все же подчинился участковому.

Капитан Мехреньгин некоторое время нерешительно стоял на пороге, прикрывая тылы группы захвата. Но потом он почувствовал, что дело развивается не по намеченному сценарию, и прошел внутрь, чтобы оказать помощь силам правопорядка.

Внутри он застал странную картину.

Все помещение было заполнено клубами пара, как парное отделение бани или сцена во время выступления рок-группы. В этом пару проступали мечущиеся фигуры слесаря, Савельича и крупного кинолога. Мелкий кинолог, отзывавшийся на имя Серый, так же, как и бультерьер Квазимодо, куда-то пропали.

Мехреньгин прошел вперед, протирая глаза и озираясь.

Посреди комнаты лежал мелкий кинолог, не подающий признаков жизни.

– Павел Савельич! – окликнул капитан участкового. – Что здесь происходит?

Савельич, горестно матерясь, ввел его в курс дела.

Когда передовые силы группы захвата в лице Серого вошли в квартиру, затаившийся Квазимодо выскочил из-за шкафа, налетел на кинолога и вцепился ему в ногу. Второй специалист, увидев угрожающую другу опасность, выстрелил хваленой сонной пулей, но в пылу сражения промазал и попал в своего напарника. Надо сказать, что пуля не подкачала: Серый моментально отрубился. Квазимодо, почувствовав, что противник повержен и больше не представляет интереса, выплюнул его ногу и бросился в атаку на второго кинолога. Тот в испуге отскочил, споткнулся и налетел головой на батарею отопления. К счастью, голова его не пострадала, но батарея оторвалась от трубы. Из образовавшейся бреши забила горячая вода, отчего квартира и наполнилась паром. В настоящий момент Ахматкул устранял аварию, то есть единственный из всех занимался своим прямым делом. Уцелевший кинолог пытался привести в чувство своего менее удачливого напарника, а участковый пытался среди пара и суматохи отыскать Квазимодо.

– Да где же эта чертова собака! – восклицал Павел Савельевич, по третьему разу обегая квартиру.

На этот вопрос легко ответила бы Ирка, поскольку она осталась на площадке и видела, как бультерьер, устроив в квартире переполох, выскочил наружу и припустил вниз по лестнице.

Ирка хотела было бросить ему оставшиеся от банкета стоматологов обрезки свиной лопатки и шеи, но увидела грозную морду бультерьера и стремительно улизнула в свою квартиру.

Квазимодо вылетел во двор, как космическая ракета вылетает в открытый космос. Все дворовое население бросилось врассыпную, оставляя территорию во власти взбесившегося бультерьера. Единственный, кто не пустился наутек, был Семен Петрович Зябликов. Он не мог убежать, потому что его лучший друг, его единственная любовь, сеттер Маруся оказалась прямо на пути Квазимодо.

Семен Петрович бросился навстречу страшному зверю, чтобы спасти Марусю, принять на себя предназначенную ей страшную участь… но он явно не успевал, Квазимодо бегал гораздо быстрее.

Семен Петрович зажмурился, чтобы не видеть Марусину гибель. Он схватился за сердце, ожидая услышать ее предсмертный вопль и кровожадное рычание бультерьера…

Секунды шли одна за другой, но ничего не происходило.

Тогда Семен Петрович опасливо приоткрыл один глаз.

То, что представилось его взору, было совершенно непостижимо.

Маруся кокетливо склонила голову набок и бросала бультерьеру томные взгляды из-под ресниц. Квазимодо остановился, как будто с размаху налетел на невидимую преграду, и смотрел на прекрасную сеттершу в полном обалдении. Его крысиный хвост слегка шевельнулся, на морде появилась неуверенная ухмылка. Прислушиваясь к тому, что творится у него в душе, бультерьер сделал несколько мелких шажков к Марусе. Она склонила голову на другой бок и подмигнула ему – что же ты медлишь, дорогой?

Квазимодо отбросил всяческие сомнения. Долгое заточение в пустой квартире и даже потеря хозяина были забыты им, как дурной сон. Бультерьер страстно облизнулся и подошел к Марусе вплотную. Она припала на задние лапы и отпрыгнула от него боком. Квазимодо сломя голову ринулся за прелестницей в туманную даль.

– Маруся, вернись! – причитал осиротевший Семен Петрович, но никто его не слышал.

– Весна, – сказал вышедший из подъезда капитан Мехреньгин. – Что уж тут поделаешь…

В восемнадцатой квартире стояла тишина. Старушки, боясь скандала и шума, дверь на лестницу не открыли, зато припадали к дверному глазку, отпихивая друг друга. Они видели, как вышел из квартиры давешний приветливый капитан милиции с такой странной фамилией, видели, как спускался по лестнице расстроенный участковый Павел Савельич, сопровождаемый невозмутимым слесарем Ахматкулом. Не ускользнуло от их внимания и появление двух кинологов в самом плачевном виде. Сестры переглянулись с непонятным выражением и тут же синхронно поджали губы, глядя на соседку Ирину из шестнадцатой квартиры, которая сердобольно хлопотала над одним из кинологов – маленьким и худым.

После того как на площадке все стихло и можно было оторваться от глазка, старушки посидели, помолчали немного, потом Клавдия Андреевна достала из буфета графинчик и две микроскопические рюмочки, а Глафира Андреевна – из холодильника блюдо с маленькими бутербродиками с красной икрой и копченой колбаской. Потом они удалились в комнату и благоговейно вынесли оттуда большую цветную фотографию черного с белыми лапками кота, увитую траурной шелковой лентой. Установив портрет на столе, сестры уселись напротив и налили в рюмочки домашнюю черносмородиновую настойку.

– Ну что, Клашенька, помянем Тришу.

– Помянем, Глашенька. Спи спокойно, родной наш. Теперь душа твоя угомонится.

Старушки выпили и закусили бутербродами.

– Да, Глаша, – жуя и оттого невнятно заговорила Клавдия Андреевна, – все получилось очень удачно. А ты еще со мной спорила, что надо бультерьера отравить.

– Прости, Клаша, – повинилась Глафира Андреевна, – я как увидела, что он с Тришенькой сделал, прямо сама не своя сделалась. Думаю, жить не смогу, пока не отомщу!

– Вот, сгоряча-то ничего решать нельзя, – наставительно произнесла старшая сестра. – Посидели, подумали, разработали план. Теперь видишь, раз хозяина нет, то и Квазимоду этого убрали. А вы, – она повернулась к котам, – не смейте на площадку выбегать.

Коты упрямо мяукнули – весна, мол, не можем себя преодолеть.

Сестры выпили еще по две рюмочки, доели бутерброды и расслабились.

– Глядя на луч пурпурного заката… – проникновенным голосом начала Клавдия Андреевна.

– Стояли мы на берегу Невы… – вторила ей Глафира Андреевна.

– Вы руку жали мне… – но что это?

Из квартиры сверху раздался звон, грохот ударных, и дурной голос заорал что-то на непонятном языке.

– Да что же это такое! – в сердцах воскликнула Глафира Андреевна. – Клаша, ну сил же нет, опять этот Вовка музыку свою включает на полную мощность. Клаша, жить не смогу, пока магнитофон его дурацкий не сломаю!

Клавдия Андреевна отставила рюмку и внимательно поглядела на сестру.

– Опять ты торопишься, Глафира, – укоризненно сказала она. – Надо сесть, спокойно подумать, как лучше сделать. А ты порешь горячку. Вот ты сама-то сообрази: ну, сломаем мы ему магнитофон, так неужели ему родители новый не купят?

Глафира пристыженно молчала, устремив глаза на шкаф, где стояла медная старинная ступка с тяжелым пестиком.

Валентин уныло листал дело об убийстве Анатолия Матренина и со страхом думал, что скажет начальству. Откровенно говоря, в деле этом он не продвинулся ни на шаг, даже хахаля сердобольной соседки Ирины Маркеловой пришлось выпустить за отсутствием улик. Единственным достижением было избавление от бультерьера Квазимодо.

Капитан Мехреньгин вздохнул и подпер щеку рукой, как царевна Несмеяна из сказки. За соседним столом Жека Сапунов пытался печатать отчет, пользуясь допотопным компьютером.

Дверь кабинета открылась. На пороге появилась симпатичная девушка невысокого роста в строгом офисном костюме.

– Девушка, вы к кому? – пробасил Жека, оживленно приподнимаясь из-за стола.

– Что, я так сильно изменилась? – кокетливым тоном проговорила посетительница.

– Не понял… – Жека от волнения охрип и залился краской.

– Ты чего, Жека, – Мехреньгин удивленно взглянул на напарника, – это же Галя Кузина, практикантка наша…

– Чего?! – Жека уронил папку с протоколами, нагнулся поднять, снова выпрямился и уставился на Кузину. – Правда, что ли?

– А что – не нравится? – Галя бросила взгляд на свое отражение в дверце шкафа, поправила волосы. – Да мне самой не нравится, я так не привыкла… мне Валентин Иваныч для дела велел…

– Нет, мне нравится… то есть, я хотел сказать… да я не знаю… – И Жека, красный как помидор, вылетел из кабинета.

– Что это с ним? – удивленно спросила Галя.

– Понятия не имею, весна наверно! – отмахнулся Мехреньгин. – Ну, рассказывай – что тебе удалось узнать?

Галина ходила в офис фирмы «Сегмент», возглавляемой Виталием Короводским, под предлогом того, что она ищет работу офис-менеджера, проще говоря – секретарши.

В приемной фирмы «Сегмент» за хромированной стойкой сидела секретарша, девчонка с круглыми карими глазами, симпатичной ямочкой на подбородке и малиновой прядью в темных волосах.

– Вы к кому? – спросила она Галину.

– Меня прислали из кадрового агентства «Пилигрим»! – выдала Кузина домашнюю заготовку. – Сказали, что вам срочно требуется офис-менеджер…

– Чего-то они напутали! – проговорила девица. – У нас офис-менеджер есть, это я…

Тут же она насторожилась:

– Это что, меня втихомолку уволить хотят? Вот козел!

Галина захлопала глазами:

– Это ты про кого – про шефа? Как он вообще? Терпимо?

– Натуральный псих! – девица понизила голос. – Особенно последнее время. Буквально с цепи сорвался! Чуть что не так – прямо как собака набрасывается! Кофе ему остывший подала, так думала, он в меня чашкой запустит! Я уже увольняться решила…

– А тогда что же ты так разозлилась, что он новую секретаршу ищет?

– Ты что – не понимаешь? – вылупилась девчонка на Галину. – Одно дело – если я сама уйду, и совсем другое – если меня уволят! Особенно так, втихомолку… это все равно что с парнем: одно дело, если ты его бросишь, и совсем другое – если он тебя…

– Вообще-то да! – согласилась Галина с такой неопровержимо логичной мыслью. – Слушай, давай покурим…

Вообще-то Кузина не курила, она была сторонницей здорового образа жизни, но ради любимой работы жертвовала всем, даже собственным здоровьем.

Секретарша оживилась, вылезла из-за стойки и вышла с Галиной на площадку перед входом в офис.

– Так что, говоришь, начальник – настоящий козел? – спросила Кузина после первой затяжки. – Может, тогда мне не стоит и пытаться к вам устроиться?

– Ну, раньше он был ничего… – протянула девчонка. – Но сама посуди – работать в подчинении у тестя – это удовольствие не для слабонервных… вот он и стал психовать…

– У тестя? – переспросила Галя, насторожившись.

– Ну да, – девчонка стряхнула пепел. – Фирма принадлежала его тестю, Роману Васильевичу. Старик был крутой, зять бегал перед ним на задних лапках. Но тесть умер в прошлом году, и фирма перешла к его дочке, то есть к жене Виталия Андреевича. Она, правда, в дела фирмы не вмешивалась, полностью переложила их на мужа, а сама занималась дизайном одежды. Я раз была на ее показе – случайно билетик достался.

– Ну и как? – Галина вспомнила фотографию Маргариты Короводской – интересная женщина, видно, что и в голове что-то есть…

– Неплохо… – протянула девчонка, как будто она была не секретаршей, а владелицей модного журнала, – есть интересные идеи… Значит, она своим делом занималась, к нам в фирму – ни ногой. Но Виталий Андреевич нервничал еще больше, чем прежде, устраивал сотрудникам постоянные разносы…

– Так он, значит, вовсе и не хозяин! – разочарованно протянула Кузина. – Настоящая хозяйка его жена!..

– А вот и нет! – перебила ее секретарша. – Я же говорила, что она в дела фирмы не вмешивалась, Виталий всем тут после смерти тестя заправлял, а недели две назад ее вообще убили, так что теперь он – полноправный хозяин…

– Убили?! – переспросила Галина, изображая крайнюю степень удивления.

– Ну да, убили! Какой-то грабитель залез в их коттедж, пока Виталия Андреевича не было, и убил Маргариту Романовну. Такой ужас, наша бухгалтер на похороны ходила, все нам подробно рассказывала…

В это время дверь распахнулась от удара ногой, ручка стукнула о стену, отчего на светлой штукатурке появилась вмятина.

– Что это вы себе позволяете? – возмутилась секретарша, но слова застряли у нее в горле.

Вошедших было двое. Первый – толстый, причем самой вызывающей его частью было огромное «пивное» пузо. Второй – высокий, но за счет феноменально болезненной худобы казавшийся хлипким. Длинные черные волосы его лежали гладко, будто приклеенные, узкие губы презрительно сжаты.

– Как посетителей встречаешь? – вроде бы добродушно спросил толстый. – Этак всю клиентуру распугаете.

– Простите… – секретарша побледнела и заикалась, – я сейчас, сейчас вас представлю шефу!

– Не надо, – не разжимая губ, процедил худой, – сами дорогу найдем. А шеф твой с нами очень даже хорошо знаком, так что обойдемся без представлений!

– Давай! – оживленно прибавил толстый. – Давай, птичка, кофейку сообрази, пирожных там, конфеток… Да быстрее: одна нога здесь – вторая там! Нам некогда!

Секретарша метнулась к стойке. Галя по наитию отправилась за ней, стараясь выглядеть как можно незаметнее. Ни одна дверь не открылась, никто не вышел в холл, офис как вымер. Было такое чувство, что сотрудники попрятались и замолчали, как птицы перед грозой.

– Кто это? – едва слышным шепотом спросила Галя, помогая секретарше сервировать кофе.

– И сама не знаю… – прошептала та в ответ. – Они к шефу уже третий раз приходят. Он после разговора совсем чумной делается, хоть с работы увольняйся… Ой, сахар кончился! Я сейчас в бухгалтерии займу!

Она исчезла, а Галя, исподтишка оглядев холл, решилась и нажала кнопку переговорного устройства.

– Ты, Виталик, похоже, нам не рад совсем, – послышался из динамика голос толстого визитера, – ну и ладно, мы ведь по делу пришли, так что нам твоя любовь по барабану. Копыто, видишь ли, нас прислал, интерес у него к тебе…

– Вы передайте ему, – заторопился незнакомый голос, судя по всему, принадлежащий хозяину кабинета, – вы передайте, чтобы он не беспокоился. Я…

– А чего ему беспокоиться? – это вступил в разговор худой. – Это ты, мразь, беспокоиться должен. Об органах своих кое-каких, которых очень даже просто можешь лишиться, да и вообще о жизни своей…

В голосе слышалась такая злоба, что Галя невольно вздрогнула. Директор же фирмы совершенно потерял лицо.

– Я же сказал! – закричал он не своим, высоким голосом и даже пустил петуха. – Я же сказал, что все будет в порядке! Только нужно время, фирму продать не так просто!

Галя воспользовалась тем, что в кабинете с грохотом упал стул, и выключила селектор.

– Так что мотив у Короводского просматривается очень даже серьезный, – проговорила Галина, изложив капитану все то, что ей удалось узнать в «Сегменте». – После смерти жены он унаследовал процветающую фирму. Только вот алиби…

– Очень даже серьезный… – согласился Мехреньгин. – А насчет алиби – это мы еще посмотрим!

В кабинет вошел Жека. Лицо его было красным, волосы мокрые – видно, сунул голову под кран, чтобы прийти в себя от нового внешнего вида практикантки. Глядя в сторону, он молча уселся за свой стол и закрылся папками.

– Да вот, кстати… – продолжал разговор Мехреньгин. – Опиши-ка еще раз тех двоих, что к Короводскому приходили…

– Ну, один толстый, другой очень худой. И страшный такой, волосы гладкие, прилизанные, голова маленькая, как у змеи, и шипит…

– Чего-чего? – вклинился в разговор Жека. – Ты, Валентин, когда это успел с Ленчиком и Сеней Бритвой пересечься?

– Думаешь, они? – оживился Мехреньгин.

– И не думаю, а точно знаю, она, – Жека мотнул головой в сторону Гали, – очень точно их описала.

– А кто они такие? – Глаза у практикантки горели.

– А это… это тебе Евгений лучше объяснит, – ответил Валентин, – он у нас по всяким криминальным личностям крупный специалист.

– Да что тут объяснять, – Жека зарделся от удовольствия, – довольно опасные типы на службе у одного такого… кличка ему Копыто. А они для него разные поручения выполняют, в частности, долги выколачивают.

– Точно, толстый говорил про какое-то копыто! – Галя просияла. – Так все же сходится! Этот Короводский должен Копыту большие деньги, так? А у него самого ничего не было, все жене принадлежало! Вот он и решился на преступление!

– Она права, – Валентин поглядел на Жеку очень серьезно, – все так и было.

– Доказательств-то у тебя нету! – буркнул тот.

– Будут! – твердо пообещал Мехреньгин. – Галя, как ты думаешь, тот манекен все еще в лесу лежит?

– А куда же он денется?

– Эх, Васька Стуков машину на профилактику отогнал, – вздохнул Валентин.

– А я-то на что? – оживился Жека. – Сейчас мы с Ку… с Галиной мигом смотаемся!

– Ну, двигайте. А я к Василию с серьезным разговором…

Мехреньгин нашел Стукова на обычном месте – в бистро «Три пескаря». Стуков ел рыбу по-гречески, запивая ее холодным пивом из запотевшего стакана.

– Привет, – буркнул он подозрительно, увидев возбужденное лицо Мехреньгина. – Ты поесть пришел, или как?

– Или как! – отозвался Мехреньгин, без приглашения усаживаясь за стол. – Вась, ты можешь вызвать к нам этого Короводского?

– Опять ты за свое! – горестно вздохнул Стуков. – Ну что тебе неймется? Закажи рыбки, покушай… хорошая рыбка, свежая… пивка выпей холодненького… У меня вот праздник – теща уехала…

– Вася, не до рыбки! – отмахнулся Мехреньгин. – Убийца на свободе разгуливает, а ты пиво пьешь!

– Трудно с тобой! Знаешь, сколько на свободе убийц и разных других преступников? Что же нам, с голоду умереть? От этого никому пользы не будет!

– У тебя дело Короводской висит? Висит! Тебя шеф за него песочит? Еще как! Хочешь ты его раскрыть?

– Ну, допустим, хочу… так у этого Короводского железное алиби! Если я его опять таскать начну – он на меня своего адвоката напустит! У него адвокат знаешь какой – прямо бультерьер!

– Не напустит! – отмахнулся легкомысленный Мехреньгин, невольно вспомнив бультерьера Квазимодо. – Ты его только пригласи – а дальше уж я сам! И точно тебе говорю, что от его алиби камня на камне не останется!

– Ну, смотри, Валентин – если что не так, сам будешь перед Игорем Олеговичем оправдываться!

Виталий Андреевич Короводский вошел в кабинет капитана Стукова, кипя от возмущения.

– Чем вы тут занимаетесь?! – рявкнул он с порога. – Штаны за государственные деньги просиживаете? Занятых людей от работы отвлекаете?

Стуков оторвался от бумаг, разложенных на столе, и поднял на вошедшего озабоченный взгляд.

– Зря вы так, гражданин Короводский! Мы, между прочим, зарплату не за просто так получаем! В деле вашей жены выявились новые обстоятельства, в связи с которыми понадобилось задать вам несколько вопросов!..

– Какие еще обстоятельства? Какие еще вопросы? – Короводский держался с апломбом, но капитан почувствовал в глубине его глаз неуверенность, перерастающую в страх. – Вы мне уже все вопросы задали, и я вам на них ответил! Я, между прочим, тяжелый стресс пережил в связи с трагической смертью жены, а вы вместо уважения к моему горю…

– Не кипятитесь, гражданин Короводский! Я к вашему горю имею полное уважение и долго вас не задержу. Чем быстрее вы мне ответите – тем быстрее освободитесь! Выявились новые обстоятельства, поэтому…

– Ладно! – отмахнулся Короводский. – Раз уж я пришел – выкладывайте ваши обстоятельства, задавайте вопросы и оставьте меня наконец в покое!

– Хорошо, – Стуков поднялся из-за стола. – Для этого нам придется пройти в другой кабинет…

– В какой еще кабинет… – недовольно пробурчал Виталий Андреевич, однако послушно прошел за капитаном: очень уж ему хотелось узнать, какие это новые обстоятельства всплыли в деле об убийстве его жены.

Они вышли в коридор, дошли до лестницы, спустились на первый этаж, прошли еще немного и оказались перед дверью, на которой было написано «Архив». Капитан Стуков открыл эту дверь и пропустил Короводского вперед.

Виталий Андреевич оказался в большой полутемной комнате, окна которой были задернуты плотными шторами. Вдоль стен располагались металлические стеллажи, содержимого которых не было видно, поскольку все освещение комнаты состояло из настольной лампы под зеленым абажуром, которая освещала только заваленный бумагами письменный стол. В комнате было душновато, хотя воздух разгонял вентилятор на высокой хромированной стойке.

Чуть в стороне от стола, в глубоком офисном кресле сидела вполоборота к вошедшим молодая женщина. Лицо ее тонуло в полумраке, однако Виталий Андреевич невольно застыл на месте.

– Что за дела… – пробормотал он, затравленно озираясь. – Кто эта женщина? Зачем вы меня сюда привели?

– Мы вас привели на очную ставку! – донесся из темноты незнакомый мужской голос.

С едва слышным скрипом кресло повернулось, и вместе с ним повернулась таинственная незнакомка. Теперь свет настольной лампы падал на нее, и Виталий Андреевич разглядел бирюзовый кашемировый свитер своей жены, каштановые волосы и… неживое лицо манекена.

– Черт! – выпалил Короводский, попятившись. – Уберите ее! Я не хотел! Мне пришлось! Это все Копыто…

Ему никто не ответил. В комнате стояла тишина, нарушаемая только ровным гудением вентилятора. Затем кресло снова повернулось, и лицо манекена скрылось в темноте.

– Надо было его сжечь… – пробормотал Короводский, опустив голову.

– Совершенно верно, – подтвердил капитан Мехреньгин, выходя из темноты. – Если бы вы сожгли манекен и одежду своей жены, мы вряд ли сумели бы разрушить ваше алиби. Но у вас, как я понимаю, не было на это времени. Вы действительно вернулись из Москвы на самолете, примчались в свой коттедж, вынесли манекен, положили его в багажник машины и отвезли в лесок подальше от своего дома… там вы кое-как забросали его прошлогодними листьями и вернулись в коттедж, чтобы вызвать милицию. Больше времени у вас не было – иначе возникли бы вопросы, почему вы так долго добирались из аэропорта.

– Ничего не понимаю, – подал голос оторопевший капитан Стуков. – А как же алиби…

– Вот его алиби, – Мехреньгин показал на кресло, соединенное веревкой с работающим вентилятором. – Он заранее раздобыл манекен, спрятал его, по-видимому, в кладовой. В день убийства ему действительно нужно было улететь в Москву. Он собрал вещи, спустился в холл, попрощался с женой… и убил ее ударом по голове. Затем поднялся на второй этаж, достал манекен, надел на него одежду жены, причем в спешке взял первые попавшиеся вещи, и усадил манекен в кресло перед окном. Кресло соединил с основанием включенного вентилятора таким образом, что оно время от времени поворачивалось, и казалось, что сидящая в кресле женщина двигается… должно быть, он замечал, что сосед-инвалид подглядывает в окна, и был уверен, что тот обеспечит ему алиби.

– Но сосед утверждал, что Маргарита Короводская сидела перед окном не всю ночь, а только вечером…

– Конечно! Потому что Короводский перед отъездом включил реле, которое выключило электричество в коттедже около полуночи. При этом отключился и свет, и вентилятор, и инвалид Скорпионов решил, что его соседка легла спать.

– Вы не знаете Копыто! – подал голос Короводский. – Это его идея… это страшный человек! Если бы я не заплатил ему денег, он мог бы… мог бы… У меня не было выхода. Этот старый людоед, отец Маргариты… Он все так оформил, что она даже если бы и захотела, не смогла бы забрать деньги из фирмы. Но она бы не захотела… Что ей с того, что меня могли убить?

– Зачем же вы связались с уголовником? – спросил Стуков.

– Гражданин Короводский играет в казино, – протокольным голосом произнес капитан Мехреньгин и добавил не так сухо: – Мне сообщил об этом сосед, сын того свидетеля, Скорпионова. Он как-то видел Короводского в «Олимпии», тот проиграл большую сумму.

Дверь архива распахнулась, и в комнату заглянул подполковник.

– Что это вы тут в темноте делаете? – спросил он подозрительно. – И какая зараза мой вентилятор сперла? У меня в кабинете и так дышать невозможно…

– Извините, Игорь Олегович! – Мехреньгин вытянулся, как на параде. – Здесь ваш вентилятор! Он нам для дела понадобился, для следственного эксперимента!

– Ну и как эксперимент? – грозно осведомился подполковник. – Успешно?

– Успешно! Гражданин Короводский уже дает признательные показания!

– Ну молодцы! Ну орлы! – подполковник Лось был растроган. – Ну обрадовали… Мехреньгин! Благодарность тебе в приказе будет!

– Да я не один старался, – ответил благородный капитан Мехреньгин. – Мы всем коллективом… Вон, Кузина отличилась…

– Достойная растет смена! – Игорь Олегович похлопал Галю по плечу и ушел.

Валентин подошел к окну. На улице бушевала весна. Солнце светило так ярко, как маяк на мысе Доброй Надежды, лужи просыхали на глазах, почки на деревьях лопались с явственным треском, все живое торопилось поскорее вырасти и расцвести.

– Валентин Иваныч! – сказала Галя. – Вы такой умный!

– Да ладно, – заскромничал Мехреньгин, – слушай, а что мы с тобой тут сидим? Рабочий день кончился, пойдем куда-нибудь… В кафе посидим, погуляем…

– Я не могу, – глаза у Гали сияли так ярко, что вполне могли соперничать с весенним солнцем, – меня Женя ждет.

«Вот так, – думал капитан Мехреньгин после Галиного ухода, – как по работе – так я самый умный, а как на свидание идти – так с Жекой… Ну да ладно, пойду домой, высплюсь, мне отгул полагается…»

Анна Ивановна поставила на пол две тяжеленные сумки, перевела дух и протянула палец к кнопке вызова лифта. Однако лифт не работал – кнопка горела красным светом.

Анна Ивановна прислушалась и поглядела наверх. Сверху раздавалось равномерное хлопанье автоматических дверей. Лифт застрял на третьем этаже – что-то мешало ему закрыться.

Капитана Мехреньгина разбудил телефонный звонок. Спросонья он никак не мог найти трубку и очухался, только когда услышал голос Васи Стукова, который нынче дежурил.

– Валентин, за тобой убийство Матренина по какому адресу числится? Сиреневый бульвар, дом одиннадцать? – орал Вася.

– Ну, – прохрипел Мехреньгин.

– Так я тебя обрадовать хочу! По тому адресу снова труп. Наши ездили – все то же самое, никто ничего не видел, никто ничего не знает! Маньяк, что ли, там орудует?

– Мама дорогая! – выдохнул Мехреньгин, сон с него слетел полностью. – А Лось что?

– А он сказал, что тебя вообще на фиг уволит! – злорадно сообщил Вася.

Убийцу с Сиреневого бульвара так и не нашли. Капитану Мехреньгину объявили строгий выговор.

Жека Сапунов женился на практикантке. Весна прошла быстро.

Мария Брикер

Кастинг на чужую роль

– Вот тварюга пернатая! – выругался Шалинский, брезгливо вытирая носовым платком липкий птичий помет с воротника куртки. – Не успел из дома выйти, и нате вам, весь в «гуане». Хотя… в народе вроде бытует примета, если птица нагадила на плечо, то это означает… Означает это… – Примета вертелась в голове – Шалинский напряженно задумался. «К счастью? Или к деньгам?» – предположил он, но ошибся, потому что в этот момент ему на голову упал кирпич…

* * *

«Таял снег, пачкая тротуары лужами и убегая веселыми ручейками в ржавые дождевые сливы. На деревьях беременели почки, обласканные мартовским солнцем, пели птицы, нежно пахло весной. Весна вползала в душу, тревожила сердце, распускалась яркими бутонами тюльпанов в сердце. Любовь…

Любовь, как всегда, опаздывала. Уже на полчаса. Но Варя терпеливо стояла у входа в кинотеатр, рассеянно теребила ремешок сумочки и ждала. Он подошел сзади, дотронулся до плеча. Варя резко обернулась, обрадовалась, бросилась любимому на шею – он мягко ее отстранил.

– Мне нужно с тобой поговорить, – сказал любимый, разглядывая свои модные ботинки из змеиной кожи.

– Да? Говори тогда, – подбодрила Варя, почему-то ощущая неловкость от того, что он разглядывает свои ботинки.

– Сейчас скажу.

– Ну говори же, говори..

– Да не дергай ты меня! – разозлился он, его взгляд скользнул по ее лицу и вновь сосредоточился на ботинках. – Понимаешь… Мы больше не можем… встречаться. Я не люблю тебя, прости. Ты милая, славная, но у меня другие планы».

– Вот урод! Да пошел ты со своими планами! Тьфу на тебя! Тьфу на тебя десять раз! Придурок штампованный. Штампы, сплошные штампы и розовые сопли. Вера! Где мой утренний кофе? Немедленно! Сию минуту принеси мне кофе! – Ангелина Заречная со злостью скомкала листы, исписанные изящным витиеватым почерком, и зашвырнула в угол комнаты, где кучкой лежали их братья-близнецы. Начать новый роман никак не получалось. Точнее, получалось, но выходило банально, а Ангелина Заречная, модная писательница современных любовных романов в стиле чик-лит,[1] светская красавица… бальзаковского возраста, ненавидела пошлость. Так она считала. И в интерьере ее квартиры не было ни одной тривиальной вещи, включая домработницу.

В комнату заглянула сухолицая, остроносая особа – та самая нетривиальная домработница. Выглядела она, правда, обычно и одета была в среднестатистический для тружениц данной профессии наряд: строгое коричневое платье, кретинский кокошник и белоснежный накрахмаленный передник.

– Газеты я спускалась свежие купить! И незачем орать во всю глотку! Нервы и без ваших воплей ни к черту, – поджав губы, проворчала женщина, продефилировала к журнальному столику и грохнула на него поднос. Изящная фарфоровая чашечка затанцевала на блюдце, на свежие газеты и кремовую льняную салфетку из кофейника выплеснулось несколько капель. Собственно, именно в этом и заключалась оригинальность домработницы: Вера в выражениях не стеснялась и легко могла послать хозяйку в… или на… улицу за свежими газетами. Но не посылала, а каждое утро отправлялась за периодикой сама, хотя никто ее об этом не просил.

– Ой-ой-ой, какие мы нервные, – поддела Ангелина, присела на софу напротив журнального столика, налила себе кофейку и положила в чашку прозрачную дольку лимона. Ангелина любила кофе с лимоном и обожала шокировать официантов за границей своими оригинальными вкусовыми пристрастиями. Особо тупым после объясняла, что подобная мода пошла еще со времен русского царя Александра – какого именно, она не уточняла, так как не знала сама.

– Чем так недовольны? Опять, что ль, не прет? – смягчилась домработница.

– Ага, категорически не прет, – вздохнув, согласилась Ангелина. – Совершенно никакого настроения нет. Да и откуда? Откуда ему взяться? Погода гнусная, дожди льют, любовника нет. И душа, душа моя вся в смятенье. Вот уже неделя, как я живу не в ладу с собой. Полнейшая задница, – заключила Ангелина, сделала осторожный глоток кофе, двумя пальчиками отставила чашечку обратно на поднос и закурила сигарету в длинном мундштуке из карельской березы.

– А вы газетку-то прочтите, глядишь, настроение и наладится, – посоветовала Вера. Лицо экономки при этом было загадочным и довольным.

– Что такое? Неужели кто-то написал положительную рецензию на мои книги? – заинтересовалась Ангелина, выпустила пару рваных колечек дыма из ярко накрашенных губ, схватила газету и зашуршала страницами.

Заречная делала макияж, как только поднималась с постели. Наводить утренний марафет вошло у нее в привычку с тех пор, как она выскочила замуж – Ангелина пребывала в глубоком убеждении, что ухоженную женщину мужчины не бросают. Когда же муж ее оставил, несмотря на то что она всегда выглядела ухоженной, Заречная убеждений своих не поменяла. Менять жизненное кредо из-за каких-то тупых мужланов, не способных оценить ее тонкую душевную организацию, талант и ослепительную красоту, она считала ниже своего достоинства.

– Некрологи глядите, на последней странице, – деловито подсказала домработница.

Заречная, приподняв бровки, перевернула газету и сосредоточилась на чтении. Секунду в комнате стояла тишина, которая разорвалась радостным воплем писательницы:

– Свершилось! Какое счастье! – Ангелина вскочила с дивана и с блаженной улыбкой затанцевала по комнате с газетой в руке.

– Ну, я же говорила. Иногда в газетах приятные новости тоже печатают. И еще письмишко вам по почте пришло. Гляньте.

Вера игриво поболтала перед носом Ангелины конвертом. Заречная недовольно выхватила голубоватый прямоугольник из рук домработницы.

– Опять в мои письма свой длинный нос совала, паразитка, – раздраженно проворчала она – конверт был вскрыт.

– Вы кофий-то пейте, пейте, остывает ведь. Будете после орать, что холодный.

– Какой, к черту, кофе, Вера! Мой супруг скопытился! А ты говоришь – кофе. Фи, как можно! Давай-ка дуй за шампанским. Это дело нужно отметить. Сейчас же! Сию минуту! Немедленно! Выпью бокал и после поеду в адвокатскую контору выяснять вопрос о завещании. Мне велено явиться туда к четырем часам.

– Ох, – вздохнула экономка и пошуршала к двери.

* * *

«Мерзкая погодка», – подумала Прокопьевна. Москва, придавленная низкими свинцовыми тучами, хмурилась от дождей. Зонтик, как назло, прохудился, да и не с руки было стоять с зонтиком под узким козырьком табачного киоска. Ботинки тоже прохудились, с тоской глядя на свои войлочные боты, пришла к выводу Прокопьевна и пошевелила большим пальцем, который торчал из дырки. Ладно, не впервой – прорвемся. Прокопьевна поправила выгоревший платок, нацепила белые кружевные перчатки – свой талисман – и зорко осмотрела окрестности.

– Бабка, ты меня достала уже! Вали отсюда, чучело огородное! – раздался недовольный голос из окошка киоска.

– Сострадание нужно иметь к ближнему, голуба. И воздастся тебе на небесах! – пропела Прокопьевна, сунув в окошко мятый полтинник.

– Ладно, стой – разве ж мы звери, – сжалилась продавщица и рявкнула: – Только тужуркой к стеклу не жмись, Прокопьевна. Мне ж после мыть.

Старушка покладисто отлипла от стекла витрины.

У тротуара припарковалась серебристая «Ауди». Из машины вылез импозантный мужчина в длинном стильном плаще – Прокопьевна, почуяв добычу, сгорбилась, сощурилась и состроила на лице трагическую мину. Но мужчина, перепрыгивая через лужи, подошел к журнальному киоску. Прокопьевна было расстроилась, что потенциальный клиент проплыл мимо, но владелец «Ауди», купив газету, направился к табачке.

– Сынок, пенсию я потеряла всю. Подай бабушке на хлебушек, Христа ради прошу! Кушать очень хочется, – загундосила она и подставила под нос клиенту «кружевную» ладонь.

– Бог подаст, – брезгливо отодвинул ее руку «сынок», расплатился за сигареты и потопал к своей иномарке.

– Жлоб! – потрясла ему вслед кулаком попрошайка.

– И не говори, Прокопьевна. Такой за копейку удавится, сразу видно, – подала голос из будки продавщица. – Смотри-ка, смотри-ка – газету в лужу уронил. Ай-ай-ай, какая неприятность, – ехидно добавила она. – Так ему и надо, морде буржуйской. Курить хочешь, Прокопьевна? Угощаю!

– Не курю я и тебе не советую – вредно это для здоровья, – отказалась бабка, наблюдая за отъезжающей иномаркой. Машина скрылась из виду, газета осталась лежать в луже. – Пойду гляну, что в мире деется. Давненько прессу не читывала, – оживилась Прокопьевна, трусцой доскакала до лужи, подняла газетку и, стряхивая с нее воду, вернулась к киоску.

– Прокопьевна, а ты кем работала, когда молодая была?

– Много будешь знать, скоро состаришься.

– Ну, Прокопьевна, ладно тебе кочевряжиться. Давай рассказывай, иначе в следующий раз полтинником не обойдешься.

– Зараза ты, Зинка.

– Гы-гы-гы, – отреагировала на комплимент продавщица.

К киоску подошел следующий клиент, прыщавый молодой человек в облезлой кожанке, но Прокопьевне было не до него, она во все глаза смотрела на напечатанный в газете некролог и улыбалась широкой счастливой улыбкой.

– Возьмите, бабушка, – раздалось над ее ухом – парень протягивал ей десятку.

– Да пошел ты со своими деньгами! В смысле, пива лучше себе купи, сынок, – посоветовала бабуся ошалевшему юноше и обратилась к продавщице: – Слышь, Зинка, в оперном театре я работала. Ведущие партии исполняла.

– Ага, так я тебе и поверила, – в очередной раз заржала во все горло Зинка, и тут смех ее стих, потому что Прокопьевна открыла рот и…

– Тра-та-та-та тарам-па-па-па. L’amour est un oiseau rebelle… – выдала она на чистом меццо-сопрано и не менее чистом французском знаменитую хабанеру из оперы «Кармен».

Внутри табачного киоска послышался грохот, вероятно, Зинка упала со стула. А прыщавый юноша выронил изо рта сигарету. Прокопьевна тем временем, сорвав с головы платок и продолжая солировать, помчалась к дороге, выбежала на середину проезжей части и, размахивая руками, попыталась остановить несущийся на нее автотранспорт.

– Чума! – вылезла из окошка продавщица.

Парень молча вынул из пачки другую сигарету, сунул ее в рот не той стороной, прикурил фильтр и усиленно пытался затянуться, пока странную нищенку не увезла в неизвестном направлении попутка.

– Может, она объявление о шоу «Минута славы» в газете прочитала? Вот и ломанулась? – выдал свою версию молодой человек.

– Я бы тоже ломанулась, будь у меня такой голос, – поддержала его Зинка, опять скрылась в окне, и через секунду из киоска раздался ее прокуренный басок, исполняющий романс «Вдоль по Питерской».

Ни она, ни юноша так и не узнали, какое событие стало причиной необычного поведения попрошайки Прокопьевны (Нины Прокопьевны Вишняковской) – бывшей оперной дивы, красавицы и умницы, чья успешная карьера оборвалась сразу после финального аккорда в ее супружеской жизни с подпольным миллионером господином Шалинским – гадом ползучим, уродом и мразью, от которого она ушла на пятом году супружества, так и не добившись официального развода. Шалинский на ее уход отреагировал подлой местью, ударив по самой болезненной точке, – закрыл для Нины двери в оперу. Психушка помогла справиться с потрясением, алкоголь стер тонкую черту, за которую нельзя переступить, и для Нины Вишняковской открылась другая дверь – единственная, куда вход был свободный. Впрочем, Нина Прокопьевна была счастлива, а сегодня почувствовала себя счастливой вдвойне, потому что сволочь, которая сломала ей жизнь, отправилась в ад. Это чудесное событие следовало немедленно отметить.

С празднованием пришлось повременить: вернувшись домой, Вишняковская обнаружила в почтовом ящике конверт со штампом адвокатской конторы «Туманов и партнеры». В письме говорилось о смерти Шалинского и предлагалось сегодня, к шестнадцати часам, явиться в контору для уточнения некоторых формальностей, связанных с завещанием.

Сменив рабочую униформу на подобающий ситуации строгий черный костюм, лаковые туфли и шляпку с вуалью и потом умело замаскировав следы старости, нищеты и недавнего запоя на лице, Вишняковская направила свои стопы в Кривоколенный переулок. Душу ее терзали нехорошие предчувствия. Казалось странным, что явиться надлежало в адвокатскую, а не в нотариальную контору – Нина Прокопьевна чувствовала в этом какой-то подвох.

Предчувствия Вишняковскую не обманули, подвох обнаружился сразу, как только она в сопровождении секретаря вошла в кабинет адвоката Туманова.

– Нина Прокопьевна Вишняковская, вдова Шалинского, – представилась она, заметив в кабинете молоденькую блондиночку, словно сошедшую с обложки глянцевого журнала.

Жертва гламура, закинув ногу на ногу, сидела в кожаном кресле, напротив стола адвоката, и смотрела на нее с нескрываемым презрением.

– Очень приятно, присаживайтесь, Нина Прокопьевна. Меня зовут Дмитрий Евгеньевич Туманов, – привстал из-за стола привлекательный брюнет с бородкой-эспаньолкой.

– Чего? Не поняла прико-о-ола? Какая еще такая вдова-а-а? – протянула блондинка, сдув пухлыми губами прядку платиновых волос с загорелого лба. – Я вдова Мурзика – Мадлен Иванова. По паспорту вообще-то Маша. А эта тетка самозванка! Пусть убирается. И вообще, когда уже можно Мурзика забрать? И завещание получить?

– Да нет же, я вдова! Шалинский не подавал на развод! Вот мой паспорт и свидетельство о браке. – Нина Прокопьевна положила на стол документы.

– Вы не волнуйтесь. Присаживайтесь, пожалуйста, – вежливо предложил ей Туманов.

Нина Прокопьевна скромно присела на стульчик в углу комнаты и метнула в блондинку полный негодования взгляд. Мадлен в ответ состроила такую физиономию, что даже Туманов скривился.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась эффектная брюнетка с каре. Одета она была в стиле декаданс: узкое черное платье с глубоким декольте. Шею дамы украшало ярко-красное пушистое боа, в тон ему были подобраны туфли, сумочка, лак и помада.

– Какое горе! Как, как это могло произойти?! Ужасная трагедия! – всхлипнула она, манерно воздев глаза к потолку и приложив тыльную сторону ладони ко лбу. Помедитировав секунду в «синематографической» позе, дама отмерла и перешла на деловой тон: – Позвольте представиться – Ангелина Заречная – вдова Эдуарда Шалинского!

– О, еще одна-а-а вдова-а-а нарисовалась! Я фигею, дорогая редакция, – округлила глаза Мадлен, по паспорту Маша.

– Что такое? Как это – еще одна? – приподняла бровки Ангелина.

– Все мы тут вдовы, – усмехнулась Нина Прокопьевна. – Причем подозреваю, что все мы тут вдовы законные.

– Вы совершенно правы, Нина Прокопьевна. В какой-то мере так оно и есть. Собственно, для этого я вас и пригласил, – снова встал со своего места Туманов. – Сейчас все вам объясню, уважаемые дамы. Я – адвокат Шалинского, представляю его интересы и в курсе всех его дел. Поэтому…

– Ну, Мурзик! Ну, козе-ел! Мало того, что импотент, так еще и многоженец! – перебила его Мадлен.

– Гнусный извращенец! – согласилась Ангелина. – Скотина подлая! Тварь поганая!

– Подонок! Негодяй! Сукин сын! – подала голос Вишняковская.

– Дамы, прошу вас, успокойтесь! Мы сейчас во всем разберемся! – попытался вмешаться Туманов, но на его робкую реплику никто не обратил внимания – вдовушки настолько вошли в раж, с азартом поливая своего покойного супруга, что остановиться уже не могли. – Может быть, кофе? – предпринял он еще одну попытку, тоже безуспешную. И Туманов, у которого уши свернулись в трубочку от изысканных нелитературных оборотов, притих, терпеливо ожидая, когда грязевой словесный поток иссякнет. Да, Шалинский оказался прав, подозревая, что одна из супружниц желает ему смерти, размышлял адвокат. Ошибался он лишь в одном – смерти ему желали все три.

Наконец дамы выпустили пар и постепенно успокоились.

– Итак, вернемся к делу, – обрадовался адвокат. – Как вы уже знаете, Шалинский скончался в больнице, куда его доставили от подъезда собственного дома с тяжелейшей травмой головы. Правоохранительные органы посчитали, что травму Шалинский получил в результате несчастного случая, и дело возбуждать не стали. Он с этим был категорически не согласен, полагая, что его заказали. Травма была несовместима с жизнью, Шалинский знал, что умрет, поэтому спешно вызвал своего нотариуса и написал завещание, в котором оставил все сбережения жене, но…

– Кому? – перебила адвоката Мадлен и нетерпеливо заерзала в кресле.

– У вас случайно выпить не найдется? – напряженно спросила Ангелина, обмахиваясь боа.

Нина Прокопьевна застыла, предчувствуя очередной подвох. И предчувствия ее вновь не обманули.

– Я не договорил, – сухо улыбнулся Туманов. – Дело в том, что претендентками на наследство является каждая из вас, так как имени наследницы Шалинский в завещании не обозначил. Но получит наследство только та, кто выполнит его последнюю волю – вычислит убийцу и засадит за решетку.

В кабинете воцарилась тишина.

– Вот сволочь поганая! – первой отреагировала Ангелина. – Даже перед смертью ухитрился очередную подлянку сделать.

– Офигеть! – сказала Мадлен.

Нина Прокопьевна промолчала, продолжая сидеть как изваяние.

– Позвольте, но как? Как мы сможем вычислить убийцу? Что за бред! Это незаконно! Где мы будем его искать? – возмутилась Ангелина.

– Простите, дамы, ничем не могу помочь, – развел руками Туманов. – Как вы знаете, у Шалинского двойное гражданство, и все свои деньги он держит в английских банках. Завещание он оформил с помощью своего лондонского нотариуса – это позволило ему обойти российское законодательство и составить документ в свободной форме. Пытаться что-то опротестовывать – бесполезно. Так что ваша задача – найти убийцу, а моя – проследить за выполнением условий и назначить вдовой ту, которая выполнит волю покойного. В письме, которое я вам отправил, содержится краткая информация по происшествию. Желаю удачи.

– Ни хрена себе, как Мурзика от кирпича приплющило, – истерично хихикнула Мадлен.

Нина Прокопьевна поднялась и, не прощаясь, выскользнула за дверь. Заречная и Мадлен переглянулись и шустро потрусили следом.

* * *

К дому – элитной сталинской девятиэтажке на Университетском проспекте, – где располагалась московская квартира Шалинского, вдовы подъехали практически одновременно. Нина Прокопьевна на метро, Ангелина на такси, Мадлен на своей машине. Мыслили дамы в одном направлении: решив начать расследование убийства Шалинского с осмотра места преступления.

Далее мысли вдов потекли в направлениях разных: Ангелина бросилась в подъезд, чтобы познакомиться с консьержкой и по возможности опросить соседей. Мадлен фланировала по двору, расспрашивая о недавних трагических событиях собачников и владельцев машин, паркующих свои автомобили у подъезда. Нина Прокопьевна понеслась в местное домоуправление пытать слесарей и сантехников, чтоб выяснить, как можно пробраться на крышу.

Через полтора часа… Заречная и Нина Прокопьевна вновь столкнулись у подъезда Шалинского – Ангелина выходила из парадного, Нина Прокопьевна, напротив, пыталась проскользнуть внутрь.

– Зря стараетесь, свидетелей все равно нет, – прошипела Ангелина, отпихивая Вишняковскую от двери.

– Раз нет, чего так волнуетесь. Пропустите! – волком глядя на модную писательницу, потребовала Нина Прокопьевна.

– С чего это вы взяли, что я волнуюсь? Ничего я не волнуюсь! Сказала же, бесполезно туда лезть! Или вы русский язык не понимаете?

– Понимаю!

– Тогда идите с богом!

– С какой это стати вы, голубушка, мне тут указываете? – уперла руки в бока Вишняковская.

– С той самой! – Заречная тоже уперла руки в бока.

– Вот вы, значит, как! Не хотите, значит, по-хорошему! – Нина Прокопьевна побагровела и со всей силы наступила Ангелине на ногу. Та взвизгнула, сорвала с шеи боа и несколько раз обмотала его вокруг стана бывшей оперной дивы.

– Отвечайте, что уже узнали! – требовала Ангелина.

– Пустите! Ничего я вам не скажу! – вопила Нина Прокопьевна, пытаясь размотаться.

Неизвестно, чем бы закончилась потасовка, если бы внимание озверевших вдовушек не привлекла бодро шагающая по двору Мадлен. Она тащила к своей машине пластиковый пакет явно с чем-то тяжелым.

– Похоже, эта стерва орудие убийства нашла! – насторожилась Ангелина и бросилась наперерез блондинке.

Нина Прокопьевна молча понеслась следом, наконец-то размотав надоедливый шарф из страусиных перьев и волоча его за собой по грязи.

Заметив бегущих к ней конкуренток, Мадлен развернулась и понеслась в обратном направлении. Бежать на шпильках и с кирпичом в пакете оказалось непросто, но молодость взяла свое, и прежде чем Мадлен окончательно выбилась из сил, она успела нарезать пару кругов вокруг дома. Усевшись на мокрую лавку на детской площадке, Мадлен крепко прижала пакет к груди и попыталась отдышаться. По обе стороны от нее рухнули на скамейку Ангелина и Нина Прокопьевна. Последней пробежка далась особенно тяжело, говорить она решительно не могла. Заречная выглядела бодрее и смогла выдавить из себя пару слов.

– Предлагаю перемирие, – прохрипела она.

Нина Прокопьевна кивнула и протянула ей грязный шарфик, Ангелина тоже кивнула и обмотала боа вокруг шеи.

– Козел! Какой же Мурзик козел! Ненавижу! – вздохнула Мадлен, продолжая бережно прижимать к себе пакет.

Ангелина и Вишняковская вновь кивнули, выразив свое полное согласие.

Некоторое время дамы сидели молча и, задрав головы, задумчиво смотрели на крышу, откуда на Шалинского свалился кирпич.

– Что будем делать? – первой нарушила молчание Нина Прокопьевна, восстановив наконец способность говорить.

– А не выпить ли нам для начала? Что-то погодка больно мрачная, – внесла свое предложение Заречная, и вдовушки одобрительно загудели.

Через полчаса кирпич, найденный Мадлен в песочнице рядом с домом Шалинского, лежал на журнальном столике в небанальной гостиной писательницы Ангелины Заречной, а бывшие конкурентки, сидя на софе и любуясь на улику, пили коньяк, запивали его кофе с лимоном и делились друг с другом полученной информацией. Всепоглощающая ненависть к супругу сплотила вдов – дамы решили поймать убийцу совместными усилиями, а после поделить деньги гада Шалинского на троих.

Удалось частично воссоздать картину происшествия. Ангелина, опросив жильцов подъезда и консьержку, нашла свидетеля, проживающего на последнем этаже, он видел, как за пару часов до трагедии на крышу дома поднялся некто в рабочей спецовке, темных очках и кепке. Свидетель знал в лицо всех работников местного домоуправления, но этого человека видел впервые, поэтому решил проявить бдительность и уточнил, с какой целью неопознанный субъект лезет на крышу. Незнакомец объяснил, что он телевизионный наладчик из коммерческой фирмы, работает по вызовам жильцов, у которых установлены спутниковые антенны, уверил также, что с местным домоуправлением все согласовано и там ему выдали ключ. Объяснение показалось убедительным, и свидетель на этом успокоился. Консьержка рассказала Заречной похожую историю про мастера, домоуправление и ключи. Нина Прокопьевна же выяснила, что в тот день в домоуправлении ключей от крыши никому не выдавали. Посовещавшись и сопоставив факты, вдовы пришли к выводу, что субъект в спецовке и убийца Шалинского – это один человек. Дальше расследование зашло в тупик. Где искать загадочного мужика, никто из вдовушек не знал.

– Вера! Принеси нам еще коньяку! Немедленно принеси нам еще коньяку! – крикнула Заречная и заходила по комнате. – Послушайте, дамы, а вам не кажется странным, что Шалинский именно нам поручил расследовать его смерть?

– Ага, – подтвердила Мадлен. – Колбаснуло его не по-детски.

– Верно! Чувствую я, здесь кроется какой-то подвох, – согласилась Нина Прокопьевна, опрокинув в себя остатки коньяка и с надеждой косясь на дверь.

– Возможно, Шалинский подозревал в покушении на его жизнь одну из нас? В том смысле, что одна из нас могла его заказать? – продолжила Ангелина.

– Я не заказывала, – Мадлен обиженно поджала губы.

– И я тоже не заказывала, у меня и денег на киллера нет, – тихо сказала Нина Прокопьевна.

– А если бы я запланировала убить эту мразь, то придумала бы более оригинальный способ! – Ангелина в раздражении уселась за рабочий стол спиной к собравшимся, посидела так с минуту и обернулась. – Тем не менее Шалинского кто-то убил. И кто бы это ни был, ему памятник нужно поставить за благое дело, а не ментам сдавать. У меня есть идея! Предлагаю убийцу Шалинского не искать!

– То есть как? – растерялась Мадлен. – А деньги?

– Какая вы мелочная, Мадлен! – ехидно поддела Ангелина.

– Ниче себе мелочная! Пять лимонов, не считая недвижимости!

– Все пред богом ответ будем держать за прегрешения наши тяжкие, – встряла Вишняковская и задумчиво добавила: – Может, нам адвоката подкупить? Все равно пять на три не делится.

– Фиг ему – деньги мы в любом случае получим, – возразила Ангелина.

– Как? – одновременно воскликнули Вишняковская и Мадлен.

– Очень просто. – Заречная прикурила сигарету, присела на подоконник, обвела присутствующих долгим взглядом и сказала: – Мы выследим и засадим за решетку какого-нибудь другого убийцу.

– Какого другого? – Мадлен окончательно растерялась.

Нина Прокопьевна, напротив, уловив в словах Заречной смысл, оживилась.

– Какая разница, какого убийцу, – отмахнулась Ангелина. – Ну… допустим, серийного маньяка какого-нибудь.

– Вы предлагаете подставить маньяка! – наконец дошло до Мадлен. – Офигеть!

– Идея потрясающая! – воскликнула Вишняковская. – Вам, Ангелиночка, не любовные романы надо писать, а детективные. Но позвольте спросить, голубушка, у вас уже есть на примете подходящая кандидатура?

– Пока нет, но разве в наше время найти маньяка проблема? Можно поискать информацию в газетах или Интернете.

– Слушайте! – подскочила на диване Мадлен. – Не надо ничего в прессе искать – у меня одноклассница работает секретарем в ГУВД. Деньги вечно клянчит и никогда не отдает. Такая чувырла! Лохушка мрачная! О! Если бы вы видели, какой отстой она на себя напяливает!

– Мадлен, ближе к теме! – напряженно попросила Ангелина.

Нина Прокопьевна подалась вперед, почувствовав удачу.

– Так я и говорю! А что, если мне ей долг простить, а взамен попросить данные на подозреваемых по каким-нибудь ужасно кошмарным преступлениям? Ведь у ментов как бывает, подозреваемый есть, а улик нет!

– Браво! – радостно взвизгнула Ангелина, а Вишняковская радостно захлопала в ладоши.

В дверь заглянула домработница.

– Коньяк еще желаете? – полюбопытствовала она.

Но дамы не обратили на нее внимания, сосредоточенно прислушиваясь к щебетанию Мадлен по сотовому телефону.

– Не желают дамы коньяк, – пришла к выводу Вера, плотно прикрыла дверь и вернулась на кухню довольная. Ни к чему девочкам напиваться перед столь ответственным мероприятием.

* * *

На следующее утро на мейл писательницы Ангелины Заречной пришло письмо с вложенным файлом. Там содержалась информация о тяжких преступлениях, совершенных на территории одного из округов Москвы, предварительное расследование по которым было приостановлено. И полное досье на главных подозреваемых, чью причастность к преступлениям так и не удалось доказать. Дело осталось за малым – провести кастинг и выбрать подходящую кандидатуру на роль убийцы Шалинского.

– Во! Учитель географии. Подозреваемый по делу об изнасиловании четырех несовершеннолетних девочек, – Мадлен ткнула длинным акриловым ноготком в фото одной из кандидатур и добавила: – Ненавижу географию.

– Я тоже ненавижу географию, но этот маньяк нам не подходит, – возразила Заречная.

– Почему это?

– Потому что специализация не та.

– А вот этот? – Нина Прокопьевна застенчиво указала пальцем на другую фотографию.

– Убийство с особой жестокостью. Семь жертв. Нет, тоже не подходит, – покачала головой Ангелина. – Этот трупы после расчленяет, а у Шалинского травма другого рода. Ближе к теме, девочки. Ищите аналогичные преступления.

– Удушения, значит, не берем? – уточнила Мадлен. – Смотрите, какой красавец – блондин с голубыми глазами. Подозревается в убийстве своих трех жен.

– Мадлен, не нервируйте меня! – разозлилась Ангелина.

– Так нет же аналогичных! – обиделась Мадлен. – В нашем округе маньяки никого кирпичами по балде не лупят.

– М-да… – вздохнула Нина Прокопьевна. – Столько мрази, а найти подходящую кандидатуру так сложно. Погодите! А вот этот папарацци не подойдет?

Дамы заинтересованно склонились над досье.

– Есть! – стукнула ладонью по столу Ангелина. – Правда, тут всего один труп – но зато какой! Глава управы района! Однозначно заказуха. Шалинский подозревал, что его заказали. Так пусть теперь радуется, что мы нашли ему киллера. Так, что нам известно о нашем кандидате? Бывший спецназовец, в настоящий момент – свободный фотограф. Проживает в Москве. Единственное «но»: главу управы грохнули на соседней улице от дома Шалинского в тот же день, когда на нашего муженька свалился кирпич. Как думаете, не будет ли перебором, если наш киллер в одном районе приблизительно в одно и то же время сразу двоих прибил?

– Подумаешь, – пожала плечами Нина Прокопьевна. – Киллеры же люди подневольные, получил два заказа и выполнил.

– А если это не он главу управы грохнул? – засомневалась Мадлен.

– Ты посмотри, какая по нему ведется оперативная разработка! Сразу вопросы все отпадут. Короче, Склифосовский! Берем его в оборот. Мадлен, твоя задача с ним познакомиться и добыть какую-нибудь его вещичку.

– Да вы что, офигели совсем! Почему я? – Мадлен округлила глаза и побледнела.

– На нас с Ниной Прокопьевной он вряд ли клюнет, – вздохнула Заречная. – А ты молодая и привлекательная, к тому же блондинка, – добавила она сквозь зубы.

Мадлен повела плечиком и жеманно заправила за ушко прядь волос – с Ангелиной она была полностью согласна.

– Ладно, значит, моя задача с ним переспать? – придвинув к себе досье и внимательно изучая фотографию, поинтересовалась Мадлен.

– Кто про что, а вшивый про баню! Твоя задача улики раздобыть, чтобы мы могли их подбросить на крышу. Можно ведь и другим каким-нибудь способом завладеть его личной вещью. Ну мало ли способов, придумай что-нибудь. Главное, чтобы отпечатки на ней остались. Или микрочастицы. Можно еще нитки с костюма, пуговицы. Или волосы на худой конец.

– Ага, супер! И как я, по-вашему, волосы у него из головы понадергаю?

– Впрочем, сама решай, спать с ним или нет, – мило улыбнулась Заречная, поняв, что способ, предложенный Мадлен, наиболее эффективный.

– А мне что делать? – спросила Вишняковская.

– Ваша задача раздобыть в домоуправлении ключи от крыши. Ясно, что киллер отмычкой замок вскрыл, но нам это не по силам. Ну а я пробегусь с фотографией этого гоблина по этажам подъезда Шалинского. Консьержке фото покажу, она все равно лица не рассмотрела. Суну ее опять же в рожу свидетелю и постараюсь его убедить, что в тот день, когда на Шалинского свалился кирпич, он видел на своем этаже именно этого человека. У меня все. По коням, девочки! Настал наш звездный час. Скоро будем пить коктейли на Багамах и кушать ложками черную икру.

Последнее высказывание подстегнуло энтузиазм вдовушек, и квартиру писательницы Заречной они покинули в боевом настроении и полные радужных надежд на успех рискованного мероприятия.

* * *

Мадлен шпионила у подъезда дома кандидата в убийцы и нервно курила одну сигарету за другой. Соблазнить мужчину для Мадлен было сущим пустяком, но прежде ей никогда не доводилось обольщать и затаскивать в постель киллера! Хотя… по сравнению с Шалинским любой убийца казался ей ангелом. С будущим мужем Мадлен познакомилась, когда ей только исполнилось восемнадцать. Он был староват, но красив, богат, галантен и в отличие от хамоватых юношей, которые вились вокруг и тащили ее в постель, казался настоящим джентльменом. Красивый роман, цветы, дорогие подарки, предложение руки и сердца. Мадлен ответила согласием – ей хотелось создать семью, она мечтала о ребенке и прекрасно отдавала себе отчет в том, что глуповата от природы и, кроме красоты и молодости, у нее ничего нет. Сказка кончилась сразу после свадьбы. Пять лет кошмара, унижения и слез. Вспоминать об этом было мерзко. Шалинский не просто сломал ей жизнь, он вынудил ее сделать аборт. Операция прошла неудачно, и мечты о ребенке навсегда остались лишь мечтами. Когда Мадлен сообщили, что муж отправился на небеса, она расплакалась от счастья.

Выслеживать киллера оказалось делом утомительным, Мадлен вся извелась, пока ждала. И главное, отъехать хотя бы в магазин было невозможно: как только она припарковалась у подъезда, то сразу спустила колесо у своей машины. Так было задумано по плану. Заключался он в следующем: когда киллер выйдет прогуляться, она бросится к нему с мольбой о помощи. Киллер, конечно же, не сможет отказать, а после она его поблагодарит, как умеет. Кто же знал, что этот гад такой домосед. Время приближалось к одиннадцати. Стемнело, двор опустел. Хотелось есть, спать и в туалет.

Наконец кандидат вышел из дома с большим пластиковым пакетом, направился к мусорным бакам, швырнул его в помойку и потопал обратно к подъезду. Мадлен выпрыгнула из машины, изобразила на лице соблазнительное выражение и встала в позу «не проходите мимо».

– Мужчина! – с придыханием окликнула она его. Киллер остановился и заинтересованно посмотрел в ее сторону. – Будьте добры! Пожалуйста! – Мадлен с мольбой сложила холеные ручки на груди и часто-часто задышала. – Помогите мне запаску поставить! Колесо спустило. Стою тут уже часа два. И никто, никто не хочет помочь несчастной девушке! Я замерзла и устала вся…

– Щас все сделаем. И колесико заменим, и погреем! – послышалось за спиной. Мадлен застыла, медленно обернулась – позади нее стоял усатый коротышка и улыбался во весь рот.

– А… Э… – сказала Мадлен.

– Запаску давай, красавица, – деловито попросил коротышка и подмигнул.

Мадлен растерянно полезла в багажник. Пока она доставала запасное колесо, киллера уже и след простыл.

– Блин! – выругалась она, чуть не плача. И тут в ее голову пришла новая гениальная идея.

Она вручила запаску неожиданному помощнику и зашагала к помойке. Вернулась Мадлен с пакетом, полным отбросов, аккуратно положила его в багажник и, поблагодарив одуревшего мужика за услугу, рванула на квартиру Заречной.

Удача сама плыла вдовушкам в руки. В пластиковом мусорном мешке, который, к ужасу домработницы Веры, распотрошили прямо на полу в гостиной Ангелины и тщательно перебрали, нашлось много нужных и полезных вещей: стеклянная бутылка из-под «Нарзана», 0,3 литра, с отпечатками пальцев, сломанная зажигалка «Крикет», смятая пачка сигарет «Парламент», пара окурков, обрезанные ногти в количестве четырех штук, несколько волосков и порванная кожаная перчатка!

Ночью все приготовления к подставе киллера были закончены: кирпич с кусочком ногтя и филигранно прилепленным к нему клеем «Момент» волоском возвращен в песочницу, перчатка, зажигалка, пачка сигарет и бутылка пристроены на крышу, там же вдовушки рассыпали остальные неопровержимые улики (ногти, волосы и окурки). Консьержку Ангелина нейтрализовала еще вечером, подарив ей за прошлую любезность тортик, щедро посыпанный измельченными в порошок таблетками пургена. Все прошло гладко, и утром следующего дня на машине Мадлен невыспавшиеся, но возбужденные дамы выехали в сторону прокуратуры, чтобы поведать следствию свою версию убийства мужа. Идти всем было нельзя, наличие трех жен могло насторожить сотрудников правопорядка, поэтому на эту роль общим голосованием единогласно выдвинули кандидатуру Нины Прокопьевны, как внушающую наибольшее доверие. Вишняковская перекрестилась и скрылась в двери невзрачного здания из серого кирпича.

* * *

Старший следователь прокуратуры Потемкин рассеянно смотрел на даму в шляпке и, зевая, слушал историю о несчастье, которое приключилось с ее мужем. Дама его раздражала. Несла какой-то бред. И вообще, не до дамочек в шляпках ему сейчас было. Последнее громкое дело об убийстве главы управы никак не сдвигалось с места, и вчера следователь получил строгое внушение от прокурора. Потемкин с горя надрался и, пребывая в тяжелом алкогольном опьянении, разбил витрину продуктового магазина – случайно, головой. Поэтому в данный момент следователь пребывал в унынии, ожидая, что с минуты на минуту вести об этом нехорошем поступке дойдут до ушей начальства и его уволят с работы. Дама, однако, оказалась очень навязчивой – талдычила и талдычила нудно про какой-то кирпич.

– Не понял я ничего! – разозлился Потемкин. – Какой еще киллер? Какой кирпич? Какой Шалинский?

– Какой же вы непонятливый! – нахмурилась старая перечница. – Говорю же, я провела свое независимое детективное расследование и выяснила, что моего мужа, Эдуарда Шалинского, убили. У меня и фото убийцы есть. – Вишняковская извлекла из лаковой сумочки лист бумаги и сунула его под нос следователю. – Свидетель видел, как этот человек 22 апреля проник на крышу дома, расположенного по адресу… – Нина Прокопьевна назвала адрес и промокнула сухие глаза платочком. – Так вот, у меня есть все основания подозревать, что именно он сбросил кирпич на голову моего мужа Эдуарда Шалинского, в результате чего он впоследствии скончался.

– Погодите! Какой адрес, вы говорите? Какого числа это было? – подался вперед Потемкин и вытаращился на фотографию.

Нина Прокопьевна терпеливо повторила информацию и ошеломленно уставилась на следователя, который вдруг вскочил на ноги и как полоумный, роняя стулья, забегал по кабинету. Периодически сотрудник правопорядка совершал неадекватные движения: пританцовывал, виляя бедрами, как кокотка, и боксировал воздух. Наконец «психический» угомонился, уселся за стол и нежно посмотрел на Нину Прокопьевну.

– Спасибо за службу, гражданка Вишняковская. Вы даже не представляете, какую важную информацию нам предоставили.

Нина Прокопьевна вышла из прокуратуры слегка озадаченная и расстроенная. Дело об убийстве Шалинского следователь возбуждать не стал, лишь клятвенно заверил, что обязательно во всем разберется, записал ее координаты и, рявкнув в трубку: «Группа, на выезд!», выпроводил Вишняковскую за дверь.

Звонка ждали несколько дней, но так и не дождались. Решено было вновь собраться на квартире Заречной и обсудить сложившуюся ситуацию. Нина Прокопьевна приехала позже всех. Ангелина встретила ее растрепанной и взволнованной. Мадлен тоже выглядела не лучшим образом, выражение ее лица походило на посмертную маску.

– Что случилось? – испугалась Вишняковская, рухнув на софу.

Заречная молча протянула ей газету.

– «Заказное убийство главы управы раскрыто». «Найдены неопровержимые улики. Киллер, за которым прокуратура охотилась несколько лет, схвачен. Одним из свидетелей по делу выступает господин Шалинский, который пострадал в результате проникновения преступника на крышу и находится в настоящий момент в больнице с серьезной травмой головы», – прочитала она и растерянно уставилась на писательницу.

В этот момент зазвонил телефон, Ангелина взяла трубку.

– Дмитрий Евгеньевич просит нас приехать в контору, – мило улыбнулась Заречная, блеснув глазами.

Мадлен и Нина Прокопьевна тоже улыбнулись и поднялись.

Туманова били долго, с азартом и наслаждением: никого не интересовало оправдание адвоката, что он человек подневольный и лишь выполнял поручение Шалинского, который, подозревая своих жен в покушении на его жизнь, решил их проверить на причастность к преступлению и разработал коварный план. Гнев разъяренных бывших вдов стих лишь после того, как адвокат признался, что Шалинский, убедившись в их непорочности, составил и заверил у нотариуса другое завещание, в котором отписал женам все свое имущество, поделив деньги на троих в равных долях. Дамы притихли, переглянулись и вышли за дверь, оставив избитое тело адвоката Туманова на полу в кабинете.

Год спустя…

Горячее солнце Атлантики, застыв в небе, плавило океан и белоснежный песок. Но здесь, под пальмами, было прохладно. Ангелина сделала несколько глотков ледяного коктейля, украшенного взбитыми сливками и фруктами, отставила стаканчик на столик рядом с шезлонгом и повернулась к Мадлен.

– Ну, что интересного в русских газетах пишут? – спросила она.

– Суд закончился. Убийцу Шалинского осудили, – лениво ответила девушка. – Правда, бедняжка так и не признал свою вину. Но зато сознался в других преступлениях, удушении трех своих жен. Нет, он определенно мне нравится! Такой красавчик – блондин с голубыми глазами.

– Слава богу, никаких конфузов с уликами больше не вышло, – вздохнула Нина Прокопьевна, зачерпнула ложечкой из хрустальной розетки черную икру и отправила в рот.

– Да уж, – хихикнула Мадлен, – никогда не забуду суд над киллером, который застрелил главу управы района и случайно сбил с крыши кирпич. Я чуть не скончалась, когда следователь заявил, что никак не может понять, каким образом убийца ухитрился сломать на крыше дома четыре ногтя на ногах.

Валерия Вербинина

Богиня весны

1

Ах, как хороша, как нежна, как упоительна весна – но вдвойне хороша она в прекрасном городе Париже. Вдоль бульваров каштаны распустили зеленые гривы, воздух пронизан золотом, и даже лошади, уносящие в сказочные дали какой-нибудь ладный, словно игрушечный экипаж, цокают копытами по-особому звонко. Всюду праздник – в беззаботном смехе детей, играющих в догонялки, в глазах кошек, которые щурятся на солнце, лежа на подоконниках, в оживленных лицах хорошеньких женщин. Даже угрюмый Рейно, в чьи обязанности входит поддерживать порядок на улице Риволи, где расположены очень богатые особняки, и тот преподнес мадемуазель Николетт, горничной из дома номер семь, букетик собственноручно сорванных цветов. И плутовка приняла подарок, даром что предметом ее мечтаний был вовсе не этот усатый брюнет с унылой физиономией язвенника, а слесарь Монливе, блондин и весельчак, который не так давно чинил в особняке замок. Но, в конце концов, мало ли что – вдруг слесарь, к примеру, окажется женатым, тогда и унылый полицейский на что-нибудь сгодится. Николетт была так создана, что не строила далеко идущих планов.

Только один человек в этот день оставался совершенно равнодушным к чарам весны и, похоже, даже не радовался ее приходу. Это был старый, седой слуга из малоприметного дома, затесавшегося среди дворцов аристократов и банкирских содержанок. Каждое утро Рейно видел, как слуга выходит на прогулку в сопровождении дряхлой собаки неопределенной породы с длиннющим пятнистым туловищем, смахивающим на колбасу. Лапы у собаки были короткие, как у таксы, в глазах застыла вселенская грусть, а уши свисали до самой земли. По словам Николетт, чем собака уродливей, тем она породистей, и это чудо природы, вероятно, считалось в собачьем царстве чем-то вроде принца крови; хотя Рейно для виду согласился с горничной, он все же не мог избавиться от ощущения, что эта колбаса на кривеньких ножках – не собака, а недоразумение. Вообще, по его мнению, и пес, и слуга были вполне под стать друг другу – оба старые, медлительные, неповоротливые и молчаливые. Вот и сейчас они неторопливо прошли мимо и, как обычно, углубились в парк, примыкавший вплотную к дому номер семь.

Парк был полон трепещущих солнечных лучей, детского смеха и женского говора. Одна или две старушки, сидя на скамейках, что-то с увлечением вязали, прочие женщины делали вид, что присматривают за детьми, но на деле обменивались последними сплетнями – какое платье сшила Берта на помолвку, когда выходит замуж Люсиль и как едва не разорился какой-то Франсуа, но все-таки не разорился, потому что успел получить наследство от тетки Сюзетты. Проходя мимо той, что с увлечением обсуждала с соседкой неведомого Франсуа, слуга вздохнул так громко, что собака с удивлением оглянулась на него. Женщины проводили старика сочувственным взглядом и вновь углубились в беседу об общих знакомых.

А слуга в сопровождении безмолвного пса продолжил свой путь, и чем дальше он уходил от беззаботных парижанок, тем печальнее становились его мысли. Он думал о том, как скверно быть стариком, на которого никто не обращает внимания, а если и обращает, то лишь для того, чтобы сразу же его забыть. Впрочем, так как он питал некоторую склонность к философии, то сразу же утешил себя, что быть старым и больным хуже, чем просто старым, а еще хуже – старым, больным и нищим. Собака трусила возле него, и ее длинные уши мотались из стороны в сторону. Старик поглядел на нее и подумал, что человеку приходится нелегко, а собаке, должно быть, совсем невмоготу, хотя этой еще повезло: недаром же ее хозяин – знаменитый ученый Мезондьё, который души в ней не чает. Правда, ученый скуповат, и ему, Антуану Валле, назначил гораздо меньше того, что полагается приличному слуге, но Антуан на него не в обиде. В конце концов, в его возрасте уже можно довольствоваться малым, да и хорошее место отыскать не так-то легко.

Пес вопросительно смотрел на своего спутника, слегка виляя хвостом. Антуан очнулся от размышлений и увидел, что они находятся уже у ограды, отделявшей сад дома номер семь от территории парка. Пора было возвращаться. Дом принадлежал какой-то богатой русской, которая жила здесь наездами, – не то княгине, не то княжне, если верить болтушке Николетт. Верный своей философии, Антуан подумал, что хорошо быть богатым русским, особенно если ты не слишком стар. Впрочем, княгиня и в самом деле была молода – слуга пару раз видел ее издали. Он со вздохом поглядел на закрытые окна и повернулся, чтобы уйти, но тут откуда-то из глубины дома донесся мягкий фортепианный аккорд, и слуга замер на месте. Ему показалось, что он знает эту мелодию, но никак не мог вспомнить, кто ее автор.

В следующее мгновение окно во втором этаже распахнулось, из него вылетел какой-то предмет и упал к ногам Антуана, стоявшего за оградой. Фортепиано умолкло, заглушенное взрывом беспечного смеха, а окно закрылось так же быстро, как и отворилось.

Антуан в изумлении покосился на собаку, словно только она могла втолковать ему, что происходит, но, разумеется, никакого объяснения не получил. По привычке вздохнув, слуга наклонился и подобрал неведомый предмет, оказавшийся мешочком из довольно плотной ткани. Запустив руку внутрь, Антуан вытащил из него несколько колец с крупными камнями и ожерелье, сверкающее яркими рубинами.

Тут философия начисто отказала Антуану, зато включился здравый смысл. И здравый смысл весьма кстати шепнул ему, что ожерелья не бросают куда попало, что ожерелья с настоящими рубинами вообще не бросают, особенно из окон, даже самые эксцентричные и самые что ни на есть богатые русские и что, если вдуматься, все происходящее выглядит довольно-таки подозрительно.

Неизвестно, какие именно выводы сделал Антуан, зато доподлинно известно, что пять минут спустя полицейский Рейно видел, как неповоротливый обычно старик непривычно быстрым шагом возвращается домой, держа одну руку в кармане сюртука. Возле слуги бежал, пыхтя от напряжения, верный пес.

2

Дзззззыыынь!

Давно известно, что неожиданный звонок в дверь производит совершенно разное действие на людей, у которых совесть нечиста, и на тех, которым нечего скрывать. Если первые бледнеют, краснеют и стремятся делать вид, что их нет дома, то вторые пожимают плечами, разводят руками и спрашивают у своей половины (двадцать лет совместной жизни, полгода любви, девятнадцать с половиной взаимного безразличия, трое детей, один от соседа напротив – не считая того, что от дочери консьержки, но об этом жене знать не обязательно, так же как и мужу о соседе).

– Мари! Это случаем не твоя маман? А то я вспомнил, что уже давно не уезжал за город проветриться.

– Обойдешься! – с типично парижским шикарным презрением отвечает супруга. – Наверняка этот твой папа, который уже спустил все свои деньги в карты и теперь хочет спустить наши! Ты как хочешь, а я считаю, что ему у нас делать нечего! Если хочет отобедать, пусть идет в ресторан!

– Ну, нехорошо как-то, – сомневается супруг, – и потом, он же мой отец, что скажут соседи?

Жене отлично известно, что соседи – к примеру, сосед напротив – ничего не скажут, а если и скажут, никакого значения это иметь не будет. Но страх перед общественным мнением делает свое дело, и она поджимает губы, меж тем как муж велит служанке – неповоротливой, как все служанки, – открыть дверь.

За дверью и в самом деле обнаруживается шестидесятилетний пап*!*а*!*, сияющий, как фальшивая монета, с белым цветком в петлице. Папа обнимает сына, пропускает мимо ушей слова невестки о том, что у них ну прямо совсем нечего есть и Аннетта до сих пор не ходила за провизией, и сообщает, что он женится на вдове генерала такого-то, имеющей годовую ренту в десять тысяч полновесных золотых франков.

Сын бледнеет, невестка краснеет, а счастливый жених добавляет, что не смеет больше их беспокоить, и вообще, они с женой сразу же после венчания укатят в Монте-Карло, где будут вдвоем в счастье и согласии просаживать состояние покойного генерала. Но сына с супругой они будут рады у себя видеть, при условии, что те не будут занимать деньги и вообще являться с визитами слишком часто.

…Ах, отчего у Антуана нет супруги и трех законных детей, пусть даже один из них от соседа напротив? Тогда бы он не вздрагивал, заслышав проклятый звонок, и не съеживался, делая вид, что его нет дома, в то время как его сердце стучит так громко, что его наверняка слышно на том конце улицы Риволи!

– Полиция! – донесся с той стороны двери начальственный голос. – Немедленно отворите!

И он пошел, шаркая ногами и горбясь, и отворил дверь.

За нею обнаружился складный светловолосый господин с проницательными глазами, какие и подобает иметь настоящему полицейскому при исполнении служебных обязанностей. Увидев эти серые неприятные глаза, Антуан съежился еще больше.

– Это дом Фредерика Мезондьё? – осведомился молодой полицейский, прямо-таки сжигая слугу взором.

Еле слышным голосом Антуан подтвердил, что это именно так.

– Ваше имя и звание? – безжалостным казенным тоном продолжал полицейский. Как-то незаметно он просочился в дом и теперь наступал на Антуана, который пятился от него к двери гостиной.

– Антуан Валле, – пробормотал старик, угасая. – Я… я слуга. Господин Мезондьё сейчас в Египте на раскопках. Он… он ученый.

Господин полицейский соблаговолил слегка притушить свой смертоносный взор.

– Мне известно, кто такой господин Мезон-дьё, – сухо промолвил он. – И разумеется, я в курсе его заслуг перед Францией.

Судя по его интонации, если бы не эти неоспоримые заслуги, господин Мезондьё заслуживал по меньшей мере немедленной казни через замуровывание заживо в египетский саркофаг. Однако Антуан сделал попытку улыбнуться.

– Простите, месье, но чему мы обязаны чести…

– Мы? – тотчас же подхватил въедливый тип. – Значит, вы в доме не один?

– Нет, – честно ответил Антуан и показал на пса, который стоял на пороге гостиной, с любопытством глядя на незваного гостя. – Есть еще Сарданапал. – Господин полицейский озадаченно нахмурился, и слуга поспешно пояснил: – Так его назвал господин Мезондьё.

И тут случилось невероятное: господин полицейский улыбнулся.

…Он улыбнулся, и Антуан почувствовал, как у него отлегло от сердца.

– Любопытная у вас тут компания, я погляжу, – уронил полицейский. – Кстати, что вам известно о княжне Орловой?

Это было вовсе не «кстати», и слуга отлично понял, что скрывается за этим вопросом.

– Почти ничего, – ответил он, не погрешив против истины. – Кажется… то есть я почти уверен, что она живет где-то неподалеку.

– Так оно и есть, – подтвердил полицейский. – Княжна Мари Орлова, русская… богатая дама, между прочим… А проживает она в доме номер семь по улице Риволи.

И он вновь предпринял попытку испепелить Антуана своим убийственным взором, но на сей раз старик даже ухом не повел. Ибо самые смертоносные взгляды обладают способностью терять свою силу при слишком частом применении.

– Разумеется, вы ее не знаете, – добавил полицейский.

– Боюсь, – дипломатично ответил старый слуга, – что мы вращаемся в разных кругах.

– Ну да, ну да, – протянул полицейский, и взгляд его сделался еще более колючим. – А об Огюстене Бернаре вам что-нибудь известно?

– О ком? – искренне изумился Антуан.

– Огюстен Бернар – знаменитый вор, – пояснил полицейский. – Несколько раз мы выходили на его след, но нам пока не удается его поймать. Неужели вы не читали о нем в газетах?

– Э… – пробормотал Антуан в замешательстве, – дело в том, что месье Мезондьё… не слишком поощряет… Я хочу сказать, современность его интересует меньше, чем…

– Ясно, – вздохнул полицейский. – Так вот, сегодня Огюстен Бернар пытался ограбить княжну Орлову.

– О боже! – воскликнул Антуан и на всякий случай побледнел.

– Но ему это не удалось, – продолжал его собеседник, – потому что ему в этом помешали. Вы!

– Я? – пролепетал старик. – Но как я мог…

– Все очень просто, – отозвался полицейский. – Огюстен Бернар проник в дом – как мы полагаем, под видом слесаря Монливе, которого вызвали чинить замок. Он запомнил расположение комнат, втерся в доверие к горничной Николетт и испортил другой замок. Дальше все просто: его снова вызывают, он отвлекает горничную, крадет драгоценности княжны и выбрасывает их в окно, рассчитывая подобрать их после того, как выйдет из дома. К несчастью, он не заметил человека, который прятался за оградой.

– Я не прятался! – возмутился Антуан. – Я слушал му…

И он умолк, поняв, что выдал себя с головой, с потрохами и прочими органами.

– Дорогой, дорогой господин Валле, – с бесконечно презрительной жалостью промолвил полицейский. – К чему все это? Вы же видите, я все знаю. Одного моего слова будет достаточно, чтобы вы оказались в тюрьме, откуда вам не выбраться до конца ваших дней. Вы старый человек, и я полагал, что вы окажетесь умнее. К чему вам эти украшения? Вы не знаете ни скупщиков краденого, ни ювелиров, которые согласятся взять их у вас и не выдадут вас полиции. Отдайте их мне, и мы разойдемся по-хорошему. Потому что, дорогой месье, – добавил он вкрадчиво, – мы можем разойтись и по-плохому. Но плохо от этого будет только вам.

Пес, откликающийся на имя Сарданапал, шумно вздохнул и опустил голову. Антуан беспомощно поглядел на него. Что, в самом деле, старик мог сказать этому молодому полицейскому?

– Я хотел вернуть эти украшения, – пробормотал Антуан. – Я вовсе не собирался…

Полицейский нетерпеливо кивнул:

– Разумеется, разумеется. Вы вернете драгоценности мне, а я отдам их хозяйке. Потому что, скажу вам по секрету, сегодня у меня еще много дел. Так где они?

Антуан с тоской поглядел на Сарданапала, как будто именно пес выдал его, и шагнул в гостиную. Полицейский остановился на пороге. Из-под стопки книг, которые были как попало навалены повсюду, старый слуга вытащил мешочек с драгоценностями и нерешительно повернулся к полицейскому.

– Я бы только… – начал Антуан неуверенно. – Не надо говорить, что я их брал, хорошо? Ведь я же ничего… Я только нашел…

Полицейский вздохнул и забрал мешочек из его цепких старческих пальцев, которые никак не хотели отпускать неожиданное сокровище.

– Я и понятия не имел, что их украли… – пролепетал Антуан и угас.

Сарданапал покосился на солнечный луч, падавший сквозь пыльное стекло, и чихнул. Полицейский спрятал драгоценности и сухо улыбнулся.

– Разумеется, вы никак не могли об этом догадаться, – сказал он. – До свидания, месье Валле. И в следующий раз, если под ноги вам упадет неожиданное сокровище, будьте поосторожнее. Мало ли кому оно принадлежит.

Он кивнул совершенно раздавленному Антуану, осторожно переступил через Сарданапала, стоявшего на пороге и вилявшего хвостом, и двинулся к выходу. Шаркая ногами, слуга проследовал за ним и запер дверь.

Полицейский вышел на улицу, поправил шляпу и приосанился. Дальнейшие его действия, вероятно, слегка озадачили бы Антуана, если бы тому вздумалось следить за незваным гостем. Меж тем тот двинулся не к дому номер семь, где хозяйка украденных украшений второй час оплакивала пропажу, а в совершенно противоположном направлении. Однако точности ради следует заметить, что далеко посетитель Антуана Валле все равно не ушел.

Возле перекрестка с полицейским поравнялся фиакр – невзрачный, обшарпанный, с разбитым фонарем. Экипаж остановился возле тротуара, а затем случилось нечто совершенно неожиданное. Средь бела дня полицейский увидел разом все звезды, но причиной тому была вовсе не аномалия астрономического порядка, а чей-то крепкий кулак, с размаху въехавший ему в челюсть. Дело, впрочем, не ограничилось омерзительным и перечащим закону рукоприкладством, ибо через минуту прохожие могли наблюдать, как какие-то личности весьма подозрительного вида затаскивают в экипаж светловолосого молодого человека, причем последний сопротивляется изо всех сил. Полицейскому, который стал жертвой нападения, почти удалось вырваться, но тут какой-то угрюмый тип схватил его за воротник и швырнул внутрь, после чего захлопнул дверцу. Изнутри некоторое время доносились звуки борьбы, но в конце концов они стихли. Очевидно, банда, схватившая излишне ретивого стража закона, сумела заставить его замолчать, и методы, которыми она действовала, не оставляли никаких сомнений в ее намерениях.

3

– Так я и знала, – произнес укоризненный женский голос. – Это опять вы!

Полицейский, которого угрюмый тип с размаху бросил на пол, осторожно поднял глаза. Сначала он увидел туфельки темно-розового цвета с бантами в золотую крапинку, затем подол светлого платья, расшитого розовым и сиреневым, потом маленькую ручку, которая сердито стиснула веер слоновой кости. Взор полицейского поднялся выше, еще выше – и наконец достиг лица. Оно принадлежало хорошенькой белокурой молодой даме с карими глазами, которые то ли от солнца, то ли от весеннего воздуха казались в это мгновение почти золотыми. За спиной дамы виднелись очертания фортепьяно. На пюпитре стояли растрепанные ноты. Кроме дамы, в комнате находились еще трое – растерянный дворецкий, полицейский Рейно, тот самый, который столь нелюбезно приволок сюда своего коллегу, и еще одна дама лет двадцати пяти в голубом платье, сидевшая на софе. За дверями кто-то всхлипывал и сморкался.

– Слесарь Монливе, – уронила дама в пространство. – Вы меня поражаете, Валевский! Мне всегда казалось, что ваша специальность – вскрывать замки, но уж никак не чинить их.

Лжеполицейский, он же пан Валевский, подданный российского императора, он же Васнецов, он же Красовский, он же Дюмурье плюс десятка полтора других имен, мрачно покосился на нее.

– Должен признаться, сударыня, я просто сражен, – объявил он на чистейшем русском. – Вы всюду следуете за мной, как верная жена! Куда бы я ни поехал, я непременно натыкаюсь на вас!

– Ну, если я и следую за вами, – парировала белокурая дама, – то уж в верности вы меня точно не заподозрите!

Валевский растерянно моргнул. Ах, ведь не зря же про баронессу Корф говорят, что она за словом в карман не лезет! Но до чего же неприятно, что именно баронесса, в чьих сыщицких талантах он уже не раз имел несчастье убедиться, вновь оказалась на его пути!

– Я не понимаю, Амалия, – беспомощно промолвила дама в голубом. – Ты что же, знакома с этим господином?

– О да, Мари, – сказала Амалия. – Это господин Валевский, авантюрист и проходимец, каких поискать. Кроме того, он польский патриот и большой поклонник Наполеона, в честь сына которого и взял себе имя.[2] Помимо всего прочего, у господина Валевского есть особый талант – сколько его ни сажали в тюрьму, он всякий раз сбегал оттуда. Господин Валевский! Полагаю, вы уже знакомы с княжной Орловой?

– Совершенно верно, – кротко подтвердил пленник, поднимаясь на ноги и трогая распухшую скулу.

– А я-то думала, что он слесарь, – проговорила княжна удрученно. – А он, оказывается, вместе с Николеттой захотел ограбить меня!

За дверью отозвались громким плачем.

– Николетта тут ни при чем, – хладнокровно возразил Валевский. – Не в моих привычках делиться, знаете ли. И вообще, если бы госпожа баронесса не наведалась к вам с визитом, вы бы никогда меня не нашли.

– Мы с Мари давние знакомые,[3] – отозвалась Амалия с улыбкой. – Кроме того, я не верю в случайности. Когда в доме происходит ограбление, а незадолго до этого в нем было постороннее лицо, чинившее замки, я сразу же начинаю подозревать его… А когда я увидела неподалеку ваше честное открытое лицо, у меня отпали последние сомнения. Где драгоценности?

– Откуда мне знать? – отозвался ее собеседник. И вслед за тем с непостижимой быстротой ринулся к окну.

Всхлипнуло и развалилось на части стекло, ахнул дворецкий, закричала княжна Орлова, – но Рейно успел в последний момент ухватить супостата за сюртук и втащил его обратно в комнату. Амалия укоризненно покачала головой.

– Обыщите его, – велела она Рейно.

И как ни упирался Валевский, но мешочек с драгоценностями был у него изъят и передан княжне.

– Разрешите, я позабочусь о нем, сударыня? – мягко спросил Рейно. Не то чтобы он страдал излишним служебным рвением – просто ему совсем не нравился этот тип, из-за которого Николетту, честнейшую девушку, заподозрили в воровстве. И Рейно, злопамятный, как все язвенники, решил, что просто так он этого блондину не спустит.

– Разрешаю, – ответила Амалия после паузы. – Только заприте его понадежней. Надолго это, конечно, не поможет, потому что он опять сбежит, но все-таки постарайтесь.

Рейно кивнул и покрепче ухватил Валевского за руку, чтобы не дать тому возможности вновь попытаться прыгнуть в окно или еще куда-нибудь, но внезапно в беседу вмешалась княжна Орлова:

– Амалия!

– В чем дело? – насторожилась баронесса.

– Это не мои украшения! Амалия, это совсем не они! Это не жемчуг, то есть не настоящий жемчуг… и не мое ожерелье с рубинами! Это дешевая бижутерия из большого магазина! Боже мой, Амалия, он обманул нас!

Баронесса обернулась к Валевскому, намереваясь потребовать у него объяснений, но изумление, написанное на лице вора, лучше всяких слов говорило, что он тут ни при чем. Валевский перевел взгляд с расстроенного лица княжны на стеклянные бусы, лежавшие перед ней на столике, и неожиданно разразился беззаботным мальчишеским смехом.

– Чертов старик! – проговорил он в перерывах между приступами хохота. – Такой тихоня с виду и все-таки провел меня! Ну надо же! И ведь кто бы мог подумать, в самом деле!

– Что за старик? – уже сердито спросила Амалия. – И имейте в виду, Валевский, вам придется рассказать мне все!

4

Дзззыыынннь! Дзыынннь!

– Наверняка он уже скрылся с драгоценностями, сударыня, – прошептал Рейно. – Если ему удалось обвести вокруг пальца даже такого, как этот Валевский… – Он поморщился, как от боли, и с удвоенной силой вцепился в звонок, который возмущенно взвизгнул и умолк. Сколько ни дергал Рейно, звонок больше не подавал признаков жизни.

Изнутри донесся сердитый собачий лай.

– Кто-то идет, – внезапно сказала Амалия.

Рейно приосанился и стиснул в руке полицейский свисток, чтобы в случае чего звать подкрепление. Свободной рукой он несколько раз стукнул по двери, чтобы поторопить слугу.

– Боже мой, ну что такое, в самом деле… – С этими словами человек, находящийся внутри дома, открыл дверь.

Полицейский озадаченно моргнул. Стоявший на пороге оказался вовсе не Антуаном Валле. Это был господин выше его, шире в плечах, а главное – гораздо моложе, лет сорока или около того. Он заметил Амалию, приосанился и поправил очки.

– Прошу прощения, сударыня, но слуга, как нарочно, куда-то запропастился, так что мне пришлось самому открывать дверь… кхм! С кем имею честь говорить?

– Простите, месье, но кто вы такой? – спросил Рейно, в котором полицейская настороженность взяла верх.

Господин, казалось, сильно изумился.

– Однако! Вы битых полчаса звоните в дверь, не зная, кто вам нужен?

– Нам нужен Антуан Валле, – коротко ответил Рейно.

Господин покосился на его униформу и, судя по всему, решил, что дальнейший разговор будет куда более уместен в помещении. Он пошире отворил дверь и жестом пригласил полицейского и его спутницу войти.

– Прошу, сударыня, и вы, месье… Не знаю, что там натворил Антуан, но искренне надеюсь, что недоразумение скоро разъяснится.

Вслед за Рейно Амалия вошла в гостиную, которая больше походила на библиотеку или чуланчик в каком-нибудь музее – столько в ней было книг, гравюр и различных предметов старины. Посреди гостиной стояли два больших чемодана, возле которых блуждала смешная собака с туловищем, похожим на колбасу.

– Мои извинения, но я только что приехал… буквально с четверть часа тому назад, а Антуана почему-то не оказалось дома. – Господин говорил и одновременно убирал чемоданы, после чего принялся освобождать кресло от стопок книг. – Сарданапал, не мешай!

– Сарданапал? – удивленно переспросила Амалия.

Господин улыбнулся.

– Да, так зовут мою собаку. Я Фредерик Мезондьё, – пояснил он. – Хозяин этого дома. Возможно, вам доводилось слышать обо мне. – И он с надеждой покосился на Амалию.

– Баронесса Амалия Корф, – представилась молодая женщина. – Кажется, вы занимались раскопками в Италии?

– О, Италия, Древний Рим – это в прошлом, – отмахнулся Мезондьё. – Теперь я живу одним Египтом. Там необъятное поле для исследований, в отличие от Италии, в которой не копался только ленивый. Представьте себе…

– Вы не знаете, где мы можем отыскать Антуана Валле? – напрямик спросил Рейно, которому заранее наскучили археологические тонкости.

– Хотел бы я знать, – пожал плечами ученый. – Я нанял его, чтобы он ухаживал за моей собакой, пока я занимаюсь исследованиями в Египте. Все-таки Сарданапал слишком стар и может не выдержать поездку со мной. – Он сел на диван, и собака тотчас же подошла и преданно улеглась у ног. – А в чем дело, собственно? Неужели Антуан совершил что-то… противозаконное?

– К сожалению, – ответила Амалия. – Он украл драгоценности у моей подруги, княжны Орловой.

Ученый всплеснул руками.

– Быть не может! – вырвалось у него. – Помилуйте, но это же совершенно безобидный старик! Как он мог?..

– И тем не менее он это сделал, – отозвалась Амалия и рассказала, как известный вор Валевский проник в особняк под видом слесаря, чтобы украсть драгоценности, и выбросил их в окно, рассчитывая позже подобрать. Однако Валевскому не повезло, потому что драгоценности упали к ногам Антуана, который выгуливал собаку. После чего Антуан подменил их, обвел вокруг пальца знаменитого грабителя, как младенца, и, судя по всему, скрылся в неизвестном направлении.

– Нет, это поразительно, просто поразительно! – вскричал Мезондьё. – Простите, сударыня, но я… Мне надо проверить, не прихватил ли он с собой чего-нибудь из моего добра. А ведь с виду такой скромный человек!

Он заметался по комнате, выдвигая и задвигая ящики.

– Так, папирус… средневековый манускрипт… на месте… и шкатулка… Слава богу! Похоже, у меня он ничего не взял.

– Нам нужно узнать об этом Валле как можно больше, – вмешался Рейно. – Как вы его наняли? У вас остались его рекомендации?

– Да, разумеется! – вскинулся ученый. Он подошел к секретеру и стал выдвигать и задвигать ящики. – Прекрасные рекомендации… одна от графа, другая от почтенной вдовы… где же они? – Он в недоумении остановился.

– Что такое? – спросила Амалия.

– Их нет! – сердито воскликнул ученый. – Я же прекрасно помню, они лежали сверху… Кроме того, в этом ящике я хранил несколько золотых монет, которые привез с раскопок… они тоже исчезли.

Рейно вздохнул.

– Значит, он забрал рекомендации, потому что они могли привести к нему, а заодно прихватил и монеты, – подытожил он. – Вы не помните, от кого были его рекомендации?

– Вы полагаете, меня интересуют такие мелочи? – высокомерно осведомился ученый, поправляя очки. – Я нанял его, потому что он согласился на жалованье, которое я готов был платить. Может быть, оно было не слишком… гм… значительным, но все же… Мои монеты! – Он сокрушенно покачал головой. – Согласен, я платил мало, но разве это повод, чтобы обворовывать меня? – Он сурово поглядел на собаку. – А ты, Сарданапал! Как ты мог позволить, чтобы меня обокрали! Ты должен был задержать его, слышишь?

Сарданапал зевнул и отвернулся.

– Мне придется искать нового слугу, – сердито продолжал Мезондьё. – Ох уж эти слуги, вечно они норовят содрать с хозяев побольше, а работать как можно меньше… Мучение, честное слово! – И он поник головой. – Придется осмотреть и остальные комнаты. Мало ли что он мог с собой унести…

– Но вы хоть что-то помните о нем? – настаивала Амалия. – Место, где он родился, или как зовут его жену, или…

– Он не женат, насколько я помню, – отозвался ученый. – А откуда он родом… Сам он вроде бы упоминал, что из Бордо. Хотя, может быть, это была Бретань. Я не запоминаю такие подробности, право! Интересно, а те монеты, которые я нашел в Помпее, он тоже с собой прихватил? Хотя вряд ли они могли его заинтересовать, они серебряные…

Ученый нырнул в шкаф, заставленный бронзовыми фигурками и коробками с какой-то рухлядью. Амалия и Рейно обменялись выразительными взглядами.

– Если нам потребуются ваши показания… – начал Рейно, поднимаясь с места.

– О да, непременно! – подтвердил Мезондьё. – Я еще напишу заявление по поводу монет… однако! Я-то думал, Антуан их унес, а они, оказывается, здесь! Получается, он их не брал! Сарданапал, это, наверное, ты ему помешал? Умница!

Он весь сиял от радости. Сарданапал положил голову на лапы и, казалось, задремал.

– Мое почтение, – буркнул Рейно и двинулся к двери, но неловко взмахнул рукой и опрокинул одну из статуэток, которая стояла на комоде. Однако прежде, чем фигурка коснулась пола, Амалия каким-то непостижимым образом успела подхватить ее. Подоспевший Мезондьё осторожно водрузил статуэтку обратно на комод.

– Извините, профессор, – проговорил полицейский. По правде говоря, он желал как можно скорее убраться из этого странного дома.

– Любопытная статуэтка, – заметила Амалия, кивая на фигурку. – Что это у нее на одежде – цветы?

– Да, – важно подтвердил ученый, поправляя очки. – Это Церера, римская богиня весны.

– Ах, ну да, конечно же, – вежливо промолвила Амалия. – Всего доброго, месье. Если вы что-нибудь услышите об Антуане Валле, прошу вас, дайте нам знать.

Мезондьё заверил их, что он ничего в жизни не желает так, как помочь родной полиции найти преступника, который втерся к нему в доверие. И ведь подумать только, у этого Валле был такой скромный вид!

– Ну, внешность часто бывает обманчива, профессор, – ответила Амалия, улыбаясь каким-то своим потайным мыслям. – До свидания, месье Мезондьё.

Сарданапал, приоткрыв глаза, смотрел, как Амалия уходит вместе с Рейно – изящная, стройная, гибкая. Но еще долго в комнате чувствовался тонкий запах ее духов.

5

– Поезд на Лион отходит через пять минут! Пять минут до отправки поезда на Лион, дамы и господа! Прошу вас занять свои места!

Пять минут…

Он сложил газету, окинул взглядом попутчиков. Ни одного интересного лица. Достал часы из жилетного кармана, взглянул.

Уже три минуты.

Пар, сутолока, локомотив готов тронуться с места, кондуктор ходит вдоль вагонов, озабоченно косясь на вокзальные часы.

– Поезд отправляется! Сударыня, поезд отправляется!

…Пожалуй, больше всего на свете он любил это мгновение – когда состав, кряхтя, отправляется в путь. Сначала вздрагивают вагоны, потом медленно начинает уплывать назад здание вокзала, потом…

Перестук колес, поля, равнины, мосты.

Новые города.

Свобода.

А ведь еще его дедушка и бабушка не знали, что такое железная дорога. «Отличная все-таки вещь этот технический прогресс», – смутно подумал он, разворачивая очередную газету.

Политика. Русский царь заявил… а германский канцлер… а австрийский император…

Скучно.

Он хотел сложить газету – и внезапно услышал возле себя чье-то тяжелое дыхание. Это была не то одышка, не то сопение, которое издавало довольно неповоротливое и крупное – во всяком случае, для особей своего рода – существо. И помимо всего прочего, он отлично знал, кто именно мог так дышать.

Но это совершенно невозможно!

Тем не менее он медленно, очень медленно опустил глаза – и увидел возле своего ботинка черный нос, свисающие до пола уши и пятнистое туловище на странно коротких лапах.

– Добрый день, месье, – сказала Амалия Корф.

После чего села рядом, не отпуская поводок.

– Простите, сударыня, мы знакомы? – пролепетал ее сосед.

Это был молодой брюнет самой обыкновенной, самой неприметной внешности, словно нарочно созданной для того, чтобы ее обладателю было легче затеряться в толпе. Не красавец и не урод, роста не высокого и не низкого, словом, человек, каких при желании можно найти в одном только Париже десятки тысяч, если не сотни.

– Я полагаю, да, месье Бернар, – ответила Амалия. – Вы ведь Огюстен Бернар, не так ли?

Брюнет ничего не сказал, но слегка отодвинулся от нее к окну. Сарданапал шумно вздохнул и улегся у ног Амалии.

– Мне кажется, мы все-таки незнакомы. – Брюнет улыбнулся, одновременно бросив быстрый взгляд в сторону прохода.

– Как Антуана Валле я вряд ли имела честь вас знать, – задумчиво уронила Амалия. – Но зато как Фредерик Мезондьё вы успели произвести на меня впечатление. Не стоило вам бросать собаку – в конце концов именно она помогла мне найти вас. Вы отлично умеете запутывать следы, но животное с таким тонким нюхом не обманешь.

– Ах, черт! – пробормотал лжеученый, он же лжеслуга. – Только не надо возводить на меня напраслину, сударыня. Я никого не бросал, я оставил собаке достаточно еды, а завтра вернулся бы болван Мезондьё, он бы позаботился о Сарданапале.

– Вы чертовски предусмотрительны, – заметила Амалия. – Так и должно быть, впрочем. Итак, как все было? Вы решили присмотреться к особняку моей подруги и с этой целью устроились слугой к ученому, который жил на той же улице?

– В общем, да, – подтвердил Бернар. – Кто станет подозревать неповоротливого старика со старой собакой, даже если он по полчаса торчит возле одного и того же особняка?

– Но пока вы бродили вокруг да около, господин Валевский, известный своим решительным нравом, опередил вас, – усмехнулась Амалия. – Однако и тут вам повезло. Выбрасывая драгоценности из окна, он не заметил вас, что и немудрено. Полагаю, вы все-таки старались, чтобы из особняка вас не заметили.

– Да, в какой-то мере мне повезло, – согласился Бернар. – Однако это везение, как понимаете, создало для меня некоторые неудобства.

– Почему вы не бежали с драгоценностями сразу же? – спросила Амалия.

Огюстен Бернар пожал плечами:

– Я не мог бросить собаку. Надо было купить ей еды про запас и… И потом, мне в голову пришел отличный фокус. Я не сомневался, что вор явится ко мне гораздо раньше полиции.

– А когда к вам слишком быстро пришла настоящая полиция, вы перегримировались и изобразили рассеянного ученого, – подхватила Амалия. – Чемоданы, которые вы собирали, вы выдали за чемоданы человека, который только что вернулся из путешествия. Ничего не скажу, ловко придумано.

– И все-таки вы обо всем догадались, – усмехнулся Бернар, не переставая зорко следить за Амалией. – Получается, я где-то допустил ошибку?

– Да. К примеру, вы сказали, что платили слуге мало. Однако настоящий скряга никогда не считает, что кому-то недоплачивает. Напротив, он думает, что это в порядке вещей. Затем вы заявили, что только что вернулись из Египта, но для человека, который приехал из жаркой страны, у вас слишком бледная кожа.

– Ах, черт, – пробормотал расстроенный Бернар, – об этом я не успел подумать! Ладно, в следующий раз учту.

– Даже если бы вы это учли заранее, – отозвалась Амалия, – я бы все равно поняла, что вы вовсе не Мезондьё.

– Это почему? – насупился вор.

– Из-за Цереры. Вы сказали, что Церера – богиня весны у древних римлян. На самом деле она богиня земледелия. Богиню весны зовут Флора. Как мог такой крупный ученый, как Мезондьё, не знать элементарных вещей?

– Сдаюсь, – вздохнул Огюстен. Странно, но почему-то теперь, когда все разъяснилось, он уже не боялся этой красивой, загадочной и, как он только что понял, непростительно умной дамы. – Но у меня есть смягчающее обстоятельство: мне пришлось действовать экспромтом. Пари держу, что Рейно, к примеру, ничего не заподозрил.

– Что говорить о Рейно, если вы даже Валевского сумели провести! Но учтите, он обидчивый малый и наверняка попытается вам отомстить.

– А Бернар? – внезапно спросил мошенник. – Кто вам сказал, что это был именно я? Или вы решили, что никому другому это и в голову прийти не могло?

– О нет, – пренебрежительно отозвалась Амалия. – Не обольщайтесь, сударь, но сама проделка довольно заурядная. Просто Валевский, передавая свой разговор с вами, упомянул, что вы вздрогнули и переменились в лице, когда он назвал имя Бернара. Он-то не обратил внимания на этот факт, ну а я обратила. Кроме того, по поводу вашего замечательного грима я вспомнила, что Огюстен Бернар когда-то был актером в провинции.

– И не только, – улыбнулся Огюстен. – Я еще и в цирке выступал.

– Ну да, ну да, – кивнула Амалия. – Поэтому вам не составило труда казаться то выше, то ниже. Достаточно было лишь двигаться сгорбясь, как старик, или, наоборот, держаться прямо, расправив плечи. Да и очки, конечно, сильно меняют лицо. А теперь отдайте мне драгоценности.

– У меня их нет. – И вор улыбнулся еще шире.

– Месье Бернар, – сказала Амалия спокойно, – я надеюсь, вы не думаете, что я для того выслеживала вас, чтобы прокатиться в вашем обществе до Лиона. Моя подруга очень дорожит этими вещами, это фамильные драгоценности, которые передаются в ее семье из поколения в поколение. И вы мне их вернете.

– Боюсь, это невозможно, – отозвался Огюстен. – Я же сказал: у меня их нет. Больше нет.

Молодая женщина вздохнула.

– Вы их продали? – без гнева, без раздражения, совершенно будничным тоном спросила она.

– Ну да, – лучась улыбкой, подтвердил Бернар. – Ваш знакомый, этот Валевский, так меня напугал, что мне не найти нужных скупщиков, что я поторопился избавиться от вещичек еще в Париже. Не повезло вам, сударыня. Столько труда – и все напрасно!

– Ну, это вряд ли, – отозвалась Амалия. – Во-первых, я сумела задержать вас и уже дала знать кому надо, так что на первой же станции вас арестуют. А во-вторых, драгоценности у меня.

– То есть как? – спросил ошеломленный Огюстен.

– Ну вы же не думаете, что я четверть часа беседовала тут с вами лишь для того, чтобы помочь вам уяснить ваши промахи? – спросила Амалия, и взор ее полыхнул золотом.

Огюстен некоторое время смотрел на нее, словно не понимая, на каком он свете, затем схватился за внутренний карман – и испустил слабый стон, поняв, что тот пуст.

– Видите ли, – снисходительно пояснила Амалия, – вы не первый вор, с которым я общаюсь, и поневоле мне пришлось перенять кое-что из вашего профессионального арсенала. А так – ничего особенного, обыкновенная ловкость рук. Кстати, это, случаем, не ваши часы?

И она задорно качнула в воздухе теми самыми часами, которые – Огюстен был готов поклясться – всего несколько минут назад мирно лежали в его жилетном кармане.

Вор тяжело вздохнул и вскинул вверх руки.

– Сдаюсь, – объявил он. – Вы меня переиграли вчистую. Как ловко вы обо всем догадались – просто потрясающе. Нет, в самом деле! Я горжусь, что именно вы поймали меня. Хотя на самом деле…

И в следующее мгновение он вскочил с места и, метнувшись мимо Амалии в проход, с невероятной быстротой бросился прочь.

– Бернар! – крикнула баронесса. – Вам все равно не уйти!

Она хотела подняться, но оказалось, что неповоротливый Сарданапал запутал свой поводок вокруг ее ног. Собака мирно дремала.

– Сарданапал, – сердито проговорила Амалия, распутывая поводок, – знаешь, кто ты такой? Ты предатель!

Пес приоткрыл один глаз и протестующе гавкнул.

– Я понимаю, он о тебе заботился, – горячилась Амалия, возясь с последней петлей, – но он же преступник, пойми! А ты – сообщник преступника!

Сарданапал в ответ только зевнул и устроился поудобнее, всем своим видом выражая снисходительное презрение к этим смешным людям, которые вечно устраивают переполох из-за каких-то пустяков.

Драгоценное время было безнадежно упущено. «Неужели уйдет? Да нет, из поезда некуда деваться… Или он попытается спрыгнуть на ходу?»

Амалия выбежала из вагона на открытую площадку для курильщиков, которая моталась из стороны в сторону. В который раз недобрым словом помянув про себя моду, предписывающую женщинам носить такие неудобные и непрактичные наряды, Амалия стала со всеми предосторожностями перебираться на площадку идущего впереди вагона, когда услышала чей-то веселый голос:

– Госпожа баронесса!

Подняв глаза, Амалия увидела поезд, который шел по параллельному пути в обратном направлении. На крыше вагона сидел Огюстен Бернар. Сняв шляпу, он несколько раз взмахнул ею.

– Меня еще никто никогда не поймал! Можете гордиться – вам это почти удалось! Счастливо оставаться!

И – мошенник эдакий! – имел наглость послать Амалии воздушный поцелуй.

Составы разошлись. Лионский поезд засвистел и выбросил облако пара. Он миновал канал, где под мостом плыла медлительная, как Сарданапал, баржа, выехал на простор и прибавил ходу. Мимо бежали луга, поля, деревушки, сирень в цвету, – и над всем этим парила невидимая Флора, богиня весны.

Дарья Донцова

Правда в три короба

Если в понедельник, около четырех утра, вам звонят в дверь, а потом начинают громко в нее барабанить и орать: «Откройте», то не ждите, что это друзья, решившие принести вам свежие булочки к завтраку.

Я быстро накинула халат, добежала до домофона и посмотрела на экран. Так и есть! На лестничной клетке стоит милиционер.

– Кто там? – на всякий случай поинтересовалась я.

– Тань, открывай, – раздался знакомый голос, и рядом с парнем в фуражке появилась наша домоуправ и соседка Светлана Чернышева.

Я быстро открыла дверь.

– Извини, – забубнила Светка, когда я выглянула наружу, – им понятая нужна.

– Кому? – прикинулась я идиоткой.

Света поежилась и ткнула пальцем в квартиру, расположенную справа от лифта.

– Ща ее вскрывать будут, по закону свидетели нужны. Нехорошо, конечно, было тебя будить, да больше некого. Рындины уехали в Египет, у Корольковых дети маленькие.

– Зачем к Лагутиным вламываться? – заморгала я. – Позвоните, Никита откроет.

Мент крякнул, а Светка спросила:

– Когда ты Лагутина последний раз видела?

– Ну… не помню, – призналась я, – раньше часто встречались у лифта, а после смерти Тони с Яной он словно исчез. Хотя нет, вспомнила! В прошлый четверг я столкнулась с Никитой в супермаркете, он по отделу инструментов бродил. Я так обрадовалась!

– Чему? – влез в разговор милиционер.

Вместо меня ответила Светка.

– В конце осени у Лагутиных девочка пропала, трехлетняя Яна. Они всей семьей пошли гулять в парк, там детей на пони катали, я с дочкой была с ними. Яночка запросилась в тележку, жена Никиты, Тоня, ее не пустила, сказала:

– Ты еще маленькая, не дай бог, свалишься, а я с тобой сесть не могу, лошадка крошечная, она взрослых не возит.

На ребенка разумные слова не подействовали, Яночка заплакала. И тут Никита, который обожал дочь, сказал жене:

– Пусть прокатится.

– Яна не удержится на сиденье, – возразила Антонина.

– Глупости, – возмутился Никита, – смотри, там объявление вывешено: «Катаем детей садовского возраста», а нашей девочке уже три года исполнилось.

– Она маленькая, – стояла на своем мать, – садик не посещает, и ты ведь знаешь, что у Яны плохое здоровье.

Никита обозлился.

– Нечего из ребенка инвалида делать, – резко сказал он.

– У Яны особый случай, – занудила Антонина, – внезапный приступ у нее может спровоцировать любой стресс, даже радость, дочь сидит на лекарствах. Аллергия – жуткая штука!

– Все, – оборвал ее муж, – ты меня своей глупостью достала! Может, завернешь Яну в вату? Она, по-твоему, и в школу ходить не должна? Посмотри в тележку, там меньше нашей дочери дети есть!

Светлана, которая уже успела посадить на скамеечку свою двухлетнюю Лиду, решила не вмешиваться в чужую ссору. Парень в очках с толстыми стеклами, управлявший маленькой лошадкой, стоял чуть поодаль и курил, разговора он явно не слышал, потому что крикнул:

– Ну что? Едем?

– Нет, – решительно заявила Антонина.

Яна зарыдала во весь голос.

Никита посадил дочь в повозку и торжествующе посмотрел на жену.

Юноша бросил сигарету, сел на козлы и дернул за вожжи, пони медленно потрусил по дорожке.

– Господи, – испуганно зашептала Тоня, – как бы чего не случилось!

– Прекрати, – поморщился Никита, – противно слушать! И вообще, тебе пора выходить на работу, нечего дома сидеть, от безделья глупости выдумываешь. Или на тебя так изменение внешности подействовало? Месяц назад покрасилась в блондинку и совсем в дуру превратилась!

– Яна больна, – всхлипнула Тоня, – ей надо лекарство по часам принимать.

Никита набрал полную грудь воздуха, но достойно ответить жене не успел, Света решила разрядить обстановку.

– Какие таблетки пьет Яна? – спросила она у Тони. – Моя Лидочка давно диатезом мучается, может, ей пилюли помогут?

– У вас ерунда, – отмахнулась Тоня, – а у Яночки очень тяжелая форма аллергии, нам помогает лишь очень дорогой американский препарат «Зоротин»,[4] в Москву он не поставляется.

– И как ты его приобретаешь? – изумилась Света.

– Через Интернет, – пояснила Антонина, – заказ на дом привозит фирма, это очень удобно.

– Лучше поинтересуйся, сколько один пузырек стоит, – ехидно перебил жену Никита, – а доставка и без того недешевую цену увеличивает.

– Тебе жаль денег для больного ребенка? – вспыхнула Тоня.

– Нет, – чуть сбавил тон Никита, – когда речь идет о здоровье, деньги не считают. Но ты зря не отведешь Яну еще к одному врачу, вероятно, наш доктор нарочно дорогое средство прописал! Говорят, медики теперь процент с продаж имеют.

Светлана только вздохнула. Антонина и Никита постоянно ругаются, с ними в последнее время не очень приятно находиться в одной компании.

– Где пони? – занервничала Тоня. – Я не вижу повозку!

– Не волнуйся, – успокоила ее Света, – лошадка вон за теми деревьями! Сейчас покажется.

И точно, спустя несколько минут вдалеке замаячила тележка.

– Успокоилась? – язвительно осведомился Никита. – Сейчас обнимешь свое сокровище и обложишь его поролоном.

– Яна! – закричала Тоня. – Господи, где девочка?

– В повозке, – начал злиться Никита.

– Ее там нет! – прошептала мать.

Никита повернулся к Свете:

– Объясни своей подруге, что ей нужно пить успокаивающие таблетки.

– Тоня просто очень заботливый и впечатлительный человек, – заступилась Света за Лагутину, – или ты хочешь иметь дома кукушку, которая, бросив малютку одну, убежит на гулянку?

– Крайности мне не нужны, – покраснел Никита, – я раздолбайство не поощряю, но еще хуже тотальный контроль за ребенком.

– Яна! – заорала Тоня, кидаясь к тележке. – Моя девочка!

Света повернулась и лишилась дара речи. Ее Лидочка и еще четверо малышей весело размахивали флажками, которые им дал возница. Но один флажок сиротливо лежал на сиденье. Яна исчезла.

Тоня упала в обморок, Никита бросился к хозяину пони, тот испуганно сказал, поправляя очки:

– Девочку взял отец!

– С ума сошел? – заорал Лагутин. – Это невозможно! Я здесь стоял.

Лоб возницы покрылся каплями пота.

– Я ваще-то плохо вижу, – протянул он, – когда я за деревья заехал, подбежал мужчина, снял ребенка и сказал: «Жена – коза, не собираюсь ее слушать! Яне нельзя одной кататься!» Это же были вы!

– Никита был с нами! – ахнула Света.

Лагутин схватил парня за грудки и принялся трясти его, приговаривая:

– Где моя девочка?

Яну так и не нашли. Вечером того же дня Тоня покончила с собой, выбросившись с чердака высотного недостроенного здания. Около трупа лежала сумочка, среди всяких женских мелочей нашли записку, в которой Тоня винила в своей смерти и похищении Яны Никиту. Лагутин попал с нервным расстройством в больницу, потом вернулся домой. Он маялся от одиночества, постоянно заглядывал к Светлане, но разговаривал только на одну тему, повторяя:

– Зачем я посадил Яну в тележку?

Домоуправ замолчала, потом завершила рассказ:

– Понятно, почему Татьяна обрадовалась, увидев его в магазине? Раз мужик о ремонте думать начал, значит, в себя приходит!

– Открыто, – возвестил слесарь, ковырявшийся с замком.

Мы все вошли в холл квартиры Лагутиных.

– Вода течет, – вздохнул представитель закона, – эй, тут есть кто живой?

Продолжая звать на разные лады хозяина, парень пнул дверь в ванную. Я осталась у вешалки, машинально отметив, что Никита не избавился от вещей жены. На одном из крючков висело зимнее пальто Тони, внизу стояли ее ботиночки, не очень модные и не новые, каблуки у них были стоптаны с внутренней стороны.

– Мама! – пискнула Света и осела на пол.

– Ясно, чего он в хозяйственном отделе бродил, – прогудел слесарь, – нож покупал, таким обои режут. Острый, зараза, почище бритвы. Кровищи сколько!

Милиционер потянулся к крану.

– Стой! – воскликнула я. – Что ты собрался делать?

– Воду перекрыть, – заявил дурачок.

Я схватила неопытного Шерлока Холмса за плечо.

– Ничего нельзя трогать до прихода милиции.

– А я кто? – фыркнул парнишка.

– Перчатки есть? – не успокаивалась я. – Если нет, лучше ничего не касаться, иначе потом эксперт замучается в твоих отпечатках рыться. Кстати, ты можешь смазать «пальчики» преступника.

– Это самоубийство, – самонадеянно заявил идиот.

Я возмутилась:

– Ты что, эксперт? Причем, похоже, самой высшей категории, раз мельком посмотрел на ванну и сделал вывод.

– На стиральной машине есть записка, – отстаивал свое мнение участковый, – нож окровавленный на бортике лежит! А воду надо перекрыть, соседей снизу затопило!

– Вызывай ребят из убойного отдела, – велела я, – они и решат, что здесь случилось! Тебя как зовут?

– Леонид, – нехотя ответил участковый, – слушай, ты где работаешь?

Я сделала простодушное лицо.

– В торговом центре менеджером, а что?

– Больно много знаешь, – сердито констатировал мент, – небось муж из наших?

– Нет, он в рекламе снимается, – опять соврала я.

– И мертвеца не испугалась, – бубнил Леонид, – вон домоуправ совсем плохая.

Я опустила глаза. А из Леонида мог бы выйти толк, попади он, как в свое время я, в особую бригаду Чеслава, которая расследует тяжкие преступления. Парень наблюдателен, действительно, нормальной женщине положено при виде трупа, лежащего в кровавой воде, незамедлительно лишаться чувств. Но я за последнее время нагляделась на всякие ужасы и перестала воспринимать их как экстраординарное зрелище. Надо успокоить Леонида.

– Я работала санитаркой в морге, – пожала я плечами, – а еще очень люблю детективы.

Участковый хмыкнул, но ничего не сказал.

– Таняша, – прошептала белая, как обезжиренный кефир, Света, – дай мне валидол.

Я развела руками:

– Прости, не держу его дома. Могу к тебе в квартиру сходить.

Светлана ткнула рукой в сторону коридора:

– На стене около кухни аптечка висит, посмотри там!

Я послушно пошла в сторону кухни и открыла небольшой шкафчик. Первое, на что наткнулся взгляд, были две красные упаковки с синей надписью «Зоротин». Чтобы найти валидол, я вынула тубы, обнаружила за ними блистер с белыми таблетками и вернула лекарство несчастной девочки на место. На крышках четко было написано «30.03.2009 – 30.03.2010». Я слегка удивилась: если Яна пропала осенью, зачем сейчас для нее купили пилюли? Может, Тоня заказала лекарство давно, а фирма задержала его доставку?

– Нашла валидол? – закричал Леонид.

Я вздрогнула и пошла к Свете.

Смерть Никиты была признана самоубийством. Эксперт ни секунды не колебался, подписывая протокол вскрытия. Лагутин оставил письмо, в нем он указал причину, по которой решил расстаться с жизнью, Никита винил себя в исчезновении Яны и в смерти Тони, которая шагнула с двадцатого этажа.

Родственников у Лагутина не было, поэтому всеми скорбными процедурами занимались мы со Светой. С деньгами не было никаких проблем, Никита положил в кухне на самом видном месте увесистую пачку купюр и записку всего из двух слов: «Для похорон».

– Куда девать остаток денег? – спросила я у Светланы утром после поминок.

Домоуправ на секунду призадумалась, но потом бойко ответила:

– Может, Тоня завещала свое имущество сестре? Других-то претендентов на него нет.

– Не знала, что у Лагутиной есть близкая родственница, – удивилась я, – мы иногда забегали друг к другу за всякой мелочью, типа соли, несколько раз пили вместе чай. Антонина мне жаловалась, что ей некому помочь, ни мамы, ни тети, ни хоть кого-нибудь из близких нет, а няню она нанимать не хотела!

– О мертвых плохо не говорят, – вздохнула Светка, – но Тонька слишком девочку баловала, Яна ни с кем оставаться не соглашалась! Помнишь, Антонину увезли на «Скорой» с аппендицитом?

– Да, – кивнула я.

Светлана скорчила гримасу.

– Я чуть с ума не сошла, пока Никита с работы примчался! Яна орала без продыху три часа, слегка утихла, лишь когда отец приехал. Но есть и спать без мамы капризница категорически отказывалась. Пришлось Тоне из больницы через день после операции сбежать. Так распускать детей нельзя. Моя Лида прекрасно понимает: маме надо работать, а она должна в садик ходить. Хотя я теперь, после того как Яна в лапы педофила попала, Лиду на руках по улицам тащу.

– Думаешь, Яну похитил маньяк? – вздохнула я.

– Каждый день газеты об уродах пишут! Дети постоянно исчезают! Господи, отведи от меня беду! – пробормотала Света.

Не успела она перекреститься, как с лестницы раздался мат:

– …! …! …!

– Кто там? – поинтересовалась Светлана, поднимаясь с табуретки.

– Сиди спокойно, – велела я, быстро пошла в прихожую и посмотрела на домофон.

К сожалению, камера у нас висит не совсем правильно, полного обзора лестничной клетки она не дает, хорошо видно пространство у лифта и дверь Рындиных, а вот то, что происходит у квартиры Лагутиных, разобрать трудно, но все же при желании можно. Затаив дыхание, я пыталась понять, кто возится возле опечатанной квартиры. Разглядев, я изумилась. Мужчина, стоявший спиной к подъемнику, больше всего напоминал бомжа.

И тут Светка схватила трубку и заорала:

– Ты чего там копошишься, а? Ща милицию позовем!

Большей глупости нельзя было сделать. Я быстро открыла замок, но мужчина оказался проворен, как ящерица. Прежде чем я успела выбежать на лестницу, он заскочил в лифт и укатил на первый этаж. К сожалению, мой вес превышает восемьдесят килограммов, и физическая подготовка оставляет желать лучшего, поэтому я даже не сделала попытки побежать вниз по ступенькам. Какой в этом смысл? Лифт мне ни за какие конфеты не обогнать.

– Ну надо же! – бурно радовалась Светка. – Я прогнала вора!

Наверное, следовало объяснить Чернышевой глупость ее поступка. Не было никакой необходимости пугать вора обещанием вызвать милицию, надо на самом деле звонить 02, но Светка так сияла от радости, что я промолчала.

– Ну не гад ли! – возмущалась Чернышева, когда мы с ней оказались у двери Лагутиных. – Смотри, мерзавец печать сорвал! И когда московское правительство разберется с бомжами?

Я молча огляделась. Неподалеку от ступенек валялась до безобразия грязная, некогда бело-красная клетчатая сумка, а белая бумажка, прикрепленная к косяку двери, разорвана.

– Услышал небось, что хозяева умерли, полгода теперь жилплощадь будет пустовать, пока кто-нибудь официально наследство не получит, – тараторила Светка, – вот и решил в тепле пожить!

Но у меня в голове копошились совсем другие мысли. Да, бездомные люди устраиваются в домах, приготовленных под снос, но бомжи никогда не лезут в густонаселенные здания. Маловероятно, что маргинал предполагал уютно устроиться в квартире Лагутиных. Может, он задумал обворовать покойного Никиту? И снова странно! Да, лица без определенного места жительства промышляют мелкими кражами, они вполне могут спереть продукты с прилавка или выхватить у зазевавшегося прохожего из рук телефон. Но шарить по домам – это не их стиль. Если же бомж решается обчистить чьи-то апартаменты, он выбирает дом попроще, входит в скромное блочное здание и заруливает в квартиру на первом этаже. Выше бродяга не пойдет, велик риск нарваться на жильцов, которые не пощадят грабителя. А наш фигурант прикатил на лифте днем, да еще в субботу! Он что, дурак, который не знает, что в рабочие дни шанс наткнуться на хозяев во много раз меньше? Похоже, попрошайка знал, что Никита умер. Впрочем, он мог увидеть бумагу с печатью и сообразить, что в квартире никого нет.

– Открыто! – воскликнула Светка. – Тань, гляди, он дверь успел отпереть, надо посмотреть, вдруг чего пропало!

Я не успела остановить Чернышеву, она быстро вошла в прихожую Лагутиных, мне пришлось следовать за Светой.

– Ну и как ты собираешься определить, цело ли имущество? – спросила я, глядя, как Светлана бойко семенит по коридору. – Навряд ли ты знаешь все вещи Лагутиных.

– Начнем с ванной, – деловито заявила Светка. – Тоня там в коробочке колечки держала. Ой!

– Что с тобой? – насторожилась я.

Чернышева, успевшая войти в санузел, выскочила назад в коридор и прошептала:

– Там все в крови и какой-то пылью засыпано.

– Эксперт снимал отпечатки пальцев, – пожала я плечами, – обычная процедура.

– Менты за собой не убрали!

– Неужели ты полагаешь, что сотрудники убойного отдела должны мыть квартиру жертвы? – хмыкнула я. – Наводить порядок предстоит наследникам!

– Я всего полгода работаю домоуправом, – прошептала Чернышева. – Никаких стремных ситуаций пока в доме не случалось, только потопы и мусор иногда не вывозят. Помнишь, где аптечка? Принеси валидол!

Я кивнула и поторопилась в сторону кухни. Маленький шкафчик выглядел нетронутым, но внутри оказалось пусто! На полках не было ни блистеров, ни флаконов, ни коробочек, вообще ничего.

– Таняшка, – крикнула Света, – чего застряла? У меня сердце прям из груди выпрыгивает!

Я вернулась к Чернышевой.

– Валидола нет, похоже, вор забрал лекарства.

– Наркоман! – всплеснула руками Светка. – Надо ментам сообщить, чтобы снова квартиру опечатали. А еще лучше сделать опись имущества. Эй, ты заснула?

Я покачала головой и вынырнула из размышлений.

– Зачем составлять список вещей?

– Вдруг сестра Тони претензии предъявит, – нервничала Чернышева, – еще обвиноватит домоуправление. Побегу к участковому.

Забыв про сердце, которое «прям из груди выпрыгивает», Светка схватила меня за руку и потянула к выходу, продолжая на ходу причитать:

– Зря, наверное, я на работу управдома согласилась. Но Лида маленькая, за ней присмотр нужен, вот я и решила, что…

Договорить Чернышева не успела, лифт раздвинул створки, и Светка, вскочив в кабину, отправилась на первый этаж.

Я закрыла дверь квартиры Лагутиных, попыталась приладить полоску бумаги на прежнее место, но потерпела неудачу. Металлическая дверь у Никиты запиралась на ключ, а не захлопывалась, поэтому не хотела плотно прилегать к косяку, отходила. В конце концов я оставила попытки наклеить бумажку и застыла в сомнении. Мне можно уйти домой? Или следует дежурить на лестнице, поджидая Светлану и участкового? Нехорошо оставлять квартиру незапертой. На первый взгляд никаких ценных вещей у Лагутиных не было, но ведь мне неизвестно, что они хранили в укромных местах. Я прислонилась к стене.

Никита и Тоня жили скромно. Муж ездил на новой, но дешевой иномарке, жена не щеголяла в дизайнерских нарядах. Вот Яну мать одевала в дорогом магазине, пару раз я сталкивалась с соседкой в лифте и видела у нее в руках большие пакеты с логотипом известной фирмы. Яночка всегда выглядела принцессой в розовых кружевах, стразах и натуральном меху. А за год до исчезновения девочки Тоня ездила с ней в какую-то экзотическую страну. Я узнала о путешествии от самой Антонины, она принесла мне в подарок сувенир и начала взахлеб рассказывать о месяце, проведенном у океана. Сразу стало понятно: Лагутина подарила мне копеечный набор ракушек не для того, чтобы меня порадовать. Нет, Тонечке хотелось похвастаться и продемонстрировать фотографии.

– Мы выбрали правильное время года, – трещала Тоня, – никакой изнуряющей жары, только приятное тепло. Смотри, это вилла, в ней четыре спальни, три ванных комнаты, гостиная, джакузи на улице, полный комфорт. Яночка была в восторге!

– Здорово, – абсолютно искренне воскликнула я, – а сколько туда лететь?

– Четырнадцать часов, – последовал ответ.

– Тяжело для маленького ребенка!

– Что ты! – возразила Лагутина. – В самолете классно! Мы выспались, постоянно ели, кино смотрели, стюардессы все время с Яночкой возились. Да, в бизнес-классе супер!

– В бизнес-классе? – изумленно повторила я. – Ну и ну! Очень не дешевое удовольствие!

Тоня смутилась.

– Яна должна иметь все лучшее, – заявила она, – мы шли через ВИП-зал, за него тоже пришлось выложить немаленькую сумму, но мой ребенок не может толкаться в очереди, а потом сидеть у меня на руках весь полет. Нет, мы, как белые люди, ждали регистрации в креслах, нас отдельно отвели на борт!

– Думаешь, сможешь обеспечить Яне подобный комфорт на всю жизнь? – вздохнула я. – Не надо баловать девочку.

– У тебя нет детей, – возмутилась Тоня, – ты понятия не имеешь, о чем говоришь!

– Твоя правда, – согласилась я.

– Ладно, не сердись, – опомнилась Антонина, – я кредит на поездку взяла!

– А как выплачивать собираешься? – поинтересовалась я.

– Ерунда, – отмахнулась Тоня и заговорщицки зашептала: – Думаешь, Никита мне много денег на хозяйство дает? Ха! Он бы от злости лопнул, узнай, где я Яночке одежку беру! Муж полагает, что я по рынку бегаю, слава богу, он, идиот, ни фига в нарядах не понимает. Я давно ссудами пользуюсь. Это очень просто, надо лишь найти банк, в котором никаких документов, кроме паспорта, не спрашивают!

Я опешила.

– Понимаю, как ты получаешь деньги, но каким образом возвращаешь долги?

Антонина подмигнула:

– Ты наивняк. Хапаю в одном месте тридцать тысяч, потом в другом сорок, гашу первый кредит, имею десятку в плюсе!

– Ничего себе! – воскликнула я. – Ты же в минусе! Долг-то вырос.

– Ерунда! Топаю к третьим банкирам и прошу пятьдесят! – ухмыльнулась Тоня. – В Москве полно контор, дающих бабки.

– Прекрати это немедленно, рано или поздно ты попадешь в беду, – предостерегла я безответственную Антонину.

– Ну уж нет, – гневно отмела мое предложение соседка. – Яне необходимо хорошее питание, красивые вещи и материальный достаток формирует свободную и творческую личность!

Этажом выше кто-то громко заговорил по телефону, я вздрогнула, отогнала воспоминания и решила пойти домой. Интересно, узнал ли Никита после смерти жены о многочисленных кредитах? Наверное, да! Если клиент пропускает срок выплаты, банк немедленно принимает меры. Сначала должника пытаются вразумить при помощи телефонных бесед, ну а потом пускают в ход другое оружие. Все-таки россияне еще не привыкли к банковским услугам, некоторые люди искренне полагают: мне нужны деньги, поэтому возьму столько, чтобы на все хватило, а там посмотрим, может, отдавать и не придется. Очень глупая позиция.

Я сделала шаг к своей двери и только сейчас обратила внимание на грязную сумку, которую бросил бомж, видно, он здорово испугался Светкиного вопля. Внезапно я почувствовала тревогу, сходила в свою квартиру, надела резиновые перчатки и, преодолевая брезгливость, стала изучать содержимое котомки. Увы, ничего интересного среди вещей бездомного не было. Никаких документов или писем с адресом, лишь тряпки, осколки от разбитых бутылок и лекарства. Очевидно, бомж таскал багаж при себе, оставить поклажу он не мог, боялся «коллег», которые способны обворовать товарища. Сегодня нищему повезло, он нашел несколько пустых стекляшек из-под российского пива и запихнул в торбу. Мужчина явно надеялся сдать тару и получить за нее небольшую сумму. Но планы маргинала неожиданно изменились, он поспешил в наш дом, ограбил аптечку Никиты, стал запирать дверь в квартиру и, вероятно, поранил палец – на замочной скважине есть пятнышко крови. От боли бомж смачно выругался, мы со Светой услышали трехэтажный мат. Далее понятно. Я помню, что у вора, когда он вскакивал в лифт, ничего в руках не было. Следовательно, вся добыча в сумке. Интересно, зачем мужику лекарства? Лагутин не держал ничего сильнодействующего или наркотического, самый обычный набор здорового человека: пачка быстрорастворимого аспирина, аскорбинка, цитрамон, валидол и капли от запора. Ни от одного из вышеперечисленных препаратов кайф не поймаешь!

Я вновь уставилась на медикаменты. Ей-богу, странно! Может, бродяга простудился? Зашел в подъезд, стал шарахаться по этажам, подыскивая теплое местечко, увидел полоску с печатью, сообразил: квартира пуста – и решил порыться в аптечке? Представляю, как бы отреагировал Чеслав, озвучь я ему эту стройную версию! Боюсь, он бы вычеркнул госпожу Сергееву из членов бригады и заявил ей вдогонку:

– Большей глупости ни разу не слышал.

Я чихнула и вздрогнула. Минуточку! А где «Зоротин»? Отлично помню круглые пластиковые тубы, на крышках которых была надпись «30.03.2009 – 30.03.2010».

Я еще раз тщательно перетряхнула содержимое торбы. Дорогое лекарство исчезло без следа. Да, в руках у бомжа, когда он убегал, не было ничего, но в карман его куртки я ведь не заглядывала.

Коробков ответил на звонок мгновенно.

– Склад забытых мозгов, – отчеканил он, – вы какой потеряли, женский? Маленький, розового цвета?

– Перестань. – Я попыталась остановить Димона, но нашего хакера практически невозможно заставить быть серьезным.

– Понятно, – зачирикал он веселым воробьем, – в метро вами оставлены полушария блондинки, никаких извилин, одни прямые. Простите, найти такой объект за неделю не удастся, слишком много Барби теряют в магазинах…

– «Зоротин», – рявкнула я.

– Что? – прекратил ерничать компьютерщик.

– Узнай все про медикамент с этим названием! Немедленно, – приказала я.

– Ты же вроде болеешь? – удивился Коробков.

– Температура упала, но Чеслав велел мне еще три дня в офисе не показываться, – пояснила я.

– И правильно! Не фига заразу разносить, – начал занудничать Димон.

– Лучше пошарь в Интернете! – остановила его я.

– Уже нарыл, – отрапортовал Димон, – «Зоротин» – средство, производимое в США. Его прописывают детям, которые страдают редким генетическим заболеванием… Ох и ни фига себе!

Из трубки донеслось щелканье.

– Эй, ты умер? – удивилась я. – Почему замолчал?

– Цену увидел, – прорезался голос Димона, – тысяча двести баксов за упаковку, в которой всего сорок таблеток. Впрочем, если заказать партию из трех или больше штук, то платить придется чуть меньшие бабки. Ну-ка постой! Вот суки!

– Кто? – не поняла я.

– «Зоротин» в Москве не продается, он вообще запрещен в России.

– Почему?

– Понятия не имею, – сердито ответил Димон, – похоже, наши медики считают препарат вредным, и он нужен малому количеству детей, у которых есть генетический сбой. И у лекарства есть российский аналог, намного, кстати, дешевле!

– Погоди, – изумилась я, – зачем же платить тысячи, если можно обойтись небольшими рублями? И ты уверен, что это средство от серьезного недуга? Тоня говорила об аллергии!

Димон издал стон.

– Определенная часть людей считает, что все российское – бяка, а вот американское – супер. Некоторые родители не хотят никому сообщать о проблемах своего ребенка. «Кривая» генетика – это ужасно, а аллергия – самое заурядное заболевание.

– Но это же глупо!

– А кто тебе сказал, что ты живешь в стране мудрецов? – ржал Коробков.

Но я задала новый вопрос:

– Если «Зоротин» в Россию не ввозят, где его народ находит?

– В Интернете, через фирму «Ам», она вам хоть слюну черта добудет, только заплати. Знаешь, сколько пилюльки у америкосов стоят? Пятьдесят их рубчиков.

Я не поверила своим ушам.

– Может, пятьсот?

– Ха! Пять десяток! Остальное «Ам» накручивает, – отбрил Димон.

– Вот гады, – не сдержалась я, – наживаются на больных! Скажи, можешь влезть в их отдел, обслуживающий клиентов?

– Уже там топчусь! – успокоил меня хакер.

– Проверь заказ Лагутиной Антонины, отчество не знаю, зато могу сообщить адрес, – попросила я.

– Он почти как у тебя, – подхватил Димон, – улица и номер дома совпадают, лишь квартира другая.

– Верно! Тоня была моей соседкой, – согласилась я.

– Почему «была»? – удивился Коробков.

– Она покончила с собой.

– Давно?

– Где-то около полугода тому назад, – уточнила я.

– Маловероятно. В конце февраля А.Н. Лагутиной доставили заказ. Секундочку. Ты слушаешь?

– Да, – тихо ответила я, – очень внимательно.

– Лагутина являлась постоянной покупательницей, – забубнил Димон, – она регулярно заказывала оптовую партию «Зоротина» из трех упаковок. Доставка всегда производилась по одному и тому же адресу. Но в феврале случился косяк, курьер принес таблетки, а спустя день клиентка прислала имейл с вопросом: где «Зоротин»?

Ей ответили: «Вы его получили». Скоро прибыло еще одно письмо, в котором Тоня сообщила: она развелась с мужем, сменила место жительства, но, заказывая «Зоротин», машинально сказала диспетчеру: «Это Лагутина, мне как обычно». И фирма отправила лекарство бывшему супругу Тони. Тот ничего не сказал курьеру и взял «Зоротин». Короче, пришлите мне новую партию! Бесплатно!

– Оригинально, – не удержалась я от комментария.

– Диспетчер вежливо ответил: мы можем принять заказ, но только после того, как получим, наша кошечка, от вас денежки. Мы не виноваты, что ты, коза тупая, в своих адресах и мужьях запуталась.

– И чем дело завершилось?

– Наверное, Антонина сообразила, какую глупость сморозила, и больше «Ам» не беспокоила. Небось поехала к мужу и потребовала отдать «Зоротин». Вот почему я никогда не хотел жениться! Начинается хорошо, любовь-морковь, конфеты-букеты, затем развод, и в результате человек тебе лекарство для больного ребенка отдавать не хочет! Жесть! – на одном дыхании выдал Коробков.

– Можешь проверить кредитную историю госпожи Лагутиной? – спросила я.

– Только если назовешь определенный банк, – ответил Димон.

– Я не в курсе, куда она обращалась, знаю лишь, что Антонина набрала большое количество денег в разных местах, где спрашивают только паспорт.

– Ладно, я подумаю и тебе перезвоню, – пообещал хакер.

– Спасибо, – поблагодарила я и собралась отсоединиться.

– Эгей, – окликнул меня Коробков, – не хочешь узнать, где сейчас проживает Лагутина?

– У тебя есть ее адрес? Откуда? – поразилась я.

– Она его отправила фирме «Ам» и сообщила, что после развода поменяла фамилию и теперь просит исправить адрес доставки и данные получателя с А.Н. Лагутиной на А.Н. Ковалеву.

– Здорово, – обрадовалась я, – диктуй!

Чтобы добраться до старого дома в одном из тихих переулков в центре Москвы, мне понадобилось чуть больше часа, на улице стояла слишком теплая для апреля погода, и, несмотря на поздний час, в метро оказалось много пассажиров, которые, радуясь, что наконец-то отступили холода, легкомысленно надели почти летнюю одежду, кое-кто из женщин даже щеголял в босоножках.

Дверь подъезда украшала здоровенная ручка из латуни, а саму створку, похоже, высекли из камня, я с огромным трудом смогла приоткрыть ее и протиснулась в подъезд, в котором легко могло разом разместиться человек пятьдесят. Вот только домоуправление явно экономило на электричестве, под высоким потолком еле-еле тлела люстра, и здесь лет семьдесят не делали ремонта: мраморный пол истерся, ступеньки широкой лестницы были выщерблены, а со стен лохмотьями свисала облупившаяся краска.

Лифта внизу не было, я собралась уже пойти наверх, как услышала скрипучий голос:

– Милая, к кому торопишься?

Из-под лестницы выглядывала сморщенная старуха, по виду настоящая баба-яга.

– Спешишь куда? – спросила она.

– Иду к Ковалевой, – повысив голос, ответила я.

– Не кричи, – хмыкнула старуха, – я кажусь тебе древним фикусом? Лет мне немало, но слух господь не отнял, вот на зрение давно жалуюсь. Нету Ковалевых. Квартиру заперли и съехали.

– Куда? – расстроилась я.

– Мне не доложили, – серьезно ответила баба-яга. – Митя иногда появляется, а Аня как в воду канула, вероятно, на даче живет. Может, ей, наконец, забеременеть удалось? Уж не первый год замужем, а пустая ходила. Это ее господь за Тоню наказал! Отбила жениха у сестры! Поругались насмерть. И Митя хорош, польстился на квартиру. Эх, жизнь человеческая!

– Давно вы лифтером работаете? – спросила я.

– Счет годам уж потеряла, – махнула рукой старуха, – после войны сюда из деревни перебралась, в дворниках ходила, дали мне комнату. Аню с Тоней младенцами помню. Отец у них хороший был. Да и Аня добрая, но не хозяйственная. Вон, гляди, какие туфли выкинула! Выставила их к помойке! Совсем целые, кожаные! Только каблуки слегка стоптались, я и подобрала чапки, теперь ношу с удовольствием.

– Простите, как вас зовут? – перебила я бабусю.

– Анфиса Петровна, – с достоинством ответила лифтерша.

– А я Таня, можно мне тут присесть?

– Устраивайся, – милостиво разрешила консьержка.

На следующий день около полудня я сидела в кабинете Чеслава. Начальник выслушал меня и сказал:

– Я велел тебе болеть, а не носиться по улицам, и уж тем более не стоило совать нос в чужие дела.

– Случайно получилось, – попыталась я оправдаться.

– Ладно, – смилостивился Чеслав, – теперь еще раз кратко изложи суть!

Я, как послушная первоклассница, сложила руки на столе.

– Жила в Москве семья Ковалевых. Отец, Николай, был дважды женат. Первая его супруга умерла в родах, оставив девочку Антонину. Коля недолго горевал, очевидно, ему было трудно справляться с младенцем, поэтому он живо пошел в загс с некоей Маргаритой, которая тоже произвела на свет девочку – Аню.

Рита пыталась быть хорошей матерью для обеих малышек, но было ясно: Анечку она любит больше. Кстати, в отличие от русских народных сказок, падчерица не была красавицей. Тоня выросла неуклюжей, с какими-то серыми волосами, Анечка же обладала стройной фигуркой и светлыми локонами; лицом сестры пошли в отца: глаза голубые, носы курносые, бровей почти нет, зато губы пухлые и яркие. Основным капиталом Николая была большая квартира, после его смерти жилплощадь переоформила на себя Рита. Спустя два года мачеха сказала:

– Хоромы у нас большие, да бестолковые, разменять их на три отдельные квартиры трудно.

– А зачем затевать обмен? – изумились девочки.

– Скоро замуж выйдете, и получится тут коммуналка, – вздохнула Рита, – короче, у меня есть идея! Пропишу Тоню в барак, он тут неподалеку находится. Здание скоро пойдет под снос, ей дадут хорошую однушку.

– Не хочу даже день жить в трущобе, – возмутилась Тоня.

– Выезжать отсюда тебе не придется, – успокоила падчерицу мачеха, – только бумаги оформим.

Каким образом Маргарита сумела провернуть аферу, не знал никто, но Тоню прописали в аварийном жилье.

Хибару никак не сносили. Когда умерла Рита, девушки остались вдвоем. Они мирно сосуществовали вместе, пока не выяснили, что живут с одним и тем же мужчиной – Митей. Парень ухитрился спать с сестрами по очереди и каждой предложил руку и сердце. Скандал получился громкий, вместо того, чтобы выгнать вон наглого донжуана, родственницы стали его делить. В конце концов Митя выбрал Аню. Злые языки поговаривали, что жениха привлекла просторная квартира, в которой была прописана младшая Ковалева. Сыграли свадьбу, и молодая семья зажила счастливо. Куда подевалась Тоня, никто не знал, но Коробков легко выяснил ее судьбу.

Антонина переехала по месту прописки в барак, через год его наконец-то снесли, девушке дали квартиру, спустя еще некоторое время Тоня вышла замуж и родила дочь.

– Пока ничего особенного, – заметил Чеслав, – как в свое время сказал классик, квартирный вопрос москвичей здорово испортил.

Я подперла щеку рукой.

– Справедливое замечание. Но слушай дальше! У Ани не получалось забеременеть, а Тоня родила Яну, правда, малышка была не совсем здорова, она страдала довольно редким заболеванием, которое Тоня называла аллергией. Но на самом деле это был генетический сбой, который передается по наследству.

Вся жизнь Антонины теперь была подчинена Яне. Из-за дочери мать не хотела делать карьеру, она боялась доверить ребенка няньке. Чтобы Яночка ощущала себя принцессой, Тоня набрала кредитов, и лекарство для своей кровиночки мать приобретала самое дорогое. При этом надо учесть, что Никита тоже очень хорошо относился к малышке, но безумного поведения супруги не одобрял. Впрочем, муж не догадывался о количестве денег, которые жена тратила на ребенка, Тоня искусно обманывала супруга. Коробкову удалось выяснить, что врала она не только о тратах.

Я перевела дух, Чеслав склонил голову к плечу.

– Продолжай.

– У Мити, мужа Ани, в свое время была сестра, она умерла в юном возрасте от той же болезни, которой страдает Яна.

– Хочешь сказать, что отец Яны не Никита? – удивился начальник.

– Биологически нет, – кивнула я. – Яна унаследовала «кривую» генетику Ковалевых, как и ее тетка.

– Я плохо понимаю, о чем ты, – нахмурился Чеслав.

Я ощутила себя великим детективом.

– Ну смотри! Никита зарабатывает средне, в семье есть достаток, но Лагутины не шикуют. Зато Митя ухитрился основать собственное дело и стал богат, у него есть все, кроме ребенка, Аня так и не смогла родить. Тоня по-прежнему любит Митю, но он достался Анечке. Ох, не зря Антонина не сразу выскочила замуж! После ссоры с сестрой она жила пару лет одна. Думаю, Митя и Тоня продолжали встречаться, потом Тонечка забеременела и быстренько стала госпожой Лагутиной.

– Стоп! – Чеслав поднял вверх руку. – Если Митя мечтал о наследнике, почему он не развелся с Аней и не женился на своей любовнице?

Я усмехнулась:

– Когда Тоня поняла, что ей предстоит стать матерью, Митя был скромным сотрудником загнивающей конторы, а Никита подавал надежды, строил бизнес. Девушка произвела элементарные расчеты и приняла обручальное кольцо от более денежного мужика! Кто же думал, что Митя за два года стремительно разбогатеет.

– Хороша любовь, – протянул начальник.

Я развела руками:

– Каждому свое. Тоня понимала, кто отец Яны, думаю, болезнь девочки не оставила никаких сомнений в этом. Представляешь, как ей было обидно? Никита не оправдал ее надежд, зато Митя разбогател! Тоня в долгах, а вот Аня получила все, вечно ей везет! Думаю, Антонина встретилась с любовником и рассказала ему о дочери. Они задумали инсценировать похищение Яны и самоубийство несчастной матери. Думаю, Тоня часто водила дочь в парк и знала, что возница подслеповат. Митя купил себе такую же куртку, как у Никиты, и затаился в том месте, где повозка сворачивает и пропадает с глаз родителей. Когда пони зарулил за деревья, Митя схватил Яну и убежал. Где он спрятал девочку, я не знаю, как не знаю и то, каким образом он заманил на строительство небоскреба Аню. Может, наврал жене, что хочет купить там квартиру?

– И он не побоялся, что девочка станет сопротивляться? – усомнился Чеслав.

– Яна отбивалась, – пояснила я, – но возничий решил, что девочка просто не желает прерывать катание. Повторяю: он плохо видит, а Митя оделся, как Никита.

Дальше просто, Митя толкает Анну вниз, кладет в ее сумочку прощальное письмо, написанное Тоней, спускается, уродует лицо супруги и кладет рядом с трупом ридикюль. Это было его ошибкой. У меня сразу возник вопрос: неужели женщина, решившаяся на самоубийство, возьмет с собой сумку, да еще с полным набором косметики, мобильным телефоном и прочей ерундой?

Но милиция, услышав об обстоятельствах дела, сразу сочла происшедшее суицидом. Тоня и Аня похожи, у них, правда, разный цвет волос, но старшая сестра за месяц до своей «смерти» превратилась в блондинку. Никита находился в таком состоянии, что опознал изуродованное тело, почти не глядя на останки, он отлично знал почерк жены и подтвердил, что предсмертное послание написала она. Все. Антонину похоронили, Яна пропала, так же как исчезли десятки детей в этой стране. Митя и его «жена» съехали с городской квартиры.

– Почему бы ему просто не развестись? – вздохнул Чеслав. – Зачем убивать Аню?

– Жадность, – ответила я, – при расторжении брака делится совместно нажитое имущество, а Митя разбогател, будучи официальным мужем Анны, ему пришлось бы отдать ей пятьдесят процентов всего. Думаю, младшая сестра, узнав о том, что старшая будет женой Мити, приложила бы все усилия, чтобы сделать жизнь этой парочки ужасной. Уничтожить Аню показалось Мите выходом из ситуации. И ведь ему с Тоней удалось осуществить задуманное, вот только последняя сделала пару ошибок.

– Каких? – живо поинтересовался Чеслав.

Я сказала:

– Никита, которого в предсмертном письме жена обвинила и в своем самоубийстве, и в похищении Яны, очень переживал и в конце концов покончил с собой. Именно поэтому я и очутилась в их квартире и увидела лекарство в аптечке. Заказывая для дочери очередную партию «Зоротина», Тоня машинально сказала диспетчеру фирмы «Ам»: «Все как обычно!»

Заказ доставили к Никите. Тот взял пилюли и поставил в аптечку. Почему он так поступил? Отчего не задал вопросов курьеру? Ну, во-первых, таблетками всегда занималась Тоня, Никита не знал координат фирмы, а во-вторых, ему было так плохо морально, что сил ни на какие выяснения не осталось. Меня удивила дата производства «Зоротина». Потом в квартиру влез бомж, который украл таблетки из аптечки, весьма странное преступление. И откуда вор взял ключи? Дверь в квартиру была аккуратно открыта, а не взломана. А вот если предположить, что Тоня наняла грабителя, тогда становится понятно, где бродяга нашел ключики. Но самое главное туфли!

– Что? – не понял Чеслав.

– В квартире Тони под вешалкой стояли женские ботиночки, каблуки которых имели характерную особенность: они были стоптаны с внутренней стороны. А лифтерша, рассказывая об отъезде Ани, упомянула о выброшенных ею туфлях. Старухе обувь показалась хорошей, она забрала ее себе и похвасталась передо мной своей удачей. Каблуки у лодочек оказались некрасиво стоптаны с внутренней стороны, как ботиночки Тони. А ведь походка каждого человека индивидуальна. Понимаешь?

– Туфли и таблетки, – кивнул Чеслав, – ты умеешь обращать внимание на мелочи. Хорошо, позвоню кое-кому, чтобы занялись этим делом. А ты приступай к работе, хватит филонить, твоя простуда прошла.

Я вышла из кабинета начальника. Можете мне не верить, но возмездие всегда ждет человека, который совершил преступление. Вопрос лишь во времени: через месяц, год, десять лет кто-нибудь непременно наткнется на стоптанные туфли, и тайна выйдет наружу.

Марина Крамер

Двадцать минут счастья

«Я не различаю красного. Зеленый, коричневый, желтый – любой другой цвет я вижу, а вот красный – нет. Это не аномалия, не особенность моего зрения. Доктор говорит, что это психологическая защита, позволившая мне в свое время не сойти с ума.

Когда пять лет назад красные пятна расплылись по белому платью – вот именно в тот самый миг я вдруг перестала различать этот цвет. Вокруг все истошно орали, суетились, бегали, а я спокойно сидела прямо на крыльце Дворца бракосочетаний и держала на коленях голову моего мужа. Моего Игоря…

Я не послушалась тех, кто говорил, что нельзя выходить замуж в мае, – какие предрассудки, думала я, когда мы так счастливы, так любим друг друга и собираемся прожить вместе всю жизнь! Разве имеет значение, когда именно поставить штамп в паспорт? Тем более что май – мой любимый месяц, я всегда с нетерпением ждала его наступления, любила гулять по городу и замечать, как день ото дня он сменяет свой унылый зимний облик на свежее и радостное весеннее великолепие. Да и выдался май в этом году теплым, ясным и праздничным, как будто специально для нас, влюбленных и немного ненормальных от счастья… Вместе с красным цветом я перестала любить и месяц май.

Я не могла понять: ну что они все паникуют и верещат, когда и так все очевидно – Игорь мертв. И вот эти пятна, цвета которых я не вижу почему-то, не что иное, как его кровь. Кровь из совсем небольшого отверстия в белом пиджаке, прямо под бутоньеркой из мелких розовых розочек…

Вот так – утром я проснулась счастливой невестой, а в час дня уже стала вдовой, так и не успев толком побыть женой. Хотя нет – я была женой целых двадцать минут, пока мы обменивались кольцами, танцевали вальс, принимали поздравления и фотографировались… Двадцать минут – и кольцо с правой руки можно переодевать на левую. Мне двадцать шесть лет – и я вдова. Все. А вокруг по-прежнему бессовестно благоухает свежей зеленью и ярким солнцем проклятый май…

Потом было много еще всякого – и допросы у следователя, и оглашение завещания, по которому мне досталась квартира в центре, загородный дом, две машины… Мне ничего не было нужно, ничего – только бы Игорь был жив.

Проклятый май – ненавижу тебя…»

– Я не могу понять… – Кирилл Валько обхватил руками голову и издал подобие звериного рыка. – Что происходит вообще? Мы работаем – а прибыли настолько мизерны, что я чувствую себя лохом!

Главный бухгалтер фирмы по производству пластиковых окон Наталья Мезенцева равнодушно взирала на метания шефа. В большей степени ее интересовало, останется ли на безупречном брючном костюме темно-синего цвета пятно от энергетического напитка, выплеснувшегося из стакана в тот момент, когда Валько шарахнул по столу кулаками. Худощавая, спортивного вида блондинка с длинными прямыми волосами и прозрачными серыми глазами, Наталья была безупречна во всем, что касалось работы. Кирилл все еще надеялся затащить ее в постель, а потому готов был смотреть сквозь пальцы на некоторые мелочи и просчеты в работе. Но Мезенцева не давала даже повода усомниться в своем профессионализме.

Однако в фирме определенно что-то происходило. Количество заказов ощутимо уменьшилось, а расход материалов, как и объем их закупок у поставщика в Германии, неуклонно возрастал. По документам выходило, что все в порядке – но где деньги-то? Где чистая прибыль?

– Наташа, может, ты скрываешь что-то? – жалобно протянул Кирилл, но бухгалтер смерила его ледяным взглядом:

– Кирилл Сергеевич, я не давала повода для фамильярности. Как не давала и повода усомниться в моей честности.

Кирилл немного присмирел. Эта девица появилась в его фирме два года тому назад и как-то исподволь вдруг возымела над ним такую власть, что Кирилл порой сам себя не узнавал. Наталья не переходила грань, не одобряла шуток в свой адрес, не позволяла никому сойтись с ней поближе, никогда не обедала в офисе с другими сотрудниками, ни разу за два года не приняла участия ни в одной совместной попойке. На ухаживания неженатого шефа не реагировала, чем приводила его почти в бешенство. Кирилл Валько считался завидным женихом, был избалован женским вниманием, и такое пренебрежение и какое-то нарочитое равнодушие задевало его самолюбие. В душе он дал себе слово непременно добиться благосклонности Натальи.

Он ухаживал широко, с размахом, однако все его попытки оканчивались ничем. Наталья равнодушно совала букеты орхидей в банку из-под сока, приглашения в рестораны, клубы и заграничные туры отвергала сразу и решительно, а кольцо из белого золота, преподнесенное ей Кириллом в День святого Валентина, немедленно вернула, посоветовав вложить деньги во что-то более перспективное.

Валько злился все сильнее. Его бесило это равнодушие, за которым – он чувствовал – на самом деле стояло желание не иметь с ним ничего общего. Как известно, препятствия только усиливают азарт, и Кирилл не собирался капитулировать. Но и Мезенцева не шла на уступки, не меняла линии поведения, была всегда ровной, холодно-улыбчивой и отстраненной. Даже секретарша Валько, Настенька, уже была на стороне шефа и однажды решилась поговорить с неприступной бухгалтершей.

Улучив момент, когда Наталья осталась в своем кабинете одна, Настенька юркой мышкой забежала в бухгалтерию и закрыла дверь изнутри на ключ. Мезенцева удивленно сдвинула на лоб модные очки и чуть приподняла левую бровь.

– Что за шпионские страсти? За тобой кто-то гонится?

– Нет. Наталья Андреевна, давайте по-честному – вам на самом деле совершенно все равно? – спросила девушка, аккуратно устраиваясь на краю стола Мезенцевой, так как все стулья были завалены папками, отчетами и просто кипами каких-то бумаг.

Наталья сняла очки и прикусила дужку зубами, глядя на секретаршу с неким подобием интереса:

– Слушай, Настасья… А тебе не приходило в голову, что такая молоденькая девушка, как ты, имеющая к тому же неплохое образование, может заниматься чем-то еще, кроме как подношением кофе и беготней по поручениям Кирилла?

Настенька даже опешила:

– А что такого в моей работе?

– В работе? – удивленно протянула Мезенцева, по-прежнему не выпуская дужку очков изо рта. – Ты всерьез считаешь это работой?

– Речь не обо мне. Я пришла поговорить о вашем отношении к Кириллу Сергеевичу.

– О, так ты еще и интимные поручения своего патрона исполняешь! – ехидно протянула бухгалтер, и Настенька вспыхнула:

– Он ничего об этом не знает! – Она вздернула подбородок. – Я пришла к вам сама, потому что не могу видеть, как он страдает.

– Как пафосно! Так пусть уймется – и все проблемы решены, – усмехнулась Наталья, возвращая очки на место и теряя интерес к разговору.

Она демонстративно повернула к себе монитор компьютера и погрузилась в изучение каких-то документов, потом взглянула на сидевшую на краешке стола Настеньку почти с неприязнью:

– Послушай, дорогая! Мой стол – это не стол твоего обожаемого Кирилла, поэтому, будь так добра, очисти его, ладно? Меня твои прелести совершенно не интересуют, я работаю, видишь ли.

– Наталья Андреевна, а ведь вы совсем не такая, какой хотите казаться! – выпалила вдруг секретарша, слезая со стола и делая пару шагов к подоконнику.

– Н-да? Очень интересно, – пробормотала Мезенцева, не отрываясь от чтения документа.

– Да, интересно! Я, например, знаю, что у вас дома кошка есть, вы даже на мониторе заставкой ее фотографию держите.

– И что?

– Человек, которого дома ждет любимец, не может быть жестоким.

– Наивная ты еще и молодая, Настасья. И весна на тебя действует разлагающе. А люди намного хуже, чем ты о них думаешь.

Мезенцева подперла кулаком щеку и задумчиво уставилась холодными глазами в лицо девушки. Настя немного растерялась, но сдаваться не хотела:

– Вам почему-то выгодно держать Кирилла в постоянном напряжении.

– Слушай, деточка, а тебе не кажется, что ты перечитала дамских детективов? – насмешливо поинтересовалась Наталья, и Настя чуть покраснела – она и в самом деле очень любила читать детективные истории, и в ее сумочке непременно лежала книжка удобного формата. – Что мне может быть нужно от Валько? Если неземной страсти и замужества – так он как раз это мне и предлагает, в той или иной форме, раз или два в неделю. Но, как видишь, мы по-прежнему не женаты.

С этим Настя была полностью согласна. В самом деле, если иметь в виду возможные матримониальные притязания, то ситуация складывалась как раз в их пользу, и Наталье даже не нужно было прилагать каких-то дополнительных усилий, дабы заинтересовать Кирилла своей персоной. Деньги? Мезенцева в них явно не нуждалась – одевалась дорого, хоть и неброско совсем, машину имела хорошую и квартиру в престижном районе. Материальные мотивы, таким образом, отпадали. И все же у Насти осталось стойкое ощущение недосказанности, какой-то недоговоренности. Она вышла из кабинета Натальи скорее с кучей новых вопросов, чем с ответами на те, что мучили ее раньше.

Настя Воробьева не была блондинкой в том смысле, какой обычно вкладывают в это слово. Природный цвет волос никак не подтверждал существующую теорию о врожденной глупости его владелиц. Настенька окончила школу с золотой медалью и педагогический университет с красным дипломом, однако работа в школе ее не прельщала. Но и поисками богатого супруга девушка тоже не озадачивалась. У нее была тайная мечта – написать хороший «крутой» детектив. С фантазией все было в порядке, но хотелось, чтобы была какая-то реальная тайна, что-то такое… жизненное…

Настина мама очень переживала, узнав, что дочь устроилась секретарем. В их семье подобная профессия для девушки считалась неподходящей, более того – почти аморальной. Но Настя всегда отличалась упрямством и настояла-таки на своем.

Отношения с шефом установились прохладно-деловые. Валько ценил умение Насти быть незаменимой, незаметной, аккуратной и выполнять поручения в срок. Кроме того, Настя обладала хорошей памятью и могла точно сказать, в какой день заходил тот или иной посетитель, на какой полке стоит папка с договорами или на какое время у Кирилла назначен визит, например, к стоматологу. Знала она и привычки и вкусы Валько, а также тонко улавливала его настроение и могла предостеречь сотрудников фирмы от нежелательных визитов «под горячую руку» шефа.

Веселую, приветливую секретаршу любили все. Все – кроме Натальи Мезенцевой. Она не выказывала к девушке открытой неприязни, однако и дружелюбия не проявляла, что, впрочем, никого из сотрудников не удивляло. В фирме никто не мог сказать, что кому-то лично Наталья выразила симпатию или просто сказала доброе слово. Нет, Мезенцева не была ни склочной, ни хабалистой, наоборот – всегда ровной, в меру улыбчивой, спокойной, но за всем этим проскальзывало нечто неестественное.

– Снежная королева, – сострил однажды по этому поводу начальник отдела рекламы Костя Нагайцев. – Такая вся безупречная, такая непогрешимая – и такая холодная! Мне в бухгалтерию всегда в шубе хочется войти.

Нагайцев был признанным балагуром и остряком, заводилой и душой всех корпоративных вечеринок. Невысокого роста, худенький, светловолосый, он всегда был в центре внимания и пользовался успехом у девушек, хотя внешность его была очень далека от общепринятых стандартов «мачо». Костик успешно компенсировал этот недостаток общей начитанностью, остроумием и жизнерадостностью. Вокруг него во время перерывов всегда собиралась толпа и с неприкрытым удовольствием внимала его шуткам. Разговор происходил в курилке во время обеда, все расслабленно отдыхали после трапезы и сплетничали. Подобные вещи происходили ежедневно, ничего удивительного в них не было, но вот сегодня – нужно же было так случиться, чтобы именно в этот самый момент мимо открытой двери проходила Мезенцева! Естественно, последняя фраза достигла ее ушей. Наталья задержалась лишь на мгновение, смерила обалдевшего и покрывшегося румянцем Костика холодным взглядом и ушла, так и не произнеся ни слова. Но у Нагайцева моментально испортилось настроение. Мезенцеву почему-то считали мстительной и опасной, хотя никаких поводов так думать о себе Наталья не давала. Но разговоры о том, что шеф буквально помешан на этой «ледышке», позволяли сотрудникам в чем-то ее подозревать.

В своем кабинете Наталья привычным жестом включила компьютер, на заставке которого стояла фотография рыжего пушистого котенка, почти машинально щелкнула по папке «Мои документы» и вдруг задумалась, устремив невидящий взгляд серых глаз куда-то поверх монитора. В этот момент она вдруг стала совершенно другой – мягкой, романтичной и… абсолютно беззащитной.

«Снежная королева, надо же…»

В дверь постучали, и Мезенцева вернулась из своих раздумий, став снова собой – холодной и безупречной.

– Войдите.

– Извините, Наталья Андреевна, можно? – В дверях показалась голова Костика Нагайцева, и Наталья чуть заметно поморщилась – она поняла причину визита.

– Что вы хотели, Константин Михайлович? – равнодушным ровным тоном произнесла она.

Нагайцев осторожно присел на краешек стула и забормотал какие-то извинения, но Наталья его прервала:

– Константин Михайлович, если вы пришли по делу, так излагайте, если же нет – то не отвлекайте меня, я проверяю счет-фактуру. Что касается ваших слов, то мне абсолютно безразлично, кем вы считаете меня и в каком виде хотите заходить в мой кабинет. Если вам зябко – можете носить тулуп, я не в претензии. А сейчас, если у вас больше ничего ко мне нет, потрудитесь освободить кабинет.

Высказавшись, Мезенцева демонстративно нацепила очки и защелкала клавишами. Костик посидел еще пару минут и вышел, неслышно закрыв дверь.

Настя уходила из офиса последней – так было заведено. Она обходила все кабинеты, проверяла, везде ли выключены техника и свет, замыкала двери и сдавала офис на пульт охраны. Проверив все, девушка прошла за свою конторку, собираясь позвонить в охранную фирму, и рядом со стоявшим на столе цветочным горшком вдруг увидела связку ключей. Обычную связку ключей на брелоке в виде мягкой белой собачки.

– Надо же, Наталья Андреевна расслабилась и забыла ключи от квартиры, – пробормотала девушка, вспомнив, как перед уходом Мезенцева задержалась возле ее стола и что-то искала в сумке, раздраженно бормоча себе под нос.

И вдруг Настю осенило… В ящике стола лежала коробка цветного пластилина – девушка купила его для племянницы, но так до сих пор и не удосужилась заехать к брату в гости. Дрожащими руками Настя поочередно приложила все ключи из связки к цветным брусочкам. Убрав пластилин, секретарша взялась за телефонную трубку.

В пустом коридоре раздались быстрые шаги. Настя выглянула из приемной, хотя не сомневалась, что увидит именно Мезенцеву, вернувшуюся за ключами. Бухгалтер стремительно приближалась, и Настя, постаравшись сделать как можно более равнодушное лицо, вставила ключ в дверь кабинета Валько.

– Ты еще здесь? – раздалось за спиной, и Настю окутал аромат духов Натальи. Та решительно двинулась к конторке, словно знала, где именно забыла свои ключи.

– Да, задержалась. Хотела проверить еще раз список посетителей на завтра, – соврала Настя, не глядя в лицо Мезенцевой. – А вы почему вернулись?

– Ключи забыла на столе, – спокойно пояснила Наталья, демонстрируя связку, висевшую на ее пальце.

– А-а… – протянула Настя, стараясь выглядеть незаинтересованной. – Бывает…

– Да, бывает. До свидания, Настя.

– До свидания…

Когда шаги Натальи стихли, Настя с облегчением вздохнула и, замкнув приемную, пошла вниз.

Всю дорогу домой она обдумывала – что теперь делать со слепками ключей и зачем вообще они ей понадобились?

«Не собираюсь же я взламывать квартиру Мезенцевой, да и для чего мне это? Хотя… Странная она какая-то… Вечно одна, никого к себе не зовет и сама никуда не ходит…» – размышляла Настя, трясясь в пустом троллейбусе. Поведение Натальи с первого дня ее появления в фирме вызвало у девушки множество вопросов, а еще больше ее интересовало – почему Мезенцева никак не реагирует на ухаживания Валько? В этом было что-то неправильное – Кирилл привлекателен внешне, интересен, остроумен, обеспечен и, главное, холост, так что видимых причин для отказа такому мужчине Настя не находила. Разумеется, он мог не привлекать Мезенцеву просто как мужчина, но тогда какого же черта ей нужно? Решение во что бы то ни стало раскрыть тайну придало Насте смелости. В конце концов, она ведь мечтала написать детектив, а тут сама судьба подсунула ей такой шанс! Не использовать его просто невозможно…

Утром в субботу Настя, наскоро позавтракав, оделась и вышла из дома. «Ну, ты смотри-ка – такой день чудесный, а я какой-то ерундой занимаюсь!» – подумала она, невольно жмурясь от яркого майского солнца. Весна уже вовсю заявила о своих правах на город, деревья укутались клейкой зеленой дымкой, на газонах раскинулись мягкие коврики свежей травы. Соскучившийся по солнцу город выглядел нарядным и праздничным, да и люди, словно очнувшиеся от зимней летаргии, казались более улыбчивыми и приветливыми. Настя вздохнула, пожалев, что вышла из дома в плаще, но возвращаться не стала.

Заказать ключи можно было на любом городском рынке, однако она решила сделать это как можно дальше от дома. Настя надеялась также, что за определенную сумму мастер не задаст лишних вопросов о том, откуда у нее слепки ключей и зачем они ей понадобились.

Так и вышло. Она приехала в отдаленный район, еле нашла гараж с номером, обозначенным на облупившейся фанерке перед въездом в гаражный массив, и его владельца, молодого парня лет двадцати трех. Внешний вид мастера показался Насте более чем странным – какая-то грязная кожаная куртка, разодранные на коленях джинсы, пирсинг в губе, носу и по всей дуге правого уха. В довершение всего парень говорил противным фальцетом, что тоже не способствовало дружескому общению. Настя протянула ему три брусочка пластилина с отпечатками ключей. Мастер взял их и подозрительно покосился на приличную с виду девушку:

– Чё, хату вскрывать наладилась?

– Почему это вскрывать?

– Слышь чё, лялька, ты, это… если чё противоправное, так я – пас. Как говорил папаша Бендер – я чту Уголовный кодекс.

«Надо же – выглядит как гот, а разговаривает, как заправский уголовник», – удивленно отметила про себя девушка, стараясь запомнить манеру поведения и колоритную внешность собеседника – вдруг пригодится для будущей книги.

– Так чё молчишь-то? Раздумала, что ли? – подстегнул ее парень.

– Хорошо… сколько? – сдалась Настя, открывая сумочку.

– Сто, – ухмыльнулся мастер.

– Рублей? – уточнила девушка – и вызвала приступ хохота у собеседника:

– Ты чё, совсем тупая? Каких еще рублей? Сто баксов давай, я ж тоже вместе с тобой соучастником становлюсь, а риск должен быть оправдан. Или оплачен.

«Однако… – ахнула про себя Настя. – Дороговатый выходит детективчик».

Но, взвесив все «за» и «против», она все-таки вынула из кошелька сто долларов, которые мгновенно перекочевали в карман грязно-розовой кожанки.

– Ты иди, короче, домой, а завтра с утра подгребай снова, – велел мастер и направился было в гараж, но Настя поймала его за рукав:

– Нет, погоди! А гарантии? Я завтра приеду, а тебя и след простыл!

– Да ты чё, в натуре? – оскорбился парень. – У меня серьезная фирма, зачем мне такое палево? Все будет в срок, даже не сомневайся! Витька Шнырь свое дело знает!

– Не убедил, – вздохнула Настя, понимая, что выбора все равно нет.

Всю ночь она мучилась сомнениями и тревогой и все гадала, как ей удастся пробраться в квартиру Мезенцевой и что именно она будет там искать. «А, ладно! Главное – попасть туда, а там уж будет видно», – решила девушка и постаралась уснуть.

Подходящий случай осмотреть квартиру Мезенцевой представился буквально через пару недель. Наталья и Валько уехали в банк оформлять очередной кредит, и Настя смогла беспрепятственно уйти с рабочего места. Адрес Мезенцевой она уже давно нашла в компьютере Кирилла и аккуратно переписала его в свою записную книжку.

Квартира находилась совсем недалеко от офиса, буквально через три остановки. Большой дом-новостройка, третий этаж… Трясущимися руками Настя отомкнула дверь и вошла в квартиру. Тревожной сигнализации не обнаружилось, так как двор имел ограждение и попасть внутрь можно было только с помощью ключа. Однако Настя все равно почувствовала себя лучше, не заметив в коридоре датчиков.

В квартире как-то странно пахло. Девушка сначала решила, что это из-за пушистого рыжего кота, лениво лежавшего в плетеной корзинке в просторной гостиной, но, приглядевшись, поняла, что запах – из-за огромных плоских ваз, наполненных какими-то травами. Они и источают этот головокружительный аромат. В простенке между двух окон она увидела портрет мужчины в строгом костюме. Его лицо показалось ей смутно знакомым, но Настя никак не могла сразу вспомнить, где именно она видела этого брюнета с чуть горбатым носом и идеальной короткой стрижкой.

Она прошла в спальню и огляделась. Белая мебель с ротанговой отделкой, белый пушистый коврик у широкой кровати, застеленной кремовым покрывалом с вышивкой. На спинке – небрежно брошенный шелковый халат цвета слоновой кости, от него пахнет духами Натальи. Ничего особенного, только на тумбочке – серебристая рамка. Взяв ее в руки, Настя с удивлением обнаружила, что на фотографии тот же мужчина в обнимку с хорошенькой, чуть полноватой девушкой с каштановыми волосами, небрежно прихваченными заколкой и переброшенными через плечо на грудь. Ничего общего с Мезенцевой.

– Странно, зачем ей чужие фотографии в спальне? – пробормотала Настя, возвращая рамку на прежнее место. – Может, родственник? Но где я-то его видела…

Она присела и осторожно потянула на себя ящик прикроватной тумбочки.

Там, на самом дне, под стопками каких-то бумаг и документов, девушка обнаружила черную кожаную папку. Вынув ее, Настя села прямо на пол и принялась изучать содержимое. Потом перевела взгляд на фотографию, снова вернулась к чтению бумаг. Это были счета из крупного косметологического центра в Москве, договора о продаже квартиры и загородного дома… Во всех документах Настю смутило только одно – имя.

И все сразу встало на свои места. И даже внешность мужчины на фотографии перестала казаться ей знакомой только смутно…

В среду из банка пришло письмо. Наталья Мезенцева успела аккуратно выхватить его из большой пачки почты и унести к себе в кабинет. Содержимое белого конверта с печатями она примерно знала – это было требование о погашении задолженности по кредиту и предупреждение о безакцентном списании средств со счетов фирмы. Иными словами, на них не осталось ни копейки. Улыбнувшись своим мыслям, Мезенцева включила шредер и сунула конверт в зубастый рот аппарата, с удовлетворением глядя, как важный документ превращается в горку бумажной лапши. Затем поправила прическу, чуть тронула коралловой помадой губы и твердой, уверенной походкой направилась в кабинет шефа.

Настя вскинула глаза из-за своей конторки, но Мезенцева даже не удостоила секретаршу взглядом, толкнула дверь и вошла.

– Кирилл Сергеевич, можно к вам по личному вопросу? – кокетливо проговорила она, и у Валько сердце ухнуло вниз.

– Да-да, конечно… – засуетился он, выскакивая из-за стола и отодвигая для Натальи стул.

Она села и, продолжая улыбаться, предложила:

– Кирилл Сергеевич, а вы не хотите пригласить меня в гости?

– В го-гости? – заикаясь от неожиданности, повторил Валько.

– Нет, я не настаиваю… если я вклинилась в ваше продуманное расписание, то прошу меня простить.

– Нет-нет, у меня нет никаких планов, что вы, Наташенька! – замахал руками Кирилл, не на шутку испугавшись, что Мезенцева через секунду встанет и уйдет.

– Тогда… я заеду к вам после работы, можно? Я хотела бы кое-что обсудить…

Она поднялась и вышла из кабинета, а в душе у Валько заиграли победные фанфары – неприступная крепость выкинула нечто вроде белого флага! Он закружился по кабинету, напевая арию тореадора и притопывая ногами в такт, а потом нажал кнопку селектора:

– Настюша, на сегодня меня ни для кого больше нет, и вообще, я уезжаю!

Выхватив из стенного шкафа пиджак, Кирилл наскоро натянул его и почти бегом направился к выходу из офиса. О том, что Мезенцева не спросила его адреса, он как-то не подумал…

Убедившись, что Кирилл сел в машину и уехал, Настя заперла его кабинет и приемную и кинулась вниз по лестнице, на ходу стараясь попасть в рукав плаща. Но тут, как назло, навстречу ей попался один из менеджеров по рекламе. Ему срочно потребовались подписанные шефом бумаги, которые секретарша впопыхах забыла занести в отдел. Пришлось вернуться и искать их, потом позвонил заместитель Валько с просьбой дать ему список последних заказов… и так почти два часа. Настя периодически звонила на мобильный Кирилла, но механический голос всякий раз выдавал фразу о том, что абонент отключил телефон. О том, что именно могло произойти в квартире шефа за это время, Настя не хотела даже думать.

Кирилл боялся верить своему счастью. Он все смотрел на сидевшую напротив Наталью и готов был заорать на всю квартиру. Мезенцева же спокойно откинулась на спинку кресла, скрестила ноги в щиколотках и протянула руку к бокалу с французским вином.

– Ты предпочитаешь белое, Наташа? – спросил хозяин, кивнув на бутылку, принесенную гостьей с собой. – Могла бы сказать, я бы сам…

– Я не вижу, какого оно цвета. Да это и все равно. Ну что, Кирюша, давай выпьем с тобой, – проговорила она каким-то чужим голосом, и Валько невольно вздрогнул.

– Давай. А за что? – Он коснулся своим бокалом ее и сделал два больших глотка.

– А за Игоря Ивина.

У Кирилла перехватило дыхание. Игорь Ивин был его компаньоном, они вместе открывали фирму, но потом случилось несчастье, и Игорек погиб прямо в день собственной свадьбы. Но откуда Наталья узнала об этом? Она появилась в фирме через три года после смерти Ивина, не могла его знать…

– Что ты так уставился на меня? – спокойно поинтересовалась Мезенцева, покручивая в пальцах бокал. – Нежели за все два года, что ты трешься возле меня, ты так и не понял, кто я? Тогда ты еще более глуп, чем я думала, Валько.

– Кто… кто ты такая? – прохрипел Кирилл, разрывая ворот рубашки, чтобы набрать полную грудь воздуха.

– Так ты серьезно не узнал меня? – хрипловато хохотнула Мезенцева, аккуратно поставив бокал с так и не тронутым вином на столик. – Эх ты! А еще клялся мне в любви! Я – Валерия Половцева, так и не успевшая толком стать Ивиной. Лера, Лерочка – как же ты мог забыть меня так быстро, Кирилл? Ведь ты обивал порог моего дома со дня гибели Игоря, ты мне обещал помощь и поддержку!

Валько моргал глазами и никак не мог понять, что происходит в его квартире. Лера Половцева выглядела совершенно иначе, она ничем не напоминала эту холеную, ледяную суку. Лерочка – чуть полноватая, с тугими каштановыми локонами, жизнерадостная хохотушка – и эта худая блондинка с неулыбчивым лицом… Их ничто не объединяло, один образ никак не накладывался на другой.

– Ну, что ты хлопаешь гляделками, Кирюша? Пластическая хирургия творит чудеса – не знал? С деньгами, что оставил мне Игорь, я сумела изменить внешность почти на сто процентов.

– Но зачем?.. Зачем тебе это понадобилось?! Я чуть с ума не сошел, когда ты пропала…

– О, прекрати это! – рассмеялась женщина. – Ты был только рад тому, что я не вступила в права наследства на долю Игоря в фирме и все досталось тебе! Ты ведь поэтому за мной так увивался после его смерти. И это ты его убил!

– Что?! – побледнев, прошептал Валько плохо слушающимися губами. – Что ты несешь, дура?!

– Это ты был дурак, Кирюша, – спокойно проговорила она. – Ты – когда в один из своих визитов забыл у меня свой ежедневник. Нет, я не копалась в нем, ты не подумай! Если бы он случайно не упал на пол, я так и не наткнулась бы на листочек, на котором был чей-то телефон и фамилия Игоря, жирно зачеркнутая крест-накрест. Я наняла частного детектива – и он выяснил, что телефончик принадлежит одному криминальному авторитету. А тот промышляет… – Она сделала паузу и впилась глазами в бледное уже до синевы лицо собеседника. – Сказать? Или ты сам все помнишь?

– Не… не… не надо…

– А, значит, помнишь? Прекрасно. Так вот, этот самый авторитет помог тебе устранить Игоря. Уж слишком хорошо пошли дела в вашей совместной фирме, и тебя обуяла жадность. Ты представил, как мог бы жить, если бы все принадлежало только тебе. Одному! Ты, циничная сволочь, заказал своего компаньона, и киллер выполнил заказ в день нашей свадьбы. Но ты не остановился на этом – ты начал ухаживать за мной… Еще совсем немного – и я сдалась бы, я, убитая несчастьем вдова! Но тут-то и вышла такая вот оказия с этим ежедневником. Я могла убить тебя сразу, Кирилл, могла заказать тому же самому киллеру – но я решила поступить иначе. Изменила внешность, почти год провела в клинике, училась ходить по-другому, разговаривать по-другому. Училась не быть прежней Лерочкой. За приличные деньги купила себе паспорт на имя Натальи Мезенцевой и вспомнила свои бухгалтерские навыки. Устроиться в твою контору труда не составило, хотя и стоило мне определенной суммы. Проще говоря, я купила твоего бывшего бухгалтера, и она уволилась, а тебе порекомендовала меня – помнишь?

Валько закивал – он помнил, как странно и без видимых причин два года тому назад уволилась Люда, работавшая в фирме со дня открытия, а вместо себя представила вот эту дамочку.

– Ну вот. А потом ты – что было вполне ожидаемо – запал на меня. И пока ты изобретал способы меня охмурить, я привела твою фирму к банкротству. Не спрашивай меня, как именно – тебе это знание уже не поможет, а все деньги давно лежат на моих счетах за пределами страны. Теперь мне осталась самая малость – и я исчезну, растворюсь. Я убила несколько лет жизни, уничтожила собственную внешность, собственную душу – и все для того, чтобы сейчас увидеть твою искривленную страхом морду, Кирюша! Но поверь – я не считаю, что заплатила за эту возможность слишком дорого.

Она замолчала, глядя на деморализованного Кирилла прозрачными глазами. Валько только открывал и закрывал рот, напоминая ей карпа в большом аквариуме супермаркета.

– Ты… ты убьешь меня? – выдохнул он, и женщина снова хрипловато рассмеялась:

– А как ты думаешь? Ты уже мертв, Кирилл. Ты убил себя сам в тот день, когда застрелили Игоря. Хорошее вино, да? – Она кивнула на бутылку и снова уставилась в бледное до синевы лицо Валько, и тот вдруг захрипел, упал на пол, зарывшись лицом в мягкий ковер.

Валерия сперва растерялась, но потом, взяв себя в руки, опустилась на колени рядом с неподвижно лежащим телом и прижала два пальца к шее. Пульса не было. Посидев в оцепенении пару секунд, женщина собралась с мыслями, вытащила из сумочки платок и аккуратно вытерла бутылку и свой фужер. Бросив на мертвого Валько последний взгляд, Валерия направилась к двери, открыла ее и налетела на Настю, поднявшую руку к кнопке звонка. Обе вздрогнули, и Валерия, бывшая выше и сильнее, дернула секретаршу внутрь и захлопнула дверь.

– Зачем ты пришла сюда?! – зашипела Валерия, прижав Настю к стене.

– Я… я знаю… знаю, зачем вы здесь… – пробормотала девушка, неотрывно глядя на нее расширившимися от ужаса глазами.

– Что? – слегка опешила Валерия, но быстро справилась с собой.

– Вы… вы убили… его? – прошептала Настя, закрывая рот руками, и сползла по стене вниз.

– Успокойся! – приказала Валерия, садясь прямо на пол напротив нее. – Давай поговорим без истерик. Откуда ты узнала, что я буду здесь, и с чего ты взяла, что я могу его убить?

Секретарша перевела дыхание и проговорила, опустив голову:

– Я влезла в вашу квартиру, Наталья Андреевна… Вы забыли ключи в офисе, помните? Я сделала слепки и заказала дубликаты.

– Меня зовут Валерия, – поправила та. – Ты ведь это тоже знаешь, раз была в моей квартире? Объясни мне только – зачем тебе это было нужно?

– Я… только не смейтесь…

– Ну? – подстегнула Валерия. – У меня самолет через пять часов, я должна еще забрать кота.

– Я хотела написать детектив… – еле слышно призналась Настя. – Вы показались мне странной и загадочной. Сначала списала все на свою любовь к чтению и на богатую фантазию, но потом… Я просто не смогла удержаться, когда нашла ключи. Мне хотелось только взглянуть, как вы живете, честно! А потом я вспомнила, где видела мужчину с фотографий в вашей квартире. Это ведь Игорь Ивин, бывший компаньон Кирилла Сергеевича. Я его практически не знала – только устроилась в фирму, как его застрелили… Я только сопоставила факты…

Хриплый хохот женщины привел ее в замешательство, Настя даже слегка испугалась, но Валерия перестала смеяться так же неожиданно, как и начала, серьезно посмотрела на девушку и сказала:

– Мне, к счастью, не пришлось марать руки об этого подонка. Он умер сам – судя по всему, от испуга не выдержало сердце. Давай поможем друг другу. Ты никогда и ни при каких условиях не скажешь, что видела меня здесь и знала, кто я на самом деле, а я отдам тебе флэшку. На ней ты найдешь мой дневник, из которого вполне сможешь извлечь для себя что-то. Идет?

Настя молчала. С одной стороны, она стала невольной свидетельницей преступления, ведь Валько явно мертв, и Наталья-Валерия этого не скрывает. С другой… Настя узнала истинную причину преступления, и ее захлестнула волна отвращения к Кириллу.

– Уверяю тебя, что я не убивала его, – словно уловив ее мысли, проговорила Валерия. – Клянусь тебе моим погибшим мужем – я была готова, но мне не пришлось. Я принесла бутылку вина – но там не было яда, я даже не забираю ее с собой и не выливаю вино из своего бокала, потому что мне нечего опасаться. У меня есть пистолет… Но сейчас я выйду из квартиры и брошу его в реку. Ты можешь убедиться, что я не стреляла из него. На нем нет следов – как на теле Кирилла нет пулевых отверстий. Возьми. – Она порылась в сумке и сунула Насте в руку флэшку на длинном черном ремешке. – Можешь использовать как хочешь. Там нет ни слова о Валько и о том, что я собиралась сделать, но есть многое, что поможет тебе понять меня. Я ведь не хладнокровная убийца, Настя… у меня просто не осталось выбора.

– Мне ничего не нужно… Я вам верю. – Настя вдруг обняла сидевшую у противоположной стены женщину.

– Идем! – вскочила на ноги Валерия. – Идем, я хочу, чтобы ты убедилась, что Валько умер без моей помощи!

– Нет… нет! – в ужасе взвизгнула девушка, представив, что сейчас в соседней комнате она увидит труп, но бухгалтер не слушала, рывком поставила ее на ноги и потащила за собой в глубь квартиры.

– Смотри! – приказала она, чуть подтолкнув онемевшую от испуга Настю в гостиную, где на полу лежал мертвый Кирилл. – Видишь – он лежит на совершенно сухом ковре, там нет крови. Нет следов борьбы… Смотри! – Валерия вдруг схватила свой бокал и осушила его до дна. – Видишь? Если бы в нем был яд – разве я стала бы пить его? Разве стала бы подвергать себя опасности, когда все уже вот-вот закончится? Я не могла не отомстить ему, понимаешь? Мы с Игорем даже не успели толком пожениться, а этот упырь ради денег…

Валерия вдруг заплакала. Она рыдала навзрыд, закрыв руками лицо, совершенно не заботясь о том, что ее кто-то видит в минуту слабости. Пружина внутри нее, которая сжималась два года, неожиданно лопнула, и холодная и расчетливая Наталья уступила место мягкой и ранимой Лерочке.

Внезапно она посмотрела на Настю и тихо спросила:

– Твоя юбка… она… красная?

– Да… – растерянно ответила Настя. – А что?

– Я вижу… я снова вижу красное, – захлебываясь слезами, проговорила Валерия.

Год спустя

«Дорогая Настенька, огромное спасибо тебе за книжку. Ты большая умница, я читала не отрываясь и не могла поверить, что это ты написала. Ты настолько хорошо прочувствовала, так точно все описала, что у меня перед глазами снова встало мое прошлое. И мой Игорь… Жаль, что ты его плохо знала. Но вышел он у тебя именно таким, каким и был в жизни. Желаю тебе успехов, дорогая, а если сможешь, приезжай ко мне – отдохнешь, наберешься впечатлений. У нас сейчас просто замечательно, улицы еще не успели пропылиться, зелень свежая, все цветет и радует глаз. Знаешь, Настюша, а ведь май, оказывается, самый лучший весенний месяц, как я могла этого не замечать несколько лет? Словом, приезжай, сама все увидишь. Обнимаю тебя. Твоя Лера».

Нажав на «Отправить», женщина в белой широкополой шляпе и легком брючном костюме закрыла маленький ноутбук и потянулась к чашке с кофе. В небольшом парижском кафе было мало посетителей – стояло раннее утро. Но эта дама была здесь завсегдатаем, и обслуживающий персонал успел привыкнуть к ее ранним визитам и долгим посиделкам.

Рядом сразу возник официант:

– Мадам, ваш кофе остыл. Я принесу другой.

– Не нужно, Жак. Принеси мне лучше бокал вина.

– Красного? – уточнил юноша, и женщина улыбнулась:

– Ты же знаешь, я не пью другого.

Анна и Сергей Литвиновы

Обострение чувств

– На тебя объявили большую охоту.

– Что?!

– Я говорю, Полуянов: на тебя получен заказ. Быстрее надо соображать при твоей-то профессии.

– Слушай, майор, ты звонишь мне в два часа ночи, будишь… Ты можешь толком рассказать, что происходит? Хотя бы по порядку?

– По порядку? – Майор Савельев хмыкнул. – По порядку не получится, потому что порядка нет, а имеется только один-единственный факт, полученный из оперативного источника… Источник, скажу сразу, весьма надежный, раньше никогда меня не обманывал… И факт этот гласит: тебя заказали. Причем некая криминальная группа уже приступила к отработке заказа. Охраны тебе никто не даст, поэтому советую: бери ноги в руки и немедленно сматывайся из Москвы. Желательно куда-нибудь в другое полушарие.

– Но кто меня заказал? И за что?

– И на первый, и на второй вопрос ответ одинаковый: я не знаю.

– Послушай, майор, а ты меня ни с кем не путаешь? Я ведь не политик, не бизнесмен, не чиновник. Я простой журналист. Работник умственного труда. За что меня-то заказывать?

– Ну, допустим, кому-нибудь ты в своих статьях хвост прищемил или компромат на кого-то накопал…

– Да ни на кого я ничего не копал! – вскричал Полуянов. – Мы сейчас сплошняком о партии и правительстве пишем.

– Н-да? Ну, тебе видней. Да, и еще… Той же организованной группе товарищей заказали еще одного человечка. В связи с тобой или нет, но, по-моему, она – твоя знакомая. Сейчас скажу, как звать… – Майор Савельев на другом конце линии связи пошуршал бумажками. – Вот, нашел. Величать ее Татьяной Садовниковой.

– Господи… – прошептал Дима. – А она-то здесь как?

– То, что я тебе сообщаю об этом, конечно, против правил, но мне легче взыскание за разглашение получить, чем потом двойное заказное убийство расследовать… Поэтому мой тебе настоятельный совет: бери в охапку свою подружку Садовникову, и валите вы как можно скорее и как можно дальше – до тех пор, пока я вам не протрублю отбой…

С первых же слов этого ночного разговора Полуянов выскользнул из постели и удрал на кухню – чтобы не потревожить спящую Надю. Но бесполезно – вскоре она появилась: растрепанная, в пижамке и дико встревоженная.

Когда журналист нажал отбой, она тихо спросила:

– Дима, что случилось?

– Ничего! – отвечал Полуянов неласково. – Иди спи.

– Дима, кто звонил? Что происходит? – настаивала возлюбленная.

– Ничего не происходит. Просто мне надо срочно уехать. По работе, – соврал он и отправился в гостиную собирать свою любимую командировочную сумку. Хотел втихаря взять из сейфа пистолет, но не удалось – Надя пришла в комнату и стояла над душой немым укором.

– Пойди поставь мне чайник, – приказал он.

Но от Нади не так-то легко было отделаться. От любящих женщин вообще отделываться бывает сложнее всего – это журналист за свою жизнь уже хорошо понял. Ну, ей же хуже. Полуянов прямо на глазах подруги сунул за пояс боевой «макаров» – подарок друзей-эфэсбэшников.

Надя настойчиво спросила:

– Скажи мне: что произошло и куда ты едешь?

– В Инту я еду, – буркнул Полуянов. – В Сыктывкар. В Надым. Выбирай, что хочешь.

– Что случилось, Дима? – снова, как попугай, повторила Надя.

– Ничего! – проговорил, закипая, молодой человек. – Кроме одного: я, если ты помнишь, работаю спецкором отдела расследований, и меня могут выдернуть в командировку в любую минуту!

Он бросил в сумку пару свитеров и все чистые на данный момент рубашки: предостережение прозвучало серьезно, и бог его знает, сколько времени (и где) ему придется скрываться. Буркнул на Надю, совершенно несправедливо:

– Чем лезть в мои рабочие дела, лучше б рубашки мне стирала. Совершенно нечего надеть!

Девушка немедленно стала оправдываться:

– Но ведь у тебя же три чистые есть и глаженые. Я как раз сегодня хотела постирать…

Дима уже покончил со сборами – журналисту, а в прошлом десантнику не привыкать собираться по тревоге. Напоследок сунул в сумку ноутбук и поспешил в прихожую.

В глазах у Нади закипали слезы. Когда Полуянов уже открывал дверь, она прошептала:

– Дима, скажи… Здесь замешана женщина?

Журналист свирепо глянул на нее и в сердцах выкрикнул:

– Да ты просто дура! – и шваркнул входной дверью, оставив в прихожей плачущую Надю.

Позже он не раз вспомнит свои слова.

Разных, ох разных персонажей можно встретить на московских улицах, в кафе, кинотеатрах и других увеселительных заведениях! Особенно в три часа ночи. Никто уже ничему и не удивляется. Тем более что парочка, засевшая за дальним столиком круглосуточного фастфуда на Ленинградке, внешне особо ничем не выделялась. Ну, едут друзья (или любовники, или сослуживцы) домой после корпоратива (или вечеринки, или аврала на работе) да завернули перекусить. Обоим чуть за тридцать, парень высокий, статный, красивый, и его спутница очень даже ничего – натуральная блондинка с длиннющими ногами и смазливым личиком, на котором выделялись умные глаза. Одеты небрежно, но зато в модные шмотки. Словом, типичные представители зарождающегося российского upper middle class.

Правда, дотошный наблюдатель заметил бы в парочке одну странность: девушка была совсем не накрашена, а молодой человек даже и не причесан, будто оба только-только выпрыгнули из постели и успели лишь наспех одеться. И гораздо более удивительным показался бы стороннему свидетелю разговор, что вели между собой эти двое:

– Дима, а ты думаешь, что нас действительно хотят убить?

– Да, Таня, да. Мой источник служит в органах давно, ко мне относится хорошо, он не станет шутить или дергать меня понапрасну.

– Господи, но ты – и вдруг я. Какая связь? Да мы с тобой, по-моему, уже сто лет вообще не виделись!

– Год и три.

– Что – год и три?

– Мы не виделись один год, три месяца и четыре дня.

– Ты помнишь так точно? – Татьяна округлила глаза.

– Естественно, – хмыкнул парень и пропел: – «Я помню все твои трещинки…»

– А ты все такой же!

– Какой?

– Жуир и бонвиван.

– Кто-кто?

– Не прикидывайся, что не понял. Журналист все-таки.

– Да, я простой российский журналюга, поэтому мой словарный запас – тридцать семь слов, не считая матерных.

– Бабник. Это слово ты знаешь?

– Спорить не буду. Хотя вот уже три года живу с одной-единственной особой. И налево – ни-ни.

– Трудно поверить.

– Чем обсуждать мой моральный облик, давай лучше подумаем, что нам делать. У тебя открыта шенгенская виза?

– Открыта, – кивнула Таня. И добавила с неожиданной жесткостью: – Но бежать из страны я никуда не собираюсь.

Твердость давней подруги оказалась по сердцу Полуянову, и он спросил:

– А что собираешься?

– Как – что? – мило улыбнулась девушка. – Бороться.

Три часа спустя, когда рассвет уже нехотя светлил восток, а весенние птицы пока неуверенно, но начинали свой щебет, Димина «Мазда» въезжала в ворота дачи в Абрамцеве.

Здесь головокружительно пахло пробуждающейся землей. В густом утреннем тумане едва был виден дом. Бетонные дорожки уже высохли, но на влажной земле еще там и сям лежали пласты нерастаявшего снега.

Дача принадлежала полковнику Ходасевичу, Таниному отчиму. «Даже если нас там найдут, – заявила Садовникова, когда друзья размышляли, где им укрыться, – мы всегда сможем отбиться».

По дороге они закупили продуктов в круглосуточном супермаркете, ведь неизвестно, сколько дней придется сидеть в убежище. Пока ехали, обсуждали, кто и почему мог желать им смерти – им обоим. В том, что заказали одновременно и Таню, и Диму, крылась главная странность. У них не было ни общих интересов, ни общего бизнеса. Они не делили друг с другом ни кров, ни постель (единственный раз больше десяти лет назад – не в счет).

– Если мы поймем, за что нас хотят убить, – только тогда и разгадаем, кто этого хочет, – задумчиво произнесла Таня.

– Обратное утверждение также верно, – откликнулся вечный насмешник Дима. – Определим кто– узнаем за что.

Он не отрывал глаз от дороги. На вечно загруженном Ярославском шоссе сейчас, перед рассветом, можно было пронестись с ветерком, и журналист не преминул воспользоваться этой возможностью: стрелка спидометра плясала в районе ста пятидесяти километров в час.

– Ты не гони давай, а то киллеров без работы оставишь, – слегка сварливо заметила Садовникова. Однако ей и самой нравилась быстрая езда, как нравилось все рискованное.

Полуянов хохотнул, показывая, что оценил шутку, и предложил:

– А давай устроим… этот… как его звать по-русски… В общем, «брейн-сторм».

– Мозговой штурм?

– Во-во. Принимаются любые идеи, даже самые фантастические. И критиковать их запрещено.

Тане предложение спутника понравилось.

– О’кей. Начали?

– Насколько я понимаю, – глубокомысленно заметил Дима, – убийства совершаются, во-первых, из-за денег, во-вторых, из ревности и, в-третьих, из чувства мести. Ну, бывают еще, как пишут в протоколах, из личных неприязненных отношений – это когда по пьянке бьют сковородкой по голове. Но последнее явно не наш случай…

– Давай не отвлекаться.

– Давай друг друга не критиковать. Мы ж договорились! Может быть, дело в деньгах? – предположил журналист. – Ты только не обижайся, но… Кто наследует в случае твоей смерти?

– Мама. И еще отчим, Валерий Петрович. Я на него на всякий случай завещание оставила. А то ведь со мной, при моем рисковом характере, всякое может случиться.

– Ну, вот тебе и мотив, – легкомысленно откликнулся Полуянов. – Мама-то точно тут ни при чем, но вот наследство, твой отчим… Кажется, он эфэсбэшник? Значит, у него есть контакты в криминальном мире. Вдруг он решил тебя заказать?

– Ты ври, да не завирайся! – отбрила Татьяна.

– Та-анечка… – укоризненно протянул молодой человек. – Мы ж договорились: никакой критики.

– Хорошо, – дернула плечом девушка. – А кто наследует в случае твоей смерти? – И добавила, в отместку за отчима: – Ты со своей козой, библиотекаршей Надей, уже расписался – или по-прежнему во грехе живете?

Но журналиста пронять такими булавочными уколами было сложно.

– Во грехе, Танечка, во грехе… Да и потом, какое с меня наследство? Я с моих публикаций и рубля не накопил.

– Как не накопил? Квартира-то есть?

– Даже две, моя и бывшая мамина, – кивнул Дима, вглядываясь в дорогу впереди. Он вдруг скинул газ, «Мазда» теперь ползла с совсем уж черепашьей скоростью. Пояснил: – Здесь вечно гаишники с радарами прячутся.

– Две квартиры – это как минимум пол-лимона зеленых, – заметила Таня, продолжая денежную тему. – А если не библиотекарша твоя – кто их тогда наследует?

– А ведь и вправду… – задумчиво потер лоб Полуянов. – Есть ли у меня наследники-то? Я же один как перст. Из родственников – никого. Правда, у покойной мамы был двоюродный брат… Живет, кажется, в Калуге… И у него есть дети… Вроде бы двое… Но связь с ними давно потерялась…

– Вот видишь! Значит, могло быть так: дети достигли совершеннолетия, узнали, что в Москве у них богатый троюродный брат, вот и заказали тебя. Чтобы жилье в столице заиметь.

– Версия хорошая, богатая, – похвалил Дима. – Но при чем здесь ты? Разве только предположить, что мои гипотетические троюродные сестры с твоим отчимом в заговор вступили. – Это была маленькая месть Тане за «козу библиотекаршу».

– Да, веселые дела… – протянула Садовникова. – Значит, надо искать, что нас действительно объединяет.

– А нас с тобой не объединяет практически ничего, – проговорил журналист. И через секунду добавил: – К сожалению… – И положил руку Тане на коленку.

– Убью сама, – сквозь зубы бросила Татьяна и скинула его руку. – Мы с тобой просто старые друзья и ничего больше! Ясно?

– Да куда уж яснее, – хмыкнул Полуянов.

По лицу его было видно, что он вряд ли оставит свои попытки, и в голове у Тани мелькнула совсем уж завиральная мысль («брейн-сторм» раскрепостил сознание!). «А вдруг всю эту историю Дима сам придумал, чтобы побыть-пожить со мной вдвоем? Совсем наедине?» Но девушка сразу ее отбросила, как исключительно дурацкую: у Полуянова достанет смелости (вот уж чего у него через край!) начать ухаживать за ней напрямую, без обиняков.

– Хотя нет, я не прав, что нас совсем уж ничего не объединяет. – Дима сделал вид, будто обиделся. – Я тебя регулярно с Новым годом поздравляю. И с Восьмым марта.

– Ага, по электронной почте, – кивнула Татьяна. А про себя мстительно подумала: «И ни одного подарочка или цветочка – за десять лет!»

– Кстати, ты у меня на «френдс-ру» висишь, – продолжил приятель. – То есть в друзьях, между прочим. И фотка твоя у меня там есть – та самая, где мы в обнимку на аэродроме.

– Ну конечно, виртуальная дружба – самая крепкая в мире, – саркастически заметила Садовникова.

– И я тебя, – перечислял Дима, – всегда на наши корпоративы газетные приглашаю. Только ты не пришла ни разу.

– Я тебя тоже на Новый год к нам в агентство звала. Но ты как к стажерше Илоне приклеился, так и не замечал вокруг ничего…

– Ох, грудь у нее была замечательная… – мечтательно протянул журналист. И спохватился: – У тебя тоже, конечно, хороша…

– Слушай, хватит, а? – всерьез обиделась Татьяна. – Ты что, поднял меня в три утра, чтобы я твои скабрезности выслушивала?

На самом деле не Дима в ту ночь разбудил ее. За полчаса до его звонка блямкнула эсэмэска. Писал изгнанный месяц назад исключительно ревнивый возлюбленный Миша Беркут. Сообщение оказалось невнятным и противным – как и все, в последнее время исходящее от Беркута: «Предупреждаю, причем крайний раз: ты на всю жизнь должна быть рядом со мной!!» На это письмо, как и на десяток других Мишиных посланий, Татьяна не ответила. Ей вообще хотелось поскорей и напрочь вычеркнуть из своей памяти все, что было с ним связано.

А ведь как хорошо начиналось! Двухметрового роста каратист, фигура обалденная, сильный, мощный, с таким куда хочешь иди – будешь как за каменной стеной. Плюс к тому (хоть и трудно поверить) интеллектуал, Петрарку наизусть цитирует. Да и человек далеко не бедный: шеф крупнейшего на юге страны охранного агентства.

Роман у них с Татьяной закрутился – аж искры летели. При первой возможности он срывался, летел в Москву. Да и она у него на юге пару раз побывала, Новый год вместе встречали. Беркут окружал ее максимальным комфортом: пятизвездные гостиницы, лимузины, французское шампанское…

Но потом все пошло наперекосяк. Кто знает, что тому стало виной: не изжитой, несмотря ни на что, Мишин провинциализм? Или его грандиозный частнособственнический инстинкт? А может, не случайно они на кладбище познакомились? Все-таки дурная примета…[5]

И тут Полуянов, вырвав девушку из размышлений о личном, выкрикнул:

– Стоп! Всем молчать! Идея! А что, если… что, если это Фомин?

– Фомин? Какой еще Фомин? Ах да, тот самый… Хм, а что, вполне может быть…

На дачу друзья приехали с оформившейся и довольно перспективной версией. Однако каждый из них в уме держал еще как минимум по одному предположению. Только гипотезы были не то что постыдные – но ни тому ни другому как-то не захотелось о них вслух рассуждать…

Петр Федорович Фомин был одним из клиентов рекламного агентства, где работала на должности творческого директора Татьяна. И притом – законченным эгоманом. Нет, до настоящей мании величия он еще не дошел, но любил самого себя безмерно. Рекламные бюджеты выделял небольшие – зато в каждом ролике требовал упоминания о себе, любимом, или даже собственного появления в кадре. Денег у него куры не клевали, хотя он всем говорил, что его фирма под названием «Согас» торгует бытовой техникой и электроникой. Но не могло быть у обычного торговца, продающего товары в основном через Интернет, столько денег! Несколько раз Татьяна пыталась вывести клиента на откровенность, откуда у него такой капитал, однако Фомин с разной степенью изящества уходил от ответа. И посторонние источники (а Садовникова и их задействовала) ничего о тайной деятельности заказчика ей не сообщили. К отчиму, полковнику ФСБ, обращаться по столь пустячному поводу Тане не хотелось.

И вот однажды (случилось сие в середине декабря прошлого года) Фомин попросил Татьяну – нет, даже не попросил, а потребовал! – разместить статью о нем в одной из центральных газет. Лучше в «Коммерсанте», заявил он, но и «Молодежные вести» тоже сойдут. «Да пусть не какая-нибудь шестерка обо мне напишет, а „золотое перо“! – приказал заказчик. – И никаких значков „на правах рекламы“. А уж за ценой я не постою».

Садовникова скрепя сердце – чуяла ведь уже тогда, что добром это не закончится! – устроила Фомину встречу со своим давним приятелем, Полуяновым.

Клиент навел справки, и, видимо, имя корреспондента его удовлетворило. Он позвонил Диме и попросил встретиться с ним в самом роскошном в окрестностях «Молодежных вестей» ресторане – «Бруклине». А за обедом, между вторым и десертом, объявил цену: за хвалебную статью о себе на полполосы он заплатит пятьдесят тысяч долларов.

– Естественно, я его послал, – рассказывал потом Полуянов Тане.

– Почему? – удивилась девушка. – Полста тонн баксов – хорошие деньги. Я бы согласилась.

– Моя бессмертная душа стоит гораздо дороже, – с пафосом провозгласил журналист. И поспешил добавить: – Да и мутный он какой-то, этот Фомин. Противно на него работать… К тому же как я эту лабуду про него через секретариат протащу?

– Так и говори. А то «бессмертная душа»… – буркнула Татьяна.

Самое интересное, что после того обеда в «Бруклине» заказчик пропал из поля зрения и Полуянова, и Садовниковой. Оба не слишком печалились: Дима вообще постарался забыть о разговоре с Фоминым, как о мелком, досадном, царапающем эпизоде. А Татьяна свой годовой контракт с ним отработала, на будущее договора не имелось – значит, поводов встречаться не было, и слава богу. Она, конечно, заставила себя – какой ни есть, а все-таки заказчик – поздравить Фомина с Новым годом по электронной почте и даже позвонила ему на мобильный. Ответа на имейл не последовало, а телефон молчал. И Садовникова со вздохом облегчения выбросила мысли о неприятном клиенте из головы – тем паче что начался новый год, а с ним новые заботы: заказчики, дедлайны, суета, круговерть…

И вот теперь, кажется, Фомин весьма неожиданным образом снова напомнил о себе.

Абрамцевская дача полковника Ходасевича оказалась оборудована всем необходимым для жизни. И даже некоторыми излишествами. Татьяна некогда подарила отчиму тостер и кофеварку, а также настояла, чтобы тот подключился к Интернету, пояснив: «Чтобы я могла спокойно работать, когда к тебе в гости приезжаю». Правда, за все прошлое лето навестила старичка, как она сейчас со стыдом вспомнила, лишь дважды.

Друзья наварили себе кофе и, каждый с доброй кружкой, разошлись по комнатам – думать, искать пути выхода из неожиданной ситуации. Дима со своим ноутбуком отправился во Всемирную паутину, а Садовникова принялась звонить отчиму – всем известно, что Ходасевич ранняя пташка и, даже будучи на пенсии, поднимается в семь утра. Вопросом оба задались одним: кто он, господин Фомин, какова его подноготная и куда он исчез?

Результаты их информационных поисков и запросов появились только на следующий день к вечеру. И оказались в высшей степени удивительными.

На самом деле бизнес Фомина заключался в следующем: он организовал (говоря языком протокола) устойчивое преступное сообщество, в которое вовлек представителей правоохранительных структур. Сообщество еще в середине прошлого года попало в оперативную разработку, и выяснилось, что в нем состоит пара полковников милиции и даже один генерал-майор, не говоря уже о всякой там мелочи в чине капитана и ниже. Деньги группировка зарабатывала наглым и подлым путем: милиционеры наезжали на какую-нибудь фирму, промышляющую «серым» и «черным» импортом электроники (компьютеры, мобильники, телевизоры и прочие полезные гаджеты). Наезд проходил по всем правилам, устраивалось настоящее «маски-шоу» – топот бойцов ОМОНа, команды «Всем встать!», «Ноги расставить, лицом к стене!»… Незаконно ввезенные товары правоохранители конфисковывали и затем – практически тут же! – перепродавали конфискат за полцены фирме Фомина. А тот уже реализовывал его в розницу – отсюда и низкие цены, и огромный оборот.

Дело процветало, но потом между подельниками начались разборки. По одним сообщениям, причиной их стала самодеятельность милиционеров, которые вместо того, чтобы наезжать на фирмы, конфисковывать товар и сбывать его Фомину, занялись банальным рэкетом: приходили в компании-жертвы и требовали выкуп за то, чтобы оставить их в покое. Естественно, что при таком раскладе господину Фомину не доставалось ни-че-го.

По другой версии (гораздо более неприятной для Тани с Димой), толчком к раздорам между преступными правоохранителями и Фоминым стала неумеренная рекламная активность последнего. Она ужасно раздражала высокопоставленных ментов, которые справедливо полагали, что чем меньше внимания проявляется к их делишкам, тем лучше. Они попытались урезонить любящего саморекламу Фомина, но тот в грубой форме отказался.

Так или иначе, между милиционерами-рэкетирами и Фоминым началась самая настоящая война. Сразу после Нового года он перешел на нелегальное положение и стал зачищать концы. Чекисты, разрабатывающие дело, полагали, что горе-бизнесмен просто сошел с ума – Фомин выдал преступным группировкам заказ на устранение всех чиновных милиционеров, участвовавших в его бизнесе. Сам-то Петр Федорович уже был объявлен во всероссийский розыск и в розыск по линии Интерпола, однако в борьбе с бывшими подельниками счет покуда оставался два – ноль в его пользу: киллеры успели ликвидировать милицейского генерала и полковника, входивших в организованное им сообщество. Фомина же отыскать пока не удавалось.

Таня с Димой обсудили полученную информацию. И получалось, что ситуация с внезапно сбрендившим заказчиком – самая для них неприятная. Они запросто могли попасть под раздачу, что называется, до кучи. Раз Фомин спятил и идет до конца, то вполне мог заказать и Садовникову с Полуяновым.

А если заказ на них обоих действительно существует – как спасаться? Как бороться? Прятаться всю жизнь – или хотя бы до тех пор, покуда не разыщут и не обезвредят Фомина?

Самим пытаться искать его – безумно и бессмысленно, раз уж все полицейские мира не в состоянии преступника схватить. А пассивное ожидание (чего? избавления? смерти?) и для Тани, и для Димы, натур очень деятельных, было самое худшее, что только можно придумать.

Подавленные, друзья разошлись по комнатам спать.

Татьяна никак не могла заснуть. Она ворочалась с боку на бок, то прикрывала ухо подушкой, то заматывалась с головой в одеяло – и понимала всю бесполезность своих действий. Потому что вскоре осознала, что больше всего в деревенском доме ее угнетает тишина. Давящая, мертвенная тишина. Птицы, расщебетавшиеся днем, на закате примолкли. Ни шума проезжающих машин, ни музыки, ни грохота лифта, ни даже крика петухов или гавканья собак – только гулкое, всепроникающее безмолвие. Оно кого хочешь может свести с ума!

«Все-таки я исконный городской житель, – думала девушка. – Сельская идиллия мне явно противопоказана».

К тому же… В этом стыдно было признаться даже самой себе, но все два дня, покуда они делили убежище с Димой, Татьяна подсознательно ждала, когда он возобновит свои попытки сближения. Однако журналист, на первый взгляд совершеннейший плейбой, теперь вдруг стал вести себя предельно корректно. Ни сального взгляда, ни циничного намека, не говоря уже о прикосновениях или поглаживаниях. Конечно, она бы дала ему отпор, если что, – но пока приходилось лишь подтрунивать над ним и над его верностью библиотекарше. Однако… Ухаживать Полуянов за подругой по несчастью так и не начинал.

И если днем мысли о Диме как о кавалере были загнаны куда-то в самый далекий уголок мозга, то в ночной тишине они вырывались наружу. «Что это с ним? – все думала Татьяна. – Совсем, что ли, истаскался, изработался? Или впрямь решил не изменять своей библиотечной крысе? Или… или – что-то не так не с ним, а со мной? Я постарела, подурнела? Но у других-то мужиков, практически у всех, я вызываю иную реакцию – очень даже далекую от безразличия… Или, может, равнодушие Полуянова – очень хитрая, изощренная его тактика?..»

Ответы на эти вопросы нельзя было получить немедленно. Их мог дать только Дима – или время. Но Татьяна все ворочалась и ворочалась и, как дура, все думала и думала…

«Господи, а ведь сейчас весна! Самая пора для любви! Природа готовится к цветению, и у меня внутри тоже – сладко крутит, томит… Так хочется нового чувства, лучше настоящего, но если не получается колоссальной любви, то пусть будут хотя бы ухаживания, флирт… У меня ведь и элементарного секса – просто для здоровья – сколько времени не было… Почитай, больше месяца – с тех пор, как я вытурила сочинского идиота-ревнивца с пушкой в руке наголо, Мишу Беркута…Что ж я за человек-то такой? Почему так сложно схожусь с людьми? И с сильным полом, в частности. То ли дело подружка моя, Марго… Та ведь так и порхает из койки в койку – впечатления коллекционирует… Может быть, грязно – зато у нее цвет лица всегда хороший… Не то что у меня – вся серая к весне стала от работы и авитаминоза… И два прыщика выскочили…»

И когда в гробовой тишине дома – слышно было даже, как наручные часики тикают, – вдруг раздался еле различимый шорох, первой мыслью Тани, к ее собственному стыду, было: «Наконец-то Дима идет ко мне!» Но потом вдруг поняла: чьи-то шаги тихо-тихо прошелестели по гостиной – и сразу стало страшно. Тогда Татьяна вскочила с постели, включила ночник и, прежде чем успела сообразить, что делает и как это будет воспринято приятелем, во весь голос заорала: «Дима!» В гостиной раздался грохот, и девушка – характер такой, привыкла не бежать от опасности, а идти ей навстречу с открытым забралом – бросилась к двери спальни и распахнула ее.

Планировка дома отчима была дурацкой: три спальни, двери которых выходили прямо в огромную гостиную, совмещенную с кухней. И Таня не подумала, что на пороге темной гостиной, на свету, льющемся из ее комнаты, она окажется перед возможным противником как на ладони, – а сама не будет видеть ничего. Замерев, Татьяна услыхала, как рядом, в темноте, растворилась дверь комнаты, которую занимал Дима, и оттуда раздался резкий окрик журналиста:

– Всем лечь на пол! Стреляю на поражение!

В ответ из мрака бабахнул пистолетный выстрел, а потом, совсем близко, ответный. Татьяна зажмурилась, рухнула на пол, прикрыв голову руками. В гостиной раздался сдавленный стон, затем по полу прогрохотали башмаки и зазвенело разбитое стекло, а потом – зажегся свет.

Когда девушка осторожно открыла глаза, мизансцена в гостиной была следующей: выбитое окно, развевающаяся от ветра занавеска. Ее приятель, весь бледный, в одних трусах, с пистолетом в руке, склонился, разглядывает что-то, лежащее на полу. Девушка приподнялась и увидела: у ног Димы – человек, он корчится и стонет от боли, а из его плеча толчками вырывается кровь, заливая ковер. А Полуянов, вместо того чтобы помочь ему, приставляет ко лбу парня лет двадцати пистолет и кричит:

– Кто нас заказал? Быстро! Говори!

– Н-нет… – шепчет тот, и на губах его пузырится красная пена.

– Сейчас ты сдохнешь! Кто? Имя!

Раненый еле слышно бормочет:

– Ее зовут Надежда… – И отключается.

Потрясенный Полуянов шепчет: «Кто?» – и оседает на пол рядом с наемником. Хватается за голову. Но через пару секунд берет себя в руки и кричит Татьяне:

– Скорее – жгут, бинт, что-нибудь! Надо остановить кровь!

Больше тишины в ту ночь не было.

Довольно быстро прибыла «Скорая». Раненого наспех перевязали и увезли. Затем явилась милиция – и пробыла в доме гораздо дольше, чем хотелось бы.

Эксперты собирали осколки разбитого окна, фотографировали стреляные гильзы и вынимали пули из бревенчатых стен, изучали следы взлома на дверном замке и дорожку двух пар следов, ведущих от калитки. Нападавших было двое: одного ранил Дима, второй ушел, выпрыгнув в окно. Разумеется, милиционеры принялись допрашивать и жертв нападения, каждого по отдельности – да так жестко, словно Полуянов с Садовниковой сами были наемными киллерами. Особенно досталось журналисту. Слава богу, он не забыл прихватить с собой разрешение на оружие, а один из ментов читал его статьи в «Молодежных вестях». Да и фамилия хозяина дачи, полковника ФСБ Ходасевича, внушала уважение. А если б не эти счастливо сошедшиеся обстоятельства – не миновать бы Полуянову ночевки в КПЗ. Хотя пистолет у него как орудие совершения преступления все равно изъяли.

Разумеется, ни Татьяна, ни Дмитрий ни словом не обмолвились о подлинной причине, приведшей их обоих в дом Ходасевича. Говорили: «Старые друзья, решили побыть вместе». На ехидненькие вопросики ментов, почему, мол, старые друзья ночуют в разных комнатах, жестко отвечали: «Не ваше дело».

Уже совсем рассвело, когда местные милиционеры отбыли восвояси, и пришлось еще приводить дом в порядок. Дима отправился в сарай – вырезать кусок фанеры, чтобы хотя бы временно закрыть разбитое окно, откуда немилосердно дуло. Таня отыскала резиновые перчатки и стала отмывать с пола и ковра кровь наемника и следы грязных ментовских ботинок. Наконец с хозяйственными хлопотами было покончено, часы показывали уже десять, и – наступило расслабление и опустошение.

Журналист опустился на табуретку на кухне и обхватил голову руками. Таня без сил присела напротив.

– Пожалуйста, позвони в больницу, – глухо проговорил Полуянов.

Ему не потребовалось объяснять Тане, в какую больницу звонить и по какому поводу. Она набрала номер и после долгих просьб, уговоров и даже угроз все-таки узнала, что человек с огнестрельным ранением, доставленный сегодня ночью, жив и состояние его стабильно тяжелое. Девушка пересказала услышанное журналисту.

– Ф-фу, хоть одна гора с плеч, – вздохнул тот.

– А вторая гора – Надя? – проницательно спросила Садовникова.

Дима ничего не ответил, только горестно кивнул головой. В глазах его разлилось страдание.

– Да ладно тебе, – без особой убежденности проговорила Таня, – этот наркоман с пистолетом просто бредил.

– Да не бредил он, не бредил! – вдруг сорвался Полуянов. – Я, конечно, давно чувствовал, что тихоня библиотекарша для Нади – просто маска, но чтоб такое… Ну да, конечно, она меня ревновала, и жестоко… И признаюсь, я давал ей повод… Но не до такой же степени! И откуда у нее деньги, чтоб нанять киллеров? И при чем здесь ты? Нет! Не понимаю, не понимаю, не понимаю! – Дима в отчаянии забарабанил кулаком по столу.

Вдруг Татьяне стало ужасно его жалко, и она снова поступила так, как подсказывало ей чувство, а не сознание: подошла к журналисту и погладила его по отчаянной и страдающей головушке. И тут он словно с цепи сорвался – обхватил руками, стиснул и стал покрывать ее всю, прямо через одежду, исступленными поцелуями. Потом вскочил и начал целовать шею, плечи, губы… Таня оказалась не в силах сопротивляться и почувствовала, как слабеет… А Дима подхватил ее на руки и понес в свою спальню…

Когда она наконец проснулась, за окном уже сгустились по-мартовски долгие сумерки. Первой ее мыслью было: «Вот она, весна! Все-таки добралась и до меня. Принесла свой нечаянный подарок. Как же мне было хорошо! Какой Димка страстный и милый… Неужели он опять, гад, к своей библиотекарше уйдет? И снова – на десять лет разлука?»

А Полуянов вскочил с кровати и, думая, что она еще спит, босиком пошлепал на кухню. Пока девушка нежилась и потягивалась, чем-то там гремел и шуршал. Вернулся спустя минут десять, держа в руках поднос с тарелками и чашками – исходил паром восхитительный омлет, дымился чай, золотились гренки и была настругана сырокопченая колбаска. Татьяна лежала с прикрытыми глазами, и Дима поставил поднос на пол, ласково погладил девушку по щеке:

– Просыпайся, милая! – А когда она открыла глаза, добавил: – Что-то жрать ужасно хочется…

Они стали завтракать – в шесть часов вечера! – прямо в постели. Для полного комфорта включили стереосистему. Замурлыкал джаз.

Насытившись, Полуянов счастливо откинулся на кровати и проговорил с чувством:

– Гос-споди! Я все чего-то искал, метался… А счастье – оно вот, было совсем рядом!

От столь ласковых и от души сказанных слов, которые показались Татьяне зеркальным отображением ее собственных мыслей, у девушки аж горло перехватило. Не в силах ничего ответить, она только благодарно погладила Диму по руке. И тот поцеловал ее – не страстным, ожесточенным утренним поцелуем, а ласковым, умудренным – вечерним…

И тут случился кошмар.

За поцелуями и объятиями они забыли обо всем на свете. А потом… потом Тане вдруг показалось, что на них кто-то смотрит, и внутри у нее все заледенело. Она дернулась и приподнялась в кровати – и у нее возникло ощущение, что ожил и воплотился наяву ужасный сон: у входа в комнату в кожаной куртке и с пистолетом в руке безмолвной статуей командора стоял Миша Беркут и глядел на нее и Диму с нехорошей ухмылкой. Глаза его горели безумным огнем. Боже мой, Миша Беркут! Ее непреходящая радость – в первые четыре месяца их знакомства – и ее страдание в последние два…

Боже, Беркут! При виде его Таня все поняла – все-все, до самого донышка, в одно мгновение. Как же бешено он ее ревновал! Он был настоящим маньяком! Мишка читал ее эсэмэски, пробивал по базам данных телефонные звонки и влезал в электронный почтовый ящик. Он устраивал скандал, даже когда она осмеливалась поглядеть на другого мужчину, не то что заговорить с ним. А когда Беркут однажды поднял на нее руку – всего лишь после скромного девичника, – тогда уж она выгнала его (а надо было еще раньше!). Выгнала окончательно и бесповоротно, велела забыть ее адрес и телефоны, больше не показываться на глаза. Но он… Он, такой сильный внешне мужчина, все писал ей покаянные письма, и пытался объясниться по телефону, и подкарауливал возле работы… Наконец, две недели назад, исчез, кажется насовсем, и Татьяна вздохнула свободно. А Беркут, оказывается, вот что надумал… Угрожающая эсэмэска, которую Мишка прислал ночью три дня назад, была неспроста. У него, выходит, началось натуральное маниакальное весеннее обострение. На почве ревности крыша съехала окончательно…

Таня с ужасом смотрела на вечернего гостя. Дима тоже рывком приподнялся в кровати.

– Вот вы и попались, голубчики! – с мазохистской улыбочкой проговорил Беркут. – Я так и знал, так и знал… Хана вам, ребятки… любовнички… – Он вытянул в направлении кровати руку с пистолетом и громко произнес: – Пуф! Пуф!

Таня с Димой непроизвольно дернулись, и Михаил рассмеялся тяжелым, безрадостным смехом.

«Ох, а ведь и правда Беркут сейчас выглядит совершенно безумным! – пронеслось в мозгу у Татьяны. – Но что же делать? Что делать? Оправдываться? Бесполезно. Объяснять, что он сам, своими руками, толкнул нас с Димой другу к другу в объятия? Тоже бессмысленно… Э-эх, и пистолет у Полуянова забрали…»

– Слушай, мне просто интересно, а сколько сейчас стоит убить человека? – вдруг спросила девушка, обращаясь к бывшему своему возлюбленному, и голос ее звучал, к собственному Таниному удивлению, спокойно. А в мозгу неслись обрывки мыслей: «Надо говорить с ним… надо тянуть время, постараться войти в контакт, успокаивать своей интонацией… умиротворять… Не зря же я на психфаке училась… Хоть никогда не практиковала, но должны же были меня там чему-то научить?»

Беркут опять криво усмехнулся. Но, слава богу, отозвался, а не выстрелил:

– Сколько стоит убить? Недорого, моя лапочка. Должен тебя огорчить, ты стоишь совсем недорого – даже в компании со своим любовничком…

И тут Таня неожиданно спросила совершенно обыденным тоном:

– А что, на улице дождь?

– Что? – в первый момент не понял вопроса Беркут.

– Ты весь промок – куртка вся, и волосы… Пешком от станции шел?

«Он даже, похоже, не взял машину напрокат – как всегда делал, когда в Москву прилетал. Не знаю почему, но, кажется, это плохой признак».

Краем глаза Таня глянула на Диму. Тот весь напружинился, готовился к броску. Девушка еле заметно дернула головой: мол, пока не вздумай.

«Если они сойдутся врукопашную, еще неизвестно, кто победит: шеф провинциальной охраны Миша или бывший десантник Дима… Но у Беркута – пистолет, а что сможет Полуянов с голыми руками против ствола? Значит, остается одно: заговаривать психопату зубы… Но, боюсь, надолго меня не хватит… Проклятой бабской натуре так и хочется завизжать, заметаться, броситься перед ним на колени… А надо держать себя в руках и говорить спокойно и уверенно…»

На ласковый Танин вопрос Беркут рыкнул:

– Не твое собачье дело!

Однако агрессии в нем явно поубавилось.

Таня – бешеный выброс адреналина обострил восприятие – будто воочию видела, как в Беркуте борются два начала: одно – безумное нетерпение маньяка спустить курок и со всем поскорее развязаться, в том числе и с самим собой, потому что ничего уж ему не останется больше делать, когда он убьет Таню с Димой обоих, кроме как застрелиться самому. Но вторая его половина, еще оставшаяся человеческой, тянула и медлила, цеплялась за жизнь – и тем давала жертвам шанс на спасение.

– Слушай, а сказать про Надю ты хорошо придумал, – проговорила Таня будничным тоном, словно хвалила своего возлюбленного, что тот в магазин сходил.

– Тебе понравилось, да? – опять осклабился Беркут. – Я тем наркошам так и велел, чтобы сказали. Для того чтобы твой любовничек тоже помучился…

«Ну и дурак же он… Толкнул Димку в мои объятия! Дважды толкнул! Да откуда он вообще взял, что между мной и Полуяновым что-то есть? Боже мой, неужели сайт френдс-ру ему „нашептал“? Та наша фотка на аэродроме в обнимку? Правильно мне, значит, советовали знающие люди: не надо на „френдах“ своих следов оставлять – можешь получить большие неприятности. Вот и получила – идиот Беркут на ровном месте такую кашу заварил… Спросить бы его, как он от одной фотографии с дружеским объятием дошел до мысли, что мы с Димой любовники? Но… И так все ясно. А его сейчас не надо бередить. Вопрос будет для Беркута слишком горячим. Не буду наступать ему на больную мозоль. Надо о чем-то близком ему… родном… чтобы заставило его остаться, а не уйти, прихватив с собой на тот свет нас…»

– А на юге, наверное, уже совсем тепло… – мечтательно проговорила Таня. – Персики зацвели?

– Персики! – пренебрежительно воскликнул Беркут.

«Конечно, что значат какие-то там персики по сравнению с его бешеной страстью ко мне – в сравнении с величием того, что сейчас произойдет? Ну, еще одна попытка».

– Как сестренка?

И в этот момент Миша по-настоящему откликнулся – человеческое внутри него впервые за весь разговор вышло на передний план, отодвинув безумие. Он засветился теплой улыбкой:

– Взрослая уже. Скоро в школу пойдет.

В тот же миг вдруг раздался выстрел…

Таня непроизвольно дернулась, но боли не было. И Дима рядом тоже лежал весь бледный, но живой и не раненый. А вот Беркут… Он заорал – дикий, звериный его вопль, вопль неудачника, разнесся по комнатам старого дома… Правая его рука, державшая пистолет, вдруг бессильно повисла, а оружие грохнулось на пол. И неожиданно комнату заполнили люди – крепкие парни в черном, в масках и бронежилетах. Они мгновенно уложили Беркута на пол, заломили ему за спину обе руки – и здоровую, и окровавленную, застегнули наручники, куда-то увели…

И только тогда Таня разрыдалась.

– Ну вот, – удовлетворенно проговорил майор Савельев, – а вы, журналисты, пишете, что милиция у нас ничего не умеет, только взятки берет, приезжих трусит да наезды устраивает…

– Я напишу об этом деле! – с чувством воскликнул Полуянов. – Прямо сегодня! Только наши с Таней имена, конечно, поменяю. А твое, майор, – золотыми буквами попрошу набрать.

– Не, про меня не надо, – стал отнекиваться довольный Савельев. – Просто напиши: благодаря усилиям всего коллектива Центрального УВД города Москвы и лично его руководителя генерала милиции…

– Да ты мне не диктуй, что писать, сам соображу, – остановил его Полуянов. Он явно пребывал в эйфории от своего нежданного спасения.

– Да? А вы-то, журналисты, нам, милиции, диктуете, как нам бандитов ловить, а? – мстительно откликнулся майор.

И журналист не нашелся что ответить.

Майор Савельев этим вечером и ночью был сама любезность (насколько может быть любезным милиционер). Сейчас, снова под утро, он вез Татьяну и Дмитрия по Ярославскому шоссе назад в Москву – рулил Диминой «Маздой».

Когда наконец закончились все утомительные формальности, были подписаны все протоколы, Садовникова с Полуяновым ни минуты не хотели оставаться на даче, где им столько пришлось пережить. А Савельев еще накатил им, и себе плеснул коньячку из погребов Ходасевича – чтоб расслабились… Потому и сел сам за руль. Дима поместился рядом, на переднем сиденье, и все выспрашивал, выспрашивал своего приятеля о деталях дела Беркута.

– Как вам удалось его выследить-то – до самой дачи?

– Я ж тебе говорю, – отвечал благостный Савельев, – мы в милиции тоже иногда мышей ловим… Ты че думаешь, я сводки происшествий по области не читаю? Да я как твою фамилию в последней увидел, так сразу ребятам на здешней «земле» позвонил: мол, колите давайте по-быстрому раненого киллера… Вот они и раскололи… Узнали, что заказчик некто Беркут, охранник с югов…

– Как же они его раскололи? Мне он под дулом пистолета чушь нес.

– Как, как… Трубочку у капельницы пережали… Шучу, конечно. А то ты и вправду напишешь…

– На Беркута-то вы как вышли?

– А че на него выходить? Сегодня он значился в списке пассажиров, прилетевших в Белокаменную из Сочи, ну а после происшествия у вас на даче и бритому ежику стало бы ясно, зачем да к кому он в столицу подался. Я группу захвата там и развернул.

Дальше Татьяна слушала разговор мужчин вполуха. Они толковали о том, как ловко да скрытно сумела занять позиции группа захвата… Из какого оружия, с каким прицелом в темноте стрелял снайпер… И почему метил Беркуту в руку, а не бил наверняка, в голову…

Девушка сидела на заднем сиденье и клевала носом. После всего случившегося (плюс пятьдесят граммов коньяку) наступила чудовищная слабость. И ее сейчас совершенно не интересовали детали прошедшей спецоперации – пусть даже они непосредственно касались ее собственной жизни. И Беркут сейчас Таню не интересовал, и его дальнейшая судьба тоже. Будут ли его судить или признают невменяемым? Ах, какая разница!

Совсем другие вопросы волновали сейчас Садовникову. Что у них будет дальше с Димой? И вообще – что между ними было? Случайная встреча – или, быть может, это навсегда? Вернется ли он к своей библиотекарше? Достанет ли у него сил от нее уйти?

Но на все ее вопросы сейчас, наверное, не мог ответить никто: ни сама Таня, ни Дима, ни кто-нибудь другой на всем белом свете…

Наконец Татьяна задремала.

Ей ничего не снилось, но сон почему-то был сладким.

Татьяна Луганцева

Фейсконтроль на тот свет

Глава 1

– Ты чего так вырядилась? – удивилась Ольга, глядя на Киру с явным недоумением.

Ее подруга Полунина Кира всегда отличалась яркой внешностью, абсолютным вкусом в одежде и невероятным сексуальным притяжением для мужчин. Это была миниатюрная блондинка с яркими бирюзовыми глазами, пухлыми губами, маленьким носиком и очень женственной, хрупкой фигурой. Свои волосы длиной ниже плеч Кира обычно укладывала в крупные кудри и оставляла распущенными болтаться по спине. Она, несмотря на небольшой рост, всегда привлекала всеобщее внимание, а для мужчин обладала какой-то магической силой притяжения. В принципе, из-за этой магической силы она и пострадала. К двадцати девяти годам эта нежная девушка имела за плечами два развода, много ни к чему не обязывающих связей и была полностью опустошена. Почему-то мужчины хотели от нее исключительно секса, а поняв, что к внешнему великолепию прилагается еще и голова с мозгами, жутко смущались, пугались и страдали от комплекса неполноценности. А потом они просто исчезали, не объясняя причин и пряча глаза при случайных встречах.

Кира принимала удары судьбы стойко, но не переставала надеяться на чудо, а именно – на встречу с человеком, с которым она проведет остаток жизни.

– А старость мы встретим в небольшом загородном домике.

– Коттедже? – уточнила Ольга.

– Нет, скорее в воображении я вижу домик дачного типа, – ответила Кира.

– И ты готова жить на даче с одним мужчиной? – искренне удивилась подруга.

– По-твоему, я должна зажигать с ротой гусар где-нибудь в Париже? – засмеялась Кира.

– По крайней мере, тебе это больше бы подошло, – ответила ей Ольга – самая близкая подруга Киры, рискнувшая еще в студенческие времена дружить с такой красоткой, уводящей парней у всех девчонок.

Оля поняла, что не Кира их уводит, а на нее мужики ведутся сами, словно мухи на мед. А виной тому было природное обаяние и сексуальность Киры. Сама Ольга была давно и благополучно замужем за талантливым архитектором Романом. Несмотря на то, что по общепринятым понятиям Ольга была дурнушкой, Роман любил только ее, никогда в жизни не приставал к красавице Кире, и у них с Ольгой была очень крепкая и счастливая семья.

– Я хочу, чтобы у меня было, как у вас с Ромой, – вздохнула Кира.

– Как? – заинтересовалась Ольга.

– А то сама не знаешь?.. Так вот! Душа в душу, без особых страстей, эмоций, выяснения отношений…

– Звучит скучно, – отметила Ольга.

– Ничего ты не понимаешь! Это и есть счастье! Дура, цени это! У вас с Ромой стопроцентное совпадение. Если бы ты только знала, как изматывают страсти и семейные разборки!

– Этого я действительно не знаю, – вздохнула Ольга.

– Вот и поверь моему горькому опыту.

– Ладно, поверю, – примирительно сказала Оля – пышнотелая блондинка с детским добродушным лицом. – И я верю, что и у тебя все будет так, как захочешь ты, Кира. Ты – яркая и сильная личность, и как у нас с Ромой, тебя не устроит. У тебя все будет по-другому, но тоже правильно.

– Я просто не знаю, как ты меня терпишь все это время, спасибо тебе, подруга, – поблагодарила ее Кира. – Твоими бы устами…

В данный момент Кира стояла перед Ольгой в самом нелепом виде. Волосы были убраны под платочек в горошек, фигуру закрывало длинное темное пальто, явно отнятое Кирой у какого-то бомжа, а может быть, выторгованное у него же за бутылку водки. Из-под странного пальто висел подол теплой юбки серо-зеленого цвета. Довершали ансамбль высокие сапоги-стрейч со стоптанными каблуками, которые почему-то на ее ногах висели спущенной гармошкой.

– Нормалек? – уточнила Кира.

– Какой «нормалек»? Ты с ума сошла?! Ты куда так вырядилась? – спросила Ольга, думая, что подруга сбрендила.

– Как куда? Куда ты меня порекомендовала, – ответила Кира.

Оля еще не свихнулась и прекрасно помнила, что предложила Кире вчера.

– Я нашла тебе работу! – радостно сообщила она. – Через знакомых, не думай, что просто так! Я сама, конечно, не знаю, что там, но сказали, фирма солидная. Вот тебе телефон руководителя. Он сказал, как только ты соберешься, позвони ему, и он сообщит, куда подъехать.

– А что, офиса нет?

– Он все время в разъездах, – не очень уверенно ответила Ольга.

– А у этого таинственного типа имя есть? Как мне ему представиться? – спросила Кира.

– Так и представишься, мол, Кира Полунина от знакомых по поводу работы секретарем.

– От каких знакомых?

– От моих, ты их не знаешь, и фамилия тебе ничего не скажет.

– Очень хорошо! А твоя фамилия ничего не скажет ему, – сделала логическое заключение Кира.

– Зовут его Томилин Эдуард Рудольфович, – вспомнила Ольга, и почему-то уже тогда Кира подумала, что начало не очень многообещающее.

И вот сейчас Ольга смотрела на нее с нескрываемым возмущением и негодованием.

– Зачем ты так вырядилась? Ты же идешь устраиваться на работу! У тебя же в школе золотая медаль была, а в вузе красный диплом!

– Точно! – перебила ее Кира. – Диплом-то я и забыла, но если мы с Томилиным договоримся, я его всегда успею подвезти!

– Кира, опомнись! Где твой безупречный вкус?

– Я оделась так именно потому, чтобы мой красный диплом не затмила моя внешность, – пояснила Кира, нацеливаясь на коридорную полку подруги, где та хранила свои старые шапки, причем всех сезонов – от бейсболок и панам до ушанок и толсто связанных «чулков» с орнаментом и продолговатым вырезом для лица.

– Я поняла! – хлопнула себя по лбу Ольга. – Ты хочешь, чтобы оценили твои профессиональные качества, а не твою внешность!

– Какая ты умная! – улыбнулась ей Кира, она даже при полном отсутствии косметики выглядела весьма мило.

– Но это же глупо! Кто тебя возьмет секретарем в таком виде? Ты же не в пивной ларек идешь устраиваться!

– А ты и сама не знаешь, куда я иду, – отмахнулась Кира.

– Ну, уж не в пивной ларек точно!

– Ты не знаешь! – упрямо повторила Кира и нахлобучила на голову панамку с цветной аппликацией Винни Пуха. – Как тебе?

– Никак! – огрызнулась Ольга. – А что обо мне подумают мои знакомые? Я же сказала, что хлопочу для лучшей подруги.

– Друзья бывают разные… опустившиеся и потерявшиеся в жизни тоже! Нет, цвет этой панамки не идет к моему лицу. Перезагорала я зимой в солярии… Не находишь?

– Нахожу, что, оказывается, ультрафиолетовые лучи плохо влияют и на внутренние органы человека, то есть на мозги, – надулась Ольга, наблюдая, как Кира меряет ее головные уборы.

– Ничего ты не понимаешь…

– Где уж мне!

– Я ушла с пяти мест, где шефы сексуально домогались меня, и, как потом выяснилось, меня принимали на те должности исключительно благодаря моей внешности. Во мне не видели человека, не видели профессионала! – возмутилась Кира.

– Ты в точку попала! А в этом наряде все сразу оценят твои умственные способности! Ты потянешь на президента компании! Этакий зипун или шушун.

– Какой шушун?

– Ну, как там у Есенина, «выходила на дорогу в старомодном ветхом шушуне», – пояснила Ольга, и Кира расхохоталась.

– Ну, ты и выдумщица, подруга! Шушуне… Я задавлю начальника своим интеллектом, не переживай! Дай мне шанс!

– Ты его уже упустила, – вздохнула Ольга, – можешь даже и не ездить.

– Нет уж! Я съезжу! И не ругай меня больше, хоть один раз дай мне сделать так, как я хочу.

– Ладно, валяй! Ты знаешь, что я не могу долго выносить твои стенания, – нахмурилась Ольга.

– Вот что! Займись русским языком! Шушун, стенания… ты стала как-то странно выражаться. А надену-ка я вот эту задорную бейсболку с символом «Кока-колы».

– Не позорь крупную компанию! – пряча улыбку, сказала Ольга.

– Она американская, а я против НАТО! – пояснила Кира.

– Ладно, иди уже… Я против «Макдоналдсов», а значит, против Америки и против НАТО тоже.

– Нас назовут американофобами. – Кира посмотрела на себя в зеркало и лихо сдвинула бейсболку на затылок.

– А как ты объяснишь, что в таком виде ездишь на достаточно дорогой «Мазде»? – хитро прищурившись, спросила Ольга.

– Скажу, угнала, – пожала плечами Кира, – нет! Лучше – взяла в кредит. Теперь, мол, мне очень нужны деньги, и я готова много и плодотворно работать. Я – очень ценный кадр, между прочим! – Кира козырнула подруге и покинула ее квартиру.

Она набрала номер сотового потенциального босса, и ей после непродолжительной паузы ответил приятный мужской голос:

– Да?

– Здравствуйте. Я – Кира, и у меня есть надежда, что вы любите необычные имена. – Кира почему-то глупо хихикнула.

– Я ценю ваш юмор, но еще больше ценю свое время, – ответил ей Эдуард Рудольфович.

– Намек понят! Я звоню насчет работы от людей, которых не знаю, но которые должны были с вами поговорить по поводу меня.

– Все, я вспомнил. Здравствуйте, Кира.

– Я бы хотела с вами сегодня встретиться и обсудить условия труда, – сказала Кира.

– Очень хорошо! Подъезжайте в обеденное время, часам к двум, в кафе «Аист на крыше», адрес вам продиктует мой помощник. Я буду там вас ждать.

– Как я вас узнаю?

– Спросите у бармена Юры, он покажет, – ответил будущий шеф.

Они попрощались, и, после того, как ей был сообщен адрес, связь отключили.

Глава 2

Кира с вздохом посмотрела на часы: до встречи оставалось еще три часа, но перечить потенциальному боссу она не могла. В целом разговор ей понравился, и забрезжила слабая надежда, что она наконец-то найдет нормальное место, будет зарабатывать деньги и перестанет зависеть от мужчин. Почему-то все мужики, встречавшиеся Кире на жизненном пути, мечтали видеть ее исключительно на кухне с поварешкой в одной руке, сковородкой в другой и изучающей сразу две книги одновременно: «Поваренная книга» с аннотацией «Как ежедневно готовить для любимого разнообразные вкусные ужины», и вторая, естественно, «Камасутра» или «Как доставить любимому и единственному мужчине незабываемое удовольствие в постели?». Причем каждый раз это удовольствие должно быть по-разному незабываемым и следовать желательно сразу же после незабываемо вкусного ужина. Как-то вот так она должна была изловчиться. О том, чтобы самой выйти на работу и самореализоваться, не могло быть и речи. Сразу же возникало кислое лицо, отстраненный взгляд и комментарии: «Там же мужчины… ты не будешь ждать меня дома, ты будешь уставать… я сам достаточно зарабатываю…» Причем, когда Кира поднимала вопрос о рождении ребенка, энтузиазма в глазах своих партнеров она тоже не видела. На сей раз шли в ход отговорки: «Да мы не пожили для себя», или «Успеем еще», «Я пока не готов стать отцом», или «Ребенок (ты не представляешь) это столько проблем!».

Сейчас все эти постные лица стояли перед глазами Киры.

«Почему я только теперь стала задумываться о своей жизни? Взрослею? Подхожу к тридцатилетнему рубежу? Умнею? Наконец-то перестаю прятаться в раковину от своих проблем и просто плыть по течению? Хочу стать матерью? Хочу чего-то достичь в жизни? Боже мой, сколько вопросов и пока ни одного стоящего ответа. Ясно одно, я хочу что-то изменить в своей жизни, не знаю, каким способом, но сделать это обязательно надо…» – размышляла Кира, сидя в своей «Мазде».

Было начало апреля. Самый любимый Кирин месяц.

Март давал ей психологическое ощущение, что уже весна, но еще нет теплой погоды, нет зеленой, проклюнувшейся травки, веселых трелей птиц и теплого, ласкового солнца. Все эти признаки весны дарил именно апрель – месяц с таким красивым, мелодичным названием, несколько на французский манер.

Кира опустила стекло и посмотрела на двор дома Ольги. Снег уже сошел полностью, обнажив асфальт и землю, покрытую маленькими усиками зеленой травы. Было еще несколько неопрятно, грязно после переходного периода с зимы на весну, но воздух стал теплым, волнующим и вызывающим надежды на что-то хорошее. Совершенно не хотелось думать о том, что в свое время придет осень и все это так же благополучно умрет, как и пробудилось. Впереди было лето – пора коротких юбок, посиделок в открытых кафе допоздна, время отпусков и полной расслабухи от зимней депрессии. Все было впереди, и это не могло не радовать. На детской площадке резвились дети в разноцветных шапочках и легких одежках. Увеличившийся в два раза в размерах голубь усиленно ухаживал за серой голубкой. Эта картинка очень напоминала подобные ситуации из жизни людей.

«Это же надо так уметь, – удивлялась Кира. – Не имеет ни пышного хвоста, никаких других достоинств, а увеличивается до размеров индюка. Эта дура уши развесит, даст ему совершить то, что требует природа, и голубь сразу же станет тем, кто он есть на самом деле. Надо же, как нас, баб, дурят…»

Кира посмотрела сквозь голые, полупрозрачные кусты и обратила внимание на крупную серую ворону, занятую важным делом. Она держала в клюве прутик, а лапой усиленно приминала его, придавая необходимую гибкость для постройки гнезда.

«Все заняты делом», – вздохнула Кира, вспомнив о своем, девичьем. С последним гражданским мужем она рассталась полгода назад, и сейчас находилась в свободном плаванье. Встретив его не так давно в гостях у общих друзей, Кира с ужасом поняла, что это абсолютно чужой для нее человек, какой-то незнакомец, с которым она прожила два года. Она потеряла впустую два года жизни, потратила их на неизвестно кого. Они сухо поздоровались, и оба чувствовали себя весь вечер не в своей тарелке. Киру даже не тянуло к нему, и она не испытывала никаких ностальгических чувств.

«И не любовь это была… – с ужасом поняла она. – Неужели никого в жизни я и не любила по-настоящему?»

«Может, я поверхностный, неглубокий человек, неспособный на сильные чувства?» – думала сейчас Кира мрачно, и даже апрель бессилен был поднять ей настроение.

Глава 3

Ольга в это время стояла у окна и тоже смотрела во двор. Роман, вставший в середине дня, так как засиделся за работой ночью, вышел из спальни и обнял жену за плечи.

– Доброе утро.

Это был высокий и худой мужчина под сорок, с отсутствием волос на голове, но зато его голую грудь, мелькавшую в распахнутом халате, черная растительность украшала щедро.

– Привет, – не отрывая взгляда от окна, ответила Ольга. – Прости, я не приготовила завтрак, совсем заболталась.

– Кто приезжал? Небось Кира? – спросил Роман зевая.

– Она. Вот смотрю, машина ее никак не уезжает от нашего подъезда. Что она там делает?

Роман бросил рассеянный взгляд в окно.

– А… что ей еще делать? Болтает с кем-нибудь по телефону. Что ты так за нее переживаешь? Одинокая, без детей, с жильем, с дорогой машиной, у нее все хорошо. Лучше о себе подумай.

– Рома! – повернулась к нему Ольга. – Почему у тебя благополучие человека измеряется в квартирах и машинах? Я знаю бедных людей, живущих впятером в одной комнате в коммуналке и при этом очень счастливых…

– И много богатых людей, которые тоже плачут, – закончил за нее мысль Роман и поцеловал жену в лоб.

– Именно так! Главное – душевный комфорт!

– Для этого душа у человека должна быть богатая, внутренний мир развитый. – Роман пошел в ванную комнату, на ходу делая движения руками, которые должны были означать зарядку для мышц плечевого пояса.

Ольга, на секунду задумавшись, кинулась за ним следом.

– Постой! Что это ты пытаешься мне сказать? Что у Киры нет души?!

– Твоя Кира – легкомысленная стрекоза, порхающая по цветам жизни. Она не принимает ничего близко к сердцу, – ответил Роман не поворачиваясь.

Туалетная комната в квартире семьи Истоковых была выполнена в зеленых насыщенных тонах. И кафель на стенах, и раковина, и ванна. Такая малахитовая шкатулка.

– Это Кира-то легкомысленная стрекоза?! – выдохнула Ольга. – Ты что, Рома? Ты никогда мне так не говорил! Встал не с той ноги?!

– Успокойся, Оля, я говорю правду. Закрой дверь, дай мне принять душ, – попросил он.

– Я никуда не уйду! Я требую объяснений! – встала в дверях Ольга.

– О, господи! – закатил глаза Истоков. – Ну что ж, как знаешь.

Он скинул халат и залез в ванну, закрыв ее пробкой и включив теплую воду.

– Ты же хотел принять душ? – заметила Оля.

– Я передумал. Я вовремя понял, что мне уже с утра понадобится релаксирующая ванна с пеной, – ответил Рома, выливая в прозрачную воду целый колпачок кокосового мыла. – А то у меня сегодня день не задастся, ведь я посмел сказать что-то не очень лестное о твоей подружке.

– Я не знала, что ты такой…

– Какой? – повернул к жене лысую голову Роман.

– Двуличный! Кире в глаза всю жизнь улыбаешься, а за глаза мне выдал такое! – пояснила Ольга.

– Я боялся такой твоей реакции. Ты же со своей Кирой носишься как курица с яйцом! Только и слышу: Кира, Кира, Кира, Кира. Мне иногда кажется, что я с ней живу. Ты не имеешь своего мнения и все время восторгаешься ею! Я иногда даже думаю…

– Да судя по тому, что ты несешь, ты, похоже, вообще не думаешь! – Ольга прислонилась к косяку, чтобы унять сердцебиение. – Ты ревнуешь меня к подруге? Я не верю своим ушам!

– Я не ревную, не говори глупости.

– Это ты несешь полный бред! – огрызнулась Ольга.

– Оля, что с тобой?! Мы из-за нее уже ссоримся! Ты никогда не говорила со мной таким тоном! – выглядывая из сверкающей всеми цветами радуги пены воскликнул Роман.

– Ты никогда мне не говорил ничего подобного, – ответила она.

– Мне холодно, закрой дверь, потом договорим, – буркнул Роман.

– Нет уж! Мы договорим сейчас, а то я перекрою воду в трубах, – возразила Ольга, заходя в ванную и закрывая за собой дверь.

– Ты просто одержима своей Кирой.

– Поясни, почему ты ее так не любишь. Она – моя приятельница, мы понимаем друг друга с полуслова, с полувзгляда. Мы как одно целое, если Кира так тебя раздражает, то и я должна вызывать у тебя отрицательные эмоции. – Ольга вытащила из-под раковины складной пластиковый стульчик, на котором иногда сидела, паря ноги перед педикюром, и решительно уселась напротив мужа.

– Не говори чушь! Ты знаешь, что я тебя люблю! При чем тут ты и мое отношение к твоей подруге? Вы абсолютно разные! Ты завидуешь ее смазливой внешности? – спросил Роман.

Ольга звонко рассмеялась.

– Я поняла! Ты такой же, как все! У нее не смазливая внешность, она просто красавица! С ней никто никогда и не дружил, кроме меня, из-за зависти и злобы. А я не знаю, что такое зависть, поэтому мы и подружились. Вот так вот! Меня никогда не смущало, что все парни обращали внимание только на нее, я видела в ней глубокого человека, а не смазливую девицу! И до сего момента я считала, что я счастливая женщина, раз столько лет живу с мужчиной, который, как мне казалось, всецело меня понимает! А ты, оказывается, носил камень за пазухой!

– Оля, остановись! Так мы черт знает до чего договоримся! Я не лгал тебе, я все тот же любящий мужчина! Давай прекратим этот разговор!

– Нет! Что ты имеешь против моей подруги?

Роман набрал воздуха в легкие и ушел под воду. Ольга закрыла кран, так как ванна уже была набрана до краев, и сразу же установилась мертвая тишина. Роман вынырнул с шумным выдохом.

– Ну, хорошо! Хочешь правду? Я за тебя переживаю, – сказал он.

– За меня? А при чем здесь я? – спросила Ольга.

– В своем вечном обожании Киры ты ничего не видишь и не замечаешь. Я боюсь, что она плохо на тебя влияет.

– Что?! – рассмеялась Ольга. – Рома, ради бога, ты о чем? Мне скоро тридцать лет, о каком влиянии ты говоришь? Я уже взрослый человек!

– Этот ее легкомысленный образ жизни… Сколько мужчин у нее было? Вдруг ты тоже захочешь приключений, смены партнера? И какие у вас могут быть общие интересы? Ты – семейный человек, Кира – свободна.

Ольга с нескрываемой теплотой посмотрела на мужа.

– Не знала, что у тебя такие комплексы. Надо было не держать это в себе, а давно высказать мне свои опасения. Все совсем не так, как ты себе представляешь. Не так уж и много мужчин у нее было, и она вовсе не гордится своим образом жизни и никуда меня не втягивает. Между прочим, Кира всегда очень хорошо отзывается о тебе и о нашей семье. Она часто говорит мне, что я – счастливая женщина, раз встретила тебя, и должна держаться за свое счастье, а не размениваться по мелочам. Что? Не веришь? Кира представляется тебе легкомысленной стрекозой, пропевшей свое лето? Это совсем не так! Просто она не хочет показывать свою боль, поэтому и складывается впечатление, что у нее все хорошо. Но я-то ее знаю, знаю, как никто другой. У Киры, между прочим, очень трагичная судьба. Обещай, что не скажешь ей, она не любит, когда ее жалеют.

– Клянусь, – ответил заинтригованный Роман.

– Я и сама не все знаю, мы подружились с ней в институте, но кое-что я поняла по обрывкам из разговоров, а иногда в редкие минуты откровенности слышала и от самой Киры. Вот скажи, ты кто?

– Я? В смысле? Роман Дмитриевич…

– В смысле профессии, – перебила его Ольга.

– А… я – архитектор.

– Между прочим, не из последних специалистов в этой области, и я очень горжусь, что живу с талантливым человеком. А я кто?

– Ты у меня не менее талантливая скрипачка, – улыбнулся Роман, – музыкант с большой буквы.

– Да, я – ведущая скрипка в известном оркестре, езжу по гастролям, выступаю в филармонии, дарю людям радость наслаждения музыкой, и, самое главное, я занимаюсь любимым делом.

– Это так, и что? – Роман не понимал, к чему клонит жена.

– Вот ты бы хотел остаться без своего любимого дела, без музыки, воплощенной в камне?

– Нет, я бы не смог, – ответил Роман не раздумывая.

– А Кира смогла… И не нам судить, что жизнь ее без этого сложилась не так, как ты хотел бы, – ответила Ольга, вытирая пот с лица вафельным полотенцем.

– Я пока не понимаю…

– А я не знаю, с чего начать, – ответила Ольга, собираясь с мыслями. – Кира росла без отца, он погиб, когда ей было около трех лет. По поводу мамы я мало чего знаю, Кира всегда очень неохотно касалась этой темы. Знаю одно, что сейчас матери тоже нет в живых, но умерла она много позже отца Киры. Думаю, что там все было не очень хорошо. Кира никогда не приглашала меня в гости в студенческие годы. Первый раз я появилась у нее в доме, когда ее мамы уже не было в живых. Не могу утверждать со стопроцентной уверенностью, но думаю, что она пила. Наверное, ты считаешь, что Кира неудачлива не только в личной жизни, но и на профессиональном поприще?

– Я знаю, что вы вместе учились в консерватории… – пожал плечами Роман, подливая в ванну холодной воды, но от поднимающегося пара все зеркала и кафельные поверхности уже покрылись испариной.

– Ну, да. А еще ты знаешь, что она никогда не работала по специальности. Так вот что я тебе скажу! Кира была самой талантливой скрипачкой у нас на курсе, а может, и в институте. Она – самородок. Она с отличием окончила музыкальную школу и была без экзаменов принята в консерваторию. Идеальный слух от природы был доведен в консерватории до совершенства. Кира бы сейчас гремела на весь мир! Я по таланту в подметки ей не годилась. И не думай, что я преувеличиваю. У нее дар от Бога!

– И почему же она в таком случае не гремит на весь мир? – спросил Роман, выглядевший очень забавно с пеной на голове в виде хохолка. – Виною тому лень? Или увлечение парнями?

– А это уже совсем другая история, и лень здесь совсем ни при чем, – Ольга посмотрела на себя в зеркало, – в этой истории замешана ваша покорная слуга, и боюсь, что тебе она не очень понравится… Киру приглашали ведущие оркестры, дело близилось к окончанию института. Новый год на последнем курсе с моей легкой подачи мы решили встретить на даче у моего знакомого. Мы с Кирой накрасились, нарядились, как и положено девушкам, решившим отметить праздник в компании симпатичных парней. Еще раз повторю, это была сугубо моя идея и мои знакомые. Не смотри на меня так. Это случилось еще до тебя, и я не скрывала, что не была монашкой. Так вот, в положенный час к остановке троллейбуса, где мы договорились встретиться, подъехали красные «Жигули» одного из парней, второй сидел рядом. Мы с Кирой сели на заднее сиденье, и машина поехала на дачу, находящуюся в пятидесяти километрах от Москвы… А дальше начался ад. Мне и сейчас вспоминать тяжело…

– Не вспоминай, успокойся, на тебе лица нет.

– Нет уж… Сегодня вечер, то есть утро откровений. Прямо мороз по коже… Мы не сразу с Кирой поняли, что они уже приняли «на грудь», так сказать, разговелись перед Новым годом. Мы возмутились, но парни нас не слушали. Они утверждали, что все будет хорошо, что милиционеры тоже готовятся встречать бой курантов, дороги пусты и мы глазом моргнуть не успеем, как приедем на дачу. Да… да… так и говорили: «Снегурки, не волнуйтесь, все будет хорошо». Мы были молоды и глупы, ветер свистел в голове. Дороги в Подмосковье действительно были безлюдные, но и не расчищенные. Мы быстро сбились с пути, заехали в какой-то лес. Парни начали ссориться, говорили, что один дурак не туда свернул. Время уже приближалось к двенадцати, машина шла на большой скорости. Заносы на дороге, плюс выпивший водитель, плюс наши стенания, что связались с идиотами… В общем, случилось то, что случилось. Водитель не справился с управлением, машина съехала с дороги, не вписавшись в поворот. Остановило нашу бешеную гонку крепкое дерево. Машина получила существенные повреждения. А из всех нас четверых пострадала только я. Так получилось, я неудачно сидела, это ирония судьбы. Я расшибла себе висок, пол-лица, и всю мою праздничную одежду залила кровь! Но это было не смертельно. Больше всего у меня пострадали ноги… Их защемило, и они оказались сломанными. Странно, но я особо и боли-то не чувствовала, я вообще не чувствовала ног. Они ниже коленей просто онемели. Конечно, я находилась в состоянии шока, но очень хорошо помню события той ночи. Когда все выбрались из машины, а меня вынесли и положили на снег, ребята испугались, что меня угробили. Я от болевого шока была без сознания, кровью была залита половина туловища. Они знали, что им не поздоровится, если дознаются, что за рулем был нетрезвый водитель. И знаешь, что они сделали? В жизни не догадаешься… У меня это до сих пор в голове не укладывается. Эти два здоровых бугая совершенно спокойно бросили нас в лесу!

– Как это? – опешил Роман.

– Легко и просто. Оставили нас в лесу, как нежелательных свидетелей, и уехали. Все было именно так, как я сказала. Уехали… Они спасали свои шкуры, а напоследок сказали, что, если мы заявим в милицию об аварии, они ничего не подтвердят, и мы ничего не докажем. Мы остались вдвоем неизвестно где, по колено в снегу в двадцатиградусный мороз, несчастные и одинокие. Ты не представляешь, Рома, что мы пережили. Меня спасло то, что я плохо соображала от боли и была совершенно беспомощна. Уже сейчас, по прошествии многих лет, я понимаю, что спастись у меня шанса не было. Минимальный шанс был у Киры, так как она была невредима и могла попытаться что-то сделать. А она, Рома, не бросила меня. Она взвалила достаточно тяжелую девицу на свои хрупкие плечи и поволокла из леса по морозу… по снегу… без всякой уверенности, что мы хоть куда-то выйдем. Я же не могла пошевелиться и от этого жутко мерзла. Кира боролась за мою жизнь с самоотверженностью героини. Она натянула на мои руки свои варежки, чем и подписала себе приговор… Нет, конечно, мы спаслись! И ты это видишь, общаясь со мной, живой, здоровой и успешной. Звезда удачи тогда была на моей стороне. Кира выволокла меня на дорогу. Нам пришлось долго ждать попутку, но мы ее дождались и поехали в Москву, конечно же, в больницу… Два месяца в гипсе, полгода реабилитации… и ты получил свою жену, у нас с тобой все хорошо. А вот Кира…

– Что?

– У нее не было сотрясения мозга, не было порезов, то есть при аварии она не пострадала, я уже говорила об этом. Но, спасая меня, Кира сильно обморозилась. Руки, ноги… долгое лечение и осложнения. Парализация двух пальцев и онемение кончиков пальцев… Смертельно? Нет! Катастрофа? Да! Да! Да! Для музыканта уровня Киры – да! Мы до последнего дня надеялись, что чувствительность вернется, что все у нее восстановится, но нет… с каждым месяцем надежда таяла. Сейчас уже поздно думать, что что-то изменится. Восемь лет прошло.

– Она не смогла играть? – спросил Роман совсем другим голосом.

– Нет… дело не в этом. Играть она смогла бы и в более плачевном состоянии на твердую троечку. А вот играть так же гениально, как играла Кира Полунина до обморожения, она уже не смогла бы никогда в жизни. А кто будет есть в дешевой столовой, если привык питаться в дорогущих ресторанах? – сказала Оля, вставая и споласкивая лицо холодной водой. – Кира доучилась и сдала экзамен. Да, она играла с не ощущающей абсолютно ничего рукой. Ей поставили зачет с оценкой «хорошо» за ее былые заслуги. Ей впервые в жизни поставили «четыре», а ее преподаватель музыки Рафия плакала, не скрывая слез. Эта игра была абсолютно другой, неплохой, но не способна была задеть душу. Талант и гений были безвозвратно утрачены. Кира стала как все, и, конечно, для нее это явилось непоправимым ударом. Она – всегда связывающая себя только с музыкой, осталась вне ее. Она потерялась в жизни, выпала из нее… После этого Кира совсем растерялась, вот и пошли ее не очень удачные мужчины один за другим и неудачные браки тоже. Ей постоянно был нужен человек, к которому она могла бы прислониться, образно выражаясь, за спину которого могла бы спрятаться, потому что Кира пряталась от жизни, у нее отобрали самое дорогое. Она стала зависимой от своих мужей, потому что другой специальности не имела, а работать вне музыки она не знала как. Вот такая история… Я живу и работаю только благодаря Кире…

После рассказа Ольги в ванной воцарилась такая тишина, что было слышно, как лопаются мыльные пузыри. Роман встал, накинул на себя большое вафельное полотенце и вылез из ванны.

– Извини, я не знал, я в шоке… не предполагал, что все так было. Ужасная история…

– Просить прощения тебе надо не у меня, а у Киры. – Ольга открыла дверь и вышла в коридор.

– Мне стыдно! – Роман зашлепал босыми ступнями по полу, следуя за женой.

– Это то, что я хотела от тебя услышать, и надеюсь, ты говоришь совершенно серьезно, – сказала она и вдруг, сильно покачнувшись, чуть не упала.

– Дорогая, что с тобой? – кинулся к ней Роман, подхватил ее на руки и устроил в кресле. – Что с тобой? Ты такая бледная! Оля? Олечка, не пугай меня… что мне сделать? Что не так? Что принести?

– Да не суетись ты, все хорошо… сейчас отдышусь… Очень душно было в ванной…

– О чем ты говоришь? Как душно? Да ты же всю жизнь в сауну ходишь, такие температуры выдерживаешь! – Роман подсунул под ее голову удобную подушку.

– Так это раньше… Сейчас все изменилось. Ты не виноват, мне самой надо привыкать к новой жизни, – улыбнулась Ольга.

– Я не понимаю…

– Я жду ребенка, Рома, вот так вот, – ответила Оля и расплакалась.

И было от чего. Долгих семь лет они пытались сотворить это чудо, но безуспешно. Реакция Романа на ее сообщение была весьма предсказуемой. Сначала он не понял, потом не поверил, а затем стал радоваться и прыгать, как дитя.

– Ребенок! Ребенок! Господи, спасибо! Это просто чудо! Я знал, верил, я же тебе говорил, что все у нас получится! Ребенок… а ты не ошиблась?! – насторожился Роман.

– У меня есть медицинское заключение.

– А кто будет? – спросил ликующий Роман.

– Или мальчик, или девочка, – пожала плечами Ольга.

– Ну да. Ну да… Боже мой, как же я рад! Я до конца не могу поверить! Какое счастье! Любимая, почему ты молчала? Когда ты узнала?

– Вчера.

– Почему сразу не призналась?

– Я хотела это сделать в более торжественной обстановке, – пояснила Ольга.

– Мы так долго этого ждали. Спасибо, любимая, – целовал ей руки Роман. – А я-то, грешным делом, подумал, что ты и в этом берешь пример с Киры! Мол, не модно заводить детей или они доставляют много хлопот уже состоявшимся людям. Какой же я идиот! Почему я так ее воспринимал? Почему я обидел тебя? – искренне расстраивался Роман.

– Просто Кира всегда улыбается и не пускает никого в свою душу, и создается впечатление, что она легкомысленная, непостоянная и поверхностная, – ответила Ольга, незаметно вытирая слезы.

– Прости меня! Я – идиот, никогда больше не буду так говорить о твоей подруге. – Роман уткнулся ей в колени лысой головой. – Зачем она приходила?

– Так… поболтать… Наконец она внутренне созрела для того, чтобы что-то изменить в своей жизни. Она решила выйти на работу в качестве секретаря. Кира уверена, что у нее получится. Кира достаточно хорошо знает компьютер, знает очень хорошо английский язык, так как целый год прожила в Лондоне со своим первым мужем. Пусть она не работала, а лишь сидела в роскошной съемной квартире, но, являясь очень коммуникабельным человеком, она общалась и с соседями, с друзьями и коллегами мужа, которые приходили к ним в гости. В общем, язык она выучила довольно-таки прилично. А тут мои знакомые как раз спросили, нет ли у меня на примете хорошо образованной женщины на должность помощника руководителя фирмы. Я, конечно, сразу же подумала о Кире.

– Помощник руководителя, звучит несколько двусмысленно, – откликнулся Роман.

– Да у нее были уже попытки начать карьеру, неудачные из-за приставания босса. Но одно дело искать работу самой, с улицы, так сказать, и совсем другое дело идти по знакомству. Я мужчину, которому нужен помощник, лично не знаю, даже не видела никогда, но со слов моих знакомых он очень порядочный человек, и это вселяет надежду, что Кире наконец-то повезет! Она встанет на ноги, поймет, что может найти себя не только в музыке. И тогда у нее все будет хорошо.

Роман встал и подошел к окну.

– Ее машины уже нет, она поехала на встречу. Бог ей в помощь.

И его жена поверила, что сказал он это искренне.

Глава 4

Кира уверенно вела машину к тому самому кафе, где ей назначил встречу потенциальный начальник. Водила автомобиль она уже давно, поэтому ездила без нервозности и ненужного лихачества. Одной рукой Кира держала руль, в другой – тонкую сигарету, и вовсю дымила в открытое окно. Кира никак не могла бросить эту вредную привычку, она сама ненавидела себя с сигаретой, старалась курить без свидетелей.

«Как же далеко от Москвы он назначил мне встречу, может, там и располагается его фирма „Аист на крыше“? – думала Кира, периодически включая поворотники и перестраиваясь из одного ряда в другой. – Неужели мне придется ездить туда каждый день? А что делать? Хорошо, хоть машина у меня есть. Ладно, ничего, некоторые люди из Подмосковья каждый день в Москву на работу мотаются, а я буду наоборот. „Аист на крыше“ – интересное название для фирмы. Что оно может означать? Первое, что приходит на ум: это как-то связано с детьми… Я никогда не работала с детьми, но неплохо к ним отношусь, кстати, и они тянутся ко мне… Так что, думаю, это не страшно… Кира, уйми свое воображение! Уже планы строишь, может, это какой-то строительный бизнес, не имеющий к детям никакого отношения. Да и на работу меня еще не приняли, а я уже размечталась… Главное, чтобы это был не стриптиз-бар или массажный салон».

Погода совсем разгулялась, словно уже и лето заявило о своих правах. Она выкинула окурок в окно и размотала шарф на шее. Какое-то смутное беспокойство поселилось у нее в душе. Кира, как музыкант, была очень эмоциональна и чувствительна. Иногда она вроде беспричинно начинала волноваться, предчувствуя что-то плохое. Самым печальным было то, что ее предчувствия часто оправдывались.

«Сейчас-то в чем дело? – занервничала она. – Хотя я переживаю, что у меня не получится опять… Да еще оделась так… Не перегнула ли я палку, может, Ольга права? Допустим, шефу как женщина я не понравлюсь, я бы даже предположила, что очень не понравлюсь, но где гарантия, что такое „чмо“ он возьмет на работу? Захочет ли Эдуард Рудольфович Томилин видеть столь непривлекательную женщину каждый день? Не перестаралась ли я?» – еще больше разволновалась Кира. Взгляд ее упал на яркую вывеску интернет-кафе. Она быстро оценила обстановку на дороге и резко остановила машину. Неприятности ее начались уже на входе в заведение, так как охранник не захотел ее пускать, с сомнением рассматривая одежду.

– Вы… сюда… зачем?

– Это кафе, я иду пить кофе, – ответила Кира, только сейчас понимая всю нелепость своей затеи – одеться так, чтобы изуродовать себя и не вызвать у будущего шефа никаких эротических мыслей.

– У нас кофе стоит сто рублей, – строго продолжил охранник.

Кира покраснела и решила брать наглостью, потому что ничего другого ей не оставалось.

– А в чем дело? Почему вы меня не пускаете?! Я не могу выпить кофе? Или вы думаете, что у меня нет ста рублей? Вам показать кошелек? – Кира достала из кармана своего страшного, «замшелого» пальто ключи с сигнализацией от автомобиля и нервно сняла и снова поставила его на охрану. Этот ход подействовал, видимо, охранник подумал, что если у этой весьма странно одетой женщины хватило денег на иномарку, хватит и на кофе.

– У нас интернет-кафе, – подчеркнул он первое слово, отступая в сторону с недовольной физиономией. Вообще Кира замечала, что у всех охранников обычно напряженные, недовольные и неприветливые лица. Целью их было вычленить нехорошего человека из толпы, скрутить его и получить за бдительность премию. А если люди вели себя адекватно, это не могло не раздражать охранников, ведь им не выпадал шанс показать всем, что они не зря едят свой хлеб.

– Я с удовольствием посижу в «Яндексе», – ответила ему Кира, чем ввергла его в шоковое состояние.

Никак нельзя было подумать, что эта тетка может что-то понимать в компьютерах.

Кира разместилась за экраном монитора и решила больше не портить себе настроение и не смотреть в злые, настороженные глазки, следящие за ней. Она заказала кофе, пачку сигарет – свои у нее закончились – и круассан с горьким шоколадом. Она вошла в Интернет и набрала искомую фирму «Аист на крыше». Из предложенного Кира выбрала то, что посчитала нужным, отсеяв рассказы об аистах от опытных орнитологов, и вошла в раздел. Поднос с кофе, круассаном и легкими сигаретами приземлился у нее на столике. И уж совсем лишним было то, что официантка зачем-то добавила:

– Туалет у нас за углом.

– Спасибо, я не хочу! – оторвала взгляд от экрана Кира.

– Я в смысле… руки помыть, – смутилась девушка и испарилась.

Кира вцепилась в компьютерную мышь и погрузилась в чтение. Уже через десять минут она узнала, что фирма «Аист на крыше» сугубо благотворительная, организована неким Эдуардом Рудольфовичем Томилиным. По всей стране фирма искала слепых детей из детских домов, детей, которые никогда не усыновлялись из-за врожденного дефекта и пропадали потом в домах инвалидов или всю жизнь работали руками на каких-то несложных, рутинных операциях. В этом частном интернате детей развивали в художественном, эмоциональном плане. Из-за отсутствия зрения у них были обострены все остальные органы чувств. Эти дети часто обладали абсолютным музыкальным слухом. Именно музыкальное развитие и было уклоном в «Аисте на крыше». Ребенок через музыку учился выражать свои эмоции и чувства и становился намного богаче духовно. Так маленькие, никому не нужные инвалиды постепенно обретали смысл жизни.

У Киры внезапно защемило сердце и затуманились глаза. Видимо, это отразилось у нее на лице. К ее столику подошла официантка и, словно желая реабилитироваться, услужливо спросила:

– Вам плохо? Вам не понравился наш кофе?

– Да… то есть нет, то есть да… Кофе мне понравился, но мне бы сейчас граммов сто коньяку, хотя… что я несу? Я же за рулем… Девушка, принесите мне еще двойной эспрессо…

– Хорошо, – сказала официантка, кивнув.

Кира вернулась к «Аисту на крыше».

Это движение было очень нужным и нашло свой отклик в сердцах тысяч людей. Многие родители, дети которых в силу разных причин потеряли зрение, или просто люди, не отказавшиеся от своих слепых детей, очень хотели приводить своих отпрысков на занятия музыкой со специальными педагогами, имеющими опыт общения со слепыми. Чтобы они осваивали музыку и просто общались друг с другом, а также находили друзей.

Кира безжалостно нажала на кнопку компьютера, оповещающую о выходе из сети.

«Нет, нет и нет… Снова музыка… слепые дети и музыка! Это катастрофа… нет, нет и нет! Постой, меня же берут на должность секретаря, а не учителя музыки. Но даже этого я боюсь… Какая метаморфоза. Я не хочу близко подходить к этому делу, не хочу слышать слово „музыка“! Что же мне делать?! Нет, я не спятила, я понимаю, что мне надо было раньше обратиться к психотерапевту. Но я не обратилась, и это мешает мне сейчас пойти на работу в „Аист на крыше“ и даже издалека слышать звуки музыки».

Кира залпом выпила горячий кофе, засунула в рот, не заметив этого, сразу две сигареты и, положив на стол пятьсот рублей, вышла из кафе. Она стояла и тяжело дышала, как боксер после ринга.

«Да что же это со мной? Просто приступ паники какой-то… я с ума сошла… Нет, хорошо, что я пробила эту фирму, а то приступ случился бы со мной в кабинете этого Эдуарда Рудольфовича. Что бы он подумал обо мне? Ничего себе, пришла по знакомству. Мало того, что одета как нищенка, еще и с „приветом“. Все, решено! Я звоню ему и отказываюсь… я, мол, передумала, мне предложили другую работу, очень сожалею и, черт побери, ни слова про музыку!»

– Вам плохо? – высунулся из дверей интернет-кафе охранник, от чего Кира потеряла равновесие и упала с лестницы в три ступеньки. Охранник, и сам испугавшись, кинулся ей помогать.

– С вами все в порядке?

– Издеваетесь? Какой же здесь порядок? Оставьте меня в покое, я вам ничего не должна! – закричала Кира, вставая с асфальта и потирая ушибленное место.

Она даже не замечала, что две сигареты у нее во рту разошлись в разные стороны, словно язык у змеи. Что именно подействовало на охранника, неизвестно, но он мгновенно испарился из ее поля зрения.

– Тьфу! – выплюнула сигареты Кира и, хромая, поспешила к своей машине. Уже за рулем она, чувствуя, что ее знобит, несмотря на теплую погоду, набрала телефон Эдуарда, чтобы отменить встречу. Ей было стыдно, неудобно, страшно и дискомфортно, но свое психическое здоровье ей было дороже. Первым разочарованием для девушки было то, что телефон вызываемого ею абонента был временно недоступен, а вторым – что во время падения у нее порвались колготки и лопнула резинка на сапоге-стрейч на левой ноге. Голенище сапога безвольной тряпкой повисло у нее на ноге, являя миру рваные колготки.

«Да что же это такое? Почему он не берет трубку? Может, едет в метро? О чем это я? Там нет метро! Ну и денек сегодня! Вот развернуться бы и поехать домой, так бы и сделала, если бы не одно „но“. Не могу, чтобы о знакомой Ольги подумали, что она такая хамка. Человек приедет на встречу, будет меня ждать, а я не явлюсь безо всяких объяснений…»

После еще двух неудачных попыток связаться с основателем «Аиста на крыше» Кира посмотрела на часы и, поняв, что времени до назначенной аудиенции остается в обрез, вдавила педаль газа.

Глава 5

«Какая же тмутаракань! Разве можно в таких забегаловках назначать приличным девушкам встречу?» – надула губы Кира, останавливаясь у совершенно непрезентабельного вида автомастерской с автомойкой и кафе, расположенном во втором отсеке страшного здания. Вокруг на несколько километров не наблюдалось никакой жизни. Киру удивляло, кто вообще мог обслуживаться в этом заведении?

Уверенность, что она откажется от предлагаемой работы, росла в ней с каждой минутой. Казалось, Кира специально накручивала себя для того, чтобы с более спокойной совестью заявить о своем отказе.

«Интересное дело… автосервис, а стоянки для машин фактически нет», – думала Кира, ставя свой автомобиль у дороги и направляясь к кафе.

«А я еще спрашивала, как его узнаю? Смех, да и только! Такая глухомань! Да тут только и будем мы вдвоем!»

Кира вошла в кафе и мгновенно ослепла от всепоглощающего мрака после яркого дневного света. Девушка посмотрела на свои часы с подсветкой и осталась довольна тем, что фактически не опоздала.

«Подумаешь – десять минут! Еще хорошо, что я ориентируюсь в картах автомобильных дорог, а то могла бы вообще не найти это гнилое место! Тут даже голубей нет, хотя дались мне эти голуби?!»

Кира проморгалась и двинулась на свет, исходящий от зоны барной стойки. Обстановка в кафе была более чем скромной. Обычные прямоугольные столы со стульями, даже не отгороженные друг от друга перегородками и ширмами. Уюта никакого. К этому добавлялось отсутствие окон и хорошего освещения. Несмотря на то, что забегаловка оказалась фактически полупустой, было сильно накурено. Хотя чему удивляться? Здесь и вытяжки-то нет никакой. Кира попыталась всмотреться в лица посетителей, но видела только их контуры, словно посетила театр теней. Вспомнив, что бармен должен быть в курсе дела, Кира смело подошла к нему и спросила:

– Простите, я могу видеть Эдуарда Рудольфовича Томилина? У нас тут назначена встреча, и вот я… – сказала Кира, несколько растерявшись.

Можно было предположить, что бармен не знает не только Эдуарда Рудольфовича, но и как его самого зовут тоже. Он был очень удивлен, и это отразилось у него на лице.

– Встречу?! Здесь?! Эдуард?! С вами?!

– Все понятно! Я не туда приехала! – сразу же сообразила Кира.

– А куда вам надо было приехать? – спросил парень.

Кира назвала адрес, бармен почесал затылок.

– Это то место…

– А Эдуарда Рудольфовича вы знаете? – спросила Кира.

– Знаю… – озираясь назад, не очень уверенно ответил парень.

– Ладно, извините, все, что ни делается, делается к лучшему… Значит, он забыл о нашей встрече и вас не предупредил. Извините, – еще раз сказала Кира и на ощупь пошла к выходу.

Не успела она дойти до своей машины, как ее окликнули:

– Простите, женщина!

Кира на дневном свету не сразу поняла, что это бармен. Она не стала ему говорить, что терпеть не может, когда ее называли женщиной. Он часто-часто моргал ресницами, словно обиженный ребенок, только что получивший нагоняй.

– Простите меня, девушка! Я же совсем забыл, Эдуард Рудольфович предупреждал меня о том, что у него здесь будет встреча с женщиной. Просто он опаздывает и убьет меня, если я вас не задержу. Не подождете ли меня?

– Вас? – удивилась Кира.

– То есть его, – улыбнулся парень, кося глазами.

«Обкуренный, что ли?» – подумала Кира и со вздохом пошла обратно. Только она обрадовалась, что чудом избежала неприятного разговора, так нет, удача явно была не на ее стороне.

Они вернулись в душное кафе. Бармен усадил ее за один из столов и даже зажег свечку, что, впрочем, света особо не добавило.

– Что будете есть? Пить?

– А что вы посоветуете из еды? – вопросом на вопрос ответила Кира, сомневаясь, что в этой забегаловке бывает какая-то еда.

– Картофель фри, бутерброды…

– Давайте, – согласилась Кира, – и кофе… это реально?

– Вполне, – ответил парень и ушел за стойку бара.

Кире долго пришлось ждать картошку на прогорклом масле, бутерброды на слегка подсушенном хлебе и плохо сваренный кофе. Парень еще раз попросил ее подождать.

– И сколько мне ждать? – спросила Кира, доставая сигареты.

– Скоро… уже очень скоро.

Действительно, через десять минут в кафе вошел полный высокий мужчина в кожаной куртке и кожаных штанах. Почему-то Кира сразу же поняла, что это к ней, и не ошиблась. Бармен с мужчиной переглянулись, и парень кивнул головой на Киру.

«А этот господин Томилин не так уж хорошо воспитан, как мне показалось по телефону, заставить даму ждать сорок пять минут», – подумала Кира, выдавливая из себя подобие улыбки.

– Эдуард Рудольфович?

– Да, это я. Приношу извинения, что заставил вас ждать, – ответил мужчина, присаживаясь напротив Киры.

– Да ладно… – пожала плечами она.

– Дела, знаете ли, дела… – туманно ответил Эдуард, разваливаясь за столом и с интересом разглядывая Киру. – Вы по поводу работы?

– Да.

– А что вы умеете делать? Какое у вас образование?

– Я? Ну, я думала о работе секретаря и уверена, что с этой работой справлюсь. Знаю компьютер… английский язык… А образование у меня… консерватория, хотя, конечно, все равно высшее… – робко сказала Кира.

– Что?! – неожиданно громко прокричал Эдуард и разразился смехом. – Консерватория?! Нет, дорогуша, ты мне не подходишь!

Кира от возмущения подпрыгнула на месте.

– Да я хотела сказать вам то же самое!!

– Вот и поговорили! – улыбнулся Эдуард.

Кира полезла в сумочку за деньгами, но Эдуард остановил ее широким жестом.

– Не стоит! Я заплачу!

– Мне не надо подачек, – гордо ответила Кира и, оставив деньги на столе, выбежала из кафе.

Она с ходу запрыгнула в машину, отъехала от места встречи примерно на километр и остановилась. Ее просто раздирала обида, она сегодня столько натерпелась ради этой встречи, которая прошла просто-таки невероятно быстро.

«Он сделал все, чтобы у меня была именно такая реакция, и я повелась… только не знаю, что делать дальше? Я ведь поняла, что говорю не с Эдуардом Томилиным, с первых же слов. Меня, человека с идеальным слухом, нельзя обмануть. Даже если учесть, что по телефону голос человека изменяется, голос этого типа ни капли не походил на тот… в трубке. Это для большинства людей два мужских голоса, услышанные через временной промежуток, да еще оба незнакомые, звучат одинаково. Но не для музыканта. Я обладаю слуховой памятью. Эти голоса абсолютно разные, – подумала Кира, нервно стуча пальцами по рулю. – Что мне делать? Позвонить в милицию? И что я им скажу? Мол, мне мерещится, или я точно знаю, но нет ни одного доказательства? Вот ведь попала… Может, мне все это кажется? Я сама себя накручиваю? А как я буду жить с этими сомнениями? Черт! Ведь с Эдуардом что-то случилось! И, скорее всего, плохое!»

Кира вылезла из машины и побрела назад, собираясь с мыслями. За городом было еще прохладно, не то что в Москве. Дорога была ужасная, и Кира брела по ней, спотыкаясь и понимая, что идет навстречу неприятностям.

«Совершенно ясно, что мой приход для бармена был полной неожиданностью. Не говорил ему Эдуард ни о какой встрече, но он его явно знает… Бармен выпытал, по какому поводу я ищу Томилина, а когда я ушла, наверняка позвонил знакомому бандиту, не знаю, как его там… но по-другому этого типа не назовешь. Я в своей жизни не сталкивалась с благотворительностью, но слепым детям помогают явно люди не с такими злыми, настороженными глазами, будто желающие вмазать кому-то в челюсть. Так… бармен звонит бандиту и сообщает, что вышла неувязочка и Эдуарда разыскивает какая-то тетка. А значит, она может поднять тревогу, начать его искать. Это явно не входило в их планы. Шеф дал распоряжение бармену задержать подозрительную тетку, то есть меня, так сказать, до выяснения всех обстоятельств. Похоже, для них главное успокоить меня, чтобы я не заподозрила исчезновения Эдуарда и не стала его искать. Кем хотел представиться этот бандит? Что, если бы я знала Эдуарда в лицо? Он бы придумал что-нибудь еще… Сказал бы, что Эдуард очень занят, а он, например, его помощник, коммерческий директор или еще кто-нибудь… А я сама облегчила ему задачу, спросив:

– Эдуард Рудольфович?

Бандит принял эту игру и представился Томилиным. Поняв, что я явилась всего лишь по поводу трудоустройства и мне ничего не известно, он успокоился и повел себя весьма нагло. Он изображал хозяина фирмы, не принимающего сотрудника на работу. А уж то, что я имею консерваторское образование, почему-то рассмешило его… Однако зря, именно это образование и сыграло с ним злую шутку, так как я поняла, что он лжет, – размышляла Кира, завидев впереди знакомый дом. Она остановилась. – Допустим, все так, как я предположила, то есть не очень хорошо… Что мне это дает? Явно над господином Томилиным было совершено насильственное действие… а вдруг его вообще убили? Вот ведь влипла! Что я хочу узнать? Сейчас и меня отправят вслед за ним. Стоят ли того страдания из-за неизвестного человека? Умом я понимаю, что нет, а ноги сами несут в опасное место. Зачем меня тянет на подвиги? Жесть какая-то! Засиделась без работы, застоялась. Обещаю себе клятвенно, что, как только увижу хоть одну зацепку, которая реально сможет заинтересовать милицию, сразу же ее и вызову, а сама подобру-поздорову унесу отсюда ноги. Все!»

Кира немного воспрянула духом после такого решения. Хоть вокруг были леса, около этого автосервиса было абсолютно пусто. «А ведь мне не подойти незамеченной», – подумала она, боясь приближаться к дому. Она свернула с дороги и спряталась в кустах, заметив у дома какое-то движение. Со зрением у Киры было все в порядке, и она четко увидела, как из мойки выехал роскошный джип. Машина остановилась, и из нее вышел небезызвестный бармен, крутя ключи на пальце. Он поставил машину с торцевой стороны дома и, постоянно озираясь, вернулся в кафе. Пустой черный джип гордо сиял в своем одиночестве, словно бельмо в глазу. Некрасивое, неотремонтированное здание и шикарная, блестящая на солнце машина совсем не подходили друг другу. Неудивительно, что в голову Киры закралась крамольная мысль.

«А чья это машина? Вряд ли на ней ездит бармен… Можно подумать, что эта тачка принадлежит тому бандиту, который выдает себя за Эдуарда, если бы я не видела, когда выбегала из кафе, припаркованный старый „Москвич“, только что подъехавший. Потому что его, когда бармен возвращал меня назад и уговаривал дождаться Эдуарда, тут не было. В этом Кира была уверена. Значит, именно бандит примчался на „Москвиче“, а вот „Мерседес“ мог принадлежать… Эдуарду», – решила Кира, стараясь не думать о том, зачем его мыли.

«От крови, от крови отмывали, от чего же еще…» – зудел в голове противный голос.

– Ну, это мы проверим! – вслух сказала Кира. – Труп будет весомым доказательством для милиции. Тьфу! Типун мне на язык… Надо исходить из позитивной точки зрения. Эдуард еще жив! Жив! Я надеюсь на это. Где он может быть? Ответ очевиден, если его джип здесь, Эдуард тоже здесь. Он, наверное, приехал сюда на встречу со мной или с кем-то еще, а заодно и меня сюда пригласил. Тут они на него и напали, машину в мойку, а Эдуарда куда? В подвал, в сарай… да мало ли куда… Меня настораживает то, что, если все достаточно серьезно, они захотят избавиться от Эдуарда и сделают это скорее всего ночью. Потом вывезут труп в лесок или утопят в какой-нибудь речушке, и ищи ветра в поле. Исходя из этого предположения, найти Эдуарда я должна до ночи. Как? Вернуться в кафе я не могу, они сразу же заподозрят, что я что-то знаю, и тогда я уже точно никому не помогу. Подкрасться незаметно не получится, дом просматривается со всех сторон. Мою машину они знают… Я могу попасть туда только в чужой машине, причем я в ней должна быть спрятана… Архисложная задача, но надо что-то делать. Уж не везет мне сегодня, так не везет.

Глава 6

Кира стояла на обочине шоссе, тяжело дышала и рассматривала проезжающие мимо машины. Она искала женщину-водителя, и уже три раза отрицательно махала руками притормаживающим иномаркам, за рулем которых находились мужчины.

Наконец остановилось красное «Пежо» с молодой платиновой блондинкой за рулем. У девушки были надутые силиконом губы, стрелки до ушей, румяные щечки, кожа, сожженная в солярии, и ярко-розовая одежда.

– Я видела, что вы не сели в «Вольво». Почему? – с вызовом спросила девушка. – Почему вы остановили меня?

– Я не доверяю козлам-мужикам! Только женщина может меня понять, – ответила Кира, искренне надеясь, что у нее получится уговорить эту девушку осуществить свой безумный план.

Девушка с «тюнингом» на лице задумалась, а потом открыла дверь Кире.

– Садитесь! Я солидарна с вами, мужикам доверять не стоит. Куда ехать?

– Мне сейчас бы свернуть с шоссе и доехать до заброшенной автомойки. Умоляю вас, помогите! Вопрос жизни и смерти! Ехать совсем недалеко, километров пять.

– Да успокойтесь вы, подвезу я тебя, у меня тусняк часов через пять только начнется. Скажи, куда повернуть и что случилось? Меня Настя зовут. – Глаза девушки зажглись огнем любопытства.

– Кира, – представилась она, пытаясь нормализовать дыхание и унять сердцебиение. – Муж мой… Толя изменяет мне с какой-то девкой прямо у себя на работе. Он там при автомойке в кафе работает. Мне врет все время, но я-то знаю. Уже из дома для этой твари стал таскать и духи мои, и даже трусики…

– Подонок… – Настя вцепилась руками с длинными прозрачными ногтями с объемными сердечками, что, кажется, называется «аквариумным эффектом», в руль и со всего маха въехала в какую-то рытвину. – Черт!

– Вот сейчас я и хочу застукать его на месте преступления, – продолжала Кира.

– Поймать за яйца, – по-своему перевела ее Настя.

– Вот именно! Тогда он не посмеет мне нагло врать, глядя в глаза!

Настя лихо проехала мимо машины Киры, подтвердив справедливость анекдотов про блондинок.

– Смотри, кто-то прямо у леса шикарную тачку бросил, совсем народ без мозгов! У меня уже три автомобиля увели, а ведь я их не в лесу бросала, а на Тверской. На минуту в бутик кости кинешь, выходишь – тачки нет! Грибники, что ли? Не боятся машину оставлять…

Кира, скрывая улыбку, отвернулась к окну. Она не стала нагружать Настю ненужными ее хорошенькой головке знаниями, что грибы в апреле не собирают.

– А вообще, Кира, я тебе вот что скажу, плюнь ты на него! У моей подружки такая же фигня была, она его бросила и гуляет напропалую, вот это жизнь! Каждый день тусуется с новыми парнями и не думает о своем козле!

– Настя, тебе сколько лет? – спросила Кира.

– Двадцать!

– Понятно…

– А тебе сколько? – зачавкала жвачкой девушка.

– Почти тридцать, – ответила Кира.

– Да? – с ужасом посмотрела на нее Настя. – Тогда другое дело, особо-то парней уже не найти… Тогда лучше все взвесить…

Кира снова отвернулась к окну, чтобы не рассмеяться в голос – для этой девушки тридцать лет являлись глубокой старостью.

– Нет, я все решила! – тряхнула головой Кира.

– Хочешь его застукать? О’кей!

– Вон видишь дом впереди? – засуетилась Кира.

– Угу.

– Притормози, я пересяду назад и пригнусь, – попросила Кира.

– Зачем? – удивилась Настя.

– Толик же меня знает! Ты заедешь на мойку, я там тайком выберусь и спрячусь в доме. Ты заберешь машину уже без меня.

– Гениально! – Настя остановилась, и Кира быстро переметнулась назад.

– За вынужденную мойку я заплачу, – пообещала Кира, сворачиваясь между спинкой переднего и задним сиденьем.

– Еще чего! У меня денег тьма! Да и так машину пора помыть, а то я все забываю, – ответила Настя.

– Мне неудобно… – начала Кира, но была резко прервана Настей.

– Разговор закончен! Копейки не возьму! Посмотри, на кого ты похожа! Да на тебе лица нет! Брать с тебя деньги это преступление! Мы должны друг другу помогать, а не только волосы драть друг у друга за парней. А насчет денег не переживай. Ты, наверное, думаешь, что я такая еще соплячка, сорю деньгами папы или богатенького любовника? А между прочим, все до копеечки заработано мной, и родителям своим я помогаю! Я зарабатываю и решаю, где бабки тратить и когда.

– А чем ты зарабатываешь? – вдруг заинтересовалась Кира, понимая, что деньги у девушки немалые, а возраст-то небольшой.

– Стриптиз! – ответила Настя и рассмеялась. – Шучу! Я профессиональный игрок в бильярд, уже много турниров выиграла. Иногда удается сорвать хороший куш. Кира, подъезжаем…

– Ты только дверь заднюю оставь открытой, не забудь.

– Обижаешь! Удачи тебе, Кира!

– Спасибо, Настя. Сегодня ты сделала доброе дело, – ответила Кира, сжимаясь в комок.

Остальное действо разворачивалось уже без нее. Настя вышла из машины и закрыла дверь. Как и с кем она договаривалась о мытье авто, Кира не видела, но ее одиночество длилось недолго. Еще бы! Ведь особой очереди на мойке она не наблюдала. Настя вернулась за руль и тронулась.

– Ну, давай, Кира! Не замочись там сильно! Я договорилась, что машину сначала помоет механизм, а потом домоет вручную человек, так что тебе надо покинуть ее после первой части…

– Марлезонского балета, – закончила Кира.

– Что? – не поняла Настя.

– Да это я так… о своем…

– А… ну, все… пока, еще раз удачи! – Настя во второй раз покинула машину.

Кира почувствовала дикий страх, так себя, наверное, чувствует человек, попавший в клетку с хищниками, когда помощи ждать абсолютно неоткуда.

Глава 7

Кира услышала, как что-то загудело и включилось, затем машину стало слегка раскачивать, и струи воды забарабанили по крыше, окнам и бокам автомобиля.

Она сама несколько раз оставалась в своей иномарке на мойке, хоть это и не разрешалось по инструкции, просто ради прикола. Поэтому Кира не стала ждать, когда в работу вступят щетки и валики. Сквозь их стройный ряд вряд ли можно прорваться живой и невредимой. Нельзя было медлить, Кира резко открыла дверь и побежала прочь, прямо сквозь водяную стену. Она не ожидала, что у воды будет такой напор, Кира не могла двигаться, ее прижало к машине спиной, и она вдруг поняла, что из-за своей дурости может нелепо погибнуть. Ведь даже крик «помогите!» не будет услышан из-за шума работающих механизмов. Огромным усилием воли Кира заставила себя оторваться от «Пежо» и вырваться из водяного ада. От воды, которая пропитала ее тело и одежду насквозь, Кира не сразу раздышалась и вернулась в реальный мир. Ползком по стенке она выбралась из ангара через служебный ход на улицу и немного отдышалась. Только здесь Киру стало интересовать, не заметили ли ее. Несмотря на то, что Кирин план осуществился не так легко, как она первоначально предполагала, он все-таки прошел на «ура». Ее не заметили, и она оказалась там, где хотела оказаться.

«Что делать дальше?» – подумала Кира.

Она решила осмотреться и найти какой-нибудь вход в подвал или подсобное помещение, где могут укрывать человека.

Выждав немного, чтобы Настя уехала в чистой машине и с чистой совестью, Кира двинулась исследовать здание. Тянуть дальше было нельзя, так как уже наступил вечер. Оказаться абсолютно мокрой в апреле – не самое приятное ощущение. У Киры зуб на зуб не попадал, но она упорно выполняла свою миссию. Остановило ее на время, как ни странно, ведро помоев, вылитое прямо на Киру из распахнувшейся двери, явно из кухни бара. Кира прижалась к стенке из старого кирпича, подавляя крик. Ее спасло то, что выливший воду сам не выглянул. Тут же из раскрытой двери Кира услышала любопытный разговор. Голос бармена сказал:

– Ну, что? Жрать ему отнести? Я тут собрал объедки…

– С ума сошел? – ответил грубый голос, который Кира сразу же узнала.

Этот голос принадлежал Лжеэдуарду, тому, с кем она разговаривала за чашечкой омерзительного кофе.

– На хрен его кормить? Я ему уже все ногти вырвал и всю кожу окурками спалил – бесполезно! Не даст он нам денег. Отпускать его нельзя. Валить надо… просчитался я, он оказался крепким орешком.

– Влад, ты с ума сошел! Зачем нам «мокруха»?! – испугался бармен.

– Идиот, а ты что думаешь, если мы его отпустим, он не донесет на нас? Да нам за его похищение, вред здоровью, насильственное удержание и вымогательство, считай, светит столько же, сколько и за «мокруху»! А так завалим его, отвезем в лесок, зароем, машину уже сегодня перегонят, нужные ребята перебьют номера. Я на что рассчитывал. Если бы этот идиот отдал то, что я у него просил, мы бы с тобой были б уже в Швейцарии с поддельными документами. Но козел слишком любит своих слепых уродов, чтобы отнять у них деньги. – Вадим смачно сплюнул. Голоса несколько затихли, и Кира придвинулась поближе к двери, вся обращаясь в слух. Но не услышала больше ни слова.

«Ушли…» – подумала она и решилась заглянуть внутрь черного хода. Если бы Кира была более внимательна, она обязательно увидела бы маленькое окошко, в которое за ней наблюдали.

Кира заглянула в темный проход и сразу же встретилась с двумя парами злых глаз.

– Вот сука! Вот стерва! – выдохнул бармен. – Она знает Эдуарда, она обманула нас! Обвела нас вокруг пальца!

Кира после минутного замешательства не нашла ничего лучшего, как рвануть от них со всех ног. Двое здоровых мужчин догнали ее достаточно быстро, скрутили руки за спиной, нанесли пару чувствительных ударов по ребрам и обматерили на чем свет стоит.

– Стерва! Тварь! Вынюхиваешь? Ищешь своего Эдика? Ну, что ж… сейчас вы воссоединитесь со своим красавчиком, ты, консерваторка, что-нибудь споешь ему напоследок… – кричал Вадим.

– Куда ее? – спросил бармен.

– Тащи к нему… Вместе их грохнем, деваться-то некуда, – спокойно и рассудительно ответил Вадим.

«Я во всем оказалась права, только теперь-то мне от этого не легче…» – здравомыслие не покидало Киру даже в такую минуту.

Эдуарда они прятали не в самом здании, а в небольшом сарае, расположенном метрах в тридцати от дома. Киру чуть ли не за волосы туда отволокли и, громыхнув ключами и замком, кинули внутрь, совершенно не заботясь о том, как она приземлится.

– Эта зараза какая-то мокрая и вонючая, ну, что ж… Они составят замечательную пару, – это были последние слова, что услышала Кира, несмотря на все ее сопротивление и мольбы о пощаде.

Внутри сарая были только сено и человек, скрученный по рукам и ногам. Дверь за Кирой закрылась, и она уставилась на связанного мужчину.

– Здравствуйте, – не очень уверенно сказала Кира. Глядя на мужчину, она тряслась в ужасе.

Лицо его больше напоминало отбивную. Роста он был, по всей видимости, немалого, плечи широкие, но руки были вывернуты назад.

– Эдуард? – уже второй раз за день допытывалась Кира, словно в этом заключался смысл ее жизни.

– Кто ты? – спросил избитый мужчина.

– Я? Кира! Я ехала к вам на встречу по поводу трудоустройства… Помните? – радостно представилась она.

– О, боже… я так надеялся, что вы не приедете или они скажут, что меня нет. Зачем вы им? – вздохнул настоящий Эдуард.

– А я и не хотела! – радостно ответила Кира. – А затем решила прийти, чтобы сказать, что не буду у вас работать. Вот такой казус!

– Девушка…

– Кира.

– Кира, зря вы приехали… очень зря. Боюсь, что ничем не смогу вам помочь. Как-то сейчас не до принятия на работу…

– Может, я на что-то сгожусь? – предположила Кира.

– Да что может сделать такая хрупкая девушка? – спросил Эдуард.

Кира была благодарна, что он не спрашивает, почему она приехала устраиваться на работу в таком странном виде. Да еще где-то искупалась прямо в одежде в помоях.

– Я не сразу оказался в таком беспомощном положении, – ответил Эдуард на ее испуганный взгляд, – они подло напали со спины, оглушили меня и потом, уже здесь… они… я… – Эдуард сбился с мысли, закашлялся и сплюнул кровью. – Как же, Кира, ты попала сюда? Сволочи, затащили девчонку…

– Это долгая история, когда-нибудь я ее вам расскажу. Эдуард, вы не волнуйтесь, выглядите вы паршиво. Моей целью было найти вас, а не оказаться в плену. И нам бы с вами надо пошевелиться, я тут интересный разговор подслушала… порешат они нас, Эдуард, ох порешат, и ведь совсем скоро… на улице-то уже темнеет.

Кира кинулась к Эдуарду и дотронулась до его веревок.

– Я попытаюсь развязать вас.

– Милая девушка, чем? – спросил он.

– Я не люблю, когда меня зовут пупсиком, котиком, дорогушей…

– До этого я еще не дошел, – попытался пошутить Эдуард.

– И милой девушкой тоже, – закончила она, – меня зовут Кира.

– Очень четкое и решительное имя.

– Вот именно. Обратите внимание на мои длиннющие ногти.

– Вы хотите меня ими поцарапать? – притворно испугался Эдуард.

– Нет, они иногда ломаются, и поэтому я всегда ношу с собой профессиональную пилочку с алмазной заточкой. Вот она! Ап!

Кира вычленила одну из веревок из пут бизнесмена и принялась орудовать пилочкой. Даже веревки были в запекшейся крови. Кира еле сдерживала слезы, чтобы не расплакаться, она видела спину Эдуарда, сожженную окурками.

«Сволочи! Подонки! Пытать человека, отнимать деньги у слепых детей», – думала Кира, с особой ожесточенностью пиля веревку. Да, эти мысли придавали ей силы, и путы пали.

Кира помогла измученному Эдуарду освободиться от веревок, он еле сдерживался от стонов. Немного придя в себя, он сел, прислонившись спиной к доскам.

– Что дальше? Что дальше? – озиралась по сторонам Кира.

– Здесь только сено, я уже все осмотрел, – ответил Эдуард, – они не сразу меня довели до беспомощного состояния, хотели договориться по-хорошему.

– Черный джип твой? – спросила Кира.

– Мой, – кивнул Эдуард.

– Ключи?

– Отобрали…

– Неудивительно. А если я сшибу замок и мы добежим до машины, ты сможешь завести ее без ключей? – спросила Кира.

На разбитом лице Эдуарда выделялись огромные темные глаза с немым вопросом в них.

– Кира, ты начиталась детективов? Или насмотрелась триллеров? Я не добегу, это раз, у меня сломана нога, мы не собьем замок, нечем – это два, и три – я не заведу машину без ключей.

– Печально… Мужики какие-то пошли… безынициативные, – ни к кому конкретно не обращаясь, сказала Кира.

В этот же момент они услышали звук приближающихся к сараю шагов. Спина Киры мгновенно стала мокрой.

– Убивать идут…

Она отползла к двери и свернулась в клубок, словно это могло скрыть ее от посторонних глаз. Судя по всему, Эдуард был высокого роста и приличной комплекции, но сейчас ему это вряд ли поможет. Кисти рук у него изуродованы, нога сломана, ждать от такого мужчины победы в рукопашной схватке с двумя как минимум здоровыми дядьками, даже если бы он был суперменом, не приходилось. И в вину ему это было не вменить.

Дверь открылась, и в сарай, нисколько не боясь, вошел господин Вадим.

– Ну что, крысы? Еще живы? Ну, это недолго. Ах ты, гад! Развязался? Тебе эта тварь помогла? Своими-то костяшками без ногтей вряд ли ты смог бы… Ну, ничего, сейчас я тебя…

Закончить свою «умную» мысль Вадим не смог, так как взвыл от жуткой боли и, преломив колени, упал на земляной пол. Эдуард не совсем понимал, что происходит, потому что за спиной поверженного врага появилась странная девушка Кира с какой-то палкой в руке.

Самым примечательным было то, что она еще несколько раз стукнула Вадима по спине палкой изо всех сил и робко поинтересовалась:

– Интересно, я его не убила?

– Не двигаться, твари! – визгливо закричал бегущий к ним бармен. – Брось палку, иначе башку отстрелю!

Кире казалось, что она попала в нереальный потусторонний мир, так как в руке парня, недавно угощавшего ее бутербродами, действительно был пистолет.

– Вадим! Вадим, что с тобой?! – истерично закричал бармен, всматриваясь в темноту сарая.

Ответом ему была тишина, Вадим лежал ничком, без движения. Кто дергал за язык Киру, она и потом бы не сказала, но она с ужасом выпалила:

– Все-таки я его убила…

– Ах вы, гады! – запаниковал бармен, с ужасом понимая, что с огромной проблемой он остался один на один.

Выстрел раздался «громом среди ясного неба». Бармен стрелял в Эдуарда и промазал. Он прищурился, чтобы выстрелить второй раз, и неизвестно, стал бы этот выстрел последним в жизни бизнесмена, но бармен внезапно сложился так же, как до этого Вадим. И Эдуард фактически не удивился, что за его спиной тоже оказалась худенькая женская фигурка с палкой в руке. Эти женщины, словно из фильма о бессмертном горце, возникали из темноты со своими мечами, то есть палками.

– Да… дела у вас… – протянула девушка, – муж, любовник, хрен еще знает кто… Жесть!

– Настя? – узнала ее Кира, не веря своим глазам. – Ты-то как здесь?

– Тусню нашу отменили, да и на душе у меня было неспокойно, тебя тут бросила одну в мойке… Вот я и вернулась! Кстати, не понравилось мне, когда увидела парня, бегущего сюда с пистолетом. Почему-то я подумала, что это твой муженек, решивший тебя пристрелить. Вот и прихватила свой кий. Кстати, сегодня я сделала еще два добрых дела, – щебетала легкомысленная блондинка, только что спасшая им жизнь.

– Каких? – спросила Кира, еще не до конца верившая в свое счастье.

– Вызвала пожарных, то есть милиционеров… или? Да какая разница! У них сейчас в службе спасения один телефон. И второе… вызвала эвакуатор для той иномарки, что бросили у леса. Я позабочусь о чужом имуществе, сберегу его для хозяев.

– О, нет… – проговорила Кира, закрывая лицо. Она-то уже мечтала об отдыхе дома после всех этих кошмаров. А домой быстро и с ветерком ее должна была доставить ее машинка, которую эвакуируют.

Эпилог

При такой знойно-жаркой погоде, какая установилась в конце июня, люди в городе должны были ходить исключительно в купальниках, и то ради приличия. Воздух был прогрет сверху солнцем и снизу – раскаленным асфальтом. Но Кира шла на деловую встречу и позволить себе явиться в непристойном виде не могла. В приемную она вошла в белой юбке до середины колена, черном в белый горох хлопковом пиджачке и черных лаковых босоножках. В руках она сжимала черную узкую сумочку. Она представилась девушке-секретарю, и та сразу же приветливо указала рукой на дверь босса.

– Проходите! Эдуард Рудольфович ждет вас, – взгляд секретарши скользнул по Кириной идеальной фигуре, красивому лицу и светлым волосам, находящимся в творческом беспорядке.

– Спасибо! – ответила Кира и прошла в кабинет.

Она знала, что выглядит безупречно, что красива, сексуальна, решительна и еще черт знает что. Она хотела сразить его наповал, она думала об этом два долгих месяца.

То, что она произвела впечатление на Эдуарда, Кира поняла сразу. Его выдавали отрытый рот, совершенно оторопевший взгляд, застывшая поза. Это было хорошо.

«Один – ноль», – подумала Кира.

Эдуард, по ее мнению, выглядел безупречно. Широкие плечи, мужественный подбородок, красивая линия шеи, лучистые умные глаза, губы, от которых просто нельзя было оторваться. Кира несколько подрастеряла свою решимость из-за того, что Эдуард произвел на нее такое сногсшибательное впечатление. Дело в том, что она его видела третий раз в жизни, и оба первых раза он был не в лучшей форме. А сейчас – это был мужчина с обложки журнала.

Они смотрели друг на друга, не в силах нарушить молчание и атмосферу очарования и притяжения, что возникла между ними.

– Здравствуй, Кира! – Эдуард встал, направляясь к ней и раскрывая объятия.

– Здравствуйте, Эдуард, – сглотнула Кира, не ожидавшая столь теплого приема, так как расстались они не очень хорошо.

– Какие проблемы? Что привело тебя ко мне? – спросил Эдуард, все еще не в силах оторвать от нее взгляд. – Выглядишь потрясающе…

– Спасибо, я старалась. Вы… ты… тоже неплохо, – вдруг покраснела Кира, уткнувшись взглядом в его кадык, словно это был самый важный его орган. – Я пришла сказать, что согласна работать у тебя. Я буду учителем музыки! – ответила Кира.

Эдуард внимательно посмотрел в ее голубые глаза и ответил:

– Нет, я не возьму тебя на работу…

– Что?! – аж задохнулась Кира. – Ты же умолял меня выйти на службу!

– Это было тогда… ты упустила свой шанс, – ответил Эдуард, отворачиваясь и отходя за стол, словно там было безопаснее. – Помнишь, что ты сказала мне в больнице? Что звезда не может учить, другим звездам она будет завидовать, а посредственности ее будут раздражать. Что ты завязала с музыкой, не чувствуешь руку и не хочешь к этому возвращаться!

Кира мыслями вернулась в то время, когда она в своей странной, но уже высохшей одежде зашла в палату Эдуарда. Его только что привезли из процедурной, где наложили гипс на ногу и перебинтовали покалеченные кости. Выглядел он паршиво, но все же лучше, чем несколькими часами ранее в сарае. Кира разглядывала его обнаженный торс, глаза и несколько припухшее лицо.

– Привет!

– Кира… вы спасли меня… Со мной говорил следователь и сказал, что если бы не вы, ваша находчивость…

– Без ложной скромности отмечу, что вы вовремя и к месту назначили встречу со мной, – ответила она.

– Это точно, – рассмеялся Эдуард, хватаясь за челюсть, – черт…

– Больно? – участливо поинтересовалась Кира. – А с руками что? Надеюсь, вы играете на пианино?

– Играю… немного.

– Я прочла в Интернете про ваш «Аист на крыше», – сообщила Кира и рассказала вкратце, что ей известно.

– Все так и есть. Организация благотворительная, но зарплату сотрудникам я плачу приличную, так как основной бизнес у меня совсем в другой отрасли.

– А меня в качестве секретаря вы хотели взять в какую организацию? – спросила Кира, садясь на стул, придвигая к себе пепельницу и закуривая.

– Я хотел взять тебя, Кира Полунина, на должность учителя музыки, – сказал ей тогда Эдуард и пояснил: – Я знаю твою историю о внезапном крахе мечты стать великим музыкантом из-за травмы, но ты повредила руки, не голову, и преподавать музыку сможешь. Слух-то у тебя остался!

Внезапно в голове у Киры прояснилось.

– Я неслучайно попала к вам на собеседование?

– Нет…

– Ольга? – догадалась Кира. – Кто она вам?

– Лично мне никто, но она дружит с моей сестрой.

– Понятно! Вот уж змея! Замолвила словечко! А мне ведь не призналась! Иди, говорит, поговори! Тьфу! Абсурд! Надеялась вернуть меня к музыке с помощью богатого красавца! Ну, Оля! Хитро, ничего не скажешь, всех провела!

Тогда-то Кира и высказала свое негативное отношение ко всему этому делу.

Эдуард совершенно спокойно отнесся к ее заявлению, извинившись за причиненное беспокойство.

Кира еще раз услышала, что сказал следователь о бандитах.

– Они оба живы, только у одного гематома спинного мозга, а у другого сотрясение, но они дают показания. Ты очень храбрая женщина, Кира.

– Скорее безрассудная.

– Почему же такая храбрая женщина боится себя?

– Она не хочет бередить старую рану, – ответила Кира. – Разговор закончен, наша встреча состоялась. Вы предложили работу, я отказалась, мы не совершили ничего предосудительного. Привет Ольге!

– Я ваш должник, – напомнил Эдуард.

– Да бросьте вы! Стечение обстоятельств, – отмахнулась Кира.

– Можно вопрос?

– Конечно! Мы вместе пережили такой ужас, что стали фактически родственниками.

– Настя возит с собой в машине кий, потому что профессиональный игрок в бильярд, им-то она и отутюжила бандита. А вот ты где в сарае нашла палку? Ее не было, я знаю точно. Она появилась из воздуха?

– Любите мистику? Смею вас разочаровать. У меня порвались колготки и лопнули стрейч-сапоги, и чтобы они не сползали по ноге, я вложила в сапог эту деревяшку… А в минуту опасности вытащила ее. Ничего сверхъестественного!

– Конечно, все женщины ходят в сапогах, куда заложены палки, дощечки и другие вещи, – сказал Эдуард.

– Не все и не всегда. И я так не хожу… это тоже совпадение, – надулась Кира.

– А почему ты была в таком виде? Как сказать? Несколько странном… да еще мокрая и как-то пахло…

– Не поверите, но я хотела, чтобы мой будущий босс не видел во мне женщину…

– Ее трудно было разглядеть, – согласился Эдуард.

– Чтобы никто ко мне не приставал, оценили бы мои профессиональные качества, которых не так уж и много, – призналась Кира.

– Как все просто… и как гениально, – сказал Эдуард, целуя ладонь Киры.

Кира помахала ему тогда ручкой и ушла. После она чуть не поссорилась с Олей, требуя объяснений.

– Я хотела как лучше, – твердила Ольга.

– Я и не сомневаюсь! Мы с твоим другом чуть не стали пищей для пиявок.

И вот теперь, два месяца спустя, Кира заявилась в кабинет Эдуарда с совершенно противоположным предложением.

– Как вы можете мне отказывать? – спросила она.

– Я не могу допустить на работу с детьми такую женщину, как ты. Ты – эгоистка, ты любишь себя в музыке, а не музыку в себе. Я не могу допустить, чтобы дети привязались к тебе, а ты только и будешь думать, что несчастна и как бы куда уйти. Это не игрушки.

– Я твердо решила!

– Извини, Кира!

– Я все осознала, эти два месяца стали для меня очень долгими, вы можете положиться на меня! – уверяла она.

– Что сподвигло тебя на такое решение? – поинтересовался Эдуард, со смехом в глазах наблюдая за ней.

Кира чувствовала себя школьницей на экзамене.

– Я скажу честно… Я узнала о вас и о вашей организации еще больше. Я знаю, что от вас ушла жена, когда родился слепой ребенок. Вы воспитываете дочь один, и это дело вы затеяли ради нее. Я понимаю вас и восторгаюсь. Вы делаете что-то очень важное, а я ничего. Я сдалась. Пора признать, что без музыки мне не жить, я только существую. Пусть я сама не смогу нести музыку в массы, но я смогу научить ей детей.

– Чтобы они выступали? – спросил Эдуард.

– Чтобы облегчить им жизнь, а уж будут они выступать или нет, это их право и их выбор, – ответила Кира. – Мне нужна эта работа. Я смогу. Я справлюсь. И я хочу.

– Хорошо… возьму тебя на испытательный срок, – сдался Эдуард, – но не могу гарантировать неприкосновенность со стороны босса, теперь-то он видит тебя во всей красе.

– Шутите?

– Самую малость. Ты выходишь на работу с понедельника…

Кира вышла на крыльцо здания, где располагался офис Эдуарда, и улыбнулась «озверевшему» солнцу. Она достала пачку сигарет и вдруг вспомнила о своем обещании при твердом стимуле бросить курить.

– Куда уж тверже… Я буду работать с детьми и должна быть для них примером. – И она выкинула пачку в мусорный бак.

На душе у Киры было так же солнечно и тепло, а сердце предательски стучало в предвкушении того, что она будет часто видеть Эдуарда.

– Пожалуй, с ним бы я тоже согласилась на испытательный срок, – хмыкнула она и поспешила к машине.

Наталья Солнцева

Вино из мандрагоры

Он шел за этой женщиной от самого метро. Чем она ему приглянулась, бросилась в глаза? Он мог бы сослаться на профессиональное чутье… но не в данном случае. А впрочем, почему нет? В ее одежде, прическе, духах с легким привкусом свежей зелени и амбры чувствовались стиль и неповторимый шарм. Несмотря на свой род занятий, он понимал в этом толк.

Весенняя Москва ослепила его, опьянила, пробудила в сердце томительную и восторженную грусть, тоску по несбыточному – по какой-то необыкновенной любви, всепоглощающей страсти, освященной вечностью… Устремление в горние выси сменялось приступами тяжелейшей депрессии, которую хотелось залить водкой, погрузиться в наркотический кайф. И все возвращалось на круги своя – отчаянная решимость, хладнокровная злость, охота за дорогими удовольствиями.

Между тем городская весна с ее мокрыми, блестящими на солнце тротуарами, прозрачными сосульками, свисающими с крыш и козырьков, звоном капели и лужами талой воды, радостно-возбужденной сутолокой, запахом крымских фиалок, пучками пушистой вербы, которые суют прохожим продавщицы в цветастых платках, первозданной голубизной небес и плывущими по реке льдинами, – брала свое. Она оживляла природу и тревожила людей. Она добиралась до глубины души, до священных, дремлющих до поры инстинктов…

Пару часов назад он стоял на мосту, любуясь ребристыми золочеными маковками и белоснежными стенами храма Христа Спасителя на фоне ясного неба. Потом решился и вошел внутрь. Высота и светящаяся громада главного купола поразили его. До того маленьким и ничтожным он ощутил себя перед скорбными ликами святых, до того виноватым, что сердце болезненно сжалось, захотелось пасть ниц и каяться, каяться, давать обеты и просить у Всевышнего милости для себя, для всех.

Выйдя из храма, он щедро подал нищим и зашагал прочь. Перед тем как спуститься в подземку – будто в преисподнюю! – он зачем-то оглянулся на купола, на венчающие их золотые кресты. Будто просил благословения! Но разве таким, как он, дается благодать?

В вагоне метро он стоял, наблюдая, как за окнами сменяются свет и тьма, как поезд ныряет в черную пасть туннеля, как затхло и тяжко дышит подземелье, с сожалением выпуская наружу электричку, наполненную людьми. На одной из станций автоматические двери открылись, и вошла она… женщина, источающая аромат луговых трав и амбры.

Она привела его на вокзал, к кассам поездов дальнего следования. Он встал в очередь, пропустив вперед двух человек, – чтобы не привлечь ее внимания. Меховое розовое болеро ласково облегало ее округлые плечи, ноги скрывала длинная юбка, но он готов был поклясться, что они великолепны, как у богини любви. Даже ее затылок с аккуратно подобранными волосами был эротичен и дразнил его. В воздухе за ее спиной парила стайка Амуров… или ему показалось?

Она заговорила, и он напрягся, весь превратившись в слух. Она берет билет до Пензы? Черт, уезжать из столицы не входило в его планы. Но разве теперь это имеет значение?

Подошла его очередь, наклонившись к окошку, он положил поверх рублевых купюр сто долларов и умоляюще произнес:

– Моя невеста только что взяла билет до Пензы! Мы поссорились, а я жить без нее не могу. В ваших руках моя судьба!

Кассирша покосилась на деньги и подняла глаза на просителя. Красивый, хорошо одетый мужчина. Чего он хочет?

– Дайте мне билет на тот же поезд, в тот же вагон, если есть.

Кассирша защелкала по клавиатуре компьютера, уставилась, ожидая результата, на монитор.

– Я везучий! – усмехнулся мужчина.

– Дать то же купе? – уточнила она.

– Сколько там осталось свободных мест? – замирая от предвкушения невероятной удачи, спросил он.

– Три.

Он торопливо полез в карман за деньгами, на радостях добавив еще полсотни «зеленых» сговорчивой кассирше.

– Беру все! Когда отправляется поезд?

– Через полтора часа.

Заполучив вожделенные билеты, он поискал глазами женщину в розовом болеро, но та как в воду канула – ее не оказалось ни в вокзальном кафе, ни у многочисленных прилавков с разными мелочами, ни в залах ожидания…

* * *

Он боялся только одного – что она опоздает на поезд или передумает ехать. Всякое бывает! И тогда… Нет! Раз улыбнувшись, фортуна уже не может обмануть. Он был азартным игроком, фаталистом и знал, что сегодняшняя встреча не случайна.

Вряд ли он хотя бы раз за всю свою беспутную сумасшедшую жизнь волновался больше, чем сейчас, открывая дверь заветного купе – скулы свело, в горле пересохло, а сердце готово было выпрыгнуть из груди.

Он сразу узнал ее запах – травяной горечи и амбры с примесью еще какого-то аромата. Ладана? Свечного воска? Она едва подняла голову и сразу отвернулась к окну: то ли о чем-то думала, то ли с чем-то мысленно прощалась. А может быть, с кем-то?

Никто не пришел ее провожать, во всяком случае, на перроне перед окном было пусто. Рядом пожилая пара махала кому-то – явно не ей. Седая женщина вытирала слезы, а мужчина что-то беззвучно бормотал, давая напутствие невидимым отъезжающим. Мимо вагона сновали носильщики и продавцы мороженого, чипсов, пива. Набежала тучка, начал накрапывать дождь.

Поезд тронулся. Она тяжело, глубоко вздохнула, не отрывая взгляда от окна, и от этого вздоха по его телу пронеслась волна дрожи и желания. Так прошли два или три часа – в молчании, в борьбе с собой. Попутчица погрузилась в свои переживания – о ком? о чем она размышляла? – и словно не замечала попутчика.

– Давайте знакомиться? – наконец хрипло предложил мужчина.

Он видел только линию ее щеки и нежную мочку уха, в которой поблескивала серьга с синим камнем. Кстати, отнюдь не дешевая. Когда молодая женщина повернулась, он убедился, что не ошибся: камни в серьгах – сапфиры и такие же сапфиры в изящном перстне и кулоне, который проглядывал сквозь прозрачный верх блузки. Надеть драгоценности в поезд – безумие! Но ее, казалось, ничуть не беспокоила подобная безделица.

Она ленивым, восхитительным и неуловимо-непристойным жестом блудницы повела плечами, распрямилась и удостоила наконец вниманием соседа по купе.

– Называйте меня, как вам будет угодно!

– То есть самому придумать имя?

– Ну да.

Он на миг растерялся, но вышел из положения, приняв ее условия игры.

– Тогда вы будете Незнакомкой, а я – Незнакомцем. Согласны?

Она кивнула, и ее губы тронула обольстительнейшая из всех улыбок, которые ему доводилось видеть. Ее глаза соперничали с сапфирами своей синевой.

– На самом деле так и есть! Люди только притворяются открытыми, – произнесла она низким грудным голосом. – Все, что они хотят, – остаться неузнанными.

Наверное, так пели сирены – морские нимфы, заманивающие мореплавателей в воды, где гибли их суда.

– Это надо отметить, – сказал он, стараясь сохранить беззаботный вид прожженного ловеласа. – Никогда еще не знакомился таким образом.

– Оставаясь неузнанным? Бросьте! – усмехнулась она. – Приберегите свои сказки для наивных девчушек из провинции. Вы не похожи на простофилю. Вон и часы у вас на руке «Harry Winston», а не фирмы «Заря».

– Вы проницательны.

– Папа научил меня не доверять слишком красивым мужчинам.

– А кто у вас папа?

– Олигарх!

В приоткрытую дверь купе заглянула проводница.

– Постели нести?

– Несите. – Он встал, оттеснил ее в коридор и сунул в кармашек щедрые чаевые. – И поухаживайте за пассажирами, пожалуйста!

– Все сделаю в лучшем виде.

Пока проводница застилала постели, они вышли из купе и встали у окна. Мимо пронеслись голая березовая роща, хмурый полустанок, хвойный лес. Потянулись поля с редкими черными проталинами, над которыми низко плыли сизые облака.

– Такой печальной и чудной весны, как в России, нет нигде, – сказала попутчица. – Все эти унылые дороги, запах мокрой земли, разливы рек, сумрачная луна холодными ночами – ужасно будоражат! Что-то такое поднимается внутри грешное, затмевающее рассудок. Не правда ли?

Проводница вышла, игриво подмигнув ему жирно накрашенным глазом. Она уже была под хмельком. Не мешало бы и им выпить. Не сейчас, чуть позже.

– Я пойду в туалет, – вдруг очень по-свойски, без стеснения, как близкому человеку, сообщила Незнакомка. – Присмотрите за моими вещами.

Она вложила в последнюю фразу скрытый смысл или ему только показалось? Когда она удалилась, он быстро нырнул в купе и опытным жестом молниеносно раскрыл ее дорожную сумку из отличной кожи. То, что он там увидел, заставило его изумленно отпрянуть. Справившись с замешательством, он приподнял вещи, несколько книг – на самом дне притаился черный бархатный мешочек размером с ладошку ребенка. Мужчина сунул его в карман брюк и вернул все в прежнее положение. Сверху лежала плоская бутылочка в дорогой позолоченной оправе, с пробкой в виде человеческой головы. Фу-ты, ну и ну! Как это прикажете понимать?

Чутким ухом он уловил шаги, приглушенные ковровой дорожкой, быстро закрыл сумку, сел и сделал вид скучающего барина, которому не терпится опрокинуть пару рюмочек и развлечься.

– Я вас заждался! Пойдемте в вагон-ресторан?

Она закрыла за собой дверь купе, одарила его загадочной улыбкой и медленно покачала головой. Ее глаза смеялись, будто она знала, чем он тут занимался в ее отсутствие.

– Вы же не собираетесь никуда идти? – прошептала она, наклоняясь и обдавая его запахом духов. – А выпить можно и здесь. У меня есть вино.

Ему очень хотелось поглядеть, что в мешочке, но Незнакомка уже достала ту самую бутылочку, два крохотных позолоченных стаканчика и поставила на стол. Ему стало жарко.

– С вашего разрешения?

Она милостиво кивнула, словно повелительница жалкому подданному. Он сбросил пиджак, ослабил и без того свободный узел галстука, чувствуя, как стеснилось дыхание. О, черт!

– Наливайте же! – раздался ее шепот.

Густое вино пахло яблоками. Она выпила первая, наблюдая за ним потемневшими глазами. Такой мужчина, и… робеет?

Он сделал глоток. Вино ударило в голову: то ли потому, что он с утра ничего не ел, то ли оно оказалось слишком крепким, с пряным, жгучим вкусом. В груди разлилась слабость… Неужели она успела что-то добавить в его стаканчик? Не может быть. Он внимательно следил за ее руками – глаз не сводил.

– Простите, – стараясь держаться молодцом, сказал он. – Я на минуточку.

Когда он вышел, она заперла купе и, постояв минутку, последовала его примеру – сначала обшарила карманы пиджака, потом попыталась справиться с замочком портфеля из крокодиловой кожи. Не тут-то было! Оставил бы он портфель, если бы тот легко открывался!

Она села, приложила руку к груди, ощущая сильные удары сердца… и выпила еще вина.

* * *

Он не помнил, как добрался до туалета, ополоснул лицо холодной водой… Пришел в себя, только когда в дверь постучали. Он увидел себя в зеркале – стоит перед умывальником, держа в руке бархатный мешочек из ее сумки. Что за дьявольщина? Он торопливо раскрыл мешочек.

Вырвавшиеся у него ругательства совершенно не вязались с содержимым мешочка – овальным золотым футляром тонкой работы с изображением Девы Марии на крышке. Внутри обнаружился кусочек ароматической смолы.

«Ладан. Вот откуда шел этот странный церковный запах!» – догадался он. И тотчас в замутненном сознании всплыли вещи из ее сумки – черный балахон, простая рубаха, шапочка конической формы, деревянное распятие, книги – «Псалтирь», «Требник», «Деяния святых апостолов»… Он не обнаружил там ни одной женской принадлежности: ни косметички, ни кружевного белья, ни модной кофточки, ни яркого шарфика, ни запасных колготок – вообще ничего. И это никак не вязалось с образом его соседки по купе: с ее подчеркнуто чувственной внешностью, стильной прической, меховым розовым болеро от Валентино, умопомрачительными духами, с ее сапфирами, наконец! Дочь олигарха? Он скорее готов был поверить ее словам, чем собственным глазам. Как будто сумка принадлежала другой женщине – монахине или религиозной старухе… Но откуда в ней такая ценная старинная вещица? Какая-то храмовая реликвия?

Ручку двери подергали с другой стороны, и он вышел, едва не столкнувшись с негодующей дамой, которая хотела в туалет.

Поезд мчался на всех парах, вагон мотало, и добраться до купе оказалось непростой задачей. Каждый шаг давался ему с невероятным трудом – голова кружилась, ноги будто налились свинцом.

– Тебе плохо? – томно спросила Незнакомка, обвивая его руками и приникая всем телом. Ее блузка расстегнулась, и сапфир синей звездой лежал в ложбинке между грудей, глаза стали огромными, на половину лица, а губы казались раскрытыми лепестками смертоносного цветка, сладкими и горячими. – Сделай еще глоток!

Золотистый край стаканчика коснулся его губ, и он, не в силах противиться, выпил обжигающую жидкость. Тяжкое оцепенение отпустило его, сменилось эйфорической легкостью, почти невесомостью. Руки женщины порхали над ним, шелковистые волосы приятно щекотали пылающую кожу, поцелуи длились целую вечность, – тысячу раз он умирал и воскресал, исступленно сжимая в объятиях сияющую вакханку, фурию, гарпию, девственницу, языческую царицу, ведьму, весталку, небесную апсару, то целомудренную и кроткую, то неистовую, то робкую, то бесстыдную, разнузданную жрицу любви, птицу в сказочных перьях с радужным хвостом и девичьим лицом – сатанинским, ангельским…

Истощенный любовной страстью, истомленный, измученный, он провалился в забытье, в зияющую бездну, откуда нет возврата…

Радужная птица поднялась с измятого жаркого ложа, почистила перышки и прислушалась к дыханию любовника. Крепко ли спит? Убедившись, что проснется он не скоро, жрица любви занялась портфелем. Теперь у нее было достаточно времени, чтобы справиться с хитрым замочком.

– Хм-м! – вырвалось у нее при виде нескольких карточных колод, увесистой пачки денег, двух паспортов на разные имена, набора отмычек, выкидного ножа…

Так вот кто оказался ее последним мужчиной в мире, который она покидает навсегда! Что ж, он подарил ей незабываемые мгновения и должен быть вознагражден.

Она подняла с пола его брюки, без всяких угрызений совести проверила карманы – золотой футляр с изображением Девы Марии! Ну, разумеется!

Поколебавшись, она засунула футляр обратно, а брюки аккуратно повесила.

* * *

Он проснулся в темноте, в духоте, насыщенной запахом яблок и женских духов. Щелкнул выключателем – в изголовье загорелась тусклая лампочка. Кроме него, в купе никого не было. Ему приснился дивный сон, похожий на историю из «Тысячи и одной ночи», или все произошло наяву?

Он огляделся, плохо соображая, где находится и как сюда попал. Поезд? Разве он собирался куда-то ехать? Голова гудела, тело не слушалось, память отказывалась служить. Он со стоном сел, потом встал и приоткрыл окно, впуская сырой холодный ночной воздух. На соседней полке стоял его портфель, а на столике лежала церковная книга с закладкой.

– Требник, – прочитал он, беря ее в руки и открывая на заложенной странице. – «Молитвословия об отгнании злых духов»… Что за бред?

Он потянулся к портфелю, заглянул внутрь, – кажется, все на месте: карты, нож, деньги и какая-то бутылка: че-е-ерт! Откуда здесь бутылка? Он не помнил, покупал ли вино… Вообще-то он предпочитал крепкие напитки – водку, коньяк, виски.

Бутылка была не простая: в золоченой оправе из стеблей, цветков и листьев, с пробкой в виде человеческой головы. Он поднес бутылку к свету – внутри виднелась странная фигурка, похожая на человечка, на дне оставалось чуть-чуть вина. «Мандрагора! – осенило его. – Волшебный корень влюбленных! Согласно поверьям, он вырастает под виселицей из семени казненного, и те, кто попробует его, не смогут жить друг без друга».

Он все вспомнил: женщину, которую встретил в метро, запах духов, низкий бархатный голос, сладкий вкус ее губ, содрогания ее тела… и монашеское одеяние в дорожной сумке. Кто она – колдунья, святая? И где теперь ее искать?

Он не заблуждался на свой счет, никогда не верил в воровскую романтику и знал, что плохо кончит. Но азарт игры, где на кон ставят собственную жизнь, спасал его от скуки. Он открыл странную бутылку и поднес горлышко к губам… Выпить, что ли, до дна? Где-то ему приходилось читать, будто мандрагору еще применяют против одержимости демонами…

Он вспомнил шепот Незнакомки в любовном угаре:

– Ты уверен, что мы существуем?

В самом деле, уверен ли он? Они оба притворялись. Она – монахиней, раскаявшейся блудницей, дочерью олигарха; он – игрок и вор – преуспевающим бизнесменом, светским львом. Сколько у них лиц? Сколько у них душ? И снисходит ли благодать на таких, как они?

«Что, если мне завязать? – подумал он. – Найду ее, если понадобится, украду, увезу силой! Мы поселимся в Вене или Страсбурге, снимем уютную квартирку, повесим в спальне бархатные шторы и будем жить, как добропорядочные буржуа…»

В окно подул ветер с дождем, охладил его горячий лоб, и такая на него навалилась тоска, что захотелось взвыть во весь голос: чтобы обрушились небеса или поезд сошел с рельсов, полетел под откос, вниз, в тартарары, в черную непроглядность весенней ночи.

Татьяна Устинова

Волшебный свет

Я стою в ожиданье,

Когда вы вернетесь домой,

Побродив по окрестным лесам.

Очень долгим он кажется,

Ваш выходной,

По земным моим быстрым часам!

Ю. Левитанский. Ожидание

– Тата? Таточка, это ты?

Она чуть не уронила мобильный. Чашка с кофе, которую она элегантно держала на весу, на блюдце не ставила, накренилась, и кофе выплеснулся на юбку.

– Черт, вот черт возьми!

– Таточка, к чему ты поминаешь черта?

Тата, кое-как приткнув чашку на стол, пятерней стряхивала коричневые пятна с тонкой светлой ткани. С каждым движением получалось все хуже и хуже, пятна расползались и приобретали хвосты, как кометы.

– Тата, ответь мне! Я туда попала, или я не туда попала?!

Тата, плечом придерживая трубку, заскулила жалобно:

– Бабушка, почему ты звонишь с какого-то странного телефона?

В трубке помолчали, а потом сказали тоном оскорбленного царственного достоинства:

– Почему со странного? Я телефонирую с совершенно нормального аппарата! По крайней мере, на вид он совершенно обычный!

– Кто?!

– Телефон, – пояснили в трубке. – А что ты имеешь в виду, когда говоришь, что телефон странный?

Тата шумно выдохнула и перестала отряхивать юбку. Теперь по дороге на совещание придется прикрывать пятно ежедневником, словно ей так удобно – носить ежедневник на бедре, как индийская женщина кувшин.

– Бабушка, что это за номер? Ты что, не дома?

– Ну конечно, нет, моя дорогая.

– Господи, куда тебя понесло?

В трубке фыркнули, но и фырканье было царственное:

– Сегодня рождение у Юлии Цезаревны, разве ты забыла?

Тата понятия не имела, когда именно день рождения у Юлии Цезаревны, лучшей бабушкиной подруги.

– Ты, конечно же, поздравишь Юлечку, когда я передам ей трубку, но, Тата, я звоню по совершенно другому поводу! Ты помнишь, что сегодня пятница?

– Смутно, бабушка, – пробормотала Тата. Проклятые пятна на юбке не давали ей покоя, и она все косилась на них, прикидывая, как именно можно минимизировать потери. Может, перевернуть юбку задом наперед?

Нет, выйдет еще хуже. Тогда пятна будут сзади, что уж совсем… неприлично.

– Что значит смутно? Если ты смутно помнишь такие вещи, значит, тебе нужно принимать специальные капли для головы. Они продаются в аптеке. Я принимаю, и, слава богу, у меня с памятью все прекрасно.

– Прекрасно, – эхом повторила Тата.

– Так вот. О чем я говорила?.. Ты меня сбила, и теперь я не могу вспомнить, о чем говорила. Решительно.

– Ты сказала, что сегодня пятница, бабушка.

– Ах да! Вот именно, сегодня пятница. О чем нам это говорит?

– И о чем нам это говорит?

– Это говорит о том, что вчера был четверг, а нынче нужно ставить куличи.

Тата взялась рукой за лоб.

Куличи! Вчера и вправду был Чистый четверг, и как это она позабыла? Ей срочно нужно принимать капли для головы.

– Надеюсь, – продолжала в трубке бабушка, – мы все соберемся у тебя, как обычно. Ты, конечно же, всех обзвонила, Таточка?

– Конечно, конечно, бабушка! – лживым голосом поклялась Тата.

Вот почему для бабушки не имеет значения, что тебе сорок лет, что ты вроде бы успешная женщина, много повидавшая в жизни, кажется, даже на грани развода, мать двоих детей, требовательный начальник, исполнительный подчиненный, умница-разумница и просто красавица?!

Когда звонит бабушка, хочется одернуть передник, посмотреть, все ли в порядке с косами, не растрепались ли, вымыть руки, на всякий случай приготовить дневник и быстренько придумать, что бы такое соврать половчее, если бабушка станет спрашивать, ходила ли она вчера на музыку!..

– Тогда все в порядке, – величественно проговорила бабушка. – А я думала, ты забыла и опять все заботы лягут на мои плечи. И я искренне надеюсь наконец-то застать дома твоего мужа. – Это было сказано с нажимом, с намеком, с дальним прицелом и еще черт знает с чем. – Если он не понимает, скажи ему, что это становится неприличным! Не заставляй меня ему звонить.

– Не надо ему звонить, – быстро сказала Тата, – что ты, бабушка!

– Юлечка, иди, дорогая, Таточка хочет тебя поздравить с рождением.

– Таточка не хочет, – пробормотала Тата мимо трубки, чтобы бдительная бабушка не услышала, и тут же возликовала, уже непосредственно в трубку: – Юлия Цезаревна, дорогая Юлия Цезаревна, я вас поздравляю с днем рождения! Живите до ста лет…

– Чего это ты мне так мало отмерила? – немедленно вспылила Юлия Цезаревна. – До ста! Что тут до ста осталось-то? Я и замуж не успею сходить!

Кое-как отделавшись от старух, Тата позвонила матери.

– Мама, сегодня пятница!

– Я знаю, она мне утром звонила. Она сегодня на именинах. Спрашивала, кто будет обзванивать родственников.

– А ты?

– Я сказала, что обзвоню.

Тата пришла в отчаяние:

– А я сказала, что я уже всех обзвонила.

– Врать нехорошо, – подумав, сказала мать. Она что-то смешно жевала, в трубке хрупало, как будто кролик пасся.

– Мама, ты жуешь, как кролик! А зачем ей дался мой муж? С этим надо что-то делать, потому что его точно не будет, и я даже не знаю…

Хрупанье прекратилось.

– Как не будет? Опять не будет? На Новый год не было, на Восьмое марта тоже не было и опять нет?! Таточка, ты от меня что-то скрываешь! Говори сейчас же.

– Мама, – сказала Тата твердо. – Я ничего от тебя не скрываю. Просто у него много дел, ты знаешь. Сначала он в Милан улетел, потом в Улан-Удэ, а сейчас, кажется, в Югорске. Или нет, нет, в Ханты-Мансийске.

Мать помолчала.

– Тата, вы что, разошлись? – спросила она дрогнувшим голосом. – Ведь происходит что-то такое… ужасное, я же чувствую! И Тёма на себя не похож, и Тюпа!

Тёма и Тюпа – великовозрастные сыновья Таты – бабушке представлялись младенцами в люльках, которых надлежало укачивать, кормить с ложечки и оберегать от всяческих жизненных невзгод.

– Никто ни с кем не разошелся, – бодрым фальшивым голосом уверила врушка Тата. – Мам, я сейчас пойду отпрашиваться с работы и постараюсь вечером приехать пораньше. И как это я забыла про то, что вчера был Чистый четверг! И главное, почему всегда я? Почему у Шуры никто никогда не собирается? Пусть бы Шура пекла и отпрашивалась с работы!

Шурой звали двоюродную сестру.

– У Шуры? – переспросила мать. – В Марьино?

Это верно.

Собрать в Марьино всех родственников, коих в разные годы насчитывалось до двадцати человек, напечь на всех куличей, наделать пасхальных пирогов, творогов, окороков, да принять, да накормить, да уложить, да ухаживать весело, от души, так, чтоб Пасха на самом деле зажглась веселым, утешительным светом, – где это видано?! Да и не поедет никто в Марьино! Все давно привыкли собираться в Боженке, в огромном, старом и бестолковом доме Татиного мужа. Пожалуй, никто из родственников и не помнил, когда собирались у бабушки на Тверской или в доме Татиных родителей в ближнем пригороде, где вокруг были только научные институты за заборами да свекловичные поля до горизонта!

– Таточка, – говорила тем временем мать, – я сегодня приеду и тебе помогу. Ты можешь с работы не отпрашиваться, моя девочка. Я тесто сделаю, и мы вместе начнем печь.

– Ну да, – неопределенно согласилась Тата.

Все это отлично, но теста для куличей требовалось примерно ведро, и им обеим было совершенно понятно, что мать в одиночку это ведро не одолеет и все ее прекраснодушные предложения – просто так, чтобы дочь оценила ее готовность помочь, и больше ничего.

Конечно, никто не горел желанием отпустить ее с работы, да еще в конце недели, да еще перед Пасхой!

– Всего на полдня, – храбро улыбнулась Тата, когда Павел Петрович вопросительно поднял брови.

– Татьяна, – помолчав, внушительно заговорил Павел Петрович, пропустив мимо ушей упоминание про «полдня», – я, конечно, вас отпущу, но не могу сказать, что вы этой просьбой доставляете мне удовольствие.

– У меня там отгулов накопилось почти на две недели, – тут Тата улыбнулась обворожительной улыбкой, – и все материалы я сдала…

– Рекламная кампания набирает обороты, и мне хотелось бы, чтобы вы отследили ее ход, провели, так сказать, грамотный мониторинг, чтоб мы могли оценить рентабельность и внести коррективы в планы следующего квартала…

Тата слушала, кивала, время от времени записывала в ежедневник, который держала на бедре – сидеть при этом приходилось изогнувшись, как индийской женщине во время нанесения рисунков хной на подошвы ног!..

Вот далась ей эта индийская женщина!..

Она слушала, кивала, записывала и думала все время об одном и том же – жизнь не удалась.

В последнее время это стало совершенно очевидно.

Муж, которого месяц нет дома.

Тёма и Тюпа – дети – совершенно отбились от рук.

Лялька – собака – пребывала в грусти.

Ей самой на днях стукнет сорок.

Опять весна на белом свете, а кажется, только что была предыдущая весна, и в этой серой череде как будто невыспавшихся, тревожных дней особенно ощущается скоротечность времени.

И так пройдет вся жизнь, и ничего не останется, никаких шансов что-то поправить, изменить, прожить заново!

Почему весной особенно тревожно?..

– …и при этом совершенно необходимо, – продолжал бубнить Павел Петрович где-то очень далеко, за поворотом сознания, – сохранить лидирующие позиции…

Тата знала, что он ее отпустит, но не откажет себе в удовольствии провести краткий лекторий, цель которого сводится к одному – тебе, матушка, в отгулы захотелось, а у нас тут работы невпроворот, ты это прочувствуй, прочувствуй хорошенько!

И как это она забыла про то, что вчера был Чистый четверг, а сегодня, следовательно, уже пятница?! Куличи нужно печь как раз в четверг, но Тата не придерживалась строгих православных традиций. Самое главное, чтоб куличи были и чтоб накануне Пасхи!

Конечно, начальник ее отпустил, и, чувствуя себя отчасти изменницей родине, отчасти предательницей корпоративных интересов, Тата вернулась к себе в кабинет и стала рассеянно собираться, прикидывая, что именно нужно купить по дороге. Получалось что-то очень много, а денег у нее было маловато.

В этот момент позвонил Тёма.

– Ма-ам?

– А-а?

– Здорово! Ты когда приедешь?

– Сынок, я сегодня пораньше. Меня отпустили с работы, я буду куличи печь. У нас в субботу гости.

– Вот е-мое! А какие гости у нас в субботу?

Тата вздохнула и завела:

– Родственники. Бабушка с дедушкой, прабабушка…

– С прадедушкой? – перебил непочтительный Тёма. – Наша прабабушка наконец-то завела себе прадедушку?

– Тём, – сказала Тата педагогическим голосом, – ну что ты говоришь?

– Я шучу, – пояснил сын. – Это такая шутка. Ты что, не въезжаешь?

– Еще тетя Шура, Аня, Сашка, Машка, дядя Володя…

– Е-мое!

– Лера, Сережа…

– Вот е-мое!

– Тём, мне надоело это дурацкое выражение!

– Мне тоже много чего надоело, – сказал сын угрюмо. – Особенно мне надоел этот придурок Тюпка! Мам, зачем он все время лезет в мой компьютер?

– Наверное, хочет поиграть.

– Не, а почему в мой-то?

– А потому, что у него нет своего.

– Своего компьютера у него нет, а свои родители у него есть? – осведомился сын. – Эти родители могут, в конце концов, купить ему отдельный компьютер? Ну просто для смеха, чтобы он не лез в мой?!

– Тём, давай мы с тобой об этом дома поговорим. Мне сейчас нужно ехать и еще в магазин забежать…

– Не, а почему он в мой-то лезет?

– А своего у него нету!..

И тут ее сын заржал – радостным мальчишеским смехом. В этом он был похож на отца. Тот никогда не умел всерьез раздражаться по пустякам, мусолить обиду, дуться, злиться!..

Самая продолжительная ссора с мужем длилась, помнится, пятнадцать минут. Из них минут пять они препирались, потом разошлись по разным углам, а потом он пришел из своего угла и сказал, что так невозможно, что он так не хочет и не умеет, давай скорей мириться!..

– Ма-ам!

– А-а?

– А может, ты, наоборот, сегодня попозже приедешь? У тебя на работе нет заседания или совещания? Или этого, как его, педикюра?

– Нет, – сказала насторожившаяся Тата, – а что такое? Ты опять назвал полный дом дружбанов и не предупредил меня?

– Назвал, – покаялся Тёма. – И не предупредил.

– Артём! Сколько раз я тебя просила!..

– Вообще-то я папе сказал, – сообщил сын делано безразличным тоном. – А он заявил, что будет тебе звонить и все передаст.

– Когда ты ему сказал?! Как?!

– Очень просто, по телефону! Он звонил, спрашивал, какие у меня планы на жизнь, ну, я ему и сообщил, что сегодня все придут – и Димон, и Влад, и Женька!

Тата помолчала, собираясь с мыслями.

– Он тебе звонил… сегодня?

– Ну да. Как только я из школы приехал. Я ему сказал, чтоб он тебе сказал, а он сказал, что скажет…

– А почему ты сам мне не позвонил?

– Ну, ма-ам, – протянул Тёма, – я же знаю, что ты будешь ругаться! А папа никогда не ругается.

В общем, все это шито белыми нитками.

Ее сын, как и все остальные в семье, чувствует неладное и пытается как-то нащупать почву под ногами. Ну, если родители не разговаривают, может, их хитростью заставить?!. Пусть отец скажет матери про дружбанов, что ли!.. Тёма его попросит, отец позвонит матери, и они о чем-нибудь поговорят, и болотная зыбкость, опасная для всякого, кто в нее наступает, станет чуть потверже и не такой страшной?..

Нет, Тёма взрослый и умный и прекрасно знает, что люди, бывает, разводятся, у них в классе половина родителей поразвелись, ну и что? Только к его, Тёминой, семье это не имеет никакого отношения. Не может иметь. У них все по-другому, и родители не такие, как все остальные, а особенные, молодые, красивые, продвинутые! И однажды Тёма видел, как они целовались. Он вышел на крыльцо позвать собаку и вдруг увидел их под падающим снегом – они стояли и целовались, как малолетние, и это продолжалось и продолжалось, и Тёма, улыбаясь тонкой улыбкой умудренного жизнью старца, вернулся в дом, аккуратно прикрыл за собой дверь и даже Тюпку не пустил на улицу, заманил своим драгоценным компьютером, чтобы ребенок не мешал родителям целоваться под снегом!

А потом все кончилось.

Отец все время в командировках.

Мать все время на работе.

Только Тюпка все лезет и лезет играть на компьютере, придурок!..

Пообещав, что будет ехать долго, как можно дольше, чтобы Тёма успел замести следы, Тата вышла на улицу и вдохнула немного весны.

Весна в Замоскворечье пахла талой водой, автомобильным выхлопом и чуть-чуть вербой, уже надувшей трогательные пухлые щечки. Одинокая захудалая вербочка как раз притулилась возле суперсовременного крыльца, выложенного темным мрамором и облагороженного с двух сторон голубыми елями в кадках. Тата спустилась с крыльца и понюхала вербочку.

Ордынка шумела машинами, копошилась людьми, сияла огнями магазинчиков и ресторанов, где рано зажгли свет, и во всем этом мире верба все равно пахла весной.

– Уже уходите, Татьяна?

Тата открыла глаза – оказывается, она их закрывала.

Он стоял у нее за спиной и улыбался.

Он пришел к ним на работу совсем недавно, встречались они всего раз пять, и он Тате… нравился.

Он хорошо улыбался, хорошо выглядел, кажется, много знал, и на Восьмое марта, праздник всех трудящихся женщин, неожиданно принес ей мимозы. Не те, что продаются в ларьках или даже роскошных цветочных магазинах вроде «Садов Семирамиды», а какие-то необыкновенные, невиданные и вовсе не похожие на желтые метелки, а вправду похожие на цветы, пахнущие сладко и остро. Они никуда не помещались, эти необыкновенные мимозы, топорщились, вылезали из всех ваз, и их бархатные листочки деликатно цепляли Тату за ноги, когда она проходила мимо, наконец пристроив их в ведро, выпрошенное у уборщицы Марьи Сергеевны.

Они были похожи на весну, только не московскую, остоженскую, а на южную, победительную и самодовольную, сиявшую сотней желтых пушистых шариков!

И Олег был похож на весну.

– Вы уходите или только пришли, Таня?

Тата неожиданно сообразила, что рассматривает его почти неприлично.

– Я ухожу, Олег, – и она состроила официальную улыбку коллеги и старшего товарища. – Мне сегодня нужно пораньше домой.

Улыбку он не принял.

– А можно мне вас проводить?

Вот этого Тата не ожидала. В предложении «проводить» было нечто старомодное, из школьной жизни.

– Вы можете меня проводить только до машины, Олег. Вот, кстати сказать, и она.

Он посмотрел на ее машину, залитую с одного бока водой из лужи, и пожал плечами.

– Ну, можно ведь до нее дойти каким-то другим путем.

– Каким… другим путем?

– Вот так, – он кивнул головой куда-то в сторону. – Хотите, я вам покажу свой любимый магазин? Он здесь рядом.

– Магазин? – как попугай переспросила Тата.

Ей тут же представились ряды вешалок, а на них пиджаки и брюки. И еще, как она заходит, а Олег говорит ей – ну вот, это мой любимый магазин.

Или нет, нет, не так. Длинные прилавки с сосисками, колбасами и сырами в вакуумной упаковке, отдельно молоко и яйца в коробках. И Олег говорит – ну вот, это мой любимый магазин.

Ей, конечно, надо в магазин, и как раз где продаются яйца, мука и масло, но Олег тут совсем ни при чем!..

– Олег, спасибо за предложение, но мне правда нужно ехать.

– Вы меня не поняли, – сказал он и засмеялся. – Вы простите меня, Таня, должно быть, я как-то неправильно выразился. Здесь, на Ордынке, есть чудесное место, где продается всякий хлам. Старинные светильники, абажуры, сталинские торшеры и прочая ерунда. Там работает мой приятель. Я иногда к нему захожу просто поболтать или посмотреть, что именно он нашел на очередной помойке. Давайте зайдем?..

Тату никто не приглашал на свидания, наверное, лет триста, а может, восемьсот. Последнее свидание – как раз восемьсот лет назад – закончилось полным фиаско, да и свиданием в полном, так сказать, всеобъемлющем смысле слова это никак нельзя было назвать.

Позвонил бывший однокурсник и пригласил Тату в театр. Она долго собиралась, наводила красоту – однокурсник, шутка ли!.. Столько лет не виделись, и поразить его воображение своей не только не ухудшившейся, а значительно улучшившейся красотой очень хотелось.

В общем, Тата собиралась, собиралась, поехала, и уже непосредственно в приюте Терпсихоры, или, быть может, Мельпомены, однокурсник объявил, что у него всего час. Так что вскоре ему придется уйти, видимо, даже не дожидаясь конца действия.

И – самое смешное! – он так и сделал. В середине действия он встал, а сидели они в четвертом ряду, повернулся спиной к сцене, на которой страдал главный герой, и, извиняясь перед потревоженными зрителями, стал пробираться к выходу.

А Тата осталась досматривать, красная, как рак, и глубоко несчастная. Ей казалось, что главный герой со сцены теперь смотрит только на нее, как на главную сообщницу негодяя, и с отвращением смотрит, и она готова была провалиться сквозь пол, прямиком в театральный подвал.

Так Тата и не поняла, для чего однокурсник все это проделал!.. То ли, увидав Тату, он так перепугался ее улучшившейся за годы разлуки красоты, то ли у него и вправду что-то случилось, только на свидания она больше не ходила.

Да, собственно, и не приглашал никто!..

А Олег пригласил? И это свидание или не свидание? Как понять?

Конечно, хорошо, что в сорок лет к делу подключается голова, и можно этой самой головой придумать правильное объяснение чему угодно, и разложить по полочкам эмоции, и разобрать по косточкам чувства, и не дать противоречиям стать совсем противоречивыми, а непониманию совсем непонятным.

Конечно, хорошо, что в сорок у тебя появится то, что в умных книгах называется «жизненный опыт», и этим самым опытом можно и должно воспользоваться, чтобы не попасть впросак.

Конечно, в сорок все не так страшно, как в восемнадцать!

Все гораздо страшнее.

Олег смотрел на нее и улыбался, и она пребывала в полном смятении чувств.

– Я безопасен, Тата, – сказал он наконец, почему-то назвав ее домашним милым именем. Из всех мужчин на свете до сегодняшнего дня ее так называл только муж. – Ей-богу!.. И в посещении антикварного магазина нет ничего предосудительного, клянусь вам!

Тата немедленно почувствовала себя идиоткой.

– Да ничего я не боюсь, – пробормотала она. – Просто у меня дел полно. Впрочем, если это не слишком долго…

– Совсем не долго!

И они пошли по тротуару, достаточно далеко друг от друга, но все же как будто объединенные ее согласием.

– Я рад, что встретил вас.

Она посмотрела вопросительно.

– Возле крылечка, – пояснил он весело.

Ему нравилось ее смущать. В ней странно и притягательно сочетались внешняя взрослость и беззащитная детскость, с ней хотелось играть в слова, в «гляделки», декламировать из романтических поэтов и рассказывать истории о том, как охотятся на львов в пустыне.

Ему казалось, что она во все поверит.

– Какое у вас славное имя – Тата.

– Татой меня зовут только дома, и это никакое не славное имя, а что-то вроде собачьей клички. У нас собаку зовут Ляля. Ее Ляля, а меня Тата! Очень удобно приучать животное откликаться, всего два повторяющихся слога. Это написано в любой книге по собаководству!

– Вас назвали в соответствии с книгой по собаководству?!

– Да нет, конечно, – сказала Тата с досадой. – Меня и вправду так зовут только дома, и я теряюсь, когда меня так называют…

– Посторонние?

Она кивнула.

– Откуда вы узнали, вот загадка!

– Это никакая не загадка. Вы однажды приехали вместе с какой-то дамой, очень красивой, кажется, вашей матушкой, и она все время называла вас Татой. А я услышал, вот и все. И мне не хочется, чтобы вы считали меня посторонним.

Тата открыла было рот, чтоб спросить, кем же тогда она должна его считать, уж не своим ли, но решила не спрашивать.

– А мама у меня в самом деле красивая, – быстро сказала она, чтобы что-нибудь сказать. Ей было неловко.

– Говорят, если хочешь узнать, как женщина будет выглядеть в… зрелом возрасте, достаточно посмотреть на ее мать. И все станет ясно.

– Олег, я и сама в достаточно зрелом возрасте! Мне в апреле стукнет сорок. Или это был такой комплимент?

– Комплимент, – покаялся он. У него были веселые карие глаза с золотистыми точками.

Тата быстро посмотрела и отвернулась.

– А что? Вы не любите комплименты?

Она нехотя пожала плечами.

Как можно не любить комплименты или, напротив, их любить? Комплимент и есть комплимент – вроде сказано что-то приятное, и вроде это хорошо, и в то же время никто не обязан сказанному верить.

Хотя в умных книгах – «Наше счастье в наших руках!», «Как приручить мужчину», «Выиграй войну и обрети ЕГО!» – сказано, что комплиментам необходимо радоваться и в них надо верить.

Тата редко радовалась. И уж никогда не верила!..

Ну, вот она точно знает, что сегодня выглядит плохо, не выспалась, да еще чаю на ночь нахлесталась, потому что перед этим наелась винегрету с солеными огурцами и квашеной капустой, и вид у нее теперь, как у китайского подводника – глаза узенькие-узенькие, заплывшие-заплывшие, а щеки, наоборот, желтые-желтые и раздутые-раздутые, – и ботинки надела не те, во-первых, жмут, во-вторых, как-то на редкость неудачно пережимают ногу повыше щиколотки, от чего нога похожа на бледную перетянутую толстую сардельку, а навстречу ей в коридоре попадается Павел Петрович и говорит: «Вы сегодня особенно прекрасно выглядите, Татьяна Алексеевна!»

По мнению авторов умных книг, Тата должна возрадоваться, посмотреть на себя глазами Павла Петровича и не найти в себе ни одного недостатка, но она-то знает, что их тьма! И вряд ли Павел Петрович ослеп, оглох, потерял обоняние, осязание и разум, ибо только в таком состоянии можно все эти недостатки не заметить!

Нет, Тата не любила комплименты и не умела им радоваться!

И муж никогда ей не говорил, сколь она прекрасна.

Он был двадцать лет на ней женат, и двадцать лет его комплименты выглядели следующим образом: она спрашивала, хорошо ли выглядит. Он отвечал: ты очень красивая женщина.

При этом он мог смотреть в окно, в телевизор, в журнал или в Тюпину книжку, если Тюпа требовал, чтобы папа ему читал.

Зачем мне на тебя смотреть, я и так знаю, что ты красивая!..

В переводе на нормальный женский язык это означает – отстань от меня.

И Тата отставала. Приучила себя отставать…

Под ногами было скользко и как-то не слишком надежно, а Тата на каблуках, и теперь перед ней стоял практически неразрешимый вопрос – взять Олега под руку или не брать.

Не взять – можно животом плюхнуться в жидкую, размолотую ногами кашу.

Взять – не будет ли это слишком фамильярно и не подумает ли он чего!

Сорок лет – это прекрасный возраст женственности и осознания себя в этом мире. Тата решительно не могла понять, осознала она себя в своей женственности или пока еще нет.

По всей видимости, нет.

Тут – на мысли о женственности – она и поскользнулась, и Олег ее поддержал. Он поддержал ее совершенно естественно, и Тата сказала себе, что это нормально, не мог же он позволить ей плюхнуться! И руку свою на ее локте оставил тоже совершенно естественно, и Тата сказала себе, что это нормально, а вдруг она опять поскользнется!..

– Вы любите весну?

– А? Весну?

Она понятия не имела, любит весну или не любит. Как не имела понятия, любит ли она человечество в целом. Весной она любит весну, зимой любит зиму. Любит, чтоб на Новый год был снег, морозец, и чтоб в Боженке на участке бенгальские огни втыкали в сугроб, и чтобы за нос щипало. В октябре любит запах дыма, опавших листьев, подмороженных яблок, которые, если надкусить, оставляют во рту холодный винный вкус. Летом любит, чтоб было жарко и чтоб можно было носить сандалии с открытыми пальцами – тогда виден красный лак на ногтях – и длинные льняные сарафаны, и чтоб теплый ветер непременно трепал подол! А весной…

Весной ей всегда тревожно, и ничего с этим нельзя поделать.

И сейчас ей тревожно от его руки, от его золотистых глаз, от того, что он рядом, такой высокий, незнакомо пахнущий, в распахнутой куртке!..

Зачем он спрашивает?.. И так все ясно.

– Я люблю Пасху, – сказала Тата, чтобы не отвечать про весну. – Мы всегда куличи печем. Это семейная традиция. Я как раз сейчас должна метаться по магазинам и покупать муку, изюм и масло. В куличи нужно очень много масла. И это очень долгая история – куличи, а я вместо этого, видите, с вами иду к вашему другу!

– Во-первых, я счастлив, что вы идете со мной к моему другу. А во-вторых, куличи можно и в булочной купить. Зачем вы их сами печете?

– В магазине? – переспросила Тата и засмеялась.

Покупать куличи в булочной казалось ей дикостью.

Бабушка Татьяна Львовна говаривала, что чем покупать кулич в магазине, лучше тогда совсем без него!..

Еще Татьяна Львовна говорила, что весь смысл кулича в том, что пекут его с любовью, с радостью, предвкушая еще большую пасхальную радость, а вовсе не в том, чтоб в какой-то определенный день весны взять да и съесть кусок сдобной булки! Ее можно и просто так в любой день съесть, без всякой Пасхи!

А еще Татьяна Львовна говорила, что даже в войну, в эвакуации, когда ничего невозможно было ни купить, ни достать, как-то ухитрялись, меняли на молоко, муку и масло последние вещички или немудреное прабабушкино золото, полученное в наследство, только куличи все равно пекли. И не было за годы войны ни одной Пасхи без кулича!

А еще Татьяна Львовна утверждала, что для этого тайного и многотрудного дела все женщины семьи должны собраться вместе, все должны поучаствовать и все должны думать о любви. И только в этом случае кулич получится такой, каким ему должно быть, – пышный, легкий, пропеченный, с глянцевыми спинками запекшихся изюминок на высокой золотистой маковке.

И все это она рассказала Олегу, радуясь тому, что он слушает так внимательно, с таким искренним интересом, и ей даже жалко стало, когда он вдруг придержал ее за руку и сказал:

– Мы пришли.

С жестяной крыши над крылечком потоком лилась вода, прямо на голый обмороженный куст, каждая веточка была в ледяном панцире. По трубе скатывались оттаявшие льдины, вылетали на тротуар и рассыпались под ногами, как осколки битого стекла. В окошках, забранных чугунными старинными решетками, горел уютный свет и двигались какие-то тени.

– Заходите, Тата. Там внизу тоже интересно, но мы сначала пойдем повыше.

Оставляя мокрые следы на чугунной ажурной лестнице, почему-то напомнившей Тате пьесу Островского, они поднялись на второй этаж.

Олег открыл дверь. Меланхолически прозвонил колокольчик, и они оказались в тесно заставленной комнатушке с высоким сводчатым потолком.

– Да, да! – прокричали откуда-то. – Я слышу!

На стенах висели светильники в виде купидонов и виноградных гроздьев. С потолка низвергались люстры таких размеров, что нижние тонкие стеклянные лепестки почти касались темного паркетного пола. Какие-то эскизы навалены кучей в углу, а на столе с потертой кожаной крышкой валялись свернутые в трубку рисунки, стоял старинный чернильный прибор – одной крышки не хватало, и из чернильницы торчали карандаши, – и ноутбук примостился рядышком, и допотопный черный телефон на стене.

Тата думала, что он тоже продается, но в этот момент он вдруг позвонил – громким, требовательным, залихватским звоном!

Здесь было удивительно тепло и пахло пылью, сухими цветами и, пожалуй, полиролью.

– Нравится? – тихонько спросил Олег.

Тата покивала. Глаза у нее горели.

Она стала разматывать шарф, и Олег тихонько взял его у нее из рук и положил рядом со своим рюкзаком на кожаный обшарпанный диван, стоявший при входе.

Телефон позвонил-позвонил и перестал.

– Я же сказал, иду! – нетерпеливо повторил тот же голос, и теперь Тата поняла, что он доносится откуда-то сверху. – Я здесь! И звонят, и звонят!.. И идут, и идут!..

Со стремянки, широко расставившей латунные ноги в дальнем конце этой необыкновенной комнаты, у самого окна, спустился лохматый молодой человек в очках. В руках у него был купидон, держащий свечной рожок.

– Ага, – сказал молодой человек с удовольствием, – вот это кто!..

– Привет, – поздоровался Олег. – Тата, познакомьтесь, это Игорь, мой приятель. Мы вместе в институте учились. А это Татьяна, моя… коллега. Мы просто гуляли и решили к тебе зайти. Нам ничего особенно не нужно, так что ты не обращай на нас внимания.

– Как же мне не обращать внимания, когда ты приводишь ко мне таких красивых женщин, – лохматый Игорь поклонился Тате. Свитер болтался и шевелился на нем, как будто снятый с человека примерно раза в два больше. – Да еще без предупреждения!

– Здравствуйте! – весело поздоровалась Тата.

Почему-то этому очкастому, отвесившему ей комплимент, она моментально поверила.

– Значит, вы гуляете? И просто так зашли? Ни за что не поверю! Наверняка не просто гуляете и не просто зашли! Скажите, прекрасная Татьяна, может быть, вам все-таки что-нибудь нужно? Может быть, вы художник и оформляете дом какого-нибудь нувориша, и вам понадобилось нечто особенное? И мой друг вспомнил обо мне, бедном хранителе старины и любителе всякого хлама, и привел вас сюда?

Он трепался как-то так, что Тата моментально простила ему и «прекрасную Татьяну», и подозрение в том, что она «художник».

– Смотрите, какой чудный купидончик! – И он жестом фокусника сунул к самому ее носу бронзовую фигурку. – Обратите внимание, как он лукав и в то же время мудр! Стрела купидона никого не поражает напрасно, не так ли, мой бедный друг? – Это было сказано Олегу. – Нет, что ни говорите, а модерн был лучшим из направлений в искусстве!

– А по-моему, нисколько он не мудр, – заметила развеселившаяся Тата и взяла купидона, оказавшегося на удивление тяжелым, из рук лохматого и очкастого. – Да и вообще это просто бронзовая поделка, и хороша она только тем, что отлили ее в девятисотом году!

– В девятьсот восьмом, – поправил лохматый с удовольствием, сложил на груди костлявые руки и подбодрил: – Продолжайте, продолжайте!

– Точно так же, как этот купидон, хороши кобальтовые чашки Ломоносовского завода из сервиза моей бабушки! Лет через пятьдесят о них будут говорить, что это произведение искусства украсит собой любую коллекцию! Художники-реалисты середины пятидесятых годов двадцатого века нашли свой способ выразить протест диктатуре – посмотрите, как глубок этот синий цвет! А какова золотая окантовка! Ее ширина составляет ровно семнадцать миллиметров, и что это, если не намек на пролетарскую революцию семнадцатого года?

– Браво! – одобрил лохматый и, обратившись к Олегу, добавил: – Не только красива, но и умна!..

И Тате это было приятно.

– Ну, хорошо же! – Лохматый взял у нее из рук купидона и сунул на заваленный всякой всячиной подоконник. – Шут с ними, с заводскими образчиками литья! А посмотрите вот на это! Вот про это вы никогда не сможете сказать, что это так же хорошо, как кобальтовые чашки вашей бабушки! Венецианское стекло, семнадцатый век. Подлинник, хотя, конечно, многое пришлось восстановить. – Он за руку подвел Тату к низвергающейся с потолка люстре. – Посмотрите, посмотрите! Тут ведь дело не в том, что цена ей – полмиллиона! А в том, как много она повидала на своем веку! Вы только представьте себе! Она висела в какой-то зале – судя по ее размерам, огромной зале. В каком-то доме – судя по ее богатству, в состоятельном доме! Под ней танцевали, принимали гостей, целовались, ссорились, мирились, на ее подвески капал воск многочисленных свечей! Под ней проходили лакеи, пробегали дети, проносили усопших!.. А теперь она здесь, у меня, и, видит бог, как мне не хочется с ней расставаться!

– Вы ее продаете?

– Я надеялся, что не продам так быстро, – сказал лохматый почти печально. – Но покупатель уже есть, так что…

И он махнул рукой, словно сожалея о том, что получит полмиллиона за свою необыкновенную люстру.

В каморке лохматого они пробыли долго, при этом хозяин то и дело обращался к ним обоим сразу, как бы объединяя их, и на Ордынку Тата с Олегом вышли гораздо более близкими людьми, чем вошли в магазин.

На улице синели зыбкие весенние сумерки, сильно похолодало, под ногами хрупал ледок, и воздух стал колким, утратившим дневные запахи оттаявшего города.

– Господи, – спохватилась Тата, – какой ужас! Сколько времени?

– Без… – он посмотрел на часы, – без двадцати шесть.

– Как шесть?! Я давно должна быть дома! У меня куличи!

– Да-да, я помню, – согласился Олег. – Вы всегда их печете, потому что глупо покупать их в магазине. Так сказала ваша бабушка.

– Вы что, смеетесь?

– Ни в коем случае! Поужинать со мной вы, конечно, не согласитесь? Даже если я пообещаю вам заказать на десерт кулич?

– Мне срочно нужно домой, Олег, – твердо сказала Тата. – Спасибо за экскурсию, но сейчас мне правда нужно ехать!

Как-то так получилось, что они уже добежали до ее машины, а казалось, что до магазина шли довольно долго.

Тата глупо потрясла его руку, открыла дверь, пролезла на водительское место – лезть было очень неудобно, соседняя машина стояла слишком близко, и Тате пришлось извиваться, как индийской женщине во время исполнения танца живота.

Он придержал ее дверь.

– Можно, я вам позвоню?

– Зачем? То есть, конечно, конечно, звоните, я всегда на месте, с девяти до шести.

– Можно я позвоню вам, Тата?

Она перестала метаться, отводить глаза и производить массу совершенно лишних движений. И посмотрела на него из машины – снизу вверх.

В конце концов, что ей терять?!

Ей сорок лет, и она знает о жизни все.

Ее муж пропадает в командировках, и она почти точно знает, что, вернувшись в очередной раз, он объявит, что вернулся в Москву, но не к ней, все кончено, у него теперь своя жизнь, у нее своя, и ей казалось, что она к этому почти готова.

Ее дети почти выросли, чуть-чуть, и она перестанет быть им нужна, у них и сейчас уже свои интересы.

Почему бы нет?..

И она разрешила:

– Позвоните, – и тут же устыдилась, что ломалась так долго и устроила из совершенно пустякового дела какую-то канитель.

Всю дорогу до Боженки она пребывала в задумчивости, вспоминала свое «свидание» в мельчайших подробностях, так же, не выходя из задумчивости, купила в сельском магазинчике все, что нужно для куличей, и, подъехав к воротам, решила, что все-таки позвонит.

Зачем так мучиться? Лучше задать вопрос и получить ответ.

Решительной рукой она достала телефон и нажала одну кнопку.

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети, – сообщил ей телефон. – Попробуйте перезвонить позже».

Телефону не было никакого дела до того, что решиться перезвонить трудно, и еще неизвестно, решится ли она.

Подумав, она набрала совершенно другой номер.

– Здравствуйте, – сказала она, когда ей ответил женский голос, – можно попросить Максима Владимировича?

Женский голос уверил ее, что Максим Владимирович ответить не может, зато Тата может оставить сообщение, и Максим Владимирович, когда сможет…

– Спасибо, – не дослушав, поблагодарила Тата, нажала «отбой» и еще немного посидела, не открывая дверь. Ей не хотелось выходить. Потом пропела: – О, сколько их упало в эту бездну, отверстую вдали, настанет день, когда и я исчезну с поверхности земли…[6]

И полезла вон из машины.

На дорожке с одной стороны подтаяло, а с другой, наоборот, подмерзло, каблук у Таты подвернулся, и она чуть было не упала со всеми пакетами, которые тащила в обеих руках.

Когда она добралась до крыльца, дверь в дом распахнулась так, что со всего размаху ударилась о стену и начала медленно закрываться, а в проеме показалась огромная ушастая башка. Башка покрутилась из стороны в сторону, акулья пасть растянулась в совершенно ангельской улыбке, и на крыльцо выдвинулась Ляля. Твердый, длинный, упругий хвост заработал, попадая по стенам и сотрясая их до самого основания.

– Марш домой! – велела Тата. – Заходи обратно, ты весь дом разнесешь своим хвостом!

Ой мамочки, сказала Ляля, как хорошо, что ты приехала, вот счастье-то! Дай я тебя поцелую!

И она прыгнула на Тату. От прыжка дом покачнулся, как во время землетрясения, и далеко-далеко, может, в подполе, а может, на соседней железнодорожной станции что-то упало и разбилось.

– Ляля, у меня руки заняты! Ляля, прекрати лизаться! Дай мне поставить сумки, и мы с тобой поздороваемся!

Ляле некогда было ждать. Она радовалась, как дитя.

Должно быть, небольшой трицератопс, завидев археоптерикса на верхушке каменноугольного древовидного папоротника, подпрыгивал так же жизнерадостно и живо, и стволы доисторических деревьев так же содрогались до основания.

Пятнистая зелено-коричневая, в цвет камуфляжа американского морского пехотинца голова размером примерно с две человеческие поддевала руку хозяйки, чудовищная пасть расплывалась в счастливой улыбке, лапы, напоминавшие те самые стволы доисторических деревьев, клацали по гладким доскам веранды.

– Ляля, дай мне войти!

Ну, подожди, приговаривала Ляля, глядя умильно и умоляюще, сначала поговори со мной! Где ты была так долго?! Я тебя прямо заждалась! Вот смотри, я сейчас брякнусь на спину, а ты почеши меня немножко, пожалуйста, а? Прямо тут, на крылечке! Пока тебя никто не отвлек! Ты меня будешь чесать, а я тебе расскажу, как я жила весь этот длинный день! Ты же была на работе и наверняка очень соскучилась по своей собаке и думала о ней каждую минуту! Да? Да? Да?

Розовый язык такой длины, что было совершенно непонятно, как он помещается даже внутри такой гигантской пасти, высунулся, Ляля прицелилась хорошенько и…

– Ляля! Нельзя! Ты же знаешь, что я этого не люблю!

– Мам, ты чего орешь?

– Если бы хоть кто-нибудь вышел и помог мне с сумками, я бы не орала!

Тёма перехватил у нее пакеты. Он что-то жевал, был босиком и в одной майке, а на улице острый весенний морозец.

– Тёма, немедленно иди в дом! Ляля, на место!

– Дай сумки-то!

Ляля в это время прилегла на передние лапы, шевельнула задом, приготовляясь, и скакнула на Тату. Но Тата была готова. Одновременно с Лялей она прыгнула в сторону, и могучая, литая, вся состоящая из мышц туша приземлилась на пол. Веранда затрещала и, кажется, заходила ходуном.

Пока Ляля с горестным недоумением оглядывалась и соображала, почему у нее не получилось обнять хозяйку и изо всех сил прижать ее к своей любящей груди, Тате удалось заскочить в дом.

Следом, толкаясь, влетели Тёма с Лялей.

– Тата, почему ты так поздно?! Ты же еще днем сказала, что выезжаешь!

– Меня с работы не отпустили, мама, – соврала Тата, а Ляля забежала сбоку и опять лизнула ее в лицо. Розовый горячий язык прошелся по всей хозяйкиной физиономии, от уха до уха.

Ну и на том спасибо. Обнять не удалось, так хоть вылизать! По крайней мере, теперь будет пахнуть хорошо, а то несет невесть чем – духами, сигаретами, гадость какая!

На пороге огромной кухни, переделанной из трех комнат старого дома, показалась бабушка в лиловом брючном костюме, с накрашенными губами и мундштучком. В мундштучке дымилась пахитоска.

Мать тут же сделала недовольное лицо и помахала рукой, разгоняя бабушкин дым.

– Тата, собака совершенно распустилась! Зачем ты разрешаешь ей лизаться?!

– Я не разрешаю, – буркнула Тата.

– Я прочитала в газете, что собаки – разносчики всех болезней! То есть нет такой болезни, которую не разносили бы собаки! А она у вас валяется, где хочет, да еще лижется! Немедленно ступай умываться! Иначе я не стану с тобой здороваться.

– Мама, когда вы приехали?

– Давно, – сказала мать и дернула плечом.

Из этого следовало, что, как всегда, ее бросили одну, наедине с ведром куличей и кучей детей, как будто она не человек, а прислуга, и никто не обращает на нее внимания, и помощи ни от кого не дождешься.

– Я тебе сейчас помогу, – заспешила Тата. – Ты тесто уже поставила?

Мать ничего не ответила. Значит, не просто обижена, а обижена всерьез.

Сейчас придется умолять, упрашивать, каяться, так или иначе мириться, ибо, не помирившись, нельзя печь куличи!..

– Бабушка, а ты?

– Я?! Разумеется, я не разрешаю вашей собаке на меня прыгать и тем более лизать! Я читаю газеты и знаю…

– Да я не о собаке! Ты когда приехала и кто тебя привез?

– Я приехала полчаса назад, – отчеканила бабушка. – Меня привез Володя. Вот образцовая семья. Никаких собак. Никаких болезней. Дети учатся во французской спецшколе, и еще к ним ходит преподаватель китайского языка. И Володя, между прочим, не пропадает в командировках.

– Мама, – торопливо вмешался Тёма, – у нас сочинение по Чехову. Рассказ называется «Студент». Я нич-чего не понял! Давай ты прочтешь и напишешь! То есть мы вместе напишем, я хотел сказать.

– О господи, – пробормотала Тата.

– Тата, я не могу найти формы! Где формы для куличей?

– Мама, зачем тебе формы, если ты еще не ставила тесто?

– Я хочу их помыть. Заранее. И откуда ты знаешь, что я не ставила тесто?

Тата, на ходу засовывая ноги в шлепанцы, подбородком показала на стол.

– Ничего нет, – сказала она и принялась выгружать из пакетов еду в холодильник. – Ни муки, ни кастрюль, ничего. Если бы ты уже поставила тесто, все вокруг было бы в муке и грязной посуде!

– Подумаешь, какая дедукция!

– Мам, можно я Ляльке на голову шапку надену?

Младший сын Тюпа показался из-за диванной спинки и опять пропал за ней, залег в засаду. Телевизор работал на спортивном канале. Тюпа признавал только мультики и спорт.

– Зачем Ляле шапку?!

– Бабушка Таня, – так ее дети называли прабабушку, чтобы легче было разбираться, где просто бабушка, а где «пра», – сказала, что уши нужно беречь, а то они застынут и будет мутит! А собака ходит без шапки!

– Какой… мутит?!

– Это такая болезнь ухов, – охотно пояснил Тюпа и опять показался из-за дивана. Тата наконец сообразила, почему он не вышел ее встречать.

Там, за диваном, он ел шоколад, что было ему категорически запрещено ввиду сильной аллергии.

Тюпа ел шоколад, прячась за спинку дивана, и рот у него был перемазан, и руки, и даже волосы немного. Тюпа всегда все делал с увлечением – ел, спал, читал, пачкался!..

В этом он был похож на своего отца, который нынче пропадает в командировках.

– Болезнь ушей называется отит, – отчеканила Таня. – Шоколад тебе нельзя! Ты что, этого не знаешь?! Завтра будешь весь чесаться! Мама, кто привез ему шоколад?!

– Я привезла, – объявила бабушка откуда-то из глубины дома. – Ну и что?

– У него аллергия!

– Такой болезни не существует, – твердо сказала бабушка. – Это все выдумки. Существует только неправильное питание и родительская безалаберность!

Тата, покопавшись в специальном «аптечном» ящике стола, сунула Тюпе таблетку от аллергии и стакан с водой, а недоеденную плитку отобрала.

Тюпа заныл, и Ляля немедленно взгромоздилась к нему на диван – утешать.

– Тата, прогони собаку! Собака и ребенок не могут сидеть на одном диване! У нее глисты, и у него тоже будут глисты!

Тата рассеянно доела надкушенную, теплую, подтаявшую Тюпину плитку.

– У него будут не глисты, а аллергия. Прямо завтра. Бабушка, ему нельзя шоколад. Не привози больше, пожалуйста! Если хочешь его угостить, привези, не знаю, яблок, что ли!..

– Я не люблю яблоки! Я шоколадку люблю!

– Мам, этот рассказ «Студент» всего три страницы! Ты его быстро прочтешь!

– А Сережа? – спросила Тата у матери. – Уехал?

– Они с Лерой поехали в магазин. – Мать пожала плечами. – Они приехали, заглянули в твой холодильник и… в общем, поехали в магазин.

Значит, сестра обнаружила, что у Таты есть нечего, и теперь ликвидирует прорыв. Очень на нее похоже.

– А Сашка с Машкой? – Так звали племянниц.

– Они наверху.

– Что они там делают?!

– Они копаются в твоей косметике, мам, – сказал Тёма совершенно равнодушно.

Тата посмотрела на него. У него было такое лицо – вот-вот расхохочется!

– А что делать, мам? Если выгнать их из твоей косметики, они влезут в мой компьютер!

В это время входная дверь распахнулась, что-то грохнуло, Ляля бабахнула чудовищным лаем, как будто пушка выстрелила, скатилась с дивана и тяжелой рысью понеслась к выходу. Мать уронила в раковину жестяную форму. Тюпа заверещал и запрыгал на одной ноге – кажется, в телевизоре кто-то кому-то забил гол.

Светопреставление и всеобщее смятение.

Ничего не случилось. Просто сестра с мужем приехали из магазина.

Пока Тата целовалась с Лерой, Ляля от души вылизывала их обеих под громкие протесты матери и бабушки. Сверху скатились девчонки – кажется, губы у них были накрашены – и моментально переключили Тюпин спорт на сериал «Очарованные в лесу», а может, «Дора Фрукт, расхитительница садов», и Тюпа задал им жару.

Следом за Лерой в дверях показались двоюродная сестра Шура, ее муж, тот самый Володя, что привез бабушку, и их сын Даниил.

Ляля снова забрехала, так что стены заходили ходуном.

Двоюродную сестру Шуру, а также Даниила с Володей Тата терпеть не могла.

Тата терпеть не могла, а бабушка обожала.

С точки зрения бабушки, только они из всей семьи жили «правильно».

– Гос-споди, – сказала Шура с порога, – гос-споди, что здесь происходит? И какая вонь! Гос-споди, как воняет этой собакой!..

– Мама! – перекрикивая шум, с лестницы заорал Тёма. – Я пока на компьютер пойду! А ты рассказ прочитаешь, да?

– Татьяна Львовна, как вы все это выносите? – дядя Володя, брезгливо переставляя длинные ноги в каких-то невиданных волосатых брюках, подошел к бабушке и почтительно ей поклонился. Сверкнула его лысина.

– И не говорите, Володя! В моем возрасте уже не под силу весь этот Содом с Гоморрой! Каждый год я говорю себе, что уж в следующем точно не поеду, но Пасха, как же не ехать!..

– Приезжала бы к нам в Марьино, бабушка, – сказала Шура.

Она слегка поцеловала Тату, на Леру не обратила вообще никакого внимания, Сереже кивнула и как была, в теплых ботах, решительно двинулась к телевизору и выключила «Очарованных в лесу», а может, «Дору Фрукт, расхитительницу садов». А пульт от телевизора сунула себе в карман, словно в сейф заперла.

Девчонки заверещали, но Шура была непреклонна и к тому же обнаружила их накрашенные губы.

– Что это такое?! – взревела Шура так, как будто бульдозер завелся. Даже бесстрашная Ляля, не боявшаяся никого и ничего на свете, стала сдавать задом, пока не уперлась Тате в ноги.

Шура взяла обеих малолетних преступниц за подбородки и повертела их головы из стороны в сторону. Девчонки таращили испуганные глаза и покорно вертели.

– Марш умываться! Вы выглядите, как… как женщины легкого поведения!

Девчонки одновременно моргнули.

– Где вы взяли эту гадость?! Кто вам разрешил?!

– Шурочка, успокойся, – фальшивым голосом сказала Тата, – это я им разрешила. Мы просто баловались.

Шура выпустила девчонок, которые проворно, как кошки, стали улепетывать по лестнице на второй этаж.

– Как?! Ты разрешаешь девочкам пользоваться косметикой?! Позволь, но в десять лет это совершенно недопустимо!

– Шура, не переживай! – бодро сказал Сережа, Лерин муж и по совместительству отец преступниц. – Ничего страшного не происходит!

– Как это не происходит?! Ты же отец! Детей нужно держать в узде, спроси у Владимира!

Дядя Володя несколько раз согласно кивнул.

– Даниил и Арсений никогда этого себе не позволяли!

– Если бы Даниил и Арсений красили губы, это была бы действительно катастрофа, – громко сказала Лера, которой было наплевать на Шуру с Володей. – Мам, что ты возишься с этими формами? Отстань от них! Давай быстренько соорудим ужин, всех накормим и разгоним спать.

– А куличи? – с робкой надеждой на избавление спросила мать.

Возиться с тестом ей не хотелось – она вообще терпеть не могла домашние дела, – но сейчас она уже совсем приготовилась исполнять свой долг, и Лерино предложение словно избавляло ее от неминуемого восхождения на костер!

– Куличи мы с Татой поставим без вас!

– Как?! Ночью?!

– А хоть бы и ночью!

Спорить с Лерой никто не осмелился – уж такая она уродилась, что с ней никогда никто не спорил. Даже в детском саду на утреннике она объявляла воспитателям, что изображать лошадку не станет, зато будет изображать белочку, и заставлять ее никто не решался.

Бабушка, и та относилась к ней с осторожным уважением.

Тата всегда думала, что, если бы у нее была какая-то другая сестра, она, Тата, должно быть, давно бы уж совсем пропала!..

В один момент Лера соорудила ужин, рассадила сначала детей – «мама, я не буду мясо, я хочу йогурт и сыр!» – потом выгнала детей и рассадила взрослых.

– Лерочка, ты же знаешь, что картофель на ночь вреден!

– Не ешь, бабушка.

– И салат недосолен!

– Возьмите соль и посолите, Владимир!

– Лерка, у нас на плите что-то горит!

– А! Выключи, я забыла под сковородкой газ погасить.

Наступил некий тайм-аут. Дети возились на втором этаже, оттуда доносились их вопли и тяжелые прыжки Ляли, как будто там учили бегемота прыгать с тумбы на тумбу. Взрослые чинно ели и беседовали о том, какая холодная нынче Пасха, и весны теперь стали не те, и продукты опять подорожали, а муку для куличей следует брать только французскую, потому что у нашей помол нехорош.

Тата жевала и думала об Олеге и о том, как она сегодня гуляла по Ордынке.

И еще она думала о люстре, которая низвергалась с потолка и доставала почти до пола, как сверкающий хрустальный водопад, и о том, что эта люстра наверняка была свидетельницей удивительных событий.

Еще она прикидывала, рассказать Лере о том, что она была почти что «на свидании», или не рассказывать.

Рассказать очень хотелось.

Но тут выдвинулась бабушка. Она выдвинулась во фланг, развернула знамена, пришпорила скакуна и понеслась.

– Тата, где твой муж? Я же тебя спрашивала, будет ли он на Пасху дома, и ты сказала, что непременно будет!

Глаза Шуры зажглись любопытством, а лысина дяди Володи порозовела от удовольствия. Надвигался скандал, или, по крайней мере, теплое семейное разбирательство, а что может быть интересней?..

– Бабушка, я ничего такого не говорила! Он улетел на Север и вряд ли успеет вернуться к воскресенью.

– Как?! На Новый год он тоже не успел вернуться!

– Ты все забыла! На Новый год как раз успел.

– Но прилетел тридцать первого числа, а улетел второго или третьего! Я ничего не забываю, потому что принимаю капли для головы.

– Он занят, бабушка, – быстро сказала Лера. – Ты же знаешь, какие у него дела.

– Я знаю, что у него есть семья и дети, – величественно возразила бабушка и вставила пахитоску в мундштучок.

Тата подскочила и подала ей пепельницу. Мать смотрела несчастными глазами – ей не хотелось, чтоб в семье были проблемы, которые она никогда не умела решать, и жалко было Тату.

– У него семья, дети, а он пропадает непонятно где! – продолжала бабушка. – Мальчики совершенно отбились от рук.

– Никто не отбился.

– И собака делает все, что хочет! Еще, боже избави, ты начнешь на свидания похаживать!

Тата уже начала «похаживать», но знать об этом никому не полагалось.

– Я думаю, – вступила Шура, – что они разводятся. Так всегда бывает. Семья всегда узнает последней.

– Типун тебе на язык, Александра! Если они разведутся, дети умрут с голоду.

– Никто не умрет!

– Тата, не обращай внимания. Налей мне лучше чаю.

– Мама, не переживай.

– Вы и вправду разводитесь?

– Конечно, нет! – воскликнула Тата, но как-то не слишком уверенно, и ей показалось, что все за столом услышали эту неуверенность в ее голосе. – То есть, я думаю, что мы не разводимся.

– А что думает на этот счет твой муж?

Тата не знала, что именно он думает.

Если б им удалось поговорить, наверное, она бы знала, но телефон у него все время выключен, а когда он прилетает в Москву, ему недосуг разговаривать с Татой.

Так уж получилось.

– Н-да, – протянул дядя Володя и пробарабанил пальцами по столу какой-то марш. – Разводы катастрофически сказываются на детях. Ка-таст-ро-фически!

– Катастрофически, – подтвердила Шура, которая никогда в жизни не разводилась.

– Мальчикам особенно нужны дисциплина и послушание. Только дисциплина и только послушание! Если, конечно, мы хотим вырастить мужчин, а не этих современных… хлюпиков. Мой сын Арсений в этом смысле подает самые радужные надежды.

– В смысле дисциплины и послушания? – уточнила Лера. Она чай не пила, таскала из тарелки овощи и салатные листья. Сейчас она жевала петрушку, которая свешивалась у нее изо рта, как у ослика Иа.

Может, именно из-за петрушки всем показалось, что она дразнит розового дядю Володю.

Дядя Володя из розового перелился в красный цвет и отчеканил, глядя поверх Лериной головы:

– Именно в этом смысле, дорогая! Вас с Сергеем это также должно волновать, потому что вы воспитываете девочек, будущих матерей!

– Ну, отцов-то вы уже воспитали, как мы все поняли!

– Арсений – это моя гордость. Даниил гораздо, гораздо более расхлябанный молодой человек. Его захлестнула среда и эта невыносимая компьютерная культура! Он играет в игры!

– Это нормально, – сказал Лерин муж. – Если только он не делает этого сутками.

– Я отвожу ему для занятий на компьютере ровно сорок пять минут, – дядя Володя окинул родственников победительным взглядом – вот какой хороший и внимательный родитель. – За это время он может сыграть несколько прекрасных партий в шахматы на специальном шахматном сайте! А он играет в войну!.. И мне пришлось принять радикальные меры. Я лишил его компьютера.

– Как?!

– Он же взрослый, – жалобно сказала Тата. – Ему же… сколько? Пятнадцать? Или уже шестнадцать? Как можно лишить его компьютера? Он же не Тюпка!

– Гос-споди, ты все называешь своих детей этими собачьими именами?

– Шурочка, позволь мне закончить. Никакого компьютера. Никаких стрелялок. Ничего такого, что развращает молодого человека.

На лестнице произошло какое-то шевеление, и Тата, задрав голову, посмотрела вверх. По балкону второго этажа, куда выходили двери спален, кто-то прошел и остановился на площадке.

Тата подумала, что детям давно пора спать, и тут же забыла об этом.

– Даниил заканчивает десятый класс и поедет доучиваться в Воронеж.

Лера перестала жевать петрушку.

– Зачем?!

– Моя сестра заведует там школой-интернатом. Даниил, как зарекомендовавший себя не с лучшей стороны, будет там учиться дисциплине и самостоятельности.

– Сдали бы вы его в Москве в интернат, – сказал Сергей и поднялся из-за стола. – Чего в Воронеж-то тащить!

– Ты не понимаешь. Там он будет под присмотром, и потом, чем дальше от Москвы, тем меньше соблазнов!

– Компьютер и в Африке компьютер, не то что в Воронеже! Или вы думаете, что компьютеров нет именно в Воронеже, что ли?! – с досадой перебил Сергей.

Казалось, он хочет сказать что-то такое, чего говорить ни в коем случае нельзя, особенно за семейным столом, и сдерживается только из соображений политкорректности.

А может, потому, что Лера из-под стола показывает ему кулак.

– Да, – сказала мать. – Бедолага. Мальчишки в этом возрасте такие… трепетные. Им так нужны мама с папой, а вовсе не интернат.

– Дорогая, – перебила бабушка. – Я уверена, что родителям виднее. Кроме того, Владимир совершенно прав относительно дисциплины. Она необходима.

Тата думала, что, если бы так получилось и ее муж вдруг сию минуту приехал домой, все моментально встало бы на свои места.

Все ее родственники слушались его, как солдаты своего полкового командира. Впрочем, его трудно не слушаться.

– Все понятно, – подытожила Лера. – Мы воспитываем своих детей неправильно. Мы не отправляем их в Воронеж к сестре нашего дорогого Владимира. Тата, я пойду разбирать постели, а ты убираешь со стола. Дорогие родственники, спокойной ночи, у нас еще куличи!

Однако угомонить всех удалось только к полуночи.

Тата месила плотное, пахнущее сдобой и ванилью тесто, думала о муже, люстре и Ордынке, когда Лера, позевывая, спустилась сверху.

– Пойдем покурим?

– Подожди, я так не могу бросить. Иначе оно опадет!

Лера заглянула в ведро, над которым трудилась Тата. Готовить она никогда не умела и не любила, зато очень любила поесть.

– М-м, как пахнет! Как в детстве! Помнишь, в булочной продавали куличи и они назывались «Кекс весенний»? Из идеологических соображений?

Тата засмеялась.

– Помню.

– А помнишь, бабушка нам говорила, чтоб мы в школе ни в коем случае не рассказывали, что у нас дома пекут куличи? Мы же были пионерками!

– И комсомолками! – подхватила Тата.

Тесто, пухлое, самодовольное, словно улыбалось ей, и Тата улыбалась в ответ.

– Что, вы на самом деле разводитесь?

– Лерка!

– Ну что?

– Никто не разводится. Пока.

– Что значит – пока?

Тата перестала месить тесто, которое сразу перестало улыбаться.

– Я не знаю, – сказала Тата задумчиво. – Что-то случилось, наверное. Мы никак не можем поговорить, понимаешь?

– Нет, не понимаю. Может, он влюбился?

Тата неохотно пожала плечами.

– Мне кажется, если б он влюбился, я бы знала.

– Тогда, может, ты влюбилась?

Чтобы не смотреть на Леру, Тата посмотрела на тесто, которое теперь хмурилось.

Пасхальное тесто не должно хмуриться. Оно должно только улыбаться! Весь смысл куличей в том, что их нужно готовить… с любовью.

Никакого другого смысла нет.

– Я не знаю, – сказала Тата задумчиво. – Правда, пойдем на крыльцо.

– А твое драгоценное тесто?

– В присутствии куличей, – объявила Тата, – нельзя говорить на скользкие темы!

Лерка фыркнула:

– А что, у нас уже скользкие темы? Или ты, как дядя Володя, считаешь скользкой любую тему, отличную от шахмат?

На веранде было сумрачно и сыро, свет из окна прямоугольниками ложился на широкие доски и на оседающие потемневшие сугробы. Неожиданно потеплело, и влажный ветер казался совсем весенним.

Лера плюхнулась в качалку и вытянула ноги.

– Господи, как хорошо-то! Твой муж – великий человек!

– Почему? – рассеянно спросила Тата.

– Потому что с его деньгами он бы мог тут отгрохать виллу с колоннами и портиками! А он оставил дом столетней давности, только улучшил немного.

Тата вдруг рассердилась:

– Разве он мог вместо этого дома забабахать колонны и портики?! Кем бы он был после этого?

– Татка, что с тобой?

– Я не знаю.

– Ты влюбилась?

Сосны вздыхали, и тяжелые капли падали на крышу со смачным весенним звуком.

– Вроде бы нет. Но я так устала! Лера, я тут неожиданно обнаружила, что я замужем почти двадцать лет. Двадцать!

– Ну и что?

– Ты знаешь моего мужа, – с ожесточением сказала Тата. – Он работает день и ночь. Ему совершенно наплевать на то, что со мной происходит. Он меня не видит и не слышит, иногда месяцами!..

– С чего ты взяла, что ему наплевать? С того, что он не подает тебе кофе в постель? Или не гуляет с тобой вокруг Патриарших прудов? Так он никогда не гулял, насколько я знаю! Он даже, когда за тобой ухаживал, не гулял и не подавал! И двадцать лет спустя тебя это взволновало?!

– Да нет, – чувствуя себя очень глупо, перебила Тата. – Просто мне хочется чего-то… радостного, необыкновенного, понимаешь? Ну, например, чтобы он взял и приехал вот… завтра! Или подарил мне что-нибудь необычайное! Например, вологодские валенки. Он недавно был в Вологде. Знаешь, какой это потрясающий подарок – вологодские валенки? Я просила его привезти, а он забыл.

– И подарил тебе на Восьмое марта, – подхватила Лера, – очередной бриллиант!

Тата кивнула.

– Ужасное горе, – подытожила Лера. – И кофе в постель ни разу не подал, и валенки не купил. Скотина.

– Ты что? Смеешься?

– Татка, – убежденно сказала Лера, – как бы это тебе объяснить… Есть мужчины, совершенно непригодные для оказания галантных услуг дамам. Ну, то есть непригодные решительно! Твой муж как раз такой. Он никогда не станет усыпать твою постель лепестками белых роз и гулять с тобой под дождем не станет тоже! Он работает день и ночь, такую семью содержит! Может, мама с бабушкой позволяют себе не помнить, а я-то точно знаю, на чьи денежки наша бабушка лежит в лучших клиниках, а наша мама посещает музеи Венеции! И кто дал денег на машину Шуре с Володей. И кто Сережу моего на работу устраивал! Твой муж не может одновременно петь, декламировать тебе из Петрарки и заниматься всеми этими делами!

Они помолчали.

Ветер шумел в верхушках темных деревьев, и Тата, зажмурившись изо всех сил, представляла себе, что вот сейчас откроются ворота, и на участок вползет машина, и он выйдет, немного усталый, небритый, так хорошо и знакомо пахнущий, сядет в качалку и скажет: «Не мог же я в самом деле не приехать на Пасху!»

Что-то стукнуло, проскрипело, и Тата открыла глаза.

– Что это?

– Где?

– Какой-то шум.

Лера прислушалась.

– У тебя галлюцинации.

– Нет у меня галлюцинаций! Там кто-то ходит!

Лера выбралась из качалки, подошла к перилам веранды и приставила руку козырьком ко лбу, на манер капитана на мостике океанского лайнера.

– Никого нет! – объявила она, повернулась, подтянулась на руках и уселась на перила. – И все-таки скажи мне, зачем ты с ним поссорилась? Ведь такого быть не может, чтобы он с тобой поссорился!

Тата пожала плечами. Хорошо, что темно, и только прямоугольники желтого домашнего света лежат на сугробах.

Хорошо, что темно, иначе Лерка бы точно увидела, что она покраснела.

– Я сегодня… на свидание ходила.

– С кем?!

– Так, ни с кем.

– Одна то есть ходила?

– Лера! Он из нашего офиса, очень симпатичный. Он пригласил меня в какой-то антикварный магазин, и мы там рассматривали люстру.

Лера помолчала, а потом сказала:

– Прекрасно.

Голос у нее был расстроенный.

Семья сестры казалась ей незыблемой и надежной, самой настоящей, словно сделанной из чего-то очень прочного, ну, хоть из гранита.

И как бы скучно это ни звучало, в этом был смысл и главная сила – они есть, они вместе, они никогда не расстанутся, потому что это невозможно.

И точка.

А тут такие перемены!.. Да еще какие-то люстры и кавалеры из офиса!

Они вернулись в дом, и Тата опять принялась за куличи, а Лера, ничем ей не помогая, все смотрела и смотрела в окно.

Утром и произошло событие, взбудоражившее весь дом.

Из бабушкиной спальни пропал бриллиантовый прабабушкин крест.

Бабушка совершенно точно помнила, что вечером он был с ней – она никогда его не носила ввиду его исключительной тяжести, но никогда и не расставалась. Крест висел на нефритовых четках, которые бабушка почти не выпускала из рук, и все помнили, что за столом четки и крест лежали рядом с бабушкиной тарелкой.

Перерыли все, даже ковры снимали – крест как в воду канул!

Все было забыто – Пасха, куличи, которые, накрытые кружевными салфеточками, бодро и торжественно сияли на буфете. Дети ползали под столами, двигали диваны, залезали под кресла. Им нравилось ползать и залезать, они думали, что это игра такая, а тучи все сгущались и сгущались, и Тата чувствовала, что гром вот-вот грянет.

Он и грянул.

Бабушка объявила, что крест у нее стащили как раз дети! – и нужен обыск.

Этого никто не ожидал.

Тёма со злыми слезами на глазах заорал, что если его в этом доме считают вором, он немедленно поступит в Суворовское училище, и ноги его здесь не будет, и вообще, где папа?!

Даниил меланхолично пожал плечами и сказал, что его могут обыскивать сколько угодно – он не берет чужих вещей.

Девчонки, перепугавшись за Тёму, на всякий случай заревели тоже, а Тюпа спросил, что такое обыск.

Он ел морковку и смотрел телевизор, включенный на спортивном канале.

У матери был перепуганный и несчастный вид. Лера грызла ногти, а Шура держалась за виски – пребывала в ужасе.

– Бабушка, – сказала Тата твердо. – Мы не станем обыскивать детей. Наверное, мы просто плохо искали. Просто нужно поискать еще.

– Это очень дурной знак, – бабушка раздула ноздри. Голова у нее тряслась, она даже свои пахитоски не курила. – Особенно накануне Пасхи! Куда мог пропасть крест, да еще такой огромный, да еще с бриллиантами?! Если его стащили, ноги моей не будет в этом доме!

Тату вдруг осенила мысль, куда именно крест мог пропасть.

– Бабушка, а ты снотворное на ночь принимала?

– Ну конечно! А что такое?

– Ничего, – задумчиво сказала Тата. – Ничего. Лера, дай детям супу. Я… сейчас.

Она поднялась на второй этаж, обошла галерею, на которую выходили двери всех спален, и заглянула по очереди в каждую.

Потом спустилась вниз – дети сидели за столом, Лера громко и деловито командовала напряженным, звенящим голосом. Тата не пошла через столовую, а кругом, к той двери, которая выходила не на веранду, а в сад.

Этой дверью пользовались в основном летом, и еще ее муж любил выйти покурить именно на эту сторону дома. Но мужа не было, а возле двери стояли ботинки.

Одни-единственные ботинки.

Все было ясно.

– Мне нужно на чердак за пасхальной скатертью, – сказала Тата отрывисто, вернувшись в столовую. – Что бы там ни было, а Пасха на носу! Даня, пойдем, ты поможешь мне дверь открыть.

Меланхоличный Даниил покорно потащился за ней – дисциплина и послушание самое главное, – и совершенно несчастный Тёма проводил их глазами.

На чердаке было холодно и пахло сухими цветами и пылью. Огромный, темного дерева буфет, в котором Тата держала вещи «дальнего пользования» – елочные игрушки, пасхальные и новогодние скатерти, надувного тигра, с которым Тюпа летом любил плавать в бассейне, – стоял в самом дальнем углу.

Тата пошла к буфету, а Даниил остался на пороге.

Его меланхоличность как рукой сняло, он озирался даже, пожалуй, с интересом.

– Как тут у вас… красиво, – сказал он, когда Тата вытащила скатерть.

– Здесь много старых интересных вещей, – согласилась Тата. – Зачем ты взял крест, Даня? Ты же понимал, что бабушка его хватится! Причем очень быстро! Зачем?

Даниил попятился, стал отступать к двери и, пожалуй, сбежал бы, если бы Тата проворно не схватила его за руку.

– Тише, – сказала она и приложила палец к губам, – тише, тише!..

– Я не брал! – Рука у него была совершенно мокрой. – Я ничего не брал, правда!

– Даня, – Тата посмотрела в его перепуганные глаза. – Я знаю.

– Ты не можешь знать! Ты ничего не видела!

– Я не видела, но знаю. Вчера ты выходил на площадку, чтобы взять книжку, да? У нас на втором этаже книжные полки. Ты выходил и услышал, как твой отец говорит про Воронеж.

– Ты меня не видела!

– Не видела, – согласилась Тата. – Но я заходила к тебе в комнату. У тебя на подушке лежит детектив. А детективы у нас стоят только на галерее, куда выходят двери из спален.

– Ну и что? Подумаешь, детектив!

– Даня. Послушай меня. Ты взял книжку, услышал, что говорят взрослые, и решил сбежать, да? Для этого ты решил раздобыть денег. Ты дождался, пока все лягут, зашел к бабушке в комнату и взял у нее с ночного столика крест. Только ты не стал его прятать в доме. Ты знал, что в столовой мы с Лерой, ты нас слышал. Ты подождал, пока мы уйдем курить, спустился и вышел с другой стороны дома, где дверь в сад. Я слышала, как она открывалась.

– Я не брал!

– Возле той двери стоят твои ботинки. Они совершенно мокрые. Ты лазал в них по снегу и позабыл перетащить их к другой двери. Так?

Он тяжело дышал, и глаза у него были полуприкрыты, как у больной птицы.

– Я не поеду в интернат в Воронеж. – Он тяжело сглотнул. – Ни за что, никогда! Пусть он делает со мной все, что хочет! Пусть до смерти забьет, только я не поеду!

– Куда ты дел крест?

– Спрятал.

– Где?

Он посопел еще немного, а потом сказал с отчаянием:

– На яблоне! Там такая развилка и вроде дупло! Ты теперь меня выдашь, да?

Тата подумала немного.

– Нам надо спускаться, – сказала она. – Мы и так торчим тут слишком долго. И еще надо сообразить, как его вернуть, этот крест, чтоб никто не догадался!

– Ты меня не выдашь?!

– Приедет мой муж, и он точно придумает, как тебе помочь. Я обещаю, Даня. Ни в какой интернат в Воронеже ты не поедешь!

Он смотрел на Тату, не отрывая глаз.

– А… что можно придумать?

– Я не знаю. Но он всегда что-нибудь придумывает! Ты сейчас тихонько выйдешь из дому, заберешь крест из дупла и оставишь в кармане своей куртки. Я его оттуда возьму.

– Бабушка сказала, что она будет всех обыскивать!

– Не будет, – уверенно заявила Тата. – Мы успеем раньше.

Как заговорщики, они спустились вниз, где продолжались поиски и разбирательства, и Даня тихонько выскользнул в садовую дверь. Тата проводила его глазами.

Когда он вернулся и незаметно кивнул ей, она подмигнула Лере, которая вопросительно подняла брови, забрала Лялю и ушла с ней в мужнин кабинет.

А потом получилось вот как.

Потом из кабинета выскочила счастливая обласканная Ляля. На могучей шее, перевязанной розовой пасхальной ленточкой, у нее болтался бабушкин крест, вспыхивал четырьмя огромными бриллиантами.

Она подбежала к бабушке, взгромоздила на ее стул передние лапы – бабушка отшатнулась – и нежно лизнула ее в лицо.

– Батюшки-светы, крест! Крест нашелся!

И в эту же секунду со второго этажа скатился Тёма.

Он несся по лестнице и орал во все горло:

– Папа приехал!

– Как я рада, что ты приехал, Макс.

– Как я мог не приехать к тебе на Пасху?!

– Ты не отвечал на мои звонки.

В темноте он повернулся и серьезно посмотрел на нее.

– На самом деле ты не хотела меня слышать. Ты звонила просто так, потому что полагается звонить мужу, когда он в командировке. Я так не могу.

– Я так тоже не могу. – Тата ногтем чертила на его груди узоры, и там, где она чертила, шерстка вставала дыбом.

Ей это очень нравилось.

– Я думала, что ты меня разлюбил.

– Я дал тебе время отдохнуть от себя.

– Ты меня чуть было не упустил.

Он поморщился. Она не видела его лица, но точно знала, что он поморщился.

– Я не могу тебя упустить. Все это глупости, Тата. Я точно знаю, что есть единственная женщина, созданная для меня. И я для тебя единственный мужчина.

Она засмеялась и укусила его за живот.

– Да-а, единственный мужчина! А я, между прочим, на свидание ходила! Романтическое.

Он вдруг напрягся.

– Ты хочешь, чтобы я тебя ревновал?

– Ага.

– Ну тогда рассказывай.

– Если я тебе расскажу, – и Тата опять его укусила, просто так, от счастья, – ты перестанешь меня ревновать.

И тут же все рассказала – про Ордынку, про весну, про люстру. И про мимозы на Восьмое марта, и про приглашение на кофе.

– Да, – выслушав, сказал ее муж. – Плохо мое дело.

– Плохо, – согласилась Тата. Полежала молча и добавила жалобно: – Я так тебя люблю, Макс. Это просто ужас.

– И я тебя люблю так, что просто ужас.

– Ты не уезжай больше так далеко и так надолго.

– Не буду, – пообещал он, и они неожиданно много раз быстро поцеловались. – Не буду.

– Тебе нужно еще придумать, что делать с Данькой. Он такой несчастный, бедолага! Представляешь, крест украл, решил сбежать!

– Да чего там думать, – сказал Макс. Ему не хотелось разговаривать о несчастном Даньке, ему хотелось заниматься с ней любовью в пасхальную волшебную ночь, когда все наконец-то стало хорошо. – Я его пристрою в частную школу здесь, в Москве. Мы будем его забирать на выходные и приезжать на неделе.

– А так можно?

– Можно как угодно, – сказал ее муж. – Было бы желание.

В понедельник Тата допоздна просидела на работе, демонстрируя Павлу Петровичу служебное рвение. Макс сказал, что тоже приедет поздно, и поэтому она не спешила.

Сочинение по рассказу Чехова «Студент» так и осталось ненаписанным, и Тёме вкатили двойку. Тюпа после субботнего шоколада весь покрылся красными пятнами, ныл, скулил и чесался. Бабушка по телефону устроила ей головомойку на предмет собак, крадущих золото и бриллианты.

Таких собак, по мнению бабушки, нужно отправлять на живодерню.

И муж приедет только к ночи!

Чем не жизнь?..

Тем не менее, когда она подъехала к дому, оказалось, что его машина уже стоит, и обрадованная Тата побежала к дому.

Странно, но Ляля не выскочила на веранду, чтобы выразить обычное ликование по поводу ее приезда.

Когда Тата тихонько вошла в дом, оказалось, что все они, Максим, Тёма, Тюпа и Ляля, почему-то стоят посредине гостиной и смотрят куда-то вверх.

Тата подошла и тоже стала смотреть.

Они смотрели на люстру, которая низвергалась с высоты второго этажа, лилась, как хрустальный водопад, и огоньки дрожали внутри нее и брызгали на стены волшебным светом.

А может, и не брызгали, просто у Таты глаза отчего-то налились слезами.

Она взяла мужа за руку, и он оглянулся.

– Макс, – тихонько спросила Тата, – где ты ее взял?!

– Купил.

– Она же уже была продана!

Он пожал плечами.

– Не бывает ничего невозможного, – сказал он. – Особенно на пасхальной неделе!..

Примечания

1

Чик-лит – от англ. chick-lit, буквально – литература для цыпочек, легкое дамское чтение.

2

Имеется в виду граф Валевский – сын Наполеона от Марии Валевской, так называемой «польской жены» императора.

3

Подробнее об этом можно прочитать в романе Валерии Вербининой «Отравленная маска».

4

«Зоротин» – название лекарства придумано автором.

5

Более подробно история знакомства Тани и Михаила Беркута рассказана в романе Анны и Сергея Литвиновых «Биография smerti», издательство «Эксмо».

6

Из стихотворения М. И. Цветаевой.

Content

Весенний детектив в подарок
(сборник рассказов)

Наталья Александрова Не плачь, Маруся!

Мария Брикер Кастинг на чужую роль

Валерия Вербинина Богиня весны

1

2

3

4

5

Дарья Донцова Правда в три короба

Марина Крамер Двадцать минут счастья

Анна и Сергей Литвиновы Обострение чувств

Татьяна Луганцева Фейсконтроль на тот свет

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Эпилог

Наталья Солнцева Вино из мандрагоры

Татьяна Устинова Волшебный свет

Примечания