Михаил Фиреон

Гирта. Детектив Марк Вертура

Маленькое предисловие чтоб было понятно, с чего все началось

Детектив Марк Вертура пребывает в Гирту дилижансом поздно вечером, является в полицейское управление, предъявляет инспектору Валентину Тралле, главе отдела Нераскрытых Дел, к которому его приписывают по приказу полицмейстера Второго отдела полиции Мильды, Михаэля Эрнеста Динмара, сопроводительные документы. В этот же вечер детектив знакомится в отделе с Лео Фанкилем — человеком уже немолодым, но деятельным, кавалером ордена Архангела Михаила, духовной организации, несущей на территории конфедеративного Северного Королевства, в которое входит и герцогство Гирта, каноническое и социальное служение, помощником инспектора Тралле, штатным консультантом и агентом полиции Гирты.

На следующее утро уже назначена поездка за город. Ехать в гостиницу поздно. Детектив остается в отделе.

Глава 1. Рыцарь и полицейский

В окна било солнце. В городе мерно ударяли, перекликались колокола. Их звон отливался от каменных стен и мостовых, раскатывался по улицам и проспектам. Казалось, от него вибрировали окна и стены. Все полнилось этим умиротворяющим и тяжелым гулом навевающим мысли о свечах, монахах, литургии и книгах. Но Вертуру разбудили не колокола, с рассветом его поднял Фанкиль. Плечистый, бодрый уже немолодой рыцарь с благодушными зеленовато-голубыми глазами человека как будто не знавшего в жизни ни горестей, ни бед, длинными аккуратно расчесанными, собранными в хвост, волосами и темно-русой бородой до груди. Сказал, что все уже готово и скоро ехать. В здании полицейской комендатуры так, что слышно было даже через толстые каменные стены, громко хлопали двери. Гремели сапоги. С плаца через открытые настежь окна, врывались крики команд, свистки и ржание лошадей. Вертура, что лежал на диване, укрывшись своим плащом и каким-то пледом, даже удивился, как весь этот шум до сих пор его не разбудил.

— Это я так умаялся с дороги — подумал он — и вот опять, куда-то ехать.

— Подъем — словно прочел его мысли, еще раз схватил, требовательно затряс его за плечо так, что детектив едва не слетел с дивана, прикрикнул не него Фанкиль — вернетесь к себе в Мильду, там и выспитесь. А у нас дело.

Спросонья собрав в охапку свой плащ и ножны, детектив покинул зал и следом за рыцарем спустился вниз, в арсенал, откуда на двор вела низкая, сводчатая дверь. Тут к кустам шиповника, что были высажены вдоль стены длинного здания полицейской комендатуры, уже подвели лошадей. Усатый полицейский в рыжей кожаной крутке-блио с завязками на боках и рукавах, проверял упряжь. При виде детектива его глаза наполнились кровавой ненавистью, так что сразу стало понятно, что вчера он пил и сегодня он тоже очень недоволен этой ранней поездкой. Этот невысокий, замученный жизнью человек с перекошенным как будто нарочно, чтобы все боялись его как полицейского, лицом, производил впечатление скорее усталого пьяницы, чем грозного агента. Правда, на поясе в петле у него болталась секира, а к седлу лошади уже был приторочен небольшой круглый щит.

— Лейтенант Йозеф Турко — неприветливо представился он и подозрительно прищурился на детектива.

— Ага — спросонья ответил тот и вяло поклонился.

Четвертой была женщина лет тридцати пяти. С серым выветренным лицом она выглядела старше своих лет. Кольца золотистых, но потемневших от времени, побледневших волос выбивались из пучка, прищуренные глаза неприязненно и оценивающе смотрели на детектива. Ее мужской, потрепанный, как дорожный, наряд производил какое-то отталкивающее неопрятное впечатление. Светло-зеленая, затертая и латаная мантия до колен и широкие рыцарские штаны, что позволяли ей как мужчине сидеть верхом в седле, были изношены, на плечи накинута плотная, изрядно выгоревшая на солнце, шерстяная пелерина с шапероном и бубенчиком на хвосте. С ее левой стороны светлел вышитый судя по всему машиной, как регалии высоких столичных чиновников, обведенный серебряной каймой восьмиконечный зеленый крест. Похоже с черной мантией Фанкиля, с тоже такими же крестами на рукавах, этот элемент одежды был из одного комплекта. Женщину звали Инга, фамилию она не назвала, а детектив постеснялся спросить. У нее на поясе висели большой массивный, почти как маленький меч, нож и хлыст.

Надо сказать, что помимо своего короткого меча, который Вертура всегда носил с собой на портупее, детектив привез с собой в Гирту и длинный тяжелый меч, за которым он уже было направился в арсенал, увидев, что все собрались при боевом снаряжении, но его остановил Фанкиль, сказал что тяжелое оружие не потребуется.

— Не нужно, так не нужно… — растеряно пожал плечами детектив.

Они сели в седла и поехали.

Миновали просторный плац полицейской комендатуры, где уже трубили построение утренней смены, каретный ряд вдоль стены у ворот, и выехали на проспект.

Детектив еще в дороге выучил, что эта улица, на которой располагалась центральная полицейская комендатура называется проспект Лиловых Рыцарей. Что это одна из трех самых больших улиц в городе и по ней можно проехать прямиком через всю Гирту от южных ворот до северных. Что сразу справа от выезда со двора комендатуры за крепостными воротами находится Старый мост, один из двух мостов, перекинутый через Керну, реку в устье которой стоит город, а за мостом, на южном берегу, он пересекается с проспектом Герцогов Булле — главным проспектом города, что идет параллельно южному берегу реки, соединяет набережную залива, холм, на котором стоит герцогский дворец, центральную рыночную площадь и восточные ворота Гирты.

В сторону него, к реке, выехав со довра полицейской комендатуры как раз и свернули полицейские. Миновали ворота старых городских укреплений на северном берегу реки и выехали на Старый мост.

— Красиво у нас тут, верно? — с напором спросил у детектива Фанкиль.

Вертура молча кивнул в ответ — и вправду было на что поглядеть. Перекинутый между двух высоких, скалистых берегов мост возвышался над ослепительно переливающейся утренним солнцем водой не меньше чем на пятьдесят метров. По обоим берегам на реку выходили роскошные фасады домов с высокими окнами, над крышами поднимались купола и шпили церквей. Между ними зеленели кроны посаженных во дворах и в палисадниках деревьев. Впереди, на противоположном берегу, возвышался большой многоэтажный и торжественный серый дом, а ниже по набережной реки, на облицованном гранитом склоне желтела стена здания с просторными окнами похожими на аудитории университета.

Вертура залюбовался панорамой. Вчера он проезжал тут в дилижансе, но было уже темно, и кроме россыпи огней над рекой и мерцающей воды, от усталости с дороги он почти ничего и не увидел. Все ему было ново, все интересно.

По правую руку синела необъятная и холодная гладь залива. По левую скалы поднимались ввысь, а в полукилометрах от моста выше по течению, над самой верхней точной, обрывающейся в реку скальной стены, поднимаясь над крышами окрестных домов, выделяясь даже на фоне и без того высоких колоколен по соседству, в бело-голубое утреннее небо впивался черный-пречерный, построенный как нагромождение арок и окон, увенчанный таким же черным восьмиконечным крестом шпиль.

— Собор Последних Дней — заметив, что детектив задрал голову, и с интересом разглядывает его, пояснил Фанкиль — местная достопримечательность, ну вы сами еще увидите.

Они миновали мост. На проспекте, между домов стояла приятная тень. Ветер задувал с реки, холодил разгоряченные с недосыпа лица. Солнце заглядывало в просветы между домов, светило вдоль улиц, что с востока на запад пересекали проспект. Солнечными зайчиками играло в окнах верхних этажей, когда хозяйки открывали их, чтобы проветрить заспанные темные комнаты, впустить прохладную, напоенную морской солью и ароматами конского навоза, дыма труб и сена, утреннюю свежесть.

Всадники неспешно ехали в сторону южных ворот города, когда проезжали по солнцу, прикрывали рукавами глаза, щурились, грозно кривили лица, как и полагается полицейским. Любовались нарядными фасадами домов, балкончиками, арками, портиками, эркерами, витражами, кованными перилами, цветами в горшках на балконах, высокими, до окон третьих этажей, чугунными решетками, что огораживали уютные тесные дворики засаженные шиповником и ивами, вереницами экипажей, верховых и толпами спешащих по своим делам, или просто шатающихся от нечего делать людей.

Инга покинула их у главпочтамта, у ворот еще одной разделяющей город, идущей с востока на запад параллельно реке крепостной стены. Ловко спрыгнула с седла, перекинула поудобнее на плече толстую кожаную сумку, по-видимому с корреспонденцией и повела коня к крыльцу, где у поилки уже было привязано несколько лошадей и сидящий верхом рыцарь в лиловой мантии и при длинном мече у седла, надвинув на кончик носа очки читал свежую газету.

Проехав Гирту с севера на юг, полицейские поздоровались с коллегами на вахте у ворот и выехали из города. Здесь, за воротами Рыцарей начинались Пруды. По правую руку на гласисе синела гладь просторного, геометрически ровного карьера, из которого, наверное вынимали землю для строительства городских укреплений. Еще несколько таких же холодных голубых водоемов просвечивали через деревья вдалеке. Здесь, под прохладной сенью высаженных по берегам могучих старых ив разводили промысловую рыбу для богатых жителей города — карпов, карасей и форель. На берегу, между деревьев, светлели стены какого-то большого каменного строения. Из-за каменной изгороди ветер доносил мерный скрип пилы, со двора на всю дорогу веяло терпким дымом коптильни. Вдоль прудов на юг, в сторону перекрестка и расположившегося на нем предместья вела засаженная старыми благородными дубами и ивами аллея. Приятная тень укрывала путников от палящего солнца, с залива задувал холодный и влажный, пробирающий даже через теплые мантии и плащи морской ветер.

— Ориентируйтесь — пояснил детективу, показал рукой Фанкиль, когда они подъезжали к перекрестку — налево дорога на Полигон и Фермы. Это к замку маршала Ринья. Направо к крепости Тальпасто. Там район ремесленников и пирсы. А вперед, это на Эскилу, по дороге на юг, на Мильду, вы по ней приехали.

— Ага — только и ответил детектив.

— Вот и отлично — согласился Фанкиль, притормозил коня, чтобы дать коллеге оглядеться.

Они миновали многолюдный перекресток и рынок, протолкнулись через затор возов и телег и поехали дальше на юг, через поля, где впереди, в просветах между деревьев аллеи темнел высокий скалистый холм, на вершине которого белели округлая стена и непрестанно вращающиеся крылья огромной каменной мельницы.

По дороге повстречали небольшой отряд каких-то знакомых Фанкилю и лейтенанту людей. Худо одетых, но вооруженных копьями и луками, в плотных плащах с пришитыми аппликацией серыми крестами, они приветствовали полицейских.

— А, это добровольцы епископские, почти что шерифы — пояснил детективу Фанкиль, когда отряды разъехались — Борис Дорс, племянник нашего владыки Дезмонда, у них командир. Поговаривают о нем самое разное. Вам знакомо это имя?

По его хитрому, прищуренному взгляду было видно, что он ждет реакции от детектива, но Вертура не ответил и просто кивнул в знак того, что принял эту бесполезную информацию к сведению.

К мельнице приехали уже далеко за полдень. Поднимались по серпантину дороги, изнывая от не по-северному тяжелой жары. Даже дующий над полями с моря ветер не развеивал стоящую над полями и лесом духоту, по счастью слепни, что поднимались из придорожной канавы, проложенной вдоль тракта, вились вокруг людей и лошадей, остались далеко внизу и позади.

— До Гирты почти двадцать километров — махнул назад рукой Фанкиль — а до моря всего десять.

Протолкнувшись между заполнивших всю тесную, огороженную каменным забором из валунов и обломков скалы площадку на вершине телег и лошадей, они остановились у самого края каменного обрыва. Над головами возвышалась белая громада мельницы. С мерным скрипом вращались, хлопали парусами, крылья. Ветер сносил ржание лошадей и скрип телег. У ворот, ведущих внутрь башни, собралась очередь на помол муки, по всей площадке стояли шумные разговоры, ржане лошадей, деревенская ругань и крики.

Далеко на западе серо-синей каймой светлело море. С севера, на оставшуюся далеко позади и, казалось бы где-то внизу, укрытую пеленой дымов многочисленных печей Гирту, надвигалась пасмурная тень дождливой пелены. Наверное где-то там, на северном берегу Керны, за холмами, сталелитейными цехами, шахтами и карьерами, шел тяжелый и прохладный июльский ливень.

К востоку от мельницы, за полем, за серыми стенами монастыря, горбатыми изгибами поднимались над горизонтом холмы, на их склонах и вершинах, черной непроходимой и мрачной стеной стоял Лес.

Дав Вертуре насладиться видом раскинувшихся вокруг холма полей, садов и деревень, Фанкиль направил коня по дороге вниз. Какое-то время они ехали на восток, миновали поселок и монастырь, посмотрели на монахов, что трудились на опушке, ловко обтесывали бревна и грузили их в телегу и въехали в густые заросли молодых деревьев.

— Это наш Лес — весело объяснил Фанкиль — сколько не руби, растет все равно быстрее.

И вправду, то там, то тут стучали топоры, пела дудка пастуха. Откуда-то из зарослей доносилось сытое довольное хрюканье пасущихся, подъедающих подлесок свиней. Бодро стрекотали кузнечики, скрипя колесами, навстречу полицейским в сторону тракта еле ползла загруженная огромной копной листьев и порубленных веток телега.

У заболоченного пруда на полицейских снова налетели слепни.

Дорога поднималась по склону холма, вокруг высились громадные и черные ели, из толстого покрова сухой хвои и мха торчали серые куски гранита. Так ехали еще минут двадцать, пока Фанкиль не остановил коня на живописном склоне, где-то неподалеку от вершины.

— Здесь — сказал он, спешился и, похлопав лошадь по шее, отпуская ее пастись, подстелил плащ и сел на обломок скалы, словно любуясь открывающейся внизу перспективой, достал трубку, чиркнул спичкой о камень, отчего она только тихо пыхнула, но так и не загорелась, так что только с третьей попытки ему удалось закурить. Лейтенант Турко к тому времени принес лапника и начал раскладывать костер. Закончив с этим делом он достал флягу, выпил и тоже закурил.

Вертура, не зная, что ему делать, тоже подстелил плащ и сел рядом с костром, облокотившись спиной о какой-то камень, что углом неприятно впивался в спину.

— Итак — внезапно, как только детектив расслабился, строго обратился к нему Фанкиль. Костер разгорался, язычки пламени весело плясали над еловыми веточками, которые лейтенант Турко сидя на корточках, ломал через колено.

— Марк Вертура — внезапно притворно ласково обратился к детективу Фанкиль — теперь расскажите нам, зачем вы здесь.

Детективу стало неприятно. Ему вспомнились истории про Гирту, ее коварного Герцога и вероломных, жестоких рыцарей, что как анекдоты рассказывали в Мильде и которые, уже дополненные страшными подробностями и именами, он слышал в пути. Тогда это были всего лишь рассказы и слухи, какими пугают попутчиков, бахвалятся, набивая себе цену, но вспоминая их, ему вдруг подумалось, что сейчас, вдали от цивилизации, от человеческого жилья, его без всякого предупреждения могут начать бить, а возможно даже и искалечат и бросят здесь.

Солнце уже клонилось к закату. Отсюда, со склона холма, открывался приятный, но ничуть не утешительный вид. Поля, далекая-далекая белая точка мельницы и шпиль колокольни монастыря вдалеке над деревьями левее, там, откуда они приехали. Лесорубы, свинопасы и углежоги остались далеко внизу, у опушки леса, не слышно было ни топоров, ни пил, только где-то рядом, в деревьях, свистела какая-то лесная птичка. Кроме полицейских вокруг не было ни души.

— Вот — потянулся было к своей поясной планшетной сумке, начал разъяснять детектив, но Фанкиль строго поднял указательный палец вверх.

— Своими словами. Придумать и записать я тоже умею.

От этих слов, от этого ласкового, но не предвещающего ничего хорошего тона, Вертуре стало совсем не по себе.

Лейтенант в это время отошел в сторону и начал рубить топором какое-то деревце. Его резкие удары и шумное вздрагивание хвои навевали совсем дурные мысли. Фанкиль откинулся на камне, выразительно смотрел на детектива, ждал ответа.

— Если вы хотите знать, шпион я или нет… — как можно более спокойно ответил Вертура, стараясь собрать воедино разбегающиеся во все стороны мысли — впрочем, под пыткой сознаются в любом злодействе, вы же из Ордена? Должны знать это. Да, я понимаю, что недавно была война и тут меня присылают к вам, в полицию с поручением помочь в расследовании каких-то ваших массовых убийств. Да, я сам был озадачен этим назначением. Во Втором отделе полиции Мильды я служу на должности следователя. Моя работа это протоколы и сбор улик. Я даже почти не занимаюсь дознанием и арестами. Я полагаю, вчера вы видели эти письма, они подписаны именем леди Тралле, это же ваш начальник, куратор полиции?

— Они поддельные — хищно улыбнулся, заверил его Фанкиль.

Вертура замер, насторожился. Его рука сжалась в кулак, готовая выхватить меч. Но за его спиной хрустнула ветка. Лейтенант тихо подошел к нему и теперь стоял, как ни в чем не бывало, держа наготове секиру.

— Ну и что будем делать? — утонил Фанкиль.

— Так… — поднял руки детектив — давайте разберемся. Я приезжаю сюда по поддельным путевым бумагам, чтобы поступить в какой-то непонятный отдел полиции, который занимается нераскрытыми делами, чтобы в качестве консультанта помочь вам в каком-то вашем деле с которым вы не можете справиться сами, как будто в Гирте нету своих полицейских. И вы теперь мните меня шпионом. Верно?

— Верно — угрюмо согласился лейтенант Турко, выдыхая дым из трубки и многозначительно покачивая секирой.

— Почти что семь лет назад герцогство Гирта проиграла захватническую войну баронству Мильде — продолжил детектив — оба они субъекты нашего конфедеративного королевства. И Мильда не настаивала на аннексиях, а только на возврате захваченных территорий, на северном берегу Браны, не более чем. И меня присылают в полицию к вам в поддержку по каким-то вашим запросам, которые оказываются поддельными? Так?

— Похоже, что так — согласился Фанкиль.

— А где логика? — спросил детектив.

— Это мы вас спрашиваем — строго ответил рыцарь, кладя ладонь на навершие своей плети.

Вертура оценил свои шансы. Фанкиль выглядел человеком подготовленным к бою, опасным и решительным. Лейтенант Турко же был скорее похож на оперативного полицейского — хитрого, изворотливого, хотя и внешне вялого и безразличного к происходящему вокруг человека. Вертуре еще подумалось, что, скорее всего он очень хорошо бегает по лесу.

— Хорошо — согласился детектив — вот, сейчас, это должно вас убедить.

Он осторожно открыл поясную сумку одной рукой достал из нее дешевый романчик «Дикие Вепри», который читал в пути, подался вперед и, вскочив, швырнул книгу в лицо Фанкилю и тут же бросился вниз по склону со всей скоростью, какую позволяли ему его тяжелые башмаки.

— Йозеф ловите! — весело закричал сверху, засвистел Фанкиль, и не прошло и десяти секунд, как лейтенант Турко настиг детектива и сунул ему в ноги тот самый еловый кол, который обтесывал своей секирой. Вертура оступился, со всего размаху полетел под уклон, казалось бы даже не касаясь ногами земли и с треском приземлился лбом в какую-то корягу, отчего у него все помутнело в голове.

— Мда… — услышал он голос Фанкиля, что аккуратно спускался к нему по склону вниз — не насмерть?

— А черт его знает — пожал плечами лейтенант, потыкал колом детектива.

Фанкиль подошел, присел на корточки, холодной жесткой рукой проверив шею Вертуры, не сломана ли, выбил ему трубку о ладонь. Угли обожгли руку детектива, тот резко задышал и одернул ее, попытался отползти. От боли и контузии сопротивляться у него уже не было сил.

— Вроде цел — заключил Фанкиль — Марк, вставайте, пойдемте к костру. Ужинать пора, весь день не ели.

Вертура сел, обиженно поджал колени как ребенок, пополз назад, облокотился спиной о дерево. Растрепанные длинные серые волосы упали на узкое измученное, изляпанное еловой смолой и лесной грязью лицо. Зеленые глаза бегали в разные стороны, горели возбужденно и бешено. Рука непроизвольно зарезала в попытке нащупать выпавший при падении меч — он готовился к броску, чтобы смело встретить свою смерть.

— Отставить или врежу! — разгадав его маневр, грозно уставил кол в лицо детективу, внезапно страшно и свирепо загремел на него лейтенант Турко, окончательно прекратив все его попытки к сопротивлению. Но через несколько секунд, удовлетворившись эффектом добавил уже ворчливо и примирительно, словно это была какая-то игра, которая ему самому была не по душе — никуда вы от нас не убежите. Вставайте, давайте, пойдемте наверх.

Фанкиль подобрал меч и ножны детектива, и они вернулись к костру.

Солнце клонилось к закату, но было еще светло. По лесу ползли длинные сизые тени. Рыжие холодные отсветы лежали на стволах деревьев, весело трещали в огне сухие смолистые ветки, горели чисто, почти не давали дыма. Вертура подстелил плащ, демонстративно улегся на него рядом с огнем, отвернулся от полицейских. Фанкиль подошел к нему и бросил рядом с ним его выпавший их ножен во время падения меч.

— Обиделись? — спросил он с угрозой.

— Да — басом ответил детектив.

— Ну и Бог бы с ним — примирительно махнул рукой рыцарь и вернулся к камню, открыл свою сумку, достал из нее хлеб и сыр.

— Нечего на нас тут обижаться. Кто вы такой, откуда, мы вас не знаем, вас к нам прислали, не спросили! — запоздало завелся от случившейся драки лейтенант Турко, достал флягу, открыл зубами пробку и выпил — видите что у нас здесь? Пришлют черти кого вечно! Вино будете пить, или вам крепкого?

— Давайте вино — ответил, сел, обхватил ножны руками, нахохлился детектив.

— Ничего, Марк, осваивайтесь — сделал себе бутерброд, перекрестил его Фанкиль — вот у нас тут еда, берите. Посидим, отдохнем, в город поедем. Привыкайте, это Гирта.

* * *

— А вы когда побежали, на что, собственно, рассчитывали? — с иронией поинтересовался у детектива Фанкиль. Вокруг было уже совсем темно. Закат догорел. Темной была и равнина внизу, только тусклые огоньки в окнах вдали указывали на относительную близость человеческих жилищ. Только свет костра отражался от ближайших камней и стволов деревьев. Полицейские сидели, жарили на огне хлеб. Было совсем холодно. Вертура сидел, закутавшись в плащ, пил вино, скупо отвечал на расспросы коллег.

— Убежать — неохотно ответил детектив и пояснил — других вариантов не было. В городе все так делают.

— Тут не город, тут лес — важно ответил лейтенант Турко, дал исчерпывающее объяснение. Он уже напился.

— Ага… — признался детектив — я же говорил. Я следователь.

— Зато мы теперь знаем, на что вы годитесь — назидательно ответил ему Фанкиль.

Какое-то время они еще сидели, беседовали. Лейтенант Турко и рыцарь еще поспрашивали детектива, но вскоре утомившись этим делом, потеряв к нему всякий интерес, перешли на какую-то свою тему. Посидев еще минут двадцать, полицейские начали собирать вещи.

— Все — сказал коллегам Фанкиль — отдохнули, обратно поехали. А то к рассвету на службу не успеем.

Лейтенант Турко покорно кивнул, встал и исчез в темноте, засвистел в манок, пошел искать лошадей. Фанкиль затоптал костер, и они остались в темноте. Вертура, который лежал между камнем и кострищем, и от усталости уже успел задремать на теплой мягкой хвое, с трудом открыл заспанные глаза и затер их. Подняться на ноги у него уже не было сил, но как только огонь погас, он сразу понял, что что-то случилось. Что-то не так — подумалось ему и, прислушавшись в лесной тишине, он внезапно осознал, что ему слышится чей-то чужой голос, что невнятно бубнит где-то рядом, как будто разговаривает то ли с ним, то ли с Фанкилем из темноты. Неразборчивый, как будто бы женский, но совершенно не похожий на человеческий, он рождал какую-то запредельную иррациональную тревогу в сердце. Ту самую, которую ощущаешь, когда кто-то злой, желающий причинить вред, бродит рядом, крадется между деревьев. Первой мыслью детектива было то, что, наверное это он выпил и это всего лишь дурное видение, что навеяли на него темнота, скрип деревьев и сон под открытым ночным небом. Он попытался отогнать от себя эти дурные мысли и подумать о чем-нибудь хорошем, например, о прочитанной недавно книге, но голос стал громче, оставаясь таким же неразборчивым и детектив внезапно понял, что это совсем не голос, а какой-то странный гул, какая-то жуткая аритмичная, лишенная мелодии музыка, которой полнится темнота, где голос всего лишь инструмент, и слышит он ее не ушами, а звучит она как будто бы у него в голове.

Детектив затер виски.

— Что это? — только и спросил он шепотом у Фанкиля.

— Тише! — зашипел припавший на колено рядом, тоже вслушивающийся в темноту рыцарь, он что-то делал, рядом с детективом. Тихо затрещала разрываемая ткань, зазвенела опрокинутая толчком на камни бутылка — плащ на голову! Берегите лицо и шею!

Вертура тут же накинул на голову капюшон и прислушался. Если днем он толком не успел испугаться проделке коллег — все случилось слишком быстро и надо было действовать, то сейчас ему стало по-настоящему страшно. Лес вокруг него полнился чудовищными звуками — похожий на урчание и мяуканье множества каких-то недовольных, отирающихся вокруг, но готовых вот-вот наброситься из темноты кошек перемежался со скрипом хвои под мягкими лапками крадущихся вокруг них во мраке хищных теней.

Фанкиль отчаянно забил кремнем. Полетели желтые искры, вспыхнул огонь. Рыцарь резко отдернул от него руку, повалил едкий, по запаху похожий на серный, дым. Секунда — и в руках Фанкиля уже полыхал факел, свернутый из тряпки пропитанной самогонным спиртом, который они сегодня пили и еще каким-то горючим химическим реагентом. Словно множество кровавых глаз вспыхнуло вокруг, отражая сполохи его зловещего рыжего пламени и тут же погасло в темноте. Рядом отчаянно заскрежетали когти, как будто бы кто-то маленький быстро карабкался по коре сосны, а потом тяжело спрыгнул вниз. Где-то близко печально, обиженно и необычайно громко завыла кошка, и все голоса тут же затихли.

Из темноты вернулся лейтенант Турко, привел лошадей.

— Опять Мина? — спросил он у Фанкиля.

— Так и не отстала — развел руками, ответил рыцарь.

— Зря вы ее тогда раздразнили — ворчливо кивнул лейтенант, передавая поводья коллегам.

— Опять проверка? — уточнил детектив. Наученный сегодняшним опытом, разгоряченный вином, он был даже доволен случившимся, ощущая себя солдатом, видевшим первый бой и готовым заявить что он знает все о войне.

— Проверка, проверка… — ответил Фанкиль. Он сделал еще один факел, подобрал опрокинутую бутылку с изображением манерного разлапистого дерева и надписью «Черные Дубы» — в ней привезли самогонный спирт, который пили у костра, и вручил ее детективу.

Полицейские устало взгромоздились в седла и поехали.

Они спустились в лощину и теперь ехали, прислушиваясь к темноте, по какой-то сумрачной лесной просеке в сторону монастыря и деревни. Фанкиль держал на вытянутой руке факел, от которого за пределами круга света становилось еще темней. Тяжело и громко ухала сова вдалеке. Вокруг стояли могучие и толстые ели, свет луны и звезд не пробивался через их ветви.

— А что это за голоса такие? — уточнил детектив — это от искажения? Что это за кошка? Или что это вообще было?

— Кошка такая. Да. Синяя — пространно ответил Фанкиль и пояснил — а голоса это ее мысли. Запомните — кошки не разговаривают. Все что вы слышите, это ваш мозг сам додумывает за ней. Тут у нас ткань мира дырявая, сингулярность, червоточины, искажение. Не прямо тут, а подальше от побережья. Можно куда-нибудь провалиться и исчезнуть. А эта кошатина ко мне пристала, теперь вот лезет. Ладно, Бог с ней.

Проехав через делянки, полицейские выехали к стенам монастыря. Огромные черные ели, совы и камни остались позади, теперь над головами стояло ясное звездное небо, светил месяц. Стрекотали сверчки, легкий теплый ветерок прогнал страхи леса, навевал приятные мысли об отдыхе не свежем воздухе в деревне. За воротами монастыря виднелся свет. Под иконой горела лампада. Проезжая мимо, полицейские перекрестились.

Сельский стражник с фитильным мушкетом без фитиля, положив свое оружие поперек колен, сидел на открытой веранде, вальяжно откинувшись в каком-то старом, чиненном-перечиненном, скрипучем кресле, курил трубку, выпускал на керосиновую лампу кольца дыма. Фанкиль ловко продемонстрировал ему от локтя серебряный ромб с лиловой лентой — регалию полиции Гирты. Тот сонно отмахнулся, пропустил их.

Где-то в одном из домов в конце улицы, тихо открылась дверь. Какая-то девица с лучиной в руке вышла в ночь встретиться со своим сельским женихом. Он ждал ее у крыльца в тени и, схватив за руку, повлек в темноту через яблоневые сады. Только мелькнули в свете луны светлые льняные рубахи и длиннополые деревенские лейны.

Глава 2. Детектив Марк Вертура. Понедельник

— Покурим, а, покурим? — навалившись грудью на стол, подложив под голову вытянутую руку, стонал хвостист Прулле. На траве и листьях тополей уже выпала холодная утренняя роса, туман стелился по проспекту. Из-под арки ворот, где под закопченным кирпичным сводом была устроена распивочная, валил черный, смешанный с паром дым. Служанка с ведром заливала давно нечищеный очаг водой, сгребала с него золу и угли — сегодня должен был прийти трубочист.

Снаружи, под старой стеной, под высаженными вдоль проспекта тополями, кругом стояли просторные, вынесенные на свежий воздух столы. Еще ночью тут было весело, в железных корзинах горели дрова, играла музыка, танцевали пары и хороводы, но наступило утро, и вся радость пьяных ночных развлечений растаяла как поднимающийся над кострищем дым. Студенты одиноко сидели за столом перед пустыми кружками, таращили ничего не понимающие с похмелья глаза, зябко терли ладонь о ладонь, безуспешно пытались согреться.

— Да нечего курить! — зло бросил бездельник Коц — скурили все что было!

— Надо у кого попросить — стонал хвостист Прулле — надо покурить, не могу…

— Давай! Иди! Кури! — резко взмахивая вдоль проспекта рукавом, грубо и агрессивно бросил ему собутыльник — кружку на скури, стол, деревья вон скури!

Оба вдруг внезапно замолчали. Эхо их осипших с похмелья выкриков гулко отдавалось от крепостной стены и фасадов домов плотно стоящих вдоль проспекта Рыцарей. Сумрачные экипажи проезжали по проспекту. Больно впивался в воспаленное сознание звонкий цокот копыт редких верховых. Надвинув низко на глаза капюшоны, исполненные тупой вялой ненависти к холодному и сырому туманному утру, фигуры, придерживая руками подолы длиннополых плащей, чтобы хоть как-то согреться в летней, надетой к полуденной жаре одежде, семенили на службу в мастерские и учреждения, проходили мимо распивочной «Башня», с безразличной мрачной укоризной смотрели на припозднившихся за пустыми столами студентов.

— Горячее есть? — резко и громко окликнули с коня служанку, подметающую мостовую ивовым веником. Студенты вздрогнули, заморгали от этого внезапного и грозного крика. Из похмельной мари и утренней синевы возникли и теперь возвышались над их столом трое верховых.

— Простите нас, господа рыцари… — начал было хвостист Прулле, но бездельник Коц резко рванул его за шею, показал пальцем на подъехавших.

Первый был при мече и с густой, начинающей седеть, русой бородой. Черная мантия с темно-зелеными крестами указывала в нем рыцаря Ордена Храма Архангела Михаила. Его крепкие руки были привычны я оружию, а усталый взгляд внимателен, но при этом, несмотря на день и ночь проведенные в седле, бодр и даже весел. На его груди, к плащу, на заколку был подвешен серебряный ромб с широкой, как носовой платок, лиловой лентой — символ полиции Гирты. Второй усатый, в рыжей куртке и меховой шапке с хвостом, перевязью через плечо, при щите и секире, тоже был явно полицейским, и лицо у него было такое же безразличное, но одновременно настороженное, как у человека коварного, опытного и хитрого. Третий клевал носом, пытался дремать в седле. Его серая мантия была растрепана и вывалена в хвое, широкие темно-синие штаны измазаны смолой и засыпаны пеплом, плащ измят и тоже весь в лесном мусоре, на его поясе справа висела большая планшетная сумка, а слева, в деревянных ножнах, короткий меч. Длинные, серые, немытые волосы растрепаны, небритая не меньше двух недель щетина покрывала перекошенное от усталости и выпитого лицо, но все же какое-то неуловимая и печальная торжественность во всем его побитом, изможденном облике указывало на то, что он не просто оборванец из леса, а человек не местный, скорее всего образованный и быть может, даже благородных кровей.

— Полиция! — громко и разочарованно прошептал другу бездельник Коц и с печальным пьяным пафосом прибавил — вот нам и конец!

— Фасоль с тыквой и мясом — вышла навстречу верховым, грубо и устало отозвалась служанка и бросила на сидящих за столом еще пьяных студентов недовольный взгляд полный нескрываемого презрения — давайте, валите отсюда! — басом, как на деревне, сварливо окликнула она их — пропили все, домой идите!

— А вы не наливайте, чтоб не пропивали! — грубо осадил, поставил ее на место, Фанкиль — иначе и орать нечего. Марш за едой без разговоров и чтоб быстро!

Верховые спешились и уселись за один стол со студентами.

— А, это вы, Прулле — узнал одного и бесцеремонно схватил его за плечо, лейтенант — это вы позавчера дебоширили, драку у моста учинили?

— Так мы же не просто так! За Гирту! Нам бы покурить, мэтр Турко… — жалобно простонал тот — табачку бы…

— Да, напились, да устроили, ну бывает же… простите нас, мэтр Турко… — сокрушенно развел руками с другого конца стола бездельник Коц.

— И покушать бы… — простонал хвостист Прулле — а то денег нету…

— Как всегда, одна песня — покачал головой лейтенант. Он уселся за скамейку верхом, облокотился о стол и так демонстративно, с чувством собственного превосходства выпуская в небо кольца дыма, закурил свою трубку, что студенты уставились на него одновременно с ненавистью, мольбой и унижением.

— Йозеф, пощадите их… — зевнул, предложил детектив — страдают же…

— Они так страдают каждый день — выдыхая над столом тяжелое облако, ответил лейтенант Турко — Марк, это такие наглецы, что вашу последнюю трубку выкурят и ваше юво вылакают, только отвернись — и, обратившись к студентам, бросил — поедете с нами в комендатуру, будете полы мыть, иначе быстро отправим бумагу в университет. Поняли?

— А не вы ли тот самый Марк Вертура, известный детектив и шпион, что должен приехать к нам из Мильды? — внезапно спохватился и подобрал с мостовой лихо припечатанный чьим-то подкованным сапогом свежий номер «Скандалов Недели» бездельник Коц и продемонстрировал его через стол полицейским.

«Известный сыщик из Мильды, принц-изгнанник, эсквайр Марк Вертура прибывает в Гирту» — подавшись вперед, вытянув шею, прочел заглавие вслух детектив. Он протянул руку и, смахнув с разворота, с гравюры с изображением человека в капюшоне, и с мечем, что, наверное, должна была символизировать его самого, оставленный прямо поперек иллюстрации грязный сапожный след, быстро пробежал глазами статью о том, что агент конфедеративной безопасности Марк Вертура известен тем, что во время Южной Кампании должен был отравить генерала армии Мильды Алексия Гандо специальным препаратом, чтобы от того исходила наимерзейшая вонь, что безусловно подорвало бы мораль вражеских войск и привело к неминуемой победе герцога Вильмонта Конрада Булле и славной непобедимой армии Гирты, если бы не…

— Анна Мария Гарро — с сомнением прочел имя автора детектив — да, это серьезно. Фантазии неудовлетворенной суфражистки в грязных сапогах, самоутверждающейся на лживых пасквилях в дешевой бульварной газетенке…

— Да вы поэт! — усмехнулся развеселенной этой разнузданной шуткой лейтенант Турко — вот расскажите ей это лично.

— Делать мне больше нечего! — брезгливо передернул плечами детектив. От ворот потянуло горячим паром, тмином и пережаренным до корки, позавчерашним фаршем в густом бобовом супе, принесли миски с едой и хлеб. Дальше стало не до разговоров. Как старший, Фанкиль прочел молитву, перекрестился и все взялись за свои порции. Ели молча. Запили кофе, налитым в огромные, отдающие одновременно и ювом и вином и воском кружки. Стеклянных фужеров и чашек в распивочной «Башня» по известным причинам не было.

— Доедайте и марш за нами в комендатуру — подвинул миски с объедками студентам лейтенант Турко, и бросил рядом на стол большую щепоть табаку. Те благодарно закивали, заскребли ложками и, быстро покончив с едой, закурили.

* * *

Уже впятером они проследовали по проспекту Рыцарей, пересекли проспект Булле и выехали к веющей утренним холодом и сыростью реке. Миновали мост через Керну, въехали в ворота между двух квадратных башен с массивными контрфорсами и глубокими, бездонными бойницами, что перекрывали путь на северный берег. Здесь, отгороженный от проспекта высоким забором с заглушенными кирпичами так, чтобы с улицы нельзя было заглянуть на плац, арками, был обустроен большой, засаженный по периметру тополями двор. У ворот ревел рожок. Оглашая окрестности громовым эхом так, что нельзя было разобрать слов, ругался, командовал взводный. Полиция Гирты готовилась к наступлению нового дня: строилась утренняя смена, караульные грузились в брички на развоз по постам на перекрестках и центральным проспектам.

Под открытым навесом летней кухни выдавали в патруль мягкий, свежевыпеченный с ароматными травами, хлеб, наливали из самовара во фляги сильно разбавленное кипятком и чаем вино. Перекинув ноги через широкие, сколоченные из массивных грубых досок скамьи, курили, вяло и ворчливо бормотали стражники ночной смены, устало обсуждали что-то, напористо порыкивали друг на друга, посмеивались над какими-то своими полицейскими сплетнями. Кто-то уже спал, положив голову прямо на стол, кто-то сидел в усталых раздумьях, никак не решаясь встать и пойти домой, кто-то бодрился, теребил сонных соседей.

Неподалеку от общего стола, на плотно утоптанной площадке, возвышалась тренога, под огромным нечищеным котлом едва тлел прогоревший за ночь костер. Вокруг, вместо скамеек были расставлены многочисленные чурбаки с приколоченными к ним досками. Несколько человек спали у костра между ними на сырой земле, кто прямо так, кто укрывшись от утренней росы с головой толстым войлочным плащом или пледом.

В глубине двора нарядной рыжей глазурью светлел, фасад полицейской комендатуры. Длинное двухэтажное здание с мансардами, белыми пилястрами, разделяющими просторные окна на втором этаже и квадратной башенкой с южного творца здания отстояло от ворот и проспекта Рыцарей метров на триста. Вдоль фасада тянулась живая изгородь из кустов шиповника, несколько веселых рябин росло прямо в упор к конам под самыми стенами.

Передав лошадей на конюшню в северной части плаца рядом с двухэтажным белым домом с низкими маленькими окошками, больше похожим на монастырские кельи или общежитие, чем на казенное учреждение, и оставив запись в ведомости, полицейские и студенты колонной прошли мимо навеса летней трапезной, вдоль бело-рыжего фасада и кустов шиповника и вошли в здание комендатуры через парадные двери.

— Мэтр Гицци — поджав плечи, заискивающе обратился лейтенант Турко к хмурому, широколицему полицейскому в низко надвинутой на лоб форменной лиловой шапочке, украшенной бронзовым ромбом. Услышав, что его зовут, капрал засопел и нахмурился еще больше, принял требовательный и недовольный вид.

— Добровольцы на уборку — продемонстрировал расслабленно опершихся о стену, едва держащихся на ногах студентов полицейский.

— А после вас самих убирать не придется? — строго покачал головой капрал, отвечающий за порядок и чистоту в помещениях и грозно обратился к задержаным — что, опять дебоширили?

— Нам на учебу, у нас лекции! — попытался, заныл, хвостист Прулле, но капрал Гицци схватил его за плечо и, толкнув к стене, грубо перебил.

— Вот полы помоешь, протрезвеешь и будут тебе лекции.

И, вручив студентам метлы, погнал их через боковую арочную дверь в проходной, идущий вдоль всего первого этажа коридор, мыть полы.

В холле внизу было сумрачно. Газовые рожки, что освещали его прошлой ночью, когда приехал детектив, не горели. Из просторного помещения с высокими окнами и потолком на второй этаж поднимались две соединяющихся над дверью, что вела на обратную сторону здания, лестницы. За высокими арочными окнами с широкими подоконниками, мимо которых, полицейские проходили, когда поднимались наверх, холодными зелеными тонами колыхалась на утреннем ветру тенистая зелень высаженных в аккуратном саду по обратную сторону здания густых кустов сирени. От улицы сад отделяла высокая чугунная, как в скверах на проспекте, изгородь, за ней просматривались плотно стоящие друг к другу серые дома, а над их крышами, на горе, на вершине серой скалы, в свете радостного утреннего солнца светлели грозные крепостные стены. Как помнил из путеводителя Вертура, это была крепость Гамотти. Построена она было еще пятьсот лет назад, в годы основания Гирты на высокой скале в устье реки так, чтобы прикрывать первые городские кварталы, что в те времена строились только по северному берегу реки от вторжения или обстрела с залива.

Несмотря на ранний час, в комендатуре уже было людно. Повсюду хлопали двери, перекликались хриплые голоса, проминаясь под множеством ударяющих в него сапог, громко скрипел потертый паркет. Спешили курьеры и вестовые, в кабинеты начальства уже выстроились очереди просителей и должностных лиц.

Выглянувшее из рассветной дымки, уже начинающее припекать утреннее солнце било в просторные окна, заливало длинный, от края до края здания комендатуры коридор, веселым летним светом. Отражалось в натертых ручках высоких дверей, начищенных кранах газовых рожков и блестящих латунных табличках с инициалами руководителей, названиями отделов и подразделений.

— Бухгалтерия — зевнув, бессмысленно уставился перед собой детектив, прочел вслух на одной из распахнутых настежь дверей.

Там, за ними, просматривался большой зал с высоким потолком, заставленный шкафами с папками и столами-бюро, просторные окна смотрели в сад. За ними, через кроны деревьев светлело глубокое и пронзительное синее небо — окна отделов и кабинетов выходили на западную сторону комендатуры в приятную уютную тень под горой, а длинного проходного коридора — на восточную, на плац и проспект Рыцарей, туда, откуда сейчас светило, слепило глаза солнце, поднималось над темными стенами кварталов, крышами, башенками, куполами церквей и колокольнями Гирты.

С южного торца здания там, где к нему примыкала башенка с третьим этажом, проход перегораживала массивная и высокая, крашеная белой краской дверь с двумя латунными табличками: «капитан Валентин К. Тралле» и «отдел Нераскрытых Дел», тот самый, в котором и служили лейтенант Турко и Фанкиль и к которому и был приписан детектив.

Именно к этой двери позавчера вечером привел его попутчик, шериф Гассе, что доставил его на своем дилижансе до Гирты, сопровождая какой-то важный груз, о содержании которого Вертуре знать не следовало. Тогда еще детектив запомнил — как бы невзначай шериф шепнул ему, что если понадобится, его при любых обстоятельствах вывезут из Гирты, главное оставить на почтамте в ящике до востребования кодовое слово, из чего Вертура еще раз заключил, что шериф и есть самый настоящий шпион и агент королевской контрразведки.

За дверью был просторный зал с окнами на три стороны: на плац, в сад и с торца здания на реку. В зале было несколько шкафов с бумагами и приборами, столов и массивных, необычайно тяжелых и крепких стульев, диван, который Фанкиль запретил раскладывать, иначе он сломается, вешалка с кучей беспорядочно накиданными поверх пахнущих лесом и костром плащей и курток и массивная, квадратная, с матовой стеклянной заслонкой печь. Но больше всего Вертуру поразила огромная и темная, почти от пола до потолка, так не сочетающееся с общей казенной обстановкой, висящая между окон на стене на другом конце зала, прямо напротив входной двери, картина.

Темный шпиль собора Последних Дней, того самого, который детектив рассматривал вчера утром с моста, пронизывающий пурпурное в вышине, но охваченное заревом пожарища понизу, небо и бело-рыжие хвостатые звезды, стремительно летящие наискосок к темным, сумрачным кварталам и крышам Гирты. Что-то зловещее и захватывающее одновременно было в этой картине, и, увидев ее позавчера вечером в первый раз, детектив еще очень впечатлился, подумал, зачем она здесь.

Сейчас же в зале было светло и даже весело и, глядя на это полностью растерявшее свою притягательную непреклонность и мрачность панно, детектив поймал себя на мысли, что наверное позавчера он просто очень устал с дороги и ничего такого особенного в нем нет. Вертура окинул взглядом отдел, в котором ему предстояло нести свою службу: одно из угловых окон, что позавчера было распахнуто настежь всю ночь, и от которого в зале было так холодно, что детектив долго не мог уснуть, но постеснялся попросить прикрыть его, было по-прежнему раскрыто. Через него сквозь кроны тополей открывался вид на бегущую холодную серую воду далеко внизу под обрывом, светлую громаду квартала на противоположном берегу реки и длинное желтое, с просторными окнами аудиторий, здание университета.

Еще четыре в зале окна выходили на плац и еще четыре в сад. Через все этажи вела отдельная лестница. Внизу были арсенал, лаборатория, склад и туалет с краном и смесителем из которого текла только холодная вода, а наверху кабинеты инспектора Тралле, Фанкиля и еще один, запертый с табличкой «Архив». Еще на третьем этаже, в просторной зале, куда выходили двери всех трех кабинетов, как в кают-компании корабля, стоял несколько потрепанный, по от этого не менее величественный рояль благородного темно-вишневого цвета, а вдоль стены, словно в вальсовом зале, рядком пристроились три изящных, с мягкими подушками и кривыми ногами стула. Обработанные шкуркой, чиненые и выкрашенные лаком в каретной мастерской, судя по своему бывалому виду, эти манерные предметы интерьера повидали на своем длинном веку всякого, и быть может когда-то стояли даже в самом герцогском дворце…

Еще в том зале стояла кадка с каким-то разлапистым широколистным растением, и было сильно накурено, хотя первым запретом, о котором узнал детектив по прибытии в полицейскую комендатуру Гирты, был запрет — не курить ни в кабинетах, ни в коридорах, ни на лестнице, что каралось выговором.

Как и вчера, в зале было холодно. В печке лежал пепел от сожженных бумаг и громоздился мусор, который еще предстояло сжечь, но нигде рядом не было ни мешка с углем ни дров — как сказал Фанкиль, из экономии в теплые месяцы топливо в комендатуру не завозили.

— Так. Вот. Я подготовил вам рабочее место, будете сидеть здесь — сообщил вошедшим инспектор Валентин Тралле, начальник отдела Нераскрытых Дел. Высокий, широкоплечий, полный, с огромными красными ручищами, усами и небритым уже как долгое время вторым подбородком. В черной с лиловым форменной мантии, разъезжающейся на толстом животе и высоко подвязанной зеленым шерстяным кушаком, он возвышался между столов и недовольно и важно хмурился как бездельник, размышляющий, что бы еще такого сделать так, чтоб не устать и уйти к себе в кабинет с благородным чувством осознания выполненного дела. Тонкий и длинный, до пояса, как крысиный, хвост изрядно проредивших от расчески местами поседевших волос болтался за его широкой спиной, прищуренные карие глаза взирали строго и придирчиво, выдавая в нем человека как будто педантичного и мелочного, но снисходительного и податливого в душе. Глядя на передвинутый к окну, на сторону реки, стол и водруженный на него письменный прибор, он все равно был недоволен этим новым, организованным им самим для Вертуры, рабочим местом.

— Сидеть будете не нем — легко, словно это был изящный барочный стульчик из вальсового гарнитура, какие можно увидеть в модных богатых салонах, он подхватил одной рукой массивный, неопределенного возраста, казалось-бы крашеный бессчетное число раз, стул с перекладинами между ножек у пола и высокой спинкой, исполненной в виде башни замка с прорезями-окнами и приставил его к столу — вот бумага, вот перья, вот чернила.

Не найдя что ответить, детектив печально кивнул. С грустным, обреченным пониманием что все это надолго и всерьез, с отвращением уставился на предоставленные ему письменные принадлежности. К тяжелой мраморной плите были намертво приклеены две стеклянные чернильницы с бронзовыми крышками для черной и красной туши, два бронзовых, давно окислившихся стаканчика для перьев и вазочка с песком, которым сушат рукописи. Прилагались также и подсвечник на три свечи с зеркалом для удобства работы в сумерках и литой бюстик, изображающий, быть может самого Герцога Гирты Вильмонта Конрада Булле, а может какого иного важного рыцаря или государственного деятеля — никакой подписи или имени у этого декоративного элемента рабочего стола не было.

— Благодарю — запоздало пробормотал детектив, с некоторым усилием подвинул тяжелый стул, сел вполоборота, нахохлился и сцепил пальцы в замок, как будто уже собирался приступать к делу. Он устал и единственное, что его беспокоило сейчас, это где бы прилечь и чтобы никто не будил.

— Лео? — удостоверившись, что детектив не имеет претензий к своему рабочему месту, как будто сразу потеряв всякий интерес к новому служащему, обратился к Фанкилю инспектор — ко мне на два слова наверх.

— Ага — коротко кивнул рыцарь, и как будто и не было этой бессонной ночи в дороге, через ступеньку устремился на третий этаж, с ним ушел и инспектор. Детектив с нескрываемой ненавистью воззрился на диван, но было поздно — его уже занял лейтенант Турко.

Откуда-то из-за распахнутого окна, с проспекта, пронзительно загудел рог. Над забором, покачиваясь, проплыло черно-багровое знамя с вычурным гербом: какие-то невидимые отсюда, из окон зала, всадники ехали по проспекту, трубили, призывали всех посторониться.

— А, это Лиловый клуб — снимая с головы свою потрепанную меховую шапку с хвостом и бросая ее на огромные лосиные рога рядом с вешалкой для плащей у двери, с вялым презрением, ответил на заинтересованный взгляд детектива лейтенант Турко. С похмелья и усталости он промахнулся и шапка упала в грязь у дверей, но лейтенант только махнул рукой и оставил ее как есть.

— А где брать кофе? — только и спросил первое, что пришло в голову детектив.

— Кипяток на кухне — вернулся сверху Фанкиль и объяснил — по лестнице вниз, под арками и, через главный вход. Поверху, мимо кабинетов, с чайниками и кружками не ходить. Там этого не любят.

— Да — вернувшись, надулся, снова обратился к детективу инспектор — Марк все, вы зачислены в штат и пока свободны. Придумывать задачу для вас у меня нет времени, не мозольте глаза, идите, сориентируйтесь, познакомьтесь с городом. После обеда жду вас в отделе. Выдам вам регалии и ключ, будете заходить снизу через нашу дверь. Вот вешалка для вещей, видите? Уходим и приходим, отмечаемся в журнале. Служба у нас начинается в семь утра, есть дежурства, они у нас посменные, но у вас их не будет, пока не зарекомендуете себя как надежного сотрудника, поняли? — вопросительно нахмурился, скривился он, нависая над детективом.

— Да — кивнул Вертура, как надежный сотрудник сделав вид, что готов слушать еще, но, похоже на этом все инструкции закончились. Инспектор и Фанкиль заговорили о каком-то деле, а детектив, подождав еще минуту, было хотел уже собраться и идти, но инспектор внезапно остановил его за плечо. Его голос стал вкрадчивым, тихим и холодным как блеск серых волн за окном на реке.

— Сэр Ринья приглашал вас к себе. Он заранее прислал письмо. Но я думаю, сэр Булле, Вильмонт Конрад, пожелает, чтобы ваша с ним аудиенция была первее всех. Имейте в виду, в городе найдется еще немало людей, которые, узнав о вашем прибытии, будут искать с вами встречи и всем от вас, как от сотрудника королевской безопасности будет что-нибудь нужно. Лео рассказал какой вы специалист — это слово он произнес особенно ядовито и с угрозой так, что детективу стало стыдно и неловко за вчерашнее происшествие — а нам с вами еще работать, и в этом нет ничего смешного. Так что на будущее, извольте проявлять благоразумие, в выборе знакомств и мест для развлечений, думать не каким другим местом, а головой, и учесть полученный вчера урок. Вы здесь человек новый, но весь город уже знает о вашем присутствии, а у нас тут найдутся и такие весельчаки, кто захочет вас убить или покалечить просто от скуки и им ничего за это не будет. Надеюсь, вы меня ясно поняли? Все, идите, жду вас поле обеда.

Детектив молча кивнул и, пытаясь осознать все сказанное, забыв даже поклониться на прощение, покинул отдел.

* * *

Он шел по проспекту в сторону моста, перекинув через плечо свои поясные сумки и саквояж с которым приехал в Гирту. Тяжелый двуручный меч, что он привез с собой, он оставил в оружейной на первом этаже. Сообщив всем, что он пойдет, поищет себе гостиницу или комнату, он взял свои вещи и, сверившись с картой и адресом, решил прогуляться пешком, благо иди было недалеко: через мост на южный берег Керны, через три перекрестка по проспекту Рыцарей, до проспекта какого-то генерала Гримма, и еще два квартала направо до перекрестка с улицей Прицци.

Его лоб и щеки горели с недосыпу. Он очень устал и выдохся, но свежий морской воздух, теплыми потоками овевающий его руки, лицо и шею предавал сил, разгонял путающиеся в голове сумбурные мысли.

Детектив перешел через мост и обернулся посмотреть как там, на северном берегу.

Будь он путешественником, он непременно бы восхитился этим живописным видом холодной синей, играющей на солнце, воды и спускающегося к ней укрепленного плитами серо-черного гранита крутого каменного склона. Панорамой темных городских кварталов над рекой, стенами длинного, тянущегося вдоль берега от моста до горы, бастиона, громадой крепостных ворот с двумя украшенными черно-красно-лиловыми вымпелами Гирты башнями, смотрящими на мост и реку. Живописными густыми кронами покачивающихся на ветру по-северному темно-зеленых, высаженных по периметру плаца комендатуры, по ту сторону реки, дубов и тополей, через гущу которых просматривались рыжие стены здания полицейского дома и выглядывали угол и пирамидальная крыша отдела Нераскрытых дел. Величием опоясавших вершину горы, прикрывающих с моря северные районы города, могучих стен крепости, над которыми светлел, поднимался высоко в ясное голубое небо, подсвеченный пронзительным полуденным солнцем украшенный золотым крестом шпиль церкви.

В этих одновременно простых и суровых, местами примитивных, а местами даже мрачных и угрюмых очертаниях было что-то настолько выразительное и настоящее, что впечатленный этими узкими и тесными, мощеными истертым булыжником, улочками, крепостными стенами и башнями, вымпелами и исполненными в вычурной, диковатой манере высокими и торжественными красно-черно-желтыми фасадами домов, детектив непроизвольно поймал себя на мысли, что должно быть вот оно — будь он художником, именно с таких пейзажей он рисовал бы картины и иллюстрации к романам про рыцарей, героев, вечной любви и легендарных сражениях прошедших лет.

Полюбовавшись черными и синими флагами на набережной на кованных фонарных столбах в виде обвивающих деревья и кусты змей, миновав монолитный, больше похожий на форт, чем на дом, шестиэтажный квартал с широкой лестницей и высоким, украшенном рельефами со сценами быта и войны, портиком, на первом же перекрестке детектив свернул на проспект Булле. Прошел по нему три квартала вниз, к заливу, и, выйдя к длинному белокаменному забору, за которым плотной живой стеной были высажены высокие черно-зеленые ароматные сосны, свернул вдоль него на улицу идущую параллельно проспекту Рыцарей. Заглянуть в сосновый парк за высоким белокаменным забором по правую руку детектив так и не сумел, но, отойдя на противоположную сторону улицы, приглядевшись, приметил, что в просветах между деревьев светлеет крыша какого-то длинного, стоящего в глубине парка параллельно улице, роскошного двухэтажного дома с высокими, во всю стену, окнами и ослепительно-белыми нарядными мраморными стенами.

Выйдя на перекресток с проспектом генерала Гримма, детектив пересек его и, найдя нужный подъезд в угловом доме, вошел в высокую, тяжело громыхнувшую на тугой пружине, расположенную рядом с аркой, ведущей во двор, парадную дверь. Здесь, в узком холле со светлыми стенами и высоким сводчатым потолком было прохладно, свежо и тихо. Холодный голубоватый отсвет полукруглого окна над входной дверью лежал на вымощенным черно-белыми каменными шашками полу. Дверь в комнату консьержа была раскрыта и как будто из нее тянуло терпким запахом свеженалитого чая и недавно наколотыми смолистыми поленьями. Откуда-то сверху слышались тихие, приглушенные толстыми арками и стенами неразборчивые голоса. Глухо и далеко хлопнула дверь.

— Комната номер два, чая не нужно — без лишних предисловий произнес пароль, обратился к наливающему в чашки себе, и кому-то, кто наверное вот-вот должен был зайти в гости, чай, внимательному пожилому господину в клетчатой пелерине поверх строгой черной мантии и в полосатом черно-бело-зеленом шарфе, судя по всему консьержу, детектив.

Старичок замер с шестиугольным фарфоровым чайником для заварки в руках, недоверчиво прищурился, пригляделся к детективу так, словно хотел заглянуть ему в самую душу и скептически, даже как-то насмешливо, ответил.

— Что-то не похожи вы не Полковника — и прибавил — но раз чая не нужно, так не нужно.

Он отставил чайник, открыл шкаф на стене и выдал детективу ключ с биркой.

— Второй этаж направо и до конца. Дрова тут, внизу — указал на дверь чулана — колонка под лестницей. Горячая вода в титане у меня в пять утра. К семи еще теплая, бакалейная за углом, цирюльник во дворе, баня по улице ниже. Не дебоширить, ночью не шуметь. Уборка и обед в аккредитацию не включены.

— Да, благодарю — кивнул детектив и поднялся на второй этаж. Нашел нужную комнату рядом с окном на улицу, почти прямо над парадной дверью, через которую он входил. Отпер ее выданным ему ключом, вошел, заложил изнутри засов и упал на постель. Он настолько устал, что его сил хватило только на то, чтобы снять с горящих, воспаленных ног свои тяжелые, на шнуровке и толстой подошве, старые обшарпанные башмаки, отщелкнуть карабин перевязи с мечом и расстегнуть застежки портупеи и мантии на груди, прежде чем он отвалился на ароматные, пахнущие терпким застарелым одеколоном подушки и уснул.

* * *

Под окнами громко, яростно и злобно гавкал какой-то большой и шумный пес, заливался, захлебывался лаем, сердился. Гремели колеса повозки, цокали копыта коней. Щелкнул хлыст, послышался громкий грозный оклик. Собака притихла на миг и, видимо отскочив, снова принялась лаять на карету. Резко хлопнул пистолетный выстрел. Пес замолчал и тихо жалобно заскулил. Тренькнула пружина, открылась дверца.

— Что-то плохо стреляешь, Грег — назидательно и весело обратился к кому-то пассажир, обрадованный случившимся представлением — смотри, промахнешься, сожрет тварь твоего Герцога, что будешь делать?

— Простите, ваше высочество, оплошал, пистолет кривой! — браво отвечал всадник гарцуя под окнами комнаты детектива. Его испуганная резким звуком выстрела лошадь недовольно храпела, перебирала копытами.

— Так значит, оружейника пороть? — осведомился пассажир.

— Никак нет, ваше высочество! — все также бодро отвечал грум — искривился на вашей службе! От усердия!

— Стрелять бы вам, как языком молоть — с затаенной ядовитой обидой, бросил ему собеседник и застучал по борту кареты кучеру — поехали!

Вертура лежал на спине, заложив руку за голову, смотрел в потолок.

Слушал, как дворники переругиваются, что делать с еще живым, но тяжело раненым псом. В конце концов один согласился взять его к себе.

— Погоди, скоро помрет — возражал ему второй.

— Точно помрет — констатировал первый. Пес уже не скулил, притих, дышал тяжело и мелко.

Вертура поднялся с постели, приметив бутылку на столе, с трудом отвернул присохшую от времени пробку, понюхал, вылил в стоящий рядом немытый уже, наверное, несколько лет фужер, загустевший от старости, оказавшийся вином, напиток. Протиснулся между спинкой кровати и просторным, как у начальников или лордов, письменным столом к низкому полукруглому окну, из которого открывался живописный вид на залитую жарким солнцем улицу и густые темно-зеленые пихты в парке с белым дворцом через перекресток от дома детектива.

Но пса он так и не увидел — похоже, тот валялся под самыми окнами, у стены. Внизу покачивались спины и плечи переговаривающихся дворников. На обоих были старые, вытертые мантии и серые шерстяные, похожие на поддоспешные, жилеты, как у солдат, которых детектив видел на улицах Гирты. Войлочные армейские колпаки, какие надевают под шлем, чтобы было не больно, когда бьют, покрывали простоволосые, немытые головы.

— Ну что, вы берете его, Фогге? — спрашивал первый дворник.

— Беру, беру — деловито отвечал второй — как раз тут мне мэтр Олле уксуса одолжил. Лучка куплю. Вечером приходите — и с хитрой усмешкой прибавил — несите вино.

— А как же, не прийти, приду — важно кивал второй дворник — только на вино у меня денег нету, но ничего, я и чайку или юва выпью. И вы, мэтр Фогге, получше его там, с чесночком, а то такая дрянь эти дворняги, переплюешься. Вкус помойки, попробуй выведи!

— И без кулинарной книги разберусь, не понравится — есть никто заставлять не будет — скабрезно бросил дворник Фогге, подхватил умирающего пса за задние лапы и поволок прочь. На этом инцидент и завершился.

Вертура сделал большой глоток из своего фужера и вернулся к столу.

На коврике при входе в комнату светлел желтый лист газеты. Кто-то принес ее пока Вертура спал и просунул под дверь.

— «Скандалы недели» — достал душистый, пахнущий на всю комнату свежей типографской краской, казалось бы еще даже влажный номер, без особого интереса прочел заголовок детектив. С безразличием пробежал глазами оглавление и первую попавшуюся статью об очередном убийстве у Старой Каменоломни. Двое артельщиков были насмерть загрызены каким-то большим животным, предположительно медведем. Внизу была приписка о том, что расследование ведет сам детектив Марк Вертура, который уже прибыл в Гирту и уже высказал свое авторитетное мнение, что пока останется в секрете в интересах следствия. И снова подпись.

— Анна Мария Гарро — вслух прочел детектив, запивая вином — это уже не смешно.

В еженедельной развлекательной газете на несколько разворотов было несколько разделов — о происшествиях, светская хроника и о политике. Из примечательного — одна статья была про недовольство рабочих сухим законом на сталелитейном и коксохимическом производствах. Еще одна про принцессу Веронику, что на прошлой неделе лично подписала смертные приговоры троим уличенным в государственном подлоге служащим, а когда за одного из них пришли просить его мать и жена, приказала вывести на Рыночную площадь, высечь обеих и голыми прогнать по улицам Гирты. Была еще статья про то, что в офицерском клубе отставного полковника Конди на спор выкинули рояль в окно и веселая сплетня про Модеста Гонзолле у которого сломались часы и он долго доказывал часовщику, что часы администрации Портового района идут неверно, а когда они вместе напились, в конце концов убедил его подняться на башню и перевести их. К разделу светской хроники прилагалось расписание городских мероприятий, среди которых значились списки театров с названиями пьес, свадеб известных людей, похорон, а также порка и репетиция пешего турнира. На предпоследней странице были напечатаны объявления о сдаче комнат, продаже всякой рухляди от мебели до поломанных доспехов, предложения действительно вкусных домовых обедов и стирки белья, а также приглашения вступать волонтером в благотворительное общество помощи госпитальными домам и приютам, пожарную службу и полицию.

Завершали скабрезный журнал подборка несмешных бородатых анекдотов и карикатура недели — беспомощно висящий за штаны на фонарном столбе мужик и грозящий ему снизу палкой постовой, и подпись «Слезай, арестую!».

— Ха-ха — брезгливо поморщился детектив и бросил газету на поленницу — высокий штабель дров сложенных у дальней стены, между шкафом и дверцей в смежную комнату, где, как заглянув туда, обнаружил детектив, располагались титан для нагрева воды и туалет.

* * *

Часы Вертуры, которые он совсем недавно подвел по ударам колокола на башне находящегося где-то неподалеку собора, показывали четыре часа пополудни.

Одевшись и причесавшись, почистив плащ, штаны и мантию нашедшейся в комоде щеткой, Вертура вышел из дома. Купил с лотка спешащего в сторону проспекта Рыцарей разносчика горячий бутерброд и, сверившись с картой, пошел по проспекту влево от парадной своего дома, к заливу. Миновал несколько кварталов и какую-то густо засаженную вязами аллею за высоким чугунным забором с воротами без створок. Оставил позади палисадник, желтый дом на перекрестке и скальную стену с гранитным парапетом террасы и застекленным фасадом того самого дворца, что был виден из окон его комнаты.

Через три квартала проспект генерала Гримма упирался в высокий каменный забор какого-то старого особняка, которого не было на карте, а рядом была небольшая церковь с изящной белой колокольней, березами и высоким красивым забором, вместо которой тоже, судя по карте Вертуры, должно было располагаться какое-то совсем другое строение. В сторону реки от него уходила та самая вязовая аллея, а в противоположную — узкий переулок. Детектив прошел по нему, свернул на первом же повороте на какую-то кривую, зажатую между высокими плотно стоящими друг к другу домами, улочку направо, выбрав примерное направление вниз и к морю, и пошел по ней. Миновав несколько спусков и каких-то извилистых переулков, надышавшись тошнотворными миазмами гнилой рыбы и сушеной морской травы, он уже было подумал, что свернул куда-то не туда и совсем заблудился в лабиринте узких переулков, решеток, лестниц и дворов, как за очередным поворотом ему внезапно открылся очередной крутой спуск, в конце которого, в просвете между темных, нависающих фасадами над улицей, глядящих друг другу окна в окна домов, за лесом мачт пришвартованных к набережной рыбацких лодок и баркасов ему открывалась синяя гладь залива. Ускорив шаги, детектив спустился по старой лестнице, сложенной из намертво увязших в засохшей грязи плоских каменных блоков и вышел на широкую набережную, по которой по верху искусственной каменной стены пролегала мощеная старым-престарым, истертым до блеска, местами расколотым, булыжником дорога. Тут он долго стоял у воды, курил, тупо смотрел вниз — как волны плещутся о высокую стену из почерневшего гранита, отвесно обрывающуюся в бездонную серо-зеленую пучину моря, как летают чайки над водой, как на волнах, гулко стукаясь друг о друга бортами, мерно покачиваются баркасы и ладьи. Вдыхал такой свежий и холодный после тесных городских кварталов, пропитанный солью, влагой и запахом морской воды ветер.

Рыбаки возвращались в город после утреннего лова, швартовались, паковали такелаж, сушили сети, переваливали добычу в корзины, поднимали их, на высокую набережную ручными лебедками, грузили на тачки и телеги. Женщины и дети сортировали рыбу, кидали ту, что была совсем мелкой, многочисленным, сидящим в ожидании подачки кошкам. Вилами разгружали шаланды морской травы. Чуть поодаль, на рейде, стояли каравеллы и галеоны. От их бортов отчаливали лихтеры, везли тюки и ящики к причалам и устью реки. Отдельно в стороне покачивался на волнах, густо дымил трубой, паровой катер похожий на буксир.

Плоский силуэт воздушного корабля лежал на синей воде, напротив крепости в паре километров к северо-западу от города. Длинный ржавый корпус пришвартованной к нему металлической баржи отчетливо выделялся на фоне крашенных в темно-серые тона бортов и крыльев.

Левее от детектива далеко в море вдавался волнорез с маяком. Над крышей маяка развевался флаг Гирты с серебряным крестом и тремя горизонтальными полосами — лиловой, багровой и черной. К волнорезу была пришвартована, деревянная ладья груженая какими-то ящиками и бочками, несколько моряков сидели на носу, также как и Вертура, от безделья, смотрели на город и в воду перед собой. Наверное, ждали, когда подойдет паровой катер и отбуксирует их куда-нибудь, курили.

Глядя на эту солнечную и ветреную панораму, Вертура даже подумал что в его поездке, все не так уж и плохо.

— Эта каменная стена, вся набережная, все волнорезы, все искусственное. Их построили еще до Булле — безошибочно угадав в детективе иноземца, указал под ноги, пристроился рядом и многозначительно продемонстрировал пустую трубку какой-то мрачный бородатый и нетрезвый тип — они были тут всегда. А вот кладка современная, но все что под ней, это еще в античные времена построили, за городом у трясины есть карьеры, из них камни вынимали машинами, перевозили сюда по воздуху. Тут везде в камнях стальные балки, без них бы все развалилось, а так стоят, и еще простоят, когда нас с вами уже и не будет здесь.

И произнеся всю эту бессвязную речь, хитро посмотрел на детектива, как будто пытаясь угадать впечатлен ли он этой короткой лекцией или нет.

— А корабль столичный? — кивая в сторону воздушного судна, уточнил детектив.

— А «Ласточка», нет, арендованный, это возит в Мирну — отмахнулся собеседник и выразительно указал на торчащую из не до конца закрытой поясной сумки детектива бутылку с вином, которую он прихватил с собой из дома — не угостите ли старого морехода?

— Угощу — неохотно согласился Вертура и протянул ему бутылку — а тут глубоко?

— Очень — делая большой глоток, охотно начал рассказывать непрошенный экскурсовод — сразу у берега метров сто не меньше. Тут по всему заливу, на дне, лежат останки затонувших античных судов. Только поднять их оттуда никто не может. А ночами бывает, что и свет из-под воды видно, так что может там еще кто живой, одному Богу известно что там такое на самом деле. Так что не ходите тут ночью в темноте.

И он указал детективу на юг, на черные языки волнорезов, выдающиеся далеко в синюю гладь залива.

— А вот за ними вообще дна нету, никакой лот достать не может — пояснил он — прямо как Клоака — по-заговорщически хитро шепнул, прищурился, заулыбался в черную косматую бороду — есть такая бездонная дыра в которую все нечистоты из Гирты текут, все никак наполнить ее не могут, прямо под герцогским дворцом, в туннелях!

— А Зеленый Мол это далеко? — махнул в неопределенную сторону рукавом, уточнил детектив.

— Сами вы тут заблудитесь, вижу вы человек у нас новый, не местный — отрицательно повел ладонью бородач, сделал еще один глоток из бутылки — пойдемте, где вам свернуть, покажу, только вначале трубочку бы еще покурить.

Вертура достал кисет и они, закурив, пошли по набережной в сторону волнорезов. День клонился к закату, пока еще жаркое, но уже начинающее помаленьку бледнеть солнце озаряло серые, с чавкающим эхом плещущиеся о камни волны. По неровным блокам мостовой со скрипом и грохотом прокатывались телеги. Из тесных двориков домов тянуло дымом, там на открытых очагах коптили, сушили, заготавливали на зиму выловленную в море рыбу. Скирды морской травы сушились на свежем ветру лохматыми копнами сена. Уже готовую ароматную паклю кидали в телеги, отправляли на стройку, в текстильные и бумажные цеха и мастерские.

Веселые чумазые мальчишки шустро бегали босиком, носили дрова и корзины, под строгим надзором иссушенных дымом и работой женщин, помешивали палками в клокочущих безднах котлов, источающих тяжелый смрад ароматных лесных трав и вареной рыбы.

Такой же босоногий, как и дети, монах в худом подряснике и с вещевым мешком за спиной прохаживался по улице, высматривал отдыхающих и бездельников, присаживался к ним, заводил с ними беседу.

Как и было ожидаемо, идти оказалось не очень далеко. Свернув на какую-то очередную неприметную улочку, Вертура и его спутник прошли еще пару кварталов и очутились перед каким-то старым двухэтажным домом с плоской крышей, серыми цементными стенами и черным провалом ворот в темном туннеле которых светлела мутная гладь собравшейся в неопрятную грязную лужу воды.

— Вот — выразительно потряхивая снова опустевшей трубкой, продемонстрировал подъезд попрошайка. Вертура недоверчиво оглядел фасад. И вправду, на углу была старая, потрескавшаяся табличка с изображением когда-то, наверное, зеленого маяка на косе мола и номер дома — три.

Вытряхнув на твердую как камень, растрескавшуюся от морской соли и пьянства ладонь своего спутника щепоть табака из кисета и прибавив к нему несколько мелких монет, детектив закурил. Подождав пока его спутник не отойдет подальше вниз по улице, искать себе нового собутыльника, кто угостит, а возможно и накормит, вошел под низкую арку подъезда.

Как и во многих других дворах, куда с интересом заглядывал детектив, когда они проходили мимо арок и просветов между домов, тут тоже были установлены большие закопченные котлы под которыми дымно горел сложенный из старых гнилых досок костер. На перекладинах вокруг было развешено серое, перестиранные бесчисленное количество раз, и также многократно латаные рубашки и штаны.

Двое чумазых от сажи мальчишек перемешивали палками одежду, кипятили ее в золе. В другом чане варились овощи на закваску, рядом на деревянном столе ожидали своего часа горшки с рассолом и кувшины.

— Тильда Бирс — обратился детектив к мальчишкам — знаете такую?

— Видели — грубо бросил тот, что постарше, оценивающе глядя на незваного гостя, и прибавил сурово — а что за дело?

Вертура стоял перед ними, широко расставив ноги и уперев свободную руку в пояс, внимательно разглядывая обоих, курил, вдыхал перед собой дым.

— Ну что встали-то? — быстро решив, как надо вести себя с этими маленькими грубиянами, грозно распорядился детектив — веди давай к ней.

— Ну ладно — бросив палку в котел, ответил тот, что постарше и, утирая грязным рукавом разгоряченное от пара и копоти лицо, нехотя направился к низкой двери у ворот.

Они вошли в пропахший кошками и гнилыми поленьями коридор и поднялись на второй этаж. Миновали заклеенное тонкой бумагой окно и оказались у незапертой двери, за которой темнела какая-то тесная, без окон, с тряпкой на проходе в кухню, прихожая.

В комнатах было душно, во всю гудела растопленная на полную силу большая, с чугунной плитой, печка, на ней в медном тазу клокотал кипяток. Пахло стираным бельем, гарью и синькой. У распахнутого настежь оклеенного бумагой, тоже без стекол, окна сидела, смотрела на улицу одуревшая от жара и копоти неопрятная серая кошка.

— Мама… — басом позвал паренек.

Невысокого роста женщина с белыми, морщинистыми руками, торчащими из высоко подвязанных рукавов темной бесформенной хламиды, и изможденным, закопченным лицом, отвернулась от таза, и злобно уставилась на детектива.

— Вы из полиции — безошибочно определила она — мэтр Тропп сообщил вам, что я вдова, у меня трое детей и меня нельзя выселять на улицу? Или вам закон не писан?

У нее были глухой, но певучий голос и длинная черная коса, обернутая вокруг подвязанной какой-то закопченной серой тряпкой головы.

— Нет, я по другому делу… — с сомнением приглядываясь к ней, также неприязненно бросил детектив — вы Тильда?

— Значит, мэтр Троп нанял громилу — заключила она — да, я Тильда. Тильда Бирс. А вы сейчас же убирайтесь вон, иначе я закричу, и вас забьют камнями. Поняли это?

— Да не знаю я никакого Троппа! — только тут Вертура сообразил, что неумытый, в дорожном плаще, в забрызганной по подолу грязью мантии и с мечом он действительно выглядит как налетчик с большой дороги — я не громила, не знаю я никакого Троппа, мне нужен кто-то, кто может нотариально подтвердить, что Тильда Бирс это именно вы, вы можете предоставить такого человека?

— Капитан Мелле. Мой покойный муж, сходите на кладбище спросите у него — дерзко ответила хозяйка кухни и подошла к окну, согнала с него кошку — и я уже пятнадцать лет как не Бирс. Что вам от меня хотите? Говорите быстро, иначе я закричу.

Ее тонкая, необычно жилистая рука, перехватив подол, сжалась на краю таза с кипятком на плите.

— Марк Вертура — приложив руку к груди, представился детектив и тяжело вздохнул — я служил с вашим двоюродным братом. Его звали Мацл. Мацл Авраам Бирс. Он мертв, погиб при исполнении в феврале 1535-го…

— Я знаю — опустила руку, но все также неприветливо ответила женщина — тетка Вигго писала мне. А вы тот самый детектив, о котором пишут в газетах. Что вам угодно?

— Я привез для вас письмо от сэра Михаэля Эрнеста Динмара — достал из поясной сумки конверт детектив — Вы уметете читать? Или вам прочесть?

— Умею — с усмешкой ответила женщина — подождите.

Она отвернулась, взяла от умывальника полотенце, утерлась. Прошлась гребешком по прямой челке над красиво очерченным, разгоряченным от жары высоким лбом. Разорвала конверт, взяла со стола в углу, где под иконами на конторке лежали исписанные листы грязно-бурой дешевой бумаги и несколько таких же пожелтевших от сажи и дыма книг, пенсне, отерла о передник покрытые складками от воды и золы руки, надела его на нос. Несколько раз пробежала глазами аккуратный, написанный каллиграфическим почерком текст, подняла внимательный взгляд на детектива.

— Здесь сказано о векселе? — с недоверием и надеждой в голосе спросила она — я точно никому потом не буду должна? Это шутка или очередное мошенничество?

— Никому — ответил уже утомленный этой беседой детектив — сэр Динмар распорядился, чтобы невыплаченное жалование вашего погибшего при исполнении кузина и личная посмертная премия, а также наградная подвеска капитана полиции Мильды были переданы вам в руки лично.

— И где все это? — уставилась на детектива хозяйка кухни.

— На почте. Я отправил их до востребования двумя письмами. В дороге всякое может случиться, я не рискнул везти их при себе.

— Шутник — усмехнулась собеседница, горько покачала головой и снова посмотрела на таз с кипятком на плите.

Но Вертура отогнул полу плаща и, продемонстрировав прикрепленную к ремню портупеи массивную серебряную цилиндрическую подвеску с тремя параллельными бороздами, отвязал шнурок и протянул ей.

— Теперь я больше не капитан полиции Мильды Вертура — криво улыбнулся он — думаю, как жена капитана, вы знаете, что это.

Они бросила на него внимательный взгляд.

— Простите, капитан — отстранилась она — но, если вы действительно тот, кем представились, то лучше деньгами. Я не хочу, чтобы потом пришли ко мне с обвинениями и обыском, что что-то пропало, когда я стирала чей-нибудь белье или мундир.

— Ну вы и женщина! — покачал головой детектив — ладно, не верите мне, приходите в комендатуру. У меня нет времени бегать к вам на дом. Отдел Нераскрытых Дел. Спросите меня. Я подготовлю для вас конверт, придете, заберете его под расписку.

— Тайная полиция — покачала головой она. В ее взгляде читались недоверие, отчаяние и мольба одновременно.

Но у Вертуры не было с собой больше нескольких серебряных монет, он полез в поясную сумку, выгреб все, что было, и пересчитал их.

— Десять марок — сказал он как можно более веско — я вычту их из вашего векселя. Этого хватит заплатить за ваши комнаты, за которые вы должны.

И положил деньги на стол рядом с кадкой для стирки.

Так и не прикоснувшись к деньгами, Тильда Бирс с ненавистью смотрела в глаза детектива. Вертуре стало жалко ее: благородная, образованная и порядочная женщина, опустившаяся после смерти мужа за грань нищеты, вынужденная стирать белье, чтобы прокормить детей и выучить их грамоте, чтобы хотя бы у них был какой-нибудь шанс добиться чего-нибудь большего в жизни, чем нелегкая солдатская доля, кружка юва и закопченный угол в бараке для наемных рабочих и артельщиков.

— Приходите за остальным в полицию — ответил ей детектив и, развернувшись, вышел из квартиры.

В коридоре его ждал все тот же, проводивший его наверх паренек. В свои четырнадцать он был уже крепок как настоящий оруженосец и ростом немногим ниже детектива. Он отошел, пряча за спиной остро отточенный топор для колки дров, пропустил Вертуру на выход, вышел во двор вслед за ним.

— Молодец что защищаешь дом — доставая кисет, бросил ему детектив, на что юнец только презрительно передернул плечами и скривился.

— Будешь курить?

— Буду — только ответил тот и без лишних разговоров принял щепоть табаку — так вы тот самый Вертура? — в сомненьях глядя на детектива, с напором поинтересовался он, со звоном вбивая топор в колоду. Достал из широкой латаной штанины грубо выжженную из куска дерева трубку. Вертура протянул ему спичку, тот прикурил ловко и быстро, со сноровкой присущей всем заядлым курильщикам.

— Нет, я барон Эмери лично — также грубо и весело ответил ему детектив.

Завидев что они курят, побросав свои дела, вокруг начали собираться и остальные дворовые мальчишки, чем вызвали жгучее неудовольствие у сидящих вокруг костра, чистящих овощи женщин.

— Хорош табачок — похвастался перед всеми, похвалил парень и протянул трубку младшему брату, пареньку лет одиннадцати. Тот с важным видом затянулся, но, похоже, слишком глубоко, выпучил глаза и закашлялся, едва не уронив ее на землю.

— Учись курить, сержантом будешь! — крикнул кто-то.

Вертура махнул рукавом на прощанье и вышел на улицу.

* * *

Поев у жаровни рядом с мостом, детектив явился в контору в седьмом часу вечера. Зашел через второй этаж, вошел в отдел. Дюк, мрачный человек с угрюмым квадратным лицом и огромными ручищами сидел за столом дежурного у входа, встретил его тяжелым взглядом и, грубо и цепко схватив за ремень, как это делают все полицейские, требовательно спросил — вам во сколько сказали быть?

Детектива охватило омерзение: ему показалось, что у служащего глаза отдают желтизной, но подавив в себе первое желание взять и заколоть его мечом, он брезгливо отцепил от себя его руку и вошел в зал, полностью проигнорировав коллегу, чем, похоже, привел его в бешенство.

— Ау! Что глухой что ли? — гулко и громко закричал ему вслед Дюк, еще больше разозленный таким пренебрежением. Но на этом крике все закончилось, еще некоторое время, приняв агрессивную позу, он недовольно глядел в спину детектива, но через несколько секунд уже снова сидел обратившись к журналу, что лежал перед ним на столе, в котором полагалось помечать происшествия, письма и время прихода и ухода служащих полиции.

— А, леди Анна очень хотела вас! — распахивая объятия и энергично кланяясь, бросил ему с порога доктор Сакс и прибавил лукаво — видеть, разумеется, не более чем!

Крепкий и невысокий, с брюшком, в длинной рыже-бурой, похожей на академическую мантии, квадратных очках и кожаной жилетке со шнуровкой, он сидел за своим столом, навалившись на край грудью и, казалось, что только и ждал того, как Вертура войдет в отдел, чтобы высказать ему эту заранее заготовленную, как будто похожую на шутку, реплику. У доктора было плоское расширяющееся книзу лицо и толстый хвост длинных кучерявых волос неопределенного серо-русого цвета. На голове он носил платок поверх которого, надевал шпаку или капюшон. Кто-то из полицейских в коридоре уже шепнул детективу, что под платком доктор скрывает плешь, что проела ему жена, которую он бросил в Столице, оставив ее с шестью детьми.

— Анна Мария, как ее там… Гарро? — мрачно и презрительно бросил ему Вертура. Он еще не успел познакомиться со всеми служащими отдела Нераскрытых Дел, но, встряв в пару каких-то разговоров в коридоре, уже чувствовал себя тут так, как будто уже не один год прослужил в полиции Гирты.

— Ага! — с придыханием выпалил доктор и, еще больше перегнувшись через стол, словно делая вид, будто хочет сказать, что-то по секрету заорал не только на весь зал, но, наверное, и на весь коридор — она в вас влюблена! Заочно! Но вы же справитесь! У вас точно получится разочаровать ее!

— Разочаровывать — мое второе имя — глядя на свежий конверт с гербовой печатью, на своем столе, рассеянно ответил ему детектив.

— А какое же первое, сударь?

— Разумеется, адское занудство — взламывая лиловую печать с тремя извивающимися драконами, с готовностью ответил он — хотите испортить настроение, это ко мне.

— Хуууу! Ну этим тут никого не удивишь! — засмеялся доктор и отстал от детектива.

Конверт был из канцелярии герцога Вильмонта Булле.

— Марк — наверное, услышав внизу голоса, в зал спустился инспектор — где вы были? Приезжал курьер от его сиятельства, напомнил, что сегодня вы записаны к сэру Булле на аудиенцию. Вот, это папка с актуальными делами в производстве, я сделал вам выписки, внимательно ознакомьтесь это то, с чем вам предстоит иметь дело. Мэтр Сакс вы оформили бухгалтерию? Отлично. Вертура, вот ваши подвеска лейтенанта и значок.

Он поставил на стол детектива деревянную коробку. Поверх толстой ядовито-лиловой папки лежал бронзовый цилиндр с двумя насечками и бронзовый же выпуклый ромб со сквозными отверстиями и заколкой так, чтобы можно было крепить на одежду. Вертура прикрепил подвеску рядом с капитанской и приколол значок на плащ на груди.

— Ну конечно, выиграли войну, гордые ходите с серебром — с насмешкой глядя на серебряную регалию полиции Мильды, высказал то, что, скорее всего, подумали все остальные, присутствующий в комнате, но не принимающий до этого никакого участия в дискуссии лейтенант Турко — а в Мильде вы капитаном значит были?

— Это подарок — коротко ответил ему детектив и, продемонстрировав конверт с лиловой печатью, спросил — мэтр Тралле?

— Да, езжайте — без лишних разговоров разрешил инспектор.

* * *

Вечерело. От костра за летней кухней тянуло жареным мясом, не в пример самой полицейской столовой, где подавали вареную подкисшую капусту. За столом, уткнувшись лицом в доски, спал хвостист Прулле. Рядом устало разевал рот бездельник Коц, ждали своей очереди чтоб поесть.

— Предатель! — с нескрываемым презрением глядя на детектива, одними губами прошипел бездельник Коц — номенклатурщик! Формалист!

Вертура проигнорировал его слова, прошел мимо.

Неподалеку от фасада комендатуры стояли вкопанные в землю, обмотанные разлохмаченными толстыми веревками столбы для отработки военных упражнений. Между ними ходили дежурные, мели плац, едва переставляли ноги, как сонные мухи в сентябре. Теплый вечерний ветерок приносил свежесть, навевал мысли об отдыхе на закате с пряниками и вином дома на балконе или под деревом у реки.

Солнце закатилось за гору небо в вышине начинало рыжеть, приятно холодили тени и детектив снова решил что пройтись пешком было бы куда приятнее чем ехать. Он пересек мост и с проспекта Рыцарей свернул на проспект Булле, на этот раз пошел по нему вверх, в сторону центра Гирты.

Миновав несколько кварталов многоэтажных торжественных нарядных домов с изящными высокими и узкими окнами в массивных, как крепостные бойницы, украшенных резьбой по камню и лепкой портиках, с решетками на крышах и балконах, мансардами и башенками как на картинках старых готических гравюр, преодолев пологий, но долгий подъем на вершину холма, он оказался перед перекинутый через проспект аркой ратуши. Нащупывая в поясной сумке кисет и трубку, задрав голову чтобы получше рассмотреть фасад, остановился перед ней.

Огромное, покрытое рыжей глазурью, здание с аркой ворот посредине, через которую проспект Булле выходил на центральную площадь Гирты, поднималось на высоту шести этажей, слепило глаза светом отражающегося в высоких окнах закатного солнца, стоящего над морем солнца за спиной детектива. Вертуре еще подумалось, что, наверное, оттуда, из зала заседаний и аудиторий, из кабинетов депутатов, городских советников и мэра открывается впечатляющая просторная панорама города, на много километров просматривается море, и как должно быть хорошо работать когда за окном такой приятный вид.

Пройдя под аркой ратуши, где был устроен парадный вход с колоннами и высокими тяжелыми дверьми, через которые постоянно входили и выходили люди, детектив вышел на площадь.

Здесь он тоже начал оглядываться и невольно замедлил шаги, настолько он был впечатлен открывшимся ему видом.

Даже несмотря на то, что напротив ратуши возвышалось массивное шестиэтажное здание счетной палаты Гирты и почти все свободное пространство было заставлено телегами, повозками и штабелями бруса, а у высокого забора с сидящими на столбах, сжимающими в пастях фонарики чугунными кошками, шли плотницкие работы — собирали не то какую-то трибуну, не то помост, здесь, на площади, все равно создавалось какое-то головокружительное ощущение простора и высоты. И, только пройдя несколько десятков шагов, детектив догадался что этот эффект рождается не сколько то возвышающейся над головой сумрачной громады колокольни и шпиля огромного черного храма, сколько от того, что вся мостовая на площади идет под едва заметный, но все же ощутимый, уклон в сторону высокой решетки, окружающей Собор Последних Дней и рыжеющего за ним бездонного неба над обрывом со стороны реки.

Но самым впечатляющим на площади был сам Собор. Сразу же, как только Вертура прошел через просторный туннель арки и оказался на площади, но приковал к себе взгляд детектива. Черный, с темными, закрытыми непроглядными витражами окнами, он возвышался немой величественной и мрачной громадой над крышами города. Холодный и неприступный, как символ величия и всемогущества власти Божией, он вознесся в небо на несоизмеримую даже с окрестными многоэтажными зданиями, плотно обступившими площадь с двух сторон — с запада и востока, высоту. Его черты и архитектурная манера навевали мысли о иной, невыразимо более древней, чем даже античная, культуры, где отчаяние и страх перекликались с беззаветной верой и упованием только на волю Господа Бога. Где ожидание иной жизни и мысли о величии Его облика, на которого не смеют взирать даже ангелы огненные, вдохновляли людей на творение прекрасного, на подвиги веры и попытки изменить мир, несмотря на всю горечь и тлен, хоть немного приблизить его к этому находящемуся где-то там, за гранью физической смерти подобию Небесного Иерусалима. И не в силах отвести от него глаз, Вертура внезапно поймал себя на мысли, что он даже не может и представить себе, насколько гениален должен был быть тот архитектор, что так ярко сумел предать этим каменным очертаниями то отчаянное стремление туда, ввысь, в небеса, сквозь облака и населенную воздушными демонами вышину и слои небесного эфира, за предел мироздания, к Богу, наполнить эти высокие, стрельчатые окна, эти стены и многочисленные капители и контрфорсы тем самым застывшем ощущением полета, криком воздевшего руки в мольбе, надеждой всеиспепеляющей, неудержимой веры, чтобы даже спустя тысячелетия, люди, смотрящие на его творение так ярко и четко вновь и вновь ощущали их.

С изумлением и трепетом разглядывая этот необычный архитектурный ансамбль, где вычурная манера сиюминутного настоящего столь тесно переплеталась с вечными незыблемыми формами застывшего прошлого, детектив медленно шел, огибая идущую у высокого, украшенного кошками с фонариками с зубах чугунного забора герцогского парка что замыкал площадь с юга, стройку. Удары инструмента, ритмичное шарканье шагов, цоканье копыт, говор переговаривающихся людей и далекое пение шарманки на углу, на проспекте, звонким эхом отражались от стен окружающих зданий, искажались, порождая в тенистых сумерках какое-то немного неземное и мистическое многоголосье, дополняя весь этот таинственный и величественный образ.

Обойдя площадь по периметру, детектив подошел к воротам в парк, от которых ко дворцу вела украшенная кованными фонарными столбами дорога. Солнце уже закатилось за стены ратуши. Длинная коническая тень крыши окончательно укрыла площадь. На заборе одна за другой загорались яркие электрические лампы в пастях черных чугунных кошек. Освещена была и темная, мерцающая желтым и белым светом чащоба парка за забором, через которую желтыми и лиловыми огнями мерцал высокий фасад герцогского дворца Булле, куда Вертура был приглашен сегодня на прием.

Закованные в броню всадники в лиловых плащах и открытые коляски въезжали в распахнутые ворота. Предъявив стражникам, одетым в серые латные доспехи с гербом на кирасах — соколом расправившим крылья в ромбе, распоряжение явиться лично к сэру Вильмонту Булле, детектив тоже вошел под таинственную, подсвеченную, горящими где-то за листвой фонарями сень герцогского парка и зашагал по широкой, мощеной черным булыжником дороге, что вела прямо к парадному входу, через который он, снова предъявив бумагу, и вошел в главный, отделанный серым, блестящим, но словно бы поглощающим свет ярких электрических фонарей и люстр мрамором холл. За спиной, за высокими дверями и просторными окнами осталась красивая, засаженная цветами круглая площадь с конной статуей Карла Булле — родоначальника правящей герцогской семьи и основателя города. Могучая и величественная она была исполнена настолько искусно, что, проходя мимо, детектив даже залюбовался этой подсвеченной снизу ярким электрическим светом отлитой из какого-то темного металла фигурой.

В холле у Вертуры, даже несмотря на его растрепанный вид, любезно приняли плащ и вежливо сообщили, что если он прием к леди Веронике Булле, то ему наверх и направо до самого конца по коридору, а лучше пройти вдоль фасада снаружи. Но детектив третий раз показал письмо, и ему сообщили, что его проводят.

Где-то наверху и левее играл оркестр. К парадному входу во дворец прибывали все новые экипажи, подъезжали конные. Кавалеры спешно оправляли волосы, портупеи, полы мантий и воротники, подавали руки спутницам, вели их наверх в бальные залы и салоны. Там уже танцевали вальс. Детективу стало стыдно, что он в таком виде явился во дворец в час банкета или официального приема, но к нему уже спустился паж, облаченный в лиловую мантию и лиловую шапочку с кисточкой, опрятный молодой человек в очках и лиловых перчатках на тонких ловких ладонях. Он проводил Вертуру по лестнице наверх в канцелярию — просторный проходной зал в ширину всего здания, облицованный понизу до уровня человеческого роста деревянными стенными панелями, а выше зелеными обоями, подсвеченными скрытыми под бордюром светильниками, конусами света упирающимися в потолок. Вдоль окон стояло пять просторных столов с телефонами и тускло блестящими матовыми пластинками, за которыми, несмотря на идущий в залах по другую сторону парадной лестницы торжественный прием, работали герцогские секретари. Отдельно, в конце зала, рядом с дверью, на которой было две таблички «Булле В. К.» и «Вход только по вызову» стояло еще два стола — один маленький, за которым сидел благодушный пожилой кавалер в доспехах, с пистолетом и мечом и большой, тоже с телефоном, и прозрачным экраном, где несла вахту необычайно красивая женщина с длинными черными, распущенными волосами, пронзительными желтыми глазами и напряженным, как маска, застывшим злым лицом.

— Подождите — только и бросила она, увидев детектива, даже не спросив никаких бумаг, сделала повелительный жест пойти прочь.

Паж молча поклонился и отвел детектива в один из соседних залов, со столиком, креслами, экзотическим комнатным растением в горшке и видом на парк и шпиль Собора на фоне темнеющего, как на панно в отделе Нераскрытых Дел, небе над подсвеченными огнями фонарей в парке кронами.

На столе стояла шахматная доска с недоигранной партией, или этюдом, рядом ваза с фруктами и графин с крепким напитком благородных прозрачных тонов. Также на столе лежал томик стихов рыцарской поэзии начала века и кисет с табаком — все что может понадобиться мужчине, чтобы достойно провести время в ожидании приема.

— Все для вас, сэр Вертура, извольте подождать здесь, вас позовут — разрешил все сомнения детектива паж и, клацнув ножнами меча, с поклоном покинул комнату.

Детектив прошелся по залу, выглянул в окно, присмотрелся к деревянным панелям стен, озаренным мягким светом электрических огней, как и в канцелярии скрытых за бордюром выше человеческого роста. Остановился перед камином, где над угольным поленом полоскались желтые газовые язычки, пригляделся к картине, на которой грозный, одетый в черный, нарядный, но помятый доспех мужчина без шлема ехал на коне под страшным желтым небом, устало опустив копье с вымпелом к черной ключей траве, как будто по полю боя.

Налив себе из графина на дно прозрачного хрустального фужера, детектив сел в кресло и, задумчиво устлавшись на шахматы, пытаясь разгадать этюд, переставил несколько фигур. Он не был мастером этой благородной и славной игры, но это занятие всегда помогало убить время: прошло не меньше часа, прежде чем все тот же паж в лиловой мантии и очках снова не навестил его.

— Сэр Вильмонт Конрад Булле, герцог и законный правитель Гирты, готов принять вас — с поклоном сообщил он и, бросив взгляд на доску, скептически нахмурившись, гнусаво вынес вердикт, скривил рот — это был мат белым в четыре хода.

Вертура кивнул, они вернулись в канцелярию и подошли в дальний конец зала к столам перед дверями герцогской приемной.

— Будьте любезны ваш меч — навел на детектива прозрачную пластинку и протянул руку в идеально чистой лиловой перчатке благодушный пожилой кавалер с седеющей, негнущейся, как будто бы усиленной металлическом прутком, косой — это не более чем формальность, но того требуют правила посещения. Я верну вам ваше оружие как только ваша аудиенция закончится.

Детектив повиновался, кавалер открыл ему дверь и продемонстрировал рукой что путь свободен.

Вертура кивнул ему и вошел в просторную гостиную, несколько похожую на ту комнату, где он только что ожидал приема. Те же ореховые стенные панели выше человеческого роста и те же перевернутые конусы света спрятанных за ними светильников подсвечивающие потолок. Только на этот раз посредине кабинета стоял просторный массивный стол с письменным прибором, отделанным бронзой и орешником, с похожим на рыцарский шлем телефоном и стоящим у окна высоким мягким креслом по виду и отделке современного столичного фасона. При этом в кресле не было никого.

Герцог Вильмонт Булле стоял вполоборота к окну. Смотрел на парк, подсвеченную фонарями — желтыми справа, бело-голубыми слева дорогу, что вела от парадных дверей дворца к воротам и темный острый шпиль Собора на фоне последних лучей заходящего солнца. Отставив в сторону недопитый фужер с вином, он обернулся от окна и радушно приветствовал гостя.

— А, друг мой! — энергично заявил он, падая в кресло и делая жест рукой детективу подойти к нему. Вертура подошел и вежливо поклонился в пол.

Вильмонт Булле благосклонно кивнул. Это был уже совсем немолодой, но все еще крепкий, среднего роста человек с быстрыми светло-голубыми глазами и густыми белыми волосами остриженными до плеч, посыпанными пудрой и аккуратно уложенными изящными волнами. Лиловая с зеленым мантия, едва ли намного более роскошная чем у слуг, была украшена наградными подвесками и золотым королевским крестом. На руках герцога были лиловые перчатки с белым узором, а на ногах лиловые сапоги — как будто бы он сам был одет в дворцовую униформу своих рыцарей, пажей и слуг. Взгляд Герцога на миг замер на детективе и стал выжидающе внимательным, а радушная улыбка на лице застыла, обратившись всего лишь маской, едва прикрывающей страшную и вероломную жестокость.

От этой перемены детективу стало страшно. Вертура знал, что не лишенной театральной манеры работать на публику, герцог Вильмонт Булле был человеком коварным, хитрым и ради своих собственных целей и выгод готовым на все. Те, кто не жил в Гирте, говорили и писали о нем самое разное, одни называли его военным преступником и палачом, другие беспринципным вором, третьи просто слабовольным неудачником на герцогском престоле, впрочем он нисколько не стеснялся своего эксцентричного характера, перемен настроения и эмоций, но при этом наверное находил забавным временами тщательно прятать их под маской простоты и благодушия.

— Как поживает наш славный друг Алексий? — с намеком спросил у детектива он — поговаривают, что за его проделки с королевским ревизором его услали на юг, командовать экспедиционным корпусом? Славно вы тогда дважды посадили его в лужу, славно. Вся эта дурацкая проигранная война, все это унижение, стоили того, чтобы только видеть тогда, на том банкете, его лицо. Впрочем, вы же пришли ко мне не за тем, чтобы обсудить старых знакомых?

— Да, ваша светлость… — дождавшись, пока Герцог не договорит, с поклоном осторожно ответил Вертура.

— А зачем же? — словно сам не зная, зачем он вызывал детектива к себе на прием, наигранно поинтересовался Вильмонт Булле, словно его интересовали не сколько дела, сколько реакция детектива на этот вопрос. Разочарование промелькнуло в его глазах, но Вертура уже был научен вчерашней проверкой и инцидентом с псом, сделав каменное лицо, встав как солдат по стойке «смирно», отрапортовал ясно и четко.

— Прибыл в назначенное время по вашему приказу, который вы выслали мне сегодня утром.

— Вот так-то лучше — скривил рот, кивнул Герцог, хоть и со второго раза, но наконец-то удовлетворившись ответом и перейдя с игривого на суровый деловой тон. Его глаза блеснули грозным огнем, по которому нельзя было понять, прозвонит ли он сейчас в звонок, прикажет ли слугам схватить детектива и сунуть головой в не по погоде жарко растопленный камин, или прикажет пойти и умереть за него на поле боя, но в любом случае не сулящим ничего хорошего — итак. Вы знаете об истинной цели вашей командировки в мой город?

— Никак нет, ваше сиятельство — поняв, как надо разговаривать с этим человеком, как с командиром на войне, ответил ему Вертура.

— Отлично — смягчился Герцог и навис над столом, как будто бы рассказывая собутыльнику историю о встреченной на улице красотке, или анекдот — я поясню. Здесь у нас, в Гирте, вы герой. Ну почти герой. Вы агент конфедеративной безопасности, диверсант, шпион. Никто не знает кто вы, на кого вы работаете, но известно, что вы собирались отравить генерала Гандо, не важно, что вы не сумели, это никого не волнует. Здесь вам не будут рады, но за вами будут следить, вас будут приглашать, о вас будут говорить, вы будете вести расследования, скандалить, дебоширить, устраивать беспредел только для того, чтобы наша тайная полиция работала, пока все, высунув языки, как собачонки будут наблюдать за вашей персоной. Это понятно?

— Понятно — догадавшись, о чем идет речь, ответил Вертура, но, похоже, Герцог снова был неудовлетворен.

— Не годится — поморщился он — так не годится. Больше куража, больше всего. Еще раз повторюсь, мне нужен шпион, который как Адам Роместальдус, встряхнет, поставит на уши весь город. А вы мямля, и это плохо.

— Принц-изгнанник Марк Вертура… — сделал над собой усилие, принял важную позу, поклонился Герцогу детектив и хотел было облокотиться о меч, но рука его нащупала пустоту, потому что ножны с мечем он оставил у охранника в приемной. Герцог Вильмонт даже не улыбнулся, его потуге и скептически махнул рукой.

— У вас три дня, чтобы зарекомендовать себя с лучшей стороны — строго заявил он — иначе будете развлекать толпу, привязанным у позорного столба на площади с отрубленной ногой, если я решу что так от вас будет больше пользы. Ступайте. Ваш начальник выдаст вам все инструкции.

— Да, ваше сиятельство… — кивнул Вертура и с поклоном попятился спиной к дверям.

Герцог Вильмонт строго, как будто детектив уже начал расходовать его драгоценные секунды, посмотрел на него, так что детектив ускорил шаги и почти выбежал из приемной.

* * *

В спешке покидая герцогский дворец, размышляя о том, как бы ему поскорее сбежать из Гирты, Вертура был остановлен у парадной лестницы капитаном герцогской стражи Габриэлем Форнолле, человеком лет на десять или пятнадцать старше детектива, с уже седеющими волосами, полным жилистым лицом и широкими плечами кузнеца-молотобойца. Словно заранее поджидая его, рыцарь властным и радушным движением раскрытой ладони перегородил детективу путь и проводил под арку в трапезную, где тоже собралось веселое застолье. Усадил на свободное место и представил собравшемуся обществу — как понял Вертура, каким-то кавалерам низших рангов и их женщинам, кому по статусу не полагалось присутствовать наверху, на основном банкете.

— Вы же шпион Мильды? — вполне доброжелательно, с улыбкой поинтересовался капитан при всех, делая такой жест, словно собирался вот-вот поймать детектива за ухо и препроводить в тюрьму.

— Да! — памятуя о словах герцога Вильмонта Булле, сдавленно, но с достоинством ответил Вертура. Сорвал с головы свою малиновую цилиндрическую шапочку из плотной шерсти, какие носят в Мильде, но каких здесь на севере не было ни у кого, хлопнул себя ей по бедру, и заявил с жадностью глядя на накрытый стол, фужеры и бутылки — по личному поручению сэра Вильмонта. Наливайте, все тайны будут ваши!

Все засмеялись шутке.

— Очень хорошо — похлопал его по плечу капитан герцогской стражи и сделал жест пажу, подать детективу обеденный прибор и фужер.

Наверху снова заиграли вальс. Вертуре налили вина. Наперебой начали задавать разные каверзные вопросы, от того, что пишут в Мильде и заканчивая тем, не собирается ли он на прием к графу Августу Прицци, но он сделал благородный предупредительный жест, остановил их и, выпив залпом, потребовал еще, а за вторым фужером и третий, чем весьма развеселил всех.

Было уже совсем темно и поздно, когда, покачиваясь от выпитого, детектив вывалился из коляски на которой его подвезли до комендатуры его новые знакомые: какой-то рыцарь с женой, имена которых у детектива по высадке сразу же успешно вылетели из головы. Всю дорогу от дворца они со смехом, наперебой расспрашивая его о его нелегкой шпионской доле, его впечатлениях от Гирты, его семье и родственниках, постоянно подливали ему сидра из большой, в какие в деревнях разливают самогонный спирт бутылки, от которого ужасно ломило в зубах и от души забавлялись его шумными пьяными ответами.

— Ага — только и сказал детективу, махнул рукой дежурный из будочки у ворот, когда тот по привычке безрезультатно попытался нащупать и продемонстрировать ему поясную табличку с именем, званием и должностью, регалию, которую он предусмотрительно оставил перед отъездом в своем кабинете, в здании полицейской комендатуры Южного района Мильды. Но поняв, что его пропускают и так, детектив тоже махнул рукой на контроль и зашел в ворота полицейской комендатуры Гирты.

За столами ужинала вечерняя смена, штатные служащие и приписанные к полицейской кухне дружинники жандармерии. У дальнего костра за кухней, на чурбаках вокруг треноги собралась сумрачная компания суровых бородатых мужиков и их диковатого вида, облаченных в грубые льняные платья и кожаные крутки с завязками женщин, ели из больших плошек, которые приносили от стоящей рядом телеги, ругались, вели какие-то шумные разговоры, как будто бы что-то делили.

— А, это наш нештатный отдел — махнул рукой на вопрос Вертуры Фанкиль, когда тот поднялся в отдел — бригада Монтолле, едят за десятерых.

На этой загадочной фразе детектив окончательно выпал из реальности и без сил повалился на стул. Только тут он обнаружил, что в кабинете помимо него самого, лейтенанта Турко и инспектора Тралле, присутствует еще одна персона. В большом старом кресле напротив нерастопленной, зияющий холодным черным зевом открытой дверцы печки, положив ногу на ногу, сидела незнакомая темноволосая женщина в черных длиннополых одеждах и на которую, войдя в зал, Вертура едва не бросил свой плащ, спьяну не заметив ее в полутьме.

— Приветствую вас… — попытался оправдать свою невежливость детектив.

— Ну вот мы и встретились — неприязненно бросила она в ответ — что, сразу позвать мэтра Глотте, чтоб вышвырнул вас освежиться в корыте для лошадей?

Инспектор Тралле только покачал головой.

— Анна, прекратите — строго бросил он.

— А ну-ка, расскажите мне милейший про суфражистку и грязные сапоги! — не обратив на начальника ни малейшего внимания, зло продолжала она, вонзив горящий взгляд в детектива.

И продемонстрировала ему подкованную подошву своего огромного, изношенного и изляпанного в грязи казенного ботфорта.

С лестницы послышался смешок. Доктор Сакс и Фанкиль, задорно улыбались во все рты, потешались над детективом.

— Подставляю свое лицо под удар вашего ненаглядного башмачка, прекрасная леди… — галантно бросил детектив, развел руками и нагло откинулся на спинку стула. Он был пьян, и ему не было никакого дела до чужих обид.

— Дурак! — зло и обиженно бросила она через всю комнату и демонстративно отвернулась.

— Анна Мария Гарро, Анна Мариса — представил ее инспектор Тралле и с укором обратился к Вертуре — вы такой мастер, что уже успели заочно поссориться, а она в вас верила. Учтите, это она пишет и будет писать о вас в газету, освещать ваши перемещения. Будете вести себя достойно, напишет хорошо, будете творить непотребство, напишет так, что каждая кошка будет накатывать лужу ваши сапоги.

И обратился к ней.

— Все, Анна, прекратите, это пустое. Не привередничайте, мы на службе.

— Да я вижу, принц-изннанник из деревни. Вертура, вы хоть читать-то умеете? — ответила она тоном, как будто бы одним своим видом он вызывал у нее все самые дурные чувства и, гордо откинувшись в кресле, приложив к подбородку руку, с нескрываемым надменным презрением и разочарованием уставилась на детектива.

Вертура же с интересом разглядывал ее, пытаясь понять, нравится ли она ему или нет чтобы придумать какую-нибудь веселую остроту, или грубо нахамить, но так, чтобы не побили.

Роста для женщины скорее высокого чем среднего, чуть пониже детектива, изящная, но не худая как морящие себя голодом тощие дамы, кто мнят о себе, что они успешные светские львицы. С толстой темной, перевитой тонкими белыми и синими лентами косой через плечо, она показалась ему слегка старше своего возраста, быть может лет тридцати двух, хотя скорее всего ей было вряд ли больше двадцати девяти — точно определить он так и не сумел. Темные, несмотря на злость все-таки веселые, немного подозрительно и хитро прищуренные глаза внимательно смотрели на детектива — она также бесцеремонно разглядывала Вертуру, кажется даже пытаясь сдержать улыбку, наверное, тоже пытаясь разгадать, что он за человек.

В конце концов детектив заключил, что она ему скорее симпатична чем нет — у нее было правильной овальной формы лицо, приятная улыбка, высокий и чистый лоб, красиво очерченный подбородок и длинные темные ресницы. Одета она была в длиннополую темную мантию, белую рубаху, неподвязанные рукава которой ослепительными полотнищами выглядывали из широких рукавов, украшенных дешевым серебряным позументом, длинную и тяжелую черную бархатную юбку и те самые грязные, не по размеру огромные, подкованные сапоги, какие, похоже, выдавали из арсенала всем полицейским.

Она не была красавицей, но какая-то веселая деятельная претензия на некий не то придворный, не то артистический стиль во всех ее движениях, манере и образе, навевала мысли о том, что она не глупа, и при этом себе на уме. Словом она была из тех женщин, какие нравились Вертуре, но которым по каким-то неизвестным ему причинам никогда не нравился сам детектив.

— Простите, виноват, моя леди, распустил язык — поклонился, гулко и отчаянно хлопнул себя ладонью по груди Вертура, печально развел руками, как актер играющий трагедию и прибавил с наигранным надрывом в голосе — ну что ж теперь поделаешь. Я могу только принести вам свои нижайшие извинения, если вы собла… сабло… примите их…

Похоже, этот подсмотренный в рыцарских пьесах прием, развеселил собеседницу, она криво улыбнулась и весьма язвительно, хорошо поставленным голосом, как актриса, укоряющая опереточного поклонника с огромным букетом потрепанных от неоднократного использования картонных роз, ответила.

— В следующий раз, извольте прищемить его дверью, чтоб не болтался где не следует.

— Ага… — кивнул детектив. На большее его опьяненный разум способен просто не был.

— И пусть обязательно почистит сапоги! — весело закричал из коридора доктор Сакс, пытаясь сызнова разжечь вроде как улаженный конфликт.

— Катитесь к черту, мэтр Сакс, вам бы, все кому-нибудь, что-нибудь да вылизать — раздраженно бросила ему Мариса и тоном не терпящим возражений, приказала детективу — Вертура, пойдемте на улицу. Обсудим с вами наши дальнейшие отношения.

Она встала и гордо подошла к вешалке в углу, взяла в руки свой тяжелый темный плащ, который тут же подхватил детектив и надел ей на плечи, как поступают все благородные господа — рыцари, офицеры и студенты, а она зацепила его под локоть и спешно и настойчиво повлекла вниз по лестнице.

— Как уж извился, как адский змий! — уже покинув отдел, услышал за спиной глумливую реплику оглушенный всем случившимся с ним сегодня детектив.

— Мэтр Сакс, получите же в ухо ведь — назидательно бросил ему Фанкиль — не обостряйте, ну посмеялись и будет, знайте меру.

* * *

— Ну вот мы и встретились — брезгливо поморщилась Мариса. Она остановилась под тополями на валу над берегом реки, отпустила детектива, достала трубку, отстранилась от него на полтора метра, как будто чтобы оглядеть и оценить. Встала в позу, выставив вперед правую ногу, согнула руку в локте и, гордо вскинув голову, приложив пальцы к подбородку, приняла серьезный и мрачный вид.

Вертура достал из поясной сумки конверт со спичками, чиркнул о голенище башмака, протянул ей, чтобы помочь прикурить.

На плацу, у ворот и парадных дверей комендатуры, горели фонари, сержант свистел в рожок, отправлял в караул ночную смену. В синих северных сумерках желтели подсвеченные электрическими огнями громады кварталов, свет набережной, фонарей и окон на противоположной стороне реки, отражался внизу, в беспокойной глади воды. Где-то на прогулочном баркасе играла гармошка, но здесь на стене старого бастиона прикрывающего плац полицейской комендатуры с реки, под тополями, было безлюдно, тихо и темно.

Мариса глубоко затянулась из своей трубки с длинным изогнутым чубуком и выдохнула в лицо Вертуре облако горького сизого дыма.

— Конечно, это было бы глупо надеяться, что вы будете именно таким героем, сказочным принцем, детективом из книжки, или рыцарем, каким мне приказали вас изобразить — произнесла она разочарованно и, сделав театральную паузу, печально заявила — впрочем, какая разница… Все как всегда, только так и бывает. Ладно, черт с вами. Каким бы кошачьим дерьмом вы бы не были на самом деле, у меня приказ и инструкция, только сразу учтите — сделаете какую-нибудь мерзость, я пожалуюсь Эдмону и скажу сломать вам руку.

Высказавшись, она откинула голову и уставилась на Вертуру, что он на это ответит.

— Эдмон это ваш муж? — совершенно сбив ее с толку этим глупым вопросом, уточнил детектив и, приметив неподалеку скамейку, предложил ей локоть, но она не сдвинулась с места. На свежем воздухе, собрав воедино размытые выпитым мысли, он несколько протрезвел. Прибавил печально и с пониманием — да… Я уже понял, что обидел, разочаровал вас, и вовсе не глупой шуткой про сапоги…

Он опустил руку и пошел к скамейке, чтобы сесть. Она постояла несколько секунд, не вернется ли он и поняв что нет, двинулась за ним. Он сел, она осталась стоять, прислонившись плечом к дереву.

— Какая разница? — бросила она ему с тоской в голосе, словно решая, стоит ли он вообще чтобы с ним говорить — это служба, и не имеет никакого значения. Ни мои предпочтения, ни мои мысли. Какая разница, кто вы такой вообще, что вы за человек. Мне сказали подготовить о вас статьи, я сделала. Вашей заслуги тут нет. И на будущее — не трогайте меня, даже не подходите ко мне, когда вы пьяны. Вы мне омерзительны.

— Я сегодня… — попытался оправдаться, рассказать что с ним случилось в герцогском дворце, совершенно сбитый с толку детектив.

— От вас воняет за три метра. Вас что заставляли пить эту дрянь под дулом пистолета? — с напором и угрозой переспросила она — вливали через воронку? Закачивали кузнечными мехами в зад? Пойдемте, здесь холодно, вы мне уже надоели.

Вертура сник. Он покорно встал со скамьи и, снова безуспешно предложив ей свой локоть, поплелся следом.

Они миновали каретные ряды, прошли вдоль забора, и вышли через ворота на проспект. Здесь Мариса, словно решив для себя что-то, внезапно снова схватила детектива под локоть. Они прошли полтора квартала дальше по проспекту Рыцарей в противоположную сторону от реки. Дошли до высокого и современного дома, в стиле ретро, с ярко освещенным электрическим светом фасадом, большой стеклянной витриной ресторана на первом этаже и коновязью с торца, у которой помимо лошадей и телег стоял, ожидал своих богатых хозяев, нарядный, крашеный в притягательные багровые тона, ипсомобиль. У дверей нес вахту швейцар, облаченный в нарядную алую мантию и церемониальный легкий доспех. В глубине витрины зеленела целая роща красиво подсвеченных разноцветными гирляндами увитых плющом живых изгородей, между которыми, как в саду, стояли столы, диваны и кресла для посетителей.

— Все, прощайте — отпустила детектива Мариса и продемонстрировала рукавом швейцара — за мной не идите, иначе прикажу вас выставить.

— Ага — глядя на проносящиеся по проспекту экипажи и отдыхающих среди уютных зеленых изгородей нарядно одетых посетителей, уныло кивнул детектив и собрался закурить, ожидая, когда она его покинет.

— Ну? — с раздражением бросила Мариса и протянула ему руку. Вертура не сразу догадался, что делать, но быстро спохватился, поймал ее за запястье и с униженным, поклоном, прикоснулся губами к жилистым, пальцам с неаккуратно обломанными ногтями, поцеловал их, чем вызвал у нее еще более презрительную усмешку.

Не сказав больше ни слова, его спутница резко развернулась на каблуках и, взмахнув тяжелой полой плаща, исчезла за стеклянными дверьми.

* * *

— Ну что, свидание удалось? Целовались? — глумливо спросил доктор Сакс, когда детектив вернулся в отдел. Вертура быстро и свирепо огляделся, не видит ли кто, и, молча занеся кулак, подошел и со всей накопившейся злостью ударил коллегу прямо в очки. Отчего тот также молча откинулся на спинку стула и, схватившись за ушибленное лицо, притих.

— Да, ни диплом, ни очки не помогли — в зал вошел Фанкиль — Густав, а я же вас предупреждал, укоротите свой поганый язык.

— Вам бы самому не помешало усы подкрутить! — раздраженно бросил ему детектив — только, вы меня покалечите, и ваш Герцог будет очень обижен.

— Ну, вы уж простите нас, мы люди неотесанные, дикие — засмеялся удовлетворенный такой низменной лестью, развел руками Фанкиль — да и скукота, знаете ли, развлекаемся, как умеем.

— Давайте-ка по стаканчику, надо выпить — обиженно растирая помятую физиономию, сдавленным голосом обратился к ним доктор Сакс, с грохотом отодвинул ящик стола, достал из него серые оловянные кубки, низкую и толстую, как будто бы фирменную, с кривой наклейкой «Лиловый номер один» бутылку и налил всем троим. Они молча опрокинули кубки и доктор повторил. Лукаво щуря покрасневший глаз, пригляделся к детективу.

— Юноша, а что вы такой грубиян? У вас в Мильде что, все такие? — насмешливо крякнул он. Выпив, он снова был в великолепном настроении.

— Еще хотите? — покачал кулаком, грозно спросил почувствовавший силу и безнаказанность детектив.

— Благодарю, покорно, нет спасибо! — удовлетворившись высказанным протестом, отмахнулся доктор так, словно отказывался от очередного кубка крепкого.

Фанкиль улыбнулся и поставил фужер с нетронутым напитком на стол и закурил. Остальные тоже достали трубки и не сговариваясь зачиркали спичками. Конфликт был исчерпан.

— Вертура, вы уже здесь — в зал спустился инспектор — вы пьяны. Вы не забыли? В восемь утра сэр Ринья пришлет за вами ипсомобиль, потрудитесь не опоздать и впредь приходить в назначенное время. В нашем городе не положено задерживать важных людей. И не курите здесь.

Он передал детективу украшенный синим с черным и желтым конверт, недоверчиво взглянув на кубки, грозно кивнул доктору, чтоб налили и ему и обратился к Фанкилю, завел с ним рабочую беседу о том, что какой-то Алистер Дронт уехал в замок Ринья и что назавтра назначена ловля телепортиста и две внеочередные проверки.

— Все — выяснив все вопросы, покачал головой инспектор — я домой. Вертура, завтра в восемь. Ипсомобиль ждать не будет, учтите.

— Постараюсь… — расслабленно кивнул детектив. От крепкого и дешевого напитка, что налил всем доктор, «Лилового номер один», ему стало совсем не по себе. В голове роились беспорядочные и тревожные мысли.

* * *

Нога за ногу он устало шагал по темному проспекту, смотрел на желтые, мелко дрожащие в такт пульсации пронизывающих пространство энергий, огни фонарей, на нарядных верховых и проносящиеся по улице роскошные кареты, провожал печальным взглядом их освещенные теплым светом окошки и установленные по углам фонари.

Он долго стоял на мосту, глядел на воду, на темные, блестящие желтым светом огней воды залива. Он был один во всем мире, все было ему чуждо, все непривычно, все враждебно.

По реке ходили лодки. Прогулочные баркасы, припозднившиеся грузовые, с габаритными фонарями на корме лихтеры. С воды слышались бряцание струн и веселый, полный жизни и счастья, девичий смех, от которого становилось еще более печально и холодно на душе.

Вертура дошел до своего дома и, купив в бакалейной лавке за углом себе на ужин два, по уверению лавочника, вкусных и свежих горшочка тушеного мяса, прикрытого жиром, и крынку крепленого вином чая, перешел улицу и остановился у забора палисадника перед домом напротив того, в котором он поселился. Уставился на темные окна своей комнаты на втором этаже, поставил крынку и горшочки на парапет и закурил. Невысокий чугунный забор о который он облокотился холодил его спину. Там в темноте за маленьким, но очень уж неухоженным и густым палисадником, засаженным березами, кустами боярышника и ивами, стоял желтый четырехэтажный дом, похожий на сдаваемое внаем многоквартирное жилище.

Из глубины палисадника доносились веселые грубые выкрики. Там была настежь распахнута дверь. А за ней, в душной каморке, на дымящей печи, дворник Фогге с друзьями и семьей жарили замаринованного в уксусе с луком подстреленного герцогским грумом пса и другие дворники, поденщики, истопники и трубочисты, собравшись к нему на званый ужин, приносили купленное на углу дешевое вино, юво, чай и хлеб. В комнате было накурено и весело — каждый старался перекричать другого, так что уже охрипшие от выпитого возгласы через открытую дверь оглашали весь проспект, и каждый, конечно же знал лучше всех, что надо делать, чтобы дворовая собака приготовленная на углях была вкуснее.

— Хой, солдатик! — грубо и пьяно окликнули из темноты детектива — чего грустишь, заходи!

Вертура улыбнулся, подхватил горшочки и кувшин, прошел в калитку, миновал заросли боярышника и заглянул в распахнутую дверь.

— Ну вот, квартальный… — сдавленно бросил кто-то из дымной, накуренной, пелены.

— Не, не квартальный — ответили ему с сомнением — простите нас ваша светилось, не признали, дураки…

Вертура вошел, молча поставил к ним на стол свой кувшин.

— Ну что же вы… — обиделся дворник Фогге и протянул ему кружку с кислым, крепленым спиртом, вином — чем богаты, тем и рады. Это пес, его верховой его высочества утром подстрелил…

— Я не полицейский… — только тут сообразил, что он при подвеске капитана и лейтенанта одновременно, объяснился детектив — Марк Вертура, следователь из Мильды…

— Да ну! — изумился кто-то — а вы шутник, капитан! Честь имею! Стиг Кронне, капрал в отставке. Второй штурмовой. Вспомогательный орднансный. Стояли на Ангельском равелине. А как по нам залповой ударили, так я остался один!

— Что один оборонял весь равелин? — с недоверчивой насмешкой бросили ему — вот не надо тут говорить!

— Да вы что! — с гордостью в голосе и смехом возмутился бывший капрал, он уже изрядно выпил — куда я один-то на всю куртину! Все убежали и я следом! А потом и второй, и первый, и третий вспомогательные, всех расформировали и со службы вытурили!

— А я генерала Гандо отравил и у него прямо на лошади понос случился! — мстительно заявил, отплатил за все сегодняшние обиды, детектив.

Все засмеялись, чуть не попадали со стульев от веселья, приветственно застучали кружками и выпили, выпил со всеми и Вертура. Ему подвинули какой-то хлипкий табурет и разлили по кружкам его кувшин.

* * *

Ярким белым огнем в красном абажуре била в глаза электрическая люстра. За окном роскошной, отделанной по самому последнему слову столичной моды кухни, стояла глубокая ночь. Облокотившись о стол, Мариса грустила в одиночестве, покачивала в руке недопитый фужер, думала свои угрюмые тяжелые мысли. За высоким, почти во всю стену стеклом темнели крыши домов, что громоздились вверх по склону горы к западу от проспекта Рыцарей. Тусклыми отсветами керосиновых ламп и свечей желтели окна. Отсюда, с седьмого, последнего этажа, днем просматривались река, плац, здание полицейской комендатуры и залив. Но сейчас было уже совсем темно и ничего не видно, и только проблесковый маяк на самой высокой башне крепости Гамотти, что прикрывала северную Гирту с моря, белыми вспышками мерцал на обратной стороне вершины горы, на короткие доли секунды, выхватывая из мрака черные силуэты башен, скал и стен.

Мариса курила трубку, одним пальцем, вяло, толкала по столу бутылку. Ей было одиноко и обидно, что все вышло именно так, как она и предполагала — самым наихудшим образом, как всегда и бывает в жизни.

Вошла Ева. Почти полная противоположность Марисы: среднего роста, полная, улыбчивая, с крепкими плечами и большими жилистыми ладонями женщина лет тридцати, в длиннополой белой рубахе, длинной льняной юбке и теплой лиловой жилетке со шнуровкой на груди, с холодными и веселыми, бирюзового цвета глазами и толстым хвостом прямых светлых волос. Подсела на табурет рядом с Марисой.

— Пьешь? — спросила она строго, резким движением отбирая у нее бутылку.

Мариса молча кивнула.

— Вертуру видела?

— Видела — пожаловалась она зло — дурак, размазня, ничтожество, еще и напился.

— Подсыпь ему яду — передернула плечами, посоветовала Ева — хочешь я дам тебе?

— Да! — резко бросила Мариса.

— Что, совсем не принц?

— Ни на миллиметр.

— Смирись.

— Еще чего.

Она потянулась за фужером, но Ева отодвинула его.

— Дважды смирись. Трижды. Все, иди спать. Нечего тут сидеть.

— Ага — печально ответила Мариса и потянулась уже к бутылке, но Ева схватила ее, и ловко отставила на соседней стол, к кухонной плите.

— Иди в комнату — приказала она сестре.

Мариса встала с табурета и, придерживаясь рукой за притолоку двери, чтобы не оступиться, вышла из кухни. Ева выключила свет. В коридоре Мариса с грохотом запнулась о кошку, что улеглась на сапоги.

Глава 3. Демоны Гирты. Вторник

— Ну и кто сюда этот утюг закатил? — заломив свою шапочку на лоб, озадаченно чесал затылок кучер.

Массивный, и железный, но при этом не лишенный определенных элегантности и стиля ипсомобиль раскрашенный в синие с золотом гербовые цвета, с красной, черной и золотой, изломанными в виде молний, полосами через капот, был припаркован в каретном ряду так, что занимал место для двух экипажей и не давал еще одному выехать.

— Сейчас подвинем! — к месту происшествия уже шагал капрал Гицци с командой полицейских. Вертура стоял у ворот, курил, моргал спросонья, без особого интереса наблюдал как восьмеро постовых, подхватив под борта, толкают экипаж, безрезультатно пытаются выпихнуть его из ряда для карет. Ипсомобиль же, даром, что парил над землей, не касаясь травы, и раскачивался под напором налегающих на него полицейских, каждый раз, как только они сдвигали его в сторону, неминуемо возвращался на свое место.

— Этот не как все — сдался капрал и отер грязные руки о штаны ниже колен — найдите кучера, скажите отъехать.

— Отдыхай, водитель кобылы! — весело бросил извозчику, который не мог проехать, какой-то полицейский и вся команда также браво, как и пришла, с гордым осознанием невыполненного служебного долга зашагала обратно к комендатуре.

* * *

Часы с ромбическим циферблатом, что висели в холле у главной лестницы, показывали без пятнадцати девять. В зале отдела Нераскрытых Дел было людно и весело. В окна светило яркое утреннее солнце, пробивалось через ветви деревьев, бросало блики на потертые столы, отражалось в мутном зеркале у печки. Доктор Сакс деловито строчил бумаги, то и дело быстро опуская перо в чернильницу, лейтенант Турко сидел за столом дежурного на месте Дюка, листал тот самый свежий номер «Скандалов недели», который вчера подложили под дверь детективу. Мрачная Мариса с подведенными сажей, но при этом все равно заметно красными и опухшими с недосыпа и похмелья глазами, подперев рукой щеку, держа в пальцах перо, нависала над неоконченной статьей в газету.

Четвертой была Тильда Бирс. Детектив не сразу признал вдову капитана Мелле — грязная серая хламида прачки сменилась аккуратной темно-зеленой мантией. Черные волосы были подвязаны маленьким аккуратным клетчатым платком, коса через плечо переплетена тонкими белыми и синими, как у Марисы, лентами. На плечах хоть и не новый, но аккуратный темно-зеленый плащ с капюшоном и пелериной. Благородно сложив пальцы рук, она с улыбкой вела беседу с высоким немолодым господином в неподпоясанной темно-синей мантии с черными, красными и золотыми полосами по рукавам и груди, как на капоте и бортах стоящего во дворе, так и не подчинившегося законным требованиям полиции Гирты ипсомобиля.

— Патрик Эрсин! — фамильярно хлопнув себя по груди огромной плоской ладонью, без поклона, представился он детективу. Он был необычайно высок ростом, массивен, но сложен атлетически, даже слишком. Моден и широкоплеч, так что Вертуре, что был на голову его ниже, стало как-то неловко в обществе этого гигантского, ничуть не смущающегося своими габаритам человека.

Заинтересованно глядя на детектива, тот, казалось, признал в нем какого-то старого знакомого, уставил на него свои пронзительные голубые глаза. Вертура тоже окинул его быстрым взглядом: судя по виду, гость был уже немолод, но его возраст детективу определить не удалось, у него были длинные белые, с едва заметными, как будто подкрашенными седыми прядями волосы, идеально ровные зубы, и морщины на лбу, как знак мудрости прошедших лет, под мантией просматривались ровные блестящие шестиугольники какого-то, похожего на гибкую высокотехнологическую чешую доспеха. Еще на нем были широкие и модные темно-синие штаны, а на поясе там, где солдаты и рыцари носят меч, в ножнах висел искусно, настолько, что даже становилось немного жутко, что они вот-вот зашевелятся, выполненный в виде переплетения множества блестящих змей жезл.

С первого взгляда Вертуре отчего-то показалось, что этот человек принадлежит к какой-то иной породе людей, которую он никогда не встречал до этого.

— Лейтенант Вертура — сухо, по-полицейски, представился детектив — леди Тильда?

— Да — кивнула она с ожиданием в голосе — я пришла, как вы сказали, в ваш отдел.

— Леди Мелле немного рассказала о вас — внимательно изучая детектива таким взглядом, словно он сейчас собирается его пристрелить или обокрасть, обратился Эрсин — время есть, так что мы можем ее подвезти. Я предлагаю прокатиться.

— Да, разумеется… — тоже рассматривая этого щегольски экипированного, показавшегося ему отчего-то неприятным человека, обреченно ответил детектив. Он подошел к столу Марисы, заискивающе поджал плечи и заявил.

— Анна, леди Гарро… — обратился он, на что она тут же встрепенулась, словно только и ждала, когда он заговорит с ней и приготовилась слушать — простите, вчера не очень хорошо вышло. В общем… Ну да. Дурно получилось…

— Ага! — ответила она и опустила голову, взялась ладонью за лицо, словно так, чтобы он не видел ее улыбки. В ее глазах плясали игривые, хитрые огоньки, Вертура насторожился.

— Я вернусь и угощу вас вином — заверил ее детектив — вы любите вино? Или предпочитаете юво, или печенье?

— Идите уже! — засмеялась, махнула рукой Мариса, ее щеки вспыхнули, похоже, внимание детектива ей польстило.

— Все, едем — перебил их беседу, сообщил Эрсин — леди Тильда? Мы с сэром Вертурой подвезем вас до банка, вы же не откажите от эскорта двух мужчин?

И они втроем покинули отдел.

* * *

Несмотря на все старания полицейских, ипсомобиль все также стоял на прежнем месте. Внутренним убранством он чем-то напомнил детективу салон какой-то роскошной, высокотехнологической и очень стильной кареты. Исключением было то, что две двери по бортам, открывались не вбок, а вверх, а удобные низкие сиденья, были установлены в два ряда, друг за другом и стояли так низко, что приходилось сидеть в них откинувшись назад, с высоко поднятыми коленями. Особенно позабавила детектива игрушка — перед сиденьем пассажира с присоски над лобовым стеклом свешивался треугольный значок с изображением перечеркнутой красной полосой раскрытой книги.

Вертура хотел помочь Тильде Бирс разместиться в салоне, как и полагается поступать любому рыцарю, но не знал с какой стороны подойти, а Эрсин галантно открыл перед ней дверь и предложил ей занять заднее сиденье. Детектив сел впереди. Эрсин взялся за штурвал, и машину качнуло вперед и вбок, плавно но так мощно и уверенно, что Вертура впереди и Тильда Бирс на заднем сиденье, с непривычки схватились за свои кресла, чтобы не слететь со своих мест.

Ипсомобиль беззвучно развернулся и летя боком, заскользил между карет.

— Ох ты! — не выдержал и восторженно воскликнул детектив — никогда на таком не ездил!

— Это еще что, вы и по небу не летали, я так вижу — весело кивнул Эрсин, резко остановил ипсомобиль и откинулся в кресле — все приехали.

Перед ними через ворота комендатуры кочевым табором с грохотом и криками выкатывалась бригада вчерашних лесных людей. Взгромоздившись на скрипучие телеги, они болтали ногами по земле, взметая клубы дорожной пыли, в такт и не в такт пиликанью, развалившегося на крыше повозки с комодом для снаряжения, гармониста. Завязки кожаных курток были распущены и болтались по ветру, радующиеся хорошей погоде и летнему солнцу загорелые лица счастливы, как будто вся эта нестройная ватага небритых неопрятных вооруженных мужчин собралась на веселый летний пикник. Позади всех телег ехали фургон со снаряжением и несколько верховых. Только тут детектив разгадал вчерашнюю загадочную фразу, услышанную от Фанкиля: самым последним, ехал знаменосец. Толстый бородач в кожаной шляпе на массивной, широколицей, как у сытого крестьянина, голове, оправлял на плече гордый штандарт, где на алом фоне по всем канонам геральдики был нарисован перевернутый элефант, по всей видимости, срисованный из какой-то фантастической книжки, насаженный на вертикально поставленную двузубую, манерно загнутую винтом вилку и кругом готической буквицей подписан девиз — «Едим за десятерых!». Приметив ипсомобиль, кто-то с телеги указал пальцем и засвистел. Все уставились в лобовое стекло, замахали руками сидящим в салоне и весело загалдели.

— Да, бывал я у вас в Мильде — заметив с каким вниманием разглядывает этот по-петушиному разряженный обоз детектив, бесстрастно заметил Эрсин и, откинувшись на удобную, обитую какой-то дорогой кожей спинку кресла, достал трубку из бардачка и с мажорным видом закупил — не такая дичь конечно, но и не Столица. Суп в кастрюльке на балу открывают, а оттуда пар, с королевской кухни под заказ, остыть не успел, а уже приехал.

Вертура едва сдержался, чтобы не засмеяться, весело кивнул ловкой шутке и решил запомнить, чтобы где-нибудь повторить.

* * *

Они пролетели через мост, проехали перекресток проспектов Булле и Рыцарей и остановились у здания Герцогского банка Гирты. Все втроем вышли на улицу и вошли в массивные деревянные, покрытые резьбой в форме гирлянд из цветов и листьев двери. Служащий в очках и синих перчатках долго изучал вексель банка Мильды, проверял филигрань водяных знаков и подписи, вызвал старшего банкира, с которым еще некоторое время вместе сличали их с толстой бухгалтерской книгой. Потом, удостоверившись в верности бумаг, приступили к оформлению сейфа, куда под опись поместили серебряную подвеску капитана полиции Мильды и обналиченные деньги.

— Сразу все не берите — тихо посоветовали Тильде Бирс детектив — лучше продлите сейф, вас обворуют, обманут. Потом заберете, все ваше, не убежит.

Та благодарно кивнула, забрала в кассе три золотые марки серебром, и они покинули банк. Еще некоторое время они рулили по узким улочкам, Эрсин морщился, давил на штурвал, оглядывался в заднее стекло, сдавал кормой. В портовом районе многие улицы были настолько узкими, или заставлены ящиками, телегами, штабелями нераспиленных к зиме бревен и кирпичей, что широкий ипсомобиль несколько раз, сворачивая за очередной угол, оказывался в тупике.

Но Вертуру только забавляла эта поездка.

Сидящие у темных узких дверей домов старики с бесстрастными, умудренными лицами, глядели на экипаж, вынимали из рассохшихся ртов трубки, улыбались, выдыхали густыми струями сизый дым. Компании бездельников, что развязно заломив в разрезы своих широких штанов, потемневшие от жаркого летнего солнца и работы руки, вели свои нехитрые беседы, расступались, грозно насупив лбы. Дети показывали пальцем, извозчики мрачно осаживали лошадей, чтобы не поранились о стальные борта машины.

К улице Зеленого Мола дом Три удалось подъехать тоже только со второй попытки. У арки подъезда не хватило места, чтобы остановиться так чтобы не загораживать проезд, что в общем-то нисколько не смутило Эрсина. Вышли втроем, Эрсин подал руку Тильде Бирс.

— Ого! — громко воскликнул перемешивающий белье в котле мальчишка, тот самый, который еще вчера грозил топором детективу.

— Мама! Тут толстый по двору орал, бегал… Сказали что тебя нету — заискивающе задрав голову перед высокими гостями, нажаловался сын.

— Зайдем на чай к нашему домоправителю? — словно спрашивая его совета, осведомился у детектива Эрсин, но по всему было видно, что он веселится происходящему вокруг, как улучивший шанс сделать что-то забавное и не напрячься бездельник. Вертуре стало не по себе от того, что он опять принимает пассивное участие в чужих малопонятных ему развлечениях.

— Ах… Это было бы слишком любезно с вашей стороны! — пожала плечами, сцепила пальцы, слегка покраснела, отвернулась Тильда Бирс, изо всех сил стараясь сдержать мстительную злорадную улыбку. Вертура пожал плечами, достал кисет и молча протянул мальчишке. Тот кивнул и, вынув из костра уголек, закурил.

Не обращая ни малейшего внимания на беспокойно, панически, кудахтающих, разбегающихся во все стороны индюков, Эрисин и Тильда направились к двери у дальней стены. Там рыцарю пришлось пригнуть голову в плечи, чтоб протиснуться под низкую притолоку.

— Да, похоже дорого будет стоить вашему Троппу его тесная дверь — глядя в его широкую спину с мрачной усмешкой, кивнул собравшимся вокруг мальчишкам детектив.

— А палка у него настоящая? — наверное подразумевая жезл Эрсина, спросил какой-то в не по размеру большой и истрепанной шапке юнец.

— Деревянная, из грязи слепленная! — грубо бросил ему важно курящий свою самодельную трубку старший мальчишка — ты, дурак, прежде чем языком молоть, посмотри, на чем он приехал.

— Ииии! — приметив ипсомобиль на улице, завизжали дети и бросились смотреть.

Где-то наверху громко хлопнула дверь. Кто-то что-то коротко воскликнул, загремела опрокинутая мебель, послышался опасливый женский вскрик, зазвенели расколотые об пол тарелки.

— Останетесь на чай? Я приготовлю быстро — вежливо предложила вдова капитана Мелле, когда они с Эрсином вернулись к детективу.

— Ну, если мы не спешим… — пожал плечами Вертура, кивая на Эрсина.

— А куда спешить? — ответил тот — или вы, Вертура, спешите?

Двое сыновей и дочь Тильды Бирс умылись, и по очереди представились Эрсину и детективу, потом она выдала им пару медных монет и отправила их на улицу, усадила гостей за летний деревянный стол во дворе у своей двери. Принесла красивые и прозрачные, видимо из капитанского сервиза, фужеры, запыленную бутылку какого-то старого вина и кулек печенья.

— Сэр Эрсин, это Поверенный сэра Жоржа Ринья, второй человек после маршала — ответила на вопрос, словно бы намекая детективу, поделилась с Вертурой, когда он вызвался помочь ей принести огромный и тяжелый чугунный чайник Тильда Бирс — все ему можно, с ходу этому Троппу врезал. Так и надо этому жирному, он капрал жандармерии, главный по нашему дому, старшина его, квартальный смотритель, в Лиловом клубе состоит, раньше его Вильям колотил, а как Вильяма не стало, придумал правила тут, спасу от него нету…

Детектив молча кивнул в знак того, что принял все к сведению, сел за стол, перекрестился, чем вызвал короткий, насмешливый взгляд Эрсина, и они вместе с Тильдой Бирс завели какую-то беседу по всей видимости о каких-то местных военных чинах и армейских сплетнях — хозяйка дома всеми силами пыталась развлечь высокого гостя, говорила без конца, улыбалась, подливала чаю. Детективу еще показалось, что она уже очень утомлена, но не показывает виду из вежливости.

Когда они уже собрались уезжать, случилось еще одно явление — во двор, браво размахивая руками, вошли квартальный надзиратель с капралом, за спиной которых маячила злорадная физиономия какого-то неопрятного, с разбитым лицом, толстого господина. Грозно, как батальон готовых к штурму солдат, вмаршировав во двор со сжатыми на навершиях плеток кулачищами, оба на глазах изменились в лице. Отстранив капрала, чтобы молчал, капитан жандармерии с лиловым бантом на груди сменил боевой шаг на торжественный, подошел к столу, вежливо поклонился Эрсину и доложил.

— Капитан Нильс Гукке, ваше сиятельство, чем могу быть полезен, господин Поверенный?

— Вина даме и печенья. Корзинку на ужин и завтрашний обед — развязно и грубо, как официанту в ресторане, бросил тот, достал трубку и вальяжно откинулся на деревянной скамейке спиной к поленнице.

Квартальный Гукке, капитан лет пятидесяти, чиркнул спичкой, согнулся в поклоне и передал рыцарю, чтобы прикурить.

— Сэр Вертура, лейтенант полиции Гирты — закуривая, продолжал Эрсин, демонстрируя ладонью детектива, который привычным, отточенным годами, движением тут же продемонстрировал подвеску лейтенанта и выданный ему инспектором значок — подтвердит, что вот тот человек, с которым вы пришли, государственный изменник. Подделывает банковские векселя от имени нашего светлейшего Герцога. Решите этот вопрос. Мои наилучшие пожелания сэру Августу Прицци.

— Благодарю ваша светлость! Будет сделано! — отрапортовал, снова поклонился квартальный и, стараясь не играть лицом, попятился прочь от Поверенного.

— Ну что, допрыгался, осел? — зашипел он на Троппа. Под аркой звонко зазвенел подзатыльник — ты что, дурак, не видел, кто дал тебе затрещину? Что теперь с тобой делать? А ну марш скотина!

Капрал безразлично пожал плечами, взял домоправителя за ремень и все втроем они покинули подъезд. Пока детектив помогал Тильде Бирс убирать чашки, прибежал мальчик-посыльный из ближайшей бакалейной лавки с корзинкой еды. Продемонстрировал записку, что заказ уже оплачен, весело пошептался с другими дворовыми мальчишками, рассказал что-то очень смешное и интересное и, совсем как бездельник на углу, заломив руки в разрезы своих широких, подвернутых до колен штанов, важно ушел обратно в магазин.

Следом откланялись и попрощались с усталой хозяйкой и Вертура с Эрсином.

— Чаю напились, можно и дела делать — поделился мыслями с детективом Поверенный и, отсалютовав из салона ладонью низко кланяющейся ему из ворот хозяйке, начал сдавать ипсомобиль кормой в сторону проспекта. Обдумывая все сегодняшние события, Вертура содрогнулся — он видел в зеркале заднего обзора над лобовым стеклом глаза Поверенного. Холодный, внимательный и непроницаемый взгляд человека себе на уме, способного на любое злодеяние вплоть до ограбления церкви или жестокого, совершенного ради удовольствия, убийства.

* * *

— Старые дороги! — кивая на тракт, что начинался за воротами Рыцарей, поделился мыслями Эрсин, когда они выехали за город — в Ледяном Кольце вокруг Столицы хороших, асфальтовых и бетонных, с освещением, понаделали, мостов настроили. Красота. А тут даже от Перевала до Гирты нормальной дороги нету. Девятьсот километров по просекам, по тайге. И если не знали бы что по таким колдобинам ездим, денег, материалов бы не было, я понимаю. Но они же, если захотят все могут, хоть трансконтинентальную новую от Камиры до Мориксы, хоть вавилонскую башню до неба. Но нет же. Построили бы хотя бы железную, самим бы удобнее было по ней возить, люди бы ездили, жалко им, план-проект у них, не положено Гирте нормальных дорог, электрификации региона и стабилизаторов с полным покрытием. Скучновато без музыки, люблю классическую.

И он провел пальцем по переливающейся непонятными детективу символами какого-то чуждого языка приборной панели, отчего салон наполнился глубокими переливами клавиш с добавлением какого-то неизвестного детективу, необычного басового инструмента. Вертура кивнул и, прикрыв глаза от удовольствия, откинулся на спинку сиденья. Он уже освоился в ипсомобиле, не хватался на каждом повороте и толчке за ручку на двери. Эрсин то и дело был вынужден тормозить, чтобы не наехать на вяло плетущиеся по разъезженным колеям дороги за южными воротами телеги, пеших и верховых, но когда впереди выдавалось свободные метров сорок-тридцать, поддавал скорости, отчего непривычного к подобной езде детектива приятно вжимало ускорением в мягкое кресло. За городом, за бастионами, за прудами и деревьями простирались поля. От Перекрестка, где начиналась дорога на юг, на Мильду и где в первый день службы в полиции Гирты, они проезжали с лейтенантом Турко и Фанкилем, Эрсин свернул налево на восток, на замок Ринья. Дал бортом через кювет, съехал с дороги и прибавил скорости, погнал ипсомобиль над полем, над расходящейся следом волнами пшеницей. По совету Эрсина, Вертура провел рукой вдоль окна и опустил стекло. Свежий теплый ветер подхватил его длинные волосы, в ушах засвистело. От восторга детектив едва не выпустил из зубов трубку, которую курил.

— Ловко вы с этой каретой. А вы, я вижу цивилизованный человек, вы из Столицы? — совсем осмелел, решился и задал вопрос детектив.

— Примерно — слегка улыбнулся одними губами Эрсин и резко дал руль в сторону чтобы объехать торчащий из поля кусок скалы так, что Вертура едва не влетел из своего кресла.

— А я бы хотел посмотреть Столицу. Пишут, совсем не похожа ни на Гирту, ни на Мильду…

— Верно пишут — отозвался Эрсин — бардака там и вправду поменьше. Но с городами прошлого, конечно не сравнить.

И многозначительно прибавил.

— Впрочем, если не с чем сравнивать то да, первые пару раз впечатлит.

И наддал скорости так, что капот ипсомобиля на каком-то холмике задрался вверх, а Вертура отчаянно вцепился в ручку над дверью — ему показалось, что сейчас они опрокинуться назад через крышу. Секунду ипсомобиль парил в воздухе, подпрыгнув на пригорке, как на трамплине и плавно, но круто, так что у детектива потемнело в глазах от перегрузки, приземлился и мягко самортизировал, едва коснувшись травы.

Впереди светлела березовая роща. Перевалив машину через какую-то яму, Эрсин ловко, с заносом, обогнул очередной воз и, притормозив, повел уже с нормальной скоростью по дороге, что поднималась по склону холма, вела в лес.

Вскоре они проехали еще один поселок. Несколько высоких серых домов на перекрестке дорог в окружении складов и засеянных свеклой полей. По дороге медленно двигался груженый обломками скалы воздушный лихтер, парил также как ипсомобиль, только двигался не сам по себе — два крепких, с густыми рыжими гривами тяжеловоза тянули его на длинных ремнях и еще четверо батраков подстраховывали с бортов и кормы.

— Это сэр Ринья в Столице для города закупил, и мясом всех кормит и работу всем дает и дружину сытой держит — кивнул, рассудил Эрсин — но все его ненавидят. А леди Веронику обожают, хоть она рубит руки, ноги и головы направо и налево, приговоры подписывает. Несправедливость. Вот и делай потом добро людям, заботься о них.

От предместья свернули на юг в лес. Тут телег и пеших было меньше, так что поехали быстрей. По обе стороны просеки лежали делянки. На холме вертела крыльями еще одна, только намного меньше, чем та, которую видел недавно детектив, мельница. Низкие и длинные, как бараки, дома без окон просматривались между стволов деревьев, за полем, где-то далеко слева и в стороне. Объехав поле по вершинам холмов, по широкой дуге, и миновав ручей, снова поднялись на вершину небольшой горы. Впереди, над темными рядами елей, детектив приметил серые стены и выдающееся высоко в небо многоэтажное каменное строение с плоской крышей, похожее на центральную башню крепости.

Проехав перелесок, миновав несколько крутых подъемов и глинистых склонов в которых была прорыта дорога, ипсомобиль выехал к трясине и возвышающейся над ней скале.

Тут, на вершине каменистого холма был построен замок, стены и башни которого они видели с дороги, когда проезжали по возвышенности. Замок был небольшим, но сразу заинтересовал детектива: старое монолитное основание, как будто бы бетонное, было надстроено тремя круглыми артиллерийскими башнями современной кладки. Одна, самая высокая, восточная, нависала, на самом краю скалы и трясиной, еще одна — толстая и массивная прикрывала крепость с юго-запада. Третей была башня с воротами, что расположилась между ними, к ней, через сухой ров от дороги был перекину мост, а все три башни были соединены высокой и отвесной каменной стеной из-за зубцов которой выглядывали аккуратные белые треугольники фахверковых замковых построек во дворе крепости. Внизу, у основания скалы стояли веселые белые домики поселка над крышами которого блестела крытая свежим нержавеющим железом колокольня церкви.

— Наверное это какая-то старая постройка, переоборудованная под укрепленную резиденцию… — подумал детектив, когда они проехали поселок и аккуратно свернули на серпантин дороги, что поднималась к воротам замка по крутому каменистому склону отчищенному от кустов и деревьев так, чтобы если кто нападет, ему было трудно укрыться от огня со стен.

Миновав неглубокий сухой ров и подъемный мост, они въехали в ворота, на двор. Ровная вымощенная аккуратными булыжниками площадка была огорожена с двух сторон зданием похожим на общежитие и домом с арочными галереями на первом и втором этаже. Напротив ворот возвышался массивный, загораживающий солнце, восьмиэтажный донжон — самое высокое здание в крепости.

— Дом Ринья — словно прочтя мысли детектив, представил укрепление Эрсин — построен на крыше старого бункера. За тысячелетия внизу все конечно же сгнило, но по-прежнему представляет некоторый археологический интерес. Вы же интересуетесь стариной, насколько мне известно?

— Да, в каждом замке есть своя потайная дверь — уклончиво ответил детектив. Он разглядывал просторный двор с нарядными, свежевыкрашенными известкой фасадами замковых построек, белые чуть выше роста человека стены с арками проходов и по-домашнему раскрытые настежь окна и двери. В замке было людно. Егеря расседлывали лошадей, перешучивались со служанками — похоже их же сестрами, женами и дочерьми. Из кухни тянуло жареным мясом, овощами, луком и свежевыпеченным хлебом.

На стену в сторону трясины вел широкий каменный пандус. Там, на возвышении, перед фасадом особняка, за забором с аркой был разбит уютный сад с невысокими, так, чтобы не загораживали от солнечного света фасад, аккуратно подстриженными декоративными деревьями. По углам двора и у стен повсюду стояли большие белые кадки с декоративными кустарниками, среди которых Вертура узнал шиповник и камелии.

— А, Патрик, вернулись, как там в Гирте? — из сада во двор спустился высокий и широкоплечий, разгоряченный от работы на солнце на жаре уже далеко не молодой мужчина, с коротко обстриженной седой бородой, облаченный в простую одежду, какую обычно носят слуги или садовники — легкую, распахнутую на груди рубаху, синюю жилетку и широкие, схваченные ниже колен шерстяными обмотками, холщевые штаны.

Только сапоги были новыми, черными и красивыми, как будто только что из ателье, хоть и испачканы в садовой пыли. В натруженных ладонях он держал большие садовые ножницы, а его руки по локоть испачканы в налипшей на пот земле.

Вертура насторожился, осанка, манера, и непосредственность, с какой этот мнимый садовник обратился к высокому Поверенному, указывала в нем важную личность. Подойдя к ипсомобилю, он с грохотом положил ножницы на крышу и, заглянул в салон, с наигранной приветливостью, прохладно обратился к детективу.

— А, детектив Марк Вертура, собственной персоной. Я рад, что вы изволили отложить свои важные дела и принять мое приглашение. Патрик, распорядитесь, чтобы гостю приготовили что-нибудь освежиться, буду ждать в библиотеке.

— Его сиятельство, Георгий Ринья — продемонстрировал ладонью, представил удаляющегося от машины герцога Эрсин, когда детектив покинул салон — маршал Гирты, ученый, философ, воин, образованный и опасный человек.

Вертура промолчал, только кивнул в ответ ему стало неприятно, что все эти рекомендации были сказаны со слабо скрываемой насмешкой, причем трудно было понять, над кем больше насмехается Эрсин — над маршалом, или над детективом.

* * *

Через полчаса умытый и напоенный чаем на кухне Вертура был препровожден оруженосцем, мрачным крепким мужчиной с манерами и взглядом скорее сержанта строевой подготовки, или палача, чем пажа, в библиотеку на второй этаж дома с галереей.

В просторном зале без потолка, прямо под покрытыми резьбой балками стропил стояли большой низкий стол, заваленный разнообразными старыми книгами и журналами и заставленный марочными бутылками с крепкими напитками. Рядом, на конторке, лежала раскрытая книга, вокруг стола расположилось четыре кресла. Маршал Ринья сидел в одном из них, тяжелым взглядом смотрел в просторное, во всю стену, окно, положив щеку на кулак могучей, покрытой морщинами, потемневшей от летнего загара, руки. В окно заглядывало солнце, там, снаружи и внизу, простираясь до самого горизонта, блестела гладь трясины Митти, которую и созерцал высокий маршал Гирты.

Вдоль стен стояли шкафы, все заполненные старыми книгами. В самой глубине комнаты, был обустроен похожий на алхимический лабораторный стол с оборудованием для каких-то оптических экспериментов, рядом стояли стол-бюро с ящиками картотеки и массивный, изготовленный из вороненой стали, сейф.

Вертура тихо вошел, поклонился и встал перед столом, стараясь не показать виду, что разглядывает замершего в кресле герцога: его простецкая одежда сменилась ослепительно белой рубахой, синими широкими штанами и синей же, с алой, изломанной на манер молнии полосой на груди жилеткой. Длинные седые волосы укрывали виски и плечи, обрамляли блестящую лысину, губы были сомкнуты в упорной гримасе человека, сосредоточенного на чем-то чего бы он не желал даже касаться мыслями, большие, красные от жары, с толстыми мягкими пальцами, руки — признак скорее общей крупной комплекции, нежели чем работы, сжаты в кулаки. На столе перед маршалом стоял недопитый фужер с каким-то, похоже крепким, терпким, настоянном на лесных дурманящих травах, напитком.

Вертуре стало не по себе. Герцог сидел, словно опьяненный каким-то тяжелым лекарством, смотрел в окно, а когда детектив вошел, никак не поприветствовал его, и, казалось бы, даже не пошевелился.

Его сумрачный взгляд был застывшим, словно его дух покинул тело и блуждал где-то далеко, в той глубине разума или в прошлом, куда уходят люди, которых постиг тяжелый физический недуг или неизлечимая душевная болезнь. Казалось бы что еще совсем недавно это был бодрый, умиротворенный работой в саду человек, но это был всего лишь момент мимолетного просветления — сейчас перед детективом сидел настоящий маршал Ринья — опасный, обличенный абсолютной властью, больной, сумасшедший старик.

Но как только детектив успел подумать все эти мысли, взгляд герцога Георга Ринья внезапно стал снова живым и осмысленным. Минуту он ждал, казалось-бы не замечая стоящего рядом полицейского, словно испытывал его терпение, потом повернулся и предложил присесть к столу в свободное кресло.

— Как вам прием у Вильмонта? — без особого интереса, но тоном не сулящим ничего хорошего, поинтересовался он у детектива. Вертура промолчал, не зная как ответить на это, и правильно сделал. Герцог Ринья продолжил, не дожидаясь его ответа.

— Все такой же изворотливый, задушевный интриган с ядовитым языком? Все также напудрен, напомажен и настолько манерен, что выходит из ванны, чтобы сходить в туалет?

— К сожалению, ваше высочество, я не знаю таких подробностей — детектив смиренно склонил голову, приготовившись и дальше слушать о чем будет говорить с ним маршал Гирты.

— Оплошала ваша контрразведка — брезгливо и энергично бросил, махнул рукой на бутылки, предлагая детективу налить себе вина Георг Ринья — вот смотрю на вас Вертура и не понимаю, с чего вы ему потребовались? Может сразу отрубить вам голову. Рассердится, расскажет, какую я испортил ему схему.

— Ваше высочество… — покачал головой детектив.

Но герцог, казалось, опять не слышал его. Его взгляд внезапно снова стал сумрачным, словно он снова терял над собой контроль, погружаясь в пучины своих темных мыслей. Он долго и пристально смотрел перед собой, как будто на детектива, словно таким образом мог разгадать, что он за человек, смотрел тяжело, внимательно, нескромно, с осознанием соей власти сделать с ним все что угодно, казнить или помиловать. Вертура прочел про себя молитву, бросил быстрый взгляд в альков на иконы и мысленно перекрестился.

Он так и не прикоснулся ни к фужерам, ни к бутылкам.

— Да… — взгляд герцога снова приобрел четкость, как будто за время этого помутнения герцог сделал какие-то выводы — все проваливайте с глаз моих прочь. Вы просто никчемная шавка с вами не о чем говорить. Но все же я очень желаю — герцог подался вперед, голос его почти опустился до рыка — чтобы вы уяснили себе что хоть я и не творю беспредела, но если вы или кто еще из ваших снова ступит на вверенные моей власти земли, следующий наш разговор будет коротким и быстрым. И мне плевать откуда вы, хоть из Ордена, хоть из дворца Вильмонта, хоть из королевской контрразведки, так и передайте вашему Фанкилю. Надо искать — ищите в другом месте, вам тут делать нечего, уяснили?

— Уяснил… — тихо ответил детектив. Он сжал губы, старательно пытаясь сохранить лицо, но машинально схватился за подлокотники кресла и, не в силах пошевелиться от парализовавшего его непонимания как теперь правильно поступить, остался сидеть. Наверное, именно этот подсознательный жест страха и послужил причиной, агрессии безумного герцога, пробудив в нем тот самый инстинкт жаждущего крови и расправы над беззащитной, напуганной, жертвой хищника.

— Встать! — внезапно громко и резко вскрикнул, приказал детективу Георг Ринья — вон отсюда! И чтоб ноги вашей тут больше никогда не было. Брысь! — он сжал кулаки и взлетел с кресла. Вертура тоже вскочил, но сделать ничего не успел — его левый глаз вспыхнул огненной вспышкой и детектив, отброшенный мощным ударом умелого рыцаря, опрокинулся к стене.

— Ваше высочество! — на пороге появился тот самый усатый оруженосец с лицом сержанта и бросился на детектива.

— Выкинуть вон! — скривившись лицом, бросил ему герцог и, схватив со стола бутылку, начал из нее пить.

— Вставай тварь! Пошел вон! — громко, так что затряслись стекла закричал солдат, грубо схватил за плечо контуженного полицейского.

— Я сам… — попытался тот, он хотел попросить «не бейте», но зал внезапно наполнился шумящими вооруженными людьми, его подхватили под локти и с треком рвущейся одежды, поволокли на лестницу и вниз, бросили на камни мостовой во дворе. Тяжело ударила плеть, но толстая ткань мантии смягчила удар. Прикрыв голову рукавами, детектив бросился в открытую арку ворот.

— Бегом! Подстрелю! Быстро! — со смехом подгоняя его щелчками кнутов, с воинственным свистом и гиками, слуги герцога устремились за ним. Страшно и резко, громыхнул над головой мушкетный выстрел, какой-то верховой направил на него коня, собрался давить, но детектив пробежал через подъемный мост и спрыгнул с другой стороны дороги, что сворачивала серпантином, благо за ней был пологий, проросший травой склон.

Солдаты сверху засвистели, засмеялись еще громче и грубее.

— Беги давай! — показывая неприличные жесты, закричали они, потешаясь сцене — не потеряй штаны! Принц-изгнанник! Детектив!

Где-то позади с жалобным густым звоном загремел о камни, брошенный следом видимо выпавший из ножен пока его били, меч.

Облокотившись спиной о борт ипсомобиля, скрестив высокие кожаные ботинки на ремнях и шнуровке, наблюдал за случившимся, курил трубку, Патрик Эрсин.

* * *

— Да. Это было предсказуемо — констатировал Фанкиль.

— Ничего хорошего и не могло выйти — уперев руки в бока, кивал головой инспектор. Все собрались к дивану, на котором лежал побитый, привезенный в комендатуру фельдъегерской каретой, что подобрала его на дороге, детектив. За окнами стояли светлые и ясные летние сумерки, в какие приятно гулять по набережной, под руку с прелестной девицей, любоваться рыжим закатным небом, вести непринужденную веселую беседу. В зале зажгли газовые светильники. Фанкиль и Инга по очереди оттягивали веки детектива, советовались, не разного ли размера у него зрачки. Доктор Сакс сидел за столом пил юво, улыбался, наслаждался сценой. Со вчерашнего дня он затаил обиду и был очень доволен свершившимся возмездием.

Пришла Мариса, привела невысокую аккуратную женщину в яркой, алых тонов с золотом, длиннополой одежде.

При ее появлении все поднялись со своих мест, поклонились, и так и остались стоять, кроме контуженного детектива. Инспектор Тралле вежливо подвинул ей табурет, она села рядом с диваном, провела рукой, словно так могла определить, тяжела ли рана или нет.

У нее было абсолютно правильное, с очень гладкой, блестящей кожей, по какому почти невозможно определить истинный возраст, лицо и необычайно, нечеловечески яркие серые глаза. Она положила ладонь на лоб Вертуры, и ему показалось, что от этого прикосновения ему стало легче.

— Это ему сэр Ринья лично… врезал — как старший пояснил инспектор.

— Сотрясения нет — покачала головой женщина и обратилась к детективу — он вам сказал что-нибудь, прежде чем начать бить?

Тот покачал ушибленной головой и медленно ответил.

— Сказал, чтоб я не повалялся в его владениях. И сэр Фанкиль…

— Ну это послание нам всем — показал ладонью, тихо объяснил рыцарь. Все закивали в ответ — вот только почему он вас не убил?

— Сказал, что он не творит беспредел… — ответил детектив.

— Может настроения не было… — рассудил инспектор Тралле — ладно, не убил, так не убил. В следующий раз позовет, не едьте.

— Анна — коротко позвала женщина в красном.

Мариса протиснулась между лейтенантом Турко и Фанкилем и с готовностью встала рядом с ней.

— Да, моя леди?

— Отвезешь его домой, проследишь, чтоб принял таблетки — она достала из поясной сумки плоскую упаковку и передала ее Марисе — Валентин, Лео ко мне.

И, поднявшись с табурета, вышла из комнаты. С ней ушли инспектор Тралле и Фанкиль.

— Это он нам так фермы припомнил и тех агентов… — услышал Вертура обрывок беседы.

— Этот Эрсин… — пожаловался Марисе детектив — в жизни не видел более лицемерной скотины… чтоб он мордой в навоз уселся… руки отрежу…

— Даже не пытайтесь, выкиньте из головы — махнул рукой лейтенант Турко, похоже единственный человек в отделе, кто хоть как-то посочувствовал детективу — он вас на куски разорвет и съест. Дело проверенное.

Мариса присела рядом с Вертурой на табурет и важно заявила.

— Приказали отвезти вас домой, сэр детектив. Сэр Ринья избивает Марка Вертуру из Мильды — отличная заметка для «Скандалов Недели».

— Домой довезете, обсудим это — скривил опухшее лицо детектив. Огромный кровавый синяк расползался по всей его левой скуле.

* * *

С темного пасмурного неба начал накрапывать дождь.

Мариса остановила извозчика. Кучер с безразличной тупой ненавистью взирал на то, как Вертура пытается взобраться в коляску, бестолково хватаясь за то и дело открывающуюся дверцу. Не такое уж необычное зрелище для кучера, когда дама забирает домой побитого, в разодранной одежде и с разбитым лицом кавалера. За один исключением: детектив был трезв.

Вертура долго и сбивчиво пытался объяснить куда ехать, пока его спутница не догадалась и не объявила.

— Угол Гримма и Прицци — и кучер повез их.

У знакомого перекрестка они расплатились с извозчиком и поднялись наверх.

Приложив пальцы к подбородку, и уперев руку в бок, Мариса пристально разглядывала жилище детектива, брезгливо хмурилась, словно пытаясь понять, нравится ей тут или нет. Самому Вертуре нравились такие квартиры. В общем-то в основном потому что в Мильде у него такой не было. Большая угловая, пять на пять метров, с четырьмя арочными окнами, одно из которых, над кроватью, было плотно занавешено, а подоконник заставлен книгами, с полом, устланным плотно подогнанными, крашенными досками и отдельной, за стенкой, комнатой с туалетом, большой, похожей на ванну лоханью и титаном для нагрева воды. Над головой темнел арочный кирпичный свод, а почти что посредине помещения, напротив кровати, стояла кривоногая квадратная стальная печь на каменном башмаке. Массивная кубическая, с конфоркой для чайника, трубой коленом уходящей в стену на которой, наверное можно было сушить одежду и полупрозрачной матовой дверцей она навевала мысли о тихих вечерах с кружкой подогретого вина, трубкой и книгой в уютном кресле, когда за окном темно и холодно, льет дождь или идет снег. Из мебели в комнате имелись книжный и платяной шкафы, просторная как будто двуспальная, застеленная толстыми мягкими одеялами кровать, широкий, как у лордов, не у простых служащих, письменный стол, стул у окна, а рядом с кроватью то самое, удобное, мягкое кресло.

В арочное окно над столом откуда-то сбоку, с перекрестка, заглядывал яркий электрический фонарь, но в темной комнате все равно почти ничего не было видно. Мариса отобрала у Вертуры спичку, которую он достал, чтобы зажечь свет, подожгла фитиль стоящей на столе керосиновой лампы с рефлектором, открутила мутный от пыли плафон, чтобы было светлее.

— Вашу одежду — лукаво и жутковато ухмыльнулась она и, как умертвие с картинки, протянула руки к детективу.

— Ага — садясь на кровать, насторожился он, стараясь, чтоб не дрожали пальцы, расстегнул единственную оставшуюся целой застежку мантии на груди. Мариса тряхнула головой, сказала «Ха», открыла поясную сумку, достала пенал с иглами и нитками, села в кресло.

— Мой муж был рейтаром — с каким-то диковатым, словно бы звериным, вниманием наблюдая, как детектив раздевается, пояснила она — чего я с ним не нагляделась. А сколько раз я латала его вонючие шмотки — одному Богу известно.

— Муж? — все-таки отбросив в сторону этикет, быстро перекрестился вместо вечерней молитвы, принял лежачее положение детектив и, укрывшись толстым шерстяным, отдающим каким-то древним одеколоном и нафталином пледом, повернулся к ней — вы были замужем? А где он?

— Надеюсь в аду — недобро усмехнулась Мариса и пояснила — там, где ему самое место.

Ловкими умелыми движениями она вертела мантию детектива на просвет, чтобы понять, как ее чинить. Стражники герцога Ринья почти оторвали ему рукав, две из трех застежек на груди и почти вырвали большой кусок на левом плече. Пострадал и подол. Наверное, от того, что его волокли по земле.

— Это бесполезно — заключила Мариса и рассудила — можно срезать позумент, укоротить и нарезать заплат… но это будет идиотизм. Уже не в моде, прошлый век. Что с рубашкой? — потребовала она и с напористо выжидающим выражением уставилась на детектива. Вертура в сердцах махнул рукой, снял рубашку, поежился от холода и набросил на себя второй, лежащий рядом, такой же колючий как и тот, которым он укрыл ноги, плед.

Рубаха пострадала меньше мантии — она была просто разорвана на груди заколкой, когда его схватили за одежду. От острого бронзового языка на ключице детектива тоже остался болезненный кровавый след.

— Рубашку теперь только на бинты или в печку — покачала головой Мариса — что в шкафу?

И она с хозяйским видом распахнула большой стенной комод и заглянула в него.

В нем нашлись и рубаха и строгая черная мантия, но, как выяснилось в сравнении с испорченными вещами, все, что было в шкафу, оказалось мало детективу.

— Какие фасоны! — изумленно глядя на строгую клетчатую мантию с прямым подолом и широким отложным воротом, громко воскликнула Мариса — сколько им? Пятьдесят лет? Что за престарелый модник-кривляка здесь жил?

Но Вертура не слышал вопроса. Утомленный сегодняшними приключениями и разморенный волшебной, снявшей всю боль таблеткой, которую дала ему Хельга Тралле, куратор полиции Гирты, он уже пригрелся и уснул, укрывшись толстым мягким одеялом и отвернувшись к стене.

* * *

Он не знал, как долго он спал и сколько сейчас времени, но проснулся он от осторожного стука в дверь. Его рука метнулась в сторону, пытаясь нащупать меч, но меча рядом не было. На секунду ему стало страшно, он вскочил, сел и затравленно огляделся, но мягкая теплая ладонь ласково сомкнула пальцы на его плече. От этого прикосновения он окончательно пробудился.

В печке ревело пламя. Озаряло комнату рыжими сполохами через матовую дверцу. Лампа была переставлена на подоконник, светила в спину детективу.

Мариса встала с кресла, отложила толстую книгу и подошла к двери.

— Вот — продемонстрировал корзинку дворник Фогге — горшок с мясом, масло, зелень, вино, чай, хлеб. Все что просили, все купил.

Он подслеповато щурился, пытаясь приглядеться к полутьме комнаты, но Мариса выдала ему несколько медных монет и выставила его за дверь. Поставила на стол корзинку и вернулась к постели. Пока детектив спал, она сняла свою тяжелую темную мантию и теперь на ней были только та самая белая, с широкими, сейчас подвязанными по локоть для домашний работы рукавами рубаха, плотная бархатная юбка до пят и черная шерстяная жилетка. На голову она повязала шейный платок, но несколько прядей ее длинной челки выпали из него, красиво обрамляли щеки. Вертура залюбовался ей — почти бесшумно переступая белыми босыми ногами по доскам пола, в своих темных длиннополых одеждах, спросонья, сквозь жар от принятого лекарства, она виделась ему таинственным черно-белым призраком.

— Вы очень красивая женщина — не удержался и высказался детектив. В обычном трезвом состоянии ума и в подобной обстановке он бы никогда не решился не подобный нескромный комплемент.

Мариса довольно улыбнулась, повела плечом, он не был уверен в полутьме, но ему показалось, что она даже покраснела.

— Ни керосина, ни еды, ни чая, ни ножа, ни ложек нет — пожаловалась она детективу, поддела пальцами натянутый поверх горловины горшка с тушенным мясом вместо крышки кожаный пузырь — с бойни сэра Ринья — продемонстрировала она клеймо и наигранно улыбнулась — не стошнит?

На столе уже стояла открытая бутылка вина и недопитый фужер.

— Его бы самого в этот горшок и в печь — поделился мыслями детектив — что за человек…

Мариса отставила горшок с мясом и смерила Вертуру тяжелым взглядом, решая, говорить ему или нет. Она долила вина в фужер и залпом выпила его, налила себе снова, молча села на стул, держа его в руке.

— Не лезьте к нему — наконец сказала она, понизив голос, поставила горшок с мясом на печь, разломала в него кусок хлеба, вернулась к столу и села вполоборота к детективу — вообще ни к кому тут не лезьте. И не ходите. А к Ринья особенно. Он сумасшедший. После того, как убили его сына, он совсем озверел.

— Убили?

— На войне. Сэр Булле приказал идти в кавалерийскую на терции. Карл Ринья, сын погиб, а Георг, отец, уцелел.

Мариса сделала паузу, поежилась. Вертура молча слушал. За окном шелестели капли дождя, с грохотом прокатилась карета. Мариса выпила еще вина, долила из бутылки, пересела в кресло, поближе к детективу, подвинулась к нему, словно опасаясь, что их могут услышать, выразительно заглянула ему в лицо, поджала колени. Ее взгляд стал сумрачным и диким. Сполохи пламени плясали в ее темных глазах, словно отражаясь в мерцающей бездне.

— Вам не сказали… Вас не предупредили. Вы похожи на честного человека, но таким тут не место. Если он сказал не ходить к нему, не ходите, прикажут — ослушайтесь. Вас пошлют на убой, тут всех всегда отправляют на смерть. Тут нет закона, кроме того, который каждый придумает сам себе. А Ринья — сумасшедший. Он правит всем, что юго-восточнее Гирты. Он поставляет мясо в город и на все побережье. Если он приказывает своим людям убить, они идут и убивают, иначе он убьет их. Тут все живут так. Вам не сказали, потому что всем все равно, все привыкли.

— Но что не так? — также тихо спросил детектив.

— Я вам этого не говорила — сделав еще один большой глоток, продемонстрировала ладонью, понизила голос до шепота, Мариса — но вы зря сюда приехали, если бы вы знали, вы бы отказались, сбежали бы. Но об этом не говорят, не пишут газеты, все знают о том, что здесь творится, что здесь было во время Смуты, во время войны, но это не афишируют. Вы читали папку, которую вам выдал мэтр Тралле? Нет? Он такой человек, который не будет обострять, он сказал мне подготовить для вас эти материалы, чтобы ввести в курс дел. Точно также как сегодня леди Тралле приказала, чтобы я довезла вас до дома, хотя вы и сами могли дойти, и то, что мне сказали написать о вас, я написала, я думала какой вы человек, напридумывала себе что-то, я всегда что-то придумываю, мечтаю… А вы оказались совсем другим. Не знаю… может так и лучше. Черт со всем этим, я не хочу, чтобы с вами что-то случилось. Не знаю почему, просто не хочу. Я расскажу, чтобы вы знали, вы все равно узнаете, ничего тайного тут нет, но если что, я вам ничего не говорила, вы все прочли в архиве, там это есть… У сэра Ринья есть дочь, Элеонора. Но ее давно не было в городе, кто-то думает, что он убил ее, как и ее мать, леди Клару Булле, сестру сэра Вильмонта. Но, люди говорят, что видели ее там, у трясины Митти у этих Ферм… Говорят, она чудовище, и что она расплата за грехи семей, за то, что они отреклись от Христа, смешали свою кровь с кровью многоголовых волков, кровью тварей из трясины… У сэра Ринья было двое сыновей. Арвид и Карл. Арвид был одним из старших в Круге, как Хольгер и Андрес Прицци, тогда давно, во время Смуты, с тех пор прошло шестнадцать лет… Они совершили много злых дел. Убили и похитили многих людей, пока сэр Адам Роместальдус не начал убивать их, и первым он убил Арвида Ринью. Он поставил ловушку, кол. А Арвид всегда был первым, сэр Георг очень гордился им, говорил он настоящий Ринья. И он и стал первым из Круга, кто попал на этот кол и умер в чудовищных мучениях…

Ее голос стал глухим от вина, вкрадчивым и тихим, в нем проскользнула ледяная, яростная злоба и ненависть, словно она сама была свидетельницей этой мучительной от раны в живот смерти и наслаждалась воспоминаниями о ней, как расплатой за какое-то злое, принесшее лично ей горе и страдания, дело. Вертура молча слушал, не перебивал, чтобы не сбить ее с мысли.

— …Ходили слухи что, леди Клара жена герцога, сестра сэра Вильмонта была сумасшедшей. Она сбегала из замка, как ее мать, Волчица Сив, ночами уходила надолго и далеко в Лес. Вы, наверное, не знаете что такое Лес. И что происходит там, в чащобах, далеко от жилищ. Вы думаете, это просто деревья, и они растут просто так сами по себе? Что только ради денег сотни людей рубят их, просто так работают день и ночь мельницы, перемалывая его в щепу? Просто так дымят ямы на холмах на севере? Этот Лес живой, он растет очень быстро. Если прекратится вырубка, остановятся мельницы, погаснут печи, он заполонит поля, разрушит стены, сбросит нас в море. Но дело не только в живых деревьях, что растут вокруг башни барона Тсурбы, охраняют ее, не подпускают никого к ней… В Лесу происходят такие омерзительные вещи и обитают такие сущности, которым не должно быть места на земле. Кто-то говорит, это барон Тсурба и его нечестивые опыты и эксперименты, но это не так, аккуратно спросите у мэтра Турко, купите ему пару бутылок крепкого, он расскажет вам о Лесе, он был егерем… Но хуже не это. Там где Лес, там истончается грань мира, там искажение, там происходят невероятные и неописуемые вещи, там искажение, там сходят с ума люди и звери, там не стреляет порох, не горят ни спички, не керосин. Можно ходить кругами по одному месту и не найти пути, умереть от истощения рядом с дорогой или жилищем… Но были те, кто говорил что видели как лунной ночью леди Клара стояла на четвереньках на скале в развивающихся белых одеждах, а к ней по очереди подходили волки и спаривались с ней, и у некоторых из них было по несколько голов, как у тех из книг, которых, как пишут, давно истребили. Но сэр Ринья убил этих людей, кто говорил это, убил страшной смертью и никто больше не говорил о том, что такое было. Когда у леди Клары родилась дочь, а мать исчезла, он держал Элеонору в заточении много лет. Говорил, что она больна, ездил к барону Тсурбе, нанимал врачей. И все доктора молчали. Некоторые уехали из города, а кто-то исчез. А потом убили Карла. На войне. С тех пор герцог Ринья, и барон Тсурба во вражде. Как-то кто-то сказал, что герцог просил барона оживить его последнего сына, но у барона не получилось… Но это всего лишь слухи, никто же не скажет открыто как на самом деле. А леди Элеонора какое-то время бывала в городе. Я ее видела. Дрянная, уродливая девка, то ли она, то ли ее карета источали какую-то омерзительную вонь, каких-то очень крепких духов, словно она пыталась заглушить ими другой смрад, как будто какой-то мясной гнили. И у нее была одежда как у нищенки, она постоянно хромала, ходила в широкой гадкой хламиде и огромных сапогах, как будто у нее были больные ноги, спина и шея. Всегда была растрепана, неумыта и, кажется, ей было трудно говорить. А потом она перестала появляться на людях, и кто-то сказал, что ее тоже видели в Лесу у трясины Митти с волками, это дальше на восток, за замком Ринья…

Мариса сделала паузу, чтоб перевести дыхание и налила себе еще вина. Она сидела вполоборота к детективу, лицом к лицу, щекой к спинке кресла, ее глаза горели на уровне его глаз бешеным пьяным огнем, а дыхание стало тяжелым и порывистым. Только тут словно загипнотизированный ее рассказом Вертура спохватился, что держит ее ладонь в своей руке, ласкает ее запястье и пальцы, широкими движениями ладони, обхватывая пальцами, гладит ее бедро и колено. Мариса допила вино залпом, схватила его руку обеими руками и прижала ее к своей груди. Черный осколок какого-то неизвестного ему камня таинственно поблескивал на шнурке, на ее шее, а рядом раскачивался такой же черный, слегка поблескивающий гранями в свете сполохов пламени печи на потолке, серебряный крест.

— Многие вассалы Ринья были в Круге, а их отцы были в ковенанте с колдуном Драбартом Зо, что сгубил сэра Конрада, отца сэра Вильмонта, нынешнего Герцога… Ринья, помог им уйти от ответственности, когда Круг был разбит. Омерзительные, продажные подлецы, они не городские, они настоящие звери, живут в Лесу, в своих замках и особняках, только Бог знает, с какой они там сношаются нечестью, чем платят ей за то, чтобы не трогала их. Это его друзья, его соратники, его клевреты… Но он же уважаемый человек. Он богатый, влиятельный, он защитник Гирты, друг сэра Вильмонта и сэра Прицци. Он торгует лесом, кормит своим мясом побережье, и все едят, покупают потому что дешево, и всем все равно, что это черви… Когда голодный будешь, когда дети заплачут, запросят хлеба, будешь есть и червей… Сэр Булле отдал ему южный берег Керны. Там у него своя власть, свои законы, как у Солько на севере, у сталелитейных. Его вассалы казнят всех, на кого укажет герцог Ринья, потому что там его слово закон и никому нет до этого дела. Никто не возражал, ни когда нашли могилу полную мертвецов, которых закопали живыми, ни когда исчез агент Висби… И этот Эрсин. Избегайте его, он демон, людоед. Лео говорит это он убивал в Зогдене, и ел людей, но никто, же не скажет против Поверенного сэра Ринья…

— Но что теперь делать? — тревожно пошептал Вертура, сцепляя с ней пальцы, лаская ее мягкие руки, тыльными сторонами ладоней касаясь ее груди — я должен вести это расследования, эти массовые убийства… Это Эрсин? Что делать с ним?

— Беги из Гирты! — ее горячее дыхание с тяжелым горьким запахом вина и табачной смолы обжигало его лицо, настолько близко она склонилась к детективу. Ее беспокойный, свистящий шепот сливался с шелестом дождя за занавеской.

— Мэтр Тралле, Лео, они научились жить здесь, как и леди Хельга, и сэр Гесс, и владыка Дезмонд, поэтому они еще живы. Адам Роместальдус делал то, что велели его долг христианина и его сердце, и как бы его не чернили, люди вспоминают о нем как о герое. Но он погиб, как погибли и другие, и если у тебя нет сил или денег, сиди и молчи в свою кружку, или беги…

Вертура замер, сжал ее пальцы. Он чувствовал, как она дрожит, как озноб и необычайное нервное возбуждение колотят ее тело. Он протянул руки, крепко взял ее за бока и с силой потянул, вырывая к себе из кресла. Его сердце бешено стучало, готовое вырваться из груди, когда он почувствовал как она придавила его к постели, ощутил, как тяжело и гулко колотится ее сердце. Ее глаза вспыхнули над его лицом двумя черными лунами, ледяные от напряжения руки, схватили его за запястья и прижали к подушке над головой, не давая ему пошевелиться.

— Или сиди тихо, как все, молчи, ничего не говори, не пытайся что-нибудь изменить — касаясь губами его губ, громко, со свистом, шептала она — или Лес заберет тебя, как сэра Роместальдуса, как мэтра Коннета, как Висби, как Стефанию… Не пытайся перейти никому дорогу, не пытайся остановить их…

Ее бешеные, пронизывающие его своим взглядом до самого сердца, глаза еще раз вспыхнули перед ним в огненных сполохах печи, ее язык коснулся его губ, жадно лизнул их. Ее взгляд стал алчным, хищным, торжественным, почти что звериным, Вертура притянул ее к себе, сомкнул с ней губы. Она выгнулась в нечеловечески чудовищной экстатической ласке полной каких-то запредельных отчаянья, страха и силы. Заерзала, забилась на нем, словно пытаясь высвободиться, чтобы он, прижал ее к себе еще крепче, удержал на себе. И, следуя этому безумному, яростному порыву, Вертура обхватил ее и сжал так сильно, что под его локтями глухой неровной дробью как мушкетные выстрелы защелкали хрящи ее спины.

Глава 4. Принц Ральф. Среда

Вертура проснулся от боли. Остро и тяжело ломили левая скула и висок. За окнами было пасмурно и светло. Накрапывал мелкий дождь. В комнате стоял терпкий запах горящих в печке поленьев.

Мариса сидела в кресле у изголовья кровати, поджав ноги, листала какую-то толстую, старую, в истертом кожаном переплете, книгу. В комнате было жарко и из одежды на ней были только ее длинная, до колен, белая рубашка с широкими мятыми рукавами и повязанный концами назад, под косу, шейный платок на голове. Ногти на ее босых ногах были обломаны, как у самого детектива, а на лодыжках отчетливо белели кольца от жестких голенищ ее огромных полицейских сапог. Вертура бросил на Марису быстрый взгляд, поднял руки, взялся ладонями за лицо и плотно зажмурился.

— Это ты привез? — спросила она требовательно и строго, откладывая фолиант в сторону — «Агентурная работа и сыск», твои книги?

— Нет — ответил он — они были здесь. Даже не смотрел их.

— «Карманный справочник шпиона» — продемонстрировала она маленькую, специально под формат небольшой поясной сумки книжку и, даже не пытаясь скрыть угрозу в голосе, спросила — приехал разнюхивать у нас здесь?

Вертуре стало не по себе. Он прикрыл глаза, чтоб сосредоточиться и вспомнить расположение лежащих вокруг предметов, сонно затер щеки и лоб, чтобы выиграть время.

— Чего молчишь? — грубо бросила Мариса начиная сердиться — сказать нечего?

— Посмотри дату издания и место — не открывая рук от лица, вяло ответил детектив — и пыль на переплетах. Они лежат тут уже много лет.

Мариса быстро раскрыла фолиант на обороте, недоверчиво покосилась на Вертуру, пробежала глазами по строкам, перегнулась через него, потянулась, чтобы взять с подоконника еще одну книгу, но детектив ловко схватил ее за спину, и придавил поперек себя так, чтобы она не смогла высвободиться.

— Всю ночь читала про то, что должен уметь шпион и ничему не научилась — догадавшись что она не собирается сопротивляться, ослабил хватку и обнял ее, приласкал, детектив — и нечего мне тут пенять, что меня побили солдаты, я полицейский и действую головой. Оплошала ваша контрразведка, работаете неудовлетворительно.

Мариса протянула руку и провела пальцами по пыльным корешкам, убедилась, что он не врет и они действительно все в пыли.

— Дурак! — покачала она головой и, даже не пытаясь освободиться, с мстительной игривой обидой прибавила, уткнувшись в одеяло лицом, лежа поперек детектива — вот был бы ты таким ловким с Эрсином, как со мной, я бы поглядела!

— Да, это был бы номер, но формат определенно не мой — радостно улыбнулся Вертура, лаская ее спину и плечи, теребя хвостик ее косы.

* * *

На столе стоял вчерашний горшок с мясом. Перестоявшее на печке, запекшееся в собственном жиру до корки, оно стало настолько жестким и твердым, что сколько бы его не скребли, не долбили ложкой и ножом вначале Мариса, потом детектив, они так и смогли сделать его пригодным для еды. Держа в руках фужер с горьким чаем, они сидели на кровати перед стулом, на котором стояла корзинка с черным хлебом, салатом и капустой, по очереди макали разломанные куски каравая в горшок, чтобы напоить его в жирном бульоне, заедали хрусткими листьями зелени.

— А у вас в Мильде правда по утрам в постель подают кофе с молоком и медовое печенье? — отирая руки о тряпку, которой была укрыта корзинка с едой, спросила Мариса одновременно с надеждой в голосе и насмешкой.

— Не знаю как с молоком, но то, что некоторые поддают уже с самого утра, так это да, такое есть — покачал головой детектив. Мариса заулыбалась его ловкому ответу.

— Все, теперь выйди вон. Мужчина не должен смотреть, как одевается женщина — когда закончилась трапеза, и детектив перекрестился на иконы, указала ему на дверь Мариса и он, прихватив свою плоскую планшетную сумку в которой лежали его спички, трубка и кисет с табаком, исполненный гордости, вышел из квартиры.

— А, сэр тайный агент! Приветствую, приветствую! — доверительно и весело бросил ему выходящий из соседней двери округленький господин с густыми растрепанными зарослями волос над ушами и блестящей лысиной надо лбом — славное утро! Прекрасный день!

Поперек его плеча было перекинуто толстое махровое полотенце, а в руках были набор для чистки зубов и мыло. Общий умывальник находился внизу, на первом этаже, там же где и колонка и титан в котором ранним утром можно было набрать горячей воды.

Вертура стоял у окна в своей разорванной рубахе с ремнем портупеи через плечо, курил. Наверное, сейчас, с разбитым лицом, в подранной одежде и с мечом, он больше всего был похож на усталого рыцаря, отдыхающего после жаркого боя, но весьма довольного своей победой.

— Тазик и ведерко с горячей водой попросите внизу у консьержа, поможет, подогреет, добрейший и отзывичивейший человек — оттопырив указательный палец, приложив руку к лицу, задорно прошептал детективу сосед, чем полностью разрушил идиллию, рыцаря, курящего в окно под дверями спальни прекрасной леди.

Вертура нахмурился и только молча кивнул в ответ.

* * *

Утро они провели в ателье. Мариса критически осмотрела имеющиеся мантии и рубахи, поморщилась и выбрала для детектива темно-зеленую льняную, с завязками на груди, рубашку и темно серую, как сталь меча, мантию из плотной толстой шерсти.

— Остальное не подойдет, у тебя нет столько денег — категорически заключила она, наслаждаясь его покорностью в выборе гардероба, и пустилась в веселые пространные объяснения — детектив должен быть стилен, но не бросок. Как во всех нормальных историях про полицейских. Уж я-то знаю, я же сама пишу их. И еще у детектива должны быть черные штаны со стрелками, как у сэра Прицци. Каждый детектив обязан носить такие.

* * *

Еще через час политый одеколоном, побритый в районе рта и шеи так, чтобы осталась стильная, переходящая в короткую бороду густая щетина на подбородке и на щеках, как было модно в Гирте, детектив сидел у окна в своей комнате верхом на стуле лицом к спинке. На столе стояли новая откупоренная бутылка и наполненный вином фужер, а Мариса, с ножницами и расческой в руках, весело болтая без всякого умолку и смысла, приводила его свежевымытую голову в современный и достойный по ее мнению принца-изгнаника, шпиона и детектива вид. Она ловко, хотя и немного неаккуратно подравняла секущиеся концы его длинных, до лопаток уже с несколькими седыми прядями волос, расчесала их и, манерно уперев колено в его спину, затянула их в хвост и перевязала своим черным, бархатным бантом с украшенными серебряными нитями бордовыми кисточками.

— Теперь ты персонаж из книжки! Принц-изгнанник, детектив Марк Вертура! — глядя на свою работу, когда он надел перевязь с ножнами, достал трубку, закурил и принял с ней позу, энергично хлопнула она его по плечу — все, осталось теперь только найти предателей и продажных врагов Гирты, которых ты выведешь на чистую воду и покончишь с ними. Ничего, если тебя убьют, я напишу ворох бестолковых историй на полстраницы. Сейчас все просят покороче, все такие занятые, говорят нет времени читать длинное!

И она со счастливой довольной улыбкой откинулась спиной в объятия детектива. Он тоже улыбнулся, развернул ее, поцеловал в улыбающиеся губы, ласково прижал к себе.

* * *

К полудню дождь прекратился, небо прояснилось. Над городом повисла густая влажная духота. Жаром дышали налитые ночным дождем лужи и вмиг нагретые припекающим летним солнцем мостовые. Даже море и река не приносили свежести, тяжелые, до тошноты густые испарения лип и тополей, мокрой травы и прелой земли пряным удушающим маревом стояли над Гиртой.

На полицейском плацу было как-то непривычно безлюдно и пустынно. Кто-то напомнил Марисе, что сегодня день порки так что занятия по строевой подготовке отменили, вахта сокращена и все незанятые рядовые и офицеры полиции сейчас на рыночной площади стоят в оцеплении. Поделился новым слухом о том, что Модест Гонзолле пришел к кому-то в гости, залез в буфет и все там съел, за что чуть не побили.

У летней кухни к Вертуре с Марисой подошел какой-то невысокий усатый рыцарь с тощей русой косой и веселыми колючими глазами, представился Фридрихом Троксеном капитаном жандармерии. С улыбкой поинтересовался о драке с герцогом Ринья и терпеливо выслушав анекдот, разъяснил на вопрос детектива, что жандармерия это не полиция и, несмотря на то, что все они рыцари, в мирное время несут обязанность по поддержанию правопорядка в кварталах по месту жительства, подчиняются они не генералу полиции, а непосредственно коменданту Гирты и командору Лилового клуба — графу Августу Николаю Прицци. Что все они люди военные и помимо гражданского служения обязаны следить за исправностью арсеналов и готовностью к войне квартальной самообороны — по сути своих дружин, а также участвовать в боевых действиях, тогда как за полицией остается только патрулирование центральных улиц города, расследование, документация и сыск.

— Бандиты это у Ринья, Тальпасто, Солько и прочих Келпи, а мы патриоты, христиане и защитники Гирты! — гордо, но со смехом, подрезюмировал капитан и галантно клацнув шпорами, поклонился и поцеловал руку Марисе.

Он вернулся к конюшне, где уже приготовили его нарядного боевого коня, но вместо того, чтобы уехать, начал весело рассказывать какую-то историю, наверное о вчерашней встрече детектива с герцогом Ринья.

Вертура окинул взглядом двор. У дальнего костра за летней кухней кружком сидели неопрятные жены лесных людей, шили кожаные крутки, латали рубахи, мантии и доспехи, где их можно было чинить с помощью дратвы, иголок и шила. Вели свои едкие, ворчливые беседы, с грубыми смешками посылали бравых кухарей и дежурных по столовой в канцелярию герцога и университет. Больше ничего примечательного на плацу не было.

В этот день детектив впервые увидел генерала полиции Гирты Абеларда Гесса. Высокий, с усами, благородного вида господин в темно-зеленой мантии и с лиловым, какие разрешено носить только кавалерам Лилового клуба, бантом, заложив руки за спину и подавшись подбородком вперед, он стоял в коридоре, вел беседу с каким-то господином при одной насечке на золотой подвеске — Карлом Фаскотте, полковником, комендантом северного района Гирты.

— Анна! — галантно и деловито, как и любой начальник, которому есть дело до всего, приветствовал идущую под руку с детективом Марису генерал Гесс.

Та в ответ сделала вежливый книксен и картинно улыбнулась полицейскому.

— А почему вы еще не на порке? — потребовал он — уже как два часа идет, а вы где?

— У меня внеочередное поручение от леди Тралле лично — с готовностью кивнула, оправдалась Мариса — сейчас заберу бумаги в отделе и поеду.

— И подходите потом к Собору, в новом павильоне будет чаепитие — смягчился генерал — как раз в «Скандалы» что новое подсмотрите, а то скучновато что-то было в последнем выпуске…

В беседу вмешался комендант, перебил генерала Гесса.

— Будем проверять, готова ли к фестивалю трибуна — объяснил он — крепко ли сколочена, заодно и программу турнира окончательно утвердим. А это вы тот самый сэр детектив? Поговаривают, вас вчера побили? Желаете писать заявление?

— Нет — вежливо ответил Вертура и пояснил — детектив как генерал, прежде всего, работает умом и хитростью.

— А вот вы тоже заходите сегодня — лукаво пригласил и его полковник — посоревнуетесь в тактике с сэром Кибуцци, перекинитесь в шахматишки!

— С разбитием лбов и битьем фужеров! Пошел он к черту — когда они отошли довольно далеко чтоб ее не услышали, шепотом поделилась Мариса с детективом и поморщилась не скрывая своей брезгливости.

* * *

— Сэр Вертура! — делая звонкое ударение на «у», приветствовал доктор Сакс — новое платьице короля прикупили? А новое лицо? Подходящего в цену не нашлось? Элегантен как ипсомобиль!

— Идите курните, мэтр Сакс — весело, с напором уже освоившись в местном стиле общения, погрозил кулаком, бросил ему детектив — элегантны рояли и дамы, а у рыцаря главное твердая рука и благородное сердце.

Доктор умильно заулыбался ответу, как отец, сын которого впервые схватил в руки меч и с восторгом гоняет по двору птиц.

— А леди Анна ловко взяла его в оборот! — обращаясь к Фанкилю, который сидел у лестницы на месте дежурного и старательно выписывал что-то из толстого справочника, по секрету на весь зал проорал доктор — раз, и винтом об колено!

Мариса села за свой стол. Не обращая внимания на сплетни и болтовню, пока она собирала свои папки и письменные принадлежности, детектив присел рядом на табурет для посетителей, положил локоть на ее стол, заулыбался, глядя на ее спешные приготовления. Мариса уложила в поясную сумку свой пенал с грифельными стержнями вставленными в обрезанные гусиные перья, каучуковое кольцо для стирания написанного, блокнот, папку со списками приговоренных и запасные листы. Взяла с вешалки свою модную широкополую шляпу с бронзовым полицейским значком, надела ее на голову, улыбаясь, оправила челку и косу перед зеркалом.

— Все, мы ушли на порку, по личному поручению сэра Гесса! — бросила она Фанкилю, чтобы внес в журнал, и они с детективом вышли из отдела.

* * *

Тяжелая безветренная духота стояла над домами, над улицами, над рекой. Ярко и пронзительно светило солнце, играло на холодных волнах Керны. На мосту, на перекрестке и проспекте Булле было людно. Вертура и Мариса шли пешком и изрядно утомились от быстрой ходьбы по жаре, поднимаясь по склону холма к Соборной площади, к дворцу Булле, за которым дальше по проспекту на восток, находилась Рыночная площадь, где регулярно устраивались казни, порки, ярмарки и прочие подобные им развлечения.

Миновав тесную извилистую улочку, что вела вдоль реки от решетки собора Последних Дней параллельно проспекту Булле, Вертура и Мариса вышли на просторное, раскаленное жарким летним солнцем, мощеное черным, истертым до блеска булыжником пространство заполненное шатрами, повозками и людьми. Здесь было весело и шумно. Нарядные дома с фахверковыми фасадами торжественных красных и черно-серых тонов с трех сторон окружали большую прямоугольную площадь. Из распахнутых настежь окон выглядывали веселые лица зевак, сидящих на подоконниках, наслаждающихся с фужерами в руках теплым летним днем и экзекуцией, что происходила на помосте прямо перед ступенями выходящей фасадом на западную сторону площади церкви. На крышах в окнах мансард и на скамейках у кофеен и закусочных, расположилась вооруженная трубками и бутылками многочисленные школяры и студенты.

Перед фасадами домов стояли оттянутые к краям площади телеги, то там то тут светлели штабеля желтого, свежеотесанного бруса, заготовленного под строительство необходимых для проведения фестиваля сооружений. Рядом с церковью и помостом росло несколько огромных высоких дубов, а сразу за ними, с северной стороны, площадь без всякого ограждения обрывалась крутым травянистым склоном по которому к воде вела широкая каменная лестница. Там, внизу, под раскидистыми ветвями серебристых, древних и могучих ив светлели каменные плиты пристани. По речному привозу, ходили матросы и грузчики, на волнах покачивались баркасы и груженые товарами ладьи.

Вертура и Мариса прошли через толпу к помосту перед которым оцеплением стояли закованные в кирасы с тассетами и оплечьями, полицейские с красными, разморенными жарой руками и лицами, как на посохи устало опирались на пики. За их бронированными плечами, на бревнах кто на коленях, кто лежа лицом в доски, ждали своего часа с колодками на руках и ногах, тоже изнывающие от жары, приговоренные к порке мужчины и отдельно, в стороне, несколько женщин. Неподалеку стояли телега с клеткой. В ней на жаре, лежа прямо на полу, вяло отмахиваясь от налетающих стаями мух, ожидали те, кому полагалось больше всех, когда окончат пороть осужденных за мелкие и средние провинности и нарушения.

Решая организационные вопросы, быстро ходили, чеканили каблуками офицеры. Некоторые были уже знакомы детективу.

Голый по пояс, расписанный узором древних защитных символов, в страшных узких штанах с серебряными клепками, палач на помосте лил себе воду на плечи, утирался рукой поверх маски — контрастной, с черными по белому полосами личины демона из непрозрачного матового стекла с густой гривой черных волос и отдельно торчащими косами — черной, алой и белой.

Снаружи, за оцеплением, на штабелях бревен, на козлах карет, на тюках, на возах, ящиках и досках, сидели, курили, беседовали, смеялись, бросали в сторону помоста веселые взгляды и шутки торговцы. Прогуливались, приставали к прохожим со своими лотками и коромыслами разносчики юва, горячих бутербродов и воды.

Призывно запел рог. Палач отдохнул, перерыв завершился, приставы в масках подняли из толпы арестантов очередного провинившегося, и повели на помост наверх.

Спросив у арестанта имя, глашатай пролистал журнал и скучно прочел на всю площадь доказанное обвинение в порче имущества в мастерской и приговор судьи. Глашатай был тоже в маске, но в отличии от палача в другой — просто белой, матовой без глаз, рта и носа личиной. Его плечи и голову укрывали глубокий темно-багровый капюшон и длинная пелерина, перед ним на аналое лежала учетная книга, в которую он делал пометки.

— Признаете ли вину и справедливость приговора? Принимаете ли милость Бога и Герцога? — громко, как будто бы голос звучал сразу со всех сторон, так что эхо отразилось от стен домов, спросил он у арестовенного, постеленного перед ним на колени. Узник ответил что-то нечленораздельное и кивнул. Глашатай распорядился исполнить приговор, но в силу раскаяния обвиняемого дать ему на пять плетей меньше, сделал в журнале пометку.

Приставы подхватили под локти не сопротивляющегося арестованного и притянули канатами за колодки к скамье. Палач отошел на пару шагов, замахнулся и с некоторой усталостью, но все же твердой рукой, с шагом, ударил плетью. Сухой и резкий как выстрел, шлепок эхом разнесся над площадью, Мариса вздрогнула, передернула плечами, и еще цепче ухватилась за локоть детектива, но тут же улыбнулась и постаралась сделать вид, что ничего не было.

В общем гуле собравшейся на большом пространстве толпы как-то несолидно звучали ритмичные всхлипы наказуемого. Палач один за одним наносил удары, исполнял приговор. Мариса какое-то время внимательно смотрела на казнь, держала детектива под локоть, потом отвернулась, как будто увлеченная какими-то совсем другими мыслями. Когда наказание окончилось, с арестованного сняли колодки, приставы зачерпнули из бочки ковшом и обильно полили иссеченную кровавыми следами спину арестованного. Тот застонал и чуть не упал с помоста, но приставы удержали его и спустили вниз, где его уже ждали друзья и семья — жена с детьми. Женщина со слезами обняла побитого мужа и повела прочь через оцепление.

Следом было еще несколько мелких нарушителей, потом Мариса кивнула, обратила внимание детектива, сказала, что вот этого приговоренного надо упомянуть в статье.

Приставы подняли на помост полненького мужчину с лицом начальника или служащего средней руки. Его глаза с неподдельным ужасом, бегали от глашатая к палачу, с мольбой и стыдом взирали на собравшихся внизу многочисленных веселых, но абсолютно безразличных к его страхам людей. Глашатай спросил имя и прочел в журнале обвинение в том, что начальник склада воровал муку, продавал ее, а недостачу восполнял мелом и гипсом, которые попадали в хлеб, что потом продавался по всей Гирте.

— По личному приказу ее сиятельства леди-герцогини Вероники Эрики Булле пороть до смерти — нисколько не изменившись в голосе, прочел в ходатайстве глашатай и продемонстрировал палачу записку, которую принес ему какой-то человек с багровой лентой на рукаве, что, минуя оцепление, поднялся на помост и подал ему сразу после прочтения приговора судьи. По толпе покатился одобрительный гул. Палач заглянул в записку, тоже сверился с распоряжением, безразлично пожал плечами и кивнул приставам. Приговоренный запротестовал, но его умело притянули к скамье за руки и палач забил плетью.

— Обычно смертные приговоры, отрубание рук и голов оставляют для ярмарки или турниров — беззаботно пояснила Мариса, с некоторым интересом наблюдающему за казнью детективу — омерзительное зрелище, везде грязь, кровь. Я ее ненавижу. Впрочем, и поделом им, думать надо было прежде чем делать. Раньше таких, как этот штрафовали, а как леди Вероника вернулась, теперь казнь и изгнание семьи из города с конфискацией имущества. Как при сэре Конраде. У вас же в Мильде тоже так делают?

— Да, временами. Если кто уж совсем не понимает что даже в казнокрадстве надо знать меру — ответил с интересом разглядывающий красивый старый, оформленный растительным орнаментом и розеткой серый фасад церкви и священника, что беседовал с приговоренными, давал им целовать крест, детектив.

— Пойдем к мэтру Глотте — заметив знакомого, потянула его за руку Мариса — мне еще надо подготовить про все это статьи.

Капитан ночной стражи Герман Глотте с горбатым, переломанным носом, кривым, как будто бы ухмыляющимся, искаженным отсутствием слева зубов, усталым, невыспавшимся лицом, перекинув свой тяжелый черный плащ через локоть поставив ногу на бревно, стервятником озираясь вокруг, стоял рядом с помостом. Он приветствовал Марису, с мрачной кривой улыбкой поделился с ней сплетней о каком-то опасном дебошире из северного района, которого никак не хотел утихомиривать жандарм, потому что они были приятелями и сослуживцами. Что по этому делу уже ездили, но никак не могли его решить, потому что за жандарма и его клеврета выступал местный квартальный капитан, знакомый полковника Фаскотте. Но кто-то наконец нажаловался леди Веронике и та, рассмотрев ворох жалоб и затребовав выписку из журнала полиции, решила этот вопрос радикально и быстро — обоих, и рыцаря и его дружка-дебошира, приказала сковать за ноги одной короткой цепью и бросить с моста в реку, где оба и утонули, о чем тоже следовало упомянуть в статье.

— А протокол есть? — деловито уточнила Мариса.

— В оперативном спросите — ответил капитан ночной стражи и повел ее к помосту, показать журнал приговоров и исполнений.

Вертура остался один и, уже, как и все вокруг не обращая особого внимания на происходящее на помосте, пошел по периметру площади, разглядывая людей, дома и украшенные гирляндами листьев и деревянными решетками магазинчики.

— А это же сэр Вертура! Наш друг, полицейский, принц-изгнанник, шпион и детектив! — весело, на всю площадь, окликнули его, Вертура вздрогнул и обернулся.

За одним из широченных, сколоченным прямо перед дверьми какой-то закусочной, из которой разило прогорклым жиром, разлитым ювом и пригоревшим чесноком, столом, оседлав скамейки, сидели уже знакомые детективу студенты. Отдыхая в тени раскидистой липы, они имели растрепанный, веселый и явно несколько утомленный тяжелым душным утром и похмельем вид. Перед каждым стояла большая, полуторалитровая кружка с ювом, а на столе лежали трубки и кисеты. Еще за столом сидел какой-то высокий и сутулый старшекурсник в очках, с видом заучки, грыз карандаш вместо трубки, а рядом с ним восседал могучий по сравнению с тощими студентами, облаченный в роскошную алую бригандину с оплечьями, веселый, но вполне серьезный, благородного вида, молодой рыцарь.

Вертура подошел.

— Сэр Ральф Булле Шестой, но единственный и неповторимый принц Гирты! — гордо, но со смехом, представил его хвостист Прулле детективу. Тот весело кивнул в ответ, ничуть не обидевшись шутке. По всему было видно, что он только что с дороги и готов терпеть любые издевки беспутных студентов, потому что счастлив, возвращению из далекого путешествия.

— Сэр Марк Вертура! — представил детектива принцу хвостист Прулле и окинул полицейского игривым взглядом, оценивая, как бы над ним можно подшутить чтоб не получить в ухо и, наконец, сформировав в голове мысль, изрек — симулянт, номенклатурщик, шпион и формалист!

— Ну ты и дурень! — выдохнул дым, засмеялся, бездельник Коц. Принц Ральф, улыбнулся, отсалютовал детективу кружкой, сделал большой глоток. Вертура покачал головой, отобрал кружку у хвостиста Прулле, отсалютовал принцу и тоже отпил.

— А леди Анна… — заметив строгий взгляд, осекся хвостист Прулле и смущенно прибавил, пытаясь извиниться — а впрочем ладно…

— Так, вот этот синяк, после поединка с Поверенным Эрсином — грубо схватив сидящего за плечо, дернул, покачивая сжатым кулаком, поставил на место студента детектив — еще откроешь рот, и тебе врежу.

— Ага! — отозвался хвостист Прулле — давайте все треснем юва! За сэра Булле! За Гирту!

Принц Ральф, наслаждаясь представлением, засмеялся в голос. Инцидент был исчерпан, оседлав скамейки поперек, как это было модно у рыцарей и студентов, они сидели за столом, пили теплое на жаре юво, курили. Вертура познакомился с ментором Лирро — аспирантом, руководителем студенческого общества, у которого собирается университетский клуб и сэром Эмилем Фрюкастом, рыцарем лет тридцати, учителем фехтования и веселым наставником принца. Не выпуская кружки из рук, он громко шутил, смеялся, но пил немного, поглядывал по сторонам, смотрел внимательно и трезво. Некоторое время он присматривался к детективу, потом спросил.

— Как в Мильде, как сэр Ян Гарфин? А сэр Колле? Вы же знакомы лично?

— Знаком — многозначительно кивнул детектив — пару раз видел на улице издали.

— За здравие сэра Вильмонта! — с вызывающей улыбкой, по-прежнему внимательно глядя в глаза Вертуре, поднял кружку рыцарь.

Как и его воспитанник, он был облачен в форменную алую бригандину с оплечьями и кольчугой но, казалось совершенно не был стеснен этим тяжелым доспехом. У него было открытое, внимательное и суровое лицо человека, который привык побеждать, натруженные руки и длинные светлые волосы. Он был высок и крепок, как и любой рыцарь привычный к седлу, мечу, скачке и сражениям. Сухие и темные, с перебитыми костяшками пальцев ладони фехтовальщика твердо сжимали кружку. Глубокий недавний, еще не зарубцевавшийся до конца шрам, видимо от съехавшего от удара шлема, рассекал его потемневшее от загара лицо, еще один, совсем старый, белел рядом на щеке.

Таким же загорелым был и молодой принц Ральф Булле. Несмотря на то, что от природы он и так был светловолос, его глаза и волосы еще больше выгорели на жарком солнце южных степей и пустынь. Широкое, как отлитое из бронзы, лицо и могучие руки были темными и загорелыми, еще больше выделяя его на фоне бледных хилых студентов, проживших всю жизнь в холодной северной Гирте.

Вторым спутником принца был невысокий и узкоплечий, молчаливый, лет тридцати, человек с длинными иссине-черными волосами, яркими синими глазами и узким лицом прибывшего из каких-то совсем далеких стран иноземца. Облаченный в темно-синюю, закатных тонов, мантию, больше похожую на ночной халат чем на верхнюю одежду, и подпоясанный широким бледно-красным, раскрашенным цветами тряпичным кушаком, как у чужеземных рыцарей с картинки какой-то давней книжки, которую где-то когда-то видел детектив, он молча сидел перед своей кружкой, но не пил, исподлобья, с молчаливым вызовом, поглядывал на шумных студентов. Перед ним на столе лежали округлые деревянные ножны с изогнутым мечом, длинная рукоять и округлая гарда-цуба которого были украшены яркими цветастыми лентами.

— Это Шо — представил его принц Ральф — наш спутник и друг.

— Шо? — по-деревенски бросил ему кто-то — совсем шо или нет?

— Дурень! Он тебя не разумеет! — засмеялись, толкнули его в бок — его не в свинарнике, как тебя, грамоте учили!

Из беседы студентов с принцем, детектив понял, что принц с наставником приехали в город только сегодня утром. Вернулись из экспедиции из далеких южных земель.

— Черное вино! — достал из поясной сумки переплетенную флягу принц Ральф Булле — как Черный Басор, только лучше! Попробуйте!

Все приложились к бутылке.

— Ничего особенного! — сделав большой глоток, буркнул хвостист Прулле, и хотел было выпить еще, но бездельник Коц спас ситуацию, вскочил, отобрал флягу с вином.

— Ах тебе ничего особенного, скот? — громко и крикливо ругался он — тебе сам принц привез! А ему ничего особенного! Иди лакай из лужи! Больше тебе никто никогда не нальет! Аххххх! Ваше высочество, это самое лучшее вино из всех, что я пил!

И сам выпил и засмеялся в голос, чем окончательно развеселил всех.

Постепенно к столу собиралось все больше и больше студентов и школяров и скоро народу вокруг принца и его спутников собралось так много, что все уже не умещались на скамьях и бревнах рядом с принцем. Все галдели, наперебой спрашивали как дела, курили трубки, передавали друг другу фляги и бутылки. Какие-то местные попрошайки — пропойцы пытались влиться в компанию, чтоб налили за чужой счет, но кто-то посоветовал им напиться из корыта для лошадей, а когда они возмутились им с треском разорвали рубашки и начали бить.

— Катитесь, к чертям! — весело крича им вслед, погнали пинками в переулок — у нас закрытый клуб! Как у сэра Прицци!

Явилась Мариса, растолкала всех, сказала, что она с детективом. Ей предложили сесть к нему на колени, потому что тут все свои, но он подвинулся, потеснил соседа, освободил рядом с собой для нее место. Схватив детектива под локоть, она недоверчиво пригляделась к принцу и, заявила, что готова написать в «Скандалы» статью про его путешествие.

Принц Ральф был очень доволен приемом. Порка окончилась, и ментор Лирро предложил всем переместиться в студенческий клуб. Принц Ральф и учитель Фрюкаст, подозвали оруженосца — юного Отто, который охранял в стороне их могучих, снаряженных к походу с сумками и одеялами через седло, коней, вскочили верхом и поехали вслед за студентами, что веселой нестройной толпой, перегородив всю улицу, направились в сторону Соборной площади и проспекта Рыцарей. Принц Ральф распахнув руки, куртуазно предложил Марисе, подняться к нему в седло и, прищурившись, бросил веселый, но совсем не добрый, оценивающий, взгляд на детектива, но она ответила наигранной шуткой о том, что она очень ценит его заботу, но с выпитого ее укачает, и быстро увлекла Вертуру в толпу, подальше от верховых. Детективу очень не понравилась эта сцена.

— Лицо попроще! — заметив его выражение и позу, схватил его за рукав, оттащил в сторону, грубо привлек его к себе, пьяным шепотом загремел ему в ухо бездельник Коц — это сын сэра Вильмонта, ему все можно, он пойдет на принцип, отберет ее у вас силой, наиграется, свернет шею и бросит в реку, а виноваты будете вы!

— Ага, благодарю! — неприязненно отстранился от его пьяного крика детектив. Мариса мрачно кивнула в знак подтверждения слов студента. Но инцидент мигом замяли, и радуясь какой-то новой громкой бессовестной шутке, которую ловко пошутили хвостист Прулле и бездельник Коц, все тут же весело замотали головами, закачали пальцами, сделали многозначительные лица и предложили выпить из бочонка с ювом, который прихватили с собой с рынка.

* * *

Вечерело. В просторной мансарде под крышей дома, у уже веющих вечерней прохладой, распахнутых окон на скамейках собрался весь студенческий клуб и все те, кто по дороге под самыми разными предлогами примкнул к его веселому и шумному шествию. Во главе стола сидел принц Ральф Булле. Рассказывал истории о своем путешествии.

Ему в кубок постоянно подливали, не стеснялись, то вина, то юва, то крепкого. Все галдели, наперебой задавали вопросы, но принц кричал громче всех, распалившись от выпитого, грозно стучал кулаком по столу. Мариса вначале пыталась что-то записать в блокнот, но потом махнула рукой и взяв в личное пользование со стола целую бутылку, отстала от принца.

Как это всегда бывает, Вертура опрометчиво упустил тот коварный момент, когда выпитое ударило ему в голову. Чтоб освежиться, он прогулялся с бездельником Коцем и хвостистом Прулле за вином, но от прогулки не стало легче. Он не заметил того, как рядом с принцем Ральфом появилась какая-то наглая, богато разряженная девица, что попыталась обнять его, но порезалась о заклепку горжета, сломала ноготь об кольчугу и не получив ни капли сочувствия, обиделась. Как приходили еще какие-то хорошо одетые люди, что-то хотели от принца, но он был пьян и весел, отмахивался от них как от назойливых мух, а кого-то из визитеров учитель Фрюкаст даже схватил за шиворот и хотел было выкинуть из мансарды, с крыши, но потом как будто передумал и просто вытолкал вон взашей.

Оглушенный гулом голосов и выпитым, Вертура стоял, курил и смотрел в распахнутое окно, принимал какое-то участие в какой-то ученой, больше похожей на едва не дошедший до драки спор, беседе.

В какой-то момент он обнаружил себя с Марисой на крыше. Он сидел, прислонившись к печной трубе, а она почти лежала на черепице, откинувшись на него спиной и затылком, опиралась локтем о его бедро, держалась за его колено, болтала за горлышко открытую бутылку с вином, а он обнимал ее под локти, держал руками за грудь и смотрел как над высокими черепичными крышами, башенками и колокольнями города восходят белые и колючие звезды, по-северному высокие, холодные и чужие. Бледный, как выветренная черепица крыш, закат низкого солнца отражался в окнах домов, на куполах и крестах церквей, в витражах, на гранях флюгеров холодным рыжим светом. Где-то внизу, ругался, не решаясь подняться наверх, но как будто для порядку, кричал на не в меру расшумевшихся на всю улицу студентов, квартальный смотритель. Мариса с нескрываемым омерзением рассказывала о рассказе принца Ральфа и его путешествии.

— Пили на охоте, пили в бамбуковой роще, пили в беседке, пили на лодке, пили в летающем замке у ванга, пили в пасти у крокодила, пили на Луне, пили в очке сортира… Рассказать больше нечего. Как их хором рвало в паланкине. Ха-ха-ха. Как смешно, как весело. Жлобство, мещанство, свинство.

Вертура понимающе кивал, сжимал и разжимал ладони, не особенно слушал ее возмущения. В какой-то момент, после очередного глотка, бутылка вырвалась из ее нетвердых рук, подпрыгивая, покатилась по черепице и улетела в просвет улицы между домов, за край крыши. Влажным далеким хлопком разбилась о камни мостовой. Мариса запоздало встрепенулась, чтобы поймать ее, но детектив удержал ее, притянул к себе. Они откинула назад голову, приласкалась к нему затылком, и весело уставилась ему в лицо. Ее глаза горели счастливым огнем. В них отражались последние лучи уходящего солнца и холодное рыжее, уже начинающее темнеть, вечернее небо.

— О, пошел салют! Хой, влюбленные! — пронзительно окликнули их с мансарды — следом там не сорвитесь! Марш сюда, у нас тут новый бочонок! Осторожно, ползком, держитесь крепче!

* * *

Стояла глубокая, непроглядная с пьяных глаз, ночь. Веселью не было предела. Визгливо и нестройно, на весь район, ишаком ревела гармошка, неугомонный принц Ральф Булле снова и снова отправлял за ювом, вином и крепким. Учитель Фрюкаст играл в походные магнитные шахматы с мрачным и трезвым ментором Лирро. Выпивший всего одну кружку Шо быстро захмелел, принес свое походное одеяло, улегся в углу и, невзирая на гвалт и дебош, творящийся вокруг, уснул в обнимку со своим мечом, укрывшись с головой и уткнувшись лицом в стену.

Потом стреляли из пистолетов принца в окно. Явился капитан ночной стражи Герман Глотте и, мрачно взирая на происходящее, только молча покачал головой. Марисе стало плохо.

— Мэтр Глотте! — повисая на плече детектива, чтоб не упасть изо всех сил цепляясь за него, взмолилась она заплетающимся языком — довезите нас до дому!

— Мэтр Тралле ищет вас обоих — сухо ответил капитан, еще больше скривил лицо — он очень недоволен. Я бы сказал, в бешенстве.

— Не говорите ему… — попыталась Мариса.

Не прощаясь, чтобы не налили еще, Вертура и Мариса следом за капитаном наощупь, хватаясь за стены и перила, спустились на первый этаж по темной лестнице, вышли на улицу. Тут уже стояли две полицейские кареты, ожидали в седлах возвращения капитана ночной стражи несколько закованных в доспехи верховых. Группа мрачных вооруженных людей, с лицами и взглядами в которых читалась суровая готовность к штурму, молчаливой толпой курила у подъезда.

— Сэр Ральф вернулся — коротко и с отвращением бросил капитан одному из рыцарей, ему ответили презрительной усмешкой.

* * *

Вертура не помнил, как очутился у себя дома, что было потом и что было до этого.

Помнил только, как его трясло в карете, и ему стало дурно, как на него орали, даже, кажется, били, обзывали мразью и свиньей, как было темно и холодно, а над головой, во мраке, горели звезды и пронзительные, до боли режущие глаза, электрические фонари.

Глава 5. Полиция Гирты. Пятница

— Оба останетесь без жалования на месяц — грозно вынес свой вердикт инспектор Тралле и хлопнул ладонью по столу с такой силой, что едва не опрокинулся стаканчик с перьями.

Вертура и Мариса понурив головы, сидели в кабинете инспектора. Отдельно на стуле, нога за ногу, расположился мрачный, недобро улыбающийся капитан Глотте. На его лице читалось мрачное, мстительное веселье.

— В следующий раз будет вам плетей. Обоим — продолжал инспектор — и мне плевать, Анна, что вас защищает Хельга. Где вы были вчера и позавчера? Вы бездельничаете, занимаетесь ерундой, дебоширите. Мне нужны были эти ваши статьи позавчера вечером. Вы их написали? Принесли на утверждение? Я сам писал все, а у меня нет времени на то, чтобы крапать пасквили в газетенки в назидание толпе о том, сколько мерзавцев отлупили позавчера и за какие провинности! — он толкнул локтем так, что чуть не развалил ее, продемонстрировал большую стопку папок на столе — у меня очередное ритуальное убийство, резня у сталелитейных, и опять этот телепортист! Мина в городе, которую Лео сюда притащил, а вы пьете, как лошадь, у вас запой, похмелье! Вертура. Вы свинья. Это ясно? О вас уже рассказывают анекдоты, подходят с ними ко мне. И взрослые же люди! Ну не тринадцать же лет! Все, теперь вы оба на коротком поводке, только бумажная работа. Вон отсюда и за ворота ни ногой! Вольно, все, идите.

Вертура и Мариса покорно встали и вышли из кабинета. Вслед им усмехнулся капитан ночной стражи Герман Глотте, приняв задорный и злой вид, откинулся на спинку кресла.

Не сговариваясь, Вертура и Мариса остановились в вальсовом зале у рояля и с ненавистью, налитыми кровью, похмельными, глазами устаивались друг на друга.

— Так кого там рвало на брудершафт в паланкин? — едва сдерживая смех, тихо спросил детектив.

— Дурак! Ужрался как свинтус! — тоже пытаясь не засмеяться, прошипела сквозь зубы Мариса — все из-за тебя, ослина!

* * *

— Вот заключения, вот образец, вот судебник — настолько невозмутимо, что казалось, что он глумится больше чем обычно, объяснил доктор Сакс — берете заключение, находите основание в судебнике, пишите по существу доходчивым юридическим стилем, переписываете под копирку на чистовик. Оригинал идет в герцогскую канцелярию, копия в архив. Пишите аккуратно, читабельно, по возможности без ошибок. Эти бумаги читает сам Герцог.

Вертура пристыжено кивнул. Их с Марисой рассадили в разные концы зала и обоим дали работу по переписке документов для канцелярии полиции. Работа шла не шатко ни валко. Вертура хандрил, царапал бумагу сухим пером. Мариса вздыхала, но пыталась работать, тоскливо глядела в окно, подолгу задумывалась над написанным.

Вначале детектив пытался писать механически, старался не использовать все еще воспаленный похмельем с позавчерашнего вечера мозг, но потом сбивчивые отчеты полицейских, надзирателей и шерифов затянули его внимание, пробудили некоторый профессиональный интерес. Как догадался по этим записям детектив, в архив отдела Нераскрытых дел попадали в основном те дела, которые так или иначе выбивались из общей массы многочисленных преступлений, постоянно совершающихся на территории герцогства. Впрочем предостаточно было и самых обычных разбоев, краж и убийств, которые по тем или иным причинам были не раскрыты. Но немало было и таких историй, которые заставили поежиться от омерзения даже видавшего всякое на службе в тайной полиции детектива. Начиная домом за холмами на северном берегу Керны, где в стенах жили жуки, а потом сожрали всех и заканчивая так и ненайденным сумасшедшим, который отрубал руки припозднившимся путникам и приколачивал их к деревьям. Был протокол расследования про какие-то очень удобные сапоги, которые присасывались к ногам носившим их и высасывали из них всю кровь, и что продавец этих сапог, когда его пришли арестовывать, обнаружился мертвым и на нем самом тоже были такие же сапоги. О заваленной шахте, в которой предположительно добывали свинец, но когда ее начали раскапывать, прошли несколько сотен метров, то так и не смогли установить какой минерал или руду копали в этой земле, ни дойти до конца, ни обнаружить никаких следов наемных артельщиков, бригада которых исчезла в этих краях позапрошлым летом. Причем рядом с шахтой в домике на столе нашли записку а в ней следующие слова — «Никто не выйдет отсюда живым, да помилует Господь Бог нас за нашу опрометчивую дерзость!» — причем автора записки тоже так и не смогли установить. А еще малопонятный отчет, над которым Вертура долго думал, как сложить его в один связный рапорт о каких-то слухах и эпизодах исчезновений людей на северном берегу реки. Путаных показаниях местных крестьян о том, что как будто это семья коменданта Солько крадет детей и не то превращает их в чудовищ, не то ест их, причем на самом отчете стояла резолюция прокуратуры Гирты — по результатам расследования специальной комиссии слухи, как необоснованные, пресечь, расследование прекратить.

Разобравшись с отчетами и чистовиками, справедливо опасаясь что его сразу же загрузят новыми работами, как только поймут, что он все выполнил, чтобы показать что он не бездельничает, детектив раскрыл лиловую папку, которую выдал ему инспектор, разложил вокруг себя письменные принадлежности и листы. В развернутой, написанной не без литературной претензии, судя по всему Марисой, аннотации, он прочел о том деле, ради которого был командирован в Гирту. О том что уже на протяжении нескольких лет, к югу от города в лесу, рядом с трясиной Митти ночами появляется Зверь — чудовище, что в темноте нападает на людей на дорогах и в лесу и разрывает их на куски. Последний случай произошел всего неделю назад, у гранитных карьеров, прямо перед самым прибытием Вертуры в Гирту, о нем как раз и писала Мариса, что детектив из Мильды уже расследует это дело. С изощренностью маньяка-убийцы Зверь уродовал тела, частично пожирал их, частично разрывал на куски, иногда прежде этого гоняя по полю или лесу своих разбегающихся жертв, словно играя с ними, и непременно эта страшная игра оканчивалась смертью преследуемых. Зверь был настолько хитер и силен, что до сих пор никто не смог дать ему отпор, ни артельщики, ни крестьяне, ни припозднившиеся рыцари. Полиция и егеря регулярно искали его, но все следы терялись в болоте, на окраине которого стоял замок Ринья. Зверь же, в ответ на всех их усилия, словно чувствуя свою безнаказанность, совершал свои нападения все ближе и ближе к Гирте.

Листая лиловую папку, детектив также узнал, что предпоследней жертвой Зверя были двое деревенских мужиков, что еще с ночи поехали в город, чтобы быть на рынке первыми. Их и их лошадь обнаружили две недели назад, наутро на поле рядом с Прудами, между Перекрестком и воротами Рыцарей. Все трое, вместе с лошадью, были разорваны на кровавые куски, а овощи с телеги растоптаны и разбросаны вокруг на много десятков метров, словно бы говоря, что полиция имеет дело не с простым чудовищем, а как будто нарочно издевающимся, глумящимся над всеми человеком. Следы снова вели во владения герцога Ринья, тогда как маршал утверждал, что сам регулярно требует от своих егерей тщательно проверять окрестности, но ни разу не получал от них отчетов ни о каком чудовище или крупном волке, и ничего не знает о следах, что были найдены в поросших непроходимым лесом каменистых холмах и болотах к юго-востоку от Гирты.

Также прочел детектив и о Зогденском каннибале, о котором рассказывала Мариса, и имя которого тоже связывали со Зверем Гирты. О том, что несколько семей были разорваны в клочья и частично съедены каким-то чудовищем, а частично приготовлены и принесены как будто-бы в какую-то нечестивую ритуальную жертву, в городке Зогден, за трясиной Митти, далеко к югу у от Гирты, что стоял на дороге к форту Доминика. У каннибала были подельники, но, похоже, он убил и принес в жертву и их, при этом раны имели такой вид, как будто бы они лопнули, или взорвались изнутри. Эти преступления были совершены прошлой осенью и точно также, как и убийства Зверя, не были раскрыты. А столичный инспектор, агент Ганс Висби что прибыл в Гирту как в Вертура по специальному запросу герцогской канцелярии, чтобы расследовать их, бесследно исчез. Не вернулся из Леса с очередного выездного расследования. Его искали, но ни тела, ни его следов, ни снаряжения так и не нашли. В отчет написали что предположительно он стал жертвой банды грабителей утопивших тело в трясине, либо вооруженного конфликта, какие временами случались в питейных домах и гостиницах на дорогах между местными землевладельцами и приезжими.

Вертура аккуратно поделился теорией Марисы, о том, может ли Эрсин быть Зверем, с Фанкилем, но тот, не сказав ни слова, только многозначительно покачал головой, чем нисколько не прояснил дела. По всему было видно, что он хранит какую-то тайну, и этот факт весьма удручает его самого, не меньше чем детектива.

Еще в лиловой папке Вертура прочел доклад о живом лесе барона Тсурбы, что окружает его бетонную башню на южном берегу Керны в двадцати пяти километрах к востоку от Гирты. Что обширная территория между дорогой на Варкалу и рекой полностью огорожена многокилометровым стальным забором, но это не останавливает тех, кто регулярно пытается проникнуть в этот лес. Что в этой чащобе пропадают люди и потом на ветвях деревьев находят остатки их разорванных одежд, а последний такой инцидент случился всего полторы недели назад — какие-то мальчишки поспорили, трое подростков вошли в лес и не вернулись ни к вечеру, ни на следующий день. Те, кто остался в деревне получили розг, но пропавших так и не нашли. Как понял детектив, такие происшествия случались регулярно, но об этом предпочитали не говорить. Газетам, судя по прилагающейся служебной записке, было выдвинуто предписание никак не упоминать об этих исчезновениях.

— Там, вдоль дороги, стоят столбы с предупреждениями — с раздражением пояснил лейтенант Турко — все знают, что опасно, и забор высотой четыре метра, и все равно постоянно лезут.

Подойдя к карте у стола дежурного на стене, детектив уставился на нее, пытаясь изучить. Посредине был город. Сверху на западе, залив и две крепости. На южном берегу, на мысу в нескольких километрах от Гирты — Тальпасто, в устье реки в самом городе, Гамотти — это та, что стояла прямо над комендатурой на горе. Через город протекала река. Огибая замок Этны за восточными воротами города, разделяла город на две неравные части — большую южную и почти в три раза меньшую, северную, и впадала в залив. Две дороги — Восточный тракт и дорога на Варкалу вели вниз от города, на восток, вдоль реки. Восточный тракт, что пролегал по северному берегу реки, был подписан как дорога на Кирсту, Мирну, Перевал и Столицу. Дорога на Варкалу шла по южному, миновала Еловое предместье, башню барона Тсурбы и уходила дальше на восток, на Варкалу соответственно и была подписана каким-то буквенно-цифровым кодом, похожим на орденское военное обозначение. В районе Елового предместья, в двадцати километрах к востоку от Гирты она пересекалась с дорогой Ринья. Этот путь начинался от Переправы и Елового предместья, пролегал через Фермы, огибал трясину Митти — большое, местами сильно заболоченное, с каменистыми островами и топями озеро простирающееся на несколько десятков километров к югу от Гирты, сворачивал на юго-восток, уходил, на какой-то Полигон, Зогден, Доминику и собственно замок Ринья.

— Вот тут, по берегу, между морем и трясиной, скальный уступ шириной двадцать километров — охотно пояснил детективу Фанкиль — мы с вами как раз туда ездили поднимались на холмы, немного не доехали до вершины. Там обрыв, он тянется к югу от города на пятьдесят километров. Там есть островки, живут какие-то люди. Могло бы быть обычным озером, но там растет какая-то гибридная тина, которая превращает его в болото. Может специально туда эту заразу, завезли. Ее вылавливают и делают из нее бумагу и полотно, в Зогдене много таких цехов и мастерских. Еще ей кормят свиней. А вот отсюда вы приехали.

Рыцарь указал на карте дорогу на юг, что тянулась по равнине к югу от города, отстоя от побережья на несколько километров. На стрелке вниз тоже стоял код и было подписано — Эскила, Ронтола, Мильда.

К северу от города, справа на карте были обозначены прибрежная агломерация именуемая Морной, холмы, карьеры, Сталелитейное предместье, коксохимический комбинат, производственные цеха и доменные печи. От северных укреплений Гирты брали начало две больших дороги — одна на северо-запад на Фолькарт и Ирколу, и еще одна на восток по северному берегу Керны — та самая, на Кирсту, Мирну и Столицу. Была еще одна дорога, через Сталелитейное и Холмы, на север, но они не была подписана. Фанкиль сказал, что эта дорога ведет к горам в непроходимую тайгу, на север, что там нет ничего примечательного, кроме всякой чертовщины и диких лесных людей, и что где-то через триста километров от города она тоже сворачивает на северо-восток, на Мирну.

— А что не так с Лесом? — указывая на помеченные к востоку от города, снизу на карте, территории детектив.

Как объяснил Фанкиль, Лес из гибридных берез, осин, елей и других деревьев, кустов и грибов, которые растут невпример быстрее чем обычные, был высажен еще пятьсот лет назад, когда возникла проблема с материалами для постройки домов и производственных помещений. Тогда, во время Осады, Гирту основали как грузовой порт и промышленный центр, для добычи и обработки железа и сопутствующих металлов, что были обнаружены на севером берегу Керны и могли быть извлечены из земли карьерным методом. В те далекие времена все северо-западное побережье представляло собой каменистые вересковые пустоши, в нескольких десятка километров от берега переходящие в поросшие суровым таежным лесом непроходимые нагромождения принесенных ледником скал и обломков гранита. Не было ни крепостей ни дорог, ни жилищ и только на южном берегу Керны, на самом высоком скальном уступе, что потом был назван холмом Булле, также как и сейчас стоял Собор Последних Дней, а в устье реки расположилась маленькая рыбацкая деревенька. Первые переселенцы с востока явились сюда вместе с артельщиками и строительными бригадами из Трамонты, для основания города, постройки дороги, складов и причалов, предназначенных для обеспечения нужд идущей на всех южных территориях конфедеративного Северного королевства войны.

Тогда, когда под угрозой было само существование конфедеративного Северного Королевства, действовать надо было быстро, и никто не думал о последствиях. Разработали план по посадке гибридного леса. В лабораториях Трамонты — королевства на далеких островах к юго-западу от Гирты, необходимые растения были модифицированы из образцов, что были взяты в устье реки. Лес высеивали прямо с воздушных судов, что приходили с запада и уходили на восток, туда, где велись боевые действия. Те суда, что возвращались, привозили, эвакуировали с востока людей, высаживали их на побережье и уходили обратно за море, пополнять припасы и боекомплект.

К осени первые деревья уже выросли, дали первые материалы для топлива, производства и строительства. А когда война окончилась, лес планировали сжечь с воздуха, но потом решили не делать этого. Хотя, скорее всего это были просто разговоры, тогда, в опустошенном многолетней войной королевстве было много других, гораздо более насущных, проблем. А лес кормил многочисленных переселенцев, которые за эти годы уже успели обжиться в этой недружелюбной холодной местности и никакой разумной замены, а тем более плана по его адекватному уничтожению так и не нашли. В те неспокойные годы в устье Керны была построена крепость, сейчас именуемая Гамотти, что не раз защищала ее жителей от набегов поморов с Мраморных островов, северян из Фолькарта и нашествий черно-белых людей, что выходили из червоточин на пустошах к востоку от побережья. Потом флот Мильды при поддержке десанта из Трамонты захватил Мраморные острова, язычников-поморов, кто отказался присягнуть Королю и принять христианскую веру, отправили на плаху и губернатором посадили барона лояльного Северному королевству. Впоследствии войска Мильды также несколько раз пытались захватить и Гирту, присоединить ее к баронству, как Ронтолу в устье Браны на юге, чтобы иметь контроль над всем северо-западным побережьем, но Гирта, выстояла и семья Булле заслужила право быть вассалами самого Короля, а не баронов Мильды. В Столице было открыто консульство Гирты, но сложные отношения с Мильдой на юге и Фолькартом и горцами на севере постоянно выливались в пограничные провокации и конфликты.

С Лесом же, который так помог в постройке города, все тоже оказалось намного сложней. Технологический прогресс сыграл с людьми дурную шутку. Растения и животные мутировали под влиянием искажения пространства-времени, коэффициент которого на пустошах, здесь на севере, был намного выше чем на юге в Мильде или за горами вокруг Столицы. Чащоба разрослась к востоку до самых гор, а к югу до реки Браны, и сколько бы не рубили лес, сколько бы не жгли его, не перемалывали в поташ, бревна, доски, уголь и фанеру, он все равно надвигался на поля, угрожая поглотить их. Из Столицы даже несколько раз приезжала комиссия, предлагала снова сжечь Лес или отравить его пестицидами, но потом пришел воздушный корабль, который построил высокую бетонную башню к востоку от города, а в башне поселился загадочный человек по имени Тсурба, что тут же получил от герцогов Булле баронский титул и стал полноправным землевладельцем герцогства. Он отгородил себе часть Леса вокруг своей башни к востоку от реки, окружил себя живыми, нападающими на людей, которые подходили к ним, деревьями, за что его все тут же возненавидели, поговаривали даже, что он монстр, вампир, но неконтролируемое разрастание Леса после этих действий прекратилось…

* * *

Наступил вечер. За окнами стемнело. Фанкиль чиркнул спичкой и, повернув ручку, засветил газовый рожок на стене. На плацу за окнами что-то происходило — постоянно выезжали и въезжали всадники, выли рожки, ругались жандармы и полицейские, но в отделе Нераскрытых Дел, пока не вызывали, никто кроме доктора Сакса, который то и дело нетерпеливо выглядывал в окно, пытаясь понять, что нового случилось, тер очки, не выказывал к этой суете никакого особого интереса. Из длинного коридора вернулся инспектор.

— Занимаетесь историей? — строго насупившись, спросил он у стоящего перед картой детектива — Лео, Инга, слышали уже? Поедете с Германом, там опять рубка у Сталелитейных. Надо задокументировать.

— Разрешите прогуляться? Переписал все что поручили… Начинаю делать ошибки от усталости и духоты… — вытянулся по стойке «смирно» как на плацу, отрапортовал, попросился, детектив. Инспектор одарил его недоброжелательным взглядом и объявил.

— Разрешаю, но не дальше ворот — и громко крикнул в зал — Анна, сидите, вы никуда не пойдете, останетесь тут. Душно — скоро отбой, терпите.

* * *

Вертура сидел на скамейке, где они первый раз беседовали с Марисой, бессмысленно и устало курил трубку, смотрел на бегущую под стенами, мерцающую в свете огней города реку. У ворот гулко дребезжали бубенцы, звеньевой дудел в рожок, предупреждая, что движется колонна, чтоб освободили проезд. На плац въезжали знакомые телеги, а следом нестройной цепочкой по трое по четверо шагали усталые, грязные и потрепанные бойцы. Несли на плечах свои гарпуны, топоры, колья и сети. Все были усталы, молчаливы и злы. Печально пиликала издыхающая на каждом последнем звуке гармонь, и только барабанщик по-прежнему бодро отбивал свой походный ритм. Бригада Монтолле возвращалась из Леса.

С телег сгружали добычу. Поддевая ломами, переваливали на большие разделочные столы под стенами общежития за летней кухней огромные, как колоды, напиленные с многовековых дубов, пятнистые куски.

По плацу пополз смрад болота и еще какой-то запах неизвестного Вертуре зверя, не то лягушки, не то змеи.

— Что на ужин привезли? — прищуриваясь в сумерках через лорнет, подошел узнать, важно прикурил трубку вышедший к охотникам генерал Гесс. Но, присмотревшись, замахал надушенным платком и с манерным.

— Фу, фу, фу! — пошел подальше от телег.

— Ну что поделаешь, нам-то за казенный счет чай с сахаром, золотой монокль и мраморную говядину никто не выдаст — философски кивнул ему вслед, но так чтоб тот не услышал, какой-то полицейский.

— Хой, кухня, принимай, а то сгниет, у нас перевес! — весело кричали от телег бородатые мужики.

— Вы что там, совсем, что ли озверели? — возмущался кто-то из темноты.

— А что вареных слизней калошей из горшка черпать вкуснее? — уже грубо отвечали ему.

— Тушенка Ринья не воняет, и с лавровым листом и тмином.

— Так насыпь лаврового листа, чтоб не воняло и ешь!

Подошел посмотреть, что там за перепалка у кухни и детектив. То, что он издалека принял за колоды, оказалось штабелем массивных, не меньше полутора метров толщиной кусков змеи. На отдельной телеге лежали, отрезанные змеиные головы, мрачно взирали остекленевшими глазами на стоящих вокруг людей.

— Не подходи, укусит! — весело одернули какого-то мальчишку.

Полицейские, ожидающие за столами ужина, с ненавистью оглядывались на эти смердящие болотом, змеиной кожей, тиной и еще каким-то резким, как мускус, запахом, туши. Но веселый Повар, невзирая на все протесты, уже принимал мясо: казенное, выданное на неделю вперед, было уже разворовано, а ему еще предстояло кормить голодных полицейских.

Охотники рассаживались вокруг костра. Открыли свой передвижной комод, достали оловянные, глубокие, как в тюрьме, потертые миски. Засуетились женщины.

— Ну давайте, гряньте за десятерых! — мрачно подшутил, закивал какой-то полицейский — с добавкой, на бис!

— Пошел вон! — отправили его — повар тебе не пожалеет, горячих наложит, спасибо скажешь. Голодный в дозор не уедешь!

На полевой кухне в свете яркого газового фонаря под потолком навеса уже дышал белым паром, клокотал котел с кипятком. Подмастерья стучали топором, рубили выданный им кусок, крошили его в суп, что без перерыва день и ночь варился на огне.

— Это что за щупальца? Откуда такие? — присоединившись к общему мрачному веселью, подошел, спросил детектив.

— О, сэр «на брудершафт»! Собственной персоной! — узнал его, засмеялся кто-то — а это гидра. Вон головы. Еще живые. Радуйтесь, что эта дрянь тут не ходит. Вот эти отважные бородатые парни вылавливают такое из Леса.

И в знак подтверждения хлопнул метлой по носу одну из голов. Та повернула глаза, приоткрыла пасть и вяло повела многохвостым языком в сторону полицейских.

— Александр Кноцци — улыбнулся, представился Вертуре капитан, начальник оперативного отдела — наслышан о ваших приключениях.

— Очень приятно — поклонился, покачал головой детектив. На проспекте Рыцарей устало и грозно загудел рог. Эхом отдаваясь от стен, приближалась напевающая однообразную, похожую на марш мелодию полковая флейта. Какая-то большая колонна следовала от северных ворот к мосту, на южный берег Керны.

Кто-то из новоприбывших полицейских начал рассказывать какие-то новые подробности сегодняшнего дела, из которых детектив узнал, что в холмах, рядом со сталелитейным производством, в одной из слобод, случилась стычка. Сегодня днем люди графа Прицци и принцессы Вероники, племянницы герцога Вильмонта, разгромили несколько притонов и кабаков, которые держали местные землевладельцы и рыцари. В одном из поселков это мероприятие закончилось стихийным бунтом рабочих мужиков, которых, по словам полицейского, подстрекали цеховые старшины, требовали разрешить им самим варить спирт, держать притоны и кабаки. Бунт окончился быстро — собравшуюся толпу без разбору передавили конями, а оказавших сопротивление землевладельцев, рыцарей и их дружинников частью порубили, частью загнали в здание арсенала и подожгли. Разбираться поехал капитан ночной стражи Герман Глотте. Сказал, что к утру будет отчет и будет точно известно, что там на самом деле случилось.

— Безудержное веселье — покачал головой капитан Кноцци и закурил.

* * *

Стояла прохладная, но душная августовская ночь. Отдаваясь эхом между домов, низким голосом пела большая стальная флейта. Цокали многочисленные копыта коней. Громко переговаривались мужчины. Проследовав по проспекту, проехав под аркой ратуши свернув с Соборной площади в ворота герцогского парка и по освещенной фонарями аллее, ко дворцу герцога Булле под высоко поднятыми знаменами — черном драконе на лиловом поле, обхватившим серебряный восьмиконечный крест — штандарте Лилового рыцарского клуба, и черном, с багровой чешуей змее на багровом поле, обвившимся вокруг золотого креста — знамени принцессы Вероники Булле, подъехала торжественная, многочисленная и грозная колонна вооруженных верховых. Громыхая оружием, рыцари и их оруженосцы, сержанты и капралы спешивались с коней, отдавали пажам поводья и властно шагали к парадным дверям Малого дворца, апартаментов принцессы, перед которыми их уже встречали нарядные девицы, что, ожидая своих братьев, женихов и мужей вышли на улицу, чтобы приветствовать их после стычки. Скалились, оправляли наряды и волосы, критически и гордо осматривали своих усталых, но еще разгоряченных случившимся боем, мужчин, подносили им чаши с вином, смеялись, ласкались к ним. Рыцари криво и насмешливо улыбались другим мужчинам, тем, кто не участвовал в сражении и теперь выходил из дворца поприветствовать победителей, принимали достойные позы, брали своих девиц под локти, также критически заглядывали в глаза и лица, вели их к ступенькам парадных дверей.

Герцогский лейб-медик, доктор Фонт вышел из дворца, осмотреть раненых, тех, кто сам не мог ехать в седле и кого везли в следующей за колонной карете.

Последними к фасаду во главе небольшой группы вооруженных людей подъехали принцесса Вероника и граф Прицци.

— Не ищи его, Вильма — властно обратилась с коня принцесса к одной из девиц, что со все усиливающимся беспокойством высматривала в колонне и среди раненых своего рыцаря — Роланд убит.

Облаченная в тяжелую, больше похожую на легкий доспех, чем на одежду багровую мантию принцесса, невысокая, красиво сложенная женщина лет двадцати трех, сидела боком в седле. Толстая темно-зеленая пелерина с откинутым на плечи капюшоном укрывала по самый подбородок ее шею, длинные темно-русые волосы рассыпались по плечам, багровая лента, что была вплетена в них, свешивалась справа, ниспадала до груди. У принцессы было хмурое, но несмотря на усталость, гордое, властное и отстраненное лицо человека привычного принимать самые неприятные и невыгодные, но необходимые решения и внимательные темно-карие глаза, что, казалось, примечали любое движение души собеседника. Когда девица подошла к стремени и поклонилась с горестным выражением, принцесса выдернула из стремени свои тяжелые, с высокими голенищами, на толстой подошве и шнуровке столичные башмаки, не дожидаясь, когда ей помогут, спрыгнула на брусчатку мостовой и, бросив одному из рыцарей поводья, холодно сказала ей.

— Мы помянем Роланда, Альфреда и маркиза Гиско на трапезе сегодня вечером — и взмахнув рукой, перекинув через запястье широкий рукав мантии, перекрестилась на темный шпиль Собора Последних Дней. Не сказав больше ни слова, развернулась и вошла во дворец. С ней ушло еще несколько рыцарей и встретивших ее девиц. Оставшаяся одна потерявшая мужа молодая женщина в ожидании вопросительно посмотрела ей вслед. Граф Прицци подошел к ней. Окинул быстрым взглядом — по виду она носила ребенка и, властно взяв ее за плечо, заглянул в лицо.

— Господь да примет его душу — только и сказал он ей.

— Да примет его душу… Благодарю вас, сэр Прицци… — ответила она, поклонившись. Граф Прицци коротко кивнул. Ростом немногим выше среднего, он был усат, крепко сложен и облачен в современный, отделанный лиловой тканью, бригандинный доспех. Его твердое жилистое лицо что всегда выражало готовность к драке и даже злобу, было напряжено и свирепо. Внимательные светло-серые глаза смотрели взглядом человека властного, и не терпящего возражений, готового в любой момент ударить или убить. Жестом предложив следовать за собой, он прошел к дверям дворца, где их встретила уже не молодая, но все равно очень красивая высокая женщина в белой длиннополой одежде и черном, с лиловым бантом на лацкане, плаще. Граф приветствовал ее низким поклоном, на что она тоже поклонилась ему в ответ.

— Мария — коротким кивком указал он на потерявшую мужа девицу, поручил ее жене и, отдав оруженосцу шлем и длинный меч, которые до этого сам нес в руке, тоже вошел во дворец.

* * *

За стенами, в коридорах и залах дворца, бубнили тревожные голоса переговаривающихся, обсуждающих сегодняшнее происшествие у Сталелитейных, дам и кавалеров. В коридоре ожидали посыльные с записками, но герцог Вильмонт Булле приказал своему наперснику — доброжелательному пожилому рыцарю со стальным прутком в редеющей седой косе, сообщить всем, чтобы его не беспокоили и что на сегодня все оставшиеся аудиенции отменены.

Отсюда, из зала с высокими окнами на три стены, где сидел Герцог не было слышно ни звуков колонны, что подъехала ко дворцу, ни бряцания оружия, ни грозного пения стальной полковой флейты. Здесь, в просторной уютной комнате жарко горел камин. Низкие огни в плафонах в форме причудливых цветов между окон, отражались в зеркалах разделенных темно-зелеными драпировками, мерцали на блестящих, устилающих пол мозаичных мраморных плитах.

Герцог Вильмонт Булле задумчиво, восседал в удобном кресле с высокой спинкой, размышляя, смотрел в высокое, от пола до потолка окно на город перед ним. Рядом на подносе, на маленьком, но высоком одноногом столике стоял фужер с вином, но герцог не пил. Откинувшись на спинку кресла, он постукивал пальцами по подлокотнику в такт доносящемуся издалека фортепьянному этюду, задумчиво разглядывал огни города внизу и темные очертания крыш.

Герцог уже знал обо всем случившемся на северном берегу Керны и сидел, словно обдумывая происходящее в одиночестве, вдалеке от своих придворных и советников. Но вот послышались предупреждающие окрики, Герцог чуть улыбнулся и приготовился к явлению. Дверь с грохотом распахнулась. Оставив снаружи, в коридоре, многочисленную свиту, в зал ввалился генерал Кибуцци. Видный пожилой человек с могучими руками с содранными костяшками и перебитыми пальцами любителя кулачного боя, подошел к градоправителю, что уже сложил под подбородком ладони в жесте готовности выслушать веселую сплетню. Важно заложил руки за спину, поклонился одновременно сдержанно, фамильярно и отстраненно, как будто это был не акт приветствия сюзерена, а всего лишь формальная церемония, досадная и бесполезная. Генерал был облачен в темно-зеленую, расшитую серебром мантию, седые волосы собраны в хвост и схвачены манерным зеленым, тоже с серебром бантом. Поверх мантии сиял легкий парадный доспех с золотыми генеральскими подвесками на портупее, а на набранном из серебряных пластин поясе висел короткий, заключенный в модно разукрашенные ножны меч. Генерал был возбужден сегодняшним происшествием, и, наверное, хотел поделиться своими мыслями, как на столике рядом зазвонил телефон. Точно такой же как и тот, что был в кабинете Герцога, тоже похожий на рыцарский шлем.

— Яков, друг мой, да я знаю обо всем что случилось. Мне уже доложили. Простите меня, ради Бога, к сожалению, я сейчас не могу уделить вам ни единой капли времени — внимательно выслушав сказанное в трубке, поднял указательный палец, встал навстречу генералу из кресла, Герцог, его лицо стало серьезным и даже угрожающим — безотлагательные дела требуют моего личного присутствия. Я вас обязательно вызову вне очереди, как только освобожусь. Подождите.

И, без лишних разговоров, отстранив генерала ладонью, он встал и, не оборачиваясь вышел из зала, оставив командующего армии в полном недоумении, что могло быть важнее стычки, которая в любой момент грозила перерасти в полномасштабный конфликт между Лиловым клубом военного коменданта города графа Августа Прицци — почетным обществом в котором состояли многие именитые рыцари Гирты и Самообороной герцогского управляющего производством Аарона Солько его наемниками, многочисленными землевладельцами и их ополчением и дружинами с северного берега Керны.

Но у Вильмонта Булле сейчас было более важное дело.

— Ральф, ты вернулся — констатировал он с порога, входя в свой кабинет.

В помещении было свежо. Окно было распахнуто, из парка доносились храп лошадей, грубые голоса и бряцание снаряжения. Где-то среди деревьев сонно стрекотала какая-то ночная птица. У кустов жасмина тревожно и важно обсуждали что-то отошедшие в сторону, чтобы их не подслушали какая-то дама со своим рыцарем.

В кресле за просторным рабочим столом герцога, облокотившись рукой, вполоборота сидел принц Ральф Булле. Как всегда в доспехе и при мече. Причем меч лежал поперек отцовского рабочего стола, поверх должностных бумаг, папок и документов. Молодцевато закинув ногу на ногу, принц курил трубку, выдыхал в потолок как в лицо самому Герцогу ароматный сизый дым.

— Опять этот маскарад — только и бросил он — меня не было целый год, я приехал и хочу говорить с отцом.

— Я перед тобой — строго ответил герцог Булле, подошел к столу, взял ножны с мечом принца и демонстративно сбросил их на пол — тебя не было целый год, ты пьешь с бездельниками, устраиваешь черти что, влезаешь через окно в мой кабинет. Скажи спасибо что я заранее предупредил мэтра Форнолле, чтоб тебя не подстрелили. Ты знаешь, какие инструкции у охраны? Нет?

— Отец! — невозмутимо отмахнулся от него принц — я по делу. Мне нужно твое слово, я влюблен и намерен женицца.

— Тогда для начала освободи мое кресло. И пересядь на стул, раз пришел просить — строгим и решительным, но тихим и спокойным голосом в котором читались абсолютные уверенность и превосходство, осадил его Герцог. Принц Ральф с нескрываемым недовольством повиновался, поднял свой меч с пола и пересел на стул для посетителей. Герцог Булле занял свое место и поднял утомленный взгляд на стену, на портреты короля Арвестина в роскошной черной мантии, темно-синем с золотом плаще и с королевским жезлом, и Карла Булле — первого герцога Гирты, в полном латном доспехе и при длинном мече.

В камине за глухим стеклянным экраном плясали сполохи пламени, от которого не становилось теплее. Светильники, глядящие в высокий потолок из-под темных стенных панелей, какие недавно столь заинтересовали Вертуру, были приглушены. В комнате было сумрачно, но Герцог повел рукой и свет стал интенсивнее.

— Начнем с начала — поудобнее разместившись в кресле, оперся о стол локтем и откинулся на спинку точно также как до этого принц Ральф, Герцог. Бросил внимательный взгляд на сына, оправил высокий стоячий воротничок мантии, словно бы, чтобы успокоить волнение и, как будто бы наконец решив, какой выбрать тон разговора, хорошо поставленным голосом заявил — вторая попытка. Здравствуй сын. Ты вернулся. Если бы известил заранее, я бы выслал к тебе Якова или Августа, и они бы во главе своего утренника устроили бы тебе прием по стойке «смирно» с барабанами, флагами и кортежем. Но ты предпочел инкогнито. Понимаю, в этом есть свой шик. Я тоже люблю так делать. Ты говорил о помолвке?

— Не о помолвке — с горячностью, обиженно кивнул принц и как воин всегда встречающий опасность лицом к лицу, откинулся на стуле и, решившись, выпалил — а о женитьбе.

— Ахаха! — покачал головой Герцог — и кто она? Твоя подружка детства Карина Бронкет? Сейчас, в свои шестнадцать, она такая юная, бойкая и модная, но через десять лет, вот увидишь, она не выпустит тебя из дома одного, при этом за ней всегда будет многозначительно бегать юный паж с ее кошкой, фужерами и бутылкой, а ты будешь валяться на диване, не видеть дальше собственного носа и лениво жиреть. Я угадал? Верно?

— Нет, отец — покачал головой принц, принимая правила игры — Карина, это осталось в детстве.

— И не Оливия Кибуцци? — продолжал герцог — наглая, избалованная девка! Это сейчас она приехала на вашу попойку. Но если ты еще не понял, ей плевать на тебя, она влюблена в наш дворец, в пуховые перины, кружевные ночные рубашки, подушки, диваны, брильянты, ипсомобили и мягкие кресла. Она никогда не поймет тебя, никогда не будет с тобой на охоте, не поедет к друзьям, на маневры, на войну, на турнир. Это не твой вариант. Она всего — лишь красивая кукла в блестящей обертке с вечной улыбкой на лице, она никогда не будет тебе настоящим другом, спутницей твоей жизни. Оставь ее кому-нибудь из тех агрессивных юнцов, что вьются вокруг Вероники.

— Нет отец… — начинал сердиться принц — прекрати….

— Тогда я прямо теряюсь в догадках — брезгливо передернул плечами Герцог — но если это Анна Гарро, которой ты предлагал прокатиться на лошади, как будто вокруг не было других, более достойных, женщин, то ты зря испытываешь мое терпение. Она взбалмошная, неотесанная недоучка, деревенская девка, и к тому же старше тебя на десять лет. В своей шляпе она похожа на ворону. Тебе будет стыдно ходить рядом с ней. Возможно, какому-нибудь престарелому неудачнику или дураку, который после всего, что она натворила, спьяну и захочется подержаться за ее ручку, но как по мне, все это может не только плохо кончиться, но еще и просто несолидно. Не наш стиль. Хотя какую она написала о тебе в «Скандалы» статью! Это талант. Цензор мне лично на подпись приносил. Это было восхитительно, это правда что ты рассказывал всем, как вас хором укачало в паланкине?

— Ну отец! — утомившись этим беспредметным разговором, устало застонал принц.

— И как ее имя? — насладившись страданиями сына, поинтересовался Герцог.

— Ее зовут Йекти, вернее у нее такое имя, что не выговоришь так просто, но она разрешает называть себя этим именем… — как пятнадцатилетний школяр, спрятал глаза и покраснел принц, что особенно неуместно смотрелось с его могучими закованными в броню плечами, грубым, обветренным и загорелым лицом и огромными натруженными ручищами, что все это время сживали ножны у груди, словно пытаясь загородиться или от проницательного взгляда Герцога. Вильмонт Булле внимательно посмотрел на принца и сделал жест, чтобы он продолжил говорить.

— Она правит целым народом. Она королева… Она влиятельна и богата и прислала тебе вот этот подарок в знак своего благоволения…

Он достал из под завязок бригандины прямоугольный сверток из цветастой иноземной ткани с угловатым узором, перевязанный темно-синей лентой и выложил на стол перед Герцогом. Вильмонт Булле нисколько не заинтересовался им, он сидел, подперев кулаком лицо, не перебивая слушал, внимательно смотрел на принца. В его глазах читались ожидание, и, казалось бы, даже насмешка.

— Была еще вкусная собачка, чтоб приготовить угощение для твоей кухни, но нам пришлось съесть ее в пути. Но осталась коробка с благовониями и специями… — воодушевленной сладостными воспоминаниями о любви, принц, казалось, не заметил иронии во взгляде градоправителя — и мы с Эмилем…

— Ничего, я переживу без собачки и без завернутых в золотую фольгу мандаринок — уже со слабо скрываемым презрением глядя на сына, покачал головой Герцог и пояснил, как будто проговаривая все сказанное принцем — так значит, она богата, влиятельна, обворожительна и набралась наглости, чтобы считать себя королевной? Это просто восхитительно! Ты уедешь к ней и будешь жить в бамбуковом шалаше, она наденет на тебя петушиный цветастый халат и тапочки с раздвоенным носком, как у твоего плоскомордого дружка с кривой зубочисткой? Так? Или она приедет сюда и будет кататься в своем паланкине по селам и весям вокруг Гирты?

— Она прибудет сюда после фестиваля, сказала через месяц, когда…

— Всем запретным городом на колесах? — перебил его Герцог — я же сколько раз тебе говорил, все, хватит скакать галопами по лесам. Езжай учиться в университет как твои братья, познакомишься на факультете с какой-нибудь ловкой девицей, инженером трансмерных технологий и она, с Божьей помощью, возьмет тебя в оборот, сделает из тебя нормального цивилизованного человека, приведет в божеский вид. Там такие как ты в моде, грубияны с деньгами на белом коне. Нет же. Приспичило тебе кататься черти где и черти куда заехать. Допрыгался.

— Отец! — вскричал принц.

— Да на тебя посмотрели, богатый, молодой, дурачина — уже откровенно ругал его Герцог — подсунули тебе хитрую стерву-сердцеедку, а ты и рад, думаешь что влюбился.

— Отец! Но я серьезно! — начал терять самообладание принц.

— Да, я вижу, за тебя серьезно там взялись. Ничего, это поправимо.

— Ты не понимаешь! — сжал кулаки принц — я люблю ее, мне без нее не жить!

— Уж лучше Анна Гарро. Подрихтуют в парикмахерской у Августа и сгодится. Обнаглеет — можно всыпать розг и сослать в монастырь. Или Оливия. Яков будет в восторге, давно хотел женить ее на тебе. Как раз он здесь, сейчас позову и все решим… — Вильмонт Булле потянулся к трубке телефона, что стоял на подоконнике рядом с его креслом.

— Отец, нет! — воскликнул принц.

— И мой ответ — нет — холодно отрезал Герцог — а для лучшего понимания твоего места в жизни, я сейчас позвоню в банк, чтоб аннулировали твой вексель. Чтоб ценил слово отца и наконец, осознал что, на самом деле, сам по себе ты ничтожество и бестолочь. Вот и посмотрим, чего будет стоить ваша любовь, когда твоя красотка узнает, что у тебя нет ни своего замка, ни свиты, ни ипсомобиля или чего еще ты там нахвастал с три короба, чтобы покувыркаться с ней.

Принц Ральф скривился от бешенства, вскочил со стула так, что тот с грохотом отлетел в сторону, яростно поджав губы, сжал кулак и с ненавистью замахнулся на Герцога, но тот манерно вскинул над столом указательный палец, как будто представлял что это пистолет. Громко и резко, как кнут на рыночной площади, щелкнул электрический разряд и принц, вскрикнув от боли, схватился за доспех на груди и отшатнулся к стене.

— Вон! — коротко и ясно указал на выход Герцог — и чтоб я тебя больше не видел, пока не поумнеешь и не переменишь своего вонючего мнения о том, что ты сам волен выбирать свою судьбу и тебе не указ родители. И не через окно, а через дверь.

— Ну отец! — воскликнул, застонал принц. От былой его гордости и самоуверенности не осталось и тени. Теперь он был больше всего похож на растерянного школяра, у которого отобрали и сломали об колено его модную трость, которую ему подарил на именины отец.

— Либо сам, либо тебя вынесут с позором под локти, и на глазах у всех дадут пинка под зад коленом — погрозил ему пальцем, когда принц было попытался снова шагнуть к нему, Герцог.

Принц Ральф зашипел. Развернулся и, размахивая руками, обиженно грохоча доспехами, вышел из кабинета. Выходя, он с силой ударил кулаком в стенную панель с такой силой, казалось, затрясся весь дворец и хлопнул дверью, отчего она чуть не слетела с петель, чем заставил вздрогнуть сидевших снаружи в канцелярии секретарей, которые были уверены, что в кабинете Вильмонта Булле, кроме самого Герцога никого нет. Сам же Герцог остался очень доволен сценой.

* * *

Совсем стемнело. Вопреки запрету инспектора Тралле, детектив подсел к столу под навесом полевой кухни и, предъявив свою лейтенантскую регалию, попросил полагающееся ему по службе вино. Развязно уселся с кружкой в руке верхом на скамейку, как это было модно делать тут, на севере, прислушался к усталым разговорам полицейских, что сыпля незнакомыми именами, обсуждали политику, что сегодня случилось в холмах, к северу от Гирты и какие это может иметь последствия.

Сделал глоток. Вино было дрянным, явно отдавало вареньем из черноплодной рябины, которое разбавляли самогонным спиртом. От напитка почти сразу заломило в виске.

— Как вам служба в полиции Гирты? Жалоб нет? — подошел к столу, подсел рядом на скамейку уже знакомый капитан Кноцци, с веселой насмешкой уставился на детектива, что он будет говорить в ответ. Тут же подошел еще какой-то незнакомый полицейский, тоже с кружкой. Встал рядом, скорчил гримасу как на улице, посмотрел на детектива с такой свирепой и внимательной, почти что звериной ненавистью, что тому стало не по себе. Он был уже изрядно пьян. Но не в том состоянии, когда говорят «навеселе», а совсем в противоположном настроении. Свет газовой лампы играл на темных бороздах капитанской подвески.

— А вы с бароном Гонзолле случайно не знакомы? С тем, который Модест — не дождавшись никакой реакции от детектива, завел беседу капитан Кноцци, тоже рассевшись рядом поперек скамьи, оперся локтем о стол и внимательно уставился на Вертуру как на арестанта в комнате пыток — они с сэром Борисом Дорсом, племянником нашего владыки, недавно гостили у вас в Мильде. Рассказывали лично вас, принца-изгнанника видели.

— Да — поняв, что отмолчаться не выйдет, мрачно ответил детектив — было дело…

— А здесь в Гирте, уже встречались с ними?

— Нет.

— А что Гонзолле, в Мильде тоже рассказывал, сколько человек он убил и сколько раз женился? А сколько его тут колотили не говорил? — оперся обеими руками, крикнул через стол, поделился веселой сплетней какой-то полицейский — он тут и вашей Гарро предложение на спор делал. А как протрезвел, сказал, ну ее к черту, до сих пор должен денег!

— Вызовите его на дуэль! — хохотнул, подхватил пьяный капитан — на фестивале, на оглоблях! А мы на вас, как на своего, будем ставки делать!

— А кто это тут, на днях, рассказывал — услышав, что обсуждают известную личность, присоединился к разговору, обведя собравшихся многозначительным тяжелым взглядом и остановив его на детективе, спросил сидящий в дальнем конце стола рыцарь — про то, как они с Борисом по пьяни грозились похитить леди Веронику? Вы?

Вертура опустил глаза, у него похолодело сердце. Он отчетливо помнил, как Борис Дорс, большой, бородатый, мрачный человек с перекошенным как будто бы от ненависти, но все же каким-то печальным лицом и огромными темными ручищами чернорабочего, не замечая никого и ничего вокруг, разглагольствовал на весь квартал о всяких молодецких глупостях, шагая с откупоренной бутылкой по цветущим, залитым радостным весенним солнцем улицам Мильды. Как все задыхались не в силах угнаться за его стремительной, экспрессивной походкой, как от его зычного голоса между домов стояло эхо, тряслись стекла и, словно ругаясь на его неместный говор, из парадных и окон топорщили спины, яростно выли, недовольные криками дворовые коты. Как они вместе с Модестом Гонзолле, князем Колле Младшим и маркизом Рорком Бифисом во всю подзадоривали его, потешались над ним, смеялись этим по-детски радостным и наивным шуткам о неразделенной любви к какой-то, никому тогда неизвестной, девице… Но сейчас детектив совершенно не представлял, кому он, будучи пьян вчера или позавчера, мог рассказать эту, такую вроде бы веселую и задорную тогда, у себя дома, и такую опасную сейчас, здесь в Гирте, ставшую почти что политической, сплетню.

— Ну будут оба следующими плавать за Шилле и его дружком в Керне! — усмехнулся пьяный капитан.

— …На Шилле уже давно писали, еще с зимы… — видимо не зная, о чем вообще идет речь, скупо бросили из темноты.

— Все, я домой — невозмутимо прервал болтовню, ответил коллеге капитан Кноцци, хлопнул по столу ножнами с мечом, что лежали рядом с его кружкой на столе, коротко и выразительно кивнул жандарму, поднялся со своего места — и вы расходитесь. Герман уже заступил.

Детектив сделал еще глоток из своей кружки и, оставив ее на столе, удалился¸ чтобы не попасться на неаккуратно брошенном слове или снова не стать предметом всеобщего обсужденья. Поднявшись в контору, так и не найдя наверху Марисы, побродил кругами по второму этажу, присмотрелся где какие кабинеты и попросился домой. Его отпустили.

Уже у ворот, детективу пришлось пропустить въезжающую на плац телегу. На ней, в сопровождении трех верховых с фонарями, везли укрытого черным докторским саваном мертвого, с окровавленной расколотой головой, полицейского. Навстречу вышел бородатый дежурный капеллан, в одной руке держа лохматый молитвослов с закладками, другой на ходу, завязывая поручи-эпиманикии. Пока телега ехала по плацу к заданию комендатуры, полицейские лениво вставали, стаскивали с голов шапки и капюшоны, крестились. В городе снова звонили колокола, заканчивалась вечерняя.

Детектив тоже перекрестился и вышел за ворота на проспект.

Поднимаясь по лестнице своего дома, он с замиранием сердца, не решаясь признаться себе, отчаянно надеялся, что Мариса будет ждать его у дверей, но в коридоре было пусто и темно и только фонарь за окном светил своим желтым светом.

Детектив вошел в комнату, задвинул засов, не зажигая огня, разделся, быстро прочел «Отче наш», перекрестился, лег в постель. Заложил руку за голову. Ему не спалось. Ему мерещилось, что где-то в доме завывает и скребется кошка. Но, возможно это был всего лишь ветер.

Глава 6. Суббота

Небо было белым от облаков. Стояло душное августовское утро. Яркий белый свет пробивался через плохо задернутые портьеры. В коридоре грохотали сапогами и громко, словно нарочито так, чтобы было слышно всем, сытыми голосами приглашали генерала Гесса на какой-то банкет. Но здесь, наверху, на третьем этаже, в комнате с роялем, откуда из окна открывался вид на тенистый палисадник, забор и спуск к реке за западной стеной комендатуры, было прохладно уютно и тихо.

— Вертура, сегодня ваш второй день на выезде — заявил детективу инспектор Тралле, когда тот поднялся к нему в кабинет, чтоб узнать, с какими работами на сегодня ему предстоит иметь дело.

— Надеюсь не как в прошлый раз — нахмурился инспектор — теперь все по-настоящему, серьезно, мэтр Дронт возглавит отряд, слушайтесь его, иначе он такое заклинание на вас наложит, что детей вовек не будет и ни одна дама вам не соблаговолит.

На этой оптимистичной ноте детектив вышел из кабинета и спустился во двор. Слабый утренний ветерок шелестел кронами тополей. Пели утренние птички. У кустов шиповника под стенами комендатуры уже стояла готовая к отправке, украшенная черно-зелеными орденскими вымпелами запряженная двойкой карета. Фанкиль проверял упряжь. Инга гладила по мордам, угощала сахаром гулко облизывающихся, звенящих удилами коней. Как отметил про себя детектив, она была из тех женщин, что любят лошадей и кошек больше чем мужчин.

Сухощавый, яйцеголовый господин в длиннополой мантии расшитой магическими символами и в длиннополом же плаще, при маленьком, скорее похожем на большой пистолет ружье в чехле для магического жезла и массивной как ботанизирка у ученого-натуралиста сумке отвлекся от своей книжки, смерил Вертуру из седла презрительным взглядом поверх сдвинутых на самый кончик носа очков и заявил.

— Это вы из Мильды? С оружием обращаться умеете?

— Умею — растерялся, ответил детектив.

— Отлично — с раздражением ответил ему, прогнусавил, начальник экспедиции и, сделав вид, что Вертура для него пустое место, снова обратился к чтению.

— Вот мне все хочется узнать, а в сумочке-то у вас какие заклинания? Есть что запретное? — с насмешкой поинтересовался у верхового Фанкиль и погрузил в экипаж массивную, какими валят каменных троллей из книжки, двуручную секиру — магические зелья кидать в людей?

— Нет — скривился, с мрачной насмешкой бросил ему магистр — журналы с обнаженной гравюрой на ночь в постель. Лео, вы собрались?

— Нет еще. Разве не видите?

На задание отправляли всех служащих отдела Нераскрытых Дел. Фанкиль и лейтенант Турко погружали в карету, пытались пристроить поудобнее свои огромные, с окнами на лезвиях топоры. Облаченные в доспехи и держа в руках эти страшные орудия убийства, они были похожи на злобных сержантов у городских ворот, что постоянно требуют то проверки бумаг, то мзды.

Инга погрузила в карету кожаный короб полный фосфорных свечей и надела через плечо перевязь в петле которой висел короткий, почти как у детектива, меч.

— А гореть будут? — указывая на зажигательные снаряды, спросил у магистра Дронта Фанкиль.

— Если не загорятся, вы погибните — коротко и сухо ответил тот рыцарю.

Доктор Сакс тоже с огнями, осветительными ракетами и бутылками смешанного с селитрой и фосфором керосина, стоял наклонившись, пытался аккуратно разместить снаряжение в карете так, чтобы оно не опрокинулось в пути. Вертура заглянул в салон. Ему всегда было интересно, как устроены достопамятные орденские черные дилижансы изнутри, и был даже немного разочарован увиденным. Внутреннее убранство своей эргономичностью чем-то отдаленно напомнило ему ипсомобиль, за исключением простоты исполнения: у передней стенки была скамейка лицом против хода движения на два места так чтобы там могли свободно поместиться и без затруднений войти и выйти два человека в доспехах или три без. По обе стороны были двери. Напротив сидений имелся откидной стол, комод с сетками и просторными сквозными багажными отделениями так, что доставать из них предметы можно было как из салона, так и с заднего торца кареты. В комоде была стойка для оружия, а на обратной стороне задней двери устроена откидывающаяся полка с коробками для мелочей. От любителей порыться в чужих вещах с кормы багажник запирался на висячий замок, который как раз вертел в руках Фанкиль.

Сейчас грузовой отсек был почти пуст. Только в сетке лежали аккуратно сложенные бутылки с зажигательной смесью.

— Это не пить! — строго погрозил пальчиком доктор Сакс заглянувшему в экипаж детективу.

— Не влезут — констатировал лейтенант Турко, примеряя к стойке для оружия ростовые топоры — может сверху положить?

— Ага, чтоб упали и отрубили кому-нибудь дурную башку — ответил ему Фанкиль — на пол в ноги кладите.

— Кого такими манерными топориками собрались рубить? — весело спросил какой-то полицейский.

— Врагов нашего светлейшего Герцога — слоняясь к нему с седла, как-бы по секрету сообщил магистр Дронт — очередная задача, к которой вы профнепригодны, милейший.

— Врагов пусть армия рубит, а мы ловим злодеев! — весело бросил ему полицейский и, насвистывая какую-то невнятную мелодию, удалился.

Наконец-то уложив багаж, все вскочили в седла.

Дюк, и доктор поместились в салоне кареты, Инга на козлах, остальные верхом. Когда они уже отъезжали, Вертура заметил Марису в окне на втором этаже. Бросив Фанкилю, что он догонит, он спрыгнул с коня и бегом поднялся в контору, но там ее уже не было.

— Не видел — скривил толстую скулу, пожал плечами инспектор Тралле. Он сидел на месте дежурного, перебирал и смазывал свой пистолет.

Прогрохотав в своей броне по паркетному коридору второго этажа и зацепив оплечьем какого-то посетителя, детектив нашел ее на лестнице вниз.

— Анна… ты не пришла вчера — попытался он, но она дернула плечами и брезгливо отстранилась.

— И что? У меня срочное поручение — пристально глядя ему в глаза, неприязненно бросила она — не начинай, все иди.

— Я искал тебя — растерялся он от такого обращения.

Она остановилась перед ним и, сделав паузу, словно обдумыв что-то и с трудом удержавшись от оскорбления, ответила — не слышишь что ли? Мне надо идти.

И, резко отвернувшись, быстро пошла прочь.

Растерянный детектив, как мальчишка, зачесал лоб, хотел было побежать за ней, но так и остался стоять в недоумении.

Когда он спустился на плац, все уже уехали. Он вскочил в седло, выехал из ворот комендатуры, свернул налево, в сторону северных ворот, куда сказал ему Фанкиль и, наплевав на то, что он в городе, дал в галоп по проспекту. Проигнорировав рожок постового, с грохотом промчался мимо роскошного дома где, как и многие другие высшие придворные служащие, жили куратор Хельга Тралле и генерал Яков Кибуцци, мимо собора в окружении огромных, как дворцы особняков и нарядных алых фасадов домов для просто богатых людей.

Только у самых ворот он нагнал уехавших вперед коллег.

— Эта женщина доведет вас до могилы! — высунулся из окошка доктор Сакс и прокричал детективу — я не шучу! Во всех смыслах! Не связывайтесь с ней!

Вертура подъехал поближе к карете и нагнулся к окну.

— Это сэр Фанкиль меня убьет, когда я отверну вам голову — мрачно ответил он и продемонстрировал свой меч.

— Нет серьезно! — не унимался доктор — вы что ничего не знаете? Это такая женщина…

— Черт с ней — покачал головой детектив и все-таки высказался — невозможно с вами со всеми!

— Марк, у вас седина в косе, а все бегаете за малознакомой девчонкой как будто вам шестнадцать лет, неужели вам не интересно, куда мы едем? — весело окликнул его Фанкиль.

Детектив устыдился.

— Алистер, прочтите нам лекцию — с насмешкой обратился к командиру рыцарь.

— Не намерен повторять подробно для тех, кто пропустил мимо ушей — коротко бросил тот и опять уставился в свою книжку, которую читал в седле.

— Вкратце — объяснил Фанкиль — едем расследовать какую-то дрянь, о которой ничего неизвестно. Марк, вы поняли это?

— Нет — мрачно ответил детектив — уж лучше бы я занимался документами…

— Чтобы сидеть за столом рядом с Анной! — весело выпалил доктор Сакс из кареты — как двоечник в школе рядом с отличницей! Дергать ее за косу, и писать любовные записочки!

— Это как раз напротив башни сэра Тсурбы — не обращая внимания на глупые шутки доктора, смех лейтенанта Турко и недовольство детектива, как ни в чем не бывало, кивнул Фанкиль — вы спрашивали, к ней и едем. Местная достопримечательность, есть на что поглядеть.

Миновав ворота и равелин, с трудом протолкнувшись через затор и показав регалии полиции, чтобы миновать досмотр, они свернули на дорогу идущую через поселки и огороды параллельно городским стенам. Далеко по левую руку, на севере, за полями и садами, где растили мелкие, вечнозеленые, годящиеся только на кислый сидр, груши остались сталелитейные цеха, карьеры и печи. Но даже сюда, за много километров от производства, ветерок приносил тяжелый запах пережженного железа и дыма.

За спиной, на берегу залива остались кварталы какого-то большого, вынесенного за городские укрепления предместья — как пояснил Фанкиль это и была та самая Морна, район за стенами Гирты, протянувшийся вдоль северного берега залива на много километров вдоль дороги на Фолькарт и Ирколу. Впереди и справа, за стенами города темнела башня арсенала, прикрытая кронверком и земляными валами равелинов. Когда доехали до них, то снова свернули на юг, огибая Гирту с востока так, что вскоре выехали на поле перед северо-восточными воротами города, от которых начиналась дорога на Столицу и Мирну. Поехали по ней на восток вдоль реки. Миновали деревеньку, что стояла на холме чуть в стороне от дороги, начали подниматься по живописному склону холма поросшего светлым и чистым сосновым лесом.

Высокие, обожженные летним солнцем деревья редколесьем стояли по обе стороны дороги, источали неповторимый, кружащий голову, аромат смолы. Внизу, под высоким обрывом холма раскинулась мерцающая водная гладь реки. Стояла жара. Лучи вышедшего из белого утреннего марева солнца пронизывали веселый сосновый бор, слепили глаза, играли на холодных серо-синих просторах Керны. В пожелтевшей траве цокали кузнечики. Аромат воды, песка, тростника и прелых листьев стоял над дорогой, бодрил: вырвавшись из каменного города, из резких, но уже неощутимых по привычке запахов лошадиного навоза и дыма от бесчисленных печей, дышать свежим воздухом было настолько непривычно, что даже доктор Сакс притих, проникнувшись красотами природы и терпкими ароматами соснового леса. Расслабился и детектив.

Так они долго ехали по высокому берегу, шутили шутки, улыбались друг другу, смотрели на воду, бегущую далеко внизу, под крутым, местами каменистым, обрывом. Любовались открывающимся с дороги видом: впереди, по левую руку, в распаде между холмов синела гладь озера. У пристаней прохаживались гуси, выгибали шеи. Веселились, плескались на мелководье облаченные в одни льняные рубашечки до колен дети. Стоя в холодной воде, подоткнув подолы длинных рубах и деревенских мантий, которые надевают через голову — лейн, полоскали белье женщины. Здесь, на вершинах холмов, дул легкий холодный ветер. Навевал мысли о том, что скоро наступит осень. Приносил запах текущей реки.

— Велико твое творение Господи! — улыбнулся Фанкиль и, сложив троеперстно пальцы, перекрестился.

— Ага — кивнул, отвечал ему лейтенант Турко. Тоже осенил себя крестным знамением, достал свою флейту и засвистел в нее на весь лес.

* * *

Так они проехали еще несколько поселков и ферм. Уже далеко за полдень выехали к большому поселку и спустились к берегу, где в распаде между двух лесистых холмов были устроены пристани. На маленькой рыночной площади у реки было людно. Тут торговали, ругались, бездельничали, стояли рядом с горами поклажи заломив руки в разрезы штанов, щурились от солнца, смотрели на воду, курили, ждали лодок-завозней, что ходили отсюда через реку, до Елового предместья, крыши и колокольни которого темнели над высоким обрывом над противоположным берегом реки.

Приметив новую группу подъезжающих верховых, их тут же окружили женщины с лотками и корзинами.

Бросая исподлобья лихие, внимательные и веселые взгляды, смахивая загорелыми потными локтями упавшие на лицо и широкие скулы, выбивающиеся из толстых русых кос из под платков волосы, босоногие девицы в серых крестьянских лейнах наперебой предлагали всем подъезжающим, яблоки, груши, овощи, сидр, сбраженные березовый сок и мед, вяленых куриц, копченую свинину и свежевыпеченный, еще теплый, ароматный черный хлеб.

Доктор Сакс высунулся из кареты, приветственно замахал рукой и с похотливым видом купил у одной большую выдолбленную тыкву с подкисшим молоком и медовые соты завернутые как в газету, в грязную мятую тряпицу.

— Башня барона Тсурбы — указал на узкий прямоугольный, и очень высокий, монумент, едва заметный в дымке на другом берегу далеко выше по реке, Фанкиль — через переправу Еловое предместье и дорога на фермы и замок Ринья.

Вертура кивнул в знак, что принял к сведению. Напившись холодного кваса у веселой селянки, что загадочно, прищурив глаз, улыбалась детективу, они отъехали от переправы и направились дальше по берегу.

— Инга, вам не скучно? — доверительно спрашивал доктор Сакс, пересев на козла поближе к ней — некоторые мужчины такие обалдуи, никогда не обратят внимания на красивую женщину!

— Мэтр Сакс, зато вы обращаете сразу на всех — с иронией отвечала она — не густо будет? Не слипнется?

— Конечно нет! Я же веду исследования! Мне положено. По-научному это называется репрезентативная выборка! Я же психотерапевт! Пишу новую монографию по укреплению семейных ценностей, так что мне можно смотреть и спрашивать, даже нужно! Это же наука, кому, как ни вам разбираться в этом! — весело отвечал он, грызя соты и запивая их кислым молоком из сморщенной пустотелой бесформенной тыквы.

— Это чтоб наладить отношения с вашими женой и детьми? — уточнила Инга.

— Как же! — ответил доктор — она пишет, требует больше денег на детей и ходит в ресторан, потому что там кофе вкусней. Это клинический случай. Пижонство! Тут помогут только розги и не давать ни марки больше необходимого!

— Тогда зачем все эти ваши книги, если все можно решить с помощью хворостины?

— Разумеется, чтоб стать популярным, заработать уважения и денег! — по-простецки отвечал доктор — для чего же еще! Больше абсолютно ни для чего эти глупые книжонки по психологии и личностному росту не нужны! Ну разве что в печку!

Лейтенант Турко опустил свою флейту, в которую дудел всю дорогу и недоверчиво покосился на коллегу.

В какой-то момент основная дорога свернула на север, к железным холмам и, как сказал Фанкиль, к повороту на Мирну. Вдоль реки, в чащобу, вела неухоженная, заросшая травой просека, по счастью совсем недавно расчищенная для возов и телег так, что дилижанс мог свободно проехать по ней. Ехали долго по лесу. Миновали несколько стоянок углежогов, собирателей смолы и дровосеков. Суровые бородатые и загорелые мужчины с валочными топорами на плечах провожали недоверчивыми взглядами экипаж и верховых. Детектив уже совсем выбился из сил отгонять комаров и вылил на себя половину своего одеколона, чтобы хоть как-то защититься от них, когда впереди, между черных елей забелел просвет, а за ним открылось просторное свекольное поле, посредине которого темнели домики деревни.

— А, полиция Гирты, наконец-то приехали. Вам туда — указал им мрачный деревенский житель — прямо через деревню и в лес, мимо не проедете.

— А что вы сами всю эту нечисть топориками не покрошите? Вон вас сколько смелых бородатых в лесу, грех помощи-то просить — поинтересовался магистр Дронт с насмешкой.

— Так это не наши, это наемные — поморщился мужик — не хотят нам помочь, говорят не их дело. Езжайте дальше, к кладбищу и церкви. Если что, доктор Зигге тут главный, заведует всем.

На этой загадочном посыле, старшина махнул рукой, достал свою флягу и выпил. Вся деревня — четыре больших землянки и три длинных деревянных избы окружали большой двухэтажный каменный дом с высоким забором, забранными толстыми рамами, немытыми занавешенными тряпками изнутри окнами и обшарпанным серыми стенами. Старая, облупившаяся штукатурка навевала уныние. Несколько тонких черно-зеленых сосен торчали из-за забора, росли во дворе словно в попытке хоть как-то скрасить печальный вид этого старого, давно обветшалого строения.

Полицейские переглянулись и проехали мимо, в сторону, куда им указал сельский мужик. В конце поля снова начиналась просека, что вела дальше в лес и спускалась куда-то вниз, в какую-то сырую темную котловину.

— Это что, туберкулезный карантин? — оглядевшись, поделился с магистром Дронтом мыслями Фанкиль — вы знали куда едем?

— Обсудим с Валентином по возвращении — скупо бросил ему магистр.

* * *

Впереди, в низине между холмов, в чащобе, росли огромные, особенно могучие и древние черные ели. Стояла сырость, слышалось холодное журчание воды. Обветшалый каменный забор огораживал еще более запущенный сад во дворе маленькой, старой, деревянной церкви. Через узкий холодный ручей вел такой же старый, как и все вокруг деревянный мостик из бревен за которым, по причине того, что она не могла проехать по нему, пришлось оставить карету. Вокруг церкви больше похожей на большую деревянную часовню, расположилось кладбище, по казенным крестам и запустению, похожее на больничное. Несколько свежих могил были разрыты и залиты прошедшим недавно ливнем. Дверь в церковь была прикрыта и укреплена приставленной доской, чтобы не заходили звери, похоже ее вообще не запирали, ни снаружи, ни изнутри. Солнце уже клонилось к закату, кустистые вершины елей, остро втыкались в синеющее высоко над головами, как в горловине колодца, небо. В чащобе было темно и сыро.

Над поляной стоял омерзительный смрад протухшей, гнилой воды, который полицейские почувствовали еще, когда спускались в котловину.

Всадники остановились на дворе и уставились на это унылое зрелище. Лошади настороженно поводили ушами, клацали удилами, мотали головами, словно хотели побыстрее покинуть это место. Было тихо, и только где-то среди деревьев напевала какая-то печальная лесная птичка.

— Спешиваемся господа и ведем расследование — приободрил всех, приказал магистр Дронт, но сам остался в седле.

Лейтенант Турко, Инга и доктор принялись распрягать лошадей. Дюк пошел по периметру кладбища. Магистр Дронт подвел коня к отверстым могилам. Вертура и Фанкиль зашли в церковь.

Внутри было сумрачно и сыро. Под ногами хрустели занесенные ветром через щели в ставнях песок и пыль. В небольшом помещении с алтарем напротив дальней стены стояло несколько скамеек для гробов и, наверное, посетителей. В ризнице на крюке висели старые черные балахоны, тоже похожие на больничные. Под ними темнела квадратная дверь люка, ведущая под пол, но попытки Фанкиля открыть ее не увенчались успехом. В печке в отсыревших углях желтел обрывок старой газеты, по которой нельзя было определить, когда ее бросили здесь. Вертура и рыцарь обошли зал и вернулись к люку.

Вокруг было так тихо, что привычный к постоянному гулу городских улиц детектив настороженно прислушивался к каждому звуку, каждому скрипу.

— Унылое местечко — словно прочтя его мысли, поделился с коллегой впечатлениями Фанкиль, подошел к столу и крутанул маленький массивный волчок, который как-то особенно быстро остановился, словно был плохо сбалансирован. Рыцарь кивнул, убрал прибор, достал из сумки стеклянную пробирку, похожую на штормгласс, заполненную мутно-белой жидкостью, встряхнул ее, пригляделся.

— Искажение для этих мест не самое интенсивное — сказал он как будто себе, чтоб не забыть.

— А что мы собственно ищем? — поинтересовался детектив.

— Тут пропадают люди — оглянувшись на дверь, не слушают ли их, загадочно ответил рыцарь — уже неоднократно жаловались из окрестных деревень. Цифры несколько отличаются от среднестатистических. И эти слухи…

На крыльце загремели шаги. Где-то снаружи в лесу ритмично и гулко заухала кукушка. С грохотом распахнулась дверь. Вертура вздрогнул. Чеканя сапогами доски пола, вошел магистр.

— Тела в открытых могилах — с презрением констатировал он — пойдемте, поможете мне в яме, надо вынуть осмотреть.

Инга раскрыла свой саквояж и выдала всем повязки на лица. Полицейские взяли из дилижанса багор, вынесли из церкви скамью. Дюк и Фанкиль, как самые сильные, подошли к смердящему колодцу, опустили багор в мутную глинистую воду, подцепили тело и выволокли его из могилы наверх. Намотав на руки тряпки, перевалили на скамью, перевернули на спину.

— Мужчина среднего возраста, похоже крестьянин — глядя на морщинистое и белое от воды тело, презрительно констатировал магистр Дронт. Даже не надев повязку, он обошел скамью, остановился рядом с трупом и распахнул рубашку на его груди — скончался как неделю. Узнаете, Лео?

Он надел резиновые перчатки с крагами до локтей и запустил пальцы в широкий разрез под нижними ребрами умершего.

— Вот оно что… — мрачно улыбнулся он и видимым усилием и неприятным хрустом разрываемой кожи выломал из разреза толстый диск величиной с ладонь. Множество омерзительных, покрытых трупной гнилью хвостов тянулись от него, уходили на глубину в серую мертвую плоть умершего.

— Будет серьезный разговор к этому доктору Зигге — с режущим ухо, похожим на металлический, треском, обрывая эти хвосты, что лопались, разбрасывая вокруг омерзительные, зловонные брызги, обратился он ко коллегам — Дюк, поедете со мной. Лео, сожгите этого и других.

И, не сказав больше ничего, они с помощником оседлали коней и поскакали прочь по дороге в лес.

* * *

— Предлагаю отчерпать воду из могил ведром и залить фосфором… — с сомнением глядя на мокрый багор, предложил детектив.

— Пожалуй — согласился Фанкиль — это будет сложнее, но если это туберкулез, будет меньше шансов заразиться.

Из церкви принесли тяжелые деревянные ведра и грубо выпиленное из кривой сосновой ветки коромысло. По очереди черпали из могил, выливали зловонную воду в сторону, на глину.

Инга достала из дилижанса микроскоп, откинула позади кареты специальную полку, которую можно было использовать как стол. Надела резиновые перчатки, взяла пробы, осмотрела, ощупала первое, вынутое из ямы тело.

— Туберкулезных уплотнений нет — констатировала она.

— Вытащим еще — предложил Фанкиль — Марк, помогите.

И они с трудом выволокли еще одного умершего и взгромоздили на скамейку.

— У этого тоже разрез под ребрами — указала Инга и криво улыбнулась Фанкилю — узнаешь?

— Да, как у тех, на ферме. Похоже здесь рядом их и делают… — кивнул тот и двумя руками взялся за края раны, извлек из нее диск и, держа его на весу с бородой щупалец, уходящих в тело, продемонстрировал коллегам.

— Что это? — разглядывая это омерзительное инородное тело, поинтересовался детектив.

— Это неорганический паразит — констатировал Фанкиль — маркировка на всех известных образцах отсутствует, так что место изготовления неизвестно, и, похоже, они не подходит для людей. Те, кому они были имплантированы, умерли в результате отторжения тканей и последующего сепсиса. Сгнили изнутри. Это не первый случай. Убийца в доме на Дальнем Холме, семья с фермы Татте. Два случая смертей в городских больницах. Это те, о которых нам известно. Но эти похоже умерли не своей смертью, и они совсем свежие, смотрите, на руках следы от капельниц. А лимфатические узлы не деформированы.

Инга кивнула, внимательно изучая тела и вынутые из них диски, по ее сосредоточенному виду было трудно понять, согласна она с ним или нет.

— Мэтр Сакс — внезапно обратился к доктору Фанкиль — вы умеете рисовать?

— Да, конечно! — важно ответил тот.

— Тогда будьте любезны, нарисуйте нам дров для костра — и, не обращая внимания на изумленно открывшего рот, не знающего что и ответить доктора, продолжил — в общем сожжем их, осмотрим все тут и поедем.

— И мы все прекрасно знаем, что на технологии контроля наложении мораторий Лирской конвенции — готовя топор, все-таки сделал вид, что пропустил шутку мимо ушей, доктор Сакс все-таки высказал свое авторитетное мнение — но все же плевали на запреты и конвенции, когда дело доходит до денег, так ведь?

— Ну в общем да — покачал головой Фанкиль — особенно в такой глуши. Марк, Иозеф, доставайте остальных. Полагаю, что никакого туберкулеза тут нет. Инга, проведите соскоб легких, чтоб быть точно уверенными что это не туберкулез или какая еще болезнь.

— Лео — мрачно обратился лейтенант Турко, в его голосе проскользнули тревога и даже испуг — тут все понятно. Зачем доставать всех? Сделаем опись, напишем рапорт, что обнаружили захоронение похищенных и убитых людей. Пусть собирают комиссию…

— Я же сказал, как разберемся тут, так и поедем — строго, с раздражением, осадил его Фанкиль и криво усмехнулся еще одному выволоченному из ямы трупу, открыл ему глаз пальцами и произнес — Йозеф, у нас тут тела из тестовой группы с последствиями генетических изменений и образцы, так что теперь мы точно знаем, где их делают. А вы рапорт на стол, формальный отчет о проведенном расследовании. Завтра их тут еже не будет, а комиссия съездит формально и скажет, что ничего не было и мы ошиблись.

Пока работали, выполняли распоряжения Фанкиля, вынимали тела из могил, извлекали диски, внимательно осматривали их, записывали протокол, брали пробы, наступил вечер. То и дело тревожно оборачивались к дороге, не явится ли кто, но ни Алистер Дронт, ни Дюк, никто так и не приехал. За забором все также журчал огибающий поляну холодный, веющий лесными травами и прелыми листьями ручей, лес был все также черен и нем. Нависал над поляной и дорогой, своей тяжелой глухой тишиной заставлял прислушиваться к себе — щелкнет ли где, покачнувшись ствол древней, покрытой мхом ели, хрустнет ли ветка в непроходимом буреломе невдалеке.

Из ям были извлечены все девять тел. Три из них отличались от обычных человеческих. Два были с рогами и головами, чем-то отдаленно напоминающими лосиные и покрытыми не то какими-то отростками, не то какой-то очень толстой шерстью ногами ниже колен. Еще одно было просто бесформенной массой с вывернутыми наружу органами, но, судя по осмотру, это был не мертворожденный, а когда-то бывший живым организм. Все три очень заинтересовали Ингу и Фанкиля.

— Червоточина — покачал головой, пояснил рыцарь — тут такие нередкое явление.

По виду лейтенанта Турко и остальных, детектив понял, что они к этому привычны и удивляться тут нечему. У чудовищ в телах тоже обнаружились диски и тоже вокруг уходящих в плоть отростков белели зловонные метастазы отторжения. Инга приступила к вскрытию. Фанкиль приказал пережечь всем умершим спины. Сказал на всякий случай. Доктор Сакс взялся за это дело. Прошелся мимо штабелем уложенных тел, полил все белым фосфором и теперь поджигал их факелом. Пламя с шипением особенно ярко вспыхивало на фоне деревьев в вечерней полутьме.

Инга подтвердила, что анализы на туберкулез отрицательные, пошла за лошадьми.

Все очень устали и перед отъездом решили сделать перерыв, сидели на крыльце церкви и скамейках, смотрели перед собой, слушали первозданные, звучащие здесь уже как тысячи лет звуки леса. Курили трубки, глядели в костер, вдыхали горький, поднимающийся от принесенных непригодным ни к какой иной работе доктором Саксом сырых дров дым.

Детектив и лейтенант Турко устало откинулись на доски на крыльце церкви. Вставать и ехать в город не было уже никаких сил. Даже Фанкиль, похоже, утомился, ворочая мертвые тела и осматривая их. Инга ходила по противоположному берегу ручья, хлопала по коленям ладонями, призывала разошедшихся гулять по лесу лошадей.

— Позови их манком — устало крикнул ей Фанкиль.

— А ты взял его? — ответила она звонко и углубилась в лес, посвистывая, призывая коней к себе.

— Как всегда, все не как у людей… — покачал головой лейтенант Турко, но вместо того, чтобы пойти помочь, только поудобнее разлегся на крыльце. Снял с головы свою шапку-малахай, начал чистить ее от нападавшей с деревьев хвои.

Темнело. Пока Инга ходила по лесу, достали бутерброды и самогонный спирт, что привез лейтенант, сидели, мрачно жевали хлеб с соленым мясом и сыром. Запах гнилой воды, в которой уже много дней лежали тела и жженой с фосфором плоти не прибавляли аппетиту, но все так устали, свыклись с этим смрадом и выбились из сил, что съели все бутерброды, что у них были.

— Ну запротоколировали, ну собрали образцы — сердито уставился на коллег лейтенант Турко, допив из фляги последние капли спирта — и что теперь с этого?

— У нас вот такой чертовщиной занимается Орден, а не полиция — пожаловался усталый детектив. Еще в начале работ он снял доспех, но все же с непривычки к тяжелому физическому труду устал настолько, что теперь без движения лежал на крыльце — не было сил даже сидеть.

— У нас тоже — проигнорировав вопрос лейтенанта, устало ответил детективу Фанкиль.

— А где он здесь? — спросил Вертура. Лейтенант и доктор усмехнулись, указали на Фанкиля.

— Перед вами — ответил рыцарь, тоже показал большим пальцем на себя и устало улыбнулся в ответ — мы с Ингой. Командория Гирты.

— А что они не основали тут полноценной бальяж? Большой город, должны были…

— Связываться с сенатором Парталле, я так думаю, не хотели — рассудил Фанкиль — полагаю, вы уже достаточно увидели, чтобы понять, какие у нас тут гаранты королевской власти, какие порядки и традиции — кивнул он на лейтенанта Турко — кто Столице сапоги лижет, тот и Герцог.

— Лео — встрепенулся лейтенант Турко — вы бы рот прикрыли, а то надоели вы мне уже, больно много говорите…

— А вы закройте руками уши, Йозеф — посоветовал рыцарь и строго прибавил — и сделайте вид, как вы это отлично умеете, что ничего не слышали. Кто нашу патрульную канонерку, спрашивается, три года назад из магнитной пушки подстрелил? Мэтр Глюк? Развлекается в маразме старичок? Не рассказывайте мне тут. На какой рычаг ему скажут, на такой он и будет давить. Иначе ему быстро в университете найдут замену. Что прикажут, то и делает. И плевать на законы, на всех. А кто позволяет? Кто смуту попустил? Кто войну с Мильдой начал? Само получилось? — голос Фанкиля стал напряженным и злым, словно эта тема его выводила.

— Кто эту дрянь сюда привез? — он пихнул рукой в сторону кожаную сумку, в которую сложили извлеченные из трупов диски — под каблуком у Парталле ваша Гирта. И если сюда Орден или Трамонта приедет, ваши лорды первыми же завоют свобода, суверенитет, патриотизм и вы, Йозеф, вместе с ними. Как вчера, когда сэр Август и леди Вероника кабаки и притоны с продажными девками пожгли, сразу все на улицы повыскочили, жить им значит мешают как свиньям, отдыхать, развлекаться после службы. Хлев разбередили, порядок навели. Вам в кормушку юва налили, тушенки из червей насыпали и все отлично — глаза рыцаря налились кровью, Фанкиль сжал кулаки.

— Не надо тут! Мы не свиньи! — грубо, но все же как-то испуганно возразил лейтенант Турко, округлил рот, отстранился — а что мы сделаем? Мы люди подневольные и нищие, сами все видите…

— Это вы Богу на Страшном Суде расскажите! — зло возразил Фанкиль — это вы не мне объяснять потом будете, что у вас все время какие-то ваши вонючие обстоятельства были. Люди за Христа умирают и живут по заповедям, а у вас отговорки вечно, поголовно у всех, у кого денег нет, у кого времени, кто ничего не умеет, у кого задница болит. Сидите, палец о палец не ударите, зато все с претензией, жалуетесь, что все вокруг твари продажные лживые, бардак, а виноваты у вас всегда Бог, Король и Герцог. Нечего пенять на других, на себя посмотрите живете так, как заслужили.

— Лео… — попытался успокоить разбушевавшегося рыцаря доктор — ну хватит уже, ну что вы разошлись?

— А вы еще кто такой, мэтр Сакс, чтобы мне тут указывать? — грозно нахмурив брови, сжал кулаки, бросил теперь и ему Фанкиль — на себя, посмотрите! Вы, Густав, дурак, трус и бездельник. Жену бросили, шестерых детей, книжонку о мужчинах, женщинах и кошках какую-то вонючую пишете. Родители у вас богатые, квартиру вам в три комнаты с панорамным видом сняли в Гирте. Кто вы вообще такой здесь? Или вы Йозеф? Вы вообще молчите, иначе я вас тут отлуплю так, что станете калекой. Я все знаю, это вы сдали меня, наушник вы и предатель, вот вы что. Гнилой вы человек.

— Я не наушник! — обиделся, возмутился, начал жаловаться полицейский — что я-то? Что с меня спрашивают, то и говорю и делаю. Я человек подневольный, меня премии лиши ни марки не останется, не то что мне на выпить, а жене и детям. И я вас, Лео не закладывал, молчал, никому ничего не говорил, хотя и спрашивали, не выдал. Это все Дюк, мразь та еще, он мог узнать, веры ему нет. Или Анна, это она подслушивает все и выведывает, вот к Марку ее приставили теперь сами видите, у нее и спросите…

— Вы что совсем, что ли тут озверели?! Орете на весь лес! — из темноты появилась, ведя под уздцы трех мотающих головами, с бряцанием упряжи стукающихся друг о друга мордами лошадей, зашипела Инга, в руке у нее сверкнул обнаженный меч — что, не слышите?

И вправду, где-то рядом в лесу грохотали копыта приближающихся коней.

— Бегом! Быстро! — сдавленно приказал Фанкиль. И бросился к изгороди. Побросав тяжелое снаряжение, все в панике последовали за ним. Перевалились через изгородь и, утопая по пояс в воде, перебрались через ручей, мокрые вскарабкались на противоположный глинистый берег и поспешили, путаясь в торчащем между камней подлеске и кустах черники, подальше по склону вверх.

Остановились метрах в двадцати пяти от ручья. Залегли за толстыми стволами елей между узловатых корней и притаились, внимательно глядя через деревья на тускло освещенный пламенем костра двор перед церковью. Ждали не больше минуты, как на противоположном берегу ручья, у мостика замелькал свет. Несколько вооруженных факелами всадников выехали на берег, остановились у брошенного без присмотра дилижанса, огляделись.

Вертура поежился. Ему вспомнились истории, заметки старых газет и записи хроник про Белых Всадников — длиннополые, скрывающие доспехи и фигуры одежды летели по ветру, придавая верховым очертания призраков. Головы скрывали белые глухие капюшоны с горизонтальным клапаном в виде окровавленной пасти в качестве смотрового разреза. Возглавлял колонну человек в каком-то черном высокотехнологическом доспехе, поверх которого тоже была накинута белая хламида с окровавленной пастью на голове. За его спиной был ранец к которому были прилажены шланг и длинная трубка с запальным язычком пламени, которую он держал в руке.

— Наши? — сняв очки, слепо прищуривался, зашипел доктор, заерзал, толкая под локоть Фанкиля.

— Молчите! — зашипел сквозь зубы, продемонстрировал ему нож рыцарь — это Атили Солько… Это у них есть огнемет, в Столице купили…

— Точно — согласился, прошептал в темноте лейтенант Турко — похоже, за нами приехали.

Всадники огляделись, один остановился рядом с дилижансом, другой спешился, открыл дверь, начал разглядывать что внутри. Еще трое перешли через ручей на сторону церкви, пошли к костру, проверить двор. Спутник человека по имени Атли Солько повел перед собой рукой, словно пытаясь почувствовать, присутствующих неподалеку полицейских, но что-то начало неуклонно меняться в окружающем мире. Вертура вздрогнул — он уже слышал это чудовищное, шепчущее многоголосье в лесу в первую ночь на выезде, к югу от Гирты. Ему начало становиться страшно — безотчетная паника, боязнь темноты в которой ходит нечто нечеловеческое, желающее причинить вред, коснулся его сердца. Страх полуночной, далекой от города и жилищ, глухой чащобы и таящейся в ней угрозы наполнил лес присутствием чего-то чудовищного, не принадлежащего к миру живых людей. И словно где-то рядом неслышно захрустели ветки под лапами осторожно, но так, чтобы жертва слышала и боялась, приближающегося хищника.

— Мина! — предостерегающе прошептал Фанкиль — головы берегите!

Встревожились, замотали головами, почувствовали чужое присутствие и люди внизу. Человек по имени Атли Солько вскинул свое оружие, приготовился встретить противника.

— Осторожнее! — предостерегающе крикнул один из его спутников, указывая в сторону церкви. Всадники спешились и с оружием наперевес, приготовив щиты, выстроились перед дверью. Человек с огнеметом поднял свое оружие и направив его в окно, начал заливать внутрь поток яркого белого, страшно ревущего под давлением из бака пламени. Его спутники посторонились от жара, послышались возгласы одобрения.

— А вот это уже интересно… — шепнул Фанкиль, достал из поясной сумки подзорную трубу и уставился вниз.

— Что там? — тихо спросил лейтенант Турко.

— Похоже то, что мы пропустили… — азартно оскалившись, ответил рыцарь.

В здании церкви что-то загремело, захрустело и из окна прямо навстречу потоку пламени устремилось черная и бесформенная, увенчанная длинным и острым прямым когтем не то лапа, не то щупальце и сбила с ног, одного из шарахнувшихся в сторону, едва успевшего заслониться щитом людей. Но человек с огнеметом навел на чудовище огнемет и начал жечь его, обильно поливая огнем и деревянные стены, как будто стараясь как можно быстрей поджечь отсыревшее от недавно прошедших дождей строение. Раненый начал отползать назад. Еще одна лапа появилась из другого окна, слепо ударила перед собой, но на этот раз промахнулась, ее начали рубить мечами, наскакивая на нее, пока она пыталась вынуть коготь из земли.

— Уходим! Только тихо! Самое время! — схватил лейтенанта за плечо Фанкиль. Тот коротко кивнул в темноте. Они снова были лучшими друзьями и коллегами.

Все поднялись, и пока внизу шла драка и их не могли услышать, оступаясь на обломках гранита и цепляясь за корни и ветки растущих на крутом склоне деревьев, поспешили вверх, прочь от ручья и церкви, к краю котловины. Уже почти наверху детектив обнаружил, что у него разорвана штанина. Сорвавшись с камня, он испортил свои новые штаны и распорол себе бедро об острый гранит. От страха и возбуждения было не больно, ощущалось только сильное жжение, как от глубокого разреза, но вскоре он понял, что весь мокрый от крови, о чем он и доложил Фанкилю. Рыцарь поморщился, но все же приказал отряду остановиться. Детектив сел на камень и вытянул пораненную ногу. Инга, больно и грубо схватила его стальными пальцами за колено, начала наощупь накладывать повязку — зажигать огонь, а тем более курить, Фанкиль строго запретил.

Внизу, на дне котловины, за темными деревьями, бросая трепетные отсветы на скалы и стволы, горела церковь. В чистое лунное небо над головами валил темный, подсвеченный рыжим зловещим пламенем дым. Отсюда сверху было не понять, что там сейчас происходило, но далекие удары о дерево, испуганное ржание лошадей и какие-то не то предостерегающие, не то боевые крики, навевали самые дурные и тревожные мысли.

— Что будем делать? — присел на корточки у края скалы и кивая вниз, шепотом спросил лейтенант Турко у Фанкиля.

— Поднимемся наверх, пойдем к реке. Будем молиться, чтобы эта тварь задержала их, и они нас не нашли. Это их лес, похоже, нас сюда специально заманили. Инга хорошо услышала…

Лейтенант Турко скривился. Рядом в темноте сверкнули очки доктора Сакса.

— И мы сидели рядом с Этим на крыльце? — плаксиво спросил он у рыцаря.

— Сидели — строго ответил Фанкиль.

Когда перевязка была окончена, они снова встали и, хватаясь за деревья и кусты, начали карабкаться дальше по склону вверх. Поднялись на край котловины и, свернув на юго-восток, зашагали по плоским гранитным скалам на вершине холма в сторону реки. Здесь на поросших кустами и мхом покатых, наверное оставшихся после прошедшего в незапамятные времена по этим землями ледника скалах, густой еловый лес сменился редкими соснами и зарослями душистого вереска. Плоские гранитные прогалины светлели в темноте, отражая яркий белый свет стоящей низко над верхушками деревьев луны. Над головами синело ясное по-северному холодное и высокое ночное небо. Горели звезды, то там, то тут в траве цокали сверчки.

Где-то очень далеко по левую руку остался город. Огни домов, подсветка фасадов и церквей и горящие на проспектах и площадях фонари отражались желтым заревом в стоящей над рекой и заливом дымке. Отсюда, сверху, пожар внизу казался большим костром. Из-за плотно стоящих деревьев не было видно ни церкви, ни ручья, ни сада, ни дороги, ни идущего внизу сражения. Из низины тянуло терпким, бодрящим дымом. Между сосен дул легкий ветерок, шелестел ветвями, придавал сил.

Двигаясь цепочкой по вершине холма, полицейские обходили котловину с востока, перемещаясь в сторону реки, тревожно смотрели вниз, пытаясь понять, закончилась там битва с неизвестным им чудовищем, что жило под полом лесной церкви, или нет, опасливо прислушивались, к темноте, не послышится ли снова зловещий грохот конских копыт.

Но, похоже, их не преследовали. Отстала и Мина, если это была она — Фанкиль не пояснил.

— Лошадей и карету так и бросим? — кивая вниз по склону, спросил лейтенант Турко у рыцаря.

— Бросим — ответил тот.

— Как в прошлый раз спишем?

— Спишем — согласился Фанкиль и раздраженно прибавил — у вас есть предложения?

— Вот вы теперь и будете писать, что карету и лошадей оставили под вашу личную ответственность — не унимался лейтенант.

— Йозеф, хотите вернуться? — начал сердиться Фанкиль — давайте, идите.

Пройдя пару километров по лесистому косогору, по плоским гранитным скалам, обогнув котловину, полицейские вышли к реке. Остановились на высоком обрыве и устало прильнув к деревьям, уставились вниз. Перед ними на много десятков километров, до самого горизонта в обе стороны раскинулась слабо мерцающая в свете звезд и луны гладь Керны. На воде темнели идущие по реке по течению плоты из стволов срубленных в верховьях деревьев. На плотах горели огни. Темной полосой чернел противоположный берег. Ни одного костра, ни окошка жилья не было видно в лесной глуши ни выше, ни ниже по течению.

— Идем — указал Фанкиль и, как будто найдя какую-то дорожку, начал осторожно спускаться вниз, к воде. Все последовали за ним. Какое-то время они осторожно шли по крутому каменистому склону постоянно оступаясь в темноте, и чем ближе они были к реке, тем темней становилось вокруг полицейских — плотно растущие на склоне деревья заслоняли лунный и звездный свет. Только впереди, в просветах между стволов проглядывала вода, слабо мерцала отраженным серо-голубоватым лунным светом. Здесь, внизу, ветер отчего-то был сильнее, темные кроны похожих на ивы деревьев, шелестели со всех сторон, навевая тревожные мысли. Впереди была тропа, и она вывела полицейских к делянке и хижине на берегу у самой воды.

Вертура, доктор и Инга присели на колени, прячась в ивняке, а Фанкиль и лейтенант Турко осторожно подкрались к хижине с обнаженным оружием в рукаих и, откинув палку от двери, заглянули внутрь, подозвали остальных.

Хижина оказалась пуста, только измятая камышовая постель с ароматной набитой свежими травами, донником, иван-чаем и клевером подушкой, да закопченный, нечищеный и немытый, наверное годами котелок в углу свидетельствовали о том, что здесь иногда ночуют рыбаки. Пройдясь по берегу, лейтенант Турко опытным взглядом бывалого егеря нашел и лодку, что была аккуратно спрятана под сенью ив, в стороне. Вернулся к коллегам и доложил о том, что лодка слишком маленькая, чтобы поместились все. Его ждали сидя у той стены хижины, что была обращена к реке. Ежились, зябко поводили плечами, зябко кутались в плащи. Студеная ночная роса выпадала на травах и листьях, с реки тянуло холодящей руки и лицо сыростью. Доктор Сакс потерял свою модную шляпу с пряжкой, о чем теперь очень сожалел.

— Что будем делать? — присел рядом с Фанкилем, изложил результаты разведки лейтенант Турко и, достав трубку, закусил мундштук, но так и не закурил.

У рыцаря уже был готов ответ.

— Марк, Густав, пойдете в город по реке. Рапортуйте Валентину обо всем увиденном, передадите ему протоколы и образцы. Обязательно сразу же пусть передаст их леди Тралле. А мы остаемся, постараемся разведать по горячим следам, что за чертовщина тут творится, возможно, подберем снаряжение. Прорываться будем своим ходом. Возражений нет?

— Нет — зябко, но радостно от того, что его отпускают домой, кивнул доктор Сакс. Он обхватил себя руками и всеми силами пытался согреться.

— Это для леди Тралле — достал из поясной сумки и отдал доктору заляпанный запекшейся кровью кожаный мешок с дисками Фанкиль. Отдал Вертуре свою поясную сумку — вот тут бумаги, это сразу отдать Валентину. Все готовы? Так, Инга, Иозеф, сбросьте им в лодку все ненужное. Пойдем налегке, воевать не будем, будем бегать. У нас остался кофеин?

Инга утвердительно и энергично кивнула и немного улыбнулась. Достала из своей поясной сумки таблетки. Ее руки чуть дрожали, глаза горели в мерцании реки. Казалось теперь, когда все было решено, ненужные, отягощающие отряд, бесполезные люди выкинуты из группы, для нее началось настоящее и страшное лесное приключение. Как и для всех остальных, кого не отправляли в город по реке. Тихо переговариваясь, полицейские приступили к погрузке лодки. Фанкиль снял свою бригандину. Доспех с тяжелым металлическим гулом застучал о дерево. Туда же, на дно лодки, отправились и орденский плащ, который тут же подхватил и надел на себя доктор и капюшон с пелериной, что носила Инга. Лейтенант Турко подумал немного и отстегнул поясные сумки и плащ и отдал их детективу.

Пока они готовились к отплытию, Фанкиль стоял на берегу у самой воды. В своей вытертой, залатанной черно-зеленой мантии и длиннополой белой рубахе до колен, разглаживая свою короткую бороду и усы, оправляя длинные седеющие волосы, собирая их в хвост, он смотрел на холодную реку так, как будто собирался искупаться в ней и, глядя на него, Вертуре даже показалось, что рыцарь, что по возрасту был уже близок к пятидесяти, словно поддавшись этому предвкушению лихого ночного налета словно бы помолодел на десять или даже пятнадцать лет.

Заметив его взгляд, лейтенант Турко тоже хитро улыбнулся, пригладил свои длинные усы, бросил в лодку детективу в руки свою меховую шапку и, сняв с шеи платок, повязал на голову, так что в своей светлой кожаной куртке со шнуровкой и разрезами, с ремнем портупеи через плечо, стал похож на удалого кабальеро или пирата из иллюстрированной приключенческой книжки.

Инга отдала доктору Саксу совою большую планшетную сумку, оставила у себя только маленькую, похожую на те, в которых носят мелкие монеты, кисет, спички и трубку. Сняла свою затертую темно-зеленую мантию и, оставшись в одной светло-голубой льняной, подпоясанной ремнем и портупеей через грудь рубахе, закатала и подвязала рукава выше локтя. Поудобнее пристроила на перевязи свой короткий меч. Достала из кобуры свой зловещий острый нож, которым перед перевязкой она резала штаны Вертуре, умелым движением, со сноровкой армейской медсестры, обрезала им подол своей длиннополой рубахи немного выше колен, чтобы не мешал движениям и был как у мужчин. Ее действия были четкими и уверенными и детективу сейчас, когда она стояла перед ним без капюшона и плаща, подумалось что на самом деле ей гораздо больше лет, чем он мнил до этого, хотя годы, казалось бы обошли ее стороной, не коснувшись ни ее тела, ни глаз, ни замедлив ее движений.

— Готовы? С Богом! — перекрестил всех Фанкиль и оттолкнул лодку с доктором и детективом от берега.

— Как будем на месте, пришлем помощь! С Богом! — чтобы сказать хоть что-то, кивнул ему детектив, тоже перекрестился и принялся грести веслом, проталкивая узкое прогнившее суденышко через ветви низко наклонившейся к воде ивы.

— Ну и пусть сами по лесу бегают! — недовольно поежился, обернулся, не услышали ли на берегу, доктор — хоть теперь-то можно покурить?

— Нет — предостерег его детектив и прибавил — выйдем на середину реки, там и курите.

Почти напротив них, на другом берегу, левее, выше по течению темнела узкая громада башни барона Тсурбы. Теперь, в ночном сиянии, было отчетливо видно, что это скорее не башня, а почти прямоугольная бетонная колонна с отвесными и голыми, без окон и иных украшений или конструкций, стенами, поднимающаяся высоко над деревьями и, казалось-бы слегка подсвеченная снизу каким-то тусклым слегка голубоватым заревом, или отраженным лунным светом.

То и дело оглядываясь на нее, Вертура греб веслом, попеременно с каждого борта, выводя челнок на середину реки. Ему все казалось, что сейчас что-нибудь высунется из воды, как из окна той церкви в лесу и пробьет утлое, прогибающееся при каждом движении дно, а когда они будут тонуть, схватит их за ноги и потянет в пучину. От увиденного и почувствованного в лесу ему было неуютно и тревожно на открытой воде, скрывающей страшные тайны и неведомых существ, которые теперь мерещились ему где-то рядом в темной глубине реки. Он обернулся к берегу, пытаясь угадать, откуда они отчалили, но не смог найти этого места. За кормой чернел покинутый ими высокий берег, густо поросший черным реликтовым лесом и только где-то в стороне, на вершине холма, которую полицейские недавно покинули, рыжел огонь. Не то факел, не то фонарь, не то костер. Что именно — детектив так и не смог разглядеть среди зарослей в темноте.

* * *

— Так значит, это не вы меня заложили? — глядя на отплывающую лодку, задумчиво обгрызая ноготь, спросил у лейтенанта Турко Фанкиль. Лейтенант жевал спичку, глядел, как свет луны дорожкой отражается на воде. Издалека, с реки, доносилось невнятное пиликанье гармошки — вниз по течению медленно спускалась речная ладья. На носу горел сигнальный фонарь, на корме под навесом, на фоне открытого огня, наверное, жаровни, просматривались тени сидящих, ужинающих, людей.

— Не я — покачал головой лейтенант, присел на корточки рядом и тоже уставился на реку — это Дюк, может мэтр Глотте или Анна, кто-то из них.

— Мэтр Глотте может, но не стал бы — покачал головой, рассудил Фанкиль — он не выдал никого тогда, когда предлагали награду, не выдал бы и на этот раз. Он может разве что нашкодить из вредности, сами знаете его шутки, по серьезным вопросам он никогда так не сделает. Анна вообще говорит только то, что ей разрешает леди Хельга. А она откуда в этом деле вообще?

— Понятия не имею — пожал плечами лейтенант Турко — кто ее знает, сами же знаете, Лео, ее за нами приглядывать поставили, чуть что доносить, и может она мысли читает, а мы не знаем, не ведаем…

— Возможно — согласился Фанкиль — но тогда тут и обсуждать нечего.

— Мне же тогда тоже влетело, половину жалования и премии лишили — пожаловался лейтенант — это у вас довольствие Орденское и еще доверительный вексель. А у меня четверо детей. Пришлось принципами поступиться…

— А, значит это ваших рук дело — подметил Фанкиль — а мы с Валентином все никак не могли найти эти мечи. Долго придумывали объяснительную, что они задним числом вместе с кузницей, пока были в ремонте, сгорели.

— У нас угля не было, дома холодина, не теплее чем во дворе — оправдывался лейтенант — младшие болели, лечить нечем, что делать-то было?

— Я-то вас не виню — покачал головой Фанкиль — я вашу ситуацию знаю и будь у меня такая картина, я бы тоже так поступил. У мэтра Тралле подозрения были, но он махнул рукой. Хотя если бы вы на бутылку стащили, не пощадил бы.

— А что он тогда нас всех так премии лишил? — начал сердиться лейтенант — если бы он был таким добрым и честным, был бы до конца таким…

— Сами знаете, у него же ведомость — объяснил Фанкиль — он должен был как-то отчитаться о недостачи, о должностном нарушении, как-то загладить его, ответить по бухгалтерии. Самое меньшее было лишить жалования за халатность или вы предпочли бы плетей за служебный подлог и воровство и вон из полиции? Это депутатам в ратуше все можно. Ничего не будет, хоть детей похищай, хоть возами кради. А мы люди маленькие, нас под суд за каждую мелочь. Мэтр Тралле тогда еще сказал, что была бы его воля, он бы сам бы всех этих мразей перевешал, но тут такие интересы — либо душа и заповеди, либо нарушение и ответственность. Как епископу, которому и казна церковная, и пожертвования от злодеев, и не греши. Пойдемте холодно. Все это философия. Не наше дело. Пусть чиновники, герцоги и банкиры, когда помрут, рассказывают у ворот рая апостолу Петру, когда он укажет им гореть в вечном огне, какие преступные дела они вершили и что это же были власть и деньги и куда же без них. А нам бы хоть что-нибудь хорошее и полезное в жизни совершить.

Все втроем, вместе с Ингой, они поднялись обратно на вершину холма, где поверху вдоль реки шла удобная, расхоженная тропинка. Пошли на запад, вниз по течению. По левую руку светлела гладь Керны. По правую темнел непроходимый, черный ночной лес. Где-то правее и позади и внизу горела покинутая полицейскими лесная церковь.

Редкие сосны, что росли на вершине холма почти не давали тени. Лесистый склон и плоские камни хорошо просматривались далеко в обе стороны от тропы.

Где-то внизу, в километре от того места, где отчалили Вертура и доктор, горел огонь. У берега, на спокойной воде, стояла какая-то темная ладья. Снизу не доносилось ни звука, но проверять кто такие не стали: торговые и грузовые лодки и галиоты часто останавливались у берега, чтобы не идти в темноте. Экипажи разбивали палатки, готовили ужин, проводили ночь на твердой земле.

Прошли еще полкилометра, пока лейтенант Турко не выругался, схватился за дерево и не принялся тереть о траву сапоги.

— Лошадиное дерьмо — коротко сообщил он причину остановки — свежее.

Терпкий аромат тянулся по лесу. Фанкиль достал спичку и чиркнул ей, прикрывая рукой, пригляделся к следам от копыт.

— Похоже это наши знакомые, впрочем, на следах номера не пишут — присел рядом на корточки лейтенант и подцепил пальцем еще свежую глину — земля сырая, только что прошли. Человек десять.

— Значит не зря прятались — заключил рыцарь — пойдем по следам, поглядим.

И они продолжили свой путь в темноте. Еще какое-то время дорожка вела по берегу, потом пошла под уклон и начала сворачивать в лес. Узкая плохо расчищенная просека уходила во мглу, в сторону от реки. Тут было совсем темно. На часах Фанкиля было уже два часа ночи — самое глухое время. В конце просеки теплился огонь. На краю поля посреди которого стояли деревня и туберкулезный карантин был разложен костер. На фоне рыжего пламени отчетливо выделялись несколько стоящих вокруг костра сумрачных теней. Агенты свернули в лес и обошли заставу по широкой дуге. Вышли на край свекольного поля. Присели, пригляделись с опушки, прячась за деревьями. Фанкиль указал пальцем. Лейтенант Турко и Инга молча кивнули в ответ. Люди у костра стояли и не двигались, как пугала, и сколько бы полицейские не всматривались в их тени, ни один из них не пошевелил ни рукой ни ногой, только слегка полоскали на легком ночном ветру светлые, из небеленого льна, крестьянские одежды.

Полицейские переглянулись, пожали плечами в недоумении и молча пошли по полю в сторону построек, пригибаясь как можно ниже к свекольной ботве. Впереди горел холодный, похожий на электрический или газовый свет. Серая стена отчетливо вырисовывалась в темноте. Окна были все также занавешены белыми тряпками, но комнаты за ними были ярко освещены пронзительным светом каких-то холодных и очень ярких светильников или огней. Вход во двор дома был с противоположной стороны от той, с которой заходили полицейские, и было неясно, дежурит ли кто-то у ворот или на крыльце или нет. Вокруг не было ни души — на дороге рядом и между домов было пустынно. Огни в избах и окнах землянок не горели. Тихими были и сарайчики для свиней и птиц, ни сонное хрюканье, ни воркование куриц не нарушало ночной тишины. Фанкиль поднял руку, насторожился.

Приблизившись к одной из землянок, рыцарь припал к углу и задумчиво уставился на фасад двухэтажного дома, где располагался карантин. Так, наблюдая за крыльцом, прождали несколько минут, но никто так и не появился.

— Заглянем в окна, если что, разбегаемся по одному — прошептал рыцарь, все трое быстрой перебежкой пересекли улицу и оказались у высокой кирпичной, местами покосившейся, укрепленной крутыми контрфорсами изгороди. Распластались по ней, дошли до конца и выглянули за угол. Яркий электрический фонарь освещал двор, но в пределах его света никого не было. Одна из створок ворот была снята, видимо на ремонт. Рядом стояла распряженная телега, тут же, прислоненный к колесу, расположился какой-то старый, с твердыми каучуковыми шинами велосипед. Рыцарь и лейтенант проверили дорогу — тут снова были свежие лошадиные следы, и, кивнув друг другу, быстро пробежали в ворота и оказались во дворе. Припали на колени, огляделись. У коновязи у крыльца стояло несколько снаряженных к поездке лошадей, что недоверчиво зафыркали, начали опасливо коситься на пришельцев, спрятавшихся за колодцем в темноте. Над входной дверью горел неприятного бело-зеленовато-голубого оттенка яркий, отбрасывающий резкие черные тени свет. Какой-то трупный смрад вперемежку с запахом формалина разливался в воздухе вокруг строения. Где-то в доме слышались шаги, хлопнула дверь. Полицейские аккуратно зашли за угол. Кто-то зацепился за ушат с водой в темноте. Громыхнуло ржавое железо, кони у крыльца встрепенулись и захрапели.

Загремели шаги. Дверь распахнулась, на крыльцо вышел весь замотанный по самые глаза какой-то кисейной длиннополой одеждой человек. Он обернулся в одну сторону, в другую, посмотрел туда, где за углом притаились лейтенант Турко, Инга и Фанкиль. Тяжело задышал и подошел к деревянным перилам крыльца, положил на них темные, казалось-бы покрытые струпьями ладони. Его глаза на темном лице словно бы отливали алым огнем, постоянно меняя свой цвет. Он принюхивался, или обозревал двор каким-то своим, словно бы внутренним зрением и, кажется, он мог бы делать это достаточно долго и, быть может, и не заметил бы разведчиков, или заметил бы и поднял тревогу, если бы не Фанкиль.

Выскочив из-за угла, он бросился в атаку, резко провел на бегу фосфорной свечой о стену, поджигая ее и, подбежав к крыльцу, схватил за одежду на груди так и не успевшего отреагировать, словно бы ослепленного этим резким, химическим пламенем внезапно вспыхнувшим в руках рыцаря, часового, притянул его к себе вниз одной рукой, а второй вонзил толстый, картонный факел в его темное лицо, выжигая его реактивной струей шипящего огня и дыма.

Остальные полицейские были уже рядом. Лейтенант Турко запрыгнул на крыльцо и со всей силы ударил топором по шее засвистевшего, захрипевшего противника, а Инга бросилась отвязывать лошадей.

— Скорее в дом! — бросил своего беспомощно упавшего, еще корчащегося от боли врага Фанкиль и они с лейтенантом, держа наготове оружие, распахнули дверь. Свежий ночной воздух наполнился трупным смрадом и запахом формальдегида — перед полицейскими открылась прихожая с грязными белыми стенами и лестница на второй этаж. В обе стороны вел ярко освещенный все тем же мертвенным светом, отделанный белыми рассохшимися деревянными, крашенными масляной краской панелями коридор и еще одна лестница в подвал, вниз.

— Помогите! — отчаянно и печально застонал кто-то и полицейские инстинктивно бросились на крик к ближайшей двери.

— Назад! — запоздало предупредил что это ловушка Фанкиль, и едва успел захлопнуть, было распахнутую лейтенантом Турко дверь. В последний миг он успел заметить, что за ней была ярко освещенная специальной хирургической лампой операционная и трое огромных и горбатых, закутанных во все в те же похоронные белые саваны людей в повязках на лицах и с острыми скальпелями в огромных ручищах хирургов-мясников, уже направляются к ним.

Инга бросилась к другой двери. Там, на грязных серых кушетках под таким же ярким светом, лежали люди с почерневшей бугристой кожей и валиками деформированных лимфатических узлов на шеях. Увидев ее, они рывками попадали на пол со своих мест и, с силой подтягиваясь руками, с грохотом и звоном опрокидывая капельницы и приборы, таща за собой провода и силиконовые трубки, через которые подавались препараты в их вены, поползли к ней. Но Инга не растерялась — тут же захлопнула перед ними дверь, и с легкостью опрокинув на бок стоящий рядом шкаф, привалила им ее так, чтобы они не смогли ее открыть.

Как раз в это время черные хирурги выскочили в коридор, но лейтенант Турко зажег осветительную ракету и бросил ее на пол прямо перед ними. Пропитанный селитрой шнур прогорел, помещение наполнилось едким пороховым дымом. Снаряд полыхнул и, закрутившись, пошел рикошетить по коридору, отскакивая от стен. Хирурги схватились за обожженные лица, а лейтенант бросился, наскочил на них, ударил одного по голове секирой, а второго начал бить по рукам, которыми тот попытался заслониться от его внезапного нападения.

Фанкиль же забежал на второй этаж. Тяжело, так что затряслись стены дома, громыхнул выломанный ударом шестопера замок, хлопнула дверь, но через несколько секунд рыцарь, уже безоружный, в панике сбежал вниз.

— Скорее отсюда! Бежим! — отчаянно размахивая руками, закричал он. Его глаза были полны ужаса, он был не в себе.

— Лео! Коней! — пронзительно отозвалась, ударила его по щеке Инга, но он не слышал. Казалось, даже этот бывалый человек потерял контроль над собой от увиденного на втором этаже. Лейтенант Турко и Инга выбежали из дома, вскочили в седла, причем лейтенант принялся со всей скоростью зажигать и бросать на крыльцо и в распахнутую дверь оставшиеся у него фосфорные свечи. Взбудораженные шипением огня и дымом лошади заржали, забили копытами. В доме метались какие-то тени, слышалось страшное, непонятное стрекотание и шипение, словно там были не люди, а какие-то гигантские насекомые, или какие иные твари, только по виду притворяющиеся людьми.

— Лео! — крикнула Инга.

Но Фанкиль, не помня себя, уже выбежал за ворота и исчез в темноте.

Лошадь лейтенанта Турко встала на дыбы и сбросила его, помчалась прочь. Следом за лейтенантом со своего коня спрыгнула и Инга.

— Йозеф! — спросила она, поднимая его за плечо.

— Бежим! Надо найти Лео!

— Приказ по одному! — убедившись что он только контужен, ответила Инга. Они с лейтенантом вскочили на ноги и помчались прочь в разные стороны от ворот. Лейтенант запрыгнул на велосипед и, поднявшись на педалях, принялся отчаянно крутить их. Пронзительно задребезжала рама, забился, зазвенел расхлябанный звонок, оглашая навязчивым металлическим гулом всю деревню.

Во всех избах вокруг уже выли собаки, загорались огни.

Лейтенант мчался по дороге через поле, налегая на педали что было сил. За ним бежали люди с кольями, безмолвно и страшно, как будто стараясь сохранить дыхание, преследовали полицейского. Но велосипед напуганного лейтенанта был быстрее, и вскоре, подпрыгивая на колдобинах и корнях просеки, далеко оглашая тревожным звоном округу, уже в лесу под елями, он на несколько сотен метров оторвался от преследователей. Проехав еще некоторое расстояние, лейтенант соскочил с велосипеда, схватил его обеими руками, с разворота зашвырнул в кусты и сам бросился пешком с просеки в чащобу леса. Спотыкаясь о корни, раздирая одежду и кожу до крови о коряги и ветви, со всех ног, помчался, побежал к реке. Позади, по дороге, следом за ним, уже грохотали снаряжением и упряжью верховые. В руках, разбрасывая горящие смоляные капли, мерцали огни. Его преследовали по просеке и, наверное, не сразу поняли, куда он свернул, и он, пробежав с километр по лесу, успел к реке первым. Рассадив колени и локти, ударившись головой о пень, скатился по крутому откосу к воде и как есть в сапогах и с секирой на перевязи, бросился в воду и поплыл. Впереди темной громадой шел плот из сплавляемых по течению стволов деревьев. Добравшись до него, лейтенант ухватился за бревно и, пытаясь отдышаться, огляделся. Позади, на вершине обрыва, между деревьев, тревожно плясали в руках закутанных в белые длиннополые, цепляющие за кусты и ветви одежды людей трепетные, похожие на яркие рыжие флаги, огни.

Тяжело дыша, лейтенант прошептал, «Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй меня грешника!», держась одной рукой за плот, истово перекрестился и, подтянувшись, вывалился на бревна и лег поперек, чтобы не провалиться между ними.

* * *

Инга бежала гораздо медленнее, и успела добежать только до опушки, пока окончательно не выдохлась. Через поле за ней мчались страшные, с горящими глазами псы. Придерживаясь руками за деревья, чтобы не оступиться в темноте, рывками откидывая с лица растрепанные, выбившиеся из пучка волосы, то и дело спотыкаясь в темноте о корни, камни и стволы поваленных деревьев, она прошла еще сотню метров, пока лай собак не приблизился настолько, что стало ясно, что бежать дальше бесполезно. Инга остановилась у дерева, прислушалась в темноте. Развернулась и прислонилась к нему спиной, расправила руки по коре. Сосредоточила дыхание, чтоб успокоиться и огляделась. Впереди, в просветах между деревьев чуть светлело поле, за которым вдалеке отчетливо белело здание карантина, охваченное густым, подсвеченным ярким электрическим светом дымом.

Инга плотно зажмурилась и снова открыла глаза.

Лунный свет едва пробивался между верхушек елей. Мерцал звездным золотом в ее растрепанных, рассыпавшихся по плечам и спине кудрям, отражался в горящих бешеным, загнанным огнем глазах, усталое тревожное и возбужденное выражение читалось на ее разгоряченном от бега и страха лице. Одежда была растрепана, рубаха порвана, завязки на рукавах распустились. Невредимыми остались только ее заношенные черные широкие, из синтетического материала и с большими карманами машинной выделки штаны.

Инга загнанно огляделась.

Несколько пар глаз горели в темноте. Оглашая лес злобным устрашающим рыком, прямо на нее мчались огромные демонические, больше похожие на черно-белых, обтянутых непропорционально массивными мышцами и кожей быков чем на собак, псы. Первый почти подлетел к ее ногам и было уже припал на задние лапы, чтобы броситься ей на лицо, и ей даже показалось, что у него спереди вместо лап руки, а позади копыта, но она слишком плохо видела в темноте, чтобы испугаться, как Фанкиль. Превозмогая боль, она сделала пас ладонью — как будто сворачивая пробку с фляги, или разворачивая стоящий перед ней предмет. Затрещало дерево, Инга вскинула руку, зашелестели опавшие, лежащие под елями древним многовековым ковром иглы, а воздух наполнился запахом воды и выжатой из еловых стволов смолы. Собака резко сдавленно взвизгнула и, словно бы сжавшись, лопнула внутрь, разметав во все стороны геометрически-правильные круглые темные густые брызги. Следом за ней также сжался и разлетелся в щепки ствол толстой ели, за ним еще одна подбегающая тварь, а за ней и следующая и еще одно дерево. Подломленные деревья, цепляясь друг за друга ветвями, начали заваливаться на бок, оглашая округу печальным шелестом. Последним по лесу к беглянке спешил какой-то человек с факелом в руке. Он остановился в стороне, видимо напуганный или озадаченный случившимся, но Инга навела руку и на него. Он качнулся и точно также внезапно, как и его чудовищные собаки, лопнул пузырем кровавых брызг и кольцом, пламени от факела, которое тоже засосало в гравитационную дыру и вместе с воздухом и перемолотыми, выжатыми досуха остатками выкинуло обратно в окружающий мир. С грохотом и треском ломающихся ветвей упали подрубленные ели. Больше рядом никого не было. Черный лес был безмолвен и тих. Инга медленно сползла спиной по стволу дерева, подгибая колени. Ее одежда была в смоле и крови. По лицу текли слезы. Воздев глаза к небу, она безмолвно плакала и молилась.

* * *

— Да воскреснет Бог, да расточатся врата его! — шептал про себя Фанкиль. Привычный ритм бега успокоил его, напоминая о давно минувших временах тренировок, когда они, еще юными пажами жили в пансионе при орденской командории, каждое утро бегали босиком, полуголые, в одних штанах по двору и саду, вокруг дома в котором были устроены классы для обучения и кельи.

Вспомнил, как они отжимались в одних рубахах в снегу и этот снег жег кулаки и ступни, попадал в рукава и за шиворот, но они были молодыми и отважными, жаждали служения и подвигов веры, и ни усталость, ни холод, ни синяки, ни травмы не страшили их. Как отрабатывали на морозе и под дождем упражнения, вертели над головами мечи, рубили манекены до боли в руках, изо всех сил. Как рыцарь-инструктор, парень едва ли старше них больше чем на десять лет, сам делал все вместе с ними и был во всех упражнениях первым. Как они рубили друг друга деревянными палками и колами, до синяков, до крови, до переломов и ушибов. Как потом братались после поединка. Шли в трапезную и жадно ели сваренные в жиру, приправленные сушеной зеленью бобы. Как смотрели на дождь за высокими окнами орденского дома после литургии в воскресный день, когда ничего нельзя было делать, но очень хотелось, потому что чесались юношеские привычные к мечу и работе кулаки, но это тоже было такое упражнение. Ничего не делать, ни с кем не разговаривать, не выходить из кельи, как завещал Господь Бог шесть дней работать, а один, седьмой, посвящать литургии и молитве…

Он обнаружил себя на дороге в сторону кладбища, где виднелось страшное черно-багровое зарево горящей лесной церкви.

За ним была погоня. Где-то вдалеке отчетливо слышался вой собак и гром копыт. Фанкиль остановился, вдохнул и криво улыбнулся. Вспомнил, как они бегали по саду в молодости, колотили друг друга, отбирали флаг, несли его в свой угол. Он ускорил шаги и вскоре был перед мостиком через ручей.

Он точно знал, что ему не удастся убежать от верховых. У мостика, там, где его и оставили, стоял разбитый, видимо нарочно переломанный топорами людьми Атли Солько черный дилижанс полиции Гирты. Впереди, за мостиком горела лесная церковь. Схватив с дилижанса бутылки с зажигательной смесью, Фанкиль облился керосином с ног до головы так, чтобы перебить свой запах, бросился в ручей и, распластав ладони по воде, чтобы в случае если он споткнется, можно было схватиться за берег, поспешил по нему в сторону противоположную от реки.

Через несколько секунд явились и преследователи. Всадники угрюмо взирали на пожарище. Огромные уродливые мутировавшие собаки жалобно припадали на задние лапы, выли, тычась под ногами коней, топтались по мостику, суетливо толчась на бревнах, вынюхивали в стелющемся по дну котловины дыму свою жертву. Верховые подъехали к ним, прислушались, пригляделись, подсветили факелами ручей. Но треск и шум близкого пожарища заглушали все иные звуки леса. Внезапно собаки страшно завыли и бросились в сторону, словно почуяв новую добычу. Фанкиль, что еще не успел отойти достаточно далеко, вздрогнул и припал на корточки так, чтобы целиком укрыться в воде. Но его не заметили. Собаки почуяли и погнали по лесу прочь из котловины одну из лошадей, оставленных полицейскими и наверное наивно решившую вернуться к брошенной посреди леса карете. Следом за собаками погнали и верховые. Фанкиль выдохнул и перекрестился, поспешил по ручью подальше от мостика и горящей церкви.

Глава 7. Голос Из Дома. Воскресенье

Стояло ясное воскресное утро. Глубокий и чистый колокольный звон, призывая к заутренней, эхом разносился далеко над гладью реки. Заслышав его, люди на лодках и кораблях просыпались, снимали шапки, оборачивались на восход, крестились.

Холодное и тихое розовое утро занималось над Керной. Резким эхом отдавался каждый плеск — как будто совсем рядом черпали из реки воду ведром далеко у берега, или рыба била хвостом в камышах. Подлетала чайка, с плеском цепляла когтями, пыталась ее схватить.

Целыми островами спускались по реке, к городу, собранные из срубленных в верховьях деревьев, плоты. В зарослях ивняка то там, то тут темнели лодки — мрачные с недосыпа, злые от утренней свежести и сырости рыбаки вынимали улов, проверяли сети.

В легком утреннем тумане по всему южному берегу чернел непроходимый и черный лес. Огромные ели стояли неприступной, безмолвной стеной. Во мраке, под черными ветвями на пологих склонах холмов, между серыми обломками гранита лежал непроходимый бурелом. Даже не хотелось подплывать близко к этому мрачному и безлюдному берегу: что там во мгле, кто прячется под этими исполинскими обломками скал и непомерно толстыми, неизвестно какой силы ветром опрокинутыми, переломанными об них стволами деревьев — выскочит кто из темноты, напугает путешественников.

Было очень холодно. Почти что осенней, сентябрьской свежестью тянула студеная вода за бортом утлого суденышка, в котором по течению реки спускались доктор и детектив, и, казалось, повернешься не так, двинешься резко, перевернется лодка, и окажешься в этой ледяной утренней воде и не выплываешь — сведет руки и ноги, затянет в стремнину.

Вертура дрожал всем телом, не спасали ни теплая мантия, ни собственный плащ, ни накинутый на плечи поверх плащ Фанкиля. Доктор лежал на дне лодки, на доспехах, поджав колени и руки, укрывшись всеми остальными плащами и, кажется, тоже не спал, сняв очки, мрачно смотрел в проложенный лохматой паклей, проклеенный смолой борт. Чтоб хоть немного согреться детектив то и дело брал весло, гулко опуская его в воду, греб что есть сил. Он быстро выдыхался, но согреться у него так и не выходило — по неумению он набрызгал холодной воды себе на рукава, так что стало еще холодней. Окончательно выбившись из сил, он оставил это пустое занятие и теперь сидел, вяло водил веслом по воде, слушал рассветную тишину и разливающийся в ней далекий колокольный звон стоящих где-то за деревьями, на северном берегу, невидимых отсюда, с реки, церквей.

В этом далеком и чистом, казалось-бы как-то ненавязчиво, но объемно заполняющим весь воздух гуле, все кошмары вчерашних дня и бессонной ночи теперь казались всего лишь сном навеянным путешествием по широкой, быстрой и холодной реке. Внимая ему, детектив размышлял о том, как он придет к себе в комнату, как выпьет фужер горячего вина и ляжет под плед, уснет или будет читать книгу. Он пытался не мечтать о том, что к нему придет Мариса, ляжет рядом с ним, он обнимет ее, прижмет к себе. Но мысли сами собой лезли в голову и чтобы хоть немного отвлечься от того, насколько он замерз, он начал думать о ней. О том, что, наверное, она его ждет и будет рада видеть, когда они вернутся в контору, улыбнется ему, спросит про поездку, посмеется вместе с ним над их волнующим бегством, и вскоре эти приятные мысли совсем захватили его, и от них, как ему показалось, стало даже немного теплей.

Так они спускались все ниже и ниже по реке. По северному берегу, по откосам и склонам холмов, по которым они ехали вчера все утро и день, все также стоял густой и приятный сосновый лес. По южному же, сразу по внезапному окончанию чащобы, начались постройки, заборы и пристани — темно-серые громады многоэтажных доходных домов, укрепленные камнем причалы и башни особняков и дач местных землевладельцев и старшин. То там, то тут со скрипом на всю реку вращались водяные колеса, перемалывая холодную утреннюю воду, перетачивали целые бревна в доски и балки, раскрашивали все непригодное к изготовлению стройматериала в опилки и щепки. А чуть выше по берегу дымили трубы цехов и мастерских. Огромный как скала, темный замок с тремя башнями, высокими стенами, с забранными решетками полукруглыми арочными окнами, с вымпелами, с черными гербовыми драконами возвышался на скале, прикрывая город с востока, с реки. С севера же городские кварталы от садов и ферм, темной и высокой гранитной стеной отгораживал равелин, тот самый, который, чтобы не толкаться у многолюдных, как сказал тогда Фанкиль, постоянно стоящих в заторе, северо-восточных ворот, полицейские объезжали вчера с севера. Сумрачной шестиугольной громадой выложенной из почерневшего от времени, выщербленного ветрами кирпича, высоко в небо поднималась башня арсенала Гирты. А за бастионами и северо-восточными воротами начинался высокий скальный, плотно застроенный поверху многоэтажными домами обрыв. По его краю тянулась каменная, укрепленная массивными контрфорсами похожая на крепостную стену набережная с узкими лестницами, спускающимися вниз, к прилепившимся к отвесному гранитному склону пристаням. Десятки лодок и баркасов покачивались на волнах — сюда, доставляли товары, что привозили по реке, отсюда загружали склады. Здесь с рассвета работали матросы и батраки.

Речные ладьи и галеасы, мерно ударяя веслами шли вверх по течению навстречу лодке в которой плыли доктор и детектив. У берега, у одной из пристаней ожидала загрузки и отправки огромна металлическая баржа без весел и парусов, оснащенная, скорее всего каким-то современным двигателем.

Солнце поднималось все выше и выше, становилось все теплей. Впереди темнел первый из двух мостов, перекинутых через Керну. Его высокие арочные пролеты соединяли склоны двух скалистых, возвышающихся на несколько десятков метров над водой берегов реки. Вертура помнил карту. Три основных проспекта пролегали через город, образуя почти прямоугольный треугольник. Проспект Рыцарей — с севера на юг, пересекал реку через Старый Мост тот самый, рядом с которым располагались плац и полицейская комендатура Гирты. Проспект Булле — шел почти параллельно реке по южному берегу через скалистые холмы, мимо Собора Последних Дней и рыночной площади и упирался с одной стороны в Юго-восточные ворота за которыми стоял замок графини Этны, то самое многоэтажное мрачное строение с зарешеченными окнами и вымпелами, стоящее на скале, что Вертура с доктором миновали, когда подходили к Гирте, с другой стороны в набережную залива. Третьей же главной улицей города был проспект Цветов — на нем детектив еще не был, но знал, что он пересекает оба первых проспекта под крутым углом и через Инженерный мост по нему можно попасть с южного берега реки на северный. Высокая, отлитая из серого железобетона арка этого моста как раз проплывала над головой у полицейских.

Вода журчала между опор, расходилась тяжелыми плотными волнами. Где-то рядом и наверху тяжело и гулко громыхал огромный колокол. Рядом с мостом и рекой, на высоком и черном от непогод отвесном каменном склоне стоял самый большой и славный храм Гирты. Собор Христова Пришествия. Его красные с белым и желтым стены с узкими, словно подчеркивающими их высоту, укрытыми синими и желтыми витражами окнами, возвышались столь высоко, что создавалось впечатление, что, плывешь под необозримо высокой и длинной каменной стеной упирающейся в самое небо. Вертуре даже пришлось откинуться и почти лечь на корму лодки, чтобы задрать голову настолько, чтобы охватить взглядом целиком это величественное желто-красное строение.

Вода под скалой на которой стоял собор была затененной, почти черной и детективу даже показалось что более жидкой, чем рядом с мостом — Вертура передернул плечами и повел лодку прочь. От этой высоты над головой, от этих темной отвесной скалы и стен, от этой черной влажной тени ему подумалось, что здесь, под берегом, в этой части реки, должно быть очень глубоко. И гладя вглубь этой темной пучины за тонким бортом у самого локтя, детектива охватило безотчетное волнение о том, что должно быть сейчас они проплывают над необозримой, неимоверно холодной и черной пучиной, уходящей на космически бесконечную глубину, скрывающей одну из тех страшных тайн, которыми полнятся старые кварталы, подземелья и окрестности Гирты. И эту тайну лучше не просто обойти стороной, а никогда не касаться ее, и даже не пытаться думать о ней.

Детектив налег на весло и в несколько энергичных взмахов вывел лодку из тени скалы и моста почти на середину реки.

Через несколько кварталов полицейские миновали Рыночную площадь, где они с Марисой недавно наблюдали порку и встретили принца Ральфа Булле, проплыли привоз, засаженный ивами уютный склон и пристани. За ними по южному берегу снова началась серая, застроенная торжественными многоэтажными домами отвесная скала, на вышине которой, поднимаясь высоко над крышами окрестных строений, темнели черная, не отражающая света стена и острый шпиль Собора Последних Дней. Вертура отвел лодку ближе к противоположному берегу реки, и, пока они плыли мимо, с изумлением рассматривал его величественный образ высоко над мерцающей гладью черной и холодной от утренних теней, что отбрасывали высокие скалы и стены домов, воды.

За Собором, над скалами, снова начинались дома — светлели нарядные многоэтажные фасады с высокими просторными окнами, террасами и балкончиками с которых, наверное, открывался прекрасный вид на реку, город и северный берег. Детектив залюбовался ими. Эти похожие на небольшие крепости и замки дома и особняки со своими маленькими садиками, чугунным изгородями, высокими каменными заборами, что отгораживали их от обрыва, от высоких отвесных скал, с раскидистыми деревьями, склонившимися над рекой, с большими, украшенными витражами окнами с видом на реку и крыши домов что стояли по противоположному берегу, навевали мысли о летнем чаепитии на высокой террасе, созерцании бегущей воды и облаков над городом, пении соловья и сладостных воздыханиях над тетрадью с недописанной главой фантастической книжки о каком-то загадочном городе, темном средневековье, рыцарях, дамах, героях и войнах прошедших лет.

Вертура улыбнулся: одно дело писать приключенческие книжки скучая в гамаке под раскидистыми ветвями дуба, нежась в ласковом свете солнечных зайчиков, играющих в густой прохладной листве и совсем другое, когда тебя преследуют по темному лесу верхом вооруженные огнеметом сумасшедшие…

…По северному берегу все также тянулась каменная набережная похожая на крепостную стену. По ее верху шла уютная липовая аллея, за зеленью которой проглядывали глядящие на реку фасады домов с башенками и балкончиками, где за кованными фигурными решетками, за листьями вынесенных на свежий воздух цветов и комнатных растений, тоже светлели высокие, распахнутые настежь окна спален и гостиных.

По набережной спешили люди, двигались кареты и верховые. Какая-то веселая компания грузилась в лодку. Кавалеры протягивали руки девицам, те смеялись, боялись ступить на качающуюся палубу, придерживали руками полы и капюшоны плащей, чтобы не раздувал ветер.

— Надо тоже покататься на лодке. Как-нибудь когда красиво, на закате вечером — подумал детектив.

Солнце поднималось все выше и выше. Как-то незаметно для себя Вертура согрелся и, разморенный его веселыми утренними лучами и усталостью, скинул с себя плащи и теперь сидел в распахнутой на груди мантии, с интересом смотрел по сторонам, наслаждаясь прохладой, рекой и видами, красивых домов с палисадниками, просторными голубыми окнами в которых отражалось ясное утреннее небо и высокими острыми крышами. Восхищался величием стоящих вдоль берега колоколен, церквей и крепостных стен.

Впереди рыжели потемневшие от времени и ветра кирпичные арки — высоко над водой, так что под ними мог свободно пройти любой, даже самый большой парусник, через Керну был перекинут Старый мост, что находился у самой полицейской комендатуры и по которому детектив ходил к себе домой на южный берег. Так что любоваться видом уже не было времени — чтобы не проплыть мимо, детектив яростно забил веслом, пересек фарватер, проскочил перед носом какого-то суденышка, едва не столкнувшись с ним, изрядно разозлив боцмана который все же поленился вынуть изо рта трубку и только погрозил ему кулаком и, проскользнув под крайней правой аркой моста, повел лодку вдоль пологого укрепленного древними гранитными плитами крутого берега. Они были дома: над головой возвышалась знакомая полуразрушенная стена засаженного тополями, старого бастиона, что отгораживал от реки плац перед центральной полицейской комендатурой Гирты.

Наметив себе, где можно было бы ухватиться за растресканный гранит, детектив опрометчиво причалил к берегу. Но у самых камней течение было особенно сильным, и схватившись рукой за какую-то щель между гранитных блоков, ему пришлось тут же, бросив весло, с силой вцепился в камни обеими руками, чтобы удержать лодку на месте, и их не сносило дальше по реке в залив. Пытаясь удержаться, Вертура почти упал на борт, мутная серая вода клокотала под ним, гулко чавкала между неплотно подогнанных друг к другу плит. Лодочка плясала, толкалась о камни, едва не черпала бортом, так и норовила опрокинуться. Ветви тополей нависали над головой, шумно раскачивались по ветру, солнце светило через них, слепило глаза, мешало собраться с мыслями.

— Отчаливай! — махал рукой, грубо кричал со стены, грозил детективу какой-то незнакомый полицейский — нельзя швартоваться здесь!

Вертура пытался отвечать, но, судя по всему, полицейский, что стоял наверху, его не слышал: шум ветра и чавканье волн перебивали все крики.

Доктор Сакс уселся в лодке, надел очки и, в непонимании округлив лицо, уставился вверх на стену бастиона над ними. У него был помятый и растрепанный, усталый, обиженный и потерянный, как будто его ни за что били всю ночь, вид.

— Отдел Нераскрытых Дел! — собравшись с силами, едва не упав в воду, закричал детектив, неуклюже перескочил на берег, и начал карабкаться на четвереньках по крутому, выложенному каменными плитами откосу — лейтенант Вертура! Полиция Гирты!

— А, это вы! — узнал его полицейский сержант и тут же потерял к нему всякий интерес.

— Помогите! — кричал доктор Сакс, чтобы удержать у берега лодку, он почти упал на борт, зачерпнул обоими рукавами воды, опасно накренился над стремниной.

— Да гребите дальше, там пристань! — замахал ему рукой полицейский и ушел со стены.

Доктор отпустил лодку и с несчастным видом кота на плоту, поплыл вниз по течению к пирсам, что детектив еще с воды приметил за полуразрушенной, заросшей сиренью башней бастиона, что сейчас возвышалась от него слева. Вертура же полез вверх. Нога болела, все тело ломило от бега по лесу и вчерашних кладбищенских упражнений. От усталости руки и ноги едва двигались. Он с трудом вскарабкался наверх и поднялся через пролом на стену.

— Доложите инспектору… — только и выдохнул он.

— Сами доложите — с недоверием оглядывая его, всего грязного, мокрого, пропахшего лесом и дымом, грубо, без единой капли сочувствия, ответил полицейский — у меня вахта, все идите, идите.

* * *

Покачиваясь на травмированных, затекших от долгого сидения в лодке ногах, провожаемый насмешливыми взглядами упражняющихся на плацу с оружием полицейских, Вертура подошел к кустам шиповника и калитке в стене, открыл ее, поднялся на второй этаж в отдел.

За столом дежурного было пусто. На двери в общий коридор второго этажа лежал засов. Видимо заслышав шаги на лестнице внизу, в зале засуетились, загремели и навстречу детективу, выбежал взволнованный инспектор Тралле, и, уставив на него исполненный ожидания и ненависти взгляд, грозно и недоверчиво скривился.

— Мэтр Тралле! — развел руками, выпалил детектив — сэр Фанкиль приказал мне плыть по реке, доложить…

— Да черт с вами! — прервал его, спешно бросил инспектор — где остальные?

Вертура вошел в зал. Две пары глаз уставились на него. Напряженная, внимательная Мариса, отложив перо, недоверчиво смотрела поверх папок, что неопрятной кучей громоздились на ее рабочем столе. А на низком диване, где обычно сидел Фанкиль, теперь возлежал магистр Дронт. При появлении детектива, он поднял усталые, затуманенные наркотиком глаза и тут же быстро опустил их. Без доспеха, который делает любого похожим на рыцаря, он оказался хоть и рослым, то тощим и тщедушным, узкоплечим, лишенным всякого достоинства, человеком. Он был в одних рубахе и штанах. Его плечи и шея были плотно перетянуты кольцами Дельбъе, мантия была накинута как одеяло поверх.

— Что с вами? — спросил с порога у магистра Дронта детектив.

— Где все? — вскидывая глаза на Вертуру и, сверля его взглядом, быстро переспросил тот — доложитесь…

Инспектор Тралле утвердительно кивнул детективу, призывая сообщить новости, сел рядом, вполоборота к столу, достал и положил перед собой пистолет.

— Сэр Фанкиль приказал нам с мэтром Саксом отправляться по реке в город за подкреплением… — сходу объяснил детектив, присел на стул и принялся сбивчиво излагать все что с ними случилось. Где-то на середине доклада явился доктор Сакс, усталый растрепанный и злой. Он запыхался, пока нес на плече доспех Фанкиля, сумки и плащи, которые полицейские побросали в лодку, чтоб идти налегке. С грохотом скинул свою ношу в угол к вешалке для одежды, с размаху уселся за стол и принялся крикливо, постоянно перебивая и поправляя детектива, рассказывать свою версию случившегося. После нескольких таких фраз инспектор Тралле строго осадил его, ударив кулаком по столу.

— Анна, чего сидите? — грозно сверкнув глазами, нетерпеливо прикрикнул он на затаившуюся среди рукописей за своим рабочим столом, выжидающую непонятно чего Марису — бегом за Германом! Спит — прикажите будить. И сообщите Хельге, это ее рук дело, вот пусть и решает, что теперь делать.

Мариса неприязненно дернула плечом, кивнула и, бросив выразительный, полный презрения взгляд на доктора и детектива, быстро вышла из отдела. Только зашелестели полы ее тяжелой темно-серой, почти черной мантии и такой же темной, тяжелой шерстяной юбки, да громыхнул тяжелый засов, с силой откинутый с входной двери.

— Вот — вынул из сумки диск и отчеты, которые передал ему Фанкиль и положил их на стол детектив. Нити-отростки рассыпались во все стороны. Потянуло омерзительным смрадом разверзнутой могилы. Инспектор скривился. Магистр Дронт поднялся на локте, чтобы лучше видеть, но, только заметив, что за предмет принес Вертура, тут же потерял к нему интерес, взял со стола бумаги и уставился в них.

Громыхнула дверь. Быстрым твердым шагом вошел капитан ночной стражи Герман Глотте. Без шляпы, как всегда с растрепанными, седеющими черными вихрами до плеч и гладко бритым лицом с невыспавшийся, мрачным, исполненным ненависти выражением. Без перчаток, но при своих шестопере и хлысте, он ворвался в зал и, бросив быстрый взгляд на собравшихся у стола полицейских, скривился с особенной злобой, как умеют только бывалые полицейские.

Прогрохотав своими огромными подкованными, как будто специально чтоб топотом повергать в страх горожан, сапогами по доскам пола, он подошел к столу и с выжидающим отвращением, воззрился налитыми кровью, очерченными синяками глазами на инспектора, детектива и магистра, словно намереваясь дать им плетей, отчего Вертура совсем сник — в присутствии этого неприятного и злобного человека ему снова стало как-то совсем не по себе.

— Ну вы понимаете, это там, где туберкулезный карантин… — начал было объяснять инспектор, но капитан грубо его перебил.

— Чей был приказ? — коротко спросил он.

Инспектор Тралле замялся, опустил глаза в пол.

— Ну скажите ему, Валентин — отложив чтение, вяло, как будто бы это была совсем ерунда, махнул рукой магистр Дронт.

— Мой… — словно нехотя, ответил тот — Герман, я вам все объясню, пройдемте наверх…

И он встал со своего стула, забрал пистолет и направился к лестнице. Капитан удостоил Вертуру и доктора взглядом полным презрения и загремел следом.

Некоторое время они разговаривали на повышенных тонах наверху. Капитан ходил по кабинету так громко, что жалобно скрипели доски, а с потолка в зале внизу сыпалась побелка. Из этого спутанного, гремящего, казалось-бы на все крыло здания, разговора детектив понял, что карантинный дом находится под попечительством коменданта Солько и специально стоит вдалеке от дороги, чтобы никто мимо него не ходил, и что если там что и случается, с этим следует обращаться к шерифам и жандармам коменданта, а не в город. Такая инструкция есть и у Ночной Стражи, и это не первый случай, когда пропадают люди, но, согласно ей, полиция Гирты в этом районе не расследует.

— А раз отделу Нераскрытых Дел не писано, идите, покопайтесь в сортире, может ваши детективы и доктора от большого ума ее туда вышвырнули! — резко, словно каркающая ворона, или стреляющая пушка, выкрикивал слова, капитан Глотте, ругался на инспектора — и если не уладим, кто отвечать-то будет? Святой Николай? Сэр Кибуцци? Мастер Глюк? Владыка Дезмонд?

Инспектор что-то пробубнил в ответ. И, похоже, этот его ответ удовлетворил капитана, отчего грозные выкрики почти сразу же сменились обыденной рабочей беседой.

Все это время, несмотря на усталость, доктор Сакс быстрыми шагами бродил по кабинету. Он налил всем холодной заварки из чайника, залил таким же холодным кипятком. Вертура выпил свой чай залпом, попросил еще, но доктор не налил ему, отвлекся на какое-то другое дело.

Вернулись инспектор и капитан Глотте. Судя по виду, они нашли общий язык, о чем-то договорились.

— Марк, остаетесь тут, Алистер, вы за старшего — коротко объяснил инспектор — мэтр Сакс, поедете с нами, покажите место.

— Я? Ну хорошо… — обиженно бросил доктор и, взяв под мышку свой плащ, понуро поплелся за инспектором и капитаном, что, забрав свои шляпы, быстрыми шагами направились вон из отдела.

— Говорите, сэр Фанкиль пошел на разведку? — когда за дверью стихли шаги, прислушавшись как будто, чтобы убедиться, что инспектор и капитан его точно не услышат, язвительно осведомился у Вертуры магистр Дронт. Детектив утвердительно кивнул в ответ.

— Просто чудесно! — иронично покачал головой магистр и взял очередную докладную записку, чтобы ознакомиться с ней.

— Как по мне… Сэр Фанкиль из тех людей, кто знает, что делает… — пожал плечами, вступился за рыцаря детектив — и в лесу хорошо ориентируется…

Магистр опустил бумагу, дернул уголком рта и, казалось бы даже ухом, строго посмотрел на Вертуру, словно был неудовлетворен тем, что он вообще высказывает какое-то мнение, которое никого не интересует в принципе, снова надел очки, присмотрелся и, тщательно подбирая слова, с ядовитой иронией в голосе высказал.

— Все вы всегда знаете что делаете — надул губы, начал укорять он детектива — и все отлично ориентируетесь. Зашли на опушку и рады, возомнили о себе. Вы и такие как вы, как Лео и все подобные вам всем, вы все всегда все знаете лучше всех. И как что делать и как нам тут жить. Все знаете наперед, как лучше, как умнее. Ага. Только выходит не так как нужно, потому что вам невдомек, что тут все гораздо сложней. Годами отлажено, чтобы все было спокойно, чтобы никто никому не наступал на хвост, никто никого не трогал, и ведь работает же схема. А вы все понаехали тут, думаете можно все перелопатить, переворошить, перекроить как вам вздумается, по своему разумению. Что непонятно-то еще? Не ваш это город. Сидите молчите тут, не лезьте…

— А я-то тут причем? — неприязненно бросил, перебил детектив, он начал сердиться на какие-то еще до него накопившиеся претензии, которые выговаривались сейчас ему, но были явно адресованы Фанкилю. Но магистр Дронт не смутился, только еще раз оттопырил верхнею губу, скорчил наглую заячью гримасу и иронично покачал головой, как будто бы слова детектива были для него не более чем шелестом шумящей за открытым окном листвы.

На дворе гнусаво запел рожок. Барабанщики забили сбор. Гремя упряжью, люди вскакивали в седла, слышались голоса переклички, звонко щелкали хлысты. Внизу, в арсенале, с грохотом снаряжался в поход инспектор. Детектив прислушивался, осмысливал сказанное магистром, и наконец, собравшись с мыслями, тщательно подбирая слова, будучи каждый миг готовым пойти на попятную, тихо и внятно заявил.

— Вы сами там нас бросили. А теперь еще и претензии… — с усталой агрессией перешел он в словесное наступление.

— Я делаю что прикажут! — резко, неприязненно и строго, словно выдавливая слова сквозь зубы, но уже явно с меньшим напором, перебил его магистр и словно бы начал оправдываться — я поехал поговорить с этим Зигге, все выяснить, и если бы он сказал что все в порядке, как и говорит Герман, я бы вернулся к вам и сказал бы отбой, возвращаемся в Гирту. А они начали стрелять без разговоров, без предупреждений, погнались за мной. Бежать вам надо было всем, как только приехал Солько, без разведки, без самодеятельности. А Лео все воевать рвется, по лесам бегать.

— А почему стреляли в полицию? — ну удовлетворившись этим объяснением, спросил детектив.

— Откуда мне-то знать? — мрачно огрызнулся магистр. Похоже, этот разговор уже изрядно его утомил.

Вернулась Мариса, встала посреди комнаты, нахмурилась, смерила холодным, презрительным и оценивающим, взглядом детектива. Села подальше от него, за свой стол, взялась за перо, но не приступила к работе, а приготовилась внимательно слушать, о чем они с магистром будут говорить.

Оба, и Вертура и магистр Дронт тут же, не сговариваясь, замолчали, как будто и не было между ними никакой беседы.

— Леди Хельга сказала съездить, уладить конфликт, который вы устроили, отправила мэтра Глотте — поняв, что они не будут сами разговаривать при ней, как бы невзначай, но с некоторой наигранностью в голосе, поделилась мыслями с магистром Дронтом Мариса. В широком рукаве ее мантии детектив заметил клочок бумаги — записку.

— Значит поедут и убьют всех — вяло и философски ответил, пропустил мимо ушей колкость, чем весьма раздосадовал ее, магистр Дронт и указал рукой — Анна, вы языком без дела не треплите, вон у сэра Вертуры кровь, действуйте!

— Я не доктор! — гордо ответила она и брезгливо отстранилась.

— Зачем доктор? — криво и неприятно усмехнулся, с ликующим командирским напором приказал магистр — это царапина, залижите!

— Кошку со двора позовите, пусть залижет! — только и ответила Мариса. Похоже, эта грубая шутка насмешила и ее саму, в ее глазах стояло мрачное, злорадное веселье.

Детектив постарался не подать виду, что удивлен. Минуту все трое сидели молча. С усталой бессмысленной ненавистью смотрели перед собой в столы, слушали, как собирают конный отряд во дворе, как грохочут сапогами, хлопают дверьми и переговариваются в коридоре полицейские.

С проспекта гулко ударил колокол. В храме рядом закончилась литургия.

— Марк — насладившись злостью Марисы и сделав вид, что теперь она для него пустое место, уже более приветливо обратился к Вертуре магистр — а вы действительно пытались отравить генерала Гандо? Тогда, перед осадой Ронтолы, во время войны.

— Нет — покачал головой тот и тоже улыбнулся, злорадно и игриво. Эта тема и эти приятно волнующие сердце воспоминания о столь благоприятном исходе, этого, наверное, самого глупого эпизода его жизни, всегда навевали на него веселье — мы вообще следовали по служебному поручению. Искали убежище маркиза Евпидора Димстока. А генерал случайно попался на пути…

Мариса внимательно смотрела на него, поджав губы, видимо хотела высказаться, наверное, как-то по-особому грубо, но сдержалась, предпочла прежде послушать что он будет говорить.

— Да, помню, был тут этот Димсток — прикрыл глаза, словно вспоминая что-то очень забавное и веселое, кивнул магистр Дронт, заговорил протяжно, скрипуче и медленно — лет десять назад, всей Гиртой его ловили, но не нашли. Сбежать успел. Анекдот был — как явился, сразу завел знакомства с богатыми семьями у кого во времена Смуты убили брата, мужа или сына. Рассказывал, что это он тот самый спустя много лет вернулся, выжил. Денег набрал у наших богатеньких дурачин, у кого в долг у кого так. Обвел вокруг пальца половину Гирты и исчез. Никто его найти не мог. Сэр Вильмонт тогда еще приказы об аресте отозвал, направил по городу глашатаев-скороходов с объявлением. А в объявлении — поделом вам всем, нечего было связываться с преступниками, а родственников надо было отговаривать, а не сидеть, сложа руки, пока они чудили. Указал — хотите, сами ищите, а полиция вам помогать не будет. Всем Круг и Смуту, типа припомнил. Всей Гирте отомстил.

И магистр едко улыбнулся, словно эти воспоминания навевали на него какие-то злорадные приятные мысли.

— Его ликвидировал Орден. Расщепительной ракетой — пояснил, вставил слово, детектив — сэр Вайриго забросил маяк в портал, а потом туда выстрелили с воздушного крейсера.

— И Вайриго вашего помню — кивнул, поделился воспоминаниями, магистр Дронт, теперь в его словах звучали одновременно неприязнь и опасение — важная птица, не скажешь сразу, не то, что наш Лео, скромный такой с виду, смиренный. Приезжал, привез бумаги, смотрел архивы в храмах, гулял по всей Гирте. Тихий такой, пожилой, вежливый, не вмешивался ни во что здесь, не задавал вопросов, приглядывался, мочал, даром, что из Ордена. Сказал, что только сделать выписки, по делу Зогге и Димстока. Никто ему тут конечно не поверил, но придраться было не к чему. Приехал и уехал, никому зла не причинил. А со смертью Димстока да, многие обрадовались ей. Вы же тоже к этому руку приложили? Так, а что было с генералом на самом деле?

И он многозначительно посмотрел на Марису. Та нахмурилась, выжидающе глядя на детектива.

— Да ничего… — расслабившись, коротко бросил он в ответ. Мысли путались после бессонной ночи и Вертура ответил как есть, не кривя душой, но все же не забыв прихвастнуть, как он всегда любил — случайно встретились на дороге в кабаке. Поужинать куда потише зашли… Мы были немного знакомы до этого, напились глогу. Ну я же принц-изгнанник, генералу со мной по фужеру другому, третьему, четвертому не стыдно. Он хотел арестовать нас, но шинкарь такой дряни поднес, что мы сами чуть не потравились…

— Анна, а это вам Хельга приказала такую героическую историю сочинить? — с мрачной веселостью, кивнул ей, глумливо сверкнул очками, внезапно перебил магистр Дронт детектива, словно эта история была ему совсем неинтересна — или доверила вам это дело, а вы уже сами решили слепить из сэра Вертуры тайного агента королевской контрразведки? А? Так искренне, так патриотично, так восторженно вышло, прямо любовь к родине, самоотверженный герой-полицейский. Даже нашему святоше-Лео такое лицемерие не под силу. А про слабительное для генерала это ваша творческая самодеятельность, тайные фантазии, мечты на ночь, полет мысли? А Хельга нас тут совсем за идиотов держит, раз эту ахинею утвердила. И поверили же!

Мариса промолчала в ответ, поджала губы, прищурилась и сделала гордый вид, что от этих слов ей совсем не обидно. Сцепила в замок пальцы, чтоб не дрожали руки, закусила губу, и детективу даже показалось, что она вот-вот заплачет от унижения и обиды. Несмотря на неласковый прием, ему даже стало жалко ее от того, как грубо все обходятся с ней.

— Так, а кто за банкет-то в конечном итоге платил? — так и не получив ответа продолжил расспрос уже снова больше не обращая внимания на Марису магистр.

— Понятия не имею — передернул плечами детектив — генерал хотел арестовать нас, как государственных преступников, но напился настолько, что упал лицом в борщ. А мы убежали дворами, пока все разбирались, что там случилось.

— Да, примечательная история, как всегда идиотизм! — с мрачной игривостью и презрением улыбнулся левым краем рта магистр, явно издеваясь над детективом и посоветовал — рассказывайте ее почаще здесь, в Гирте. И главное побольше пикантных подробностей, кого, куда и как тошнило. Наша публика это любит, нарасхват берет, взахлеб читает, а потом морщится брезгливо, что за дрянь пишут. Про ваших Гандо, Харбибулей и Колле, тут, у нас, сочиняют анекдоты, вот будет еще один. Из первых уст, не понаслышке. А то все рисуют одни и те же карикатуры уже сколько лет, все пишут углем на стенах, кидают неприличные жесты в сторону Мильды, глумятся перед подругами на диванах в гостиных — магистр презрительно скривил рот, уточнил о ком речь — рыцари наши отважные. Каждый бился против тысячи и миллион убил. И как войну проиграли раз все такие герои и все по тактике — руками разводят, никакого объяснения ни у кого нет. Чудеса в решете. Так что до сих пор с досады мечами колют портреты сэра Эмери, на турнирах побеждают каждый раз, медалей себе наковали и навесили, сами себя наградили. Прямо национальная идея. Так что не одна Анна у нас тут такая остроумная, пасквили и водевили в газету пишет про генерала вашего, как он ночью на горшке спьяну опрокинулся. По десятому кругу одно и то же. Хотя уж кому-кому, а Анне только лучше стало от этой войны, с косой вдовьей радуется, ходит теперь.

Он выразительно кивнул на Марису, и пояснил, заметив вопросительный взгляд детектива уже без тени шутки с мрачной, неприязненной усмешкой.

— Она же у нас творческая личность, с богатым внутренним миром, прямо поэтесса в шляпе с пером и чернильницей. Но отчего-то муженек у нее, как у всех этих ваших художниц, писательниц и поэтесс, оказался мразь, задира, хам, выпивоха и бестолочь. Только вот как до войны дошло дело, дальше Прудов не уехал…

— Да, падаль этот Гандо, петух и солдафон! — бросив быстрый взгляд на презрительно улыбающуюся словам магистра Дронта Марису, чтобы перевести тему, но все же не удержался, внезапно обнаружив в этом язвительном, неприятном ему человеке благодарного слушателя, зло бросил в ответ, перебил его детектив — с дивана пол пачкал напившись, стены тряслись, на весь дом было слышно. Победой на весь мир звенел, к невесте моей, пока я за Димстоком по снегам гонялся, в гости печенье песочное и тортики с вином жрать ходил!

— Сам ей носил ей с угла, или это она ему пекла за победу? — видимо уже потеряв всякий интерес к генералу и Марисе, казалось-бы от нечего делать, продолжил расспросы магистр.

— Кухарка в душе она была, если так, душой не кривить… — с досадой махнул рукой детектив и забегал глазами по комнате в поисках бутылки вина или крепкого. Магистр Дронт приметил его взгляд и обхватившую пустой фужер ладонь, презрительно покачал головой, с трудом нагнулся, достал из-под дивана припрятанную там бутылку «Лилового номер один» и налил детективу. Тот сделал большой глоток крепкого, передернул всем телом. Задумался, приметив, что теперь Магистр Дронт и Мариса почти одинаковыми внимательными, как на допросе взглядами смотрят на него — магистр Дронт вроде и с прежней язвительной неприятной веселостью, но как-то особенно прищурив глаза настороженно и хищно. А Мариса с мрачной готовностью, словно затаив на детектива злобу, выжидая того момента, когда он напьется, снова начнет говорить то, чего не следует, чтобы записать показания, сдать его как изменника, а на допросе с пристрастием быть свидетельницей.

Секунду Вертура качал фужер в руке, но привычка кабацкой беседы за бутылкой, все-таки развязала ему язык, даже несмотря на то, что выпитое еще не ударило ему в голову и он заявил.

— Но как невеста да, достойная была девица — и прибавил первое, что пришло на язык — пирожные с вареньем печь умела.

Он навис над столом, предаваясь воспоминаниям, наплевав на то, что коллеги явно ждут от него каких-то совсем других слов и самодовольно поделился своими сладостными мыслями.

— Служила у нас помощницей в канцелярии, секретарем. Картотеку перебирала. Бумажки каллиграфическим почерком переписывала. Все почти как здесь. Все говорили, ничего особенного, улыбка и глаза светлые. Но для меня такая единственная в жизни…

— Красивая была? — капнув себе на дно фужера, как будто между делом, скупо поинтересовался магистр.

— Ну, зеленые глаза, длинные волосы — пустился в пространные объяснения детектив — веселая была. На Анну, может чем похожа. Только роста немного меньше. Хотя для меня, наверное, теперь все женщины с темными длинными волосами похожи на нее. Всех по ней меряю. Ну, вы же знаете, как это…

— Знаю конечно — быстро кивнул, словно отмахнулся от вопроса магистр Дронт, перебил детектива — Анна, слушайте и запоминайте, какие женщины нравятся сэру Вертуре. Как раз будет в «Скандалы» статейка.

Мариса все также сидела с каменным лицом, не принимала участия в беседе, ничего не возражала, не говорила, слушала, только все больше хмурилась, а ее темно-карие, почти что почерневшие от злости, глаза с каждой новой фразой сказанной мужчинами все ярче разгорались каким-то презрительным, недобрым блеском.

— Благодарю — коротко, как можно более беззаботно, бросила она сквозь зубы, но теперь уже даже и не попыталась улыбнуться в ответ.

— А еще… — выпив еще, начал было детектив, но дверь в зал распахнулась. На пороге возвышался до самой притолоки облаченный в свой роскошный бело-синий наряд Патрик Эрсин.

— Тут-тук! — весело обратился, постучал он о притолоку, чуть пригнулся, чтобы не удариться головой, остановился на пороге и широко улыбнулся сидящим за столом полицейским — что у вас тут за унылая линейка на дворе? Куда собрались?

Вертура медленно обернулся с мрачнеющим на глазах лицом. Мариса зло ухмыльнулась и уставилась восторженным взором на вошедшего.

— Вертура! — приметив перемену, строго осадил детектива магистр Дронт и сделал предостерегающий жест — отставить!

— Да я понял уже… — согласился тот с досадой и налил себе еще крепкого.

— Анна, это вы! — настолько широко и радушно, что даже могло бы показаться, что он издевается, улыбнулся Марисе, вошел в зал Поверенный герцога Ринья и наигранно хлопнул себя рукой по груди, как будто бы изображая, что он поклонился — вы так прекрасны и остроумны, и ваш талант работать пером столь непредсказуем и восхитителен, что я даже иногда, почитывая вечерами ваши опусы в постели, нет-нет, да и подумываю мельком, что только вы могли бы быть спутницей моей вечной жизни!

И так распахнул руки, словно хотел жарко обнять ее, но когда она демонстративно быстро, бросив на детектива мстительный взгляд, вскочила к нему, с готовностью откинула голову назад и выгнула плечи, прошел мимо, сделал вид, что не сообразил, чего от него хотят, и деловито направился к лежащему на диване, приготовившемуся внимательно слушать магистру.

— Алистер! — коротко и ясно, схватив фужер Вертуры, одним глотком выпил все, что налил себе детектив, не поморщившись, распорядился Эрсин — сэр Жорж требует вас к себе. Леди Элеонора срочно нуждается в вашем присутствии. Вы ранены? Идти можете? Вас надо лечить?

Его глаза на миг стали оранжевыми. Хотя, быть может это только показалось едва сдерживающемуся от ярости, сжимающему кулаки под столом, детективу.

— Заброневое — коротко ответил магистр Дронт — пистолетная пуля травмировала ключицу.

— Поедете со мной. Я осмотрю вас. Это срочно.

— Я готов — кивнул магистр Дронт — Анна, вы за старшую. Никому не уходить, контору не оставлять до возвращения Валентина.

— Да — кивнула Мариса и отвернулась к окну, словно раздосадованная тем, что ей придется остаться с Вертурой наедине.

Магистр Дронт с трудом поднялся с дивана. Накинул мантию, поводил руками, мешают ли повязка и кольца, фиксирующие плечи.

— Наркотик? — нагнулся к нему, предложил Эрсин, заиграл пальцами по поясной сумке.

— Уже принял — выходя из зала, мрачно кивнул магистр.

— Перспективной пятисотой эн-серии — уже на лестнице продолжал искушать его Эрсин — такого не будет еще пару сотен лет. Руки и ноги оторванные приклеивает, сам видел. Ваш перелом зарастет как не было…

— А почему вы тогда не поможете леди Элеоноре? — ядовито возразил ему магистр. Ответа детектив так и не услышал, так как он был произнесен уже на первом этаже.

— Не будет еще пару сотен лет? — уточнил у Марисы внимательно прислушивающийся к разговору детектив, но та только смерила его презрительным взглядом и вернулась к своему рабочему месту.

На диване от магистра Дронта остался блокнот. Похоже он выпал, когда магистр ворочался, мучаясь своим ранением. Заметив, что Мариса даже не смотрит в его сторону, детектив взял его, положил его на колени и пролистал несколько страниц. Листы в основном были исписаны сложными оккультными письменами и алхимическими символами. Также упоминались большие списки препаратов и ингредиентов, некоторые из которых детектив знал по спискам запрещенных товаров, что изымались на таможне в Мильде. Но именно алхимические формулы и нечестивые магические знаки насторожили Вертуру больше чем списки запрещенных лекарств и сильнодействующих наркотических средств. Он уже видел похожие в подземной крепости Дэ и записях маркиза Димстока, в нечестивых логовищах сектантов, в протоколах допросов инквизиции и книгах, что были изъяты у привозящих в город опасные редкости иноземцев. Словно невзначай положив блокнот на стол Фанкиля, прикрыв его бумагами, Вертура снова переместился на диван, на место магистра Дронта, лег, положив ноги на твердую и неудобную, словно бы специально сделанную так, чтобы на диване невозможно было спать, спинку, укрылся своим плащом, бросил быстрый взгляд на царапающую бумагу пером, словно бы не обращающую на него никакого внимания Марису. Попытался подумать о чем-нибудь хорошем, вроде рюмки крепкого с мясной закуской и майонезом, или теплой удобной постели в каком-нибудь богатом и радушном доме, но не смог придать своим думам никакого осмысленного движения. От усталости он просто прикрыл глаза и через миг, утомленный бессонной ночью и тяжелым утром, убаюканный колокольным звоном и шелестом тополей за окнами, уснул.

На плацу отряд верховых в количестве около сотни вооруженных, готовых к бою людей, выезжал на проспект и следовал к тем северным воротам Гирты, что назывались Сталелитейными. С полицейскими уехали и несколько облаченных в доспехи рыцарей в сопровождении оруженосцев и друзей. Капитан Фридрих Троксен, что уже успел съездить в штаб к начальству и доложить, приказал им присоединиться к отряду драгун в качестве подкрепления.

* * *

Они ехали лесом со всей возможной поспешностью. Доктор Сакс едва держался в седле, но инспектор Тралле дал ему стимулятор и тот приободрился, а после того, как наркотик подействовал, снова стал невыносимо весел и болтлив.

По дороге у переправы подобрали Фанкиля и Ингу, напоили коней. Сами напились кваса с молоком, съели бочку окрошки, которую крестьяне везли на продажу в какое-то городское заведение.

Не нашли только лейтенанта Турко, решили поехать к карантинному дому, чтобы узнать что с ним случилось.

Доехали да того места, где основная дорога уходила на север. Свернули на ту самую просеку по которой вчера ехали полицейские.

Стоял жаркий и ветреный воскресный день. В лесу было тихо. Ни визг пилы, ни ритмичный, гулкий стук топоров не оглашали чащобу. Не было у просеки ни телег с огромными и медленными ломовыми тяжеловозами, ни бородатых суровых и подозрительных мужиков-дровосеков. Телеги уехали, лагеря были свернуты, делянки брошены, то там, то тут курились потухшие ямы углежогов, наспех присыпанные глиной. Лес был пуст. Только пела кукушка, словно перекликаясь с барабаном, что эхом отражаясь от деревьев, отбивал на всю округу походный ритм.

Колонна шагом ехала через лес. Мрачные люди капитана Глотте, откинув капюшоны с голов, внимательно смотрели по сторонам. У каждого была усиленная увесистым грузом тяжелая плеть, какая легко перебивает руку или ногу, раскалывает голову, контузит через шлем, а в ножнах ждали своего часа мечи. Рыцарей же, что ехали в конце колонны, ели бутерброды, пили в седлах, куртуазно беседовали, сопровождали оруженосцы и слуги вооруженные луками и мушкетами.

Люди капитана Глотте ехали молча. Изредка переговаривались, перекидывались короткими грубыми фразами и шутками, не обращали никакого внимания на следующую в арьергарде веселую, словно на пикник, группу вооруженных верховых, вяло отмахивались от комаров, что роями атаковали из леса.

Через некоторое время впереди, между деревьев, показался просвет. Осталось совсем недалеко до опушки леса.

Капитан Троксен пришпорил коня, подъехал к инспектору Тралле и капитану Глотте. На его усатом жилистом лице читалась молодцеватая готовность к предстоящему конфликту.

— Фридрих — с напором ответил на его вопрос, предупредил капитан ночной стражи — ссориться сразу не будем, поговорим с ними, посмотрим, что ответят.

Инспектор Тралле кивнул. Рыцарь пожал плечами, что ему все равно, говорить, а потом драться, или наоборот, повел коня рядом с командирами. Герман Глотте выехал чуть вперед. Суровый драгунский капитан в черных доспехах во главе отряда вооруженных людей выглядел гораздо серьезнее и представительнее, чем, привычный к конторской работе, толстый и неуклюжий, с опущенными сутулыми плечами, седеющий инспектор, или облаченный в серые латы подвыпивший и веселый, возглавляющий группу жандармов и пажей нарядный рыцарь.

Перед ними раскинулось то самое поле, на котором растили свеклу. Дорога вилась между торчащих то там, то тут, обросших у основания как коронами иван-чаем и длинной высокой травой, острых обломков гранита. Впереди светлели покосившийся каменный забор и стены карантина. Двухэтажный дом на десять окон в длину и три в ширину стоял в окружении нескольких растущих во дворе деревьев. Сельская дорога была пуста, как была пуста и деревня и, казалось, кроме верховых из отряда капитана Глотте и сопровождающих его рыцарей в округе больше не было ни души.

— Играй «внимание»! — приказал барабанщику капитан, когда они выехали из леса и последовали по дороге. Распустили знамя драгунского полка Гирты со всеми регалиями и черно-белым драконом, летящим на фоне переходящего из рыжего в зеленый цвет неба. Барабанщик забил в барабан, тяжело запела полковая флейта. Всадники дали в галоп и через миг при всем параде очутились под окружающей особняк изгородью. Капитан Глотте, инспектор Тралле, барон Троксен, знаменосец, барабанщик, и еще несколько верховых заехали в ворота и подъехали к крыльцу.

— Выходи, будем говорить! — грозно, резко и пронзительно, словно каркающий ворон, казалось-бы на все поле, закричал капитан Глотте. Рядом с ним в седлах в мрачном, молчаливом ожидании взирали на дом облаченный в доспех инспектор Тралле с мечом у седла и пистолетом в кобуре, Инга, которой выдали запасной плащ и растрепанный, мокрый, злой и угрюмый, с серым, плохо отертым от грязи лицом, Фанкиль. Капитан Троксен оправил локтем открытый шлем, с грохотом сложил на груди закованные в сталь руки и игриво прищурился на дом, словно решая, как лучше его поджечь.

Все также мрачной черной стеной стоял лес. Над полем летали грачи, но карантинный дом все также оставался тихим и безжизненным, как будто и не было никого внутри. Инспектор Тралле нахмурился.

На крыльце и стенах все еще чернели следы вчерашнего налета: доски и дверь обгорели. У стены валялись поломанные деревянные перила. Капитан Глотте с вопросом кивнул рыцарю, и тот уже был готов подать сигнал к атаке, но где-то на первом этаже чья-то темная рука коснулась жутковатой грязной, наглухо прикрывающей окно, занавески. Скрипнула неосторожно задетая дверь. Истошно закаркали грачи, что ссорились неподалеку в свекольной ботве.

Полицейские переглянулись. На перекошенных лицах читалась угрюмая готовность по приказу соскочить с седел и броситься в дом, чтобы перебить там всех. Капитан Глотте, грозно откинувшись назад, сидел в седле, нетерпеливо ожидал ответа, шумно похлопывал по ладони эфесом своей тяжелой плети.

На втором этаже с грохотом распахнулось окно. Фанкиль вздрогнул и тревожно, испуганно, огляделся. Из задних рядов усмехнулись, навели на окно мушкет.

— Добро пожаловать милейшие! — манерно растягивая слова, словно квакая, кудахтая или мяукая одновременно, разнесся по двору от дома неприятный, режущий слух, словно нечеловеческий голос, от интонаций и силы которого непроизвольно шарахнулись в сторону кони. Люди нахмурились, кто-то взялся за меч.

— Что вам угодно? — продолжал Голос.

— Ты знаешь что! — грубо крикнул ему капитан Глотте — сейчас сожжем твою халупу и тебя вместе с ней!

— Мэтр Солько не имеет претензий! — все с теми же омерзительными интонациями и каким-то страшным, чуждым акцентом, отозвался Голос Из Дома — по приказу сэра Вильмонта, верно служим семье Булле и Гирте!

— Где наш человек? — все также грубо крикнул капитан.

— Третий, помимо орденских, которые здесь, в реке. Прыгнул, когда убегал. Ищите живым или мертвым ниже по течению.

— Сожжем? — осведомился у рыцаря капитан ночной стражи и с отвращением кивнул на серый, облупившийся фасад карантина.

— Неплохо бы эту дрянь на свет Божий вытащить — весело ответил барон Троксен — глянуть, что за мерзость…

Но из окна выпала сложенная, пропечатанная сургучом бумага, метко брошенная капитану ночной стражи. Тот ловко поймал ее, быстро прочел, скривился.

— Барабан, отбой! — внезапно развернул коня в сторону дороги, грубо и громко бросил командир драгун, чем вызвал недоумение барона Троксена и Фанкиля — возвращаемся в Гирту!

Спорить не стали, как и не стали задавать лишних вопросов. Всадники поворачивали коней. Барабанщик забил ритм и вся колонна, развернувшись, двинулась обратно через свекольное поле в сторону леса. Инспектор, капитан и рыцарь ехали чуть впереди всех так, чтобы за дробью барабана за их спинами не было слышно их беседы.

— Мэтр Тралле… — когда они были уже у опушки, обратился к начальнику, униженно прося, как паж, догнал его, подъехал совсем вупор Фанкиль.

— Лео, вы что не поняли еще? — оглянувшись через плечо, далеко ли ближайшие всадники, огрызнулся, бросил инспектор. Помолчал немного, начал отчитывать его — что вам непонятно сразу было? Развернулись и уехали. Написали в отчет, что ничего не видели, ничего не нашли. Первый день на службе что ли? Побегали по лесу с мечами, повеселились, суматохи навели? У них тут тварь в лесу была, людей жрала, они на нее охотились, а вы полезли в дом. Кто такие, откуда, что за лесные разбойники? Радуйтесь, если все уляжется, обойдется без конфликта! А Йозефа теперь сами искать будете. Будете нырять пока не найдете, по всей реке ловить.

— Так что вы сюда вообще полезли-то? — строго спросил у инспектора, слышащий все это капитан Глотте.

— Хельга приказала — сдавленно прошептал инспектор — разведать, посмотреть. Не спрашивайте зачем, я не знаю, это ее дело.

— Ясно — коротко ответил капитан и закурил — с вашим профессионализмом считайте везением.

— И не говорите — покачал головой инспектор и снова обратился к Фанкилю — Лео, вас уже и премии и жалования лишили и плетей вам было. Что вам еще нужно? Мясо приказать в пост что ли есть?

— Прикажите — пожал плечами тот и бодро улыбнулся — только я не буду. Мне моя душа ваших инструкций важнее. И это был ваш, не мой, приказ о разведке. Одолжите трубочку покурить?

— Черт с вами — смягчился инспектор, достал трубку, набил ее из своего багрового с лиловой розой, красиво расшитой заботливой женской рукой, кисета и передал ее рыцарю, прибавил примирительно — фанатик вы Лео. Как говорят студенты — нонконформист, вот вы что. Кстати, как в деле этот наш детектив?

— Никак — вертя в руках незажженную трубку и демонстрируя, что у него нечем ее засветить, ответил рыцарь. Глядя на его беспомощность, усатый капитан Троксен хохотнул и протянул ему спички.

— Это выходит, прислали шпиона-недоучку? — уточнил, переспросил инспектор, кладя себе щепотку табаку под язык.

— Выходит что так — пожал плечами Фанкиль, несколько раз затянулся и передал уже раскуренную трубку инспектору — либо это такой артист, что ему выступать в театре перед самим сэром Булле и тот поверит.

— Да все вы тут артисты — с отвращением выплюнул горький табак, согласился инспектор. Несколько раз вдохнув дым, он расслабился, успокоился, видимо махнул на все рукой и теперь снова был флегматичен, задумчив и ленив, словно это была не операция по спасению коллег, а всего лишь веселый конный выезд.

— Ничего — рассудил он — Анна его расколет. А не расколет, дадим ей плетей и напишем, что нарушений не было.

Барон Троксен и капитан Глотте заулыбались словами инспектора.

Неровные удары о мягкую землю многочисленных конских копыт, короткие и резкие переклички и смешки драгун, походный бой барабана и щебетание лесных птиц, навевали мысли о скором привале, котелке каши с сушеным мясом, отдыхе на теплой мягкой траве и костре. До переправы было еще далеко. Дорога снова поднималась вверх, в холмы. По обеим сторонам просеки стоял темный и безлюдный лес. Капитан Троксен вернулся к своим. Из хвоста колонны весело пиликала гармошка, стучали кружки — рыцари чокались друг с другом сидя прямо в седлах, отмечали победу.

* * *

Вертуру разбудили грохочущие пьяные шаги. Моментально распахнув глаза, детектив вскочил с дивана и внимательно огляделся. Рука метнулась к ножнам, схватилась за меч.

— Да я это, я — устало выдохнул лейтенант Турко и с грохотом облокотился обеими руками о стол, навалился на него всем весом. Он был весь мокрым, изляпанным смолой с налипшим на одежду мусором, дрожал от холода, смотрел грозно и бешено. От него разило лесом, рекой, костром и тиной. Одежда лейтенанта была изодрана, сам он был весь в ссадинах и кровоподтеках, лоб рассечен, а за его спиной строго вышагивал какой-то грозный, видимо конвоировавший его, полицейский. Похоже, что поднимаясь с реки в отдел, лейтенант уже успел где-то выпить с коллегами, нажаловаться им, рассказать о своих злоключениях. Приметив свою шапку, которую детектив поместил на вешалку к плащам, он схватился за нее и нахлобучил себе на растрепанную голову.

— О! — радостно округлил рот, воскликнул он и продемонстрировал себя коллеге, на что тот басовито и пьяно побурчал «ыгы!», надувшись, вульгарно, без всякого уважения, чуть поклонился Вертуре и Марисе и, громко, со всего размаху, хлопнув дверью, покинул отдел.

— Йозеф — язвительно обратилась к лейтенанту Мариса — у вас мокрые штаны!

— Да потому что я плавал в реке! — грубо и фамильярно, как своей жене, бросил он в ответ.

— Что с вами такое? — спросонья поинтересовался у лейтенанта детектив. После пары часов на неудобном диване, он чувствовал себя еще более невыспавшимся, утомленным и разбитым.

— Да как и вы — возвышая голос, уселся на стул, закинул ногу за ногу, закурил оставленную кем-то на столе трубку, ответил лейтенант Турко — добирался вплавь. Только почти пешком, где Лео, где Инга? А мэтр Тралле где?

— Уехали с мэтром Глотте спасать ваши продажные полицейские морды! — грубо ответила ему Мариса и, словно ожидая их реакции, внимательно посмотрела вначале на лейтенанта, потом на Вертуру, словно для нее все это было какой-то игрой, так до сих пор и непонятной детективу.

— Это кто из нас еще продажная полицейская морда! — огрызнулся, бросил ей лейтенант Турко.

— Вы ранены? — спросил детектив, молча, достал припрятанную магистром Дронтом бутылку и налил ему полный фужер. Тот без лишних слов схватил его, залпом выпил и с омерзением скривился.

— Ну и гадость… Нет, не ранен. В лесу, на корягу дурной башкой налетел… Марк, счастливый вы человек. Такие танцы с граммофонами пропустили.

— А что там было? — спросил детектив, наливая лейтенанту еще крепкого.

— Лаборатория Солько вот что там было! — выпалил лейтенант, подумал, выпил и со злостью прибавил, начиная все сильнее распаляться с каждым словом — а вы и не знаете? Вам не написали вводную? Не доложили? Еще узнаете, услышите, почувствуете на себе. О том, куда люди пропадают и что там с ними делают. Видели в лесу, в той церквушке? Вот такую дрянь там растят и людьми ее живыми кормят. И все всё знают, но никому ничего не говорят, такие у них должностные инструкции, подписанные самим сэром Булле. И Алистер, мразь, тоже все знал и нас там бросил. Поговорить ему надо было. Укатил с Дюком, чтоб не страшно было одному по лесу ехать! А я же Лео предупреждал, говорил — сами слышали, тоже ехать надо, нет, ему с сестрицей все приключения на старости лет! Нашел себе подружку по лесам бегать! Правду он ищет, истину мировую! Заговоры, враги! Полиция Гирты ему! Чтоб я еще с ними куда-нибудь поехал!

И, схватив бутылку, он разбушевался, начал ругаться на все вокруг, чем вызвал у Марисы радостный презрительный смех. Она откинулась на своем стуле, запрокинула голову, положила ногу на ногу и, победно уставившись на лейтенанта, скривилась, словно он был не полицейским, пережившим тяжелую ночь в лесу, а пьяным паяцем-клоуном в цирке.

— А мэтр Тралле… — начал было лейтенант, но осекся, уставил на нее мутные, налитые пьяной злобой глаза и заявил — а ты его смеешься? А? Смешно тебе?

— А что? — гордо возразила ему, тряхнула челкой Мариса.

— Не смей надо мной смеяться, мразь! Вошь! Гнида! — сорвался со стула, сделал страшные глаза, и, словно догадавшись, что на беззащитную женщину ругаться лучше, чем на отсутствующих коллег, указал на нее пальцем, пьяно качнулся к ней — это ты меня тогда сдала! Ты все подслушиваешь, подглядываешь, за всем и следишь! Лео сказал, это ты нас выдала!

— Жена тебя дома выдала! — откинулась на спинку стула Мариса, сделала насмешливое лицо, придумывая, как бы еще больше его унизить.

— Сейчас как врежу! — сжал зубы лейтенант, подскочил к ней, схватился за бутылку и начал пить прямо из горлышка, балансируя свободной рукой, как канатоходец на табурете. Вертура хотел было вмешаться, крикнуть Марисе, чтобы прекратила провоцировать пьяного, но не успел.

— Ах так! Все Мике расскажу, как вы там любезничаете с Эббой! Вот она вам устроит! — вскочила от стола Мариса, бросила лейтенанту также нагло резко и злобно, наверное, непроизвольно, взмахнув рукой, толкнула его под локоть, отчего бутылка вылетела из его нетвердых рук и с гулким стекольным звоном покатилась под столы.

Лейтенант зарычал обиженно, надрывно и высоко и шагнул к ней.

— Пошел прочь! — в глазах Марисы стояли страх и вызов, она ощетинилась как мокрая злая кошка, но уязвленная гордость не дала просто так закрыть рот и отступить — все расскажу! Как ты только женщинам угрожать, и можешь, а другим ни слова попрек. И на деле ты трус, дерьмо и бестолочь!

От этих слов лейтенант окончательно рассвирепел, в бешенстве бросился на нее и замахнулся кулаком. Мариса едва успела спрятаться за стул с высокой спинкой, но это ее не спасло. Лейтенант резко вырвал у нее из рук стул, с грохотом отбросил его в сторону так, что тот опрокинулся, сгреб ее за одежду на груди и с силой и всей злостью, молча, с глухим стуком, ударил ее в лоб, так что она, даже не успев вскрикнуть, отшатнулась к столу магистра Дронта у стены. Запнулась, схватилась за него, отчего не упала, едва сумев удержать равновесие. Увидев, что его удар не смог свалить ее, лейтенант разъярился еще больше и было подался вперед, поджав локти у боков, чтобы ударить ей в живот, но Вертура подскочил к нему сзади, молча обхватил, приподнял, крутанул всем телом, развернул, откинул в сторону и, грозно выпятив грудь, двинулся на него, выставив перед собой кулаки.

— А ну не трожь ее! — тяжелым низким басом загремел на лейтенанта детектив.

— Ах! — похрипел дезориентированный полицейский и слепо махнул кулаком, но Вертура молча подошел к нему и со всей злобой толкнул его в плечи обеими руками так, что тот повалился назад и с грохотом опрокинув еще один стул, уселся на пол. Падая, он задел стол, опрокинул и разбил фужер.

— Так тебе, мразь! Получи! — плаксиво и мстительно выкрикнула Мариса, оскалилась, сжала кулак, из-за спины детектива.

— Хватит! — закричал теперь и на нее детектив. Теперь он по-настоящему рассердился — или мало что ли было?

И он угрожающе сжал кулак, развернулся и двинулся к ней.

Мариса замолчала. Печально прижимая руку к разбитому лбу, она стояла, униженно смотрела на Вертуру и все еще трусливо сидящего на полу лейтенанта. Слезы ручьями лились из ее глаз, скатывались по щекам, оставляли неровные мокрые следы.

— Давай еще! — бросил ей, отползая под стол от детектива, лейтенант Турко — беги жалуйся леди Тралле! Тварь! Спас тебя Марк, благородный человек, а ты и его в могилу сведешь! Сдашь его! Как и других! Только пакостить, дрянь, и умеешь!

— Трус! Ничтожество! — огрызнулась Мариса.

— Йозеф! — подошел и со всей силы пнул, его по сапогу детектив. Лейтенант заскреб руками по полу, отползая подальше, чтоб больше не били.

Вертура хотел ударить его снова, но агрессия уже пошла на убыль, он выдохся. Каждый шаг отдавался болью в пораненной ноге.

— Вам еще не надоело? — крикнул лейтенанту детектив.

Он заглянул под стол, где лейтенант пытался прятаться от него и обернулся к Марисе, которая наконец-то решила, что пора мудро прекратить сцену. Она стояла, гордо вскинув голову, плакала, внимательно и напряженно смотрела на подравшихся из-за нее мужчин. Ее волосы растрепались, расшитый цветами ворот ее белой рубахи бал разодран. Заколка вырвалась и упала за столы, верхняя застежка ее нарядной черной с багровыми клиньями мантии оторвана, слева на лбу набухала огромная красная шишка.

— Йозеф, вы за старшего! — грубо бросил лейтенанту детектив, подошел к Марисе, резко схватил ее за плечо, подвел к вешалке, выдал ей шляпу и плащ, взял свои вещи и, крепко держа под руку, чтобы она даже не думала вырваться, повел ее вниз по лестнице.

— Я никуда не пойду! — капризно дернула она плечом, но детектив рывком осадил ее.

— Пойдешь! — коротко и с угрозой крикнул он, надел ей плащ через голову на плечи, нахлобучил шляпу и вывел на улицу через дверь на первом этаже. Протащил мимо кустов шиповника на куртину бастиона к реке, и отпустил ее только под тополями у скамейки. Она без сил упала на скамейку, уткнулась щекой в дерево и громко заплакала в голос, как обманутая лукавым егерем деревенская девка. Вертура встал над ней в позу, размышляя, что теперь с ней делать и как ее утихомирить. Снизу послышались тяжелые, шаркающие, шаги.

— Кто ее обидел? — загремел знакомый грозный голос пьяного капитана, который еще позавчера весело рассказывал про сэра Гонзолле и его приключения. Полицейский подошел, грозно навис над Вертурой, засопел и потребовал — ты?

Детектив не успел найти ответ, его опередила Мариса.

— Да! — бросила она сквозь слезы злобно и мстительно.

Капитан без разговоров замахнулся и ударил детектива в щеку, так что теперь он также молча и беспомощно, как совсем недавно лейтенант Турко, отлетел к дереву и, потеряв равновесие, уселся прямо на землю.

— А ну немедленно извинись! — расставив ноги, угрожающе навис над ним капитан, сорвал с пояса плеть.

— Он непричем! Не трогай его! — с яростью окликнула его Мариса.

— Дура! — с ненавистью бросил ей, налился кровью, полицейский и, замахнувшись на нее плеткой, так что она резко сжалась в комок и прикрылась рукой, в последний момент решил не бить, а всосав побольше слюны, жирно плюнул на нее и, удовлетворившись этим делом, вразвалочку засеменил прочь, так и оставив Вертуру и Марису дальше разбираться самим.

— Ну отлично! Вы что тут так все время живете? — присел рядом с ней на скамейку детектив — эта ваша Гирта просто невыносима…

От удара в голове звенело. Он достал трубку, набил ее, чиркнул спичкой о голенище башмака и закурил. Капитан спустился со стены и кому-то уже рассказывал о происшествии, не преминув снова присовокупить сэра Гонзолле и маркиза Дорса, его тяжелому отрывистому рыку отвечали грубые задорные смешки. Постовые от души забавлялись новой сплетней.

Мариса молча повернулась и упала головой на плечо детектива, горестно сложила руки на коленях. Слетевшая с ее головы шляпа валялась на земле. На рукаве желтел омерзительный подтек, но Мариса молча и тоскливо плакала, даже не пыталась его отереть. Вертура несколько раз быстро затянулся дымом и, убедившись, что табак разгорелся, предложил ей курить. Несколько секунд Мариса в недоумении смотрела на трубку в его руке, словно не понимая, что с ней делать. Потом осторожно, боязливо подалась вперед головой, захватила губами чубук и, даже не пытаясь взять ее в руки, несколько раз вдохнула через нее дым. Детектив обнял ее за плечи, она прильнула к его боку и уткнулась в него разгоряченным от слез лицом. Так они сидели минуту или две.

— Пойдем — наконец отпустил ее, встал со скамейки детектив. Поднял с земли шляпу, кое-как отряхнул с нее пыль, вручил ее Марисе.

— Куда? — только и спросила она его, подняв на него печальный затравленный взгляд, в котором читались одновременно скорбь и надежда.

— Ну… В таком виде явно не в салон, да и в кабаке не нальют — рассудил детектив с некоторым самодовольством от того, что сцена наконец-то завершилась и добавил как будто невзначай — например домой ко мне.

Она подумала секунду или две, как будто для приличия, встала со скамейки, деловито отерла рукав о дерево, с готовностью ухватила Вертуру под локоть, прижалась к нему. Так они спустились со стены.

— Так кто девицу-то обидел? — подошли, окружили, загремели какие-то бравые полицейские, задымили трубками в лицо, разминая перебитые от усердной работы кулаки - сейчас оформим и под арест!

— Так «Скандалы»! — как само собой разумеющееся, ответил им также грубо детектив — сказали, перепишите, статью про меня не приняли!

— Вот проблемы-то! — презрительно и громко, как выстрелил из пушки, бросил кто-то — раз плюнуть! Бери и пиши! Ха! Это вам не в ночную, в снег с дождем по проспекту!

— Да я сам, хоть статью, хоть книжку, хоть сразу две! — хорохорился какой-то бородатый лейтенант — одной левой!

— Да ты даже отчет написать не можешь, куда тебе книжку то! — с укором ответили ему.

— Отвали! — грозно сжал кулак, загремел лейтенант, явно оскорбленный насмешкой.

Все засмеялись и, перекидываясь шутками, пошли к каретам.

— Не дело в таком виде по городу ходить — смерил их критическим взглядом начальник оперативного отдела, капитан Кноцци, выдыхая из своей трубки густой сизый дым.

— Хой, кучер! — сунув в рот глиняную свистульку в форме дракончика без крыльев, пронзительно, на весь двор, засвистел он коляске с веселыми, радующимися теплому солнечному дню и свежему ветру полицейскими отъезжающими на проспект — подвези влюбленных до Гримма!

* * *

Распрощались с бравыми полицейскими, что в коляске угостили их ювом, Мариса и Вертура поднялись в комнату детектива. Тут он усадил свою спутницу, что гордо молчала всю дорогу, в кресло, а сам пошел в лавку взять поесть. Купил зелень, хлеб, вино и сыр.

— Тушеного мяса в горшочке? — доверительно склонившись, осведомился бакалейщик и загадочно добавил, словно по секрету предлагая запретное зелье, лечащее сразу от всех бед — свежая, только вчера прямо с мясобоен подвезли!

— Благодарю, нет — вспоминая увиденное вчера на кладбище, отмахнулся детектив — мясо точно свинина?

— Есть копченые цыплята — не растерялся лавочник — действительно вкусные, берите!

— Ага — согласился Вертура, расплатился и взял с прилавка накрытую свежей тряпочкой из небеленого льна, наполненную едой корзинку.

Он вернулся в комнату.

Мариса сидела перед открытой печкой, звонко колола топором щепки, бросала их на тот самый номер «Скандалов недели», который забраковал, выкинул на растопку, детектив.

Как только он вошел, она без разговоров встала и, не выпуская из рук топора, быстро и решительно зашагала на него. Он даже не успел испугаться и отреагировать от усталости, и если бы она хотела, то легко бы могла его зарубить, но вместо этого, она обхватила обеими руками его шею и, высунув язык на всю длину, с жаром поцеловала в губы так, что от этого действа ему едва не подурнело.

— Я принес выпить и еды… — когда она отступила, глядя на топор в ее руке, попытался оправдаться детектив.

— Спасибо тебе! — ответила она и с грохотом отбросила топор к поленнице, снова обняла его за шею, прижалась лицом, ласково, но с напором поцеловала, потупила глаза к полу и заявила — прости, я должна была сказать раньше… поблагодарить тебя за заботу…

— Точно — ответил он и, неловко освободившись от ее объятий, поставил корзинку на стол, достал из нее бутылку — теперь скажи, что мы лучшие друзья. В этой комнате что-то не так. Здесь всего один фужер.

— Ничего, я могу пить из горла, прямо так — Мариса села на стул перед столом, облокотилась о высокую спинку и выжидающе уставилась на детектива — как будто первый раз, что привередничать, мы же лучшие друзья, или нет?

Детектив выдавил пробку из бутылки, налил вина и передал ей фужер, достал действительно вкусного копченого цыпленка завернутого в изляпанную жиром газету — какой-то недавний номер «Герольда» — герцогской листовки с городской информацией для жителей Гирты. Как варвар с картинки из детской книжки, с хрустом разорвал мясо руками, отломил ножку, сделал бутерброд с зеленью и сыром и тоже отдал его ей.

— Я уже понял, что у тебя большой жизненный опыт — взяв бутылку и заглянув в горлышко, сел на кровать и развернулся к хрустко жующей бутерброд Марисе детектив — у тебя богатый внутренний мир и муж был дуралеем. Но зачем было к Йозефу лезть?

Она сделала большой глоток из фужера, прожевала бутерброд, посмотрела на него как-то одновременно лукаво, загнанно и дико.

— Йозеф все сделал верно — ответила она и криво улыбнулась. В ее голосе проскользнуло самодовольство. Он выпила еще совсем немного, но пьяный румянец уже разукрасил ее щеки — поставил меня на место. Не дашь подзатыльник дурной женщине, не заткнешь поганый язык.

— Я не об этом — поняв, что конструктивного разговора не будет, махнул рукой детектив — ладно, черт с ним. Пусть теперь кто только попробует тебя тронуть. Теперь только я буду тебя бить.

— Ага, расскажи это всем. И вообще ты мне, что муж, брат или отец? — грубо возразила Мариса, снова принимая тот презрительный вид, что так раздражал детектива, залпом осушила фужер, уперлась локтями в колени, уставилась на него с нахальством и вызовом.

Растрепанные пряди ее длинной челки упали на разбитый лоб. Глаза уже горели безудержным пьяным бешенством.

— Да! — как можно более веско, глядя ей прямо в лицо, кивнул, ответил он ей.

— Ага, сейчас! — бросила она в сторону — дай курить.

— Все, хватит с меня на сегодня, я слишком устал — решив, что пора заканчивать со всеми этими беспредметными разговорами, заключил Вертура и передал ей свою поясную сумку, в которую она тут же с интересом заглянула и запустила руку в поисках кисета. Он сделал себе бутерброд с цыпленком, выпил вина, снял портупею и пояс, и принялся распускать завязки мантии на груди.

— Я спать. А у тебя выбор, либо можешь лечь рядом и обнять меня, как любящая жена, либо зарубить меня топором. Только одно пожелание — если выберешь второе, сделай так, чтобы я не почувствовал. Во сне. Кстати, что не так в твоих отношениях с мужчинами? Что за слухи ходят о тебе?

— Ты слишком устал для этого! — парировала его Мариса, наливая себе еще фужер — спи. А я пока подумаю, какой вариант мне по душе — и выдохнула на детектива дым.

— Да, шрамы определенно украшают. Правда только мужчин — подошел к ней, взял ее лицо ладонями за щеки и запрокинул ее голову, рассматривая шишку детектив. Она не противилась, сидела смирно, положив руки на колени, держала в ладонях трубку и фужер. С придирчивостью доктора, Вертура осмотрел ее травму и заключил — да. Надо было и Йозефу такую же посадить…

— Ты сам побитый — смягчилась, улыбнулась она, отставила фужер и коснулась пальцами кровоподтека на его щеке, куда он получил от пьяного полицейского.

— Ерунда. За нами всю ночь гонялись с огнеметом по лесу — хвастливо и устало одновременно улыбнулся детектив, скинул мантию, перекрестился на иконы в красном углу, лег на кровать, укрылся одеялами и пледом, надвинул их на лицо чтоб не мешал солнечный свет.

Сквозь пелену надвигающегося сна, опустив веки так, чтобы было не понять, что он еще не спит, он наблюдал, как они собирает со стола кости действительно вкусного цыпленка, бросает их в печь. Разводит огонь и заботливо прикрывает шторы на окнах над столом и над креслом. Берет его одежду, осматривает, вдевает нитку в иглу, садится в кресло и зашивает его разорванные штаны. Ему даже показалось, что, пока он не видит, она улыбается счастливой улыбкой женщины, заботящейся о своем пострадавшем в драке мужчине.

Огонь разгорался в печи, тихо потрескивали дрова, пламя ревело в дымоходе. Рыжий и теплый трепетный свет пробивался сквозь отлитую из матового стекла дверцу. В комнате стало тепло, уютно и тихо. Дальше он не видел. Сон и усталость окончательно сморили его после тяжелых суток на службе в полиции Гирты.

* * *

Он проснулся когда было уже совсем темно. Дрова в печи почти прогорели. Остались только угли. Бордовые сполохи в такт дыханию тянущего по полу сквозняка, то угасали, то мягко вспыхивали на потолке. За окном шумел тяжелый проливной дождь. Ветер стучался в стекла. В комнате было холодно, но он не мерз — Мариса лежала рядом с ним, ласково положив руку поперек его груди. Грела, прижавшись к нему, навалившись плечом и грудью на его плечо. Ее глаза горели рядом с его лицом в темноте.

— Спи! — прошептала она тихо-тихо.

Мягко коснулась ладонью его щеки. Влажно и тяжело поцеловала в губы и он, словно повинуясь этому непреклонному велению, только и смог коснуться ее пальцев, как видение исчезло. Он даже не знал, было ли это на самом деле или всего лишь сном навеянным дождем и разбушевавшимся за окнами ветром.

* * *

…Поднявшийся еще с утра, разогнавший облака над городом ветер к ночи окрепчал настолько, что обратился в шторм. Принес холодный проливной дождь. По заливу ходили огромные, мерцающие в свете маяка валы, раскачивали лодки и корабли. На башенках домов жалобно звенели флюгера, баркасы у набережных глухо и тяжко ударялись борт о борт, скрипели рангоутом, натягивали швартовы. Глухо звенело железо. Волны с брызгами, грохотом и шипением перехлестывали через волнорез. В свете газовых фонарей бежали по набережной женщины, выкрикивали что-то, пытаясь перекричать ветер, быстро снимали белье с веревок, загоняли домой детей. Затаскивали в сараи и дома сети и снасть, крепили канаты своих суденышек матросы и рыбаки.

Неспокойно было и в городе. Тяжелые бесконечные струи стучали по черепице, с шумом сливались в водостоки, текли по улицам под уклон, превращались в кипучие, бурлящие потоки и ручьи. Прохожие прыгали через них, бессмысленно прикрывались зонтиками и полами плащей от хлещущей со всех сторон холодной воды, бежали домой, закрывали ставни, занавешивали теплыми пледами и тяжелыми шторами окошки квартир. Растапливали печи, готовили горячее, смешанное с гвоздикой и перцем вино, обжигаясь, пили его, чтобы не заболеть.

На проспектах зажглись тусклые мерцающие фонари, но от них, казалось, становилось вокруг только, еще темней. Неверные тени скакали по дворам-колодцам, переулкам и подворотням, между решеток палисадников и под деревьями. Выходящие домой с вечерней смены служащие и мастеровые прятались от дождя под козырьками и арками заведений, ожидая, что ливень ослабеет, но убедившись что конца буре не видно, махали рукой, шлепали как есть до дому по щиколотку в стремительной, текущей под уклон мостовой, воде.

Мокрые и злые полицейские в плащах и шлемах стояли на перекрестках. Мерзли у бойниц башни над мостом, с отвращением глядели на серую, подсвеченную прожекторами над воротами дождливую гладь реки. Понуро стояли перед воротами дворца Булле гвардейцы, ожидали пересмены. Мокли стражники в доспехах на городских стенах, на площадках башенок и в будочках дежурных. Затыкали за пояс промокшие насквозь, прошитые паклей варежки, приставляли к стенами свои мушкеты и пики, прятали руки под полы плащей, вглядывались в мерцающую дождем ветреную темноту, топали прохудившимися мокрыми сапогами, пытались согреться.

Где-то там в садах и полях беспощадный ветер срывал с деревьев еще недоспелые яблоки, мял, прибивал к земле и без того по-северному мелкую рожь, тревожил загнанную в темные ветхие сараи скотину.

То там, то тут, в полях и на опушке леса, светлели окна. Сидели по своим укрепленным особнякам, заложив засовы, играли в шахматы, пили вино с друзьями и семьей мелкие землевладельцы-рыцари. Стояли на вахте с рогатинами, трещотками и шестоперами наготове суровые ветераны-старики, шерифы и дружинники.

Беседовали, пряли шерсть, собравшись в горницах при сальной свече или лучине семьи селян победнее. Заложив ставнями окна, слушали рев бури и беспокойный лай собаки на дворе за окном, смотрели на кошек в углу — спит мохнатый хранитель, защитник дома, поводит во сне ухом, мурлычет, нечего бояться, брешет собака за окном, бесится на проливной дождь, на пронизывающий конуру ветер. Не так страшен скрип досок на крыльце или протяжное завывание ветра на чердаке у закопченных стропил. Но если беспокойна кошка, просыпается, поводит ухом, таращит в полутьме глаза, мается, ходит по комнате, тревожно мяучит — беда. Пойдет отец, кликнет братьев и сыновей брать топоры, луки и стрелы, будет смотреть в окно, может, что случилось на дворе или на хуторе у соседей.

В такие беспокойные ночи приходят страшные темные люди из леса. Залезают в амбары, реже в дома, унесут поросенка, куриц, или какой инструмент. Но бывает, что ворвутся в дом, схватят детей. Полиция, жандармы, драгуны и шерифы мчатся потом по полям и лесам, приводят огромных котов-нюхачей на длинных поводках и в кожаных сбруях, ищут следы, что ведут в Лес и обрываются у самой топи на краю трясины.

А хуже, если придет не человек. Страшные истории ходят между жителей окрестных деревень о тех, кто селился в одиночку далеко в лесу или за полями у болот. Лучше пройти лишних несколько километров до делянки или поля, чем вернуться домой и обнаружить, что все кто оставался тут, еще утром, исчезли, и нет никаких ни следов, ни разрушений. Даже еда в горшке не успела остыть, и двери раскрыты, словно все встали и, повинуясь какому-то таинственному зову, ушли в болото в лес. Таких пропавших не находит ни полиция ни отчаянные шерифы с пронзительными глазами, как у черно-белых демонов на картинке в страшной книжке. Разводят руками, пишут в канцелярию Герцога, что опять пропало без вести столько-то людей.

Но есть такой отчаянный сорт смельчаков, кому нипочем, ни страхи, ни предостережения. Таким место на море или на войне. Их манит чащоба, зовет к себе Лес. Они спят настороженно и чутко, положив рядом с собой на тумбочку увесистый свинцовый кистень. Они строят свои шалаши и избы в лесу, сидят перед костром, курят, смотрят в темноту, а рядом лежит валочный топор с длинной рукояткой, что в умелых натруженных руках наносит удары пострашнее, чем иной меч. Дровосеки, охотники, монахи-отшельники, нелюдимые фермеры и их мрачные, всегда настороженные и внимательные, живущие на грани человеческого и незримого мира жены и дети. Угрюмые кудесники в белых плащах кладбищенских служащих, что собирают по сокровенным полянам и перелогам травы и готовят для аптек сильнодействующие, исцеляющие любой недуг не хуже пилюли известных докторов, порошки, настои и зелья. Собиратели смолы, старатели, разведчики червоточин, копатели камней, браконьеры, бродяги без рода без племени. Глядя дикими, суровыми глазами они приходят в поселки, приносят свой товар, продав его и купив все что нужно, навьючивают на лошадей тюки, сажают сверху свою кошку, чтоб охраняла от желающих унести чужую добычу. Заходят в церкви, истово крестятся, стоят долго-долго на коленях перед ликом Пресвятой Богородицы, возбужденно шепчут духовнику на исповеди, принимают причастие и уходят со словами «с миром изыдем». Возвращаются к своим далеким землянкам и шалашам, зажигают на дальних камнях и скалах костры. Суровые и мрачные люди, до которых никому нет дела. Только сборщик налогов иногда, когда ловит их на улице, требует уплатить мелкую монету, заполняет ведомость, но почти никогда не вносит ее в журнал — покрывает мелкие расходы, что сам за герцогский счет производит в местном кабаке…

А когда заканчивается осень, когда выпадает первый снег и в землянках становится не согреться, даже если жечь дрова всю ночь и весь день, эти люди возвращаются к городу. В многочисленные доходные дома и бараки, что построены кварталами предместий на дорогах и перекрестках вокруг городских укреплений и стен. Продают свою лошадь, чтоб не кормить ее зимой, запираются в своих комнатах со своей кошкой, вешают на стену потемневший образ святого хранителя, что всегда носят с собой аккуратно завернутым в чистую тряпицу. Курят заготовленные на зиму смеси из дурманящих трав и листьев, пережидают стужу в одиночестве и тепле.

Страшно становится зимой. Приходят огромные чудовищные волки с горящими, умными и жестокими глазами, почти как у самых страшных и злобных из людей. И у вожака стаи всегда по нескольку голов. Он умен и хитер как человек, его не остановит ни рогатина ни пуля, он убивает не для того чтобы добыть себе пищу. Он — Враг. Он в бешенстве от того, что люди пришли на его исконную, принадлежащую ему тысячелетиями землю, мешают ему жить, так, как в беззаконии и бесконечной вражде жили его предки. Ему не страшны ни собаки, ни крестьяне с обожженными кольями, его не удерживают ни заборы, ни дощатые двери, ни соломенные кровли деревенских сараев и изб. Таких чудовищ рыцари гонят по полю хлыстами и пиками. Стреляют драгуны из огромных, какие валят всадника с конем и раскалывают каменные стены ружей со стабилизированными патронами, которые им специально выдает особое бюро в ратуше Гирты. На таких ходят люди из бригады Монтолле — отважные охотники и умелые бойцы. Растягивают по лесу между деревьев почти невидимые, толщиной с волос, но чрезвычайно прочные, разрывающие плоть до кости нити, стреляют кабанов и оленей отравленными арбалетными стрелами и бросают лежать на снегу, оставляют приманки в сараях, расставляют вокруг специально заказанные в часовой мастерской нажимные, начиненные резанными гвоздями и проволокой, мины.

Что бы не говорили, волк всегда был и останется врагом. Как кошка хранит дом и всегда будет следовать за человеком. Как лошадь и ворон, что всегда будут служить ему. Как поставил Господь Бог малым сим, всегда быть человеку помощниками и защитниками, также и волк всегда будет врагом. Как свинья и змей, что всегда служили сатане, почти с самого Сотворения мира, когда искали злые духи себе прибежища в телах тварей земных, водных и небесных чтобы соблазнить людей, и как продолжится и до самых Последних Дней, пока не остынут Звезды, не угаснет Луна, не остановится Время и милостивый Господь Бог не воссоздаст заново все творение, чтобы поселить в нем, все, наследующие его царство вновь восстановленные в силе и славе сущности и людей.

Первые Белые Всадники были потомками Волков. Доподлинно никому неизвестно имя той самой первой проклятой женщины, что в незапамятные времена вышла зимой к волкам, и встала на колени перед ними, чтобы они спарились с ней и от этого союза родился новый Каин, пасынок этой противоестественной связи человека и зверя, что стала проклятием людей, что еще до Гирты, жили в этих землях. Но точно известно, что поклонение многоголовому Волку началось еще в то темное время, когда на берегах Керны не было ни города ни каменных стен. Когда неграмотные, страшащиеся Бога и Зимы люди просили помощи у Небес в неприветливом, суровом и холодном мире. Беглые каторжники, рыбаки, морские разбойники, люди, вынужденные по тем или иным причинам покинуть обжитые земли рядом со Столицей на востоке, и на юге у границ Мильды, что поселились здесь, искали благоволения высших сил. Они молились Богу, но он, как казалось им, не слышал их, посылая беды и болезни на их головы и жилища. Многие соблазнились и начали искать иного заступничества. В ночь Самайна, ночь мертвых, они приводили к многоголовым вожакам своих жен, сестер и дочерей. И отдавали им в знак преклонения, в знак своей жертвы и те принимали этот страшный дар и спарились с ними так, что от этой связи являлись на свет дети, наделенные потусторонней силой и властью прозревать темных духов, что как бесконечные змеи, переплетаясь в своем чудовищном уродливом и бесконечном движении, обвивают все небо и землю незримыми кольцами, отравляют своим смертельным дыханием души людей.

Но Господь Бог услышал молитвы тех, кто остался Ему верен. В устье Керны пришли мрачные люди с топорами, мушкетами и черными драконами на лиловых и красных знаменах и одеждах. Построили город, насадили Лес, перевешали, перестреляли, пережгли нечестивых старейшин и их оскверненных волчьим семенем жен, сестер и дочерей. Установили законную власть Короля и Герцога, построили мельницы и литейные цеха, закоптили небо дымами плавильных печей. Но Круг не был уничтожен. Новые поколения родившееся уже в многоэтажных домах, воспитанное в тепле паровых батарей и электрическом свете искали что-то новое, и нашли его в казалось-бы давно ушедшем темном прошлом, среди своих корней. Потомки Волков и людей, что были наделены нечеловеческой чуткостью и тягой к незримому, как алхимики и маги темного средневековья, искали себя в оккультных, запретных книгах. Стремились к власти и могуществу через тайные науки давно прошедших лет. Мнили о себе, что могут казнить, миловать и повелевать, по праву владения недоступной другим знанием, видением и силой. Нисколько не заботясь о том, что власть и вседозволенность без Бога убивает в человеке все лучшие черты, превращая его в жестокое, безнравственное животное, следующее только своей, неумолимой и жажде развращенных ума и тела.

Так они пали в своем стремлении найти себя, быть совершенее и сильней. Об этом предупреждали их священники, мудрые книги и духовники, но это не остановило их. Ведь все хотели быть подобными романтизированным недальновидными глупыми авторами дешевых бульварных романов и статей успешным и ловким и беспринципным авантюристам, все искали власти и выгоды, и это желание пересиливало все разумные доводы и предостережения. Кому было дело до души и того что будет после почти что недостижимой и такой далекой смерти, если можно жить настоящим, беря от жизни все, чего бы это не стоило, нисколько не думая о завтрашнем дне, как будто бы Бога нет? Как тогда это было так модно и ново обрести в себе эти необычные знания, силу и принадлежность к чему-то великому и древнему, что дает власть над большинством обычных людей! С какой завистью смотрели друзья и клевреты, видя эти нечестивые достижения и успехи! Как к тем первым, узнав о их дарах и умениях, толпами потянулись те, у кого не было даров, но зато были деньги, кто мог позволить себе купить любые запретные препараты, изменяющие способности разума и тела. Мог найти и заказать любые оккультные книги для Круга чтобы поклониться Многоголовому Волку первым чтобы получить самые лучшие дары. Потому что, в отличии от Бога, Враг всегда с готовностью дает любые силы и возможности, только чтобы привести человека в Бездну и соблазнить его нечестивым успехом, достижениями и властью как можно больше других людей.

Так началась Смута. Злодейство, жестокость и беспредел шли рука об руку с роскошью, удовольствиями, пытками и смертью. Молодые искали новых удовольствий, власти, развлечений и крови, чтобы напиться ей, утолить свою жажду и принести своим новым кумирам страшные, как в былые времена, человеческие жертвы и ни полиция, ни Герцог не смогли остановить их. Ведь на стороне Круга были дети богатых семей города и большие деньги городских депутатов, банкиров, чиновников, баронов и землевладельцев, их богатых и не менее взбалмошных и деспотичных отцов и дедов. Все хотели быть с Кругом — восторженная городская молодежь была готова на все, искала любых путей, чтобы присоединиться к его с каждым разом все более страшным и жестоким бесчинствам. А многие же из тех, кто поначалу не принял, или даже осуждал это новомодное движение, наконец рассудив, что Арвид Ринья, Хольгер Прицци и их клевреты — это современная городская элита, которая неминуемо сменит старого герцога Вильмонта и его рыцарей, тоже начали открыто высказывать им свою поддержку несмотря на все злодеяния, что творились ими на улицах и в домах Гирты.

И все говорили — так и нужно, потому что все были за Круг, а на стороне же Герцога были только формальный закон, который, как известно, судит крестьянина за кражу краюхи хлеба и полностью оправдывает проворовавшегося министра, и множество забившихся по углам, молчащих, чтобы только не тронули, не увели, не изнасиловали и не убили жену и детей, тех, кто пострадал от вероломных злодеяний Всадников или просто не пожелал принять это новомодное веяние.

Похищения на улицах, на глазах у всех, страшные, приводящие в ужас убийства, чудовищные пытки захлестнули Гирту. Все знали и видели, что за этим стоит Крут богатых молодых людей и не чающих души в своих избалованных чадах таких же самовлюбленных и деспотичных отцов и матерей, но об этом не говорили открыто, не писали в газетах. Все знали о том, какие оргии свершаются в роскошном и страшном замке графини Этны, чьи огни горели в темноте ночи, отражались в водах Керны, пронзительным электрическим светом. Многие видели из верхних окон домов, с дороги и с городских стен, как за окнами залов, коридоров, комнат и лестниц до утра извивались в непристойной, демонической пляске тени облаченных в уродливые, вычурные, наряды и маски фигуры чудовищ и людей. Слышали эти ужасающие, возбуждающие все самые дурные мысли, крики и стоны, разносящиеся далеко над полем и спящей рекой за восточными воротами города в ночной тишине, под ритмичный бой барабанов и беснующиеся, неистовые завывания гитар и флейт.

Многие с содроганием вспоминали, как люди в белом входили в дома, брали все, что им хотелось, хватали и насиловали на глазах мужей их жен и дочерей, травили собаками прохожих и смеялись, глядя на их мучения. Как полицейские и жандармы постыдно прятались в подворотни, заслышав знакомый грозный стук копыт мчащихся по городу галопом лошадей. Как падали крестьяне в траву, чтобы их не заметили на поле, как укрывали женщин и детей. Как били стекла в ратуше и герцогском дворце, счетной палате и полицейской комендатуре, как плевали на герцогские знамена и в гвардейцев. Как поджигали цеха, дома и мастерские, а когда злодеев ловили с поличным, судьи и адвокаты глумились над законами и потерпевшими, доказывая полную невиновность подсудимых, как будто ничего и не было. Как горел квартал вокруг собора Иоанна Крестителя, когда епископ Дезмонд, что не пожелал больше терпеть этих бесчинств, открыто предал анафеме злодеев и их приспешников.

И никто ничего не мог сделать с Кругом Белых Всадников, Арвидом Ринья и Хольгером Прицци — сыновьями маршала и военного коменданта Гирты, потому, что они были главными в городе после Герцога, и не было никого, кто посмел бы сказать хоть слово против них. Пока, шестнадцать лет назад, против них не выступил отважный полковник полиции Адам Роместальдус, к которому прислали в помощь из Столицы Хельгу Тралле, нового куратора безопасности Гирты, взамен прошлого, убитого…

* * *

Вертура лежал, слушал тихий шепот в темноте, что едва пробивался через его тревожный сон, полный причудливых, перемежающихся шумом дождя, светом костров и факелов, жутких образов и картин. Ему мнилось, что этот взволнованный женский голос у самого уха сковал его волю, и он не может пошевелиться. Ему казалось, что он снова, как тогда, шесть лет назад, в замерзшем лесу, слышит далекий, призрачный звон колоколов над скованной зимней стужей рекой, а за ним, через багровую пелену болезни, непреклонный и монотонный зов Ледяной Девы. От этих страшных воспоминаний у него холодело в груди…

Но он так и не узнал, что было дальше с Адамом Роместальдусом, отважным владыкой Дезмондом, леди Хельгой и другими бросившими вызов злодеям, полицейскими и рыцарями. Тяжелый, гипнотический сон вновь захватил его разум и вверг его во тьму полную мерцающих огней, пронизывающего насквозь ветра и бесконечного, обрушившегося из ночного неба на землю ливня. Ему казалось, что этому не будет конца, что ледяная вода из реки и залива поднимется до окон дома и зальет комнату, что ветер опрокинет стены, и обломки камней завалят его постель. Он дрожал, но не мог очнуться от этого страшного иррационального состояния между явью и сном, когда все страхи и кошмары обретают реальную силу. Но теплые пальцы коснулись его лица во всесильном магическом жесте.

— Не бойся — прошептал мягкий голос — я с тобой. А это всего лишь дождь и ветер.

* * *

— Ну что за ливень! — ругался на козлах на крыше возчик — не туда свернули что ли… Ни черта не видно!

Дождь гулко хлестал по фанерным бортам, по сгорбленной спине и капюшону кучера, громко стучался в стекла кареты. Экипаж опасно раскачивался на ухабах, ехал в темноте. В ветвях деревьев по обе стороны дороги страшно завывал ветер. Заглушая все остальные звуки, под ударами дождя громко шелестели листья. Вокруг не было видно ни других повозок, ни огней. Было темно и страшно, фонарь у козел извозчика давно потух — наверное, закончился керосин.

Четверо раскачивающихся от толчков в салоне людей напряженно вглядывались в окна, пытаясь угадать дорогу, разглядеть хоть какой-нибудь ориентир.

Первый, армейский офицер, маленький, но коренастый человек с усами, мрачно глядел в окно. Он был уже не молод, но все еще в чине капитана кавалерии. Он был облачен в лиловую форменную мантию гвардии Гирты, с портупеей на правом плече и, казалось, совершенно не был обеспокоен тем, что они заблудились. Еще двое — уже немолодая пара сидели с ним колени в колени против хода движения. Небедно одетый господин с важным лицом государственного служащего или банкира важно держал под локоть свою полную, разъетую, закутавшуюся в алый плащ с богатым меховым воротником жену, которая беспрерывно его пилила.

— Мы не успеем! Никуда не успеем! — толкала она, дергала мужа за руку. Приедем к утру, а там уже и прием! Кто хотел поехать в этот дождь? Зачем?

— Ты! — наконец не удержался и бросил ей муж и упрекнул — тебе важен этот глупый прием, а мне важно в город! Ты понимаешь это? У меня дела и документы!

— Ах ты какой умный! — все сильнее дергала она мужа, так что ему все труднее было сохранять самообладание, он играл лицом, готовый вот-вот вспылить, но сдерживался только потому что не хотел делать это при всех — сам нашел этого дурня с каретой и теперь на мою критику выговариваешь мне!

— Приедем, поговорим! — только и выдавил банкир.

Четвертым был длинноногий юноша, по всему виду поэт. В белой растрепанной рубахе на груди, в ярко-синем вязаном шарфе, в строгой черной мантии и модной маленькой шапочке на буйных черных кудрях. Он глядел на окружающий мир широко раскрытыми глазами с длинными кустистыми ресницами, с выразительно приоткрытым ртом, и сжимал на коленях маленький саквояж, в котором всего-то и могли поместиться что рукописи, да письменные принадлежности. Широкий и маленький офицер занимал на узкой скамейке половину места, и юноше приходилось постоянно поджимать плечи и тесниться к стенке, чтобы офицер не пихал его при каждом толчке кареты. От офицера на весь салон разило дешевым табаком, от важной пары душным одеколоном. От юноши в этом тесном помещении, судя по всему, не пахло ничем, по крайней мере, в общем букете запахов было не различить.

Извозчик потянул вожжи и дернул тормоз. Карета резко качнулась и остановилась. Все уставились в окна, но за ними были только дождь и мгла. Они стояли на лесной дороге в непроглядной темноте.

— Ну что теперь-то будем делать? — высоким натужным голосом спросил кучер сверху — назад едем?

— А ты куда, нас завез, а? — строго спрашивал его офицер — вот и вывози!

— Да я что знаю что ли? Тут в темноте не разберешь! Свернули не там, видно…

— Вот только довези нас! Ни жалования тебе, а плетей! — страшным голосом, визгливо закричала на него жена банкира.

— Езжай давай! — грубо приказал ему офицер — дорога есть, куда-нибудь да приедем!

— Так не видно ничего! — перекрикивая дождь, кричал возница — куда я поеду!

— Едь прямо, тебе говорят! — утирая платком рот от слюны, кричал ему офицер.

Возчик выругался и потянул вожжи. Карета тронулась. Так они ехали еще некоторое время, и с каждой минутой попутчики становились все мрачнее. Офицер видимо думал о том, что не видать ему вкусного ужина и фужера вина на постоялом дворе. Банкир предвкушал, как ему будет дурно спать на жесткой крестьянской постели, если вообще не на полу на соломенном тюфяке в избе, где бегают куры, где топят по-черному и полно шумных крестьянских детей. Его жена тревожилась о том, что она непременно опоздает на прием, подруги ей выскажут свое мнение, и в этом виноваты все. О чем размышлял поэт, глядя в непроглядную дождливую мглу за окном, известно, наверное, только пережившим подобное волнительное приключение поэтам. Он задумчиво смотрел в окно, в темноту, закусывал губы бантиком и, наверное, ему в голову шли какие-нибудь стихи, когда, присмотревшись, он как-то разглядел, что теперь они едут по какому-то полю, а лес как будто остался далеко позади. Здесь, на равнине ветер только усилился, забил в борт, так что начало казаться, вот-вот и он перевернет карету.

— Смотрите! — воскликнул, указал в окно поэт, заметив на очередном повороте какой-то, яркий, пробивающийся сквозь дождь, как будто бы электрический, огонь вдалеке.

Офицер деловито перегнулся через его колени, чтобы выглянуть, что там снаружи, тоже заметил свет и важно доложил.

— Скоро приедем!

Кажется, от близости жилища приободрились все, даже кони побежали быстрее. Дорога еще несколько раз повернула между громоздящихся на поле то там то тут камней, и вскоре они выехали к какому-то старому каменному забору, за которым светлел обшарпанный, местами замазанный цементом фасад двухэтажного дома с ярко освещенной электрическим фонарем входной дверью и несколькими тощими темными соснами во дворе.

— Культурное место — словно это был его особняк, представил даме незнакомое жилище офицер — свет есть, значит и другие удобства тоже в комплекте!

— Приехали! — грубо крикнул кучер и остановил карету. Все выглянули в окно и с сомнением уставились на обгоревшее крыльцо, освещенное ярким беловато-зелено-голубым светом. Никто не вышел встречать их. Дом был тих. Безмолвны были и окружающие его избы, черные гнилые стены которых выхватывал из дождливой темноты фонарь на крыльце.

Первым открыл дверцу и вышел из кареты банкир. Достал с полки плащ, надел на плечи, подал руку жене.

— Ну и грязь! Хоть калоши носи! — утопая по щиколотку своих модных осенних сапожек, которые были ей не по размеру узки, выполнены с таким расчетом, чтобы создавалось впечатление аристократичности, высказалась та, вышла на двор, накинула на голову капюшон, огляделась. Следом вышел офицер, за ним поэт. Юноша то и дело озирался по сторонам, словно решал куда бы отойти и вскоре приметил стоящий слегка в стороне от крыльца туалет-скворечник, но, как культурный человек, он все же решил потерпеть еще немного, не ломиться в него на глазах у всех.

— Пойдемте — обратился кучер ко всем — берите вещи.

Офицер подхватил свой саквояж. Банкир с трудом взялся за свой кофр, возчик подхватил чемодан поменьше и все направились к крыльцу. Окна дома были занавешены белыми грязными тряпками, через которые пробивался яркий зеленовато-белый свет, но, казалось, дождь и ветер становились все сильнее и никого это особо не смутило. Первым поднялся на крыльцо банкир и застучал тростью в дверь. Подождал немного, но ему никто не ответил, не открыл. Банкир потянул за кольцо. Дверь распахнулась. Все начали заходить, с грохотом протискиваясь вместе с поклажей в помещение. Последним был поэт. Бросив быстрый взгляд на дверь, он поспешил к скворечнику, подбежал, но тот оказался закрыт. Тогда он, испугавшись, что хозяева могут не так понять, если он будет справлять нужду прямо под стенами, выбежал за ворота и, несколько раз обернувшись, забежал за угол забора так, чтобы не было видно из изб, если кто захочет посмотреть, кто приехал — он все-таки был образованным, воспитанным, человеком и к тому же поэтом. Но как только он распустил завязки уже порядком намокшей от дождя мантии и приготовился взяться за штаны, как из дома раздался страшный и отчаянный, единый, вырвавшийся сразу из всех трех глоток его спутников по этой неудачной ночной поездке, крик, а следом и перекрывший все протесты громкий и страшный, голос, который поразил юношу настолько, что он, даже не завязав мантию, кинулся в темноту и помчался по полю, не разбирая дороги, поскальзываясь, падая и снова вскакивая из черной, размытой ливнем грязи. Дождь хлестал по его плечам и спине, шапочка слетела с головы и бесследно сгинула в мокрой свекольной ботве. Он бежал к опушке леса, куда глядели глаза, а в его голове бесконечно повторялся, отзывался эхом этот страшный и глумливый не то квакающий, не то мяукающий с каким-то чуждым, нечеловеческим акцентом крик.

— Ах, дорогие гости, заходите не бойтесь! Больно не будет, может совсем чуть-чуть! Укольчик! Раз и чик!

Глава 8 Рыцари Гирты. Понедельник

Вертура проспал всю ночь и все утро. За прошедшие сутки он устал, намаялся настолько, что не услышал, как Мариса оделась, набросила на плечи плащ, взяла свою шляпу и, прикрыв за собой дверь, покинула его жилище. Как опять ругались дворники под окном, как кто-то выстрелил из пистолета с верхних этажей и ему грубо ответил снизу какой-то рыцарь.

Детектив проснулся поздно. Ночная буря закончилась, ветер утих. За занавешенными окнами стояло прохладное бело-голубое августовское небо. В комнате было тепло и немного душно. Вертура оделся, подошел к столу. Вчерашнее вино было выпито, от действительно вкусного цыпленка не осталось и костей. Были только хлеб, кусочек уже успевшего зачерстветь за ночь сыра на дне корзинки и пучок увядшей зелени, перевязанной по пенькам тонкой серой ниткой.

Оставленные еще с ночи Марисой дрова в печи давно прогорели, а из-под незапертой входной двери торчал желтоватый уголок принесенной с утра, наверное дворником, газеты. «Скандалы» — подняв его, прочел на заглавной странице детектив.

— Ну и чем порадуете? — скептически поинтересовался Вертура, от нечего делать, заглядывая в этот, как он уже успел понять, самый популярный в Гирте еженедельник.

На первой странице он прочел о возвращении принца Ральфе Булле, младшего сына Герцога за авторством Анны Марии Гарро. В статье во всех красках, в лицах, с прямой речью и шуточками рассказывалось о том, как принц и его спутники пили в три горла, а потом им стало дурно в паланкине и они, перевесившись через край, тошнили в реку Хо, прямо в распахнутые пасти ожидающих что они свалятся к ним с обрыва крокодилов.

Вертура только покачал головой и перевернул страницу. Тут уже была уже ставшая бородатой история про Модеста Гонзолле, которую он уже не раз слышал в комендатуре и на улице и обзор событий пятничного рейда принцессы Вероники и графа Прицци. Подсчет жертв и сожженных заведений. К этой статье прилагался целый ворох мнений каких-то колумнистов, высказывающих свои прогнозы и экспертные оценки случившегося инцидента. Все они спорили, какие последствия, от смещения коменданта Солько до открытого бунта могут иметь эти события, выражали озабоченность, а иногда и осуждение, но при этом все непременно сходились на том, что необходимо разобраться как следует и признавались в верности действующей администрации Гирты, во всем полагаясь на суд герцога Вильмонта Булле и его справедливое разрешение возникшего конфликта. Была еще бессвязная заметка про пожар на складе в порту, который с трудом удалось потушить, пока он не перекинулся на соседний дом и статья, опять же за авторством Анны Марии Гарро о некоем банкире Моше Друлле, что вместе со своей женой, отцом и братом были арестованы за какие-то растраты из герцогской казны. Что теперь все они на основании служебного подлога и государственной измены, скорее всего будут преданы смерти. Следом прилагались списки тех, кому суд постановил за тяжкие преступления отрубание пальцев и рук и объявление о том, что казни будут приводиться в исполнение во все дни фестиваля Гирты на Рыночной площади с полудня до самого вечера как пример в назидание всем добропорядочным жителям герцогства. На предпоследней странице красовалась гравюра с людьми в модных столичных нарядах и вооруженных современными музыкальными инструментами. У каждого на лице была глухая, ярко расписанная маска, а на заднем фоне красовался черно-белый трехцветный флаг с драконом — судя по всему цветов Гирты. К гравюре прилагалась заметка про то, что к фестивалю, в Гирту приезжает неизвестная детективу, по всей видимости, столичная группа, которая будет давать концерты во дворце Булле, доме депутатов и салоне графа Прицци, услаждая слух самых уважаемых и богатых подданных Герцога. Но при этом все желающие смогут приобрести пластинки с записями этого коллектива в лавке «ПлясачЪ» в подвальчике на улице Виктора Катанео дом номер три. Далее следовал список спектаклей и розыгрыш билетов на симпозиум в ботаническом саду, посвященный выставке хищных растений, который нисколько не заинтересовал детектива. На последней же странице, как всегда красовалась карикатура недели: благородного вида рыцарь в салоне предлагал станцевать даме менуэт, на что она кокетливо отвечала «Что, прямо тут, при всех?!».

Открыв дверь у стены за печкой, Вертура вошел в небольшую смежную комнату с матовым стеклом в окне. Здесь, под низким и закопченным, круто опускающимся к полу напротив входной двери каменным сводом стояла большая жестяная лохань и рядом массивный титан для нагрева воды. Тут же было устроено и оборудовано округлой дощатой крышкой, какой накрывают и прижимают камнем соленые огурцы, очко клозета. В углу журнала предусмотрительно была пробита сквозная дырка, чтобы удобнее было вешать в туалете на гвоздь, куда детектив ее и поместил.

* * *

Было уже сильно далеко за полдень. Вертура весело шагал по проспекту в сторону центральной полицейской комендатуры Гирты. Мантия на его груди была распахнута, демонстрируя всему миру его измятую темно-зеленую рубаху, похожую на ту, какие в Мильде носили под своими форменными мантиями рыцари Ордена Архангела Михаила. Плащ перекинут через левое плечо и заколот справа на боку массивной бронзовой заколкой на солдатский манер, но с претензией на рыцарство так, чтобы одна пола свешивалась сильно ниже локтя, прикрывала левую руку как модное манто или пелерина. Этот прием ношения тяжелых шерстяных плащей в жару, детектив подсмотрел уже в Гирте и нашел его даже чем-то удобным и стильным.

Сам же Вертура был тщательно вымыт, выбрит и свеж: он посетил баню и цирюльника, вычистил зубы, тщательно вымыл голову, оттер от себя всю вчерашнюю гарь, дорожные пот и пыль.

В бане он познакомился с местными завсегдатаями салонов — князем Мунзе и сэром Порре, которые отдыхали в лоханях с горячей водой после званого воскресного ужина, куда их пригласили на именины. Вели куртуазные беседы, пили вино и непременно угостили им и Вертуру, узнав, что он тот самый популярный детектив, да и к тому же еще и друг Модеста Гонзолле и Бориса Дорса, племянника владыки Дезмонда, известных в Гирте рыцарей, с которыми Вертура свел знакомство, когда они приезжали этой весной в Мильду.

— А о вас тоже много говорили! — смеялся, плеская водой, сэр Порре, весело кивал детективу — жаль, что Борис уехал, зашли бы к нему в гости, вот была бы смехотура… А вы не были у сэра Прицци? Непременно зайдите. Самое модное заведение для интеллектуалов нашей славной Гирты! Кстати, вы читаете книги?

— Ага — наслаждаясь горячей водой, рассеянно ответил детектив.

— Вот Борис тоже у нас читает, да толку нету. На войне дорогу с лопатой строил, с елками сражался, лес рубил — махнул рукой князь Мунзе, явно давая понять, что к книгам он относится скептически.

— О да! Он у нас самый первый нищий влюбленный рыцарь на хромой кобыле! — как бы по секрету, глумливо доложил, объяснил, сэр Порре — прямо как сэр Фантри из книжки! Вы же читали Гишо, знаете кто это? — внезапно с напором спросил он у детектива и победно, словно поставил мат в шахматы, зачесал свою широкую волосатую грудь, скривился в усмешке, ясно давая понять, что никто кроме него в этом городе не знаком с автором этих популярных классических, но модных и актуальных даже в современные годы, книг.

— Я читал «Демонов» и еще этого, как его… Но сэр Фантри, это же не из Гишо — пожал плечами, ответил детектив, не сразу сообразив, что едва не стал объектом очередной грубой насмешки.

— Изумительно… — с видом замешательства и уважения ответил ему благородный сэр Порре и предпочел быстро сменить тему, пока Вертура сам не спросил, что из этого заслуженного классика рыцарских романов, сатиры и готических ужасов, а также автора многочисленных пьес читал сам рыцарь, который, судя по манерам и хвастовству преподносил себя окружающим как интеллектуала и знатока современных философии, наук и книг.

— А! Вот видите! — назидательно обращаясь к князю Мунзе, высокому и тощему рыцарю, что едва умещался в массивной дощатой лохани с кипятком, неудобно поджав худые колени, воскликнул сэр Порре — а сэр Вертура, оказывается образованный человек, не то, что в салоне этого пижона Прицци! У них-то на уме все только мечами помахать, да девок своих в шашки на щелбаны пообыгрывать. Охота, да Модест Гонзолле — вот и все темы!

— Да ну его к чертям, это чучело. Денег у него никогда нету, а напиться умудряется, где не встретишь, уже навеселе… — мрачно насупился князь Мунзе и оправил на самый кончик носа свои узкие, запотевшие от пара очки. Его жилистое треугольное лицо выражало страдание от похмелья. Рот скривился, глаза выражали тупую мучительную ненависть.

Эхо голосов и плещущейся воды гулко отдавались под кирпичными сводами. Солнце весело заглядывало в высокие окошки за которыми был разбит садик с цветами, соснами и кустами шиповника в маленьком, отгороженном от улицы глухой желтой стеной дворе. Между лоханями стоял низкий кальянный стол, у каждого из сидящих в горячей воде в зубах был мундштук. Курили табак с малиновым привкусом. Терпкий дым клубился под потолком, в зале приятно пахло углем, ароматной смолой и жжеными опилками.

Могучая девица с мускулистыми руками кожемяки и перекошенным, как будто ей свернули челюсть оглоблей, лицом, вошла в зал, подкинула в печь ароматных ольховых поленьев. Проверила титан с кипятком, зачерпнула из него ковшиком, чтобы подлить сидящим в лоханях горячей воды. Закончив с этим делом, обратилась к сэру Порре, что галантно заказал ей помыть ему голову и помассировать спину.

— А как поживает наша всеми любимая Анна Мария? — внезапно переключил тему разговора сэр Порре, наслаждаясь мытьем своей кучерявой шевелюры в которую служанка энергично запустила свои огромные жилистые ручищи — поговаривают, вы с ней на короткой ноге. Уж который год она все собирается написать книжку, даже анонсировала в «Скандалы» что вот-вот и напишет. Но все не получается, то очередной неудачник-любовник, которого она отправит в могилу, то настроения нету. Она говорила вам? В ней она будет освещать ваши славные похождения, или поступит как со всеми?

— Возможно — резонно ответил детектив. Он уже давно сообразил, что с этими грозными похмельными шутниками, чьи мечи и доспехи ожидали своих хозяев на стойках и дальней стены, лучше быть как можно более сдержанным на язык.

— Пусть напишет про Модеста! Рассказы на три строчки! Напился, упал, проснулся, голова болит. Актуально, модно, злободневно. Вот это будет занимательнее чтиво, как раз для нашего славного рыцарства, не то, что писанина какого-то безвестного неудачника Гишо, которого никто никогда не читал и читать никогда не будет, если, вообще читать умеет — с усмешкой произнес важную тираду из своей лохани князь Мунзе и многозначительно закивал, засверкал очками детективу.

— Ага — согласился Вертура и вылез из своей лохани. Не смущаясь рукастой девки с перекошенным лицом, которая взяла с полки огромную, похожую на те, какими чистят лошадей щетку, и принялась с силой тереть ей спину и плечи сэра Порре, вытерся, накинул рубаху на плечи и, собрав все свои вещи, попрощавшись, покинул это куртуазное общество отдыхающих в бане после тяжелой ночи рыцарей.

* * *

На плацу полицейской комендатуры было как всегда солнечно, людно и весело. За дальним столом летней кухни сидели жены, сестры и подруги лесных людей из бригады Монтолле, что квартировала в трех двухэтажных, крашеных пронзительно-белой известкой домах у северной стены, огораживающей плац комендатуры, со стороны улицы Котищ. Тут же зиял разверзнутыми полными ящиков и отделений внутренностями тот самый, буйно расписанный цветами, походный передвижной комод на крыше которого катался гармонист. А к самому столу были привинчены огромные и страшные, как в пыточной камере, но при этом хорошо смазанные и блестящие тиски. Рядом лежали свежие номера «Скандалов недели», аптекарские весы, коробки с капсюлями и рубленным железом. Ведя свои нехитрые беседы, басовито язвя друг другу и бездельничающим за соседним столом полицейским, женщины рвали бумагу на пыжи, клеили, снаряжали патроны для мушкетов. В сторонке, на траве, высоко задрав, закинув колено на колено ноги, пожевывая травинки, густо дымили трубками, валялись с расслабленным видом, дремали после обеда мужчины. Где-то за углом, у прачечной пиликала гармошка. Веселый музыкант развлекался с посудомойками, что обслуживали комендатуру, отвлекал их от дел.

Неподалеку от конюшен, у забора, у яблонь, на веревках сушилось мясо гидры. На его тяжелый болотный запах слетались огромные блестящие и черные мухи. В стороне, у оружейной стойки, криво покачивался на свежем августовском ветру штандарт бригады Монтолле с уже знакомым детективу гербом и девизом. Под ним, положив руку под голову, продев, чтоб не унесли, под руку ремешок шлема, лежал часовой. Развалившись как пьяница на лужайке, прямо на голой земле, он спал, накрывшись от жаркого солнца плащом, вяло взмахивая рукой, отгонял мух, морщился во сне.

Двое бледных санитаров из морга, безвольно опустив руки, стояли в тени. Как вампиры страдали от палящего полуденного солнца, ожидали, когда возчик подгонит телегу поближе к подъемнику, чтобы перегрузить в него новые трупы, привезенные из городских моргов на экспертизу. Поднимаясь из подвала, они поленились взять с собой носилки, и теперь были очень недовольны тем, что телега не могла подъехать в упор к двери.

Вертура миновал двор и вошел через главные двери в холл. С солнца здесь было прохладно и сумрачно, заглядывая в расчерченные рамами окна над лестницей, бросая светлые блики на натертые до блеска спинки стульев и свежие, намытые половицы, синело радостное летнее небо. Дежурный поливал из пузатой мутной бутылки большие темно-зеленые фикусы в кадках у стены. Быстрым шагом проходили служащие. Капрал Гицци следил за порядком, заложив руки за спину, прогуливался от двери к двери. Из коридора первого этажа, где располагались оперативный отдел, лаборатории и мастерские, несмотря на строгий запрет курить в здании, тянуло кислым трубочным дымом.

— Абелард, я смотрю у вас тут как всегда, все на мази! — разговаривали, весело кивая по сторонам, поднимаясь по лестнице, генерал Гесс и какой-то неизвестный детективу важный, исполненный достоинства, усатый рыцарь.

— Конечно! Служим Гирте! — демонстрируя капрала Гицци, что браво командовал тремя еще пьяными мастеровыми, ползающими на коленях с мокрыми тряпками по полу, отвечал генерал — а как с вашей свадьбой, Нильс?

— Все отлично! — заложив руки за спину, отвечал полковник Гутмар, комендант тюрьмы — Эльса поехала жаловаться леди Булле. Тарелки об голову мэтра Вритте обещала бить! Не хочет она за майора, подавай ей студента. Начиталась книжек, а ума нету!

— Тарелки бить? Это хорошо. Боевой генеральшей будет ваша Эльса, на войну с Симоном поедет! — похвалил, покачал головой генерал Гесс и, приметив детектива, что ловко поклонился высоким начальникам, кивком головы остановил его — я это вы, Вертура! Как расследование? Виновных не нашли? Нет? Все, идите!

И детектив, еще раз, поклонившись генералу и полковнику, ловко обогнув их вдоль стены, через ступеньку поднялся на второй этаж, с силой загремел по паркету башмаками, как делали все полицейские и служащие, зашагал по коридору второго этажа к своему отделу. Но и тут не обошлось без задержек, у кабинета конвойной службы, от знакомых полицейских, он услышал сплетню о том, что двое приговоренных к смерти сбежали из тюрьмы в замке Этны. Раскачали, выломали обветшавшую решетку и спрыгнули в реку. Рассказали как анекдот со смехом, что полковник Гутмар уже с самого утра ездит по ведомствам, с толстой папкой официальной переписки отчитывается, доказывает, что это все из-за того что в замке давно пора было делать ремонт, он много раз рапортовал, писал докладные, а ему отказывали на основании отсутствия денег в казне, и что в том, что случился побег, нет никакой его вины. Что на субботу назначены смертные казни, которые, состоятся во время фестиваля Гирты и что в суде сейчас спешно перебирают дела, ищут, кому бы пересмотреть приговор, чтобы фактическое количество смертных казней соответствовало заявленному в опубликованных по всему герцогству заранее списках.

* * *

Увидев Вертуру, инспектор Тралле нахмурился больше чем обычно, но все же не стал ругать детектива, отправил в помощь к доктору Саксу работать со счетами фактурами и бухгалтерией. После обеда вернулись ушедшие еще утром по служебным делам к дознавателям Инга и Фанкиль. Принесли в контору огромного, можно сказать даже гигантского, полосатого кота в толстом кожаном ошейнике, с кисточками на кончиках ушей и поразительно надменной, прямо как у графского сынка с портрета в мелкопоместном доме деревенского рыцаря, мордой. Посадили его на стол прямо посреди отдела.

Этот мохнатый патриарх был настолько мрачен, величественен и суров, что только и обвел всех тяжелым подозрительным взглядом, какой бывает у высоких и очень ответственных начальников, улегся на бумаги и выставил перед собой лапу, словно огораживая себя ей от всей этой мелкой и досадной суеты, царящей в коридорах и кабинетах центральной полицейской комендатуры Гирты.

Скупо помахивая хвостом, он отгонял всех желающих подойти к нему, оглядывал зал важно, недовольно и надменно.

— Он у вас вообще самоходный? — критически оглядев кота, помрачнел, нахмурился как туча, инспектор — или вы его на руках будете носить?

Кот смерил его в ответ еще более презрительным взглядом и хлопнул хвостом, словно приказывая ему закрыть рот и выйти.

— Корзинку специально купили — с готовностью пояснил Фанкиль, и Инга продемонстрировала плетеный из лыка, с ремнями за плечи туесок, похожий на те, в какие грибники собирают в лесу огромные червивые сыроежки.

Но инспектор был явно неудовлетворен этим ответом.

— Вы что с ним на перекрестке плясать под дудку будете что ли? Черт с вами, делайте что хотите, только унесите это животное вниз, пока Алистера нету — махнул рукой он и распорядился — Густав, сделайте ему кухню с завтраком, сверхурочными и вином, обоснуйте необходимостью проведения внеочередных, приуроченных к фестивалю, проверок.

Доктор Сакс энергично кивнул, раскрыл гроссбух, с готовностью сунул перо в чернильницу, сочиняя, как бы половчее оформить этого нового сотрудника отдела.

Кот остался очень недоволен этим собеседованием.

— Марк, а вам подняться ко мне, будем разбираться с вашей самодеятельностью.

Вертура с холодеющим сердцем поднялся на третий этаж, нога за ногу вошел в кабинет. Принюхался к тяжелому, кислому запаху табака, посмотрел на стол, где в массивной, давно нечищеной пепельнице лежала трубка, вся погрызенная и обколотая по краю от того, что ее выбивали об эфес меча или стену.

Инспектор Тралле подошел к столу и продемонстрировал детективу бумагу, исписанную чьей-то неопрятной скорописью, сделал строгое лицо и с выражением продекламировал.

— Лейтенант Марк Вертура и квартальный надзиратель Эмиль Рулле — держа на отлете лист, кривясь при прочтении фамилий, как доктор Сакс, делая глумливое ударение на «у», пробасил начальник отдела — обвиняют эсквайра Вига Троппа, домовладельца проживающего по адресу улица Зеленого Мола дом три в подделке билетов герцогского банка Гирты, с последующим обналичиванием и сокрытием доходов. Ваших рук дело?

— На улице Зеленого мола дом три… — не сразу догадавшись, в чем дело, изумился детектив, опустил глаза и, по выжидающему объяснений взгляду поняв, что инспектор явно не удовлетворен этим ответом, прибавил вполголоса — это Эрсин.

— Все ясно — помрачнел, быстро, прихлопнул бумагу печатью инспектор, размашистым почерком написал «Необходимо провести тщательную дополнительную проверку» и поставил поверх факсимиле, убрал бумагу в папку и с новым осуждением уставился на детектива.

— И прекратите таскать Анну за грудь при всех, на вас уже жалуются. Вы поняли? Все, вольно, идите.

* * *

Весь оставшийся день пристыженный Вертура снова переписывал документы. Первое время было тяжело, но вскоре чувство ответственно исполняемой работы прогнало печальные мысли, детектив повеселел. Ловко заполняя журнал, с манерным стуком припечатывая написанное пресс-папье, он то и дело посматривал на дверь, ожидая, когда же придет Мариса, закатывал глаза, между делом сладостно размышлял о том, какое впечатление своим свежим нарядным видом он непременно, произведет на нее, как только она его увидит.

Кота, который, к слову сказать, при всей своей мрачности и пафосности проявил полную, прямо сказать апокалиптически абсолютную пассивность по отношению ко всему, что делали с ним Инга и Фанкиль, с видимым усилием подняли со стола, отнесли в арсенал и оставили внизу. Туда же унесли и его корзину. Уже на закате, когда стало прохладно, и рыжее ясное небо раскрасило доски пола и столы в красивые вечерние оттенки, приехал какой-то громкий, крикливый и резкий пожилой мужик. О чем-то громогласно ругался прямо под окнами отдела Нераскрытых Дел с каретными. Охрипшим, дурным голосом слал их на все четыре стороны, отчитывал их. Яростно гремя сапожищами, поднялся наверх, пинком распахнул дверь и, свирепо вращая налитыми кровью глазами, уставился на доктора Сакса, сидящего на месте дежурного при входе в зал у лестницы.

— Абель Маззе! — как будто собираясь бить, затряс над столом медным ромбом, таким же, как и у полицейских Гирты, грубо заорал он на весь отдел — Округ Йонки! Шериф!

— А это где такое? — озадаченный незнакомым названием, изумился доктор, чем привел незваного гостя в еще большее бешенство. Уже вполне освоившийся в местных обычаях, Вертура притих у своего стола, с интересом наблюдая сцену. Шериф был бородат, растрепан, высок и сед. Огромен, ростом и с топором висящим на поясе в петле. От его затертой, когда-то, наверное черной, но полинявшей от дождя и выгоревшей на солнце мантии на весь зал тянуло костром и лесом. К полам плаща прилипли репьи. На поясе шерифа, рядом с сумкой и ножом, висел плоский, почерневший от копоти, походный котелок. Болтался, при каждом шаге гремел и потертую рукоятку секиры.

— Столичная дорога! Поворот на Мирну! — делая страшные глаза, проорал шериф — я вашу колымагу, ваших лошадей и ваше барахло, которое вы побросали, притащил! Вы что тут, совсем что ли одурели?

И сжал огромные темные от грязи и копоти кулачищи, явно намереваясь бить доктора, отчего тот прямо сжался на своем стуле, притих и испуганно забегал глазами в печальной немой мольбе.

— Благодарю вас — спокойно и веско ответил шерифу, неторопливо спустился в зал из своего кабинета инспектор — вино будете?

— Да! — скривив лицо в гримасу отвращения, таким же тяжелым басом, словно соревнуясь с инспектором Тралле, прогремел шериф и тут же смягчился — наливайте. С вами тут сопьешься, без фужера, ни конь не везет, ни телега не едет…

Фанкиль и лейтенант Турко взяли свои шапки, и пошли вниз, смотреть, что привез шериф. Вертура пошел с ними. Дилижанс был и вправду сильно разбит. Крыша и борт разломаны, сама конструкция окончательно разворочена, сложена поверх и притянута к остаткам ходовой части толстой и мохнатой веревкой, похожей на те, какую используют для казни висельников. Тут же были и брошенные полицейскими топоры и багор, которым цепляли умерших из могил. Рядом в позах профессоров из ученого совета, переговаривались каретные, высказывали свое авторитетное мнение, мусолили в натертых пальцах незажженные трубки, с важным видом закусывали чубуки.

— Он ее доломал топором и сверху все сложил! — обстоятельно объяснял коллегам, говорил один — шурупы было выкрутить лень.

— Так у него крестовой-то нету, вот он и топором — возражал второй, осматривая переломанный кусок черной лакированной фанеры с куском рыжего ромба полиции Гирты — зачем ему по лесам с отверткой бегать?

— Ага, а кто чинить-то теперь будет? Владыка Дезмонд? — возмущался третий — сэр Кибуцци? Мэтр Вритте?

— Вас что, уже повысили до следователей? — доверительно склонившись к ним, осведомился Фанкиль.

— Нет, а что? — не подозревая подвоха, ответил первый каретный.

— Вот и нечего тут рассуждать топором или нет — строго осадил мастеровых рыцарь — сейчас разгрузим и пришлем за вами, заберете чинить.

Под руководством Фанкиля полицейские распустили веревки и, к недовольству мастеров, сняли все отломанные детали и разложили их вокруг на траве. Начали разбирать уцелевшее снаряжение. Инга нашла свой микроскоп, а на дне салона обнаружился маленький черный, блестящий и аккуратный саквояж с манерной золоченой застежкой, отдаленно похожий на те, с какими пижоны позируют на страницах глянцевых журналов с модными картинками. Но только в отличии от пижонских местных поделок под столичные, какие детектив уже не раз видел здесь в Гирте, этот был настоящим, притягательным, черным и блестящим, выполненным столь искусно и стильно, что Вертура загляделся на него и без спросу взял в руки, чтобы получше рассмотреть.

Этот модный, и несомненно недешевый саквояж был настолько мал, что в нем могло поместиться вряд ли что-то большее, чем трубка с кисетом, документы и письменные принадлежности. Не имея никаких конкретных поручений, пока все были заняты и носили вещи, от нечего делать детектив заглянул в него, достал из плоского твердого кармана какую-то тетрадь, и наугад раскрыл исписанную летящим, как будто небрежным, но при этом начертанным хорошо поставленной рукой почерком страницу.

— Листьями летящими опадает осень… — прочел он первую строчку какого-то лирического стихотворения и спросил, не сразу сообразив, что у доктора совсем другой почерк — это что от мэтра Сакса? Это он пишет стихи?

— Возможно — не проявив никакого интереса к находке, пожал плечами Фанкиль — кто его знает, Густав у нас та еще творческая личность.

Детектив взял саквояж и понес наверх. Открыл его, разложил содержимое у себя на столе. Внутри действительно лежал аккуратный и недешевый письменный прибор. Химические карандаши и перьевые ручки, походные чернильницы с притертыми резиновыми пробками и набор мягких, какими рисуют модные узоры и иероглифы, кистей. Листы и тетради были исписаны стихами и разукрашены легкими, слегка небрежными, но стильными, как будто бы сделанными в дороге на коленях экизами. Отдельно в кармане нашелся вексель на имя некоего Аристарха Модеста Визры и сопроводительное письмо из Мирны, где указывалось, что молодой человек вышеуказанного имени является путешественником и абитуриентом и держит путь из Мирны в Лиру для того, чтобы начать обучение изящной словесности и живописи у мастера Антонио Вальганзе — известного художника, архитектора и поэта. Обучение и содержание, а также денежное довольствие студента, как узнал из этих бумаг детектив, было аккредитовано самим отцом юноши, генерал-губернатором Мирны, бароном Модестом Визрой, а деньги уже перечислены, о чем свидетельствует выданный в баронском банке чек… К документу также прилагалась подписи ректора художественной академии Мирны с рекомендациями, а также несколько фотографических копий выполненных судя по всему самим юным наследником этюдов и эскизов.

Вертура стоял и просматривал бумаги, когда в зал вошла Мариса. Совершенно не обратив внимания на его нарядный, почти что праздничный, вид, она с порога заинтересовалась саквояжем и бумагами, разложенными на его столе. Даже не снимая шляпы и перчаток, без лишних разговоров, она подошла и, деловито отстранив от находки самого детектива, заглянула в кейс.

— Это же не наше — продемонстрировал одну из бумаг он ей.

— Где ты это взял? — требовательно спросила она, быстро пробегая глазами по строкам какой-то записки.

— Было в карете… — ответил детектив и вкратце рассказал о сегодняшнем происшествии.

Как раз с третьего этажа спустились инспектор Тралле и шериф. Склонились над бумагами, отодвинули Вертуру и Марису.

— Где вы это нашли? — только и спросил инспектор.

— В поле — с безразличием бывалого служащего, приученного не задавать лишних вопросов, ответил шериф — у карантина.

— Отлично, благодарю — кивнул ему инспектор и, распрощавшись с гостем, проводив его до дверей, вернулся к коллегам.

— И теперь у нас еще пропадает племянник генерал-губернатора Визры. От него остается только саквояж, и он у нас здесь — критически глядя на Вертуру, заключил он, когда грохот сапог шерифа затих на лестнице на первом этаже — Анна, сообщите Хельге. Немедленно отнесите ей этот ридикюль. Марк, почему из всех служащих в этом отделе, он оказался именно у вас? Я надеюсь, вы не станете, как в прошлый раз, орать об этом на всю Гирту?

— Нет, я уже все уяснил — ответил детектив и сделал над собой усилие, чтоб не улыбнуться. Инспектор так пристально посмотрел ему в глаза, так склонился над столом, что во всем его облике теперь читались страх и напряжение.

Мариса коротко кивнула и, с внезапной агрессией и резкостью вырвав из рук Вертуры бумаги юного барона Визры, ловко вложила их в саквояж и также энергично и быстро вылетела из отдела.

Солнце уже давно закатилось за гору, за окнами стояло холодное и бледное вечернее небо. Фанкиль, лейтенант и Инга внизу громко ходили по арсеналу, расставляя по полкам выгруженное из обломков кареты снаряжение. Доктор Сакс вышел в коридор, за стол дежурного, встал на цыпочки, оперся на широкий подоконник ладошками, смотрел, как группа раздраженных полицейских во главе со вчерашним драчливым капитаном, ведет к стене бастиона, в тень, каких-то еще пьяных, вяло и трусливо огрызающихся дебоширов, чтоб провести с ними разъяснительную беседу.

— Как я понимаю, очень неприятный инцедент — тоже глядя в окно, обратился к инспектору детектив. Тот развернулся и очень внимательно и пристально, посмотрел на коллегу. В его обычно равнодушных глазах читались настороженность, злоба и недоверие. Но он быстро взял себя в руки и уже словно бы снова спокойно и вяло ответил.

— Думаю, вы отдаете себе отчет, сэр Вертура, что сэру Булле и сэру Визре вряд ли покажется совпадением, что молодой человек пропадает в лесу именно после вашего, Марк, визита в этот дом. Верно?

— И они посмотрят по журналу, что я только исполнял приказ, и чья эта была идея… — тихо, но внятно, ответил ему детектив. Его глаза сверкнули внимательным, настороженным огнем. Инспектор Тралле нахмурился еще больше, но промолчал, решив выслушать прежде, чем снова продолжить давить.

— Я и сам прекрасно понимаю, что это может быть поводом для большого скандала, если не для объявления войны. Наследник соседнего государства по каким-то причинам попадает в лабораторию, где с ведома местных властей производятся запрещенные законами Северного Конфедеративного Королевства эксперименты — продолжил он тихо, и подошел к другому окну, чтобы растущая за ним рябина не мешала наблюдать, как полицейские в тени укрепленных камнями стен и тополей колотят дебоширов и хлещут их своими плетьми. Те стонут и молят о пощаде на коленях, но к ним не проявляют никакого снисхождения, продолжают колотить по ногам и спинам.

— Но я не вижу в этом проблемы — выждав паузу, тихо обратился к инспектору детектив — если все согласовано, и он у них, напишите запрос, чтобы отдали барона, извинились, что вышло недоразумение. Все всегда так делают…

— Глупости какие! — передернул плечами инспектор, скривился, развернулся и пошел на третий этаж, в свой кабинет, так и оставив Вертуру без дальнейших разъяснений.

Детектив еще некоторое время мрачно наблюдал, как полицейские по очереди провели беседу со всеми пьяницами, кому просто надавали пощечин и подзатыльников, кому наподдали плетью и теперь, стонущей, охающей и шатающейся толпой погнали через плац к дальним северным воротам у конюшен, чтобы вывести их за территорию комендатуры на улицу Котищ.

* * *

Через некоторое время вернулась Мариса, уже без саквояжа, огляделась, нашла взглядом сидящего за своим столом, вяло перебирающего бумаги, детектива.

— Все, заканчивай тут, пойдем домой — раздраженно бросила она ему нависла над ним, требовательно уставилась на него, чтобы он бросил все и пошел с ней.

Он отложил недописанный циркуляр и черновик, молча и покорно встал со своего стула, надел плащ, сам за себя поставил в журнал отметку.

Они шли по улице, не держась ни под локоть, ни под руку. Мариса была зла. Шла, опустив глаза на камни мостовой, смотрела себе на полы плаща, на свою черно-коричневую юбку, на сапоги. Когда они дошли до дома детектива, она с явным отвращением посмотрела на фасад и высокие парадные двери, но ничего не сказала, поднялась наверх без возражений. Стояла у окна, глядела, как детектив идет в лавку за едой, но к принесенному им цыпленку так и не прикоснулась, как и к вину, что налил ей детектив в единственный в его комнате фужер. Легла на кровать и уставилась в подсвеченный рыжей керосиновой лампой темный кирпичный потолок.

— Я устала, не трогай меня — только и бросила она озадаченному столь резкой переменой в ее настроении Вертуре. Тот передернул плечами. Перегнувшись через Марису, отчего она недовольно напряглась и сделала вид, что ей омерзительно любое его прикосновение, взял с подоконника какую-то книгу, раскрыл ее, подсел к столу, подвинул керосиновую лампу, подвернул отражатель, откусил бутерброд и смахнул с обложки пыль.

«Методы и примеры оперативной работы». Адам Теодор Роместальдус. Типография «Домра и Гонне». 1507-й год. Гирта — с удивлением и восторгом прочел он на первой странице.

«Оперативные служащие делятся на два типа. Тайный агент, о котором никто не знает, ведет деятельность, выполняет задание скрытно. И шпион — тот, в ком все уверены, что он враждебный, внедренный в коллектив извне с определенными целями и задачами агент, может играть двойную роль: прикрывать тайного агента, создавая ажиотаж вокруг собственной персоны, либо быть агентом влияния, то есть, производить деятельность провокационного характера, вызывая людей на определенные реакции и действия…»

— Ха — восхитился детектив.

Ему стало интересно. Он прочел еще пару строк и внезапно сообразил — это же то, о чем говорил Герцог.

— Вообще это вполне логично — сказал он себе — что спустя шесть лет после воины и позорного мира с контрибуцией, которая полностью опустошила казну, все вокруг видят во мне шпиона и относятся враждебно. Было бы странно, если меня считали кем-то еще — последние слова он с коварной улыбкой произнес очень тихо, но все же вслух, отчего Мариса, которая, судя по всему, не спала, следила за ним, чуть повернула голову на подушке так, чтобы лучше слышать что он там говорит. Темные глаза настороженно блеснули в полутьме. Но детектив, приметив, что она следит за ним, только задорно усмехнулся.

— Морковочку не желаешь? — достал он из корзинки длинную и толстую морковку и глумливо помахал ей взад-вперед над постелью — очень вкусно и полезно!

— Мразь! — только и прошипела Мариса, и злобно уставилась на него таким взглядом, словно собралась вскочить и разбить ему голову табуретом.

— Не хочешь, не надо — беззаботно ответил детектив и манерно, с хрустом, откусив от морковки, демонстративно зачавкал ей.

Из открытого окна доносились далекие звуки музыки. Вертура спрятал книгу в свою поясную сумку, накинул портупею, взял подмышку плащ и, махнув Марисе на прощание рукавом, сообщил.

— Я на прогулку — и быстро, пока она не успела сообразить, что делать, погасил лампу и, оставив ее в полной темноте, вышел из комнаты. Спустился по лестнице, прошел под стеной так, чтобы не было видно из окон, и, минуя фонари, грызя прихваченную с собой морковку, направился вокруг парка графа Прицци, в ту сторону, откуда, ветер приносил обрывки играющего где-то на другой стороне дома оркестра. Обогнув забор по террасе, приметив внизу, среди густых елей уютные огни фонарей у ворот особняка, поднялся по проспекту Булле до проспекта Рыцарей, остановил на углу припозднившегося извозчика и приказал ему, провезти себя обратно к дому графа Прицци.

— Эсквайр Марк Вертура! — продемонстрировав свою поясную табличку с анаграммой Второго отдела полиции Мильды, которую он носил по должности у себя в городе, но сегодня решил надеть для большей важности, хорошо поставленным голосом, как он уже успел отрепетировать, пока гулял вокруг, важно представился он, перегнувшись через борт коляски рыжему, бородатому лейтенанту в полных доспехах и открытом шлеме, что стоял на вахте у ворот поместья.

— Известный агент, шпион и детектив — видя скептическую гримасу и злобно прищуренный, подбитый глаз, продолжил он тем же наигранным официальным тоном, которым представлялись все авантюристы из приключенческих пьес — явился засвидетельствовать мое почтение сиятельному сэру Августу Николаю Прицци, главе Лилового Клуба и военному коменданту Гирты.

Бородатый стражник недобро нахмурил лицо, оскалил зуб, зачесал рыжую бороду, поудобнее перехватил алебарду, отчего Вертуре подумалось, что если что, то он тут же спрыгнет на противоположную сторону коляски и побежит от него во дворы. Но лейтенант сменил гнев на милость, усмехнулся как-то задорно и даже весело, сверкнул серыми глазами и, подозвав капрала, приказал доложить о явлении детектива какому-то Пескину.

Вертура же закурил трубку и важно откинулся на борт коляски, изобразив, что он важный гость и его непременно должны пропустить. Расторопный капрал вернулся через пару минут, сказал лейтенанту, проводить детектива к графу лично.

— Ха! — не очень-то приветливо бросил лейтенант, но Вертура сделал вид, что ничуть не смутился и продемонстрировал извозчику направление чубуком трубки везти себя в ворота поместья. Рядом ловко запрыгнул на подножку молодой капрал и с нескрываемым угрюмым интересом уставился на детектива.

Они проехали короткой аллей между густо посаженных непроглядной стеной декоративных елок к маленькому, где могли едва разъехаться две повозки, но очень роскошному, выполненному в изысканной минималистической манере дворику перед высокими стеклянными дверями двухэтажного дома с такими же просторными как и двери, во все стены от пола до потолка окнами, растущими в упор к ним соснами и крытой свежей, поблескивающей в сиянии теплых желтых фонарей нержавеющей сталью, украшенной нарядными маленькими окошками мансард крышей. Со всех сторон стояли высокие черно-синие ели, через ветки которых лился мягкий свет стоящих на дорожках парка разноцветных светильников. В декоративном пруду мягко журчал, скатываясь с живописного обломка гранита искусственный ручей. Посредине водоема, под водой, подчеркивая контуры лепестков и листьев крупных белых кувшинок, горел сине-желтый матовый свет. Отсюда, с площадки, из-за стволов и ветвей деревьев, не было видно ни улиц, ни домов, так что создавалось впечатление, будто бы дом графа стоит не в городе, а посреди густого, магического, освещенного таинственным сиянием скрытых за ветвями разноцветных колдовских огней леса.

Пытаясь не вертеть по сторонам головой, чтобы не показать, насколько он удивлен всем увиденным здесь, детектив сошел с коляски и, следуя за капралом, поднялся по трем ступеням к стеклянным дверям, за которыми просматривалось полностью открытое, как зал для вальсов, помещение разделенное перегородками живых изгородей, цепляющихся за ромбические деревянные решетки выполняющие функции стен. В зале было почти безлюдно — только в одной из секций, в полутьме, сидели, вели какую-то беседу, разложив перед собой свои вещи и поставив кружки, несколько человек. Но детективу и его спутнику было не к ним — через стеклянные двери на другом конце зала просматривалась та сама терраса, на которой горели электрические фонари и играл оркестр. Детективу еще подумалось, что видимо в плохую погоду и зимой все собрания и приемы проводятся в этих залах с переносными живыми изгородями. Но сегодня, стояла теплая августовская ночь и все высокие застекленные двери в просторных арках были распахнуты настежь, а столы, диваны, жаровни и осветительные приборы вынесены под ясное звездное небо. В окруженной цветами роз и шиповника беседке на углу террасы расположился струнный квартет, а за столами сидели, пили вино, ужинали, беседовали многочисленные дамы и кавалеры.

— Марк Вертура — к детективу вышел благородного вида человек с красивыми густыми усами и правильно очерченным властным, суровым и темным лицом палача, в казалось-бы простой, но очень стильной одежде: длинной лиловой клетчатой рубахе до колен, широких парусиновых штанах и жилетке, подпоясанный портупеей. На его руке была фехтовальная перчатка, а жилет, судя по виду, был усилен металлическими пластинами, так что скорее напоминал не одежду, а легкий и модный, как на картинах, изображающих королей и полководцев, доспех. Встретивший детектива рыцарь был немолод, но шел легкой походкой, почти бесшумно переставляя ноги, и в этой могучей грации, вкупе с тяжелым проницательным взглядом пронзительных темно-серых глаз легко угадывались сноровка искусного и опасного хищника. Первых секунд встречи с этим властным человеком Вертуре хватило, чтобы догадаться, что перед ним самый страшный и жестокий человек в Гирте — военный комендант города граф Август Прицци.

— А мы с леди Вероникой как раз вспоминали о том, что у нас в Гирте теперь есть самый настоящий детектив, а мы до сих пор не знакомы с вами лично — проговорил граф, посмотрел на Вертуру так весело и задорно, будто друг к которому зашли в гости, а он задумал немного подшутить. От этого обманчивого тона детективу стало совсем не по себе. Он нередко встречал таких персон по долгу службы: граф был одним из тех обличенных почти что безграничной властью людей, кто живет по собственным законам и не дай Бог кому нарушить эти статуты, которые он установил для себя и своего окружения. Детектив еще успел подумать, что эта досадная ссора с Марисой не стоила того чтобы идти сюда, и на самом деле зря он явился в этот дом, но сокрушаться об опрометчивом решении и жалеть себя, уже не было ни времени ни смысла. Надо было отвечать, при этом правильно, достойно и так, чтобы граф не разозлился.

— Ваше сиятельство! — помня об этикете, с глубоким поклоном низким тенором ответил он, всеми силами стараясь унять сковавшую руки и ноги возбужденную страхом и отчаянием дрожь — явился, чтобы засвидетельствовать вам свое почтение…

Детектив вовремя прикусил язык — от страха он едва не выдал явно провальную и глумливую фразу «самому сиятельнешему рыцарю Гирты» и, до боли закусив губы, все же сумел удержаться от глупой нервной улыбки. Граф Прицци, что все это время внимательно смотрел на него, смерил его слегка заинтересованным взглядом, словно решая заколоть ли его на месте, или приказать скинуть с балкона вниз головой, но при этом непринужденно ответил.

— А где же ваша спутница, Анна Мария? Почему вы пришли ко мне одни?

— Устала на службе — понимая, что это уже полностью проваленная партия, приложил руку к груди, с поклоном, стараясь говорить как можно более спокойно и веско, ответил первое, что пришло на язык детектив.

— Не бывает рыцарей без дамы сердца — уже без тени улыбки рассудил, ответил ему, граф и спросил у детектива строго, так что нетрудно было догадаться, что вот он, этот самый главный и опасный, проверочный вопрос — а вот к месту ли среди рыцарей детективы?

— Да — ответил Вертура и утвердительно положил руку на эфес — если сам детектив тоже рыцарь — и прибавил, уточнил — как минимум, душой и сердцем.

Граф Прицци коротко кивнул, чуть улыбнулся и молча сделал жест рукой, разрешая детективу пройти на террасу к столам и скамейкам.

— А сэр Вертура! — отсалютовал от стола кубком принц Ральф.

— Как ваши успехи? — выкрикнул весело кто-то — вы же шпион? Профессия серьезная. Как тайный советник, король или даже Герцог!

— Леди Вероника Эрика Булле — представил граф детективу стоящую с фужером в руке, смотрящую с террасы на ночной город и порт внизу невысокую темноволосую, с выразительными, большими темно-карими глазами, молодую, лет двадцати трех, женщину. Вертура вздрогнул, подошел к ней и молча и почтительно поклонился. Она обернулась вполоборота и внимательно посмотрела на него. На миг ее взгляд стал пронзительным, злым и запредельно жестоким, как будто ударила багровая молния, но видение длилось всего лишь долю секунды и тут же исчезло. По губам принцессы пробежала легкая, едва заметная, чтобы не выглядеть наигранной, но все же безразличная, лишенная всякого интереса, улыбка. Детектив сморгнул, даже не успев изумиться столь стремительной перемене.

— Значит это вы, принц-изгнанник Марк Вертура? — внимательно глядя в глаза детектива, сделала книксен принцесса Вероника. Вертура еще раз вежливо поклонился в ответ. По ее слегка скучающему, романтическому тону было невозможно понять, будет ли она говорить с ним о чем-то важном или тоже собирается как-нибудь подшутить над ним.

У принцессы были тонкие, но жилистые, украшенные серебряными накладками на указательные пальцы, руки и романтическое, одухотворенное и красивое, но казалось бы застывшее в раздумьях, лицо подчеркнутое модно подстриженной каскадом длиной челкой и слегка небрежно расчесанными прядями, длинных, до пояса, распущенных темно-русых волос, с вплетенной в них от затылка багровой лентой. Рядом с герцогиней, оттеняя ее бледный лунный образ, шумно и напористо беседовала со своим кавалером, жилистым, высоким, сутулящимся, облаченным в слегка нелепую, кургузую рыцарскую пелерину юношей, рыжая бойкая девица. Среднего роста, с виду помладше принцессы, но с выражением и жестами всезнайки, как будто бы ей было уже не меньше тридцати, она тоже, как и ее спутник, сутулилась, подавалась вперед лицом. На ней была длинная, куртка-блио из темно-бордовой толстой шерсти и тяжелая зеленая пелерина с капюшоном, что укрывала от ночной прохлады ее плечи. Принцесса же была облачена в плотную светло-голубую, морозных тонов, мантию с широкими длинными рукавами, расшитую холодным белым серебром и носатые и черные, с высокими голенищами, тяжелые башмаки на толстой подошве, что выглядывали из под подола ее длинных серо-серебряных одежд.

Все трое стояли в стороне от остальных гостей и, похоже, их не особенно интересовали танцы и идущие за столами веселье, разговоры и игры.

— Да, вы легендарная личность, столько шума из ничего! Мы все давно хотели с вами увидеться! — жеманно-смущенно, разминая в пальцах руку своей возлюбленной, навис над детективом, поклонился спутник подруги принцессы.

— Детективы это персонажи из книжек, а на деле, такая проза! Читала я эти ваши полицейские истории, все одно и то же, такой бред! — заключила рыжая девица и недвусмысленно выгнула шею. Ее кавалер сразу понял намек, демонстративно встал позади нее и обнял за плечи.

Видимо уже поняв все, что представляет из себя Вертура, граф Прицци полностью потерял к нему всякий интерес и вернулся к столу, во главе которого сидела высокая и худая темноволосая женщина в длинном ослепительно-белом, казалось бы даже фосфоресцирующем в полутьме длинном платье и тяжелом, украшенном фиолетовым камнем, темно-лиловом плаще. По всей видимости, жена или близкая подруга хозяина дома, она внимательным, взглядом следила за тем, что происходит за столами и у парапета. Граф подошел к ней, галантно поклонился и, как будто извиняясь за то, что покинул ее, поцеловал ей руку, на что она улыбнулась одновременно благосклонно и зловеще.

Судя по беседе, готовился маленький вечерний турнир, и рыцари составляли список желающих, бросали жребий. После намечались танцы и ночной банкет.

— Я участвую! — услышав, что спросили его, вызвался кавалер рыжей подруги герцогини и вприпрыжку кинулся к столу. За ним ушла и его рыжая спутница, детектив и принцесса остались одни у парапета. Какое-то время они оба молча, смотрели на крыши города внизу и мерцающую огнями маяков гладь залива. В ясном небе, в вышине, горели звезды. Цепочка ярких фонарей на проспекте Булле пересекала освещенные тусклым светом редких фонарей кварталы портового района, спускалась к набережным, к самой воде. По правую руку растущие в парке на скалах деревья заслоняли верхние этажи и крыши стоящих вдоль спускающихся по склону к заливу улиц домов. Внизу под высоким крутым обрывом над темными крышами ближайших кварталов, чернели кроны могучих деревьев какой-то темной и сумрачной аллеи. Как подумалось Вертуре, наверное той самой, которую он видел, когда в поисках улицы где жила Тильда Бирс, спускался от своего дома к заливу.

Пришел молодой оруженосец, принес поднос с фужерами. Детектив взял один, отпил.

Он стоял вполоборота, словно бы невзначай, аккуратно разглядывал не обращающую на него ровно никакого внимания принцессу. Невысокого роста, темноволосая и спокойная, казалось, в отличии от голубоглазого принца Ральфа и герцога Вильмонта, она была совершенно иной человеческой породы. У нее было самое обычное, но при этом приятно очерченное, чистое и спокойное лицо, слегка поджатые губы, чуть больше чем средний нос, высокий красивый лоб, тонкие брови и длинные ресницы. Ее большие глаза смотрели прямо, с чувством собственного достоинства, но без наглости или вызова. Четко поставленное положение плеч и наклон головы указывали в ней на то, то она благовоспитанна, благородна, умеет держать себя в руках и не чужда изящных искусств и хороших манер.

Детективу даже показалось, что они с Марисой одной крови, только Мариса по сравнению с Вероникой Булле выглядела как неотесанная чернавка с площади, хотя как будто и имела с ней какие-то неуловимые общие черты.

Наверное заскучав, или утомившись созерцанием крыш и окон ночной Гирты, принцесса обернулась к детективу, облокотилась о парапет, вскинула голову, уставилась на полицейского, словно оценивая стоит ли он ее слов, прежде чем начать беседу. Молчал и Вертура, но все-таки, наконец догадавшись, что она ждет, что он скажет первым, спросил.

— Вы же приехали из Столицы? Все, кто там был, говорят, она не похожа ни на что… — бросил нелепую фразу детектив — как античные города…

Вероника Булле резко развернулась спиной к городу, оперлась обоими локтями о парапет, слегка запрокинула голову, словно что-то в небе внезапно заинтересовало ее и, улыбнувшись, поводя головой, как будто едва сдерживаясь от смеха, заявила.

— Я там училась! А не похожа ни на что, это все врут те кто там не был, но очень хотят похвастаться что были везде. Античные города вообще городами даже не были и люди там не жили. А в Столице все как здесь. Просто дома чуть повыше и люди немного другие.

— Ну там же всякие современные технологии… — неловко попытался детектив.

— А что технологии? — возразила принцесса. Заложив руки за спину, она покачивалась из стороны в сторону, искоса поглядывала на Вертуру, улыбалась нелепости их беседы — калькулятор не делает человека лучше или хуже. Труд, прилежание, вера и молитва, вот что делает человека образом и подобием Божьим. А если человек свинья, наряди его в самый лучший вечерний костюм, посели в самом лучшем доме, он и его превратит в хлев.

И выжидающе посмотрела на детектива, что он скажет в ответ. Сообразив, что тут тоже с ним играют в какую-то непонятную ему игру, Вертура, передернул плечами и объяснил.

— Я люблю книги, романы, истории прошлых лет. Я плохо ориентируюсь в политике…

— Ах вот как! — ответила принцесса Вероника и слегка прищурилась, казалось, разговор начал становиться интересен и ей — а кто создает историю, кто пишет книги?

— Я думаю те — тщательно расставляя слова, как можно более четко и веско ответил он ей — кого Господь Бог ставит на те места, где им суждено быть. Кого Он ведет по этому пути, утешает, дает силы, разум и вдохновение.

— Вы говорите прямо как Борис! — засмеялась принцесса.

— Борис Дорс? — несколько изумился, уточнил детектив.

— Да! — ответила она и энергично кивнула. Ее облик изменился, теперь ее глаза лучились теплом. Похоже, эта короткая беседа на миг растопила стоящий в ее душе лед, пробудила к жизни ее застывшее и скрытное сердце — они с Модестом были в Мильде, вы же знакомы с ними?

— Да — кивнул детектив — маркиз Рорк Бифис познакомил меня с ним и сэром Гонзолле. Впрочем…

Вертура замялся.

— Что впрочем? — потребовала ответа принцесса.

— Во всей этой истории нет ничего достойного и красивого — печально продемонстрировал руками он и, отвечая на ее выжидающий взгляд, стыдливо склонив голову, пояснил — просто пили и дебоширили…

— Было бы удивительно, если бы было иначе — пренебрежительно кивнула принцесса Вероника — ничего нового. Наши славные рыцари тоже любят напиться и учудить, а пеняют на Модеста — словно разочарованно ответила она и, бросив быстрый взгляд на веселое сообщество, что собралось у столов, сообщила как будто беззаботно и между делом — как раз собрались драться, и, раз вы сами пришли в этот дом, и вам придется вместе с ними. Я полагаю, вам расколют голову, или сломают руку, так, ради шутки. Скучновато сегодня вечером. А откажитесь, скинут вниз с этого парапета. С теми, кто дает повод, тут так и делают.

По ее губам пробежала улыбка, словно она вспомнила какое-то забавное и радостное происшествие. Вертура замер. Принцесса оценивающе прищурилась. Обыденность ее тона заставила сердце детектива похолодеть. Ему тут же вспомнились слова предостережения, сказанные инспектором Тралле еще в первый его день пребывания на службе в полиции Гирты. Тогда он, усталый, не принял их к сведению, пропустил мимо ушей, но теперь ему живо представилось, как вот прямо сейчас принцесса все тем же беззаботным веселым девичьим тоном подзовет к себе графа Прицци, прикажет ему и его людям взять его за руки и за ноги, раскачать посильнее и под музыку квартета и одобрительные возгласы собравшихся рыцарей и их жен и девиц, скинуть его вниз с отвесного склона так, чтобы он упал и разбился насмерть о камни мостовой у подножья скалы. И все это будет сделано с радостью служить ее воле, исполнить ее кровавую прихоть. И оформлено все будет в виде веселого и задорного, украсившего очередной скучный вечер за кружкой юва, болтовней и поединками представления, а назавтра Мариса напишет в «Скандалы» статью, а на последнем листе нарисуют карикатуру недели…

Ему снова стало до боли страшно и стыдно, что он просто так явился на это собрание и по глупости посмел заговорить с самой герцогиней Гирты. Женщиной, которая еще три дня назад, как отдавала приказы жечь кабаки и притоны вместе с людьми и давить толпу копытами боевых коней, к которой, наверное, ожидая именно этого исхода, прямиком и подвел его жестокий и изощренный в своих злодеяниях граф Прицци. Но детектив снова взял себя в руки, опустил в легком упрямом поклоне голову, положил руку на эфес.

— Ваше слово здесь для меня закон — с обреченной готовностью во взгляде тихо, но почтительно и твердо ответил он ей — я не стану отказываться от боя, моя леди.

Вероника Булле внимательно посмотрела на него, утвердительно кивнула. По ее губам скользнула едва заметная мягкая, немного грустная улыбка. Внезапно детективу отчего-то стало жаль ее. Ему даже подумалось, что, наверное, она тоже как будто бы заложница всего того, что происходило вокруг и тоже играет какое-то непонятное ему, жестокое и страшное представление, но его уже окликнули от столов. Спрашивали с насмешками, не желает ли он явить благородное мастерство обращения с оружием, принять участие в веселом мечном поединке. Кто-то пошутил о том, что детектив — профессия для тех, кто любит читать книжки и протирать стул и штаны. Ему ответили, что Мильда столица трусов и лжецов и мечи там мягкие, не как у нормальных людей. Оскорбительнее одна другой посыпались шутки и издевки, как будто прорвало плотину. Женщины смеялись в голос, поддакивали удали и остроумию своих рыцарей.

— Записывайте! — обернулся, грубо, с наигранной веселостью, бросил им детектив, с вызовом отсалютовал ножнами обидчикам.

Принцесса Вероника утвердительно кивнула детективу, снова задорно улыбнулась, словно предчувствие кровавой расправы над ним доставляло ей радостные мысли, сверкнула глазами, распустила красную с серебристо-голубыми письменами ленту, которой был подвязан левый рукав ее рубахи, взяла ее в обе руки.

— Я не… леди Булле — попытался детектив, но ее непреклонный взгляд человека, который не прощает отказов, заставил его вовремя спохватиться. Вертура развернулся к ней, припал на правое колено, протянул ей правую руку и согнул в локте. Она ловко повязала ленту ему на запястье, с силой затянула бантом, а он, низко поклонился ей в ответ и, поцеловав руку, словно окрыленный ее волей, твердо шагнул к столам и, хорохорящимся, собирающимся драться мужчинам.

— До травмы, контузии или очевидного превосходства противника — объяснил ему правила граф Прицци и словно бы безразлично посмотрел на ленту, которой одарила его принцесса — но в голову намеренно не бьем. У нас тут и так полно безмозглых дураков, лишние нам не нужны.

Вертура кивнул что понял. Оруженосцы уже раздвинули столы и диваны, принесли колеты и защиту кисти, налобники и тупые мечи. Дамы подвязывали кавалерам ленты, подносили им вино. Те были возбуждены, улыбались своим спутницам, острили друг другу, примерялись к оружию, обсуждали кто сильней. Музыканты сыграли торжественный марш. Заколотили в барабан в знак начала поединков. Первыми были двое незнакомых Вертуре рыцарей. Какой-то уже немолодой усатый, с длинной бородой сельского землевладельца, боец встал в стойку и выставил перед собой меч. Против него вышел более высокий и молодой рыцарь с регалиями жандармерии с манерным лиловым бантом на груди. Он замахнулся своим оружием, но первый поединщик скользнул по мраморным плитам балкона ногой вперед и ловко, с протягом, рубанул противника, ударил на опережение ниже пояса и выше колен.

— Ау… — застонал раненый, рубанул мимо, шарахнулся в сторону и согнулся над столом, позорно хватаясь за ушибленное место.

Все засмеялись. Какая-то женщина бросилась к нему и обеспокоенно уставилась на своего кавалера.

— Несите крепкого! — громогласно и браво, как на войне, приказал граф Прицци. Он сел вполоборота к рингу на стол и водрузил на колено гитару, на которой теперь подыгрывал аккордами в такт оркестру.

— Помассируйте! — посоветовал какой-то шутник.

— Ну кто так бьет, свои же все! — скрипел сквозь зубы побежденный. Он отвалился спиной на стол и изо всех сил тер травмированную часть тела.

Его спутница, схватилась обеими руками за его руку, тревожно уставилась ему в лицо.

Сельский рыцарь лихо подкрутил ус, крякнул, сорвал с соседнего стола фужеры с вином, залпом выпил один, поднес поверженному второй и с пафосом, как на тинге, заявил.

— На войне иначе не дерутся, брат мой, привычка!

— Вот доспехи надену, в следующий раз по-серезному будем биться! — выпивая залпом предложенное вино, весело погрозил ему пальцем, бросил ему в ответ побежденный. Он слез со стола и заковылял в сторонку к скамье. К нему отошла и подсела рядом его подруга. Закинула ноги на колени, обняла за плечи, страстно привлекла к себе, вцепилась губами в его усы.

Следующими были какой-то уже изрядно пьяный барон Оскар Доццо с длинными волосами, собранными в неопрятный, растрепанный хвост и всклокоченной рыжеватой бородой и принц Ральф Булле. Выйдя в круг, они отсалютовали мечами друг другу и с такой яростью бросились вперед, что даже опытные бойцы, стоящие на некотором расстоянии, рядом со столами и диванами попятились, отошли подальше от поединщиков. Со звоном загремели мечи. Принц рубил с плеча кругами вращая клинок над головой, барон Доццо отвечал ему такими же сокрушительными ударами, не отставая от наследника Гирты. Короткое время они кружили с искаженными яростью и напряжением лицами, пока меч принца с грохотом не врезался в доспех на груди барона.

— Ах! — только и выдохнул тот, напрягся и ринулся в атаку, ударом наотмашь сбил клинок противника в сторону, а следующим ударом уже было метил ему в плечо, но принц с ловкостью кошки отскочил назад и барон со всего размаху разрубил воздух и неловко прогнулся вперед головой, так что принц со смехом легко похлопал противника по плечу клинком, чем окончательно ввел его в бешенство. Барон Доццо отскочил в сторону, со всей злостью бросился вперед и удар за ударом, как молотом в кузнице принялся теснить принца к краю ринга так, что тот только и успевал подставлять меч — было видно, что эта забава уже изрядно утомила юношу — в глазах принца промелькнул ужас, но он все же собрался и нашел момент, чтобы снова рубануть рыцаря по ноге. Но это не остановило напор — его противник с еще большей яростью бросился вперед и очередным ударом откинул меч принца в сторону так, что потерявший равновесие Ральф Булле отшатнулся назад, а барон Доццо замахнулся уже явно, чтобы ударить его со всех сил прямо в открытое лицо и раскроить голову, но резко взвыл свисток.

— Стоп! — возвысив голос, приказал широкий усатый рыцарь, распорядился турнира, и бойцы замерли предупредительно выставив перед собой мечи. Принц весело улыбнулся. Барон Доццо был рассержен, откинув со лба длинную челку взмокших от пота светло-русых волос, отдышавшись, он смачно плюнул под ноги и отвернулся в сторону, забегал глазами в поисках фужера с вином чтобы выпить.

— Давай еще! Ну же! Иди ко мне! — помахивая мечом, весело закричал ему принц. Барон резко обернулся и со звоном ударил ему в клинок так, что меч принца Ральфа вывернул ему кисть и едва не вылетел из руки. Но принц все-таки удержал свое оружие и отскочил назад, подальше от противника.

— Еще! Ну же! Давай сюда! Еще! Еще! — весело помахивая мечом, выгибая спину, подставляя для удара голову, подзадоривал он барона к новой вспышке бешенства.

— Довольно! — грозно приказал граф Прицци и объявил — победитель сэр Булле.

— Я бы тебя убил! — ощерившись как мокрая крыса, зло бросил барон Доццо наследнику Гирты, и с кисти со звоном зашвырнул затупленный меч для потешных поединков далеко к кустам, забегал дикими глазами в поисках своей спутницы и, истерично размахивая руками, расталкивая весело обсуждающую представление толпу, затопал прочь с ринга.

— Сэр Аксель Фарканто! — торжественно и весело объявил полненький усатый рыцарь, помощник графа Прицци — и сэр Вертура, наш великолепный гость из Мильды!

В центр круга вышел тот самый долговязый молодой рыцарь, спутник рыжей подруги принцессы Вероники. Он был выше детектива на полголовы, сутулился в своей кургузой пелерине, примеряясь к оружию, зажато вытягивал необычайно жилистую для своей тощей комплекции руку, проверяя, удобно ли лежит, выставлял вперед и убирал обратно назад меч.

— Вас сильно или больно? — словно бы по секрету, приложив ладонь к щеке, но достаточно громко, чтобы слышали все, задорно играя лицом, поинтересовался он у детектива.

— Как всех — пожал плечами Вертура и проверил, свободно ли ходят руки в выданной ему казенной бригандине. Он выпил вина, чтобы унять дрожь и мысленно осенил себя крестным знамением. Ему дали латную перчатку и наруч, который был несколько неудобен. Детектив надел их и тоже, чтобы проверить, удобно ли, взмахнул своим мечом, чем снова развеселил всех.

Запел свисток. Поединщики отсалютовали друг другу. Вертура всегда думал, что умеет быстро вставать в стойку, но в этот раз не успел. Меч в руке противника резко выстрелил от локтя, и детектив даже не успел понять, что случилось — стремительный и тяжелый таранный удар едва не опрокинул его навзничь, прижег грудь даже через металлическую чешую бригандины.

От столов послышалось унизительное «фу!», но поединок был явно далек от завершения. Детектив отошел на пару шагов назад, мысленно представил себе, как делать упражнения, которые он отрабатывал со своим более коротким мечом и, когда Фарканто попытался повторить свой однажды сработавший прием, резко сбил его клинок в сторону и, подавшись всем корпусом вперед, бросился на него. Подбежав почти вплотную, он со всей силы толкнул противника обеими руками и рукоятью меча, как это делают полицейские в драке с пьяными мастеровыми на улице, чтобы повалить, чем вызвал у зрителей очередную серию не менее скептических возгласов и аплодисментов. Но Фарканто был не пьяным мастеровым, которого надо было повалить и доставить под арест — он удержался на ногах, резко разорвал дистанцию и ударил Вертуру снова. Детектив зашатался — внезапная жгучая боль поразила его. Левая рука отнялась, он едва не потерял равновесие и резко отпрыгнул назад, прикрываясь вытянутым мечом, пошел по кругу, чтобы выиграть время. От боли его шатало, силы покидали его, перед глазами плыли стремительные черные и алые круги.

Его противник не спешил наступать и детектив, пытаясь сохранить лицо, выдохнул.

— Я могу еще…

Фарканто поднял меч и вопросительно посмотрел на графа Прицци, тот чиркнул медиатором по струнам и отрицательно покачал головой.

— Довольно — только и сказал он и кивнул распорядителю. Тот объявил победителем молодого рыцаря и позвал на ринг следующих по списку.

— Живой? — манерно поинтересовался у детектива Фарканто и, перекинув меч в левую руку, протянул детективу правую, чтоб обняться с ним.

— Почти… — сдавленно ответил тот и, ткнувшись с ним локтем, попытался обнять его травмированной рукой в ответ. Он едва удерживался от того, чтобы сохранить хоть остатки достоинства и не начать оправдываться что он прежде всего полицейский, а не дуэлянт и вообще плохой боец.

— Ну бывает! — жеманно улыбнулся рыцарь — пойдемте пить!

— Я вас подвел… — заметив внимательный взгляд принцессы, склонил перед ней повинную голову детектив, когда они с Фарканто и его рыжей подругой, восхищенной демонстрацией ловкости своего возлюбленного, вернулись к парапету.

— Значит, теперь ваша жизнь, ваш меч и ваша женщина принадлежат мне! — весело ответила герцогиня. Фужер в ее руке был уже пуст, на щеках играл румянец, в глазах горели веселые огоньки — и вы умрете, когда я вам прикажу, ясно это?

— Да, Вероника тут самая главная, если вы еще не поняли! — подтвердил Фарканто, важно закивал в знак подтверждения.

— Больно? — с интересом спросила у детектива его рыжая спутница, глядя, как он ощупывает ушибленный локоть, который уже потихоньку начал отходить.

— Ушиб… — сдавленно ответил он ей.

— Ну, у нас тут такое в порядке вещей! — отмахнулся, ответил ему Фарканто и энергично кивнул на парапет — недавно одного хама вообще вон туда выбросили.

— Раз такие ловкие, что ж на войне себя не проявили? — все-таки не удержался и отомстил за все обиды детектив, поздно спохватившись, что не стоило этого говорить, но его спас хвастливый молодой рыцарь.

— Меня там не было! — заулыбался Фарканто, спьяну перебив принцессу, которая как будто была уже готова ответить на эту дерзость, заиграл лицом — книжки читал, лекции за партой слушал в Столице!

— Мы там и познакомились! — пьяно ласкаясь к нему плечами и головой, явно гордясь своим таким неловким с виду, но таким сильным и умелым кавалером, отвечала рыжая подруга принцессы — вот он меня сюда и привез! Я тоже не местная! Поначалу тоже была сплошная дичь, а теперь сама жить не могу без этой Гирты!

Пришел паж, принес фужеры с легким, приправленным какой-то ароматной травой спиртным напитком.

— Ну, чтобы не скрещивать мечи на войне! — провозгласил тост Фарканто.

Все утвердительно кивнули, подняли фужеры и только сделали по глотку, как откуда-то из-за дома послышались возбужденные призывы о помощи и женские крики. Детектив резко обернулся. Насторожились и у столов, граф Прицци опустил гитару, прислушался что случилось.

— Сэр Барко! — крикнул кто-то — это Оскар! Скорее!

— Что там еще такое? — неприязненно спросила у Фарканто рыжая подруга принцессы.

— Не знаю, скандал какой-то — беззаботно пожал плечами тот — пойдемте посмотрим.

Все поспешили через зал на первом этаже, в парк на другой стороне дома. Но рыжая подруга принцессы сделала предупредительный жест чтобы следовали за ней. Чтобы не проталкиваться через толпу, она, как будто была хозяйкой в этом доме, повела всех в сторону, в одну из раскрытых дверей, какой-то просторной комнаты с большими удобными креслами. Пройдя ее насквозь, открыв незапертую высокую, от пола до потолка прозрачную арочную дверь, вывела всех на другую сторону дома. Ее расчет оказался верен — получилось так, что пока все мешали друг другу, уступали дорогу женщинам, проходили через двери и между украшенных вьющимися растениями решеток и столов, детектив, принцесса и ее спутники, сделав небольшой крюк, оказались почти что первыми на другой стороне особняка графа Прицци, где на небольшой площадке с фонариками и клумбами под елями случилось очередное неприятное происшествие. Уже знакомый Вертуре по второму поединку барон Оскар Доццо, мотая из стороны в сторону за воротник мантии тряс растрепанную, упавшую перед ним на колени женщину. Со всей свирепостью, с треском рвал ее одежду, и стуком плотницкой киянки, бил кулаком по лицу сверху вниз.

— Дрянь! Гадина! Потаскуха! Подстилка! — брызжа слюной сквозь зубы, страшно кричал он ей.

Рядом, оставляя за собой на белом песке аккуратной парковой дорожки пыльные кровавые следы, прижимая ладонью развороченный ударами меча живот, отползал спиной незнакомый детективу усатый, с бакенбардами, мужчина лет тридцати.

Граф Прицци молча подскочил к бьющему женщину и, схватив его за плечо, закричал ему в ухо громогласным командирским криком.

— Отставить! Оскар! — рванул его одной рукой так, что тот сразу же выпустил из рук свою обливающуюся слезами и кровью жертву и отшатнулся на несколько шагов в сторону, зашаркал по песку дорожки, оступился и едва не упал на клумбу в цветы. Он стоял, вращая безумными глазами, сжимая кулаки, тяжело дышал, открыв рот, слезы катились из его глаз, волосы и борода стали еще более всклокочены, он бросал дикие взгляды на выходящую во двор толпу, но все смотрели не на него.

— Поймал их Оскар — покачал головой кто-то — попал под горячую руку, доигрался, Тео.

Все молча глядели на раненого и упавшую на скамейку-качалку побитую девицу с растрепанными волосами и измазанным кровью и потекшей тушью разбитым лицом. Граф Прицци присел на корточки перед раненым, повел головой, приказал позвать доктора. Обратился к пострадавшей, потом к барону, который не стал никуда бежать, а просто присел на скамейку рядом за стоящий тут же просторный деревянный стол, сколоченный из массивных толстых досок, на деревенский манер.

— Зайдете ко мне, позже будет разговор — только и сказал ему граф. Рыцарь молча кивнул в ответ.

— Он их увидел и сразу бросился с мечом! — быстро и взволнованно объясняла какая-то совсем юная девица — даже спрашивать ничего не стал. А сэр Барко побежал, иначе бы он обоих тут убил…

— Молодец Оскар! Наконец-то! — рассудительно похвалили из толпы. Послышались одобрительные голоса, мужчины улыбались, переглядывались, кивали друг другу, что согласны с ним.

Пришли доктор и оруженосцы, подняли раненого, понесли в дом. Побитую женщину окружили девицы, тоже повлекли в помещение.

— Свинья! — со всей ненавистью закричала она напоследок своему обидчику уже из дверей — как драка, так всегда с разбитой башкой! Хоть раз бы кого победил! Только из-за угла и можешь! Тео выздоровеет, спину тебе переломит, руки и ноги отрежет!

— Принеси вина — властно велела какому-то совсем юному пажу, подошедшая к столу, где напротив графа Доццо уже сидел и Вертура, принцесса Вероника. Строго спросила — Оскар, что вы устроили здесь?

— Ничего… — было огрызнулся он, но тут же испугался, вздрогнул, смахнул со лба мокрые волосы, облокотился о стол и прикрыл руками лицо — простите за этот конфуз, моя леди…

— По существу — спокойно и сурово ответила, перебила его принцесса. Подобрав длинные полы своих одежд, села напротив него за стол на скамейку.

— Я знал, что они встречаются уже давно, да все знали, смеялись надо мной… — сквозь слезы начал объяснятся рыцарь — я пошел искать ее, хотел выпить с ней, а они вместе здесь…

— Вы были огорчены поединком, поведением сэра Булле и несправедливым решением сэра Прицци, который отдал победу сэру Ральфу, когда вы начали теснить его, и решили отомстить за все обиды — назвал все своими именами детектив. Он взял у пажа поднос и подвинул каждому по фужеру. Первый принцессе Веронике, потом Фарканто и его рыжей подруге, один себе и один барону. Тот с изумлением уставился на детектива и только и спросил.

— Черт вас возьми, а кто вы такой вообще?

— Марк Вертура — с достоинством приложив руку к груди, поклонился и представился он — принц-изгнанник, детектив, неудачник с маленькой буквы, шпион и тайный агент.

От этого представления улыбнулась даже принцесса Вероника.

— А вы чертовски правы, милорд! — внезапно просиял, сверкнул зубами, словно эта глупая шутка перечеркнула все обиды сегодняшнего вечера, выпил залпом вино и с силой ударил по столу кулаком рыцарь — а я ротный капитан пехоты, второй штурмовой батальон армии Гирты, барон Оскар Хуго Доццо! И как по-дрянному все вышло… эх… простите меня леди Булле я…

— Я бы на вашем месте поступил бы точно также! Зарубил бы его к черту! Головы таким с плеч! — заиграл лицом, с хрустом заломил пальцы своей подруге, сообщил Фарканто — вот ей Богу, честно!

— Вот вернемся с Идой домой, получит у меня розг, сама-то хороша! А меня еще обзывает скотиной! Пойду за ней…

— Не сейчас. Позже — приказала ему принцесса Вероника, и подвинула ему свой нетронутый, наполненный до краев сладким игристым вином фужер.

— Нет я пойду! — выпив еще, было попытался вскочить из-за стола барон Доццо, но Вертура и Фарканто, не сговариваясь, вскочили со своих мест и усадили его обратно на скамейку.

— Оскар, ей Богу! — схватил его за плечо своей костлявой рукой молодой рыцарь — будете опять дебоширить, ударю вас лицом об стол!

Почувствовав, что его крепко держат, барон притих. Воцарилось молчание. Так некоторое время они сидели, смотрели перед собой в фужеры. В окне второго этажа кто-то подошел к стеклу, коснулся рукой штор, выглянул во двор посмотреть так, чтобы самому остаться в тени. Здесь, на, казалось-бы лесной поляне с раскачивающейся на цепях скамеечкой и просторным деревянным столом, под подсвеченными яркими электрическими шарами на кованых стальных ножках ветках черных елей, на тропинках посыпанных мелким белым гравием и песком, переливающимся крошечными многоцветными звездочками осколками толченого стекла, царили уют и покой. Ничто не напоминало ни о звоне мечей, ни о случившейся кровавой расправе над любовником и избиение неверной жены. Пришел предусмотрительный паж, принес принцессе и ее маленькой свите еще вина и корзинку со свежим мятным печеньем. Вернулся с ведром песка, быстро присыпал следы крови, смахнул веником, и также молча удалился, как будто бы и не было ничего здесь.

Из дома вышел тот самый усатый солдат с длинной бородой, который поразил противника ниже пояса, возвысился над столом.

— Тео умер — коротко сообщил он всем.

— Прости меня брат — встал, воздел глаза к небу, перекрестился, подошел к нему барон Доццо, уткнулся лбом ему в лоб, обнял его за шею. Рыцарь в ответ обнял его одной рукой за плечо. Глухо стукнулись друг о друга так и не снятые в суматохе после потешных поединков, защитные жилеты.

— У меня-то что просить — ворчливо и глухо ответил рыцарь — каждый бы поступил также. Иди, забирай свою Иду, езжайте к себе.

— Идите за ней — разрешила принцесса Вероника барону — мы подождем здесь.

— Аксель… — обратился к Фарканто, попросил рыцарь. Тот кивнул, с готовностью поднялся со своего места.

— Мы сходим с вами — энергично ответила его рыжая подруга, и они все четверо вошли в дом. Секунду Вертура и принцесса Вероника сидели в тишине. Он смотрел в недопитый фужер, она как будто снова ждала, что он будет говорить.

— Вы были очень великодушны ко всем нам сегодня, моя леди — наконец-то сказал детектив — спасибо вам.

Принцесса Вероника коротко, но властно кивнула в знак подтверждения. Ее взгляд снова стал внимательным, беспощадным и пронзительным. Глаза потемнели и стали почти совсем черными и, казалось, этот взгляд пронизывал насквозь, не оставив ничего тайного в душе детектива. Вертура вздрогнул: романтичная и непонятная мечтательница-девица, вновь обратилась холодной и неприступной герцогиней Гирты, и ему снова стало страшно от того, каким наивным, несдержанным на язык, опрометчивым дураком он был, что вообще посмел открыть свой рот и заговорить с ней.

Он потянулся к ленте, которая все еще была на его рукаве, но принцесса остановила его, заметив этот жест.

— Оставьте себе — приказала она, прищурилась и попыталась улыбнуться, но на этот раз вышло устало и несколько наигранно — как знак нашего знакомства. Марк Вертура, принц-изгнанник, шпион и детектив.

* * *

Вернулись остальные. Их сопровождал граф Прицци, которому теперь было явно не до детектива. Коротко кивнув Вертуре, он со всеми дождался прибывшей по его приказу кареты. Все вместе они вышли за ворота на проспект.

Барон Доццо шел рядом с Фарканто. С достоинством победителя гордо курил трубку. Рыжая подруга Вероники Булле вела под локоть его побитую, с надвинутым низко на лицо капюшоном, жену Иду, та уже не плакала, хотя и пошатывалась на ходу и, похоже, не возражала, что ее везут домой, обратно к мужу и детям.

Вертура вышел за ворота вместе со всеми. Достал трубку и тоже закурил.

— Я пешком, мне недалеко — объяснил он, когда его спросили. Низко поклонился принцессе Веронике, аккуратно, с почтением, поцеловал ей руку, обнялся, локоть к локтю с рыцарями, отсалютовал дамам и пошел вниз по проспекту, чтобы обойти поместье графа Прицци со стороны отвесной скальной стены. В его голове стоял шум. Только сейчас, в одиночестве, на темной, практически безлюдной улице под гранитным обрывом, где в высоте горели огни террасы дома, из которого он только что ушел, и откуда его обещали сбросить, если бы он отказался от боя, ему стало по-настоящему страшно и волнительно от приключения, которое он сегодня пережил. И, перекрестившись, он сокрушенно покачал головой — только сейчас он окончательно осознал, как опрометчиво и глупо он поступил, когда по наивности и куражу решил зайти в этот, как теперь он понял, наверное самый опасный дом Гирты.

— А еще они рисовали карикатуры на них… — вспоминая «Курьера» и «Южный Вестник», газеты, которые издавались в Мильде, мрачно подметил, растирая замерзшие ладони детектив — и анекдоты, и памфлеты…

* * *

Он вернулся когда на часах было уже половина четверного ночи. Еще издали он заметил, свет в окнах своей комнаты. Войдя, он с некоторым удивлением обнаружил, что дверь все также не заперта на засов, как он и оставил ее, но на его столе снова зажжена керосиновая лампа, а Мариса сидит перед ней, над неоконченной рукописью, которую она, как только детектив вошел, не преминула прикрыть.

— Где ты был? — спросила она угрюмо, как только он переступил порог, и принюхалась, не пьян ли он. Но выпитое вино уже выветрилось, пока он шел по ночному городу, а едкий табачный дым заглушал все остальные запахи в помещении. Детектив снял плащ, повесил его на вешалку и принялся расшнуровывать свои огромные серые от старости и пыли башмаки с высокими голенищами, какие в Мильде продавались в лавке у фактории Трамонты и какие, только новые, блестящие и черные, он сегодня видел на ногах принцессы Вероники.

Отчего-то именно эти башмаки под подолом ее длинной темно-серой юбки больше всего поразили его в ее одежде.

Он бросил взгляд на свою обувь. Массивные с высоким голенищем и на толстой резиновой, укрепленной шурупами подошве, поношенные с истертыми до желтых пятен носами, которым гуталин помогал всего на пару дней, и с дырой где-то снизу у левой подошвы, так что он остерегался ходить в них по лужам, чтобы не начерпать воды, эти башмаки служили ему уже почти семь лет. Когда-то Райне подарила ему их…

Он тяжело вздохнул, снял обувь, отставил ее в сторону, вложил портянки в голенища, с досадой бросил взгляд на Марису, что со злостью и угрозой, подозрительно смотрела на него, наверное все еще ожидая внятного ответа. Видя его сломленное состояние и усталость, она могла бы подойти, присесть рядом, заботливо взять его за руку, заглянуть в лицо, утешить, спросить, что с ним случилось. Но она не сделала этого. Хотя и могла и даже должна была поступить именно так, но не поступила, и это было очень обидно.

— Гулял по городу — не желая говорить с ней, сел на постели, положил на колени руки, глухо ответил ей детектив.

— Где ты это взял? — кивая на ленту, которую он совсем забыл снять с запястья, грубо спросила его Мариса со слабо скрываемой ненавистью.

— Подарила леди Вероника.

— Какая еще Вероника?

— Та самая — грубо и неохотно ответил он ей встал и, сняв мантию и перевязь, перекрестился, лег обратно на постель, перевернулся на живот и уткнулся в подушку лицом. Его колотило.

Мариса же приняла гордый вид, как будто его слова нисколько ее не задели, обратилась к столу и мрачно уставилась в исписанные неаккуратными, корявыми от злости, с которой она их рисовала буквами, листы.

Глава 9 Каннибалы. Вторник

Стояло еще ранее утро. Солнце пробивалось сквозь нагромождения бесформенных, гороподобных туч, слепило воспаленные с недосыпу глаза, беспощадно лупило в окна. Сонные и мрачные полицейские сидели за столами, инспектор Тралле, хмурил лоб, прохаживался по залу с номером «Скандалов» свернутым в трубочку, хлопал им о ладонь. С плаца, впиваясь в и без того плохо работающий по раннему утру, с недосыпа, мозг, резко взвизгивали, взвывали полицейские рожки.

— Лео и Инга — скривил лицо инспектор и недовольно уставился на коллег. Инга сидела на диване закинув ногу за ногу со своим огромным серым котом, расчесывала гребешком его морду, бока и спину. Кот сегодня был не менее важным и недовольным, чем все остальные сотрудники отдела Нераскрытых Дел, словно уже успел проникнуться всеми тяготами службы в полиции Гирты.

Отстраняясь от гребешка Инги, он то и дело поднимал голову, недовольно озирался на сидящего спиной ко всем за своим столом магистра Дронта. Похоже, эти двое с первого же взгляда прониклись друг к другу какой-то органической ненавистью. Как только магистр вошел в комнату, кот зашипел, нахмурился, зашагал по столу боком, выгнул спину. Он уже было нацелился броситься на полицейского, проверяя, не скользит ли, заскреб задней лапой перья и бумажные листы, раскидывая их, но Инга ловко, с чувствующейся в движениях сноровкой, поймала его, с видимым усилием зажала в объятиях и развернула в противоположную сторону от магистра.

Магистр Дронт же только пристально посмотрел на противника, презрительно пожал плечами, посчитав, что кот недостоин даже усмешки, но все же не стал испытывать эксцентричное животное и теперь сидел за своим рабочим столом подальше от той части зала, где расположились Инга, кот и Фанкиль. По счастью инспектор Тралле сильно опоздал и не видел всей этой сцены.

— Лео, вы меня слушаете? — спросил инспектор у Фанкиля, что со скучающим видом, подперев голову о высокую резную спинку, устроился рядом с диваном вполоборота на стуле, смотрел в раскрытое настежь окно, наслаждался прохладным сквозняком и щебетанием птичек на ветвях рябины — это для вас. Похоже, шерифы Ринья все-таки поймали этого зогденского каннибала. Только они так отколотили его, что он скоро будет мертв, если вообще еще жив. Для вас задание — сделайте так, чтобы он мог хоть как-нибудь говорить. Только побыстрее, потом поедете снова с вашим животным в «Башню». У Эббы опять с котами что-то не то, они не успевают, сэр Гесс прислал приказ, подключиться к проверкам. Лео, вы поняли свои задачи на сегодняшний день?

— Да конечно — как будто бы беззаботно ответил тот и выразительно взглянул на Ингу, та кивнула в знак согласия и коварно улыбнулась в ответ.

— Йозеф — уставился инспектор на лейтенанта Турко, что сидел за своим столом, поджав плечи и вертя в руках мутный от кофе, давно немытый фужер — ваша первоочередная задача найти сэра Визру. Езжайте в Йонку, расспросите там всех. Может он валяется пьяным на диване в кабаке. Это будет самым лучшим исходом. Если нет, пошлем Лео с котом. Поняли это?

— Да — кивнул лейтенант и тут же уточнил — а подорожные дадите?

— Мэтр Сакс, вы подготовили все бумаги, которые я вам сказал? — проигнорировав вопрос лейтенанта, обратился инспектор к доктору, который, похоже, успел уснуть за своим столом, но при этом все же сжимал в руках перо как будто работал всю ночь и очень утомился.

— Мэтр Тралле? — встрепенулся, быстро заморгал тот — с котом бухгалтерия отказала, требует должность, ранг и имя…

— Ну так выдайте! Придумайте! Кот нам нужен, без кота никуда не уедем. Кто будет нюхать всякую дрянь, вы? Лео, как зовут вашу зверюгу?

— Дезмонд Дорс — пожал плечами рыцарь.

— Я надеюсь это шутка — недоверчиво покачал головой, скривил скулу, инспектор — хотя черт с ним, пусть будет Дезмонд. Густав. Оформите это животное как консультанта, пусть поставят на полное довольствие. Не из своего же кармана ему мясо насыпать. Жрет небось, ведрами, скотина.

— Сию минуту! — потянулся к столу, взмахнул пером и принялся скрести бумагу доктор, делая вид, что уже приступил к исполнению.

— Алистер — обернулся к магистру инспектор. Тот сидел за своим просторным столом-бюро, выдвигал и задвигал обратно ящики, сосредоточенно наводил порядок на своем рабочем места, рвал на клочки ненужные бумаги и выкидывал их в корзину — проверите фокусников, факиров и циркачей. От этих можно ждать всего чего угодно, с этими шарлатанами вы лучше всех.

— Бесспорно — ядовито и важно ответил тот даже не оборачиваясь на инспектора.

— Остались вы двое — строго кивнул инспектор к сидящим за столами Вертуре и Марисе — самые бесполезные люди в этом отделе. Марк, поедете с Йозефом, прогуляетесь по лесу. Анна, пойдете в канцелярию возьмете новый приказ, поедете с Алистером, запишите все, сравните списки заявленных препаратов, приборов и выступление, сравните со списками. Сверите имена с именами разыскиваемых преступников. Да, я знаю, это бесполезная работа и они всегда меняют свои клички, но это надо сделать, чтобы потом мы не оказались крайними. Все всё поняли?

— Как пятидесятый псалом — ответил за всех Фанкиль.

— Так и еще — пропустив его шутку мимо ушей, инспектор достал из поясной сумки прозрачный, выполненный из толстого стекла, похожий на цилиндрический колокольчик, предмет — это для тех, кто общался с Миной. Я не знаю, как это работает, но дала Хельга, так что, кто поедет за город, можете взять с собой. Сейчас нет времени ее ловить, после праздников займемся. Марк как ваша нога?

— Утром был на перевязке у мэтра Фарне… — откинув полу мантии, продемонстрировал зашитые Марисой штаны детектив — сказал, что если не откусили, то ничего не случится…

— Кто вас к нему направил? Он же не доктор, а криминалист. Мэтр Сакс? Ладно, заживет, так заживет — покачал головой инспектор глядя на Фанкиля, что как раз доставал из поясной сумки кисет — всё, езжайте все, не копайтесь, покурите во дворе.

* * *

— Стабилизированный пироксилин — выдал лейтенанту водонепроницаемый пакет инспектор, когда они уже собирались покинуть отдел, продемонстрировал на боку напечатанную машиной маркировку и цифры — вот, стреляет при коэффициенте до трех. На северном берегу обычно не бывает выше двух с половиной. Каждый выстрел под отчет — и прибавил строго — выдаю по необходимости, и если спустите налево, Йозеф, без разговоров пойдете под трибунал, ясно это?

— Ага — ответил лейтенант и стыдливо потупил глаза, как будто эта идея только и занимала все его мысли. Он открыл оружейный шкаф и взял с полки блестящее короткое ружье с двумя стволами, проверил запальные полки, пружину и кремниевые замки. Убрал оружие в кожаный тубус с ремнем через плечо, как у колчана для стрел.

— Так выездные дадите? — снова уточнил он у инспектора — мы только к вечеру туда приедем…

— Подойдите к Лео, он вам выпишет — прервал его инспектор.

— А вы знаете, Мэтр Тралле! — подошла, заявила Мариса — что леди Хельга сказала не отправлять Марка за городские стены…

— О, замечательно! — встал в позу, воздел руки к потолку инспектор — просто отлично. Не отправлять в поле! Давайте пошлем Лео. Тогда кто будет вскрывать каннибала и пугать своим котом торгашей. Или Ингу, и тогда у нас на дежурстве вообще не будет ни одного квалифицированного специалиста. Или Алистера. А если опять приедет этот Эрсин, скажем ему «Фа»? А может, отправим вас? Хотите попрыгать по холмам? Побегать по деревенским кабакам, где за ваши расспросы сами знаете что с вами сделают? Или поискать по канавам и болотам холодный труп? Придется обрезать вашу длинную юбку, иначе будет неудобно лазать через бурелом и кусты черники. Найти сэра Визру — первоочередная задача и я и так отправляю на нее двух самых бесполезных, потому что больше некого. И если Хельга хочет от меня и тайного расследования и чтобы я оставил вашего детектива в конторе, пусть вызовет Эдмона. И не волнует, так и передайте ей.

— Так и скажу леди Тралле — выслушав все это, Мариса с издевкой сделала книксен, резко развернулась на каблуках и ушла к своему рабочему месту.

Вертура спустился в арсенал, осмотрел свой большой меч, который кто-то уже успел убрать в самый дальний угол, покачал головой. Он тоже взял пистолет, прицепил на перевязь кобуру, снял мантию и надел поверх рубахи бригандинный жилет. Оправил перевязь, проверил свой короткий меч. Также экипировался и лейтенант Турко. Переглянувшись, они вышли из арсенала во двор и направились к конюшне. У летней кухни их догнала Мариса.

— Дай ключи! — протянула руку, резко потребовала она у детектива. У нее был слегка растрепанный и взволнованный вид. Спеша догнать полицейских, она не успела надеть ни плаща, ни шляпы и, похоже была весьма раздосадована их отъездом.

— Тут все сразу — продемонстрировал ей связку из трех ключей несколько озадаченный ее просьбой детектив — вот этот от комнаты. Остальные два от моих дверей в Мильде.

— А от сейфа с секретными документами? — поинтересовался лейтенант и многозначительно закурил.

— Ищите, найдете если Бог сподобит — улыбнулся, пожал плечами, Вертура. Мариса внимательно посмотрела на него, выхватила из его рук связку и, бросив.

— Я закрою на засов, вернешься поздно, стучи — поспешила прочь обратно в отдел.

— Ха! Да вы, Марк, просто мастер по общению с женщинами! — глядя ей вслед, поправил свою потрепанную шапку важно и насмешливо скривился лейтенант, подбоченился, зачесал небритую шею. Несолидный и тщедушный, сегодня лейтенант был как-то по-особенному нагловат и весел. Его длинные, нечесаные темно-русые, с рано выступившей проседью волосы были заплетены в неопрятную косу, подшитый и давно не стираный воротничок его выцветшей рыжей рубахи потемнел от дорожной пыли, завязки ворота ниспадали на грудь, болтались поверх брони.

Вертура проигнорировал его насмешку, стоял, смотрел вслед спешащей обратно в контору Марисе. Он хотел ответить лейтенанту какой-нибудь едкой остротой, но слова не шли в голову с недосыпу, и он промолчал, только пожал плечами и многозначительно кивнул в ответ.

Предъявив на конюшне ходатайство от инспектора Тралле предоставить им лошадей и, придирчиво осмотрев выданных им веселыми конюхами, вялых полицейских кляч, детектив и лейтенант вскочили на них и выехали на проспект. Наслаждаясь ранним утром и налитым во фляги разбавленным крепким чаем вином, щурясь на светящее через ветви тополей в палисаднике перед каким-то богатым домом солнце, направили коней в сторону северных ворот Гирты, именуемых Сталелитейными. Как сказал лейтенант Турко, чтобы побыстрее выехать из города и, не толкаясь на тесных улицах и перекрестках, проехать до дороги на Столицу как в прошлый раз, по объездной, что широким полукольцом от залива до реки, огибала город по северному берегу Керны.

* * *

Фанкиль, Инга и инспектор Тралле спустились на первый этаж, вошли в лабораторию. Посредине сводчатого зала, под оснащенной шарниром так, что можно было изменять угол наклона лампой, на столе для пыток лежал плотно притянутый за руки и за ноги человек. Он лежал, закрыв глаза и тяжело дышал, так что, казалось, будто он в пьяном забытье, или просто спит. Еще одна яркая люминесцентная лампа горела, над просторным лабораторным столом под аркой у дальней стены, выхватывала из сумрака полки и стеллажи с химическими приборами и медицинскими инструментами. Загадочно поблескивал полированным тонармом стоящий на столе граммофон, рядом помещалась полная табака и углей давно нечищеная пепельница, рядом несколько модных глянцевых журналов и каких-то темных, похожих на справочники, старых книг. В зале было почти темно. Солнечный свет и перспективу за окнами зарывали тяжелые, неплотно задернутые портьеры. Создавая контраст между улицей и помещением, глушили все внешние звуки, отгораживали от внешнего мира темный зал криминалистический лаборатории, где проводились специальные, требующие особых навыков и оборудования, исследования.

Там, за окнами весело чирикали птички, ярко светило солнце, пробивались через щели между тяжелых черных штор, бросало белые, нестерпимо яркие в сумраке плохо освещенного зала лучи на пол, шкафы и стены, рождало стоящие по углам неприятные астигматически-резкие тени. Где-то там, за окнами, кипел веселой жизнью город. Радостно цвел под стенами шиповник, ходили люди, весело покачивались на утреннем морском ветру рябины.

А тут было сумрачно, душно и тихо. От черных, нагретых солнцем толстых портьер, тянуло жаром и пылью. Не помогали даже открытые где-то за ними, в окнах, форточки. Здесь пахло химическими препаратами, запекшейся на столе, застарелой кровью и гнилью. Душно дымили курения, излучали густой аромат жженой камфары и смолы. Но даже этот терпкий запах был не в силах до конца перебить миазмов, которыми были напитаны стены и мебель этой полицейской лаборатории, что помимо криминалистических целей, также использовалась и как камера пыток.

— Пациент уже мертв, или еще пока что мертв? — быстро осмотрев притянутого к столу арестанта, с насмешкой спросил у доктора Фанкиль.

— Дважды мертв! — громким, командирским голосом бросил ему маленький пожилой сухощавый, с ярко выраженными выпуклыми висками, человечек и, словно с этими двумя словами махом растеряв весь запал, вяло произнес — я сделал ему кофеин, так что пока еще держится.

— Пантелей — обратился к доктору Фарне инспектор, продемонстрировал папку с бумагами — поможете Лео во всем, что он у вас попросит, приказ Хельги.

— Ага! — низко и надрывно проревел, отозвался доктор и, отойдя к лабораторному столу, насыпав на бок указательного пальца какого-то светлого порошка, шумно втянул его одной ноздрей и принялся тереть тем же пальцем верхнюю губу — только не как в прошлый раз, притащили ту гадость из Леса, а она лопнула, даже потолок забрызгала. Сэр Фанкиль, вы меня поняли? И вообще под вашу личную ответственность, так что пишите в журнал, что я этого не делал и вообще понятия не имею, что вы тут за алхимию творить собрались! А то все наделаете дел, а потом я у вас палач, мясник, вернул не в полной комплектации! А всем бумажку подавай, для отчета в герцогскую канцелярию, иначе у них нарушение. Лишь бы вину на кого свалить. И вообще, мало ли сколько пальцев было, сколько стало, это же неважно, их же все равно отдадут под суд, а потом будут отрубать ноги, руки, головы… Пусть потом идут в бухгалтерию, а не ко мне, задним числом пишут! Я то что? Пришью обратно как было? Нет конечно! А они в расчетном у себя поменяли и «исправленному верить», они это умеют, но нет же, я всегда крайний у них! Вот мне тут вчера мэтр Алькарре пришел с претензией — был в тюрьме, смотрел приговоры, что кому. Суд постановил рубить правую руку, а правой-то и нету, выговаривает мне, как теперь ему быть? А левую нельзя, без обеих рук его потом только на паперть и в приют, а ведь работать он еще должен, как-то сам себя кормить. Что, мы еще этих злодеев убийц, мошенников, воров содержать еще за герцогский счет должны? Нет, я конечно понимаю, что у него приговор, должностная инструкция, судебник. Но это не я этому Брилле по руке при задержании топором врезал! Я вообще отсюда не выхожу. Ампутировать, чтобы до суда не помер, пришлось и зашить. А в оперативном написали, что это я так допросил! Пусть меняют приговор. Глаз колют, язык отрежут… А от этого вы чего хотите? Ему осталось недолго, костоломы Ринья перебили поясничный отдел. Позвоночник раздроблен со смещением. Еще и на телеге по колдобинам весь день возили…

— Кома — отдернув штору так, что ослепительный солнечный свет залил сумрачную лабораторию, и оттянув веки лежащего на столе, констатировала Инга. Она пробежала глазами листок, где доктор уже успел записать результаты своего медицинского осмотра, и продемонстрировала Фанкилю — вряд ли очнется. Но может день-два еще продержится.

— Сомнительно — насыпая на второй палец и вдыхая с него другой ноздрей, закивал головой от стола доктор. Он открыл стеклянный шкаф и, достав из него медицинскую бутылку с рыжей жидкостью и белой повязкой с неразборчивыми цифрами, налил на дно в мензурку и ловко опрокинул себе в рот — вот давайте, покажите, теперь вы, что вы там умеете! Поднимите его, вы же в Ордене по этим штучкам специалисты!

— Показывать свое умение будут палачи — продемонстрировал рукав с крестом, весело кивнул ему Фанкиль — голову левой ногой будут рубить. А у нас всего лишь несложный следственный эксперимент. От вас, мэтр Фарне, нам потребуется гирудин, некоторые химические ингредиенты и оборудование для переливания крови. Инга, подготовьте стимулятор, консервирующий раствор, я принесу помпу и активный агент.

— Активный агент? — встрепенулся, заинтересовался от стола доктор — наркотический? Вы же знаете Лео, психо- и биоактивные синтетические препараты запрещены законодательством Северного Королевства! Я буду вынужден сейчас же подать рапорт о том, что вы намереваетесь использовать их…

— Мэтр Фарне — доверительно обратился к нему, отвернул в сторону за плечо, Фанкиль — мы же уже не раз обсуждали это.

— Мэтр Тралле? — заискивающе закатил глаза доктор, обратился к инспектору — вы же понимаете…

— Я напишу бумагу, что вы не имели полного доступа к материалам по этому делу и только формально выполняли инструкции полученные от меня лично.

Удовлетворившись этим ответом, доктор закатил глаза и поджал плечи, словно полностью выпал из реальности, окончательно потеряв к беседе всякий интерес.

— Проведем следственные мероприятия вечером — обратился к инспектору Фанкиль — лунное излучение усиливает действие препаратов, которые мы собираемся использовать, это даст более долговременный и устойчивый эффект. В полнолуние было бы, конечно сподручнее но…

— Даже касаться не хочу вашей алхимии — нахмурился инспектор — главное сделайте все как следует, не как в прошлый раз. Допросите, все четко запротоколируйте и в печку. Нам нужны только показания, закрывать это дело или нет — инспектор быстро развернул к себе журнал и, пробежав пальцем по строкам, указал на время и причину смерти, где предусмотрительно были оставлены пустые клетки, распорядился — впишите что-нибудь, чтобы у прокуратуры потом не было претензий.

— Травматический шок. Необратимые нарушения жизненных процессов были приближены истощением компенсаторных возможностей организма при попытке вывести пациента из состояния комы с использованием инъекции теина — уточнила Инга, бросила шаловливый взгляд на доктора. По ее губам пробежала злорадная улыбка.

— Именно — согласился, кивнул инспектор.

Услышав знакомые слова и осознав их смысл, моментально выйдя из своего одного невменяемого состояния, задумчивого и отрешенного, доктор тут же перешел в другое — засмеялся, мелко затрясся всем телом как осиновый лист.

Наверное, он хотел сказать что-то важное, но инспектор на стал слушать его, развернулся и, позвав за собой Фанкиля, вышел из кабинета, отчего доктор тут же моментально расслабился, захлопнул журнал и открыл один из шкафов со множеством темных медицинских, подписанных номерами, а не названиями, чтобы никто не унес, бутылок.

— Толуол! — заговорщическим громким шепотом, растягивая «о», взял одну, сообщил он Инге. Со скрипом выковырял притертую пробку, налил в пробирку подвижную прозрачную жидкость и, держа в штативе, преподнес ей, как кавалер даме цветы — вдыхайте глубоко!

— Нет — ответила та строго, отстранившись — а как же законодательство Северного Королевства?

— Музыку еще никто не запретил! — нашелся, поджал плечи доктор, глубоко и быстро вдохнул от пробирки, убрал ее, достал из ящика стола пластинку в большом цветастом конверте, вытянул шею и всем телом затряс ей над столом — вы любите «Тригге и Жо»? Лет тридцать уже как не в моде, но все также бодрит, как ведерко жгучего кофе после ночной смены на рассвете!

* * *

Спустя два часа в просторном холле гостиницы «Башня» из стрельчатых окон которой, с высоты старой крепостной стены открывался живописный вид на крыши и верхние этажи города, собрались все остановившиеся в ней торговцы и их клевреты. К Фанкилю, Инге, магистру Дронту и Марисе что расположились за большим столом в главном зале — просторной цилиндрической комнате с массивной деревянной мебелью и закопченными, как в настоящей крепостной башне стропилами, выстроилась очередь желающих поскорее пройти проверку. Все толкались, галдели и кричали, словно заранее готовились к фестивалю, разглядывали друг друга, упражнялись в острословии, сыпали веселыми оскорблениями, перекидывались шутками, от нечего делать обсуждали, терли стоящую у дальней стены старомодную пороховую кулеврину, на колесном лафете. Какой-то фокусник предлагал всем кинуть в его шляпу по монете, после чего он для каждого вынет целую горсть денег. Нашелся шутник, что бросил ему медную марку и сказал — колдуй, но факир сконфузился и заявил, что так не сработает и надо еще. На что все тут же возмутились, отобрали у артиста шляпу, расплющили ее об пол сапогом, а самого трюкача пинком под зад с позором выставили вон из гостиницы.

Фанкиль и Инга осматривали подходящих торговцев, проверяли декларации товаров, записывали в журнал какое на рыночной площади у кого будет место. Рядом с ними на столе, в своей корзине спал сытый кот Дезмонд. Когда закончили с гостиницей, вместе с таможенными инспекторами поехали на плац, к прудам, за город, в палаточный городок для проведения выборочных проверок. Многие приезжие, чтобы не платить за постой, вместе со своими караванами расположились прямо в поле за воротами Рыцарей. Пока ехали, стояли в заторах, Фанкиль с удовольствием читал вслух полицейские сводки, развлекал всех. За эти предшествующие фестивалю суетные дни уже появились многочисленные обворованные, среди которых было немало и ловких, выдающих себя за потерпевших, мошенников. Они приходили в полицию, делали плаксивые, смиренные глаза, строили печальные лица, рассказывали душераздирающие истории о том, какие убытки понесли, яростно требовали компенсаций из казны.

Явился капитан Глотте, мрачно сообщил, что жандармы не хотят заниматься охраной лагеря, потому что не их дело, а полиция Гирты пишет, что за воротами это уже не город и не их юрисдикция. Решение нашли быстро — на эти цели выделили отделение драгун. Но народу и местных и приезжих было уже столько, что тридцать человек просто физически не могли уследить за порядком в лагере наполненном дорогостоящими товарами и множеством вооруженных, готовых охранять их людей.

— Со всех сторон едут — покачал головой магистр Дронт, кивая на очередной караван, пытающийся протиснуться по дороге запруженной колясками и телегами.

Везли товары со всех концов герцогства. Много было торговцев с севера и востока, некоторые приехали из Мильды и Лиры. Были и такие, кто прибыл из-за гор с востока — из Лансы, Акоры или Столицы. Но эти имели деньги и брезговали стоять в поле, арендовали квартиры и гостиницы. Как пожаловался какой-то пристав — что они там привезли, одному Богу известно, за всеми не уследишь, чем вызвал насмешливый взгляд Фанкиля. Рыцарь сидел, листал выписку из таможенного журнала.

— Корабли и без нас проверят — глядя на длинные списки судов, мрачно напомнила ему Инга. Тот согласился.

Судов и вправду было много — многочисленные зафрахтованные целыми концессиями, они ожидали своей очереди на загрузку, либо самого праздника, чтобы подвезти товар на лихтерах и шлюпках к рыночной площади и торговать прямо с воды. Те, кто побогаче, арендовали склады и магазины, те, кто победнее — привозили с собой пару доверенных людей, что сидели на телегах, посменно стерегли привезенное добро пока хозяин договаривается с тем, кто захочет его купить. Но больше всего все же было местных. К ярмарке в Гирту со всех концов герцогства съезжались крестьяне и мастеровые — предприимчивые иноземные дельцы не собирались уезжать с пустыми руками, катить назад пустые телеги, гнать груженые балластным булыжником корабли. Привозя в город иноземные доспехи и мечи, золото, камни, книги, ткани, специи, табак, вино и нефрит, они скупали у местных торговцев и цеховых глав меха, мореный дуб, квашеную морковь, зерно и редкие породы дерева. Брали оптом горный хрусталь, смолу, бумагу, шерсть, выделанные шкуры, яблочный сидр, инструмент, уголь, поташ, скипидар, синтетический керосин и свинец. Но больше всего покупали и везли домой, чтобы продать с прибылью изготовляемые в Гирте на производстве Булле доспехи и мечи. Сделанные не в кузницах, а выточенные на станках из листов прокатной стали в слесарных цехах, эти клинки и пластины для брони десятками, если не сотнями тысяч, расходились по всему свету, стояли на вооружении всех армий христианского мира. О них говорили разное, чаще плохое, жаловались, сравнивали с марками известных мастерских. Со смехом говорили — качество проверенное временем, пятьсот лет прошло, а как штамповали в Гирте лом, так и штампуют по сей день. Но как бы не насмехались, не зубоскалили на чужой земле, когда доходило до дела, брали с запасом — ведь каждый знает, что когда денег нет, а надо быстро вооружить и экипировать дружину или многочисленный отряд всегда предпочтительнее то оружие, что проще, надежнее и дешевле…

Нередко брали и более экзотические вещи — охотничьи трофеи и чучела чудовищ, что продавал генерал Монтолле, который из года в год имел на ярмарке свой шатер в котором торговали добытыми в тайге и червоточинах редкостями. Но не обходили стороной и рукодельные товары, резные тарелки и ложки, расписную посуду, костяной клей из рыб, спиртовые настойки на ягодах, литье, лен и вышивку.

Но особенно популярен был черный рынок оружия, запрещенных препаратов и наркотических веществ. Именно его объемы и пытались сократить агенты полиции Гирты. Кого-то запугивали, с кого-то вымогали деньги, проводили инспекции и обыски, изымали конфискат, но никакие попытки навести порядок в этой области, не могли остановить текущий из-за гор, из Ледяного Кольца и более восточных земель, через самую большую ярмарку севера на запад, в Лиру и Мориксу, этот мутный поток, запрещенных технологий, препаратов и вооружений.

Нередко приезжающие к Гирте под предлогом торговли подходили к городу на корабле, обменивались сигналами, используя свои тайные коды, что объединяют всех многоязыких торговцев на земле, перегружались за крепостью Тальпасто на юге или в Морне на севере и спешно покидали Гирту до того, как полиция и жандармерия успевали разобраться что к чему и начать действовать. Иногда таких все же ловили, конфисковали груз, сажали капитана и офицеров под арест, и тогда арсеналы замков и коллекции высоких начальников и лордов пополнялись экзотическими доспехами и оружием, доктора исследовали новые наркотические и магические средства, в герцогской библиотеке появлялись новые загадочные запрещенные книги, а граф Прицци отсылал на юг тайного курьера с зашифрованным письмом, «если вы хотите вернуть свой товар…»

— Тухлый анекдот, вас еще не было, а он уже ходил — хрипло засмеялся капитан Глотте, перечитывая через плечо неоконченную статью Марисы, которую она как раз готовила в «Скандалы недели» — и этого вашего тайного курьера все знают, фамилия у него Гассе, служит в Эскиле шерифом.

Она весело заулыбалась, скомкала недописанный лист и разорвала его на клочки. Жаркое солнце, веселые люди, предвкушение грядущей ярмарки и свежий ветер навевали приятные мысли, поднимали настроение.

И если в отделе Нераскрытых Дел, который только с сегодняшнего дня подключили к проверкам еще не успели утомиться и возненавидеть этот ежегодный фестиваль, посвященный дате основания Гирты, то за неделю до торжества, в эти суетные предпраздничные дни полиции и другим, ответственным за порядок службам и ведомствам было совсем не до шуток и веселья. Помимо торговцев в город съезжались бесчисленные авантюристы и охотники за легкой добычей. Разбойники-рыцари и мелкопоместные землевладельцы из тайги, авантюристы и хитрые бездельники привозили с собой своих ухоженных, необычайно очаровательных и безгранично опасных женщин. Те надевали кокетливые широкополые шляпы и длинные юбки, вплетали в волосы цветы, выразительно улыбались гостям города в богатых ресторанах и на приемах, опаивали утомленных долгой дорогой путешественников, давали им курить опиум, вели в спальни, а когда те засыпали после тяжелого празднования и веселого вечера мертвецки-крепким сном, вынимали из-под подушек и матрасов укладки с деньгами и сундучки с драгоценностями и вместе со своими подельниками исчезали за городскими стенами, навсегда улетая со своей добычей в холодную северную ночь — попробуй найди. А найдешь, докажи, а если и докажешь, то либо возьми предложенный калым и езжай с миром, либо подстерегут на глухой лесной дороге, умело ударят остро отточенным копьем и бросят холодный труп в трясину.

В отделе Нераскрытых Дел был целый шкаф, забитый кипами с описаниями подобных происшествий, но никто никогда не расследовал их. Только перед каждым праздником на досках с городской информацией на площадях и проспектах рядом с соборами и церквями, иногда вывешивали объявления для гостей остерегаться случайных знакомств и быть бдительными. Впрочем, в городе поговаривали, посмеивались, что это особенно бойкие из молодых рыцарей, капралов и лейтенантов графа Прицци со своими родственницами и подругами по его личному разрешению развлекаются, помышляют этими хитрыми и опасными поборами с наивных, ищущих веселых приключений приезжих, что лично военный комендант Гирты имеет с этих темных дел свой доход, и что есть даже некий тайный приказ самого герцога Вильмонта, рассчитывающего после фестиваля, когда ценности окажутся в ломбардах, а деньги в кабаках, получить с этих предприимчивых ловкачей прибыль своему имению и городской казне.

И если для простых людей праздник должен был начаться в четверг вечером, то для его участников — торговцев, мошенников, рыцарей и полицейских это тяжелое время началось уже сейчас — каждый искал своих выгод, кто служебных, кто личных, и упустить их было бы просто преступлением.

— Ну всех остальных мы сегодня проверить не успеем — глядя в список, веско рассудил Фанкиль и многозначительно кивнул магистру Дронту, на что тот натянуто оскалился и с мрачным усталым задором кивнул в ответ.

— А еще опоздуны понаедут — мрачно напомнила, лениво кивнула Инга, намекая на то, сколько бы не проводили проверок, не писали инструкций, правил и запрещений, все равно из года в год находились такие ловкачи, кто подъезжал не за пять дней, как того требовал регламент, чтобы успеть задекларировать все товары и подготовить надлежащие документы, а к самому дню открытия, когда до них уже никому не было никакого дела. Они платили штраф и мзду за оформление и в суматохе избегали лишних рисков, поверок и трат за склады, пошлины и гостиницы.

Все утро после посещения лаборатории прошло в разъездах. Вчетвером вместе с Ингой и Марисой, магистр Дронт и Фанкиль обошли с инспекциями две самых больших гостиницы Гирты, потом вместе с присоединившимся к ним капитаном Глотте и его драгунами, что занимались примерно теми же проверками, но в заведениях поменьше, выехали на плац за ворота Рыцарей. Несколько часов кряду прогуливались между походных шатров, костров с треногами, фургонов и телег. Заглядывали в палатки, под пологи повозок, дергали спящих на траве. Записывали всех подряд, формировали бестолковый, но необходимый, чтобы показать, что проделана хоть какая-то работа, список. Уже сильно за полдень, утомившись и, если верить бумагами, обойдя не меньше половины лагеря и записав несметное количество каких-то людей, полицейские собрались за свежесколоченным, еще пахнущим горьким осиновым соком столом, неподалеку от южных ворот Гирты. Сидели, смотрели в кружки с теплым, дурно пахнущим ювом, листали папки, от жары и усталости уже не обращали никакого внимания на царящую вокруг базарную суету, ржание лошадей, грохот телег, ругань и крики.

— А еще театр Закуччо… — глядя в список, мрачно сообщил магистр Дронт — остановились в гостинице «Сладкий Апельсин». Это на северном берегу, на Цветов у Инженерного…

— Это те, у которых женщины пляшут задом на коленях? — переворачивая страницы своей черной с лиловым папки, уточнил капитан Глотте.

— Да — устало кивнул маг — омерзительное зрелище. Видели их?

— Я бы их завернул еще у ворот, высыпал плетей, а девок всех под замок в монастырь, но просьба явиться, разогнать только в следующую пятницу вечером. Чтоб успели отыграть сколько сумеют. Хорошо собирают, лично мэтру Фаскотте платили — поделился мрачными мыслями начальник ночной смены.

— Понятно, что все давно подано — прокомментировала Мариса и сделала в своей папке еще одну пометку к статье.

— Вы еще о них в «Скандалы» напишите, чтобы больше народу было — откладывая свои бумаги, заглянул в ее записи, высокомерно кивнул, указал пальцем магистр — и не надо про мэтра Фаскотте и сэра Гесса…

— А будто я и не знаю, что надо писать «неустановленные лица», как в прокуратуре пишут! — огрызнулась Мариса, недовольная тем, что он лезет в порученное лично ей одной дело.

— На вашем месте, Алистер — криво усмехнулся капитан Глотте — я бы с Анной не шутил. Это в газету она напишет «неустановленные», а куда надо, там уже всех вас давно установили.

— А вот вы, Герман, сколько лет в полиции и как будто бы честный — внимательно глядя ему в глаза, насторожившись, язвительно бросил ему магистр.

— Был бы продажным, был бы майором — с мрачной веселостью ответил капитан, допивая свое юво — в нашем отряде, мы как Анна, служим Гирте, все что не приказ, не наше дело — и выразительно кивнул Марисе — вот как прикажут, так зарежем и расчленим.

Мариса усмехнулась. От усталости и жары, выпив всего одну кружку юва, она уже успела опьянеть, но при словах капитана она встрепенулась, ее взгляд прояснился и сверкнул лихим фанатичным блеском, по лицу пробежала мрачная и мстительная усмешка. Она достала трубку и попыталась прикурить, но сломала об стол спичку. Капитан Глотте протянул руку, взял у нее трубку.

— Раскурю — грубо кивнул ей он. Мариса подсела ближе, не рассчитав, пьяно ткнулась плечом в его плечо. Под плащом командира драгун глухо громыхнуло железо доспеха, но капитан отстранился с кривой улыбкой — нет моя дорогая, я пока еще не пьян, и у меня жена, две дуры сестры, которых я не могу пристроить замуж и трое детей. Или с вашим Вертурой уже все, и теперь вы ко мне?

— Уехал он! — огрызнулась обиженная его грубой шуткой Мариса и вырвала из рук капитана ночной стражи едва только зажженную трубку, сверкнула глазами, бросила зло — уж точно не для вас тут сижу, возомнили тут, мэтр Глотте о себе!

— Чем больше плачет женщина, тем ценнее для нее мужик! — с мрачным весельем кивнул всем капитан. Двое драгун из ночной стражи сидящих тут же за столом со своим ювом, грубыми голосами засмеялись его реплике. Улыбнулся, подняв голову от своих записей, которые он делал параллельно с полдником и Фанкиль.

— Алистер, вставайте. У нас еще много дел — первым поднялся от стола капитан, перекрестился, надел свою шляпу и заткнул за пояс плеть — а мне еще в ночную смену.

Рядом у карьера, под ивами у дороги, стирали белье. Женщины приходили с большими корзинами, досками и колотушками, в качестве прачек предлагали свои услуги живущим в шатрах на поле перед воротами Рыцарей. Стояли на мостках, валандали в белой от мыла и золы воде тряпки, переругивались друг с другом и сидящими не берегу бездельниками. Под деревьями вдоль дороги, на веревках рядками висели, раскачивались по ветру разноцветные мокрые мантии, штаны, одеяла, белье и штаны. Тут же, на пологом берегу пруда, уже лежали пьяные, прятались от солнца в тени. Между ними услужливо ходил какой-то делец с бурдюком, предлагал добавки, заламывал цену, как не просили в долг не поил.

Кто-то с кем-то поссорился, столкнул с мостков обидчика. Мокрый с головой мужик с криками стоял у берега, по грудь в воде, хватался руками, пытался залезть обратно на мостки, его пихали ногой, пока он не догадался схватиться за нее. Пытаясь стащить противника к себе, сорвал с него сапог и под общий смех со всей злостью зашвырнул в воду подальше от берега.

— Мэтр Глотте! — у ворот в город полицейских приветствовал комендант охранения городских стен. Отряд регулярной армии Гирты с приставленными к нему взводом жандармерии и двумя полицейскими приставами нес вахту на воротах, проводил проверки экипажей и верховых. Рыцари весело обсуждали недавний приезд бригады барона Келпи, что остановилась за ручьем, в лесу по дороге на юг, на Эскилу. Двое из бригады пытались проехать в город, но их ссадили с коней оглоблей и, изваляв в грязи, плетками погнали прочь по ивовой аллее на потеху толпе.

— Чей приказ такой был? — грубо спросил у них капитан Глотте.

— Сэра Августа Прицци! — браво и весело ответил какой-то лейтенант, подкручивая усы.

Капитан мрачно кивнул и приказал кучеру везти их в комендатуру.

— Опять Гирту будут делить, кому на фестивале грабить можно, а кому нет? — когда они отъехали достаточно далеко от ворот, уточнил Фанкиль. Он сидел, расслабленно откинувшись на задний борт повозки, вытянув ноги в проход, разглядывал верхние этажи домов, смотрел в ветреное, уже начинающее белеть от сгущающихся облаков небо.

— Будут — внимательно и зло глядя на рыцаря, бросил ему капитан Глотте. Фанкиль только понимающе кивнул в ответ.

* * *

К обеду ветер нагнал еще больше туч. Стало пасмурно и холодно. С каждым часом все крепчающий ветер, шумел в кронах тополей, с глухим звоном теребил флюгера на башенках и крышах. Все разговоры были о том, что к вечеру опять будет сильный ливень. С крепости Гамотти молнировали, что идет гроза и скорее всего в городе снова отключат свет.

В полицейской комендатуре сегодня было особенно шумно и людно. Перед окошком регистратуры выстроилась большая очередь. Люди стояли в коридоре и центральном холле, сидели на лестнице. Приехал граф Прицци в сопровождении Пескина, того самого широкого усатого рыцаря, что был распорядителем потешного турнира в котором участвовал детектив. Вместе с капитаном Троксеном и генералом Гессом, провел инспекцию в кабинетах, лабораториях и отделах. Проверив камеры временного содержания в северной части здания на первом этаже и зайдя в смежный с тюремным отделением, оперативный отдел, увидев, какая собралась толпа, сказал что непорядок, приказал открыть второе окно для приема посетителей.

Еще с утра собралась и снялась со двора бригада Монтолле. Мужчины поехали на Рыночную площадь ставить полосатый бело-рыжий шатер. С ними уехал и инспектор Тралле, оставив на дежурстве доктора Сакса, вышел через калитку на первом этаже, пока граф Прицци со свитой обходили кабинеты на втором, двигаясь по длинному коридору от центральной лестницы в сторону отдела Нераскрытых Дел. Сидел в повозке, мрачно смотрел на то, как многочисленные плотники ловко собирают из заранее заготовленных балок каркасы для временных ярмарочных строений. Ставят палатки и шатры, натягивают тряпичные стены, устанавливают ограждения, тут же рядом сколачивают скамейки, лотки и столы.

С восточного края площади, перед фасадом церкви, в тени живописных лип, так и стоял помост для порок и казней приговоренных к смерти. Вокруг быстро прохаживался помощник распорядителя ярмарки, следил за тем, чтобы никто не ставился слишком близко к месту предстоящего действа. Недоверчиво принюхивался к дыму костра, который женщины из бригады Монтолле уже разложили за своим шатром под ивами. Тут же рядом установили и один из столов из летней полицейской кухни, который привезли с плаца комендатуры на телеге. В огромном котле готовили терпкий луковый суп с кусками вяленой гидры. То и дело к котлу подходили с мисками и ложками разные люди, спрашивали, почем, по всей видимости полагая, что тут просто очередная закусочная для всех. Им бойко наливали за мелкую монету, хитро улыбались, когда спрашивали из чего угощение. Всем отвечали по-разному, одним что из телятины, другим из куры, третьим из свинины.

Приехал герцогский ревизор, заглянул с коня в котел, скривил рожу и, бросив.

«Табор тут устроили!», пришпорив коня, укатил по какому-то важному делу.

На площади перед Собором Последних Дней и герцогским дворцом шли другие приготовления. За последние несколько дней перед оградой герцогского парка установили каркас из балок для просторного открытого павильона и сейчас сколачивали ограждение и трибуну для зрителей. В пятницу, согласно расписанию фестиваля, тут должны были состояться торжественное открытие праздника, парад, пеший турнир, потешные поединки и заявленные заранее кровавые дуэли для тех, кто миром не смог уладить тот или иной спор или конфликт. Также намечался фуршет для гостей герцога Вильмонта и почетных жителей Гирты. По окончанию которого, после того как важные гости переместятся для продолжения празднования в герцогский дворец, предполагался ночной банкет со свободными столами и угощением для городских служащих, унтер-офицерских чинов и полицейских.

Конный же турнир назначили на субботу, что вызвало недоумение у тех, кто хотел выпить в веселой компании друзей и приезжих — почему нельзя было вначале посостязаться верхом, а на следующей день, уже с похмелья, посмеяться над веселыми пешими сражениями. Кто-то нажаловался в герцогскую канцелярию, но там разъяснили, что такие рекомендации поступили от военного коменданта Гирты, графа Прицци, что ему виднее, и вообще администрация Гирты не решает вопросы организации ежегодно фестиваля, и для этого есть отдельная комиссия.

Инспектор Тралле еще раз сверился с планом мероприятий, списками заявленных развлечений и картой павильонов, которые были у него в папке с остальными документами. Приметил одно, сказал важное «Так» и, чтобы поскорее избавиться от вечно недовольного, придирающегося ко всему помощника распорядителя ярмарки, поехал обратно в полицейскую комендатуру как будто за какими-то разъяснениями.

— Лео, Герман — строго обратился он к сидящим за столом, пьющим чай с вином капитану Глотте и Фанкилю — что за черный человек такой? Откуда это? Кто пропустил?

Граф Прицци уже давно уехал по своим делам. За раскрытыми настежь окнами раскачивались кроны тополей. Взметая клубы пыли, гоняя по кругу какие-то пожелтевшие мелкие листья, на плац задувал ветер. Нещадно драл рябины во дворе, колотил ветками о стены. В зале было сумрачно. В распахнутые настежь окна смотрело пасмурное, пронзительно-белое небо. Вместе со сквозняком в помещение врывались уже почти что осенняя, сырая, но еще теплая, свежесть и громкий, почти оглушающий, похожий на шипение волн, шелест листьев. Он заглушал все звуки на плацу, срывал и уносил прочь отрывистые взвизгивания рожков и требовательные окрики полицейских.

По двору, придерживая одной рукой шапочку, чтобы не унесло прочь, другой полу плаща, бежал какой-то незнакомый мужик. Ветер подул особенно сильно и едва не развернул его своим напористым резким порывом, где-то рядом, в здании, громко хлопнула незакрытая форточка, всхлипнуло разбитое стекло, загремели по камням выпавшие из рамы куски.

Рыцарь и капитан ночной стражи, не сговариваясь, подались вперед, с усталым безразличием заглянули в папку инспектора.

— Будут показывать в клетке — пожал плечами Фанкиль.

— Ну так съездите, посмотрите, раз показывать будут, будете первым, расскажите всем! — грозно нахмурился, раздраженно бросил ему инспектор.

— Я с вами — бросил уже поднявшемуся со стула рыцарю капитан Глотте. Полицейские взяли свое оружие. Рыцарь шестопер, капитан перчатки и плеть. Грохоча сапогами, спустились по лестнице вниз.

За окнами зашумело. Как будто плеснули из ведра. Первые струи дождя с напором ударили по подоконникам, рассыпались холодными брызгами. Пошел ливень. Под его хлесткими ударами заспешили, побежали по улицам в поисках укрытия люди, заспешили верховые. Где-то что-то опрокинулось, загремело железом. Еще сильнее закачались ветви деревьев. Посыпались, полетели рано пожелтевшие листья. Инспектор Тралле, ругаясь, бросился с грохотом закрывать окна, чтобы не заливало стоящие рядом столы.

* * *

Детектив и лейтенант гнали коней, чтобы успеть добраться до Йонки до того, как их настигнет ливень. Ветер со скрипом раскачивал стволы сосен, с шипением продувал сквозь иглы, тревожил стоящий на слонах холмов лес. Дул между деревьев, приносил с реки запах воды и мокрых камышей, поднимал на озере по левую руку от дороги холодные и серые, почти как на море, увенчанные белыми барашками валы. Нещадно раскачивал, трепал зарослям осоки и ив.

Серое небо печально нависло над Керной. Его тусклый свет предавал земле и стволам какие-то особенно тусклые, романтические оттенки неминуемо приближающейся осени, а за ней и зимы. В такую погоду в сосновом бору, между редких деревьев на склонах холмов, было особенно неуютно и тоскливо. Одиноко стучал дятел. Нестройно бился прибитый гвоздем на хомут лошади глухой оловянный колокольчик, его тусклый меланхоличный звон разносился далеко по лесу. Где-то впереди запел гулкий рог. Детектив и лейтенант поворотили коней к обочине, пропуская мчащуюся прямо на них, раскрашенную в должностные цвета, принадлежащую герцогской фельдъегерской службе карету. Экипаж с грохотом промчался мимо всадников, спустился по склону холма и исчез где-то за поворотом, укатив в сторону оставшейся далеко позади за холмами Гирты.

Многочисленные возчики, что заполнили дорогу в эти беспокойные предъярмарочные дни, вяло понукали своих лошадей. Оборачиваясь в сторону реки, поправляли рукой капюшоны и воротники, щурились на бегущую внизу воду, приглядывались, с видом знатоков, важно задирали к пасмурному небу бородатые лица. Вот-вот должен был начаться дождь, но спешить было некуда — все равно никуда не успеешь, промокнешь, а так хоть лошадь не выдохнется.

Но детектив и лейтенант мокнуть не хотели. Понукая усталых коней, то и дело объезжая по обочине едущие в город и обратно фургоны, повозки и телеги они мрачно приглядывались к небу в вышине, с досадой хмурили лица. Но ехать быстро не выходило. Слишком много было на дороге пеших и телег. Раз им даже повстречался медленно ползущий за целой вереницей экипажей массивный, как речная баржа весь металлический, с брезентовым кожухом, парящий низко над землей грузовой ипсомобиль. Трое запыленных людей в закатанных по колени штанах, с подвернутыми почти до плеч рукавами манерных столичных рубашек с оторванными пуговицами, толкали его в корму, выглядывали из-за бортов на дорогу, следили, чтобы ни во что не врезаться. На их ногах были местные плетеные из лыка лапти, купленные, наверное взамен разбитых в хлам туфель, в какой-нибудь деревенской лавке или крестьянской избе, а заросшие, небритые много дней кряду, потемневшие от загара, тягот пути и дорожной пыли лица выражали усталость и изнеможение, но светлые глаза, даже, невзирая на приближающийся дождь, смотрели как-то по-особенному радостно, лучились усталым, но чистым и даже как будто бы веселым светом. Вертура улыбнулся — наверное эти столичные путешественники, искатели дикой лесной романтики и приключений, презрев все опасности и предостережения, тоже ехали на праздник в Гирту. Отринув воздушный корабль или ладью, на которой можно было спуститься по реке, наверное решив проверить себя, доказать что они не хуже других, они своим ходом пробирались по лесным дорогам и провели в пути, наверное уже не одну неделю. Так что теперь, окончательно растеряв все свои пафос и рвение, изрядно обтрепавшись за эти дни, они с нескрываемой завистью и тоской провожали взглядами спешащих верхом всадников и только близость цели, всего лишь какие-то пара десятков километров сейчас отделяли их от Гирты, поддерживала в них бодрость духа и предавала сил.

Впереди была та самая переправа, где полицейские проезжали, когда ехали вести расследование исчезновения людей у затерявшейся в лесу церкви. Но Вертура и лейтенант не стали спускаться к ней. До Йонки — большого поселка, что стоял на том месте, где восточный тракт разделялся на два пути — на Столицу, и на Мирну — города крепости за горами, на побережье северного моря, наверное такого же древнего как Собор Последних Дней в Гирте укрепления, что еще с давних времен использовалось как северный рубеж королевства, отсюда было еще не меньше двадцати километров. Как-то между собой полицейские решили, что если ехать быстро, то до дождя может и успеют, а может и вообще не будет этого самого ливня, врут все мнительные мужики… Но не успели — и как бы не спешили детектив и лейтенант, обогнать дождь, у них так и не получилось.

С шумом, внезапно, он налетел, накатился на лес тяжелой водяной стеной с такой стремительностью и силой, что полицейские едва успели надвинуть на головы капюшоны и подоткнуть под портупеи плащи, чтоб не промокнуть сразу с ног до головы. Тяжело ударил вместе с порывом ветра, едва не сорвал с головы лейтенанта его модную шапку, набрызгал воды во флейту, в которую он дудел всю дорогу, чем уже начал раздражать детектива.

Все вокруг вмиг стало грязным, мокрым и серым. Реку, по высокому берегу, которого ехали полицейские, заволокло белой дождливой дымкой, а громкий шелест падающих на землю и листья капель и шум ветра заглушили голоса и все остальные звуки леса.

— Вот дернул же черт! — закричал лейтенант — не надо было ехать!

— Ага! — перекрикивая шум дождя, придерживая рукой капюшон, чтобы не заливало водой в лицо, отвечал ему детектив.

Только через два часа, все продрогшие и мокрые, полицейские въехали в городок, что находился на повороте дороги, пристроившись на каменистом склоне холма густо поросшего черным еловым лесом.

Здесь, между высоких домов, стоящих вдоль единственной центральной улицы, ветер был чуть слабее. Вода шумела в трубах сливов, бежала под уклон, собиралась в могучие бурлящие ручьи. Мокрыми стояли заборы и уже почти, что по-осеннему пожелтевшие листья яблонь и живых изгородей вокруг серых ухоженных домиков прилепившихся к крутым склонам. Холодными темными красками зеленели мокрые листья смородины и торчащие у стен и камней пучки травы.

Откуда-то, перебивая шум воды, из раскрытого настежь окна доносилась музыка. Красиво, по-женски, играло фортепиано, но угадать за шумом мелодию детектив не сумел.

На кривых, взбирающихся по склону холма переулках, было почти безлюдно. Но во дворах, под навесами мастерских, на колодах и на скамьях сидели облаченные в крестьянские лейны и подвернутые до колен штаны мастеровые и их женщины. Занимались своим нехитрым рукоделием, плели сандалии, лапти и корзины, вырезали по дереву, точили трубки, месили глину, лепили, раскрашивали тарелки, кувшины и горшки. Вокруг бегали, шлепали по желтым бурлящим от дождя лужам, многочисленные, веселые, неугомонные и ничуть не боящиеся промокнуть под ливнем маленькие дети, плескались, месили грязь, отвлекали родителей и старших братьев и сестер от работы и скупых деревенских бесед.

Дом коменданта полицейские узнали по висящим на фасаде на колоннах мокрым красно-лиловым вымпелам, вошли, миновали сидящего на вахте за бумагами писаря, и поднялись на второй этаж, в кабинет, найдя глазами иконы, перекрестились.

— Вертурко? — громко и с выражением прочел комендант, скептически бросил предоставившим сопроводительное письмо лейтенанту и детективу — ну добро пожаловать в наш…

— Гранд Марк Вертура, принц Каскаса… — грубо поправил его детектив, прервав все веселые инсинуации и, подбоченившись, оперся рукой о эфес.

— А я маркиз Дратте — веско, как будто он был самим Герцогом, ответил комендант, уставился на детектива — до Каскаса далеко, добежать не успеете. И я здесь главный, разумеется, помимо сэра Булле и государя Арвестина, дай Бог им многая лета — он перекрестился на иконы и лампаду в углу — так что железки ваши мне демонстрировать не надо, на воине нагляделся.

— Мы по важному делу… — получив такой отпор, попытался детектив.

— Барона Аристарха Модеста Визру в ваших бумагах вижу, оказать содействие тоже вижу. Вот вам мой жетон, идите к шерифам.

— А у вас в Мильде это все такие бойкие на язык? — скривился уже снаружи, на крыльце с колоннами лейтенант Турко, насмешливо посмотрел на детектива.

— В конторе да — нашелся тот. И важно пояснил, закуривая трубку и выдыхая дым в дождливое небо — но обычно нет. Можно и плетей получить.

Они обошли весь городок. Пообщались с вялыми, но грубыми дружинниками и с шерифом Маззе, который, узнав коллег, только пренебрежительно передернул плечами и не проявил никакого интереса к барону Визре, снова повторив, что если герцог Булле желает, чтобы на дорогах было спокойно, пусть выделит больше людей.

— А не три человека на ближайшие десять километров! — грозно вращая глазами, насупив густые брови предъявил он полицейским — у нас тут и дорога на Столицу и червоточины и волки и всякая чертовщина, а с нас еще требуют патрулировать до Каменного Озера. Вон у меня тут ограбленные сидят, езди по деревням ищи, кто их тут на дороге помыл — и он указал на двоих сидящих в углу за столом унылых и ободранных мужичков, с виду иноземцев — не до барона вашего мне. Сам виноват, знал куда едет. Раз такие все важные, телохранителей нанимать надо, с ними и ездить и на горшок ходить! Не стойте, садитесь.

Выпив с шерифом по большому стакану какой-то горькой до ломоты в зубах ягодной браги, детектив и лейтенант вышли на крыльцо. Покачиваясь, придерживаясь нетвердыми руками за перила, ежась от холода и сырости, печально смотрели на дождь и мокрые цветы в саду, что посадила, наверное, жена или дочь шерифа в аккуратных клумбах обрамленных разноцветными булыжниками. На мокнущую под ливнем телегу, и фыркающих под навесам в денниках лошадей. На сгущающиеся над городком ранние дождевые сумерки и все такие же хмурое, стоящее над черными верхушками деревьев, беспросветное дождливое небо.

Детектив нащупал в поясной сумке часы. Стрелки стояли на половине седьмого вечера. Он очень устал, замаялся от езды, ему хотелось домой, и он уже ненавидел этого глупого самоуверенного мальчишку, которого предупреждали, а он, как правильно сказал шериф, сам отказался взять с собой в попутчики вооруженных друзей. Вертура уже придумал, что надо просто сразу написать в отчете «были там-то, опросили тех-то и никого не нашли», но самым досадным было то, что даже если они поедут обратно прямо сейчас, то придется ехать по дождю, по ночному лесу, и то, в Гирте они будут только к утру, и от этих мыслей ему становилось совсем не весело.

— Расспросим в гостинице — указал на высокий каменный забор постоялого двора, без особого энтузиазма предложил коллеге детектив.

— Ага — угрюмо согласился лейтенант, который думал, наверное, точно те же самые мысли.

Дождь снова припустил. Гремя по улице, раскачиваясь на неровных камнях разбитой мостовой, к воротам спешно подъезжали все новые и новые повозки и телеги. Из-под копыт лошадей с истошным кудахтаньем вылетали мокрые грязно-желтые куры. Дождь прибивал к земле выливающийся из закопченных печных труб белый терпкий дым. Как рассудили по запаху, что через дождь чувствовался даже с крыльца дома шерифа, лейтенант и детектив, там готовили свеклу с луком и жиром.

— Этим то и поросенка с огурцами и голубей в тесте… — с мрачной завистью кивая на две кареты и компанию каких-то богатых и веселых, со смехом выгружающих чемоданы под дождь, путешественников, заявил лейтенант и нажаловался на Фанкиля, который выдал ему намного меньше денег, чем он хотел — сам, небось, в «Коте и Герцоге» сидит, блины с красной капустой, свекольник и острую морковку с оливковым маслом трескает! Постник, тоже мне!

Накинув на головы капюшоны, полицейские взяли за уздечки своих лошадей и вошли на двор гостиницы.

— А, полиция Гирты! — встретил их сторож и без лишних расспросов выдал их коней мальчику-конюшему, чтобы отвел под навес, насыпал зерна и налил воды.

Детектив и лейтенант кивнули ему и, устало опустив головы, молча направились в дом — массивное двухэтажное каменное строение с просторной аркой входа занавешенной как пологом тяжелым ковром, где они вляпались в натоптанную на земляном полу лужу слегка присыпанную соломой и опилками. Огляделись, окинув взглядом широкий, стол, на скамьях перед которым уже не было ни одного свободного места и арочные ниши у противоположной стены. В одной за своим прилавком сидел шинкарь к которому уже выстроилась очередь из желающих еды и питья гостей, а в другой был разложен очаг. Над огнем, на крюках висели многочисленные закопченные котлы. Служанка в кожаном фартуке и плотной кожаной шапочке, чтобы не обгорели волосы, поддевала их крюком, ворочала, как сталевар у доменной печи. Из самого большого наливала всем желающим чихирь.

В дальнюю же нишу, что была занавешена пологом, направлялся слуга, понес в руках начищенную, так необычно контрастирующую с общим закопченным интерьером, укрытую свежим белым полотенцем кастрюлю, наверное с особым угощением для особенно важных гостей.

Детектив и лейтенант прошли вдоль большого стола и уселись недалеко от входа на скамью спиной ко всем перед столом-полкой, под низкими полукруглыми окнами у самой стены. Сорвали с голов шапки, запоздало развернулись вполоборота, перекрестились на иконы в отдельной, рядом с шинкарем нише.

— Вот прямо так и представляю, как этот жирный пижон Визра, залезает своей мордой в этот грязный котелок, а потом его и вылизывает! — оглядев столы и принюхавшись, покачал головой, устало улыбнулся детектив.

— Надо поесть — нисколько не оценив его шутки, согласился лейтенант и направился к шинкарю. Продемонстрировав ромб полиции Гирты, протолкнулся через очередь каких-то лохматых небритых путешественников, грубо нахамил им, заказал большую миску свеклы с яйцом и хлебом.

— Полиция Гирты, без очереди! И быстрее, быстрее! Юва налейте! — недовольно и грубо закричал он, поторапливая, чтобы не возились.

— Йозеф! — окликнул его через весь зал детектив, замахал лейтенанту руками, чтобы тот заказал и ему. Но полицейский не понял намека или в общем шуме не услышал и вернулся к столу только с одной кружкой, так что детективу пришлось идти и заказывать самому себе. Но как у лейтенанта у него не вышло — его без очереди уже не пустили. Какой-то злой рыцарь в бригандине и с мечом крикнул ему грубо, чтобы он шел вон, что сейчас он проломит ему голову и толкнул так, что детектив едва не оступился.

— Так тебе! — начали толкать Вертуру со всех сторон, засмеялись обиженные лейтенантом в очереди мужики — все стоят, и ты постоишь!

— Это юво делают с примесью нагара местного дуба — с позором отстояв очередь, наслушавшись замечаний и упреков, хлебнув изрядного унижения, вернулся с двумя большими кружками и как бы невзначай, отстранил обе от лейтенанта, который уже успел допить свою, поделился мыслями детектив — и я кое-что узнал о нашем Визре.

— Ну и что же? — без особого интереса спросил лейтенант Турко, мрачно обгрызая смоченную в жиру корочку подсохшего, позавчерашнего хлеба, которую он стащил из миски соседа, который, не доев, куда-то ушел, оставив ее на столе.

— Он был здесь, правда, инкогнито — сообщил детектив.

— Понятное дело, иначе бы его тут быстро, как тут выражаются, «помыли» — кивнул лейтенант и уставился через плечо Вертуры на сидящих за соседним столом молодых женщин, что завлекательно заулыбались ему в ответ, заметив его пьяный интерес.

— И он уехал с банкиром и капитаном на возчике Дролле — продолжал детектив — этот Дролле тот еще мерзавец, пообещал доставить до города прямиком и быстро. А трактирщик, конечно же, он этого мне, не сказал, но точно это он рекомендовал барону, этого Дролле как надежного и законопослушного человека. Так что мы, Йозеф, имеем дело с бандитским промыслом. Надо сообщить.

— Ну рапортуем-сообщим — рассеянно ответил лейтенант, заглядываясь на то, как расчесывает длинные волосы одна из девиц — только это не наш округ, это дело местных. А они расследовать не будут, потому что с этого Дролле доход имеют.

— Тогда так и напишем, что раз деньги у них, то пусть сами разбираются и отвечают, куда барона дели — понизив голос и, навалившись на стол грудью, чтобы придвинуться как можно ближе к лейтенанту и за шумом в зале никто не мог расслышать их беседы.

— Ну пишите так, что вы ко мне-то пристали? Я не буду писать этого — возмутился лейтенант и уставился в свою свеклу — чего вы от меня еще хотите?

— Я в город хочу, домой — глядя за окно, где уже совсем стемнело, и шел проливной дождь, ответил, огрызнулся детектив — так что теперь-то будем делать?

Все новые и новые посетители, устало и громко переговариваясь с дороги, входили в зал, топтались сапогами на мокрой соломе в луже перед входом, с грохотом валились на скамьи. Ошалелыми, хриплыми голосами требовали всего побольше и побыстрее.

— Поделитесь! — наконец не вытерпел, грубо попросил лейтенант и жадно уставился на одну из кружек с ювом, которую с запасом принес для себя детектив.

Где-то далеко в небе, за мутным стеклом окна, сверкнул сполох молнии. Запоздало ударили первые раскаты приближающейся грозы.

— Так мы остаемся или едем? — спросил в ответ на отупевший от усталости и выпитого взгляд лейтенанта детектив.

— Никуда мы не едем! — кивнул в сторону окна полицейский — утром поедем, остаемся. В такую погоду сами сгинем. Дайте выпить.

— Вот и я о том же думаю — отозвался Вертура и, придерживая кружку, словно шантажируя ей лейтенанта прибавил — тогда идите и договоритесь о ночлеге и закажите еще юва и еды, у вас без очереди получается, а меня из-за вас, почти побили.

Лейтенант схватил его кружку, выпил, хлопнул себя по бедру рукавом и лениво направился к шинкарю, выторговывать комнату подешевле, поудобнее и потише. Развернувшись на скамье, Вертура с интересом проводил его взглядом, предвкушая, каких заслуженных тумаков сейчас он получит от разъяренной его первой выходкой толпы, но хитрый лейтенант без очереди не полез, смирено встал в конец и печально, как будто он простой деревенский мужик, а совсем не бравый служащий полиции Гирты, опустил плечи.

Через полчаса полицейские сидели на деревянных кроватях в небольшой комнатке, где всего-то из мебели были эти самые кровати, тумбочка, стойка для мечей, вешалка и стол, на котором в глиняной миске с жиром, густо чадя, горел тряпичный фитиль. За окном печально лил дождь. Сумрак и тяжелый осенний ливень, сквозь который пробивались сполохи далекой грозы, проходящей где-то к северу от городка, за холмами и лесом, навевали самые грустные мысли. Резкие голубовато-белые вспышки молний вырывали из темноты черные изломы крыш домов в стороне и верхушки деревьев стоящего за окном через поле леса.

Комнату полицейским и вправду дали неплохую. Почти в самом дальнем конце дома, уютную и тихую. Большинство постояльцев были еще внизу, ужинали, вели свои дорожные беседы, бодрились, выпивая кружку за кружкой крепкого, отдающего мореным дубом юва, не спешили расходиться. Где-то далеко за стеной запищала волынка — на постоялый двор наконец-то явился очнувшийся после вчерашней бессонной ночи местный музыкант, выпив, заиграл веселый мотив. Ему в ответ с напором засвистели, на весь дом, приветственно закричали так, что затряслись стены. Начались танцы и песни.

Здесь же, наверху, было как-то особенно безлюдно и тихо. За окошком стояла ночная, шелестящая дождем мгла. В сполохах молний за окном проглядывал серый заросший густым, едва ли не достающим до окон второго этажа тревожно шуршащим под ударами непогоды бурьяном перелог, а за ним начинался темный и непролазный, сумрачный таежный лес. Вертура изрядно выпил, и теперь ему стало как-то по-особенному, как бывает только очень-очень далеко от родного дома, на холодной и враждебной чужбине, горько, одиноко и тоскливо. Сейчас он был вдали не только от Мильды, но и даже от той квартиры на перекрестке улиц генерала Гримма и Прицци, к которой он уже успел привыкнуть здесь, в Гирте, и которую уже начал считать своей. Сидел в какой-то уж совсем далекой и абсолютно, вдвойне, чуждой ему глуши в окружении совершенно непонятных, вероломных, шумных и диких, совсем не похожих не то что на него самого, а даже на коллег из полиции Гирты, каких-то до безумия отчаянных и непредсказуемых путешественников по тайге и лесных людей. Ему было печально и неуютно в их окружении и этом месте. Он чувствовал себя совсем одним во всем мире и дурные пьяные мысли одна хуже другой, о ночном налете, о пожаре, о близости скрывающихся в чаще и высокой сорной траве тварях, типа гидры или чего похуже, что могут подкрасться к дому и забраться в окно в любую минуту, лезли ему в голову, тревожили его сердце.

Так детектив и лейтенант сидели друг напротив друга, уткнувшись локтями в стол некоторое время. Мрачно смотрели в кружки, поглядывали в окно на поле, на склон холма и возвышающийся над уродливыми мясистыми листьями лопухов и чертополоха темный лес. Вливали в себя горькое до тошноты юво, наливали по новой из огромного, принесенного мальчиком-слугой кувшина. Оба молчали, пока спиртное окончательно на замутнило головы, даже несмотря на все тяжелые и угрюмые мысли и полное нежелание говорить, не развязало обоим языки.

— Утром сразу едем в город — поделился мыслями лейтенант Турко — раз вы все выяснили, напишем рапорт, подадим в прокуратуру, пусть проводит проверку.

— Настораживает другое — понизив голос, резонно ответил ему детектив — смотрите. Мы приезжаем в карантин, сталкиваемся с людьми, на которых испытывали какие-то диски, как говорит сэр Фанкиль, контрольные. Потом исчезают известный банкир и капитан, а с ними барон Визра. Их везет некий человек, которого рекомендует хозяин этой гостиницы, Кстати, потомственный шинкарь. Этим домом владели его отец и его дед. Они здесь живут, всё знают, что у них тут творится и что за люди эти возчики, они тоже должны быть в деле. Так что налицо то, что он намеренно за определенную мзду завлекает всех желающих добраться быстро до Гирты в карантин, где над этими неудачливыми путниками проводят эксперименты, а потом все говорят, что они пропадают на дороге и это просто глупая случайность, что среди этих неудачников попался сын генерал-губернатора Визры. Но это маловероятно. Шинкарь точно знал, с кем имеет дело, что это важные птицы, что им тоже поставят в грудь контрольные диски и специально подставил именно этих людей. В первом варианте да, это дело для прокуратуры Гирты, но они его закроют, скорее всего казнят этого Дролле как крайнего, как грабителя и убийцу. А если это второй случай и этих людей намеренно вели — они объявятся в городе через несколько дней и надо найти их и проследить, в интересах следствия не навлекая никакого подозрения никакими рапортами и проверками.

— Ага — отозвался лейтенант Турко — только вы уже всем выдали, что мы полицейские из Гирты и ищем сэра Визру.

— Это вы выдали, а я нет — коварно улыбнулся Вертура и склонился над столом — я сказал, что мы друзья барона и ищем сэра Визру по очень важному делу. Одним словом нас считают ночными грабителями, прикидывающимися полицией.

— Дай Бог, чтобы шинкарь оказался глупее чем вы — покачал головой лейтенант и, распустив завязки своей куртки, улегся на кушетку — такие приемы работают только в детективных книжках и то, в таких бездарных, какие пишет наша Анна Мария.

— Она пишет бездарные книжки? — улегся на свою кровать по другую сторону стола, заложил руки за голову детектив — Йозеф, зачем вы полезли драться с ней? Что она вам такого сделала?

— А вы знаете кто она вообще? — бросил ему лейтенант со своей кушетки. Напившись юва, он стал как-то по-особенному зол и охотлив до бесед — она сдаст вас в тюрьму, как только ей скажет леди Тралле, когда будет принято решение, что вы больше не нужны. И еще будет главной свидетельницей обвинения. Как с сэром Лантриксом. Думаете, вы первый, с кем она так любезничает? Она не рассказывала вам? Нет? Так вот был такой человек, имел должность коменданта полиции Южного Берега, сейчас вместо него Тиргофф…. Попал под подозрение. И Хельга сказала Анне также как и к вам, лечь к нему в постель, и все выяснить. А потом его арестовали, год держали в карцере в Этне, потом казнили под предлогом мздоимства и растрат из городской казны. Только когда его вели на плаху у него уже не было ни языка, ни пальцев обеих рук. Чтоб ничего и никого не выдал. Вот такая вот ваша Анна. Нормальная женщина сама в постель не полезет! Ей приказали вас дурить, она это и делает. Мразь она конченая, актриска, тварь лживая, веры ей нет, а вы повелись, драться за нее полезли!

— Кажется, вы только что раскрыли все карты своего руководства — высказал ему после некоторой паузы свое мнение детектив.

— Ничего я не выдавал! — огрызнулся лейтенант, с каждым словом он сердился все сильней и сильней — мы что ли рады ее терпеть? Мы служим Гирте, а кому они с Хельгой служат и кто они вообще такие, одному Богу известно. Знаете такую, Хельгу Тралле? Когда была Смута, она в дома заходила, а там потом только трупы были. И детей и женщин и стариков, никого не оставалось в живых. И у всех было разорвано горло и кровь выпита. Она вырезала семью Зальмарре, всю целиком, вместе с родственниками, солдатами и слугами. Как думаете, у нее это получилось? Зачем? До Смуты у них был замок за Сталелитейными, но она сожгла его, перебила всех. У нее есть конь, есть показания, люди видели, как он превращается в чудовище и как они вместе пили кровь, жрали мертвечину. Только все эти показания были потом изъяты из дел ее же приказом и брошены в печь, потому что сэр Вильмонт Булле назначил ее куратором безопасности Гирты. Вот так вот. А знаете почему? Потому что раньше эти земли, на которых мы сейчас находимся и все сталелитейные промыслы, были владениями графов Зальмарре, вассалов сэра Вильмонта, а после того как она всех их убила, тогда, когда была Смута, когда их задним числом обвинили в том, что они поддерживали Круг… А кто его не поддерживал, кроме Тальпасто и Дорсов? Все! Так вот все земли на северном берегу Керны стали личным владениями сэра Булле, а управляющим на них назначили Аарона Солько, который сам был в Круге, и люди начали пропадать, и началась вся эта чертовщина. И кто она тут, в Гирте после такого? Куратор полиции, советница Герцога, вот кто. И Анна такая же, креста не носит, от церкви ее отлучили. И Ева с Эдмоном — вот ее клевреты. Кто он такой этот Даскин? Из какого леса вылез? Он вообще за штатом, в бухгалтерии о нем ничего нету. Какой-то давний дружок Валентина, преступник и каторжник беглый, налетчик-убийца. Наездами тут в Гирте, и каждый раз какие-то происшествия, убийства и устный приказ «не расследовать». А мэтр Тралле кто? Муж он этой Хельге или просто так, для протокола, записан? Вот такие пироги. А сэр Лантрикс был не хуже ни лучше того же Фаскотте или Тиргоффа. Ну воровал. А кто не ворует в наше время? Сэр Булле разве что. Он не ворует, просто берет из казны!

— А этот сэр Лантрис был вашим начальником? — догадался детектив — и при нем у вас были должность и хорошее место?

Лейтенант сел на кровати, налил себе из кувшина. Вертура инстинктивно нащупал рукоятку меча и взялся за нее, случайно громыхнув ножнами о стену, лейтенант внимательно посмотрел на детектива. В его глазах читалась бессмысленная и отчаянная свирепость пьяного человека готового драться за свою жизнь.

— Вы за мечик-то не хватайтесь Марк. Не выйдет! — снисходительно покачал головой, прорычал полицейский и начал жадно пить, допив, облокотился о локоть и, подавшись лицом вперед, скособочив голову, ткнул пальцем в лицо детективу — я егерем был, так что не смейте за оружие хвататься при мне. А при сэре Халмаре Лантриксе я был инспектором… — он откинулся назад и гулко ударился затылком о деревянную стенку — на рынке, у восточных ворот, у Гончарного, рядом с Этной. А как его арестовали из-за вашей Анны, так меня в лейтенанты к Валентину. Мы тогда с Микой в четырех комнатах жили. Две для детей были, спальня и гостиная. Все у нас было, и вот на тебе! Как сэра Лантрикса сместили, переформировали нас, званий лишили всех. Могли хотя бы на ворота, там не то что на рынке, но тоже поживиться есть чем, или к приставам, нет, в Нераскрытые надо было. Хуже только в патрульную к постовым. Приказ у них был от сэра Гесса. Ткнул в список, куда кого, не глядя, и аминь. На рынке-то знаете как? И масло, и сыр, и подарки, и споры все решай, и долги… а тут только герцогское жалование и премия и то, если нарушений нет. Вот надо такое мне было? А главное что изменилось? Ничего. Чем сэр Лантрикс им не угодил? Тиргофф и его мужики, что ли не воруют? Отняли у одних, дали другим.

— Наверное, на то были причины, скорее всего политические — налил себе тоже юва, рассудил детектив. Какое-то время он лежал, слушал пьяные разглагольствования лейтенанта, удары грома за окном и шум ливня. Редкие шаги в коридоре и далекий хор голосов в обеденном зале, затянувших какую-то долгую и тоскливую песню.

— Живем теперь как нищие! — выругался лейтенант Турко уже больше обреченно, чем зло, достал свой нож и ловко подкинул в руке, так, что тот описал несколько оборотов в воздухе и лег обратно рукояткой в ладонь полицейского — а все ваша Анна. За что мне, спрашивается, ее любить? За то, что у меня прошлой зимой жена и детишки лежали, умирали с гриппом, а не то, что лекарства, дров не на что было купить!

— А как выжили? — уточнил детектив.

— Лео помог, поддержал… — смутился лейтенант как будто ему было неловко об этом говорить, снова начал ругаться — с Ингой к нам ходили, таблетки давали, температуру мерили… Все отчитывали, что пьянь я у них! А я просто хочу по-нормальному, как все люди, жить! И жил бы, если бы не Анна. И если бы только сэра Лантрикса сгубила! Аферистка она, и что у нее сапоги дырявые, это все чтобы вы ее пожалели, прикидывается, деньги у нее есть. От Тарче, от Лантрикса, сколько ей всего дарили, где все это? Припрятала и плачет, какая она нищенка. Сама у Хельги живет на квартире, были там, видели как у них? Крутит она вами и посмеивается, перемывает вас с сестрой на кухне за фужером. Плевала она на вас, и на меня, и на всех. Сдаст она всех, как только ей прикажут и в тюрьме, между пытками не навестит. И дай нам Бог сознаться сразу во всем… — и прибавил обиженно — дурак вы Марк, наивный вы человек, вам уже все говорят, а вы не верите!

Он достал свой нож и принялся снова крутить его в руке.

— Она не похожа на актрису — возразил детектив — она похожа на женщину, которая очень несчастна, одинока и никто ей не верит.

— А кто ей теперь поверит! — развернулся к нему лейтенант и снова подкинул свой нож. Его рука не дрогнула, несмотря на то, что его пьяный голос уже спустился на рык, и теперь наверное их разговор слушали все соседи — только тот кто знать ничего не хочет, такой наивный дурень, как вы! Не верите? Хотите проверить? Видели у нее шрамы на спине? Вот спросите, за что они, кто такой Генри Тарче и как она их всех сгубила. Никто не спасся. Кто запер их в доме так, что никто не смог выбраться и поджег их? Сами сгорели?

— Она подожгла дом с людьми?

— Вину не доказали… — покачал головой лейтенант — ее там не было. Все ее видели в конторе в этот день.

— Но если ее вина не была доказана, за что дали плетей? — уточнил детектив.

— За то, что она вдова и была любовницей сэра Генри — с кривой усмешкой ответил лейтенант — так что вы не первый, и вам с ней тоже полагается за блуд, как следует. У вас, в Мильде, разве такого нету?

— Есть — ответил, согласился детектив — но у нас полиция в большинстве своем в такие дела не лезет. Да и город большой, за всеми не уследишь. Но бывают, конечно, прецеденты. Порют на площади в качестве профилактических мер неверных жен и мужей, чтобы другим неповадно было. Значит, она убила своего мужа, потом этого Тарче, а потом донесла на коменданта Южной Гирты?

— Да — тяжелым страшным голосом ответил лейтенант Турко — и вы следующий.

— А как она убила мужа?

— А как убивают ведьмы? Зашила свои окровавленные волосы в платок, его лошадь прямо в полынью и скинула. Бывает конечно, все люди падают с лошадей. Но чтобы, проходя под городскими воротами в среду, в день, когда предали Христа, господа нашего, в полдень… А она стояла на стене, смотрела. Провожала солдат на войну вместе с другими женщинами. И ведь утонул в доспехах, не придерешься, не выловили…. Верите в такие совпадения?

— Но почему она ведьма-то? — спросил детектив. Разговор все больше и больше увлекал его. Он отставил в сторону кружку и мысленно приказал себе не прикасаться к ней, чтобы окончательно не опьянеть.

— А что она, не ведьма? — понизил до тяжелого низкого рева голос лейтенант и сделал долгую паузу, словно стараясь подобрать слова — все они там с Хельгой и Евой три ведьмы. Может и Анна тоже была в Столице, и ей там голову сверлили, как и ее сестре, черт ее знает. Это все из-за этой Тралле… Но раньше не было такой чертовщины. Гирта была самой сильной, ни Фолькарт, ни Иркола, ни острова бунтовать не смели, даже ваши Эмери из Мильды к нам не лезли — как-то внезапно перескочил на политику лейтенант, но детектив не стал перебивать его, решил послушать, что он будет говорить — все у нас было. И народ богатый и сталь и уголь и лес. А потом сэр Конрад умер, и началось… Людишки у нас жадные стали все, злые, каждый тянет на свою сторону, каждый только под себя норовит. Каждый, у кого есть деньги, нанимает себе депутатов, юристов, чтобы не утруждаться, сидят языками молотят, решают, как им еще народ налогом обложить, чтоб хозяину больше было. Вон как сэр Вилмар, средний Булле взял и в Столицу уехал. Шикует там на наши денежки. И все так, у кого денег много, все бегут из Гирты. А откуда деньги? Введем новые поборы! А самим себе только льготы, налоговые вычеты. Это такая демократия у них, свобода, суверенитет. Кто больше заплатит, тому больше всех выгоды… А теперь еще и леди Вероника — вот она самая настоящая ведьма. Она такая же, как Хельга, тоже из Столицы. Сразу видно, одно ведомство. Как приехала, сразу начала наводить свои порядки, сразу отменила половину постановлений, на некоторые законы вообще мораторий наложила. И сэр Прицци и леди Тралле сразу за нее, поддерживают все ее решения. А леди Вероника, даром, что с весны в городе, уже успела познакомиться со всеми, войти в каждый богатый дом, молодежь вся ей в рот смотрит, такая она вся… Мужики без ума от нее все, как вы за Анной бегают. За нее уже и дрались насмерть, и вешались…. А кто на ней женится, тот станет герцогом Гирты. По всему видно, что она как Анна, той же породы, обведет вокруг пальца всех… Старшие наши все против нее, но боятся сэра Прицци. В нее поначалу и стреляли и кинжалом пытались заколоть и конем давили. Знаете, читали уже в отчетах, как у нас дела тут, в Гирте делаются. А не вышло! — лейтенант схватился за кружку и начал из нее пить, напившись, утер усы рукавом рубахи, нахлобучил на голову свою шапку и продолжил уже громким шепотом с горькой зловредной обидой — ударили в спину, а она стоит, улыбается и кровь по одежде течет. Синяя. С ней маг приехал, он рукой повел, так через всю улицу поток огня полился. А потом они пришли к этому, как его, помощнику мэтра Роффе, мэра нашего, прямо с заседания вызвали, и в его кабинете же и повесили. Мэтр Кноцци расследовал лично, но леди Тралле сказала прекратить. Бояться теперь леди Веронику. Но никто слова поперек не говорит, вот как недавно было… Молчат, дружины к бою готовят, точат мечи. Устали все, еще хуже будет, вспыхнет Гирта.

— Боятся, что она наведет порядок и прекратит тот бардак, который творится здесь? — уточнил детектив.

— Ага — после некоторый паузы ответил лейтенант — поубивает всех, кто не нравится, всех, кто слово поперек скажет, за ребра перевешает. Вот она настоящая Булле. Все нынешние, посмотрите портреты в ратуше — голубоглазые и светловолосые. Это кровь Сив Булле, Волчицы, жены сэра Конрада, отца сэра Вильмонта и леди Клары, жены сэра Ринья. А Вероника внучка леди Хендрики, сестры сэра Конрада, настоящая наследница. И по характеру она тоже чистокровная Булле. Злобная, хитрая. При таких как она тяжело будет нам в Гирте.

— Боитесь ее? — спросил прямо детектив.

И налил себе еще юва, пока лейтенант не выпил последнее.

— Ну… — ответил, рассудил он, немного успокоившись, не скрывая некоторого восхищения — я-то рядовой полицейский, много не наворую, мне разве что штраф и плетей. А вот кто постарше, у кого служебный подлог и нарушения, вот тем одна дорога — болтаться на крюке над Керной. А так, для простых людей даже лучше, когда у власти такие как леди Вероника. Крови прольется… Хотя и так льется, но может и получится порядок навести… Сами видите что у нас тут творится. Почитайте по Восточной дороге или по Зогдену, как там у них.

— Знаю, всякое видел — согласился, кивнул детектив — вот у нас в Мильде с подлогом, казнокрадством и сокрытием строго. За такие дела сразу и старшину района могут снять и в тюрьму, а семью прочь из города с конфискацией имения. Имущество в казну, детей в монастырь. В суде при совершении преступления государственная служба считается отягчающим…

— Да, нам бы такое — согласился лейтенант — а у нас наоборот. Если ты нищий, яблоко укради, плетей дадут. А если депутат или рыцарь, то хоть народ на проспекте мечом руби, все отлично. Напишут в «Скандалы» статью и еще карикатуру недели… Вот только недавно сын магната Васко, это который занимается лесозаготовками, на улице на коне с дружком в толпу с копьем въехал. Как рыцарь в книжке хотел, для смеху что ли, думал как раньше, ничего ему никто за это не сделает. У полиции приказ — не трогать таких. Имейте это в виду. А к этим пришли жандармы сэра Прицци, привели к леди Веронике, она и приказала их подвесить на клюки за ребра прямо на решетку Собора перед дворцом — лейтенант злорадно усмехнулся — первый сразу помер, а Васко Младший висит, орет на всю площадь, с проспекта слышно. Приехал Васко Старший. Мэтр Форнолле его телохранителю голову мечом разбил, когда те снять попытались, говорит — ничего не знаю, идите к леди Веронике. А она — у меня неприемный день. Пока бегали, разбирались, младший Васко тоже помер. А старшему плетей приказали дать прямо при всех на Рыночной. Я когда в Еловом егерем был, не было покоя от их семейки. Теперь не видно не слышно. Так и надо с ними. Если так, руку на сердце положить.

— Ага — согласился Вертура, он хотел рассказать, что видел принцессу Веронику, хотел поделиться впечатлениями, но вовремя прикусил язык.

— Вот так вот — кивнул лейтенант и принялся пить прямо из кувшина — вот такая она, леди Вероника, никто теперь не хочет враждовать с ней. Даже сэр Ринья. А сэр Булле как будто и не понимает, что когда придет время, то и ему и его кровным придется потесниться. И его старший Берн в лучшем случае так и останется у себя на юге, в Басоре, командиром экспедиционного корпуса и комендантом крепости. Или понимает, но ничего уже сделать не может, потому что все они из Столицы, а против Столицы идти бесполезно. А впрочем черт с ними со всеми, не наше это дело…

Допив юво, он взялся за кружку детектива и выпил все оставшееся в ней. Замолчал, словно осознав, что в запале наговорил лишнего, но потом махнул рукой, вынул нож и попытался его подкинуть. Промахнулся, с грохотом уронил на пол, упал с кушетки на колени и принялся шарить под ней, пытаясь найти. Вертура тоже перегнулся через край стола и уставился в темноту под ним.

— Так леди Вероника тоже ведьма, как и Анна? — уточнил он у коллеги.

— Да дрянь эта ваша Анна… Вот она что. Вот мы все сидим, служим, приказы там выполняем, работаем, расследуем, а когда придет время править леди Веронике, сдаст всех нас ваша Анна под суд и в качестве доказательств еще и протоколы с нашими же подписями прикрепит. Где, как и что мы с вами делали. И будем рассказывать потом что это нам приказали сверху того не делать, этого не трогать, сюда не ездить, и что попробуй не выполни, не то что взашей вытолкают, убьют, семью сиротами сделают… И каждого же заставят отвечать перед трибуналом, как на Страшном Суде… Вот так вот все и будет, запомните это.

— Ага — задумчиво ответил Вертура — но все же…

— Что? — найдя свой нож, сел на пол лейтенант. Его коса растрепалась, растрепались и ворот рубахи и усы, шапка съехала на лоб. Он сидел на досках растерянный, пьяный и несчастный, и детективу даже стало жалко его от того, что тот напился настолько, что взял вот так вот и выговорил все, что у него было на душе человеку, которого знает всего несколько дней. Ему подумалось, что в Мильде за такую распущенность он сам по молодости не раз получал розг, и что, наверное, раз такие вещи открыто говорят и обсуждают даже в полиции, то в Гирте действительно все намного хуже, чем ему показалось в первые дни.

— Схожу еще за ювом — убедившись, что пить больше нечего, поднялся с кушетки детектив.

— Нет! — с угрозой заревел лейтенант, ухватил его за полу мантии и резко потянул к полу, продемонстрировал зловеще блеснувший в свете лампады на столе остро отточенное лезвие — сдавать меня шерифу побежите?

— Нет, купить выпить — присел рядом с ним на корточки Вертура и уставился в пьяные, налитые ненавистью, ничего не понимающие глаза коллеги — у нас кончилось, схожу, возьму еще пару кувшинов и поесть…

— Поклянитесь.

— Клянусь. Слово чести.

Лейтенант отпустил его. Его рука безвольно грохнулась на колени. Взяв свою поясную сумку и набросив на плечи мантию, детектив, надев ботинки и накинув на петли шнурки, чтобы не завязывать целиком, пошел вниз за новым кувшином, чтобы по дороге как следует обдумать все услышанное.

* * *

Непогода накрыла город. Лил дождь, сверкали молнии, в пустом и холодном камине отдела Нераскрытых Дел уныло завывал ветер, задувал в дымоход с крыши. Доктор Сакс потеплее закутался в свой плащ, сказал что холодно и сообщил, что раньше пятнадцатого сентября, уголь не завезут, высказал предположение, а не купить ли дров на свои деньги. Но скидываться никому не хотелось. Выход посоветовала Инга, мрачно напомнила, что в таких ситуациях просто надо выкрутить до предела все газовые рожки. Все посмеялись, но именно так и поступили. Теперь в зале стало не только холодно, но еще и душно. Но Инга явно не была автором этой идеи — из длинного коридора и с лестницы тоже тянули кислой духотой — похоже, также поступали и в других залах и кабинетах. Приглушенный калильный свет у стен порождал густые тени в углах и под столом, за окнами стояла непроглядная дождливая мгла. Инспектор Тралле и капитан ночной стражи Герман Глотте поднялись наверх и закурили свои трубки так густо и дымно, что дышать внизу стало совсем нечем. Мариса надела свой плащ, накинула капюшон и демонстративно открыла окно рядом со своим рабочим местом. Ароматы реки, мокрых листьев и напоенной дождем земли холодной, бодрящей волной полились по помещению. За пеленой текущей воды, за ветвями тополей и ив, растущих на бастионе с торца здания полицейской комендатуры, было темно, через ветви растущих на старом земляном валу деревьев едва проглядывали огни набережной и домов на противоположном берегу реки. Мерный шелест дождя и темные окна на фоне подсвеченных лампами стен, навевали мысли об уходящем лете. Мариса взяла чистый лист бумаги и быстрым росчерком накатала название истории, которую хотела написать сегодня, чтобы отправить в литературный журнал на конкурс в Мильду.

Со двора вернулся усталый и промокший Фанкиль. Снял отсыревший плащ, бросил рядом с вешалкой такой же мокрый зонтик, огляделся, и, не найдя иного собеседника, подсел к столу Марисы, но не сказал ни слова, ожидая, когда она первой заговорит с ним.

— Я хочу написать книгу! — нажаловалась она рыцарю — но у меня ничего не выходит… Вроде в голове все связно, а на деле получаются какие-то дрянь и мракобесие. Совсем не то, что я хотела.

И сделала такой вид, словно приготовилась слушать, как ее начнут утешать, а она в ответ будет скептически качать головой, слышали мы все это, все не так, вам не понять, какой я талант и насколько мир ко мне жесток и несправедлив.

— Анна Мариса — обратился к ней Фанкиль — это же ваш псевдоним в «Пегасах» верно?

Мариса вздрогнула, покраснела и попыталась спрятать глаза, но рыцарь улыбнулся, пытаясь ее приободрить.

— По правде говоря, идея про детектива, перемещающегося через планарные пласты, раскрывающего заговор падших духов, которые строят машину, чтобы замедлить ход времени и тем самым обмануть Бога… Просто великолепна. Это вы сами придумали?

— Они разгоняют вселенную до скорости света, так что время замедляется и для Бога снаружи оно идет нормально, а для них правление в сотворенном мире продлевается фактически навечно — разъяснила она, как будто вызубрила по учебнику — но для этого им надо построить машину, которая сможет разогнать сразу все планарные пласты. Машина будет похожа на юлу, которая раскручивается, создает движение… Я рассказала леди Хельге, но она ничего не ответила… Я думала, она поможет мне, она же сама меня всему этому учила, а она сказала, что я зря трачу время.

— А представьте себе, что на самом деле все так и случилось — достал фляжку машинной выделки с тесненным на выпуклом краю крестом и сделал небольшой глоток, Фанкиль — первые христиане ждали пришествия Христова почти сразу после его Воскресения. Потом его ждали тысячелетиями. А потом был мировой пожар и много чего еще, как предсказано в Откровении Иоанна Богослова и в Библии. И ведь это нисколько не противоречит вашей идее. Господь творил мир не за семь календарных дней. Также и Последние Дни не будут днями, а проповедь Евангелия Христова не обязательно будет идти только в пределах одного города, континента, одного планарного пласта… и мы с вами все еще живем. А с Воскресения Христова прошел уже, наверное, не один десяток тысяч лет. Конечно же есть люди, которые могут не согласиться со столь безумной идеей, но вы можете быть недалеки от истины. Возможно, где-то действительно стоит похожая машина и замедляет время, тем самым продлевая агонию ее создавших падших сущностей и последние дни тварного мира в ожидании полного распада материи и рассеивания наполняющих его энергий…

— Вам надо читать с кафедры — кисло улыбнулась Мариса.

— Да, у нас был курс — согласился Фанкиль — но, к сожалению, для того, чтобы проповеди были действительно полезными и хорошими, мало быть просто ловким на язык.

— Иногда вы говорите почти как по книжке — ответила ему Мариса.

— Это опыт. Запоздалые ответы на вопросы, которые никто никогда больше не задаст тебе — скривил скулы в натужной улыбке рыцарь — кстати, вот вам тема для рассказа. Только что ездили смотреть на черного человека. Я было думал, что это шарлатаны просто вымазали гуталином какого-то артиста, но он действительно черный. Но не демон, как из той самой далекой страны. Такие люди живут где-то за проливом, что отделяет долину реки Эсты от юго-восточных пустынь. Он каннибал, кроме черных очков, это у него такой тотем, не носит никакой одежды, и его будут показывать в клетке, чтобы родители пугали им на ночь своих детей. А второго каннибала мы будем допрашивать сегодня вечером…

— Вы предлагаете написать мне, как два каннибала забрались в город и ночами приводили в ужас его жителей, а потом поймали друг друга и съели? — даже не дослушав его, скептически уточнила Мариса.

— Вот вы уже и придумали идею. Два каннибала. Черный и белый — улыбнулся ей Фанкиль, достал трубку и, невзирая на запрет курить в учреждении, встал и прикурил от газового рожка на стене — а ваш детектив их ловил. Такого, я еще ни в каком журнале не видел. Среди всех этих афтараф возомнивших себя писателями и чрезвычайно одаренными личностями, к сожалению, слишком мало настоящих психов, способных по-серьезному взбудоражить привычную к любым соплям и крови, публику, пробудить в ней хоть какие-нибудь чувства и мысли.

— Действительно — брезгливо поморщилась, согласилась Мариса и тоже достала трубку, чтобы закурить — ездят по известным приемам и клишированным сюжетам, пишут с апломбом о вещах, в которых разбираются как свиньи в апельсинах, гонят дешевую драму, для инфантильных подростков кому за тридцать. И ведь имеют же и гонорары, и поклонников, и известность…

И она подошла к газовому рожку, прикурила трубку и, торжественно выдохнув дым, уставилась на картину с собором и летящими мимо шпиля хвостатыми огненными звездами. На лестнице загремели шаги.

— Анна что вы тут курите! — грубо бросил ей инспектор. Они с капитаном Глотте спустились в зал — здесь нельзя курить. Немедленно погасите и марш за Хельгой, потом можете идти домой. Лео у вас все готово? Пойдемте, время.

* * *

Они спустились вниз. Под закопченными сводами отбивал ритм граммофон. Тяжелые, басовитые отзвуки музыки, глубоким мерным уханьем оглашали холодный сводчатый коридор, первого этажа, прорывались из лаборатории доктора Фарне через толстые кирпичные стены. Густой, напористый бас ударял вместе с барабанами и еще каким-то инструментом, бесконечно повторяя какую-то однообразную, завораживающую песню. В помещении было густо накурено. Рядом с граммофоном на лабораторном столе возвышался кальян. Замысловатое устройство, плод распаленной опиумным дымом инженерной мысли, собранный из химического оборудования — большой колбы, притертой пробки с отверстиями, дефлегматора, стеклянных трубок и штативов. Доктор Пантелей Фарне расположился справа от двери, под аркой, в дальнем углу, откинувшись в своем низком, продавленном кресле. Запрокинув голову, вдыхал из длинного, казалось-бы достаточного для того, чтобы протянуть через всю лабораторию и вытянуть еще в соседний кабинет шланга с мундштуком, кольцами выпускал в потолок клубы терпкого, отдающего горькими травами дыма. Глубоко затягиваясь, бурлил микстурой, залитой в колбу, греющуюся на лабораторной газовой горелке, выдыхал целые облака, как будто нарочно старясь наполнить дымом весь кабинет. У него получалось: под сумрачными сводами стояла серая невнятная пелена, через которую размытыми горячими огнями едва просвечивали тусклые газовые рожки.

На пыточный стол посреди зала была направлена прикрепленная к потолку лампа на многоступенчатом штативе, но она была выключена, так что в сумрачном, оглашаемом звуками граммофона кабинете было накурено шумно и сумрачно как в модном заведении.

Над лабораторными столами и полками на противоположной двери стене горело несколько выкрученных на полную мощность газовых светильников. Инга стояла перед конторкой рядом с ними. Перед ней лежал раскрытый справочник со множеством закладок с пометками и журнал, куда она вносила прилагающиеся к предстоящему действу расчеты дозировок препаратов и вес пробирок. Смешивала ингредиенты, тщательно взвешивала их. У нее был очень усталый вид, но, похоже, ее нисколько не смущали, ни курящий доктор, ни грохочущая басами на весь первый этаж полицейской комендатуры пластинка. Все равно было и лежащему на столе для допросов, все также притянутому к доскам мертвецу, над головой которого, к специальной штанге была подвешена капельница, а вены на шее, руках и бедрах введены медицинские иглы для инъекций.

— Ну как? — принюхиваясь к горькому, напоенному ароматами дурманящих трав, дыму, брезгливо скривил скулу, поморщился инспектор. Доктор вскочил и откинул с пластинки тонарм, с резким виниловым скрипом, оборвал музыку и заявил.

— Это из конфиската! Провожу следственный эксперимент! — демонстрируя ромбический конверт с необычным фрактальным рисунком машинной выделки, быстро, словно у него уже был готов ответ на этот абстрактный вопрос, объяснился он перед вошедшими в кабинет.

— Я про пациента — понизив голос, уточнил инспектор, скептически нахмурившись на безмолвный труп на столе — он еще не сбежал от вас? Не признался в содеянном?

— А, мы еще и не начинали — ответил доктор и сник — лампа не работает, электричество отключили.

— Мэтр Фарне, вы конечно такой мастер своего дела! — вырывая у доктора из рук мундштук и с бульканьем вдыхая из кальяна белый дым, усмехнулся капитан Глотте — похоже сегодня ваш день. Для диплома профессора пыток, вам оставалось только допросить труп. И сегодня вы обязательно его сделаете!

Вошла Хельга Тралле. Невысокого по сравнению с толстым и массивным инспектором, роста женщина в облегающей красной мантии, красной запашной рубахе и алой, столичного узкого покроя длинной юбке. С идеально правильными чертами лица, гладкой, блестящей кожей и длинными и очень аккуратными, прямыми волосами цвета чистого золота, в сумрачном тумане кабинета ее чересчур правильные черты и плавные движения производили впечатление скорее какого-то ожившего портрета с глянцевого столичного журнала, что в беспорядке лежали рядом с граммофоном доктора, или ожившего манекена с витрины модного магазина, чем живой человеческой женщины. Только внимательный и быстрый взгляд темно-серых глаз, стремительно переходящий от одного участника предстоящего действа к другому указывал в ней, что она человек, а не призрак в душном кальянном дыму, и не идеально выполненная разумная, почти что живая, механическая кукла, каких за очень большие деньги иногда покупали те, кто на потеху себе и близким мог позволить себе такую роскошь, и привозили к себе домой в Гирту, из Столицы.

Найдя взглядом стол для допросов, и не обратив ни малейшего внимания на доктора, запоздало заслонившего собой свою курительную машину, она подошла и положила свою тонкую, идеально очерченную ладонь на лоб умершего.

— Мертв — только и сказала она одно слово и развернулась к Фанкилю — Лео, чем вы собираетесь его реанимировать?

— Биоактивным агентом Б-серии — ответил рыцарь — сделаем полуторную дозу и прокачаем кровь. Инга уже ввела антикоагулянт и консервирующий раствор, чтобы предотвратить свертывание. Паразит вызовет регенерацию тканей, мы выждем время, подадим электрический разряд на мозг, чтобы запустить нервную систему и проведем допрос, вот список…

— Из-за грозы в городе отключили свет. Стабилизаторы выставлены на пятнадцать процентов. Вы получали сводку? — глядя ему в глаза, спросила куратор полиции Гирты.

— Хельга — вступился инспектор и словно начал оправдываться — мы должны быть уверены, если это тот самый сумасшедший, что расчленил и съел органы более пятидесяти человек, только так мы сможем закрыть это дело. И как только мы закончим, мы сожжем его в морге, в печи. А если это не он, мы продолжим поиски, мы же обсудили это…

— Да — коротко кивнула она — приступайте. Лео, под вашу ответственность. И обязательно проследите, чтобы при любом исходе все останки были сожжены.

От ее властных слов все присутствующие помрачнели и напряглись.

Фанкиль покачал головой и достал из своей поясной сумки ампулы, в которых в алой жидкости плавали почти неразличимые глазом черные, похожие на крошечных спрутов личинки.

— Это надолго — пояснил он, было принявшим ожидающий вид инспектору Тралле и капитану Глотте — эти паразиты должны войти в организм, размножиться и начать выбрасывать в кровь регенерирующий энзим.

Полицейские переглянулись. Инга начала проводить манипуляции с капельницей, добавляя в нее очередной раствор из пробирки. Доктор Фарне уселся обратно в кресло и взялся за журнал. Закатил глаза, как будто увлекся чтением.

— Лео, будьте внимательны. Валентин, зайдите ко мне — распорядилась Хельга Тралле и, развернувшись, быстрым чеканным шагом вышла из лаборатории, следом ушли и капитан ночной стражи с инспектором.

— Ой, а это как сюда попало? — как только за ними закрылась дверь, внезапно спохватился доктор, когда из потрепанного глянцевого столичного журнала ему на колени выпал желтый бумажный конверт. Фанкиль, который уже передал Инге ампулы и теперь был свободен, подошел к нему и взял в руки находку, с интересом ее осмотрел, открыл посмотреть что внутри.

— Мэтр Фарне — строго обратился к доктору рыцарь. Внутри был легкий белый порошок, похожий на мел. Доктор загадочно заулыбался и подошел к граммофону. Завел его по новой, поставил пластинку.

— Просто не могу работать без музыки! — закатывая глаза, поделился он с коллегами — кальянчик не хотите?

И прибавил, забившись, задрожав всем телом.

— Умиротворяет, как вкус ароматизатора в прозекторской!

— Время есть — глянул на труп, в который уже ввели регенерирующий препарат рыцарь — можно выпить кофе, но нюхать стимуляторы без дела… Нет.

И, продемонстрировав орденский крест на плече, склонившись к доктору, обстоятельно и строго пояснил.

— Обязывает. Знаете как это?

Доктор Фарне словно бы уменьшился в размерах и затравленно и испуганно закивал, что все понял и предлагать больше ничего не намерен.

Через некоторое время снова заглянул инспектор Тралле. Возвращаясь из кабинета куратора через первый этаж, наверное, решил проверить лишний раз, как идет процесс реанимации умершего. Но в лаборатории все было по-прежнему.

Дождь яростно лупил во все также плотно занавешенные окна. Ударяя в громоотвод на колокольне церкви у проспекта, гремел гром, шумели листьями растущие перед фасадом здания рябины. И только терпкий кальянный дым в кабинете стал еще гуще и тяжелей. Переглушая шум непогоды, на столе у кресла доктора снова ревел граммофон, проигрывал все ту же пластинку. Тяжелые медленные басы мерно отбивали какую-то очередную однообразную, но от которой начинал плохо работать мозг, тему. Тяжело звенели клавиши, бесконечно повторяя один и тот же аккорд, глухо ударяли басы. Казалось, сами ритмы отключали голову, мешали думать, сбивали с мысли. От этой музыки и дыма становилось дурно, но это нисколько не смущало участников предстоящей реанимации мертвого злодея.

Инга и Фанкиль сидели у лабораторного стола, по очереди вдыхали дым из трубок, тихо переговаривались, обсуждали какую-то статью из раскрытой на коленях у Инги книги. Еще несколько снятых с полок медицинских томов было разложено на стульях и столах вокруг них. Труп все также лежал притянутый ремнями к пыточному столу. На шестиугольной граммофонной пластинке отчетливо вырисовывались спирали белого порошка из конверта. Доктор Фарне, склонившись к аппарату, с озверевшим видом шумно, в экстазе изгибаясь под ритмы басов всем телом, вдыхал порошок через стеклянную мерную трубочку, вставив ее в одну ноздрю и зажимая вторую большим пальцем свободной руки.

— Что вы тут делаете? — потребовал ответа инспектор — вы его уже допросили?

— Если расчет верен — продемонстрировал начальнику тетрадь, густо исписанную формулами и цифрами Фанкиль — то нам надо подождать еще около трех часов.

Инга с готовностью взяла со стола и молча продемонстрировала начальнику ромбический, оснащенный манерным бронзовым звонком, будильник.

Фанкиль кивнул.

— Мы выставили расчетное время. Заведем его с патефона, как прозвонит…

— С патефона?! — грозно нахмурился, возмутился инспектор, глядя на вдыхающего уже через другую ноздрю доктора — что это за мерзость?

— Валентин — сомкнув ладони пальцами как проповедник, обстоятельно начал разъяснять ему Фанкиль — мэтр Фарне не спит, потому, что иначе мертвецы восстанут и атакуют город. Именно поэтому он живет в лаборатории, считая своим служением телепатический контроль над эманациями некротических энергий лежащих в морге комендатуры умерших. И еще, специально по заказу университета Мирны, с которым он уже много лет состоит в переписке, он готовит монографию о разнообразии изымаемых полицией микстур и психоактивных веществ…

— Я спрашиваю про патефон! — подошел в упор и принюхался к кальяну инспектор — что за очередная дрянь на вашем жаргоне? Лео, эти ваши шуточки вот где у меня уже!

— Так вот же он — прервал свои разглагольствования Фанкиль и продемонстрировал ногой стоящую в тени стола, закованную в массивную металлическую оправу юлу с вертикальной винтовой ручкой и пояснил — ручной генератор переменного напряжения.

Два толстых экранированных провода от прибора были подсоединены к штырям, вбитым в череп умершего.

— Я же уже объяснял. Мы накопим на емкости разряд в три тысячи вольт — важно, как слесарь, объясняющий богатой клиентке, у которой на кухне поломался модный, заказанный из столицы кран, продемонстрировал руками, начал рассказывать Фанкиль — подадим на контакты прямо в активные центры его головного мозга и тем самым заведем его нервную систему.

— Если он у вас сбежит, и будет шататься по городу — погрозил ему пальцем инспектор — будете бегать по улицам и ловить его все вместе со своим котом, ясно это?

И, размахивая руками, покинул лабораторию. Доктор Фарне оторвался от пластинки, недоуменно поглядел на стол для пыток, потом на дверь, словно не понимая, кто это только что ушел и, пожав плечами, снова обратился к своему рабочему месту. Инга и Фанкиль только усмехнулись друг другу, пожали плечами и снова углубились в изучение лежащих на столах медицинских книг.

* * *

Пронзительно и грозно грянул будильник. Было уснувший или впавший в экстаз, откинувшийся в своем кресле, доктор распахнул бешеные глаза и подскочил от этого громкого, огласившего лабораторию, навязчивого механического треска. У граммофона давно закончился завод, но доктор слишком устал, и был невменяем настолько, что ему уже было все равно, играет музыка на самом деле или только у него в голове.

— Время! — оторвал от локтей лицо, распахнув глаза, коротко распорядился Фанкиль. От усталости, ожидания и духоты его тоже сморил сон. Резко выпрямившись, он протянул руку и выключил будильник. Было уже далеко за полночь, в южном крыле здания, где располагались кабинеты высокого начальства криминалистические лаборатории и прочие отделы, которые работали преимущественно днем, стало совсем безлюдно и тихо. Все же остальные звуки огромной полицейской комендатуры, что могли пробиться сквозь толстые кирпичные стены и окованные медными полосами двери, заглушал шелест тополей за окном, терзаемых непогодой и ливнем.

— Проснулись — мрачно констатировала Инга. Привычным жестом держа в штативе за горлышко колбу, она поводила ей над газовой горелкой, заваривала крепкий, обжигающий ноздри, бодрящий напиток. Терпкий и дымный аромат пережженных тут же в фарфоровой чашечке и перемолотых в аптекарской ступке кофейных бобов заглушал все остальные запахи лаборатории. Рядом стояли три мензурки. Закончив кипячение, Инга налила всем троим и, предварительно убрав в цветастый конверт пластинку, смахнув с нее на пол остатки белого порошка, поставила мензурки на вращающийся граммофонный диск….

* * *

— Контакт?

— Есть.

— Разряд.

— Есть.

— Отклик есть?

— Нет.

— Перезаряжаем по новой.

— Разряд. Есть. Отклик?

— Нет.

* * *

— И совсем как неживой — устало покачал головой Фанкиль и отпустил ручку электрического генератора, выпрямился во весь рост — похоже на мертвых все-таки не действует…

— В документации сказано что должно подействовать. Возможно, уже произошли необратимые изменения коры головного мозга… не может же такого быть, мы умертвили его в соответствии с формулой и инструкцией, вот время… — скептически прищурилась Инга, словно проверяя себя, пролистала журнал, подцепила закладку своей книги, продемонстрировала пальцем одну из таблиц, сверилась с ней, и с мрачной насмешкой заключила.

— И ни барабаны, ни кальян, ни зубной порошок не помогли.

— А что мои барабаны-то?! — вскочил, задергал плечами, крикливо возмутился доктор — мне нравится такая музыка! И вообще для трупов живые нужны, с граммофона им не годится!

— Да. Кот у нас есть. Осталось позвать того гуталина с бубном из клетки — оттягивая веки и заглядывая в мутные мертвые глаза, заключил Фанкиль — некстати эта гроза случилась. Но у нас не было выбора. До завтра его мозг бы испортился. Но агент должен был хоть как-то подействовать.

— Думаю это из-за искажения — демонстрируя дрожащие маятники на полке над лабораторным столом, пояснила Инга — консервирующий раствор или антикоагулянт изменил свойства и труп стал непригоден к оживлению.

— Вообще эта Б-серия специфическая — налил себе еще кофе и выпил Фанкиль — обскуративно устойчивая конечно, но для людей из-за побочных эффектов не всегда годится. Ничего. В конце концов мы в поле, работаем, с тем, что имеем. И другого варианта у нас и не было. Промедлили бы, был бы у нас второй сынок Ринья… Все, заканчиваем с ним, Инга, возьмите анализы, напишите для мэтра Тралле внятный отчет, сделайте биопсию, замеры и рапорт, отправим образцы в командорию. Пусть там разбираются, почему не получилось. Я за носилками. В печку его и домой, поздно уже.

Через некоторое время, когда все возможные тесты уже были завершены, и было окончательно очевидно, что пациент не подает никаких признаков оживления, явились двое худощавых и жилистых, облаченных в грязные черные докторские саваны, служащих медицинского отдела. Отвязали от стола, взвалили на носилки труп и вынесли вон из лаборатории. Фанкиль пошел с ними.

Они спустились в подвал. Прошли темным, ведущим через все здание, точно таким же как и на первом этаже, коридором с просторными кирпичными сводами и множеством арок и дверей, за которыми находились кладовые и арсеналы полицейского дома в северное крыло комендатуры и вошли в окованные медью ворота ведущие к леднику, где складировали умерших. Тут, в просторном зале с перегородкой и окошком, как в канцелярии наверху, с конторкой и большими столами для покойников, оформляли, опознавали и сортировали тела, которые привозили сюда со всего города, если на них имелись признаки насильственной смерти. В дальнем углу зала темнел массивный железный цилиндр кремационной печи, в которой сжигали медицинские отходы и неопознанные части тел.

Над рабочим местом смотрителя тускло горел один единственный газовый рожок. За столом сидел вахтер. Грыз бутерброд, бесцеремонно наливал себе из бутылки мутно-белую, похожую на самогонный спирт-первач, жидкость. Он приветствовал рыцаря, не вставая, поклоном, но на вопрос Фанкиля только безразлично ответил.

— Угля нет. Ждем. Не завезли. У меня и так на очереди два десятка тел. Бросайте на ледник, если свежий, завтра из медицинского заберут — и без тени улыбки пошутил — котлет из него на ужин сделают.

— Этого надо сжечь — настаивал Фанкиль.

— Несите уголь, сожжем — просто ответил смотритель, налил себе в фужер из большой бутылки и демонстративно выпил. Он был мрачен, суров, толст и бледен, смотрел почти как настоящий хирург, свирепо, настороженно и требовательно. Взъерошенные кучерявые волосы топорщились над нахмуренным лбом, иссеченным глубокими темными морщинами — без топлива жечь, спрашивается, на чем? А, скажите мне?

Санитары с жадностью уставились на бутылку, словно ожидая, когда закончатся метания с трупом и можно будет запереться всем вчетвером, с бутылкой, в морге и наслаждаться тишиной ночной смены, пока не приедет кто-нибудь и не привезет еще мертвых, которых надо будет разгрузить, оформить и положить на ледник.

Тело положили в печь и заперли ее на засов. Пошли за углем.

— Мэтр Тралле… — бросая многозначительные взгляды на грязный холщевый мешок за креслом для посетителей в кабинете инспектора, личный запас на случай холодов, обратился к начальнику Фанкиль — угля просят, жечь не на чем…

Позади него в мрачном молчании стояли с пустыми носилками облаченные в грязные саваны санитары морга. Красные с недосыпу глаза выражали пустое злобное ожидание поскорее бы все это закончилось, словно они сами были ходячими трупами, поднятыми Фанкилем из могил.

— Почему я не удивлен, Лео — покачал головой инспектор.

Через некоторое время Фанкиль и двое несущих на носилках мешок угля санитаров снова шествовали по коридору подвального этажа в сторону ворот морга. Эхо шагов гулко отражалось под мрачными сводами. Двое полицейских — дежурный каретный и завхоз с ключами, проводили недовольными взглядами процессию, загремели ключами, открыли какую-то дверь.

Когда Фанкиль и его спутники вернулись в морг, то обнаружили, что за столом смотрителя никого нет. Вызвали по делу — пожал плечами, рассудил один из санитаров, и как будто работа уже была завершена, уселся на скамейку. Печь была все также закрыта. Фанкиль открыл ее и, заглянув внутрь, убедившись, что в тусклом свете приглушенного газового рожка над конторкой регистратуры на дальней стене, в ее темных недрах просматриваются грязные ступни мертвого тела, с лязгом задвинул дверцу.

— Все, работайте — устало распорядился он и уселся за стол в ожидании смотрителя, чтобы внести в журнал запись о том, что тело, участвовавшее в сегодняшнем следственном эксперименте, в соответствии с инструкцией, успешно кремировано.

Служащие устало закивали, зашли с другой стороны печи и принялись засыпать уголь в бункер. Один из них взялся за топор, вяло, спустя рукава, принялся колоть щепки. Фанкиль немного удивился тому, что уходя, смотритель морга оставил прямо так у всех на виду, следы своего пьянства на рабочем месте, совершенно не стесняясь того, что кто-нибудь зайдет и обнаружит их. Но он отогнал от себя эти навеянные тяжелой усталостью и недосыпом мысли, понюхал отдающий дрожжами и хлебом, налитый в фужер самогонный спирт. Откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Он устал настолько, что ему казалось, что еще немного, и он уснет прямо здесь.

Санитары закончили приготовления и засветили кремационную печь. С тех пор, как они принесли уголь, прошло уже четверть часа, а смотритель так и не явился. Фанкиль пожал плечами, взял перо, сам заполнил журнал и сам же сделал себе выписку. Заставил одного из санитаров расписаться в ней.

* * *

На улице было темно, холодно и ветрено. Где-то за домами, над северной частью города полыхали вспышки грозы. Яростно хлестал ливень. Фонари не горели, сумрачным каменными ущельями убегали в дождливую темноту улицы и проспекты. Темны были и окна богатых домов, где всегда горел электрический свет, но теперь только слабо теплились огни керосиновых ламп, газовых рожков и свечей. Полицейский постовой у ворот объяснил, что из-за грозы выключили электричество, и света нет во всей Гирте, разве что в нескольких самых богатых домах и в герцогском дворце. Что в одиннадцать часов вечера будет введен комендантский час и никому не рекомендуется в одиночку отходить далеко от перекрестков и проспектов. Но Марисе было все равно на такие предупреждения. Свет отключали часто, а не бояться темноты на улице она привыкла еще с приюта, с детства, к тому же на проспекте было достаточно много спешащих домой к ужину пешеходов и верховых, а у моста, на перекрестке проспектов Булле и Рыцарей несли постоянную вахту полицейские патрули. Самым опасным сейчас было попасть в темноте под копыта всадника или кучера, что вел свою лошадь вслепую, низко надвинув капюшон или шляпу, чтобы укрыть лицо от тяжелых порывов ветра и напористых косых струй бьющей как будто сразу со всех сторон воды. Стараясь держаться ближе к домам, Мариса прошла от проспекта Булле два квартала и свернула в сторону моря по улице генерала Гримма. Она зашла в лавку на углу, где, как она уже не раз видела из окна, покупал еду детектив. Взяла все для бутербродов, чаю и выпить.

Когда Мариса поднялась в комнату Вертуры, то с каким-то сожалением для себя обнаружила, что в ней никого нет, шторы задернуты, как она сама и оставила их в прошлый раз, а в самой комнате темно и как-то уж совсем холодно, неуютно и сыро.

Мариса тяжело вздохнула — пока она шла она вся промокла насквозь, не помогли ни толстый длинный плащ, ни зонтик. Нащупав в темноте стул с высокой спинкой, она поставила на него свой саквояж, что собрала еще днем в своей комнате на квартире леди Хельги, зажгла керосиновую лампу на столе, сняла плащ, повесила его на вешалку. Набрала щепок, которые с прошлой растопки остались у поленницы, зажгла свечу, накапала на отсыревшую газету воска и затопила печь. Когда щепки разгорелись, подложила дров и прикрыла модную, полупрозрачную, изготовленную из жаропрочного матового стекла, дверцу. Присела на кровать перед ней. Огонь затрещал, полился радостным живительным светом. От его трепетных рыжих сполохов, что вскоре весело заиграли на стенах и потолке, все преобразилось. Поток ароматного, отдающего смолой и горьким дымом жара быстро отогрел замерзшие руки и колени. Стало уютно и тепло — почти как у себя дома — подумала Мариса.

— Здесь нет кофейника — внезапно спохватилась, сказала себе Мариса, как-то сразу догадавшись, чего не хватало ей здесь все это время — кто тут жил, раз не пил кофе? Что за человек!

Она поставила на печь чайник. Рядом, на край, чтоб просохли, пристроила свои старые, давно прохудившиеся, сапоги. Достала из корзинки зеленщика конверт с чаем, насыпала в фужер щепотку чаинок, чтобы залить их кипятком и разбавить ликером из бутылки.

— На ярмарке надо будет купить меду — подумалось ей. Скоро будет совсем холодно и будет постоянно идти дождь, будет сыро и можно легко заболеть…

Она открыла свой саквояж, переоделась в сухую одежду. Свою длинную черную тяжелую юбку и нарядную красную рубаху с широкими рукавами, украшенную собственноручно расшитыми желтыми и серебряными цветами на груди. Посмотрелась в зеркало, с сожалением взялась за свою перевитую траурной бело-синей лентой косу, расчесала, оправила длинную челку, уложила посимпатичнее. Брызнула духами себе на волосы и грудь, попыталась улыбнуться. Но получилось плохо, если не сказать, что фальшиво. Тогда она зажмурилась и, представила, как придет Вертура, захочет обнять ее. Она наигранно-жеманно отвернется, но все же позволит ему взять себя за плечи, постарается сделать серьезное лицо и не улыбнуться, словно у нее есть к нему какое-то чрезвычайно важное дело. А он будет спрашивать, что с ней такое и почему она то ласкова с ним, то злится. От этих мыслей ей самой стало смешно и весело. Она открыла глаза и снова посмотрелась в зеркало, улыбнулась своему отражению.

Она подвинула стул, подсела к столу и достала из поясной сумки свои рукописи. Подложила под них несколько черновиков, чтобы не скрести пером по столешнице. Закурила трубку, с трудом открыла присохшую пробку чернильницы, что стояла тут, наверное, с незапамятных времен, окунула в нее перо.

— Какая чепуха эти ваши каннибалы, Лео! — внезапно подумалось ей. Мариса выдохнула дым, сложила листок вдвое и положила его к черновикам, которые она комкала, чтобы потом почистить ими трубку или отереть от грязи сапоги.

Гроза громыхала где-то далеко на севере. За окном лил дождь. В печи с треском горел огонь. Мариса оставила письмо, погасила лампу, легла на мягкую кровать, заложила руки за голову, совсем как Вертура, положила ногу на ногу и уставилась в рыжий от сполохов пламени потолок. Приятные мысли наполнили ее сердце.

— Как хорошо, здесь никто не мешает, никто не теребит… — внезапно подумалось ей — а что я вообще ссорюсь с ним?

Пришла ей в голову внезапная мысль. Ведь сейчас он где-то едет на коне сквозь хлещущие в лицо дождь и ветер, или пережидает непогоду в сырости и темноте и, наверное, думает о ней.

— Точно думает — сказала она себе — я это чувствую, иначе быть не может.

Она прикрыла глаза и подтянула плед. Радостные мечты о том, что она обязательно останется завтра здесь, сядет за рукописи и начнет свой роман, который она так давно хотела написать, и будет работать над ним, а потом придет Вертура и обнимет ее, как единственную женщину в своей жизни, кружили ей голову, тревожили ее восторженное сердце. Приятные мысли клонили в сон, за шумом дождя не было слышно ни звуков дома, ни шума вечерних улиц Гирты. Все тревоги, обиды и беспокойство, все осталось за порогом этой комнаты, все дурное и неприятное было смыто и унесено прочь этим принесенным северо-восточным ветром ливнем. Радость ожидающей своего мужчину в своем доме женщины наполняла ее душу и от этих мыслей ей впервые за долгие годы, захотелось осенить себя крестным знамением, поблагодарить Господа Бога за то, что хотя бы в мечтах, хотя бы на эти минуты, совсем ненадолго, она может забыть все то, что произошло с ней и без оглядки на прошлое, обстоятельства, дурные предчувствия, страхи и мысли, почувствовать себя по-настоящему счастливой. Она очень устала за день, ей очень хотелось спать, но она старалась перебороть сонливость, только для того, чтобы подольше насладиться этими яркими и радостными мыслями о том, как Вертура вернется к ней, ляжет рядом, ласково и настойчиво коснется ее руки, обнимет. Как все плохое уйдет и все изменится и что у нее тоже есть надежда…

* * *

Вертура и вправду думал о ней. Лежал на своей кушетке, смотрел в потолок, вспоминал их с лейтенантом беседу. Покинув пьяного коллегу, он спустился в питейный зал, где продолжалось усталое дорожное веселье, взял себе юва, спросонья подсел к какой-то компании, где он оказался никому не нужен и не интересен, попытался включиться в беседу, но не сумел. Прошелся по темным коридорам гостевого дома с кружкой, прислушиваясь к тому, что происходило в комнатах за дверьми. Вернулся к себе и теперь лежал и смотрел, как молнии полыхают за окном, озаряют холодными вспышками потолок и деревянные стены.

В голову лезли навязчивые пьяные мысли, от которых в таком состоянии невозможно отделаться. Ему хотелось встать, завязать башмаки, выйти на двор, вскочить в седло, взять коня лейтенанта как заводного и мчаться куда-нибудь прочь отсюда, подальше от этой ставшей ему за эти дни просто ненавистной Гирты. Все ему здесь было чуждо, все непривычно, все страшно, все враждебно. Но хуже было другое. Теперь он окончательно осознал, что его отправили сюда на смерть. Осознал что он здесь не просто чужой, до которого никому нет дела, а человек из враждебного государства, присланный в качестве провокатора-шпиона, паяца, к которому все относятся с заведомыми подозрением и неприкрытой агрессией. Что так и было задумано изначально, когда лорд Динмар, глава Второго Отдела, тайной полиции Мильды, утверждал его назначение, и что все это часть одного большого и очень важного плана, в который его не посвятили, чтобы под пыткой он не смог ничего выдать, но по которому он должен действовать, бросили, как бросают в печку полено, чтобы ценой его жизни отогреться холодным вечером… Как они могли так поступить с ним! Он столько лет жил в Мильде, которая стала его родиной, за которую он был готов сражаться и умереть. У него были друзья, вернее коллеги, которых он привык считать за друзей. У него был долг, было служение, и он считал, что делает что-то хорошее, настоящее и полезное, ловит злодеев, защищает свою землю, охраняет покой людей. Но теперь все рухнуло в один миг. Мильда и все кто остались в ней, отправили его на эту бесславную, а еще хуже, совершенно бессмысленную и нисколько не оправданную в его глазах смерть, а его бессменный командир, лорд Динмар, которому он беззаветно верил и который за эти двадцать лет службы в тайной полиции стал ему почти как отец, так легко, всего лишь росчерком пера приговорил его, совершенно неподготовленного к таким заданиям следователя, умеющего только переписывать протоколы, ходить по инстанциям, иногда опрашивать свидетелей и перебирать бумаги на столе, к этой мучительной и позорной роли принца-изгнанника, шпиона и детектива. Все кончено. Люди, которым он верил, его предали. Ему некуда больше бежать, не к кому идти, он остался один, в тысячах километрах от отцовского дома в Каскасе, где его никто не ждет, и все считают давно умершим. Он сгинет в этой беспросветной таежной северной глуши, один среди враждебных и непонятных ему озлобленных невзгодами и несправедливостью людей. Он проиграл, он никому не нужен, у него ничего не получилось, все что он делал всю свою жизнь, считал важным, пало прахом, ему больше некому верить, ему больше незачем жить. И эти давящие, ломающие волю, разрушающие душу, мысли заставляли страшно и тяжело биться его сердце.

Но почему-то ему вдруг подумалось о Марисе. Ему вспомнилось, как она тогда напилась, когда его побили, как отчаянно предостерегала его, совсем не как актриса или ловкая циничная и беспринципная авантюристка, как зашивала его одежду, как улыбалась, думая, что он ее не видит, как искала его прикосновения, как, прижавшись к его боку, схватившись за него, лежала рядом с ним. Ему вспомнилась книга Адама Роместальдуса и сказанное в ней, что настоящий шпион никогда не похож на шпиона, как настоящие злодеи никогда не похожи на опереточных гадов и антагонистов из дешевых бульварных новелл… Лейтенант Турко может и трусливый лгун, и так много свидетельств… Но Вертура не мог отогнать от себя ее образ, каким бы очередным низменным обманом все это не было, и не хотел этого. Да быть может это такой ловкий и страшный спектакль, который окончится вероломным предательством, когда и здесь он будет не нужен, отыграет свою роль и его казнят как опасного свидетеля и соучастника какого-то очередного заранее рассчитанного до мелочей плана, вот-вот грозящего ввергнуть Гирту в смуту новой гражданской войны. Пусть все это так, но сейчас ее глаза, ее обида, ее слезы, ее улыбка — это было самое последнее хорошее и настоящее, во что ему просто было необходимо верить, чтобы не сойти с ума от отчаяния, горечи и обиды. И пусть это даже только в его голове, а на самом деле она действительно жестокая и ловкая актриса, агент тайной полиции, сгубившая уже не одного неосторожно доверившегося ей мужчину, какое это имеет значение? Без этой иллюзии, без этой отчаянной мальчишечьей влюбленной слепоты, он сломается окончательно, сорвется, не выдержит всего этого, ведь надо же во что-то верить, хотя бы в то, что она действительно ждет его сейчас у него дома, приготовила ужин и искренне беспокоится, что сейчас с ним. Женщина, которую он знает немногим больше недели, о которой он слышал только самое дурное и которая, когда будет приказ, выбор между ним и Гиртой, конечно же, как бы поступил и он сам на ее месте, неминуемо выберет Гирту…

Вертура сел за стол и начал пить, как лейтенант, прямо из кувшина. Пил долго, пока не почувствовал что вот-вот и его начнет тошнить.

— Да черт с ними со всеми. Будь что будет — мрачно сказал он сам себе, отчаянно перекрестился, тяжело вздохнул, с грохотом откинулся на кушетку и положил на грудь меч. Выпитое глушило, спутывало его мысли. В голове стоял черно-багровый гул. Где-то рядом грохотала гроза. Лейтенант Турко ворочался на своей кровати, пьяно рычал во сне.

Глава 10. Хозяйка Грозы. Среда

— Все, лета больше не будет — сказал кто-то, глядя на льющий за аркой дождь, серые лужи и мокрые деревья. Тяжелый полог при входе в гостиницу был откинут. Служанка проветривала зал, утренней прохладой заставляя засидевшихся гостей пойти домой, или подняться к себе в комнаты, наверх. Те ворочались от холода, бурчали себе под нос что-то нечленораздельное, зябко кутались в свои мантии, поправляли шарфы, накидывали на головы капюшоны и полы плащей. Елозили на скамейках, с недовольством поднимались, придерживаясь руками за столы, оглядывались осоловелыми, заспанными, налитыми кровью глазами, с грохотом толкаясь о мебель, спотыкаясь на лестнице, покорно ковыляли куда-то прочь из зала, чтобы где-нибудь снова упасть и провалиться в тяжелое похмельное забытье.

Где-то в курятнике хрипло и неровно, как гулявший всю ночь пьяница, запел петух. На дворе фыркали от падающих на морды капель, трясли гривами, бряцали упряжью лошади. Спешащие выехать пораньше люди завершали свои суетливые приготовления, ходили по двору, окликали друг друга, ругались, курили. Потертые в дороге, но все также по-городскому респектабельные путешественники в высоких модных сапогах и длинных плащах с пелеринами, бодро отдавали распоряжения своим мрачным слугам готовить повозки и кареты. Кто победнее, просто вскакивал на свою телегу и катил за ворота гостиницы. Мелкие торговцы вместе со своими помощниками, подвернув штаны, босиком, шлепали по мокрой траве, громко перекрикиваясь через весь двор, проверяли фургоны и лошадей.

— Обожаю осень! — глядя на всю эту картину, поделился мыслями с бросающей в лужу у порога свежие щепки и сено, простоволосой девицей в лаптях на босу ногу, детектив. Та, смерила его быстрым, оценивающим взглядом и, убедившись для себя, что он совсем не похож на веселого деревенского парня-кузнеца с могучими ручищами и огромным молотком, только и фыркнула.

— Дождь как дождь! — и больше не удостоила его ни словом, ни взглядом, ни улыбкой.

Упершись локтем в свод арки, неудобно изогнувшись, детектив стоял в проходе, курил, смотрел на мокрый от накрапывающего дождя двор и прохаживающихся по нему людей.

— Слышали про синюю кошку? — словно чтобы сказать хоть что-то, спросили у него за-за спины — ночью, говорят, была тут. Ее сторожа видели, ходила вокруг, разговаривала с ними…

— Если пить как здесь, и табурет заговорит! — хриплым, надтреснутым голосом отвечали ему — то ли еще будет как доберемся до Гирты!

— Да ничего не будет — обернулся к ним, отомстил за хамство служанки, детектив — напьетесь и упадете, голова будет болеть с похмелья.

— Да что вы! — растирая кулаками посиневшие глаза, вычесывая ладонью перья из всклокоченный бороды, весело и натужно заявил ему второй мужик — мы же вообще не пьем!

— Юва? — протянул им свою кружку, отпивая из которой, пытался унять боль во лбу после вчерашнего, детектив.

— Ага! — ответил собеседник и сделал большой глоток — ну все, Элайя, готов? Всё на месте? — весело толкнул он с нарочитой, похмельной, аккуратностью пакующего на скамейке тюк, который навьючивают на лошадь, наперсника — так, винище не забыли? Можно ехать!

И они, подхватив на плечи свой багаж, тяжело шлепая по лужам и мокрой траве, направились по коням. С помощью мальчика-конюшего приторочили тюки и сумки и, взобравшись в седла, припав к самым гривам, чтобы не опрокинуться в седле, забили пятками по бокам лошадей, выехали за ворота гостиницы.

Через некоторое время в питейный дом зашел веселый доктор с зеленым зонтиком. За небольшую плату раздал всем желающим болеутоляющие таблетки. Пилюли брали охотно. Кое-кто даже по нескольку штук. Взял себе и лейтенанту и Вертура. Проглотил, запил ювом, сразу две.

От лекарства стало гораздо легче, но ничуть не менее тошно и противно.

— Ну, что будем делать? Продолжим поиски барона? Или в Гирту? — поинтересовался он у спустившегося в зал, свирепо глядящего на дождь за аркой входа коллегу. Тот тяжело упал на скамью и теперь сидел, бессмысленно расчесывая выжженным из дощечки деревянным гребешком волосы, тупо глядел перед собой, пока юво, которое он выпил, не ударило ему в голову, не прояснило спутанные тяжелым похмельем мысли.

— Сейчас… — сказал он и полез в поясную сумку, достал тубус. Еще некоторое время они тупо смотрели перед собой на разложенную на столе, прижатую с обеих сторон кружками так и норовящую свернуться обратно в рулон карту местности, пытались разобраться в ней.

— Вот — кое-как угадав их местоположение, указывая пальцем на карантинный дом, к которому от основного тракта вели две дороги: одна через просеку с поворота рядом с переправой, другая от какой-то деревеньки неподалеку от городка в котором они остановились, показал детектив — если ему вставили диск, то он уже не человек. Но, если его не поймали, так как его саквояж нашли далеко в поле как свидетельство того, что он все-таки убежал, то ночью по бездорожью в непогоду вряд ли он ушел далеко, так что должен быть где-то здесь…

Лейтенант кивнул.

— Очертим круг в десять километров. Это для неподготовленного человека. Вряд, он такой же опытный следопыт как вы с сэром Фанкилем…. Вот. В полутора километрах к югу река. Если дойти до нее, потеряться не получится физически. На восток переправа и тракт. Там бы его точно подобрали, вон сколько в город народу едет. К северу тоже, но тут до него девять километров по лесу. К востоку — берег, холмы и несколько червоточин. Наверное та тварь из церкви в лесу вылезла из них… Вот тут, у дороги, есть пара деревень, но они все далеко. Остается только два места. Либо он сгинул в тайге к востоку, либо вот этот поселок лесорубов, что между карантином и дорогой. Либо он тут, либо… его там нет.

— Ну проверим — кивнул лейтенант Турко, закурил и как бы пояснил чтобы оправдаться перед собой, что он не прогибается под детектива — заедем, посмотрим. Все равно по пути.

Через некоторое время они уже стояли у своих коней, чтобы успокоить тревожные с похмелья души, терли им морды, хватали за гривы. Лошади сторонились, воротили головы с явным отвращением, но терпели.

— Лесенку? — глядя на усталых полицейских, хамовато прогудел мальчишка-конюший надтреснутым прокуренным тенором.

— Ага — ответил Вертура и когда мальчик подтащил им лесенку чтобы безопасно залезть в седла, разместившись, достал из поясной сумки пряник и вручил ему вместо денег — на, угостись.

С нескрываемой ненавистью, мальчишка принял подношение и убрал лесенку. Детектив и лейтенант поехали со двора. Вертура не стал надевать капюшон. Моросящий дождь приятно освежал разгоряченный лоб, холодил лицо и шею. Капли скатывались по толстой шерстяной ткани его темно-серого плаща, по широким рукавам мантии, стекали за шиворот.

По улице тянуло опавшими листьями и дымом. Ритмично елозила зубьями пила, с грохотом завертелся ворот колодца, зазвенела цепь, гулко плюхнулось ведро — женщина в старом, отсыревшем сером плаще и коромыслом пришла набрать воды. Под навесами уже снова жгли костры, горели ремесленные печи. Где-то за дождем впереди нестройно пиликала гармошка. Какая-то компания продолжала свое веселое путешествие на праздник в укрытом от дождя брезентовым пологом кузове телеги.

От холода и утренней осенней свежести становилось как будто легче и веселей. Лейтенант снова взялся за свою флейту. Ее унылые завывания перекликались с пением кукушки, шелестом дождя, звуками городка и стоящего совсем рядом, сразу за домами леса. Седой туман клубами стелился по полю в низинах. Мокрые папоротники и мхи покрывшие вековые стволы и камни темнели холодной и печальной зеленью.

Детектив и лейтенант выехали с главной улицы, проехали еще несколько деревянных домиков перемежающихся плетеными заборами, какой-то двухэтажный каменный дом с желтыми занавесками на окнах и часовню, построенную прямо в склоне холма. Миновали пару длинных укрытых дерном землянок — не то жилищ, не то погребов и какую-то руину похожую на давно сгоревший, порушенный дом, и, свернув за очередной поворот дороги, выехали в лес. Детектив обернулся — как будто и не было здесь рядом никакого поселка, никаких людей — только старая, размытая дорога с бездонными желтыми лужами, мокрые камни, шум падающих капель и высокие, поросшие вековым мхом деревья. Вокруг стояла глухая и суровая чащоба, чуждой всему человеческому, живущей по своим законам, источающей ароматы подгнивших листьев, мокрого папоротника, грибов и еловой смолы, безлюдной северной тайги.

* * *

— Лео — вошел в зал инспектор.

В комнате было одновременно накурено, свежо и сыро. Не переставая ни на час, все также, со вчерашнего вечера, шел дождь. Окна в зале были открыты, ветер колыхал занавески, за ними стояло пронзительное серо-белое небо. С улицы тянуло размокшим лошадиным навозом, лужами и пряными, уже начавшими подгнивать, первыми опавшими листьями. Шелестели капли, потоки стекающей с крыши воды звонко журчали в желобах и стоках, плескались в приставленных к ним ведрах, переливались через край, журчали под стенами. Приглушенные звуки улицы, голоса и шум копыт сплетались с этим бесконечным журчанием и шелестом воды в неповторимую августовскую песню.

Фанкиль, Инга и Мариса, накинув на плечи плащи, сидели за самым большим столом. Рядом стоял горячий чайник, накрытый, чтобы не остывал, меховой шапкой, которую вчера денем подарили Инге. Все трое сжимали в зубах, курили трубки, перебирали принесенные на проверку газеты.

Подготовленный в печать, но еще не вышедший номер «Скандалов Недели», «Курьер» и еще несколько газет, что выписывали из Мильды и Лиры и с большим запозданием перепечатывали с цензурой уже здесь в Гирте, «Герольд» — листок бумаги на один разворот с городской информацией о важных событиях и «Всё для всех» — напечатанная убористым, почти что нечитабельным без очков шрифтом на худой бумаге газетенка, плацдарм для частных объявлений за две медные монеты. На этих страницах продавали и покупали все, разве что не женщин и детей — это запрещалось законом и каралось смертью, так что в основном это была мебель, аренда комнат, инструменты и самые разные необходимые в хозяйстве и на мелком производстве материалы и предметы. Тут же размещалась и реклама наемных артелей, домовых обедов, лавок, магазинов и мастерских. К осени этот второй по популярности еженедельник Гирты прибавлял пару страниц: к обычным объявлениям прибавлялись еще многочисленные предложения продажи дров, угля и прочих запасов, которые надо было сделать к зиме.

Но в последние недели, в преддверии фестиваля и ярмарки, объявлений было намного больше чем обычно, и в силу явления в город большого количества заезжих искателей удачи и мошенников, издание особенно нуждались в тщательной проверке. Чем сейчас и занимались Инга, Мариса и Фанкиль — функцию цензора в Гирте выполнял отдел Нераскрытых Дел. Проверять все не успевали, так что просто следил за тем, чтобы не печатали ничего противозаконного и лишнего.

Обычно за два дня до печати в отдел присылали готовые к выпуску, написанные от руки макеты, а доктор Сакс, Мариса и Фанкиль внимательно просматривали их. Помечали красной тушью то, что надо было изъять или изменить, а после выпуска обязательно проверяли еще раз, насколько верно были исполнены эти указания и если неверно, выписывали штраф или назначали проверку.

— Это что, из вашего котика уже сделали? — с подозрением глядя на новую меховую шапку, спросил инспектор — в тапочек нагадил, или ночной горшок опрокинул?

— Нет, это подарок от жертвователей — весело ответил ему Фанкиль и продемонстрировал от плеча разворот «Всего для всех» — все не уймутся, вот опять, смотрите.

— Даже не хочу знать, за какие заслуги вам это подарили. И что такого в этой писанине? — глядя на разворот страницы, не сразу догадался инспектор.

— «Дешево, качественно, долго» — как само собой разумеющееся, прочел акронимом в месиве мелких букв, рыцарь — «Фильте 2» — и пояснил — это улица командора Фильте дом 2.

— Вот опять за свое, все никак не уймутся. Нашли лазейку — нахмурился инспектор — и перед печатью не придерешься. Очень заметно?

— Ну, я сразу увидел — пожал плечами Фанкиль.

— Да, удивительно, что это были не мэтр Сакс, а вы — забирая газету, присмотрелся к ней повнимательнее, покачал головой, инспектор.

— Распознавать грех с первого взгляда — умение каждого духовного рыцаря! — с наигранной хвастливостью ответил Фанкиль.

— Ладно — забирая газету, проигнорировал шутку инспектор — пойду к сэру Гессу, пусть отправит кого-нибудь, потрясет их.

— Так как всегда, даже пальчиком не погрозят, только мзды возьмут, не поделятся — возразил Фанкиль — может мы хоть разок съездим? И бюджеты пополним. А то ни дров, ни угля, ни сахару нет.

— Лео никогда не разгонял бордель — обстоятельно, с едкой издевкой в голосе, пояснила Инга — как настоящий духовный рыцарь, он хоть раз в жизни обязан сделать это.

— Хорошо, придумаем что-нибудь. Как-нибудь решим вашу проблему — смягчился инспектор — как у них вечером аншлаг будет, так и поедете. Лео, а что вы вообще сидите? Мэтр Сакс и Анна без вас все сделают. Я же вам говорил утром, у нас на повестке еще один труп. Банкир Рочче. Езжайте с котом, найдете, кто его убил. Личное поручение Хельги. Потом ко мне. И еще, у меня тут спрашивают, пропал мэтр Трасс, он был вчера в морге на ночной, вас там с углем видели. У вас там что, что-то случилось, а вы молчите?

— Да нет, все сожгли — пожал плечами, ответил Фанкиль — все в журнале, вот выписка.

— Ну я подозревал, что он мог нас обмануть… Чисто теоретически… — нахмурился рыцарь, когда инспектор поднялся к себе и, сев за рояль, ударил по аккордам, вдавил в паркет педаль, добавляя тоски к и без того сырому и дождливому утру своим любимым, сыгранным уже по тысячному разу одновременно торжественным и печальным полонезом.

— Да — начал рассуждать Фанкиль — такое бывает, но это редкий случай — и объяснил недоумевающей Марисе — чаще всего они сразу распахивают глаза, начинают кричать, удивляться, впадают в истерику. Бывает кусают за палец, если какой-нибудь дурень вздумает сунуть руку им в рот. Но если он затаится, то при полном отсутствии рефлексов и сердцебиения, нужен томограф, чтобы определить, работает ли нервная система, жив ли мозг, или нет.

— А томографа-то у нас и нету — саркастически развела руками Инга.

— А как же они без сердца? — окончательно забросив работу, поинтересовалась Мариса.

— Активные агенты б-серии — объяснил Фанкиль — это синтетические вирусы, которые перенастраивает вегетативную систему организма, так что она регенерирует часть клеток и пережигает для их питания остальные, которые по ее мнению не нужны. Какое-то время им не требуется ни кислорода, ни крови, чтобы поддерживать нервную систему и мышечную активность. Этот препарат изобрели для тех случаев, когда пациент лишается большего количества крови, или получает несовместимые с жизнью повреждения. Например, когда человека разрывает пополам, этот стимулятор позволяет сохранить жизнь оставшейся половине. Вернее обеим половинам, если ввести его и в оторванную конечность. Впоследствии их можно сшить и срастить. Но оживлять им мертвецов не показано инструкцией. Гипоксия мозга вызывает необратимые изменения в центральной нервной системе, что приводит к тому, что реанимированные мертвые уже не будут полноценными личностями, какими они были до момента полного угасания жизненных функций организма. Это если исключить тот теологический момент, что оживляя мертвеца, мы возвращаем в тело его душу, пока она не успела окончательно разлучиться с ним.

— А это разве не запрещено? — спросила Мариса, явно заинтересовавшись разговором, и налила себе из чайника горячего кофе, добавила в фужер «Лилового номер один» из припрятанной под диваном бутылки.

— Конечно же это грех — с готовностью ответил рыцарь — особенно если реанимируют тело по истечении сорока дней. Но тут мы руководствуемся библейским принципом пророка Елисея — любое действие, если оно происходит, то происходит заслуженно. Так как основное решение принимает Бог, а не законы химии и тем более не мы. Если проще — раз не удастся поднять мертвеца, а тем более с полными функциями организма — значит не было на то воли Божией. Но в соответствии с заветом «не искушать Господа Бога твоего», подобные действия запрещены церковью и законодательством Северного Королевства.

— По-вашему послушаешь — возразила Мариса — так можно оправдать любое злодейство.

— Ничего не поделаешь — развел руками Фанкиль и улыбнулся — так устроен наш мир, не нам судить. Наше дело следовать заветам Единой Соборной и Апостольской церкви Христовой, выполнять заповеди Божие и нести свое служение.

— Да уж — покачала головой Мариса и сделала большой глоток из своего фужера — вот я все жду, а когда же в моей жизни по Воле Божией случится что-нибудь хорошее, кроме обязанностей и служения.

— Вы никогда не узнаете об этом — ответила ей Инга — как случится, так вам сразу будет не до размышлений. Когда все хорошо, Бог не нужен.

— Это точно — согласился Фанкиль — схожу к мэтру Фарне, раз такие дела, надо проверить череп из кремационной печи, пока он еще в лаборатории, пусть глянет зубы, кого мы вчера сожгли. Есть у меня подозрение… Инга, готовьте мэтра Дезмонда, вернусь, поедем к этому банкиру.

Он встал, оправил свою потрепанную длиннополую мантию и собранные в густой серый хвост волосы и, так и не прикоснувшись к своему фужеру с кофе, вышел из отдела.

— Как вам ваш детектив? — откладывая газеты, спросила у задумчиво глядящей в окно Марисы Инга.

Та промолчала, потом лукаво и мрачно одновременно отвернулась в сторону, словно этот внезапный вопрос сбил ее с толку, и она стеснялась честно на него ответить.

— Он дурак! — резко бросила она, закатывая глаза и пряча рукой улыбку.

— Совсем не похож на героя из книжки?

— Похож! — все также резко ответила Мариса и поспешила обиженно добавить, словно чтобы оправдаться — на карикатуру недели…

Но вышло совсем фальшиво. Инга улыбнулась и поправила съехавшую в сторону с чайника свою манерную мохнатую шапку с хвостом, почти такую же, как у лейтенанта Турко, только свежую и новую, какие носят охотники из тайги и щеголеватые деревенские ухари и сельские рыцари.

— Вот отправил его мэтр Тралле с Йозефом, с бестолочью с этой! — снова закатив глаза вздохнула, пожаловалась Мариса — а он же дурак, не знает ничего здесь!

Полонез наверху давно прекратился. Инспектор Тралле сидел в своем кабинете, курил трубку, от холода пытался топить камин, но кажется в трубе что-то засорилось, или на чердаке ненароком перекрыли заслонку так что тянуло не в дымоход, а в помещение, вниз, в отдел.

* * *

Первый раз детектив и лейтенант свернули не на ту дорогу. Просека не была помечена на карте и привела к обширной, простирающейся на насколько сотен метров вокруг северного склона какого-то холма вырубке. То там, то тут, вокруг желтели подрубленные топорами на конус, узловатые пни и наваленные неопрятными горами обрубленные ветви деревьев. На размытой дождями земле отпечатались глубокие борозды по которым волоком тащил поваленные стволы. Клочковатыми зарослями вокруг особенно мощных пней, зеленели целые рощицы молодых, только недавно давших ростки берез и осин. Но людей видно не было, не было слышно, ни звука топора ни иного инструмента, стоящий вокруг черный, непроглядный лес был тих.

В глинистом склоне холма впереди темнел кирпичный обод штольни. Несколько разрушенных, сгоревших построек и большая, сложенная из слепленных глиной валунов печь-гута под обрушившимся навесом указывали на то, что совсем недавно, здесь добывали и плавили свинец.

— Браконьеры — покачал головой лейтенант Турко — вырубали лес вокруг печи, пережигали руду. Это еще в прошлом году их тут оштрафовали за то, что работали без лицензии, налогов не платили. А теперь вот снова были здесь — и усмехнулся — видать поссорились, пожадничал кто-то. Погнали их отсюда, все пожгли.

Вертура и лейтенант объехали оставшееся от нескольких срубов и навесов пепелище и заглянули в штольню, вход которой был вроде как взорван и засыпан, но под самым сводом были видны следы раскопа, как будто там был проход только слегка прикрытый кусками глины.

— Местные — глядя на достаточно свежие, отставленные телегами и копытами лошадей, залитые мутной глинистой водой, следы.

— Здесь его точно нету — покачал головой, созерцая эту печальную картину разгрома, согласился детектив.

Лейтенант промолчал, только посмотрел на него исподлобья, и они развернули коней и поехали прочь, обратно не дорогу на Гирту.

* * *

— Барона Визру? — сразу угадав в полицейских людей таких же подневольных, как и он сам, лукаво спросил у них староста лесной деревеньки — маленького поселения в несколько больших, сразу на две-три семьи бревенчатых домов на склоне холма в лесу — да, баронов, тут у нас вообще что-то давно не было видно.

Лейтенант и детектив настолько устали и вымокли, что пропустили мимо ушей эту глупую хамскую шутку, спешились и вошли в дом, огляделись. В длинной, притулившейся задней стеной вплотную к каменистому склону избе с земляными полом и маленькими, без стекол окошками, какие в непогоду и на ночь просто закладывают ставнями, было сумрачно и сыро. Дымно горел очаг. На большой кровати, укрытой горой тряпок, лохматых шкур и шерстяных пледов, весело прыгали, визжали дети, но увидев незнакомцев с мечами и в броне, тут же спрятались под набитые ароматным сеном, расшитые заботливой женской рукой подушки и притихли. Девицы у окна в дальней комнате встрепенулись, опустили свое шитье и во все глаза уставились на гостей через отодвинутую в сторону, разделяющую зал на две комнаты вместо двери, плетеную из лыка занавеску. Весело зашептались, кто это там еще приехал, зашушукались, с улыбками закрестились на темную, висящую на самом видном месте, украшенную расшитыми черными и желтыми полотенцами икону Богородицы Девы Марии.

— Кашу будете? — вошел за полицейскими отец семейства и гордо задрал к потолку бороду, демонстрируя угощение.

И вправду. На огне, в открытом, сложенном под городской камин из лесных, промазанных глиной валунов очаге клокотал большой чугунный котел с ароматной, приправленной лесными травами и ягодами вареной пшеницей. На столе были приготовленные к обеду деревянные ложки, горшок с медом и миски.

— Нам бы кваску — указал рукавом на бочку у входа детектив — а где нам этого барона искать-то теперь?

— Спросите у хозяйки Гранне — указал им куда-то вверх на холм староста, наливая им в большие кожаные кружки ароматный, отдающий хлебом, напиток. Кружки горчили воском, но от крепкого, забродившего кваса стало приятно и легко на душе. Детектив и лейтенант выпили еще и переглянулись.

— А из карантина вас не беспокоят? — поинтересовался детектив.

Отец семейства только скривил рот, обернулся к стене, перекрестился на иконы, махнул рукой и как-то неохотно ответил.

— Не беспокоят, слава Богу. Места глухие, гиблые, брать у нас нечего, к нам сюда разве что ревизоры и шерифы, и те нечасто, ездят.

— А возчика Дролле часто тут видите?

— Бывает и видим — хитро покачал головой отец семейства — часто не часто, не знаю, мне в окна пялиться, знаете ли, времени нет. А к хозяйке Гранне, это вам по дорожке и на вершину. Только придется пешком или в обход, лошади не проедут.

Вертура и лейтенант вышли из избы и, проскальзывая по мокрым камням и осыпям, придерживаясь руками за кусты, направились вверх по крутой глинистой, размытой дождем тропинке, и уже было поднялись по слону на несколько десятков метров, когда услышали позади шелест ветвей и торопливые шаги. Придерживая за подол крупно расшитую по рукавам и вороту красной нитью лейну, по широкой дуге, видимо зная более пологий подъем, за ними бежала одна из тех девушек, что сидела в доме за рукодельем.

Перекинув малиновый шерстяной шарф через плечо, чтобы не цеплял за кусты, она обогнула полицейских по склону и остановилась метрах в двадцати над ними, уставилась вниз. Растрепанные русые волосы рассыпались по плечам, серые глаза смотрели бойко и весело. Поднимаясь по кручине, она ничуть не запыхалась от бега. Вертура и лейтенант ускорили шаги и, хватаясь за мокрые ветки, обрывая пожелтевшие листья, с треском и шумом взобрались к ней, где и обнаружили ранее не замеченную ими извилистую, но более пологую и удобную тропинку.

— Я Майя Гранне! — засмеялась девушка — это дядя над вами подшутил! А вы кого-то ищите?

Глаза ее смотрели хитро и весело, словно оценивая полицейских. Она была крепкой девицей среднего роста шестнадцати, может семнадцати лет. Румянец проступал на щеках, к босым немытым ногам налипли опавшие иголки и листья. Подол лейны промок до колен. Через плечо был перекинут, обмотан вокруг талии как у солдат, что летом на марше повязывают так свои плащи, заколот огромной манерной заколкой из серого железа длинный, серо-зеленый плед. Ее крепкие руки сельской девицы были сжаты в кулачки, а у нее самой был настолько веселый, лукавый и непосредственный вид, что Вертура и лейтенант не сговариваясь, потупили взоры и уставились в землю, как будто бы обоим стало за что-то стыдно.

— Лейтенант Марк Вертура — честно и по-рыцарски, как, по его мнению, было положено разговаривать с молодыми особами, представился детектив, галантно приложил руку к груди, попытался улыбнуться. Но вышло зажато и криво, от чего девица только еще больше развеселилась.

— Разыскиваем сэра Визру — пояснил лейтенант, глядя в сторону, в листья.

— Не знаю никакого Визры-мизры! Не видела, не брала, не ела! — воскликнула девушка и, засмеявшись, бросилась вверх по тропинке с такой скоростью, что детектив и лейтенант вздрогнули. Казалось что следом за ней невидимой, но ощутимой ударной волной поднялся ветер и стряхнул на полицейских всю воду, что была над ними на ветках. Только малиновый шерстяной шарф мелькнул выше по склону, среди серо-зеленой мокрой листвы.

— Вот ведь ведьма — покачал головой лейтенант, глядя ей вслед.

— Идем наверх — кивнул детектив, и они снова начали свой подъем по крутой и извилистой тропинке.

Почти на самой вершине холма, на скале, стоял дом, совсем непохожий на те, что были внизу, в деревне. Почти как городской, с каменным основанием и стенами из тесаного бруса, вытянутый, наверное, в три комнаты, с двумя соснами, растущими перед крыльцом с красивыми резными перилами. Тут же, неподалеку, под еще одной сосной, было устроено маленькое кладбище: два креста, вырезанных из дерева с досками-крышами стояли над ухоженными, засаженными маленькими лесными цветами, обложенными булыжником могилами. К сосне была подвешена деревянная колотушка с пустотелыми трубками, что на ветру, который постоянно дул здесь на каменистой вершине, издавала мелодичный и гулкий стук, похожий не какую-то замысловатую музыку, необычайно уместно вплетающуюся в звуки стоящего вокруг дождливого леса. Рядом с домом был разбит огород, в котором росли какие-то кустистые травы и поздние цветы, похожие на те, из каких доктора делают настои и лекарственные порошки.

— Действительно ведьма. А, так Гранне, помню эту фамилию, про нее у мэтра Тралле целая папка в его кабинете есть… — оглядывая хозяйство, покачал головой лейтенант Турко — известная семья, растят какие-то замысловатые травы для знахарей и аптек Гирты…

Они миновали большой плоский камень у крыльца и вошли в дом.

В горнице, куда они попали было светло. Большие, забранные разноцветными матовыми стеклами окна были пробиты в трех стенах так, что с какой бы стороны не светило солнце, свет всегда падал на стол, заставленный алхимической посудой, коробками с травами и пузырьками с готовыми зельями. У стола, спиной к полицейским, стояла и аккуратно отмеряла на весах порошок уже немолодая, но высокая и симпатичная женщина. В ее русых и густых, как у дочери, заплетенных в косу волосах, светлели траурные, бело-синие, ленты. Она была статна фигурой и облачена в городскую, уже не новую, по длине, мужскую, до колен, темно-зеленую, мантию, а не в деревенскую лейну, как все остальные жители поселка, которых детектив и лейтенант видели внизу, в деревне.

— Ищите барона? — обернулась она к полицейским. У нее были такие же, как у дочери округлые румяные щеки, приятная улыбка человека, который занят любимым делом и монокль, на шнурке, который при появлении гостей, она вынула из глаза и повесила к себе на шею, убрав за воротник. Вертуре еще бросилось в глаза, что кроме монокля на ней не было другого шнурка или цепочки, на которой носят нательный крест.

— Да… — оглядывая комнату травницы, ответил детектив. Рядом скрипнуло дерево. Их юная проводница, не особо скрываясь, с внимательной, хищной улыбкой наблюдала за гостями из соседней комнаты, чуть приоткрыв дверь.

— Он пропал здесь? — уточнила женщина и, подойдя к совсем новенькой почти как в городе, кривоногой печке с железной трубой и матовой стеклянной дверцей, проверила, горячий ли котелок с кипятком, в котором она, по всей видимости, собиралась готовить очередное магическое зелье.

— Мы точно не уверены… — объяснил детектив — но у нас нет других вариантов, либо он где-то тут, либо его схватили люди Солько. Лейтенант Марк Вертура — продемонстрировал он ей бронзовый ромб на плаще и подвеску лейтенанта полиции Гирты. Отдел Нераскрытых Дел. По личному поручению леди Тралле…

— Хельги? — уточнила хозяйка и очень внимательно посмотрела на полицейских. На миг детективу показалось, что ее глаза полыхнули лиловым огнем, как будто бы в них отразился какой то яркий, как будто удар невидимой, далекой молнии, свет.

— Да — с напористой полицейской ленью и скукой кивнул лейтенант, как будто бы он ничего не заметил — вы знаете ее? Хельга Тралле — куратор безопасности Гирты.

Хозяйка дома проигнорировала его слова, прихватила рукавом горячий котелок с печи, налила в кружки отвар из паяного медного чайничка, залила его кипятком, внимательно посмотрела на гостей. Вертура вздрогнул. У него закружилась голова. Даже несмотря на то, что в комнате и так пахло травами, экстрактами и терпким ароматом сушеных цветов и корней, по помещению разлился, как будто ударил в голову, необычайно густой и приятный горьковатый запах какого-то терпкого травяного настоя, букет которого детектив угадать не сумел.

— Майя! — звонко позвала хозяйка, и ее веселая дочка выбежала к ней. Все вчетвером они сели за обеденный стол, что стоял у окна у западной стены. На столе, в корзинке, на чистой льняной подстилке под тряпицей оказались нарезанный и засушенный белый хлеб, и крупные осколки печатного, давно зачерствевшего мятного пряника посыпанного сахарной пудрой и орехами. Лейтенант и детектив забегали глазами, ища иконы, чтобы перекреститься, но не найдя их, просто преклонили головы и осенили себя крестными знамениями.

— Мухоморы! — внезапно обратил внимание на связки под стропилами детектив.

— Да, это они — согласилась, кивнула хозяйка, пристально глядя на него — некоторые доктора используют их для микстур, а другие заказывают как дурманящее средство.

— Вы вдова? — глядя на ее косу, уточнил детектив.

— Да — кивнула она и ответила бесстрастно, в сторону — муж погиб на воине. Вы же из Мильды? — и, заметив смущенный взгляд Вертуры, чуть улыбнулась — нет, не на той, о которой вы подумали. Задолго до этой. Вы стыдитесь, хотя родом вы совсем из других мест.

— Да, есть такое… — отвел глаза, согласился детектив. Под внимательным взглядом этой женщины, ему с одной стороны было неловко, с другой он почувствовал какое-то необычайное и теплое доверие к ней, как к давней подруге или к сестре. По возрасту она была, быть может, на год или два младше него, наверное, лет тридцати шести, но жизнь в лесу и невзгоды придали ее облику какую-то высшую власть и мудрость, так что, сидя напротив нее за столом, глядя на нее, Вертура отчего-то почувствовал себя робким малолетним мальчишкой рядом со взрослой и строгой женщиной.

— Вы выращиваете травы для города? — оглядывая комнату, снова спросил детектив, чтобы не молчать под внимательным взглядом ее чарующих серых глаз, от которого его начинала пробивать волнующая дрожь, когда она смотрела на него, и становилось не по себе. Что-то глубокое и невыразимо мощное было в этом взгляде, что-то, что придавливало, парализовывало волю, словно неумолимо надвигающаяся на него шторм, с каждой минутой все сильней и сильней бушующий в его сердце.

Лейтенант Турко сидел рядом, держал, крутил на ладонях горячую глиняную кружку, от которой валил пар, рассеянно смотрел в окно, казалось бы совсем не чувствуя того, что происходило сейчас с коллегой.

— Мы, Гранне — улыбнулась хозяйка дома детективу, словно читая в его глазах все его мысли — хранители этой земли. Мы присягнули Булле и, как дракон черного Собора приняли это служение Богу, потому что всегда защищали людей от опасностей Ночи, Леса и Зимы. А травы — это мое любимое дело. Как ваше — советник Марк Вертура, история и книги.

Ее глаза сверкнули лиловым грозовым огнем. Детективу показалось, что ее властная рука провела по его лицу мягкими горячими пальцами, по-хозяйски благосклонно коснулась его щеки. Миг и видение снова исчезло. Хозяйка налила полицейским какого-то необычайно терпкого и приятного, отдающего лесными травами, вина из оплетенной лозой, подвешенной в углу под потолком бутылки. Лейтенант выпил, отчего словно очнулся от прострации с кружкой и начал рассказывать что-то, показавшееся Вертуре полной несусветицей. Началась какая-то беспредметная и неясная беседа. Потом они пошли в сад, говорили о травах и каких-то рецептах. Вышли на большой плоский камень на восточной части вершины холма, над крутым, заваленным обломками скалы обрывом. Здесь, упираясь в небо, стоял высокий и толстый, почерневший от нагара железный столб, намертво вбитый в гранит. Камни вокруг него были обожжены ударами молний, а над головами серым покровом бежало холодное и безбрежное дождливое небо. Вертуре стало страшно. Он уже видел такое же небо. Там, на сеансе иллюзионных искусств, под сводами Димсток Тулла, тогда, перед самым пожаром, когда коварный мастер-иллюзионист маркиз Эф показывал зрителям далекие, неведомые, земли. Такой же простирающийся на многие, бесконечные километры черно-серый лес вокруг и такие же пасмурные и низкие облака-волны бегущие над ним…. Или, быть может, тогда они были совсем другими?

Он стоял под дождем под этим печальным северным небом. Ветер трепал его распущенные волосы. Дождь заливал лицо, вечерело. Мелкие капли бесшумно падали на камни. Внизу, под обрывом, темнел непроходимый, заваленный обломками скал и буреломом, серый и унылый, мокрый от дождя, лес. Детектив стоял, держа хозяйку таинственного дома под руку, и смотрел на далекий, неровный горизонт. Лейтенант куда-то исчез и Вертура так и не смог уловить тот момент, как они с ней остались на вершине холма одни.

— Что со мной? Это сон? — одними губами прошептал детектив.

Его спутница обернулась к нему. Ветер подхватил пряди ее светлых волос, что выбились из под ее мягкого платка цвета дубовой коры. Держа ее под руку, под ее тяжелым коричневым плащом, он сжимал ее ладонь, сводя ее пальцы со своими. Она улыбалась, смотрела на детектива. Длинные концы ее темно-зеленого шарфа летели по ветру.

— Нет — отвечал ему в голове тяжелый, но ласковый, как налитые водой, надвигающиеся на город грозовые тучи голос — но ты будешь думать, что тебе это только приснилось.

В столб на холме ослепительно ударила молния и тут же с треском, оглашая округу невероятно мощным гулом, как молот по наковальне, ударил гром. Где-то далеко внизу, под склоном холма отчаянно заржали лошади. Вылетел из седла, упал и ударился об землю лейтенант Турко, заплакали в доме напуганные этим внезапным и резким ударом дети. С силой и напором грянул ливень.

— Да что же это такое! — кричал, выбегая под дождь к лежащему в луже лейтенанту, староста, потащил его в дом, принялся трясти его за лицо, жив ли тот или нет.

— Вы там что, совсем что ли озверели? — закричал он вошедшей следом в дом младшей Гранне. Но та ему не ответила. Жуткий белый и торжествующий оскал промелькнул на ее лице в новой вспышке молнии, когда она стояла в раскрытых дверях на фоне уже черного от внезапно обрушившейся на лес и поселок непогоды неба. Староста вскочил от лейтенанта, сжал зубы и отчаянно перекрестился.

— Позаботься о нем! — ледяным властным и пронзительным голосом приказала Майя Гранне старосте и другим мужчинам, что вернулись в дом из леса, и не по годам властно и холодно повелела — положите его на постель и накормите лошадей!

От ее приказа, казалось бы, затряслись стены, задрожала посуда на столе. Жалобно хлопнула дверь. Снова ударила молния, загремел гром, было сникший после первого удара дождь, припустил с новой силой. В страхе забились под одеяла на кровати в углу комнаты, еще пуще заплакали дети.

— Не бойтесь! — подошла к ним девушка, ловко подвернув подол лейны, встала перед постелью коленями на земляной пол, протянула руку, ласково погладила по мягоньким головкам — это просто гроза. Она пройдет. А меня ждут, мне надо идти.

Она обняла самого маленького, вручила ему мятный пряник, поцеловала его и, весело сверкнув глазами, выбежала из дома под ливень.

* * *

К вечеру вернулся Фанкиль, принес туесок с котом. Поставил боком на стол. Кот лежал в туеске и не думал из него выходить. В зале было холодно, очень душно и сыро. Во всем здании полицейской комендатуры шпарили газовые рожки, которые служащие для тепла выкручивали до предела. Окна были по-прежнему раскрыты. Снаружи было темно и ветрено. Снова били молнии, толстыми мощными струями лил дождь. Мерцающими размытыми ореолами через них светили горящие на проспекте Рыцарей фонари.

— Ну как, все выяснили? — требовательно спросил инспектор Тралле, издалека, разглядывая горделиво задранную к потолку мохнатую, обрамленную аккуратными, роскошными бакенбардами морду кота Дезмонда. Подсел к ближайшему столу и раскрыл свою лиловую папку, достал перо, окунул его в чернильницу. Фанкиль с грохотом подвинул тяжелый стул, сел к его столу, наклонился к инспектору так, чтобы Дюк у двери в коридор, за столом дежурного и доктор неподалеку, за шумом разыгравшейся непогоды, не смогли услышать его ответа.

— Это дело рук мастера Роффе и его людей — негромко объяснил он — найти исполнителя было несложно. Местный аптекарь. Насыпал банкиру не те пилюли, результат — остановка сердца.

— А при чем тут мэтр Роффе? — поинтересовался инспектор, делая в своих бумагах пометку.

— При том, что когда мы привязали этого доктора к его же зубоврачебному стулу и прошлись по зубам напильником, тот сразу рассказал нам, что с ним договаривался один из помощников заместителя мастера Роффе, вот при чем — пояснил Фанкиль — врать ему смысла не было. Тем более сдавать такого важного человека.

— И где он сейчас? — снова макнул перо в чернильницу инспектор.

— Доктор? Мы оставили его — объяснил Фанкиль — не стали передавать полиции, иначе бы он был бы задушен в камере еще до начала следствия. Так что теперь эту тайну знаем только мы впятером с леди Ингой и мэтром Дезмондом.

— Да, кот наш такой, даже с сэром Булле не станет говорить — важно покачал головой инспектор — а вам с Ингой все равно никто не поверит. Вот Лео, можете же вы быть адекватным человеком. Почему не ведете себя так все время?

— Чтоб поддерживать авторитет Ордена и полиции — бодро и громко, как будто уже был давно готов к этому вопросу, ответил Фанкиль — у вас все готово со штурмом того заведения?

— Поедете без меня — покачал головой инспектор — у меня совещание, Хельга сказала срочно. И где этих лейтенантов носит? Анна, вы написали в газету письмо с требованием больше таких объявлений не давать ни в каком виде, иначе передадим в канцелярию во дворец? Списки торговцев готовы? Сверили все с архивом? Все, на сегодня вы свободны, можете идти.

— А, погодите, у нас же тут еще несколько трупов! — спохватившись, поднял от своего письма голову доктор. За своим, беспорядочно заваленном папками с рукописями рабочим столом он сидел в шапочке и плаще, так что его нисколько не смущали ни холод, ни сырость. Пишущая машинка, которую он привез с собой в Гирту из Столицы и на которой он, за неимением иных доступных технических средств, собирался печатать свою монографию и статьи, стояла в углу, в стороне. У нее заедали клавиши, и мэтр Руксет, полицейский инженер, все никак не находил времени чтобы ее смазать и починить. Но доктор, похоже, уже привык писать пером и в какой-то момент даже начал находить в этом какой-то свой шик. Сегодня он был настолько увлечен своей рукописью, что почти весь день молчал, никого не дергал, не отвлекал от дел. Как он загадочно сказал днем — процесс пошел и, снова углубился в написание своей монографии, ничуть не стесняясь того, что занимается своими делами на рабочем месте.

— Вот — доктор Сакс протянул инспектору принесенный курьером лист — никого не было, а я забыл. Ну вы же знаете, я же творческий человек…

Инспектор Тралле выхватил из его пухлой изнеженной ручки листок бумаги и быстро прочел его.

— Ибурка. Опять это чудовище. Где этот Алистер? — только и бросил он, вложил листок в свою папку и приказал — как появится, сразу ко мне! А вы Лео, готовьтесь, мы согласовали вашу идею с веселым домом. С вами поедет Герман, поможет, если справляться не будете. Все я ушел. Дюк, вы на ночном. Остальным быть в конторе утром в семь.

И, оправив ворот мантии, пригладив рукой выбившиеся из косы волосы за ушами, быстрым шагом покинул отдел.

— А Марка все нет — встала в позу пред Ингой Мариса и выразительно заломила руки за спину.

— Вы же его ненавидите — лукаво и криво улыбнулась Инга в ответ так, что стало видно, что у нее не хватает половины зубов с левой стороны.

— Еще как! Жгуче ненавижу — ответила, согласилась, покачала головой Мариса и нетерпеливо ударила шапочкой о бедро — но он должен был вернуться! Я же говорила Валентину…

— Молитесь о нем — посоветовала Инга.

— Вот еще! — презрительно фыркнула Мариса и, схватив свой плащ, надела на плечи и, подхватив свой зонтик и шляпу, выбежала из отдела.

— Правда это замечательно наблюдать, как томится ожиданием встречи разгоряченное чувствами радостное влюбленное сердце? — спросила Инга, подойдя к коту, и погладила его по голове. Тот жеманно повел своей широкой, с мохнатыми полосатыми бакенбардами мордой, и важно хлопнул хвостом о борт своей корзинки.

— Действительно, где мои сорок лет — пожал плечами, вдохновенно согласился Фанкиль. Он вернулся из арсенала, неся с собой мешок потертого угля из которого мешали дымный порох и старое железное ведро, хитро уставился на доктора — мэтр Сакс! Вы так любите смеяться над людскими пороками, описывать их в наущение потомкам со всей едкостью и сатирой. Не желаете ли поехать с нами, получить очередное незабываемое впечатление для вашей книги?

* * *

Снова гремела гроза, снова отключили свет. Полицейская карета в сопровождении мрачных драгун, облаченных в черные, с кожаными вставками на плечах плащи, колонной покинула в этот вечер комендатуру, выехав из боковых, ворот у конюшен на улицу Котищ. Переулками, миновав улицу Гамотти и проспект Цветов, объезжая понизу гору, на которой стояла крепость, проследовала к северной стене, к Морским воротам города, туда, где на улице командора Фильте, почти что у самого северо-западного бастиона, находилось предлагающее всем дешево, качественно и долго заведение. В салоне экипажа ехали доктор Сакс и Инга, придерживали снаряжение, чтобы в дороге не растрясти его, не рассыпать по дну кареты. Фанкиль и капитан Глотте сидели на козлах. Следом ехали драгуны ночной стражи во главе с сержантом Алькарре, мрачным пожилым мужчиной с рябым уродливым лицом, развороченным близким выстрелом из фальконета. Этот жуткий человек был правой рукой начальника ночной смены и навевал ужас на горожан не только своим видом. Как драгунский сержант, по совместительству он служил еще и мастером допросов, помогал доктору Фарне в его нелегкой работе и, поговаривали, что зачастую на казнях, надевая черно-белую маску и парик, именно он был тем самым черно-белым, безликим палачом, когда дело доходило до рубки голов приговоренным к смерти. Он жил один в своей коморке где-то на соседней улице рядом с полицейской комендатурой, и, поговаривали, что у него есть две дочери, которых он давно выдал замуж и отправил подальше, чтобы их семьи не тревожили тяготы его полицейской жизни. Была история, что как-то к сержанту заявились трое обиженных им по службе горожан, вроде даже как рыцарей, якобы на разговор, но он покалечил всех троих топором, да еще и сдал в полицию за вооруженное нападение. Никто не желал связываться с этим человеком, хотя никто никогда не разу не видел его пьяным, либо творящим какой служебный произвол или беспредел.

Не доезжая полквартала до цели, сержант Алькарре обогнал карету, первым спрыгнул с седла на мостовую и в предвкушении кровавой расправы, скривился на ярко освещенные, призывно лучащиеся радостным теплом в ночной мгле, красные и синие витражи.

Все также лил дождь. По правую руку возвышалась темная крепостная стена. Под наглухо заложенными кирпичами арками казематов бастиона темнели тяжелые, проклепанные медными полосами двери. Где-то в окошке караульной наверху, на стене, горел огонь керосиновой лампы или свечи. Над ярко освещенными витражами и серым фасадом веселого дома возвышалась непроглядная и темная скальная стена. В вышине через завесу дождя едва просматривались огоньки стоящих на вершине, рядом с крепостью Гамотти строений. Дальше по улице, темнел черный пожарный пруд, с другой же стороны, с той, откуда подъехали и остановились, чтобы заранее не спугнуть своих жертв, полицейские, стояла необъятная пятиэтажная громада доходного дома. Здесь не было фонарей и тусклое сияние подсвеченных понизу керосиновыми лампами и свечами окон многоквартирного дома, не давая тени, казалось только усиливало темноту в узком проулке между заслонившей полнеба скальной стеной над головами и пятиметровой глухой громадой крепостной стены. Но вокруг было не безлюдно: презрев непогоду, дождь и опасности темных подворотен и улиц Гирты, какие-то сумрачные личности по одному, по два, а иногда и по три человека, бодро шагали к заветному дому с витражами. Оставляли далеко за углом экипажи и кареты, отправляли восвояси слуг, давая им на юво и вино, чтобы тоже весело провели вечер, и инкогнито заходили в заведение через низкую и неприметную боковую дверь. Кто-то обратил внимание на отряд верховых и черную карету и, развернувшись, вжав голову в плечи, заспешил прочь, как будто бы он тут совсем не у дел. Несколько человек остановились неподалеку, под козырьком двери ведущей в каземат бастиона, посмотреть, что тут будет происходить, достали вино и весело закурили.

— Ну что, готовы? — закуривая, важно, с насмешкой, спросил капитан Глотте у Фанкиля. Сержант Алькарре, усмехнулся, ожидая распоряжения командира, звонко хлопнул по ладони своей уже успевшей промокнуть плетью.

— Сейчас выкурим! — доставая из кареты ведро прикрытое толстой шерстяной рогожей, чтобы дождь не залил содержимое, деловито сообщил всем рыцарь, поднял глаза к небу, быстро прочел про себя молитву и перекрестился. Глядя на его суетные приготовления, капитан и сержант только усмехнулись, но не стали портить его план, предоставили ему инициативу.

— Жечь будете? Это когда ж вас нашим инквизитором, а преподобный, благословили? — громко и грубо спросил у Фанкиля сержант Алькарре и сплюнул жевательный табак себе на сапоги.

— Бог благословил — нашелся, бодро продемонстрировал ему крест на рукаве Фанкиль и вдохновенно пояснил — душа закостенелого нечестивца мучается в этом развратном, истощенном грехом теле, рвется к Господу. Так что милостиво выпроводить ее отсюда, освободить от оков — прямая обязанность любого христианина.

Мрачные люди засмеялись его короткой проповеди и все устремились к дому, встали и приготовились у окон и дверей. Фанкиль улыбнулся. В его глазах горел боевой азарт. Его трясло от предвкушения намечающегося действа.

— Открывай! — загремел в боковую дверь ногами, грозно и требовательно зарычал он — я владыка Дезмонд!

— Чего? — сдавленно возмутились, распахнули ему дверь какие-то люди, но не успели опомниться, как сержант Алькарре ворвался в коридор и двумя меткими ударами своей тяжелой плетки, заставил обоих упасть, хватаясь за контуженные разбитые лица. Перешагнув через тяжело дышащих, держащихся за разбитые головы лакеев, Фанкиль, капитан Глотте, сержант Алькарре, Инга, доктор и еще несколько драгун ночной стражи вошли в низкий, подсвеченный густо коптящими алыми и белыми ароматическими свечами холл веселого заведения. Тяжелый смрад вызывающих все самые низменные чувства благовоний стоял под сводами, где-то наверху играла какую-то омерзительно-развязную мелодию, пиликала на весь дом граммофонная пластинка, отовсюду доносились самые омерзительные тяжкие, похотливые ритмичные и неритмичные звуки, стоны, смех и крики. Жарко горели камин и газовые рожки. Из боковой двери, из под низкой арки под лестницей, к полицейским выбежала голая женщина в одних сандалиях на высокой шнуровке и с подвязанными к локтями и коленям кусками красной и синей газовой материи, хвостами развевающимися на сквозняке. Шумно глотнула из фужера, утерла голой рукой рот, и с невменяемым, распаленным вином и творящимся вокруг беспределом похотливым интересом уставилась на новых гостей. Ее тело лоснилось от пота, щеки горели. Она была одурманена опиумом и, похоже, появление вооруженных людей с плетьми для нее показалось просто каким-то новым этапом сегодняшней, в преддверии фестиваля особенно буйной и веселой, сессии.

— Ахаха! — засмеялась было она и, раскинув руки, бросилась к Фанкилю, но грозно шлепнула усиленная цепью плеть и девица без единого вскрика повалилась на ковер на колени. Кровь уродливой грязью растекалась наискосок ее груди, заливала рассеченное ударом лицо, стекала по плечам и шее. Больше ничего похотливого и страстного не осталось в этой обнаженной красно-белой корчащейся на полу, неспособной даже стонать от боли женщине.

Капитан Глотте опустил свою плеть.

— Наружу ее! — рычащим голосом приказал он. Двое полицейских бесцеремонно подхватили под руки и поволокли ее на улицу под ливень.

Похоже, в пьяном угаре за шумом дождя, ревом граммофона и другими звуками идущей наверху сессии, никто не догадался, что только что случилось в холле на первом этаже.

Фанкиль же поставил перед собой ведро, достал пропитанный селитрой шнур, машинально, по привычке, поставил и крутанул свой стеклянный волчок, проверить, будет ли гореть.

— Мэтр Сакс — убедившись, что прибор вращается как положено, сохраняет равновесие, с сосредоточенной серьезностью, держа в руках запал, обратился к коллеге рыцарь — кричите, как уговорились. Орите что есть сил.

Зажег фитиль от газового рожка на стене, бросил его в ведро и поспешно отстранился.

Доктор снял свои очки, распахнул свой рот, стыдливо огляделся на приготовившихся внимательно слушать его полицейских и, вдохнув побольше воздуха, давая петуха, заголосил.

— Пожар! Горим!

Уголь с селитрой в ведре вспыхнули, повалил необычайно густой и едкий белый дым, что быстро заполнил весь холл, пошел на лестницу и верхние этажи. Полицейские, дежурящие внизу, держа наготове оружие, припали на корточки, чтобы не задыхаться в нем, предупредительно заняли боевые позиции.

— Пожар! Спасайтесь! Бегите! — не унимался, размахивая руками, кричал доктор. На секунду все звуки наверху стихли, как будто бы все резко начали прислушиваться к его отчаянным печальным выкриками, потом за стенами тоже закричали, засуетились. Там, на втором и третьем этажах, дым уже видимо пошел из щелей в полу и с лестницы. Дом наполнился полными отчаяния и страха возгласами и криками. Толкаясь, падая, давя друг друга, по лестнице толпой, кто в чем был, побежали вниз полуодетые, а некоторые даже и вовсе голые мужчины и женщины.

Им навстречу выскочили полицейские, забили плетьми, яростно и страшно, ворвались в эту бессмысленную напуганную толпу, спасающихся от пожара, не понимающих что вообще происходит, одуревших от опиума, вина и страха, бегущих людей. Беглецы с криками хватались за ушибленные головы и лица, из последних сил, обливаясь кровью, ползли к спасительным дверям, лезли, разбивая локтями, разрезая руки и ноги, в окна, босиком на осколки прыгали в них. На несколько секунд в холле стоял настоящий, кромешный ад, как с картин, в городском магистрате, где черти пытают мздоимцев в огненной геенне. Обнаженные мужчины и женщины, толкаясь, падая друг на друга, роняя прихваченные в суматохе тряпки, рубахи и плащи, с криками метались в дыму, ища выхода. Наверху с треком лопнуло стекло. Кто-то прыгал в окна. Снаружи тоже доносились опасливые, полные ужаса и боли крики — спасаясь от пожара, гуляки выбегали под дождь через главные двери, но там их уже поджидали заранее расставленные вокруг дома полицейские. Со свистом и воем рожков, верховые лупили плетьми, гнали все еще опьяненных вином и опиумом, ничего не понимающих голых гуляк по улице через дождь, давили их лошадьми. Мужчин били что есть сил, прогоняли в темноту, загоняли в парадные и дворы. Женщин хватали, валили на мостовую, с хрустом выкручивали руки, волокли за волосы обратно в помещение.

Несколько минут и все было кончено. Сержант Алькарре с подчиненными поднялся наверх, выволок из комнат нескольких абсолютно невменяемых настолько, что ни крики о пожаре, ни дым, ни кровавая расправа внизу не произвели на них совершенно никакого впечатления посетителей, выстроил рядком в холле рядом с лестницей дюжину голых девок и пятерых наемных работников заведения. В том числе и тех двоих, кто открывал дверь Фанкилю. Один, могучий и огромный, по всей видимости, местный охранник, попытался сопротивляться, но ему сломали руку обухом топора, опрокинули на колени и ударом ноги отправили лицом в пол. Поставили на колени и остальных мужчин. С ними в один ряд уронили на пол и толстую, с жирными бедрами и узкими икрами ног, тоже голую и уродливую от мерзостности собственной натуры женщину, с развратным престарелым, морщинистым, но, с насурмлеными глазами и накрашенными дряблыми губами, лицом. Она дергалась, визгливо и злобно требуя, чтобы от нее убрали руки, пыталась вырваться. Капитан Глотте подошел к ней, уставился мрачно и страшно, словно решая, что с ней делать.

— Герман, ты что? — омерзительно скривив напомаженные лиловые губы, понизив голос, зашипела она грозно и требовательно — почему? Это что, Август приказал тебе?

Но капитан не дал ей договорить, коротко, без замаха, ударил шестопером ей по скуле так, что захрустели кости, а сама она с хрипом откинулась навзничь на ковер и жалобно заплакала, заохала, хватаясь за искалеченное место.

— Постойте! Послушайте же! — кажется, все еще не веря, что сейчас произошло, попытался было толстый, с неприятным лицом человек в серой одежде конторского служащего, но капитан Глотте подошел и к нему и без лишних разговоров ударом шестопера проломил ему череп. Тот тяжело вздохнул и молча повалился лицом в ковер, который тут же окрасился в неприятный грязно-кровавый цвет. Следующим на очереди был охранник, которому перебили руку за сопротивление.

— Нет! Не надо, прошу! — когда второе беспомощное тело с грохотом упало на пол, взмолился, запричитал один из оставшихся арестованных мужчин, судя по одежде — переднику и забрызганной жиром мантии, повар — я только готовил еду, я не с ними…

— Работа говоришь? — рассердившись от его шумной низменной мольбы, потребовал ответа капитан, его черные глаза полыхнули беспощадным огнем — деньги?

— Да! — обливаясь слезами, упал лицом в пол, как перед распятием, сознался повар — мне надо кормить семью…

— Чтоб твоя семья, как и все вы, были навеки прокляты Богом и горели в бездне! — прогремел капитан Глотте — несите колоду.

С заднего двора прикатили высокую изрубленную колоду и топор для колки дров.

Доктор Сакс, что до этого прятался под лестницей, чтобы не задели, испуганно жался в углу, при виде этих страшных инструментов, поджал локти, пролепетал «извините…», боком протолкнулся между полицейскими и выбежал вон из помещения. Инга и Фанкиль остались смотреть. Голые женщины у стены сбились в дрожащую от страха кучу. Их стерегли двое драгун с мрачными, решительными лицами, держали наготове плетки, за каждый крик, всхлип или неловкое движение, били.

Капитан Алькарре подбросил в камин дров и начал разогревать кочергу.

— Нет! — заплакали пленные. Один внезапно попытался вскочить, но капитан Глотте схватил его за плечо и уронил на плаху лицом. Сержант Алькарре подошел к нему, взял за правую руку и пока тот не успел опомниться, с хрустом прижал ногой к колоде и рубанул топором прямо по кисти.

Страшно закричали женщины. Кто-то из полицейских вздрогнул. За первым пленником последовал и второй. Обоим прижгли кровь раскаленной кочергой и повалили на окровавленный ковер. Последним был повар.

— Знал, тварь, для кого кашу готовил? Или дурачка будешь корчить? — спросил у него начальник ночной смены.

— Знал! — взмолился повар.

— Жрать дома было нечего? На котлетки с винищем денег не было? — с презрением глядя ему в глаза, присел на корточки рядом капитан — детишкам игрушки покупал, жене зонтик и поясок, служба хорошая говорил?

В глазах повара стояли страх и слезы, «да, да!», в раскаянье плакал он, отчаянно кивал головой, соглашаясь с капитаном, стонал в отчаянной и готовой на все, только чтобы простили и не тронули, мольбе.

— Ну вот принесешь домой свою отрубленную ручку и котлеток из нее и навертишь — продолжил капитан — пусть твои детки знают, какая ты мразь на самом деле.

И он встал во весь рост. Хрустко ударил топор. Покалеченный повар с сипящим стоном повалился на ковер, хватаясь левой рукой за культю, скорчился, забился в мучениях.

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешника! — сорвал со своих черных, седеющих кудрей форменную шапочку капитан ночной стражи и перекрестился на дождь в сторону распахнутых дверей. По его примеру, глухими ворчливыми, привычными к грозным боевым окрикам голосами забубнили слова молитвы, осенили себя крестами и остальные полицейские.

Сверху вернулись трое драгун. Принесли с собой большой мешок ценного, что собрали в комнатах и кабинете смотрительницы заведения.

— Возвращайтесь к своим отцам, братьям и детям как есть! — приказал капитан Глотте, мрачно ткнул пальцем, жмущимся у стены голым женщинам — и чтоб вас здесь никогда больше не было.

— А с этой-то что? — указывая сапогом на контуженную, хрипло стонущую смотрительницу публичного дома, спросил какой-то полицейский.

— Оставьте тут — скривился капитан — все равно помрет, пусть горит.

И он опрокинул на ковер и доски пола еще дымящееся ведро и раскидал сапогами угли. Пламя медленно, словно неохотно схватилось за пропитанный кровью ковер. Полицейские выволокли под дождь оставшихся в холле живых мужчин и женщин. Страшно щелкая над головами плетьми, с насмешками погнали скорбной толпой в сторону проспекта Рыцарей. Убедившись, что пожар не потухнет, капитан Глотте вышел из дома последним, отошел на середину улицы и мрачно закурил.

— Я вот думал немного по-другому — бодро кивнул ему Фанкиль, тоже достал трубку, встал рядом, словно любуясь проделанной работой — но так тоже неплохо вышло…

— Вы бы зашли, сказали, всем расходиться? Палкой начали грозить? — хрипло засмеялся капитан, яростно блеснул глазами и презрительно уставился на рыцаря как на мальчика в первом бою обмочившего штаны — вы, Лео на небесах живете, святой вы человек, место вам на ските. Сколько раз вам говорили и я, и Валентин и Хельга, не лезьте вы, по лесам бегайте, искажение меряйте, протоколы пишите. Ну не знаете вы как надо с ними, не понимаете, не умеете. Прирезали бы вас здесь в подвале с вашей сестрицей Лео. Расчленили и жаркое бы из вас сделали, к столу подали, чтоб мясо зря не переводить — и с отвращением кивнул на вырывающееся из окон пламя — а нищим потом бы еще и супа наварили. Меценаты-благодетели.

И, развернувшись, зашагал к остальным драгунам, что скупо обсуждая происшествие, ожидали его в стороне.

— А что в отчет-то писать теперь? — догнал его, накидывая на мокрую голову капюшон, как бы невзначай, осторожно спросил Фанкиль. К горящему дому, оглашая улицу ревом гнусавого рожка, уже мчались оснащенная ручной помпой пожарная телега.

— Пишите, что лампу при задержании опрокинули — с мрачным задором ответил капитан Глотте и махнул рукой — езжайте, мы с Хельгой и Валентином все оформим, а вы потом сделаете копию, подпишите.

Фанкиль вернулся в экипаж. Держа на коленях фонарь, в угол забился бледный от пережитого доктор. Огонек пробивался сквозь ладони. Доктор Сакс сбивчиво шептал «Господи помилуй». Ему было страшно, его колотило. Инга смотрела на огонь пожара за окном. Держала в руках шапку, насквозь промокшую под ливнем.

— Омерзительно… — простонал, поежился доктор — зачем вы позвали меня… Зачем так сразу Лео? Это же люди. За что их? А я вот сегодня книжку по психологии писать думал, а вы…

— Ерунда эти ваши книжки по психологии и личностному росту, вот что — покачал головой Фанкиль и прибавил строго — и вы что, серьезно думали, они такие несчастные и голодные и деток им кормить нужно, особенно тому самому жирному? Кому семью содержать, у кого мать и отец старики, тот сидит и работает в три пота, света белого не видит. А кто по кабакам, по девкам, тот и ворует, и грабит, и мошенничает. Все они на допросах, как поймают, кто друга защищал, кто женщину, кто для матери украл больной — сосредоточенное напряжение прошло, Фанкиль начал распаляться, его голос опустился до рыка, глаза вспыхнули запоздалой злобой и агрессией — и никто же не скажет, что по пьяни убил, что воровал на выпивку. А девки эти, что они от голода пухли что ли? Жизнь их побила, чтоб так телом и душой торговать, рук не было работать честно? Да они вам таких историй понарасскажут, как им жрать было нечего, что муж помер, что ребенок калека, что на десять ваших книжек хватит, Густав. Все, чтобы только вы думали, что они тоже люди. Мрази они конченые, ленивые и продажные вот кто они все. Пусть мужей нормальных, не пьяниц, найдут, вышивают, с детишками сидят, огород копают, тарелки лепят. Мало ли что ли дел? Нет же, им так проще. Нравится так им. Легко, фривольно, весело. Деньги, тряпки, вино, мужчины. Распущенность, свинство и лень, вот это что. Герман свое дело знает. Туда им всем и дорога. На костер и в бездну.

Инга утвердительно кивнула в ответ. Доктор вжался в угол, притих. Фанкиль застучал пальцами по борту кареты, приказывая кучеру трогать. Они возвращались в отдел.

* * *

Над лесом гремел гром. Ветер и дождь яростно бились в окна, сотрясали стены. Вертура распахнул глаза. Страшные сны снились ему наяву. Он чувствовал как тысячи горячих, ужасающих своими ласками рук хватают его, касаются его лица и груди. Ощущал, что ему и жарко и холодно одновременно, чувствовал каждый удар молнии, что жаром охватывал, сжимал, его тело. Слышал стоны и вой, похожие на шум ветвей и скрип пригибающихся под ударами непогоды вековых деревьев, слышал голос, что проникал ему в мозг и понимал, что что-то нечеловечески-чудовищное происходит с ним. Он не знал, сколько времени прошло, вернее, он потерял ему счет, так как все, что происходило вокруг, казалось ему каким-то безумным, головокружительным падением в дождливую грозовую мглу, сводящим с ума своей бесконечностью, летящим кружением вниз и вниз по краю какой-тор бездонной бесконечной ветреной бездны. Он чувствовал одновременно и ужас и какой-то болезненный, наркотический восторг, чувствовал что-то мягкое и раскаленное, но не мог понять что или кто это, и ему казалось, что сейчас он бьется в каком-то нескончаемом горячечном бреду. Черно-лиловые, рассеченные сполохами молний, раскаленные клубы заполняли его мозг попеременно с воем ветра и дождем, а он все летел и летел вниз и вниз в эту постоянно меняющуюся черноту, и не было ни конца и не края этому падению…

Так уже было — отчаянно кричал сам себе он. Я помню… тогда, давно…

— Ледяная дева! — воскликнул он и проснулся. Фосфоресцирующие, нечеловечески-безумные и дикие глаза горели пред его лицом, прямо над ним и казалось, сполохи грозы мерцают в них, озаряя комнату пронзительным вспыхивающим и тут же угасающим светом. Тяжелые горячие руки крепко придавливали его за плечи к жестким меховым шкурам, толстым покровом накиданным на просторную, почти во всю небольшую комнату, низкую постель. Тяжелые растрепанные, дышащие какой-то грозовой свежестью волосы падали ему на плечи, а рядом на маленьком низком столике, чадя каким-то пряным смоляным дымом, горел огонек не то лампады, не то свечи.

Хозяйка дома на горе вскинула голову и, последний раз, с силой прогнувшись спиной, всем весом навалилась ему лицом на грудь, припала у ней. Ее тяжелое, дыхание обожгло его лицо и шею. Его руки сами собой обнимали ее плечи и бедра, но он не спешил убирать их. Повинуясь мужскому порыву, он захотел поцеловать ее в губы, чтобы испытать во сне это все, или на самом деле, но она отвела лицо, уткнулась ему в шею и приложила к его губам свою горячую ладонь, сделала предупредительный жест, прошептала твердо и тихо.

— Нет.

За окном полыхнула молния, ударила где-то совсем рядом, наверное, в железный столб на холме.

— Почему? — лаская ее растрепанные густые волосы и мягкие бедра, только и спросил он, удивляясь, насколько она не похожа на Марису. Мариса была резкой, порывистой, но ласковой, искренней, эта же женщина была с одной стороны раскаленной и буйной, как шторм и одновременно нечеловечески сильной, властной и безответной.

— Потому что, если мы сомкнем губы, я не отпущу тебя, и тебе придется остаться со мной навечно — прошептал глубокий, пробирающий до самого сердца голос, звучащий в его голове.

— Но я хочу остаться с тобой — лаская ее, хрипло и тяжело прошептал детектив, попытался повернуть ее голову к себе.

— Зачем тебе это?

— Я устал, мне нет места на этой земле.

— Нет — снова ударила молния, и над лесом и камнями снаружи, за стенами, прокатился долгий, похожий на смех, рокот грозы — ты и так уже будешь со мной, не мечтай о большем, ты нужен другой женщине. Той, что ждет тебя в Гирте.

Она открыла глаза, обхватила его руками и бедрами, взяла ладонями за его лицо, потерлась об его подбородок волосами и лбом, улыбнулась, как улыбаются, когда гладят мохнатую теплую кошку, или ласкают лошадиную гриву.

— Расскажи мне про южные земли — внезапно попросила она обычным человеческим языком тихо-тихо и положила голову ему на грудь — ты вздрагивал, когда ударял гром. Почему ты боишься грозы?

— Я боюсь, когда трясутся стены — ответил детектив и внезапно испугался, что может сказать лишнего, разрушить это дикое и сладкое наваждение.

— Не бойся — ее голос снова звучал в его голове — я и так знаю все о тебе.

— Зачем тогда просишь рассказать? — спросил детектив.

— Чтобы увидеть картины и образы, которые будет рисовать твой внутренний взор — ответила она и еще крепче сжала его бедрами, повела раскаленной и мягкой ладонью по его груди.

— Я… — он прикрыл глаза и вздрогнул, попытавшись вспомнить налетающий на побережье шторм. Жаркий летний ливень, что, ударяя, моментально скрывает горячее июльское солнце. Песчаный берег и небо, которое вмиг становится черным от туч, синие волны залива реки Эсты, и гуляющие по нему бурлящие черно-синие валы. Подхватывающий и раскачивающий на рейде суда штормовой ветер, пелену дождя, надвигающуюся сплошной серой стеной за которой не видно ни пиний в саду, ни стен окрестных домов — только серо-черная шипящая водой марь и дикий, горячий морской ветер… Он снова начал проваливаться в забытье. Его руки сомкнулись на ее спине, тело свело судорогой. Лесная хозяйка тяжело задышала, изогнулась, издала тяжелый и низкий стон, снова опустила голову ему на грудь, обхватила его за плечи.

— Кто ты? — пересиливая себя, словно продираясь разумом через этот бушующий в его голове как наяву южный ветреный шторм, спросил детектив.

— Ты сам знаешь кто — прошептал в его голове гулкий, сливающийся с воем ветра и шелестом волн ответ.

— Скажи — пытаясь сбросить с себя наваждение, из последних сил прошептал он.

— Зачем тебе знать? — засмеялась она в голос. У нее был глубокий и глухой, но певучий смех. Казалось, она впервые говорила и смеялась в голос, совсем как обычный человек.

— Я должен — чувствуя, как чары отступают, ответил он ей и поймал ее руки в свои. Но она резко перевернулась на бок и откатилась от него в сторону с такой необычайной ловкостью и силой, что ему пришлось ее отпустить.

— А если это тебя убьет? — засмеялась она, лежа рядом, обнимая его за плечи и толкая в бедро коленями. Вертуре стало страшно. Ему показалось, что сейчас рядом с ним лежит не та женщина, с которой они гуляли под руку по каменистому холму, а ее юная дочь: те же черты, тот же веселый, игривый и хитрый взгляд ясных серых глаз, те же растрепанные серо-русые волосы, та же белая в свете сполоха молний, задорная и почти по-детски наивная улыбка.

— Все равно — повернувшись к ней, внимательно пригляделся к чертам и, понимая, что он все-таки ошибся, бережно взял ее за плечи, обхватил их пальцами, твердо заверил ее детектив.

— Хочешь узнать, кто я и кем будет твоя дочь? — засмеялась она, игриво укрываясь мохнатой шкурой огромного серого волка, одной из тех, что во множестве покрывали ее постель.

— Да. Хочу, чтоб ты произнесла это вслух — переворачиваясь на спину, прикрывая свои бедра другой шкурой, заложив одну рука за голову, а другой привлекая хозяйку дома к себе, глядя в темный, обшитый досками, потолок, ответил детектив — да я знаю, ты можешь поразить меня молнией, лишить меня разума, убить одним прикосновением мысли. А я могу причинить тебе боль именем всемогущего Господа нашего Иисуса Христа и молитвой. Но все это будет глупо. Быть может для вас, мы, обычные смертные люди, как тени, что приходят и уходят, а наш короткий век, это всего лишь мимолетное мгновенье на вашем пути, но раз я в твоем доме как гость, и ты вернула мне мой разум здесь, а не утром посреди сырого леса, то вряд ли тебе будет в радость играть со мной, как с безответной игрушкой, или глупым зверем.

Она не ответила ничего, улыбнулась, словно знала что-то очень важное, но не собиралась ему об этом говорить, лежала рядом, внимательно разглядывая его облик в трепетном свете лампады, словно любуясь им.

— Мне нравится твоя порода. Как и той, другой, в Гирте — произнесла она, выждав некоторое время, и прибавила с улыбкой — твоя дочь будет красивой женщиной.

— Я уже понял, что тебе нужна была только моя кровь — утвердительно ответил Вертура, касаясь ее руки.

— Не только — она снова перекатилась через бок и уселась на него сверху. Накинула на плечи и голову шкуру огромного волка так чтобы его нос и пасть закрывали ее лицо. Повязала передние лапы у себя на груди. Ее длинные серые волосы выбивались из-под шкуры, задние лапы чудовища укрывали ее бедра, а передние плечи.

— Твои ласки, твои воспоминания, твои чувства, твои мысли — она припала к груди Вертуры, уткнувшись ему в лицо своей волчьей личиной. Тяжелый застарелый запах животного смешивался с ароматами грозы и терпкого травяного настоя, которым были напоены ее волосы и постель. Ее серые глаза горели через пустые глазницы волчьей морды, острые, сушеные края и нос царапали ему лицо и шею. Он протянул руки, ласково пропустил их между шкурой волка и ее телом и обнял ее за плечи.

— Хозяйка Грозы… — произнес он мечтательно, нежно и тихо.

— Пусть так — со смехом ответила она, припадая к нему всем телом — но не мечтай обо мне, мы больше никогда не встретимся.

— Тогда зачем все это? — спросил детектив.

— У меня была голубоглазая дочь, была темноглазая — перечислила она — есть сероглазая. А когда она найдет себе мужа и уйдет, а это случится уже очень скоро, у меня будет зеленоглазая дочь и у нее будет твоя кровь. А когда ты станешь королем, принц-изгнанник Марк Вертура, она найдет тебя, придет и отберет у тебя твое королевство!

Вертура покачал головой.

— Не выйдет. Я никогда не стану королем — ответил он — Каскас не королевство, это городок через залив от Лиры. Но почему волк?

Коснулся пальцем волчьей морды детектив.

— Он был из тех мужчин, что когда-то считали, что они сильнее, хитрее и остроумнее всех — скидывая с себя шкуру и пренебрежительно отбрасывая ее в сторону, на пол, ответила хозяйка дома. В ее голосе проскользнуло презрение, словно неприятные воспоминания на миг омрачили ее мысли. За окном снова ударила молния. Потянуло холодным ветром и чувствуя обжигающий жар ее рук, бедер и тела, детектив внезапно почувствовал холод, как будто он лежал не на постели в доме, а на мокрой и твердой скале. Он подтянул одеяло и укрылся им. Заметив что он дрожит, хозяйка дома села на кровати рядом с ним и налила ему в искусно вырезанный из корня дерева ковш горячего, отдающего лесными травами зелья. Держа в обеих руках, поднесла ему пить.

— Постой — сказал он ей — ведь когда я выпью это, я забуду все что было?

— Да — утвердительно кивнула она в ответ.

— И иначе нельзя — согласился он, в его голосе проскользнуло сожаление.

— Нельзя — кивнула она — таков закон нашей семьи.

— Хорошо — ответил он, принимая у нее ковш — только скажи мне одно. Ты же видишь прошлое и будущее так ведь?

Она чуть улыбнулась и кивнула в ответ.

— Скажи…

Она благосклонно ждала его вопроса, который он боялся задать, глядела немного печально и отстраненно, склонив голову, как будто хотела его пожалеть. Гроза за окном ушла. Редкие молнии неясными дробными раскатами гремели где-то далеко в стороне. Огонь в глиняном светильнике с ароматным маслом почти потух, за непрозрачными, укрытыми цветным стеклом окнами было темно и тихо. Только шелестели капли дождя, и мелодично постукивала деревянная колотушка на сосне.

В последний момент детектив устыдился свой слабости и, покачав головой, спросил совсем не то, о чем думал всего пару минут до этого.

— Анна… — только и сказал он.

— Женщина с темными глазами и косой? — грустно улыбнулась одними глазами хозяйка дома и ответила — не потеряй ее, и она станет тебе женой. Твоей единственной самой верной и любящей женщиной.

Он кивнул и, начал пить из ковша пряное, необычайно крепкое и горячее вино и с каждым глотком мир вокруг него становился все темнее и темнее. С каждой выпитой каплей он все больше ощущал, что все, что с ним случилось с ним сегодня, все, что происходило в этот день и вечер — все это всего лишь необычно яркий и чарующий сон из тех, что бесследно истает утром, по пробуждению, но навсегда отпечатается в его душе, останется где-то в самом потаенном уголке его сердца, на всю оставшуюся жизнь.

Когда последняя капля была выпита, ковш выпал из его рук и мягко скатился на устланную многочисленными волчьими шкурами постель. Высушенные и выдубленные, они были мягкими и колючими одновременно. Их шерсть не согревала. У некоторых было больше одной головы.

* * *

Мариса вернулась домой. По проспекту ее подвезли в повозке знакомые полицейские, по какому-то важному происшествию выехавшие в город со двора центральной комендатуры Гирты. Поднявшись на второй этаж, она вошла в темную и холодную комнату, где все было точно также, как она и оставила сегодня утром, с разочарованием убедилась в том, что детектив так и не приходил. В комнате было темно и холодно, Мариса зажгла лампу, раздвинула шторы, чтобы было не так сумрачно и грустно, затопила печь. Фонарь за окном снова не горел. Где-то далеко сверкали вспышки молний, озаряли небо над домом графа Прицци. Мариса подвинула стул, подсела к столу, сложила руки на коленях. Ее плащ и черный, с красными цветами, нарядный платок, который она купила сегодня днем в лавке на проспекте, укрыла им голову и плечи, красиво выпустив из под него челку, помокли насквозь, мокрыми были и сапоги, которые давно пора было отдать в починку. Ликера в бутылке осталось только на дне. Сыр и хлеб для вчерашних бутербродов уже успели зачерстветь.

Ее взгляд упал на стоящую на полке в алькове икону — старый, нарисованной в замысловатой схематической манере образ святого Брендана, покровителя путешественников, с книгой под мышкой и подзорной трубой в руке. Мариса встала, подошла и взяла его в руки, отерла ладонью пыль. Отчего-то ей стало страшно и волнующе, предчувствие беды наполнило ее усталое и смятенное сердце. Она поставила икону на место и, приложив пальцы троеперстно ко лбу, осенила себя крестным знамением. Тихо прочла «Отче наш» и прибавила тихо, словно сама испугавшись, того что смеет хоть что-то просить.

— Господи, спаси его и сохрани… — пошептала она, глядя на лежащий рядом с иконами на полке крест. Помолчала несколько секунд, как будто в недоумении и вдруг, не выдержав воскликнула.

— Ну хоть раз помоги! Не как обычно! Ведь никто же никогда не поможет! Всем же всегда все равно! Ну хоть ты, хоть один раз в жизни!

Всплеснула руками, рассердилась. Резко развернувшись, подошла к столу, запрокинула голову, допила остатки ликера, который хотела выпить вчера с Вертурой сидя на кровати перед жарко растопленной печкой, запустила руки в корзинку, где осталось немного еды, откусила зачерствевшего сыра. Все было не так, все было отвратительно и чуждо, печаль ушла, ее снова обуяли ненависть и обида.

* * *

Стояла уже глубокая ночь. Принц Ральф и Эмиль Фрюкаст сидели, грелись напротив печки. Не такой, как в комнате Вертуры с матовой стеклянной дверцей, и не массивной печи с глянцевыми красно-белыми изразцами, что в большом доме через угол обогревает сразу четыре комнаты. Эта печка была старой и ржавой, с кривой, трубой, коленом выходящей в стену, в дымоход, через который в мансарду под крышей тянуло дымом из печей нижних квартир. Печка стояла на кирпичах в ящике с песком и дверца у нее была тоже железной, с тремя неровно просверленными дырами, через которые яркими рыжими лучами в холодную и сырую темноту побивался обжигающий и трепетный свет.

Принц Ральф и сэр Фрюкаст расположились в старых, казалось-бы уже обязанных давно развалиться, но сделанных добротно, словно на века, ободранных креслах. С отвращением переставляли шахматные фигуры, на пододвинутом к креслам маленьком и низком, таком же затертом, облезлом и скрипучем, как и вся остальная мебель в этой мансарде, столе.

В былые времена, наверное, за этим столом собиралась веселая компания каких-нибудь городских бездельников или студентов. Пили, курили, смеялись, вырезали на память имена, клялись собраться тем же составом на этом же месте, день в день, через год, через два года, через десять лет…. Когда это было? Где эти Вальтеры, Марты, Ульрики и Луве, кто так весело выскребал ножами свои инициалы на этих старых дубовых досках, балках и стенах? Сколько им сейчас лет? Успели состариться в этих мансардах, подворотнях и комнатах, остепенились, теперь поучают жизни внуков и детей. Или беспробудно пьют в кабаках, из последних сил побираясь на кружку юва и корку хлеба? Всё видели эти, построенные еще во времена герцога Конрада, более века назад из крепких кирпичей и массивных гранитных блоков толстые каменные стены. Всякому были свидетелями эти комнаты, коридоры и лестницы. Видели они и бедняков, что умом и прилежанием, или честью и отвагой добились многого и беспутных наследников, кто остался в нищете, промотав накопленное старательным и бережливым отцом наследство. И тех же бедняков, кто как был беден, как и отец и дед, и так и сам, не добившись ничего в жизни, так и не смог вырваться из нищеты. И богачей, что преумножили свое состояние, кто праведным путем, а кто бесчестным обманом, подлогом, воровством или мздоимством. Видели ютящиеся в одной комнате большие нищие семьи со множеством веселых, шумящих детей. Видели и вечно недовольных всем единственных наследников богатых отцов, уныло бродящих среди зеркал, комодов и дорогих интерьеров. Видели генералов, мастеровых, докторов, студентов, рыцарей и полицейских, а сегодня видели и самого наследника Гирты. Печального, злого, сидящего перед раскаленной ржавой печкой в этой убогой мансарде, где дождь бьется в окно и крышу так, что кажется вот-вот и польется на голову, за шиворот. Где молнии лупят в громоотводы на башнях и колокольнях города, озаряя резкими, зловещими вспышками комнату, и гром ударяет прямо в окно не давая уснуть, навевая самые дурные и беспокойные мысли. Именно так сейчас лежал, не спал, тревожно ворочался в бреду, укрытый всеми плащами и какой-то старой ветошью на низком ложе в углу Шо. Поворачивался на бок, сбрасывал старое походное одеяло, бился в горячих объятиях болезни, шептал какие-то заклинания, тихо плакал, просил о чем-то во сне.

Уже в первые дни в Гирте, бродя по городу, он попал под дождь и заболел. Неизвестная у него дома, на юге, северная, обычная простуда, подкосила его. По личной просьбе сэра Фрюкаста, приходил доктор из квартиры снизу, осмотрел иноземца, покачал головой. Сказал, что если простуду лечить, то пройдет за семь дней, если не лечить, за неделю. Пописал пилюли, мед и горячий чай с набором трав из аптеки.

Вот только денег ни на мед, ни на пилюли не было, а болезнь Шо становилась все тяжелей. Принц Ральф и сэр Фрюкаст позвали сидеть с больным какую-то девку, что жила этажом ниже. Днем она приглядывала за ним, вязала на продажу какой-то свитер. У нее была толстая, соломенного цвета коса, вульгарные манеры и зычный голос уличной торговки, что когда оно говорила, гремел сразу на несколько этажей. С ней как-то в комнату зашел ее приятель, не стесняясь больного, что попеременно, то шептал что-то в бреду, то впадал в забытье, они шумно валялись на кровати принца Ральфа, когда их обнаружил сэр Фрюкаст. В ярости он несколько раз ударил обоих железным рыцарским кулаком, после чего ни сиделка, ни ее дружок больше не появлялись в этой комнате. Надо ли говорить, что и больному от этого не стало легче.

— Когда я стану герцогом — тряся пустой бутылкой, рассуждал принц Ральф, намекая на то, что у них кончилось пить — я всем припомню! И сэру Кибуцци и мэтру Диллету и Карине… и Симону, и мастеру Роффе, а особенно Августу, как он нас на улицу без денег выставил! Все припомню! Личная просьба сэра Вильмонта для них важней! Лицемеры! Скоты! А о будущем они подумали, кто станет следующим Герцогом? Берн? Вилмар? Потом на коленях прощения будут просить! А я не прощу! Не будет им прощения!

— Это вы о сэре Прицци? — уточнил сэр Фрюкаст, быстро допивая все, что осталось в его фужере.

— Да! — кивнул принц Ральф — мразь этот Август последняя и подлец. Обчистил до нитки, обобрал как бандит! Нас на дороге так не грабили, Эмиль, как дома, в Гирте! А эта тварь Бронкет! Ах уходи, дядя Вильмонт не велел! Все к сестрице теперь лезет, Вероника такая умная, такая модная! И художник приедет из Столицы к ней! И парикмахер и шампунь, от которого даже у лысого волосы дыбом полезут! Духи ей, туфли, граммофонные пластинки, апельсиновое вино и кружевные трусы! Вот все, чего эта Карина стоит, гадина продажная, белобрысая! Все они такие здесь!

— Может вам тоже сходить к леди Веронике? — резонно уточнил рыцарь.

— Эмиль, ты что, совсем озверел? — возмутился принц — кто тут принцесса, она что ли?

— …Замолвит слово перед сэром Герцогом…

— Черта с два! — в ярости воскликнул принц и сунулся под стол, загремел пустыми бутылками, но так и не нашел ни одной, в которой бы осталось хоть немного выпить — вот приедет моя Йекти, будет им всем! И золотой паланкин, и унитаз со стразами от Козловского и Августу клизма! А эту Веронику, видать, давно розгами не лупили! Возомнила о себе! Я тут Булле, а кто ее отец, вообще неизвестно!

— Не стоит так — поморщился сэр Фрюкаст и аккуратно откупорил свою фляжку — услышит кто, одумайтесь, извинятся же придется, будет некрасиво. И вообще. У вас еще есть два брата и сестра. На вашем месте я бы и рассуждать не стал, кто станет Герцогом, чтоб лишний раз не было искушения.

— Да Берн в Басоре! — запальчиво бросил принц и требовательно затряс рукой, чтобы рыцарь передал ему фляжку с крепленым вином — гоняет по пустыне бармалеев! Вместе с Гандо в замке вино хлещет! Эмиль, они с Гандо друзья, ты понимаешь это? Он за Мильду, никому он не нужен здесь. Вилмар каким-то советником сделался. Что ему теперь Гирта? Ты его здесь давно видел? Я не припомню. А Агнесс только за Вероникой и ходит. Тоже хочет в Столицу, учиться ей, университет… Чтобы там за ней мужичок бегал с ипсомобилем. Уедет, не вернется, а я вот он, я здесь. Ты понял меня Эмиль? Я тут, настоящий Булле! Мне и быть Герцогом. Эмиль, позови девку, пусть сходит купит вина и поесть!

— Она же еще вчера сказала и за комнату и за выпивку деньги вперед — покачал головой сэр Фрюкаст — у меня кончились, больше нету.

Принц Ральф грозно нахмурился, чтоб ответить.

Кто-то осторожно постучал в дверь, но сидящие в комнате не сразу поняли это, подумали, что это гром, дождь, или что-то сломалось за окном или на лестнице. Но в дверь постучали еще более настойчиво. Потом с силой так, что загремели расшатанные, давно нуждающиеся в замене замок и петли.

— А ну! — вздрогнул, схватился за меч принц Ральф и вскочил с кресла, завращал глазами, сосредоточенно поджал губы, молодцевато взмахнул кулаком — кто там еще? Эмиль ну-ка посмотри!

Рыцарь поднялся с кресла и, держа в левой руке шестопер, отодвинул засов свободной рукой. На пороге стоял Патрик Эрсин.

— А ты кто еще такой? Что за петух разряженный явился? — пьяно заморгал глазами, осмелел, увидев, что Поверенный пришел в одиночку и не вооружен, принц Ральф Булле и принял грозный и властный вид.

— Петух — важно и назидательно ответил ему Эрсин, пригибаясь под низкой притолокой, чтобы войти в комнату — это такая птица, которая бывает жаренной, когда петушится не в меру. А я друг и наперсник сэра Жоржа Ринья. К вашим услугам, Патрик Эрсин. Побегать пришлось, чтобы найти ваш насест. Высоковато взлетели.

Он оглядел комнату, прошел на середину и возвысился над принцем, который слегка отстранился от него в кресле.

— Сэр Жорж шлет вам наилучшие пожелания! — пристально и весело глядя в глаза наследнику Гирты, заверил его Эрсин.

— Присаживайтесь к нашему столу — спохватился, что это его шанс, принц Ральф и указал на кресло сэра Фрюкаста перед печкой. Эрсин уселся в него, развязно закинул ногу за ногу и, бросив из-за своего модного лакированного сапога, взгляд на шахматную доску пренебрежительно повел скулой. Поднял глаза на принца.

— Больной? — кивнув в дальний угол, где лежал Шо, как бы невзначай, уточнил Поверенный.

— Да — ответил сэр Фрюкаст — похоже грипп.

— Ага, местный штамм опасен для людей с востока — согласился Эрсин.

— Что желает сэр Ринья? — с грубой учтивостью намекнул Поверенному принц — мои наилучше пожелания ему и его семье…

— Сэр Жорж — обстоятельно пояснил Эрсин и выразительно глянул на пустые бутылки, что в беспорядке стояли и валялись по всему помещению — узнал, что в связи с вашей размолвкой с отцом и ссорой с сэром Августом Прицци, вы уже как несколько дней пребываете в весьма бедственном положении.

— Это пустяки! — возвращая себе достойный вид, ответил принц Ральф — мы уже два года как в пути и не такое видели… Так сэр Ринья беспокоится о наших проблемах?

— Ну, как ваш добрый родственник и благодетель Гирты, сэр Жорж прислал меня сюда, чтобы засвидетельствовать вам, как сыну своего шурина, свое почтение…

— Денег бы лучше одолжил — уже утомившись этой беспредметной беседой, прямо намекнул принц, чем нисколько не смутил Поверенного.

— Вот и он точно также подумал — невозмутимо ответил Эрсин, переставляя на доске черную фигуру и важно, но не без тени издевки, прибавил — ведь все благородные особы из современного высшего общества образованны, гуманны и всегда готовы прийти друг к другу на выручку.

Принц нахмурился еще больше, но Эрсин, не мешкая, достал из-под полы своей мантии и поставил на стол припечатанную ярким зеленым сургучом шестиугольную стопку завернутых в свежий перманент монет.

— Полагаю, этого хватит на некоторое время.

— И какую услугу сэр Ринья попросит за это? — не прикасаясь к деньгам, как будто презрев их, уточнил принц.

— Что вы! — отмахнулся Поверенный — абсолютно никаких услуг, это просто дружеский жест.

— Мы благодарим вас — принимая тяжелую стопку монет, кивнул принц Ральф — мое почтение сэру Ринья.

Но эти слова прощания ничуть не смутили Эрсина. Тот так и остался сидеть в кресле, глядя на шахматную доску, словно она интересовала его в этой комнате больше всех других персон и вещей. Протянув руку и бесцеремонно передвинув еще одну фигуру, он как бы между делом, снова кивнул в угол, где лежал больной иноземец.

— Вы же не портив, если я приеду завтра, привезу лекарство? А то вы тоже можете заразиться.

— Мы не против — покачал головой принц Ральф и машинально переставил белую ладью — очень приятно, если вы поможете, и он выздоровеет…

— Лучше походить ферзем — холодно посоветовал Эрсин. Он поднялся с кресла и, окинув диспозицию последним взглядом, сообщил коротко.

— Белым мат в четыре хода — и, ни с кем не попрощавшись, никому не поклонившись, вышел.

Когда сэр Фрюкаст задвинул за ним засов и, прислушавшись, убедился, что грохочущие шаги Поверенного затихли на лестнице внизу, он вернулся к столу и уставился на доску, оценивая диспозицию.

— Хоть денег принес… — поспешил оправдаться принц Ральф, разворачивая стопку монет, и разочарованно добавил — серебро. Заплатим за комнату, купим вина и еды. На празднике поищем, кто еще одолжит…

— Действительно мат в четыре хода — основательно подумав, сообщил ему сэр Фрюкаст. Они с принцем мрачно переглянулись.

Внизу, на улице ярким электрическим светом вспыхнули фары ипсомобиля. Экипаж отчалил от парадной, помчался через дождь и скрылся за углом. В комнате повисло предчувствие беды. Не сговариваясь, и у принца и у рыцаря возникло желание вымыть и вытереть руки, оба непроизвольно затерли ладонями по одежде, как будто пытаясь их отереть, но ни один из них не признался даже себе, зачем он это только что сделал.

Глава 11. Наваждение. Четверг

Вертура распахнул глаза. В комнате было холодно и сыро. Плащ, которым он укрывался как одеялом, давно свалился на пол и, прежде чем проснуться, детектив успел продрогнуть до костей. Он с трудом вспомнил, что в этой комнате они с лейтенантом пили юво, полицейский что-то бурно рассказывал о политике, потом он напился, сидел на полу растрепанный, разговаривал сам с собой, потом они куда-то ехали по нескончаемому дождливому лесу…

— Йозеф! — мучительно позвал детектив — Йозеф, что случилось? Вы где?

Но никто не ответил. В коридоре по деревянному полу гремели шаги. Громко, совершенно не стесняясь раннего утра, переговаривались, перекидывались смешками и репликами, с треском ударяли об углы свои вещи, съезжающие постояльцы гостиницы.

Вертура оперся рукой о стол и сел. Что-то непонятное происходило в его голове. Не то, чтобы она болела или ему было дурно, как с похмелья. Ему отчего-то казалось, что он что-то безвозвратно упустил, и теперь не мог понять что именно.

Он безрезультатно пытался вспомнить, глядел в окно, переставлял на столе словно бы только недавно оставленные им тут предметы. Большой кувшин и две необъятных размеров, как для циклопов-гигантов, или разъетых сыновей мясников с рынка, кружки, его трубку и чей-то незнакомый кисет.

За окошком все также зеленело унылое, заросшее лопухами и борщевиком поле. Где-то с краю мясистые стволы подламывались и падали, там работал косарь, рубил траву, видимо за недостатком корма для лошадей. За полем все также стоял черный, с просветами рано пожелтевших берез и осин еловый лес. Моросил мелкий дождь. Где-то внизу, под окнами, стояла бочка, в которую у журчанием стекала вода с крыши. Вертура догадался, именно этот навязчивый звук плещущейся воды, а не бестолковая гостиничная суета за тонкой дверью, стали причиной его пробуждения.

Так, прислушиваясь и приглядываясь, детектив просидел несколько минут, пока не распахнулась дверь. Вошел лейтенант Турко, внимательно присмотрелся к коллеге, не прикрывая за собой двери, так что каждый, кто проходил по коридору, начал с интересом заглядывать к ним, сел на кушетку напортив, закурил.

— Марк — обратился он, словно выбирая, какой вопрос следует задать, чтобы получить верный ответ и, наконец, решился — что мы вечера делали?

— Чего? — изумился детектив — мы вчера ездили в какую-то глушь, какую-то лесную деревню…

— Нет, Марк — осторожно покачал головой, словно пытаясь с похмелья подобрать слова, лейтенант — никуда мы не уехали. Вначале вы стояли и пили в дверях с какими-то проходимцами, потом вы угостили их ювом, они сказали, ну эту Гирту, на фестиваль еще успеем, мы все сели за стол, а потом я не помню. Где вы достали этот кисет?

Вертура и вправду был несколько удивлен тому, что чужой кисет лежал рядом с его трубкой перед ним на столе. Расшитый коричневой и зеленой нитью, с золотистыми тесемками, он был наполнен какой-то ароматной травой. Взяв его в руки и поднеся его к лицу, детектив с изумлением обнаружил, что он ощущает тот неповторимый приятный запах, что можно почувствовать только в еловом бору под дождем при первых ударах грозы. Вертура вдохнул полной грудью и остолбенел. Воспоминания вчерашнего дня ледяным и ослепительным ударом молнии вспыхнули в его голове.

Кажется, от этих ощущений его лицо изменилось так, что лейтенант, что выжидающе сидел напротив него, насторожился.

— Что это? — спросил он и заморгал глазами на кисет — откуда, кто-то забыл?

— Не знаю… — тихо ответил детектив и осторожно прибавил, понимая, что дело нечисто — а разве мы вчера не ездили в какую-то глухомань, видели заброшенный рудник, потом какую-то халупу с лесными мужиками и детьми и эта женщина на горе…

— Какая еще женщина? Какая халупа на горе? — раздраженно бросил ему лейтенант — вы вчера такой спектакль устроили, концерт с виолончелью. Всем тут рассказывали, что вы принц-изгнанник, угощали ювом, пока не кончились деньги, а потом гуляли под ручку с какой-то девкой в капюшоне под дождем, рассказывали ей, какой вы рыцарь принц и агент! Еще раз спрашиваю, что это за такое, что мы вчера пили?

— Стоп — остановил его Вертура и продемонстрировал кисет — мы взрослые люди. Давайте разберемся. Без скандалов недели. А что вчера делали вы?

— Я? — с искренним возмущением изумился лейтенант — наблюдал за всеми вашими похождениями…

— А почему тогда курили и пили мы, а не я один? — изумился детектив.

— Потому что я не помню, отчего я весь мокрый, кто меня вчера бил, как я упал в лужу и валялся в грязи. И я не напивался, а вы….

— Нет, вы напились — покачал головой детектив — мне все ясно. Едем искать барона Визру.

— Куда?

— У вас есть карта.

— Есть, и что? — изумился лейтенант, но махнул рукой, достал карту и, укрепив ее кружками, чтобы не сворачивалась обратно в трубочку, разложил на столе.

— Вот поворот на карантин — безошибочно указал на тонкую пунктирную линию нанесенную на копию геостатического снимка города и его окрестностей детектив — но тут есть просека, которая не помечена. Она ведет к заброшенному руднику и вырубке.

— Марк — с подозрением поднял на него глаза лейтенант — я могу понять, что вы шпион из Мильды… все это понимают, но зачем все это? При чем тут просека? При чем тут вырубка?

— Мы сейчас поедем, и я покажу вам, что вчера мы там были — объяснил детектив — и, кажется, я знаю, где искать этого Визру.

— Марк вы уже совсем…

— Нет. Мы сейчас туда поедем. Нам же все равно по пути. Напишем, что нашли рудник, где без лицензии добывали свинец, а потом с кем-то поссорились и их производство разгромили, так что теперь там втихаря копают местные.

Лейтенант только посмотрел на детектива со все возрастающим недоверием.

Через два часа они были на месте. Ехали молча. Лейтенант подозрительно смотрел по сторонам, не касался своей флейты. Они свернули с оживленной дороги на просеку, которую показал детектив и некоторое время ехали по ней, вначале спускаясь по пологому склону в поросшую густым еловым лесом лощину, потом поднимаясь куда-то по склону пологого холма наверх. Через полчаса пути им открылась уродливая, вся изрытая, с торчащими то тут, то там конусообразными пнями, оставшимися от подрубленных топором деревьев вырубка. Впереди, на склоне холма, темнели сгоревшие постройки, но рядом угадывались следы недавнего пребывания людей. Стояли скамьи и столы, вокруг козел были накиданы горами мокрые, свалявшиеся, опилки. Кострище было залито водой, но срезы лежащих рядом нарубленных впрок дров были еще свежими: наверное не прошло и нескольких дней, как добытчики покинули это место. Заглянув в укрепленное кирпичами жерло штольни, детектив убедился, что через несколько метров оно закидано большими кусками еще сырой, совсем недавно выкопанной из ямы неподалеку глины.

— Да это тут копали свинец — закуривая трубку, мрачно согласился лейтенант — совсем недавно были здесь…

Вертура кивнул, объехал урочище по кругу, вернулся к лейтенанту, что ждал его у входа в штольню в седле.

— О чем я вам и говорил — сказал детектив, с опаской оглядываясь на стоящий вокруг дождливый лес. Капли падали в подлесок и на наваленные вокруг порубленные ветки. Шуршали в листьях черники, так что казалось, что вот-вот, и где-то рядом послышатся чьи-то крадущиеся шаги: нестройный, тихий шум дождливого леса дезориентировал привычных к городу полицейских, заставлял держаться настороже. Только кони понуро глядели в землю, бряцали удилами, поводили ушами, опускали головы, кусали пучки листьев и травы.

— Ну а где тогда ваш барон Визра? — поинтересовался лейтенант, недоверчиво глядя на детектива.

— Поедем дальше, к деревне.

Они выехали на дорогу и проехали еще некоторое расстояние, свернули на помеченную просеку и вскоре были у маленькой деревни на склоне сваленной из гигантских обломков гранита, поросшей густым лесом горы.

— Ничего не пьем и не едим — внимательно разглядывая издалека темные длинные, сложенные из потемневших от непогоды вековых бревен дома среди желто-зеленой листвы, внезапно сообщил Вертуре лейтенант — отказываемся от всего.

— Да — сголасился, кинул детектив.

Они въехали на небольшой двор перед самым большим домом, что стеной упирался в западный склон высокого каменистого холма, огляделись.

Здесь в лужах стояло несколько телег. Рядом были устроены конюшня и сарай для коз и свиней. Бродили, кудахтали куры, брезгливо дергали лапами, ковырялись в грязи и похоже, были весьма недовольны идущим уже который день ливнем. Дверь в большой дом была раскрыта. Вернее двери не было вообще. Входной проем, как и во многих других домах, которые видел детектив, прикрывал тяжелый, больше похожий на ковер, чем на занавеску, полог, темный от старости и непогод, но на котором все еще можно было различить вышитые коричневым и зеленым обрамляющие восьмиконечный крест охранные символы.

Полицейские подвели к дому лошадей. Видимо приметив их из окон, навстречу им вышел еще не старый, но уже с проседью в редкой рыжей бороде человек. Лукаво прищурился, вытянул шею и открыл было рот, но детектив поднял руку, перебил, не дав даже поприветствовать их.

— Да, я знаю, баронов у вас тут давно не было видно — чем вызвал у старика и лейтенанта полное недоумение и представился — Вертура, отдел Нераскрытых Дел. Я ищу Майю Гранне, по личному поручению леди Хельги.

Откинув полу плаща, продемонстрировал на портупее подвеску лейтенанта полиции Гирты.

— Да… — только и выдохнул староста и попятился обратно к двери.

— Кто такая эта Гранне? — тихо, с недоумением, спросил лейтенант Турко — это та, вчерашняя девица? Сказала, что живет здесь?

Вертура достал из поясной сумки и продемонстрировал расшитый коричневым и зеленым кисет. Охранные знаки были те же, как и на войлочных пологах, что заменяли в избах входные двери. Вернулся старик. С ним из дома вышла та самая молодая и веселая девица с серо-русыми волосами по виду шестнадцати или семнадцати лет.

— Похожа, но не она — покачал головой лейтенант, склонившись к детективу — та ей в матери годится.

— Леди Гранне? — склоняясь к ней с седла, вглядываясь в юные черты, вежливо спросил у нее детектив. Она вышла босиком, встала рядом со старостой деревни. Серо-русые кудри обрамляли светлое лицо, ниспадали до пояса. Рукава и ворот лейны из грубой небеленой шерсти были украшены крупным узором, вышитым яркой красной нитью, поверх нее на плечи как плащ или пелерина был накинут коричневый, с зеленым плед, с прибитой сбоку большой железной заколкой, чтобы не потерялась, когда в холодную ночь его кладут поверх одеял, чтобы было теплей.

— Да это я — внимательно глядя на гостей пронзительными ясными глазами, ответила она и поклонилась.

— Нам надо в дом на холме — пояснил детектив — туда, где живет женщина, которая выращивает травы для аптек…

— Но там нет никакого дома — видимо приняв его слова за шутку, оскалилась, улыбнулась девица.

— Там есть дом и железный столб — настаивал детектив.

Заслышав незнакомые голоса, из сарая вышли двое работавших там рыжебородых мужчин. Тоже в грубых шерстяных лейнах, но при этом еще и в штанах с обмотками у колен. Держа в руках топоры, потирая запястья, они недобро смотрели на пришельцев. Взялся за стоящую у дверей обожженную на конце жердь и староста деревни.

— Так. Мы полицейские из Гирты — понимая, что здесь в этих глухих местах, в любых чужаках видят бродяг и бандитов, пояснил, еще раз продемонстрировал служебные регалии и жетон маркиза Дратте, коменданта Йонки, который он успешно забыл вернуть хозяину, детектив — вчера мы были здесь. Там на горе есть дом, сад и огород, еще там есть две могилы и скала с железным столбом по другую сторону горы…

— Врешь, не было тебя тут, и ничего там нет! — грозно крикнул ему один из мужчин у сарая и взялся за оглоблю — как сажу тебя жердью, если не уедешь!

— Там живет женщина, мать Майи Гранне… — разворачивая коня так, чтобы в случае чего можно было дать в галоп прочь по дороге, попытался еще раз детектив.

— Ах вот оно что. Похоже, опять проснулась Хозяйка — горько усмехнулся, словно догадавшись, о чем идет речь, затеребил бороду глава деревеньки — Майя, ступай, покажи господам полицейским. И вы тоже — указал он свирепым мужикам — сходите вместе, чтоб никто не дурил.

— Я сама схожу с ними, не надо им идти! — оскалилась девица и с готовностью, чтоб не ме при ходьбе по лесу, повязала через плечо и талию, как носят солдаты летом плащи, приколола заколкой на боку свой плед. Детектив и лейтенант спешились.

— Кваску? — предлагая заглянуть в дом, спросил староста и криво усмехнулся полицейским.

— Нет — покачали одновременно головами они и зашагали за девицей окружной пологой дорожкой в сторону вершины.

Вокруг, между наваленных кучами источенных дождем и ветром, поросших мхом и кустами черники камней росли березы и осины. Мокрая желто-зеленая листва скрывала крутые склоны так, что было невозможно понять, далеко ли им еще идти. Большой дом с черными бревенчатыми стенами и крытой дерном крышей остался где-то далеко внизу позади. Дорожка удобным подъемом вела вверх, извиваясь между камней, и детективу подумалось, что без бойкой проводницы, что ловко прыгала босиком по камням и корням деревьев, они бы сами никогда ее не нашли. Вскоре они были наверху. Здесь, на плоской вершине холма росли три высокие, расщепленные молниями и обгоревшие, но все еще живые сосны. Две у каменного обвода когда-то стоящего тут дома и еще одна в стороне. Рядом лежал огромный и округлый, похожий на речной, валун, неизвестно как затесавшийся не вершине горы, среди обломков гранита. Лейтенант и детектив молча подошли к остаткам фундамента — длинное узкое, местами поросшее мхом и травой основание, сложенное из грубо обтесанных камней и укрепленное цементом могло стоять здесь уже не один десяток лет. Здесь, под печальным, пасмурным небом, все было грустно и пустынно. Беспрестанно дующий над лесом ветер и непогода срывали кусты и деревья с вершины, не давали растениям закрепиться. В стороне, на краю склона, была большая плоская скала, Вертура направился к ней.

Там, на камнях отпечатались оплывшие следы хлеставших в нее молний. Посредине была дыра с вертикальными бороздами, какие остаются, когда камень взрывают динамитом. Детектив остановился рядом с ней. Девица подошла к нему, встала рядом. Пригляделась и, видимо, оценив его печальный взгляд и недоумевающее лицо, как будто проникшись к полицейскому некоторым доверием, как-то грустно сообщила.

— Вы не первый.

Всегда дующий над лесом ветер развевал ее выбивающиеся из-под плотного шерстяного платка волосы, горячил румяные щеки.

— Что это было? — только и спросил детектив.

— Хозяйка Грозы — загадочно ответила она.

— Вы смелая — покачал головой Вертура.

— А может я тоже хозяйка грозы! — улыбнулась она и сверкнула глазами, так, как будто бы знала то, чего не знал он, но не собиралась ему говорить.

— У вас все в деревне рыжие, а у вас волосы русые — внимательно разглядывая ее, поделился мыслями детектив.

— А меня нашли у дороги! — засмеялась она — спросите у дяди Сида.

— А барон Визра?

— Не, баронов не видела, не брала, не ела! — бросила она и снова оскалилась так, что детективу стало даже обидно, как ловко обманывает его эта бойкая лесная девка.

— Ну как увидите, в город везите. В главную комендатуру, у моста на проспекте Рыцарей — посоветовал он ей — там его все ищут. Вашей деревне еще и подарков насыплют.

— Насыплют — не всыплют! — засмеялась девица и побежала прочь. Только засверкали босые мокрые ноги. Вертура пошел за ней. У руин дома лейтенант Турко о чем-то беседовал с все-таки последовавшими за ними наверх рыжебородыми мужчинами из деревни.

— Детишек то у тебя сколько? — строго спрашивал один.

— Четверо — медленным басом, сутулясь под стать настоящему согбенному жизнью мужику, отвечал полицейский.

— Егерем был, говоришь?

— Может и был, не ваше дело, мужички — также грубо отвечал им лейтенант, являя сноровку деревенского общения — у вас своя, у нас своя песня. Марк вы все? Пойдемте, а то в город до вечера не успеем.

— Да, пойдемте — согласился детектив.

И они все вместе пошли вниз, обратно в деревню у подножья горы. Лейтенант и лесные мужики, переругиваясь басами на свои деревенские темы чуть впереди, Вертура и лесная девушка следом.

— А это что? — когда они уже прошли половину пути, продемонстрировал Майе Гранне загадочный кисет, спросил детектив.

— А это грозовица — даже не глядя, словно это была какая-то безделушка, ответила, отмахнулась, она — трава хозяйки Грозы. Это она растит ее на камнях, на вершинах.

— Прямо так и растит? — уточнил детектив.

— Ну да — засмеялась она — у грозовой травы семян же нету, где молния прижигает, там и вырастет — она объясняла весело и задорно, лукаво поглядывая на Вертуру, словно проверяя, поверит или нет.

— А этот дом и столб? — наконец спросил он.

— Какой столб?

— Железный.

— Что за столб… — передернула плечами девица — не знаю. Никакого столба никогда там не было.

— А домик?

— А от домика осталось только пепелище еще тогда, когда дядя Сид с семьями здесь еще не жил. Рассказывал, его уже не было, когда они сюда пришли. Может молния ударила и сгорел. Как те деревья.

Они спустились с холма. Дождь все не унимался. Кони понуро прохаживались по двору, с печальной надеждой заглядывали в пустые поилки для свиней.

— Ну что, показали вам дом на холме? — иронично спросил староста, с нескрываемой насмешкой оглядывая окончательно промокших до нитки под ударами мокрых веток и листьев полицейских.

— Показали — ворчливо бросил ему лейтенант. Вертура мрачно кивнул в знак подтверждения.

— Давай с Богом, господин полицейский! — махнул лейтенанту рукой первый рыжий селянин и зашлепал босыми ногами по грязи в сторону сараев, продолжать свой труд.

— И бороду себе нормальную отрасти, будешь как мужик, за своего везде примут! — покровительственно посоветовал второй, хлопая его по спине мокрой ручищей — а то нечего с такой бородой по лесам ездить.

— Ага — сжимаясь под его дружескими ударами, отвечал лейтенант, недовольно сутуля плечи.

Полицейские смахнули с седел воду, протерли их плащами и оседлали коней. Майя Гранне следила за ними из дома, глядя в окно, ласково поглаживая по мягким головкам двоих жмущихся к ее подолу маленьких светловолосых детей.

— Черта с два им борода! — ругался, уже когда они отъехали от поселка по просеке лейтенант Турко, теребил свою короткую рыжую бородку и усы — возомнили тут о себе! Самые модные они, бармалеи деревенские!

— Он здесь — внезапно произнес детектив и, обернувшись к коллеге, разъяснил — барон Визра. Хозяйка Грозы сказала, что люди могут дать ей и ее дочерям только кровь, и что ее дочь скоро выйдет замуж и покинет этот лес. Возможно, он ранен, но она не будет держать барона здесь. Она должна уйти с ним.

— Ха — покачал головой, снисходительно улыбнулся лейтенант, тут же забыв о грубых артельщиках и бороде — вы больше слушайте их. Здесь вам в каждой деревне такого понарасскажут, сказочники, ловкачи. Вас напоили, надурили, а вы…

— Пока это только рабочая версия — бросив на него бешеный взгляд, сообщил детектив и, достав кисет, вдохнул из него, как из ароматной подушечки, которую набивают можжевельником и капают сверху немного масла или воды.

Как будто бы где-то далеко ударила невидимая молния. Тараном врезался в подсознание неслышимый обычному уху гром. От этого хлесткого и стремительного удара закружилась голова. Детектив качнулся в седле.

— Надо все проверить, я кажется, знаю в чем дело, мне надо в городской архив… — обстоятельно пояснил он, пряча в поясную сумку загадочный кисет — не знаю, зачем это, но все вокруг устроено так, что бессмысленные вещи порождаем только мы сами в своей дурной голове.

* * *

Где-то ко времени позднего обеда дождь совсем прекратился. Из-под нависших над лесом высоких серых туч явилось ясное августовское солнце. Низко нависло над рекой, холодным рыжим огнем сияло между деревьями, играло на коре сосен, согревало вымокшую землю. Кто-то на дороге весело подметил, что это к празднику уже начали разгонять тучи над Гиртой и окрестностями.

Детектив и лейтенант ехали по высокому берегу через сосновый бор, от усталости, намаявшись в оказавшихся абсолютно ненужными доспехах, из последних сил едва держались в седле. Но холодный влажный ветерок приятно бодрил, а от низкого, глядящего сквозь стволы деревьев, отражающегося в реке солнца становилось весело. Настроение улучшилось. Тем более скучать в пути не было ни возможности ни времени. Перед полицейскими катилась открытая зеленая бричка в которой ехали какие-то веселые молодые люди, что, наслушавшись всяких разговоров и перетолков, явились из Столицы, чтобы вживую посмотреть на Гирту и посетить самый известный ежегодный фестиваль северного побережья. Пока лил дождь, они со смехом ютились под кожаным навесом, пили вино, оглашали дорогу задорными шутками, чем очень злили промокших и простывших полицейских, что ехали следом. Но когда выглянуло солнце, они опустили крышу и, увидев двоих сумрачных, усталых, мокрых и раздосадованных своим плачевным положением всадников, со смехом предложили им угоститься бутербродами и выпить вина вместе с ними.

— Мы же уговорились ничего из чужих рук не пить! — весело бросил лейтенанту детектив.

— Да черта с два! — весело выругался тот и ловко нагнувшись, как жокей в цирке, подхватил предложенный ему кубок, чем окончательно развеселил молодых людей.

— Лейтенант Йозеф Турко! — с достоинством представился он — тайный советник!

— Принц-изгнанник — также весело бросил им, отсалютовал, детектив — гранд Марк Вертура из Лиры!

Студенты весело рассмеялись и замахали им руками, еще больше развеселившись. По всему было видно, что они ни капли не поверили своим новым собутыльникам.

— Расследуете что-то? — весело потребовали ответов за угощение они.

— А герцогскую тайну вам не выдать? — важно спросил у них лейтенант Турко.

— А если мы вам еще нальем, вы проболтаетесь? — крикнул самый веселый, скорее похожий на преподавателя или аспиранта, чем на студента, в больших черных очках и с толстым хвостом темных прямых волос, молодой человек. Лицо его показалось детективу чем-то отдаленно знакомым, но он отогнал от себя эти мысли и залпом выпил из предложенной ему бутылки.

— Конечно! — отвечал он, протягивая руку за бутербродом — но тогда мы выпьем и съедим все, что у вас есть!

— И вам придется подписать документы о неразглашении! — пригрозил пальцем, сообщил студентам лейтенант — заехать в контору и под присягой выполнить все формальные процедуры, а уже потом вы сможете выйти в город. А до этого будете считаться административно задержанными…

Его язык начал заплетаться, но он схватил бутылку и тоже начал из нее пить.

Так с шутками и песнями, подгоняемые прохладным свежим, дующим с реки ветром, они поднялись на последний холм, что отделял их от города, с которого открывался живописный вид на окрестности, бастион, арсенал и северо-восточные ворота Гирты. Следуя в потоке других, едущих по берегу верховых, фургонов, телег и карет, устремились по склону вниз.

— Какая крепость! — указывая на замок Этны на другой стороне реки, крикнул кто-то — смотрите!

И он достал из манерной поясной сумочки прямоугольный листок плотной прозрачной, похожей на мягкое стекло бумаги и, отставив от себя руку, посмотрел на замок через него. Листок потемнел, и вот уже в руках у студента уже было готовое изображение закмка возвышающейся над белой рекой и черным еловым лесом, на фоне серо-рыжего, в свете яркого и холодного северного солнца неба.

— Это тюрьма — указав пальцем, многозначительно пояснил ему лейтенант Турко — там содержат преступников, а в субботу им будут рубить головы, пальцы и руки. Не пропустите!

— Вот ведь у вас тут весело! — не поняли намека лейтенанта, засмеялись, сочли его слова за шутку студенты.

— Ничего себе ворота. Это от кого такие? От толстых троллей? — глядя на стены и башни ворот города и укрепления впереди, приметив новую достопримечательность, наперебой начали показывать на бастион пальцами школяры.

— Нет, от драконов! — ответил кто-то.

— Так драконы же летают! Зачем от них стены?

— Это реданы — показывая рукой, продемонстрировал бумажную карту, которую уже разложили на коленях, начал объяснять всем один из путников и тут же спросил у полицейских — да как вы тут живете? Ничего у вас тут не работает, ни связи, ни компьютеров, ни электричества!

— И кашу из лужи решетом хлебаем — иронично согласился детектив.

Вертура заглянул в аккуратную, машинной выделки карту, на которой был изображен город с подписями районов, улиц и проспектов. На карте также была обозначена башня арсенала, что возвышалась впереди и чуть справа от дороги и подробно нанесена цепь фортификаций, окружающая Гирту с севера острыми углами бастионов, линиями эскарпов и крепостных стен. Как раз сейчас, миновав ворота северо-восточного равелина, они въехали на живописную аллею между внешними и внутренними городскими укреплениями. По обеим сторонам дороги, в пространстве между усиленными каменной кладкой земляными валами, раскинулись засаженные по берегам ивами и шиповником пруды. В мирное время тут, как и у южных ворот, разводили домашних рыб, что подавались к столу в богатых домах Гирты.

— Перед осадой эти деревья срубали, везли в город, использовали как строительный материал… — демонстрируя ровные ряды тополей в стороне, в нескольких сотнях метрах от городских стен, рассказывал старшина группы студентам.

— А часто осады? — спросил один из его подопечных.

— Последний раз сорок лет назад было — ответил лейтенант — это когда севернее Гирту захватить хотели…

И он было пустился в какие-то пьяные пространные рассуждения о том, что некий продажный генерал Бард приехал с востока и поднял мятеж, но как только они въехали в ворота города, его бесцеремонно перебили.

— А где тут у вас нормальная гостиница? — с интересом оглядываясь вокруг на фасады домов и небо зажатое крышами над проспектом между ними, крутя в руках карту, не находя соответствующих пометок, спросили у полицейских студенты — и чтоб все было. С горячей водой и электричеством, а то мы уже полторы недели как в пути. От самого перевала педали крутим, как же надоело!

* * *

— Век бы не видеть этой глуши! Какое же здесь все родное! — умиротворенно выдыхая дым из трубки в серо-рыжее небо, расслабился, развалился в седле лейтенант, когда они с детективом наконец-то протолкались через поток пешеходов и повозок на улицах и, небрежно продемонстрировав, как-то по-особенному, даже с симпатией, скривившему им рожу, дежурному у ворот свои регалии, въехали на двор полицейской комендатуры Гирты.

На плацу весело строилась вечерняя смена. Густо дымила труба котельной. Сегодня был банный день.

У костра бригады Монтолле, у полевой кухни, растянули веревки. Не стыдясь, сушили принесенные со стирки многократно латаные мантии, рубахи и штаны. Пахло щелочным мылом, походной кухней, костром, кашей и какой-то терпкой приправой для соления. Лесные женщины рубили на столах зловещими широкими ножами массивные кочаны капусты, сгребали крошево в деревянные кадки, готовили не то закуску к празднику, не то запасы к зиме. Только сейчас детектив приметил их сходство с крестьянами и сельскими жительницами, на которых он насмотрелся в последней поездке. Быть может, в городе в лаптях, в своих простоватых, раскрашенных в броские цвета шерстяных лейнах и заколотых на боках огромными стальными заколками, расписанных магическими охранными символами и крестами пледах они смотрелись несколько дико, но для севера, похоже это был эталон моды подавляющего большинства живущих за стенами Гирты.

— Ах эти богатенькие обалдуи! Столичные бестолочи! — махал руками, весело и самодовольно возмущался лейтенант — педали они крутили, на четвереньках по лужам прыгали! Под горку, со склона кубарем катились!

— Действительно пижоны, что это они не оставили какой-нибудь столичный сувенир — передергивая плечами, согласился детектив — я бы подарил Анне, сказал, что отобрал из огнедышащей пасти дракона. Вырвал у тонких троллей…

— Достал из очка сортира! — грубо крикнул им, подсказывая, знакомый полицейский капитан, тот самый, который, не разобравшись, вступился на стене за Марису, а потом плюнул на нее — где вас носило! Мэтр Тралле вас уже в розыск выставил! Опять напились?

— Уже идем — заверил его лейтенант, и они с детективом спешились и, расписавшись в журнале, что вернули казенных лошадей, вошли в парадные двери.

— Нырнули они и вынули! Головой вниз! Ногами в стороны дрыгали! — по привычке ворчливо ругаясь про себя вслух, бормоча под нос, направился по своим делам пьяный полицейский капитан, все еще прокручивая скабрезную беседу коллег в своей неоднократно разбитой в драках голове.

* * *

В зале было холодно, сквозняк продувал помещение. Шторы были заведены в стороны и подвязаны. Яркий вечерний свет пробивался через кроны тополей за окном, плясал на корешках книг, отражался, преломляясь в недопитом чаю, в фужерах.

— Долго вас не было! — поклонился, обнялся с лейтенантом Турко, стукнувшись с ним локтями Фанкиль — дома ругать будут?

— Еще как будут — устало согласился, ответил полицейский — служба не мед, но с дежурства, как с похмелья. А еще сегодня стирка. Мика помочь просила…

— Да, заходила сюда, спрашивала. Ничего, поругает и простит, Бог простил, и вас простит, так ведь? — весело кивнул рыцарь. Он тоже был рад возвращению коллег — Марк? Как провели время? Весело или грустно? Не скучали в наших перелесках?

И они сцепились кулаками и тоже обнялись.

— Гармошки только не было. А так, еще как весело, рассказать — никто не поверит… — кокетливо махнул рукой в сторону детектив.

— Отчет всему поверит — весело заверил его рыцарь.

Недолго наблюдавшая за этой сценой Мариса резко встала от стола и быстро пошла на Вертуру с такой напористой стремительностью, что детектив даже испугался, что она сейчас со всего размаху врежет ему обидную пощечину, благо за что было, но она этого не сделала. Обошла его вокруг, критически оглядела со всех сторон и со знанием дела заявила непреклонно так, как будто бы они были женаты уже много лет.

— Вас что, макали с головой в грязную лужу или где?

— Доложимся и домой — выдохнув, согласился детектив — мэтр Тралле здесь?

— У себя — ответил рыцарь и прибавил тихо-тихо — он очень занят, если сэра Визру не нашли, лучше оставить это на завтра, иначе он вас намажет на тапочек и съест…

Но отступать было поздно. С третьего этажа загремели шаги. Несколько человек спускались по лестнице вниз.

— …Надеюсь, вы меня поняли, никаких провокаций в эти дни — тихо, но отчетливо в образовавшейся в зале тишине произнес холодный и властный голос Хельги Тралле, куратора полиции Гирты.

— Ну я-то передам сэру Жоржу — манерно растягивая «о», беззаботно отвечал ей Патрик Эрсин. Стоя рядом с ней, он был выше нее на две с половиной головы, но при этом его бодрый и расслабленный вид совсем не вязался с деловой сосредоточенностью невысокой, облаченной во все алое женщины.

— Вот только вы скажите тоже самое мэтру Роффе и остальным — стремительно улыбнулся Эрсин. Детектив вздрогнул, глаза Поверенного на миг поменяли цвет. Он нахмурился и сделал картинно-недоумевающее лицо и заявил — а, Марк, друг мой. Ощущаю аромат грозовой травы. Не понимаю, чем вы заинтересовали эту ведьму? Вы же не никакой не принц…

— Патрик! — строго осадила его Хельга Тралле. Инспектор Тралле, граф Прицци, Пескин и генерал Гесс шли следом, мрачно внимали их беседе.

— Хельга, любовь моя! — развернулся к ней, разводя руками, объяснил Эрсин — я же повторил. Беспредел — не мой стиль и сэра Ринья тоже не надо держать за идиота, что будет устраивать бардак, когда в городе столько высокопоставленных гостей, да еще собственной персоной и сам мастер Динтра. Сэр Жорж образованный и деловой человек и все прекрасно понимает. Не то что некоторые.

— Мы провели переговоры и с остальными…

— Согласен, ваши вчерашние переговоры были просто фееричны! — глумливо кивнул Поверенный.

Они все вышли в коридор. Остался только инспектор, бросил внимательный взгляд на лейтенанта и детектива.

— Не нашли? — только и спросил он, горестно и тяжело вздохнул, заранее зная ответ — все, проваливайте с глаз моих долой. Йозеф, завтра выходной. Субботу дежурите в конторе. Марк, свободны до понедельника. Все равно от вас никакого толку. Понадобитесь — найдем. Анна, тоже катитесь, чтобы я вас здесь не видел. Работайте, не забудьте статьи. Дюк, ко мне наверх. Лео, пока не уходите. Вы разобрались с теми трупами, на которые сегодня ездили?

— Все то же — вручил лист с записями инспектору Фанкиль.

— Черт бы подрал этого Алистера — покачал головой инспектор.

— Может действительно, пока мастер Динтра здесь, согласовать воздушный удар и сказать что ошиблись? — лукаво склонив голову, спросил Фанкиль.

— Хельге виднее — недовольно пожал плечами инспектор и убрал лист в свою лиловую папку — не знаю, что они там крутят, циркачи, но, надеюсь, у них не как всегда, а действительно есть какой-то внятный план действий. Марк, Анна, Йозеф, что я сказал? Марш отсюда, не злите меня, и без вас все бесит.

* * *

Они шли по запруженному веселыми людьми проспекту. Он в сырой от дождя, тяжело бряцающей на каждом шагу, бригандине, с перевязью и притороченными к левому бедру ножнами, в перекинутом через плечо и заколотом на боку, на солдатский, или местный деревенский манер, плаще. Она как всегда в тяжелой и черной мантии с бордовыми клиньями, длинной бархатной юбке и темном плаще. Свой черный, с тонкой золотистой нитью и красными цветами, платок она откинула назад на шею, оправила челку, щурилась на солнце, улыбалась прохладному, дующему с моря ветру. Он протянул ей руку, она не глядя, поймала его пальцы, прижала его локоть к себе. Отвернулась, стараясь не смотреть на него, чтобы он не заметил мелькнувшей на ее губах счастливой улыбки.

Они вышли на мост. Здесь было много народу. Прогуливающиеся по мосту пешеходы останавливались у парапетов, восторженно глядели в бегущую далеко внизу свинцово-серую воду, любовались на стены крепости, набережную и подсвеченный холодным, пронзительным солнцем залив. Кто-то достал прозрачную пластинку и навел на Вертуру с Марисой.

— Можно ваш портрет! — запоздало замахала рукой, осведомилась молодая женщина лет тридцати с тонким чистым лицом, светлыми, завязанными в замысловатый узел волосами и в длиннополом темном плаще, подхватила под руку, одернула за локоть, своего кавалера. Бородатого, среднего возраста господина в свежекупленном клетчатом берете с помпоном и при большой сумке через плечо. Образ дополняли широкие бурые штаны с огромными карманами на бедрах и клетчатая фланелевая рубаха до колен. У обоих, под длинными, в каких удобно только неторопливо прогуливаться пешком по городу, плащами, поблескивали черной свежестью модные, по виду столичного фасона, лакированные башмаки.

Детектив кивнул в знак что он не против рисунка и принял как можно более благородный и пафосный вид.

— Прямо как настоящий рыцарь из книжки получился! — продемонстрировал готовую картинку бородач. Мариса улыбнулась. Рука невидимого художника моментально запечатлела их крошечными штрихами масляной краски в виде исполненной в слегка диковинной манере картины. Вертура был в латном нагруднике и длиннополой мантии при длинном же мече, слегка развернувшись, улыбаясь романтической влюбленной улыбкой, держал за руку Марису, откинув голову, любовался ей. Она же застенчиво и весело одновременно смотрела куда-то в сторону на реку, придерживала свой платок и длинные распущенные волосы, подхваченные летящим с залива ветром. За их спинами вместо ворот над мостом возвышалось какое-то крашеное в белые и оранжевые цвета строение с позеленевшей от непогод медной крышей, а сбоку свет закатного солнца пламенно-рыжими бликами отражался на куполе высокой белокаменной церкви. Вертура даже огляделся: он был в недоумении — все на картине было как будто похоже на настоящее и при этом совсем другим.

— Это какая-то машина? — заинтересовался рисунком детектив.

— Нет, это я вас нарисовал — пространно объяснил ему бородатый кавалер в берете — если было бы где, мы могли бы сделать вам большой портрет. Здорово получилось!

— И художника выходит не надо? — скептически уточнил детектив.

— Так я и есть художник! — улыбнулся его недоумению собеседник — я думал нарисовать немножко иначе, но и так замечательно вышло! Дайте свой адрес, мы сделаем вам и пришлем открытку. Здесь столько всего интересного, главное не забыть!

— Обязательно забудете! — критично оглядывая себя на меленькой, величиной с ладонь картинке, бросила им Мариса.

— Ну так возьмите, раз понравилось, себе — улыбнувшись, передал ей портрет художник — у вас же таких нету.

— А что это такое вообще? — разглядывая уже затвердевшую и превратившуюся в настоящий портрет, который только и осталось, что вставить в рамку и поставить на письменном столе, картинку детектив.

— Наш мозг ловит зрительный образ и проецирует на этот материал. Остается только взять его в рамку, чтобы поймать изображение и представить, как бы вы хотели его видеть — разъяснила девушка — мы из Столицы, выпускаем журнал! Приехали посмотреть на праздник, запечатлеть местный колорит!

— А вы знаете леди Веронику? Веронику Булле — задал глупый вопрос и тут же уточнил детектив — она училась в Столице…

— Маленькая, темноволосая, на вас чуть похожа — художник указал рукавом на Марису — с ней еще уехала рыжая Лиза…

— Да — кивнул детектив — у нее еще такой… экстравагантный кавалер.

— Аксель! Этот веселый псих! А вы их тоже знаете? Так это они нас в Гирту и пригласили.

— Ага — кивнул детектив.

И они зашли в кафе.

Они сидели парами друг напротив друга в отгороженной от остального зала деревянной решеткой с вьющимися по ней розами ложе у высокого окна, смотрели на проспект. Вели веселую беседу, пили какой-то диковинный ароматный и необычайно бодрящий напиток, которым угостили Вертуру и Марису приезжие. Девушка сказала, чтобы он, детектив обнял свою спутницу, положил перед собой на стол среди высоких фужеров свои трубку и меч, навела на них прозрачную рамку чтобы сделать еще одну картинку, но получилось некрасиво. Контуры были смазаны, лица непохожи — портрет вышел плохим.

— Тут нужна сноровка — покровительственно объяснил ей, поцеловал в щеку в утешение ее бородатый кавалер и объяснил — это сфотографировать легко. А вот представить себе так, как это должно выглядеть и исполнить — совсем другое дело. Машина может и скопирует как есть, но чтобы портрет передавал настроение и был аллегоричен — это надо не только иметь талант, но еще и долго учиться.

— А фотографии у вас тут не получаются — с наигранной обидой развела руками девушка — я хотела сделать для обложки снимки дворцов и церквей, реку там, залив. И ничего не работает, а химические все оказываются засвеченными. Вот и приходится таскать с собой этого бородатого, чтобы рисовал все что красиво.

— Без меня твой журнал — сплошная унылая писанина! Кому интересно читать эти буквы, все любят картинки! — художник широко округлил рот и впился бородой ей в шею. Она засмеялась от восторга. Улыбнулись и Мариса с детективом.

* * *

— Напьемся вина?! — глядя в сторону магазина на углу, торжественно и мечтательно закатила глаза Мариса. Они шли по проспекту, держась за руки, не обращая внимания на то, что всем приходится их обходить. Любовались каретами, высокими решетками палисадников, домами на проспекте, распахнутыми окошками в которых отражался солнечный свет, слушали говор голосов, пиликанье шарманки на перекресте и отдающиеся от стен гулкое городское эхо.

— Купим сразу несколько бутылок! — призывно дернула за локоть детектива Мариса — будем хлестать вино, ходить по улицам, и…

— Нет — покачал головой Вертура, чем ввел ее в недоумение. От тонизирующего напитка он немного приободрился, но раскаленная усталость обжигала все его тело.

— Что нет? Какое еще нет?! — грубо и обиженно бросила ему Мариса и схватила его за вторую руку — ты что совсем?

— Хлестать вино на улице мы будем в другой день — останавливаясь и беря ее за обе ладони, заверил ее детектив — впереди еще пятница, суббота и воскресенье. Надо провести их с пользой, а не так — напиться упасть, проснуться, напиться. И мне надо зайти домой. Надо было оставить эту бригандину в отделе… Можно потом прогуляться по берегу реки, вечером, когда станет немного посвежей.

— Зануда! — обиженно заявила ему Мариса, но пошла за ним.

* * *

На город спустились ясные августовские сумерки. На некоторых перекрестках уже зажглись фонари. На центральных проспектах и мостах Гирты несли вахту полицейские. То там, то тут, в толпе проезжали верхом облаченные в легкую лиловую броню рыцари. Лейтенанты и капитаны жандармерии, совершали объезды, проверяли перекрестки, площади и улицы, следили за порядком в городе, у ворот и на укреплениях. В полицейской комендатуре заступала усиленная ночная смена. Готовились рейды по воровским притонам и опиумокурильням. Специальное письмо с личной подписью графа Прицци было отпечатано и разослано всем квартальным смотрителям донести до хулиганов и охотников за легкой наживой, что если в дни фестиваля кого поймают за неприкрытым беспределом, без суда припишут на казнь в субботу вместо сбежавших недавно из тюрьмы приговоренных к смерти.

Совещание подходило к концу. Капитан Фридрих Троксен с дружиной, драгунский взвод ночной стражи и конные ополченцы под желто-лиловым знаменем квартала Гамотти, собрались перед зданием полицейской комендатуры во дворе. Подходили к полицейскому капеллану, крестились, просили благословения, целовали крест. На плац, в сопровождении сыновей, родственников и оруженосцев, въезжали, присоединялись к построению экипированные к бою рыцари с манерными лиловыми бантами на груди. Намечалась поездка за город туда, где за полями, за ручьем, на склоне холма в лесу, военным лагерем встали люди из бригады барона Келпи. Как объяснила детективу, когда они выходили за ворота комендатуры Мариса — сборища беспринципных авантюристов, разбойников-рыцарей, землевладельцев с северного берега Браны, охотников и наемников из южных городков и деревень, что представляли в этих глухих краях власть герцога Булле и всеми правдами и неправдами промышляли в юго-восточной, граничащей с Мильдой, части герцогства. Во время войны они вместе с графом Тальпасто так и не сумели взять с наскока пограничную крепость мильдингов — форт Доминика. Покинув основную армию, неудержимой, ненасытной ордой они вторглись далеко в тайгу по южному берегу Браны, разграбили там несколько поселков, но после того, как люди князя Баррусто дали им серьезный отпор, осознали, что на войне вдруг оказывается могут еще и убить и, бросив дружину графа Тальпасто на произвол судьбы, как только на Бране встал лед, тут же перешли по нему обратно на северный берег и покинули театр военных действий, чем очень подвели армию Гирты, рассчитывающую на то, что их беспокоящие рейды отрежут крепость от снабжения и заставят мильдингов растянуть свои силы по всему южному берегу реки.

И это было только одно из тех многочисленных низменных деяний этих руководствующихся только собственной выгодой, трусливых и жадных до легкой добычи людей.

Так что, памятуя о нраве барона Келпи и его вассалов, в Гирте их справедливо считали бандитами, мародерами и изменниками, и если бы у герцогства были бы силы и деньги, чтобы навести порядок в юго-восточной тайге, никто не стал бы мириться с таким положением дел. Но денег не было, и формально присягнувшие Гирте разбойники-рыцари которые хоть как-то поддерживали видимость порядка и платили хоть какие-то налоги были лучше, чем полностью потерянные территории, которые в любой момент могли отойти к Мильде, если барон Келпи вдруг надумает что там лучше чем здесь. В общем в герцогской администрации приходилось хоть как то, но все же находить с ними общий язык, что успешно и делалось на протяжении последних трех десятков лет. Но что были обязаны делать управляющие ведомства, не обязан был делать граф Прицци — с Лиловым клубом, представлявшим собой весь цвет городского рыцарства Гирты у южан был давний конфликт. Граф и его вассалы имели доходы с дорог и торговли в герцогстве, часть которых распределялись и между младшими чинами клуба. Так что жандармы графа и их дружины строго следили за тем, чтобы вокруг города не было ни заезжих гастролеров-импровизаторов, ни рыцарей без гербов и девизов не щите — благородных но нищих кавалеров из того сорта, что подходя поздним вечером, демонстрируя свои пистолет и меч, навязчиво предлагают торговцам и путникам охрану и сопровождение через неспокойные земли. Между бароном и графом был негласный договор — городские не грабят замки и дома на юго-востоке герцогства, а люди барона не появляются на дорогах и промышляют только на своей земле. Но в этот раз что-то пошло не так и большая дружина с молчаливого согласия графа Тальпасто и герцога Ринья прошла через их земли и с недвусмысленными намерениями затаилась в лесу в двух десятках километрах к югу от Гирты. И теперь граф Прицци собирал свой клуб, чтобы лично поехать и объяснить незваным гостям, что так делать не следует.

* * *

— Слышали про карантин? — спросил у капитана Глотте, который перед отъездом зашел по какому-то делу к инспектору Тралле, Фанкиль.

Окна в зале были все также открыты, в камине жарко горел огонь. Аромат дыма и смолы тянулся по коридорам, заставлял мерзнущих в своих кабинетах полицейских с завистью потягивать носами, морщить ноздри и лбы. В коридоре у лестницы, у стола дежурного, где как всегда сидел, смотрел в журнал, Дюк, был сложен штабель свежих, еще пахнущих еловым лесом, еще с налипшей на кору хвоей, еловых поленьев. В свете веселого пламени загадочно поблескивали летящие наискосок вдоль шпиля Собора хвостатые звезды на картине.

— Тот домик в лесу, куда мы ездили? — уточнил капитан, с презрительным весельем, снимая перчатки и быстро расчесывая пятерней свои черные кудри перед зеркалом — мы поставили его на вид. Приказ леди Тралле зачистить и сжечь.

— Пишите что задание выполнено — одобрительно кивнул рыцарь — приезжали с Переправы, сказали, ночью там все молниями побило. И карантин, и все избы сгорели. Одни трупы лежат обгоревшие. Местные разбираться не стали, ждут комиссии.

— Мэтр Тралле в курсе? — насторожился капитан, поправляя широкий ремень портупеи и воротник. У командира драгун было узкое треугольное лицо, на котором не росло ни усов, ни бороды и кривая, сведенная давней зубной болью щека. С той же стороны у капитана не хватало и зубов, так что когда он улыбался, выходило неприятно и криво.

— Да. Завтра с мэтром Солько и мэтром Курцо поедем смотреть — без особого энтузиазма, ответил ему Фанкиль — мне бы ваших молодцов в помощь бы… Как бы он не припомнил вчерашний вечер…

— Да все он уже проглотил — махнул рукавом своего кожаного дублета капитан ночной стражи — видел я его сегодня у сэра Гесса. Поприветствовали друг друга, о здоровье осведомились, как ничего и не было. Он же не скажет, что это вы тут разгромили мой притон с девками. Кем думаете приказ был подписан? — капитан усмехнулся — еще сказал, молодцы, верно служите Гирте, а мои недоглядели. Разберусь, дам плетей.

И капитан зловеще заулыбался. Сегодня, наверное, тоже проникнувшись атмосферой грядущего фестиваля и предстоящей ночной поездки, он был как-то особенно охотлив на беседу.

— Езжайте с Богом. Может и вправду Господь нам подарок к празднику преподнес, вычистил эту заразу с северного берега.

Инга за столом только покачала головой.

— Кто бы еще на южном постарался — намекнул Фанкиль.

— Прикажут, сделаем — отрезал капитан и кивнул Инге — расчленим и головы на ворота повесим, так ведь леди?

— Конечно — бодро кивнула она ему в ответ.

* * *

Было еще светло, когда передовой отряд облаченных в черные кожаные дублеты и черные плащи драгун вскочил в седла и, оглашая проспект гулом рога, направился через мост к южным воротам Гирты, оповестить патрули, чтобы освободили проспект для движения основных сил. Следом за ними собралась в колонну, двинулась и основная дружина во главе с графом Прицци, Пескиным, капитаном Троксеном и еще парой старших рыцарей. Одного из них указав детективу, Мариса назвала Биргером Гамотти, комендантом крепости на горе, а другого бароном Тинвегом Старшим — майором Лилового клуба и правой рукой графа Прицци.

В отряде были и те два кавалера, которых детектив видел в доме графа во время потешных поединков. Первый высокий и тренированный городской боец, а второй его длиннобородый сельский соперник, что так ловко сразил его ударом ниже пояса в веселом поединке. За графом и его старшинами следовал знаменосец со штандартом, на котором был изображен черный, змееобразный дракон на лиловом поле, обхвативший лапами восьмиконечный серебряный крест. Помимо мечей и копий, рыцари везли с собой веревки и фонари для ночного преследования.

Полицейские махали кучерам посторониться и съехать с проспекта. Слыша пение рога и нестройный цокот многочисленных копыт, прогуливающиеся и отдыхающие, отходили к домам, выглядывали из окон и с балконов, за чаем или фужером весело обсуждали что раз Лиловый клуб собрался куда-то при оружии на ночь глядя, завтра будет много интересных новостей. Приезжие из столицы наводили на всадников прозрачные пластинки, мерялись, у кого лучше получилось.

На улицах города в этот вечер было по-особенному светло и ярко. Сейчас их освещал не тот мерцающий свет, когда стабилизаторы выставлены на самый минимум так, чтобы только не перегорели подстанции, лампы и электрические сети, а включенные на всю яркость прожектора, подсветка стен и фонари. Разноцветными, нарядными витражами и огнями витрин сияли фасады домов, озаряли проспекты. Ослепительно белым светом пылали шпили колоколен и купола церквей, разноцветными огнями были освещены балкончики и садики особняков на холмах и высоких скалистых берегах Керны. Загадочно мерцали подсвеченные беспроводными белыми и желтыми шарами кроны деревьев в герцогском парке. Переливались желтыми бликами, отражая свет огней города, мостов и набережных волны залива и реки. Везде играла, лилась из распахнутых окон музыка. Исполняли пьесы, услаждая слух, соло и целые оркестры. Во дворцах и богатых домах начались приемы и застолья для гостей: устав за день, нагулявшись по городу, вдоволь насладившись ясным предпраздничным вечером, жители Гирты и приезжие возвращались домой и в гостиницы, приглашали друзей в рестораны и на квартиры, кто победнее, наливали у себя в комнатах или в подворотнях, тянулись на набережную, на мост, на площади и в кабаки.

Вертура и Мариса тоже вышли на улицу. Еще не совсем стемнело, и они успели пройтись по набережной по южному берегу Керны до залива. Шли торжественно и молча, держась за руки, с завистью смотрели на загорающиеся на лодочках и барках на реке огоньки. Вдыхали свежей и холодный, насыщенный ароматами речной воды, морской соли и мокрых листьев ветер.

— Не найдется ли курить, сэр детектив? — важно обратился к Вертуре идущий им навстречу по набережной хвостист Прулле, когда они проходили мимо университета. Он, как и встреченный на мосту художник, тоже был в новеньком, модном, полосатом берете с помпоном и щегольском, длинном, почти до пят, плаще. Рядом, бодро вышагивал бездельник Коц, бросал по сторонам заинтересованные взгляды, где бы чего ухватить. Сорвав с кудрей свою шапочку, он галантно приветствовал Вертуру и Марису.

— Найдется конечно! — улыбнулся неожиданной встрече детектив и нащупал в поясной сумке кисет, но когда достал его, то с удивлением обнаружил, что это не его кисет, а тот самый мешочек грозовой травы. Таинственные магические символы отчетливо проступили в закатной синеве.

— Это еще что? — насторожилась, словно узнав его, спросила Мариса.

— Пойдемте с нами! — весело предложил бездельник Коц, безошибочно угадав, что у них есть желание потратить немного денег на вино и веселую застольную беседу — у нас тут форум на квартире… Такие темы, даже мэтр Глюк не устоит!

— Нет — выдал им табаку, найдя наконец свой кисет, детектив — у нас свои академические чтения.

И пожал пальцы важно кивнувшей в знак одобрения Марисе.

— Учись хвостист. Доцентом быть — не юво дрить! — раскуривая трубку, назидательно бросил своему товарищу бездельник — ну мы пошли! Счастливого вечера!

* * *

Сделав круг по набережной реки и берегу залива, Вертура и Мариса вернулись домой по улице, что вела параллельно проспекту Булле мимо дворца графа Прицци прямо к дому детектива. Поднялись наверх. Вертура только и снял свои тяжелые потертые башмаки, размотал портянки и, сбросил портупею и плащ, упал на постель, лежа перекрестился. За окнами, на террасе дома графа полыхнул маленький фейерверк, какая-то компания в ответ огласила улицу веселыми, подвыпившими выкриками.

Детектив было закрыл глаза, как его затрясла Мариса.

— Ты что, совсем озверел? — только и спросила она с угрозой, проталкивая карандашом пробку винной бутылки.

— Ты про кисет? — с недоумением только и спросил он и достал его из сумки и передал ей — если бы я сам знал что это…

И он, закрыв глаза, перевернувшись на бок, уснул.

Мариса отставила бутылку, взяла в руки кисет. Нахмурилась. Где-то она уже видела эти символы. Она села на кровать, не раздеваясь, легла рядом с детективом, на коленях пролезла под его рукой, перевернулась, прижалась спиной к его груди, раскрыла, поднесла к лицу кисет, глубоко вдохнула ароматный запах грозовой травы.

Что-то забытое и очень приятное проснулось в ее сердце. Несмотря на то, что в комнате было прохладно и, вернувшись домой, они не стали топить печь, она мигом согрелась. Мариса прикрыла глаза и снова вдохнула из кисета. Как-то внезапно ей вспомнился дедушка и черная, ясная, но беззвездная, расцвеченная не то заревом пожара, не то каким-то другим огнем, ночь. Увиделись летящие мимо шпиля Собора на площади перед герцогским дворцом звезды, но на этот раз не на картине в зале, в комендатуре полиции Гирты, а почти что на самом деле. Но прошел миг, и образ уже сменился, обратившись бесконечным полетом через ветреную тьму, хлещущий в лицо дождь и яркий, пронзительный электрический свет из-за которого вокруг было ничего не видно.

— Как занятно! — удивившись, подумала в голос Мариса. Взяла большую щепоть, размяла на пальцах в пыль, глубоко вдохнула, как нюхательный табак, с тыльной стороны руки. У травы был приятный, терпкий, чуть горьковатый, но не как у табака, гораздо более мягкий привкус. Чихать от нее тоже не хотелось. Мариса прикрыла глаза и увидела приют, в котором прошло ее детство, сад, сложенный из валунов, покосившийся забор подпертый жердями, опутанные поздним, с большими темно-зелеными и желтыми листьями вьюном стены. Холодное, какое бывает в конце сентября, начале октября мокрое и пасмурное утро, где поднимающаяся от земли сырость пробирает до костей, а на темно-зеленой осенней траве и листве кустов, чьи цветы давно были срезаны и засушенных в гербарии, студеная утренняя роса застывает тонким белым инеем.

Она шла по саду, неся в руках грабли и ведро. Тощая нескладная девица с толстой темной косой и в латаном сером, не по размеру большом и неудобном плаще. Было еще совсем рано, только наступил серый пасмурный рассвет, но сегодня было ее дежурство, встать до начала занятий, пойти в сад, подмести, убрать с дорожек и клумб опавшие листья. За это утром ее ждала большая и горячая кружка разбавленного свежим козьим молоком кофе у натопленной кухонной печки и белый, испеченный с медом и травами хлеб.

В саду было безлюдно, холодно и тихо. Она опасливо обернулась на окна, на оплетенный вьюном фронтон дома, не видит ли кто, не колыхнется ли потревоженная рукой занавеска. Закрыла глаза и сделала шаг. Словно на миг порыв ветра подхватил ее, ударил в невидимые, раскрывшиеся за спиной крылья. Время качнулось и словно бы на долю секунды замедлило свой бег: Мариса открыла глаза. Она стояла в конце дорожки, все также держа в руках грабли и садовое ведро для опавших листьев. Было ли это во сне или на самом деле? Сколько лет прошло. Ведь так не бывает в этом мире. Быть может, все это приснилось ей и ей просто хотелось так думать, что она не обычная, а особенная, какая-то совсем другая, не похожая на всех остальных людей…

Мариса открыла глаза, отпустила руку детектива, посмотрела на свою ладонь. Длинные тонкие пальцы, привычные к бумаге и перу, ногти, обгрызенные от творческого сосредоточения. Один из них скоро сойдет — это она случайно прищемила палец дверью. Сейчас она чувствовала что-то необычное в этой, словно бы вдруг ставшей чужой и холодной, руке. Как будто что-то давно забытое и ушедшее, проснулась всего лишь на миг в ее сердце, наполнив ее какой-то непреклонной, реликтовой, холодной и чуждой всему живому и человеческому силой. Мариса повела ладонью, словно поверяя, слушается она или нет и¸ повинуясь ее движению, словно бы качнулся в комнате ветер. Мариса вздрогнула. Еще миг, она закроет глаза и снова почувствует тот далекий, оставшиеся в недосягаемом прошлом, которое она так хотела забыть, полет, вновь ощутит как раскрываются за спиной невидимые, но ощутимые почти как на самом деле крылья. И, словно почувствовав ее жест, Вертура во сне поймал ее руку, приласкал ее, прижал к груди. Обнял за плечо, ласково притянул еще ближе к себе. Уткнул в ее затылок лицо и тяжело и глубоко вздохнул. Мариса задрожала от приятного, согревающего волнения. Ее сердце как будто подскочило к самому горлу, нестерпимо и тяжело забилось в груди.

Ей стало радостно, тепло и необычайно спокойно на душе, как будто бы прошлое отступило, подернулось какой-то туманной пеленой или дымкой, словно ничего страшного или грустного никогда и не было в ее жизни, словно та мечтательная девочка из приюта выросла, стала большой, умной и счастливой. Как будто у нее был свой дом, в котором она была хозяйкой, ласковые, прилежные дети и отважный и добрый муж и так шли годы, раз за разом приходила осень. Дети выросли, стали большими, поступили на службу. В комнате горел очаг, они с Вертурой лежали на кровати, обнявшись, также как сейчас, смотрели в огонь камина. За окнами шумел ливень, на столе горела свеча, лежали раскрытые тетради и книги.

Ее счастливая и безмятежная жизнь, которую она успела прожить целиком за эти минуты, прошла перед ее внутренним взором. Больше не надо было никуда спешить, не надо было бояться. Все хорошо — подумала она радостно и спокойно и, коснувшись губами теплых пальцев ставшего ей таким близким за эти дни мужчины, улыбнулась и опустила веки. Она сама не заметила, как убаюканная этими радостными мыслями уснула. Вернее так и не смогла различить, было ли это все — и дом, и семья, и жарко натопленная печь, и книги, и дождь за окном, и долгие счастливые годы на самом деле, или всего лишь чарующим и радостным сном, какой забудется, но навсегда останется в ее сердце.

Глава 12. Фестиваль. Пятница день

Вертура проснулся от звуков музыки и громких голосов за окном. Снаружи было солнечно, через неплотно задернутую штору в комнату заглядывало ясное пронзительно-синее утреннее небо. От бравурного воя волынки и восторженных окриков, от позднего утра, когда можно спать сколько угодно и не надо вставать на службу, на душе становилось легко и весело.

Печь была жарко натоплена, но в комнате было свежо: окно рядом с письменным столом было открыто. Через него в комнату врывался радостный говор голосов, стук колес и копыт, тянуло пряной сладостью конского навоза, опавших листьев и трубочного дыма, веяло свежестью близкого моря и реки.

Прохладный западный ветер сильными порывами задувал вдоль улицы, раскачивал деревья. Мариса сидела за столом, щурилась, приглядываясь, что происходит снаружи на проспекте. Она совсем забросила рукопись, придерживая одной рукой голову, по привычке сжимала в руках перо, как будто размышляла, что бы такое написать и не могла найти ни подходящих слов, ни темы.

— Я отдала твои шмотки в стирку. Встала в пять утра, чтобы успели высушить, пока ты спишь — заметив, что детектив проснулся, сообщила она с таким видом, что для нее этот труд был просто непосильным — знаешь, про героев героические рассказы пишутся лучше, когда сидишь с фужером и трубкой в тишине кабинета. А когда натираешь песком на кухне подгоревшую кастрюлю, вся эта ваша вздорная писанина видится глупой и бестолковой прихотью сытых девочек, что на папины денежки возомнили о себе какие они умные и высокодуховные и потом рассказывают всем, как они ловко разбираются в жизни, валандаясь с фужером вина на тахте.

— Если все плохо, и не получается изменить мир, напиши так, как хочешь в своей книге — важно закинув ногу за ногу, уставился в потолок, ответил ей детектив.

— Ага, замкнутый круг — раздраженно бросила ему Мариса — пока ты никто у тебя никогда не будет ни денег, ни знакомых, чтобы стать кем-то, и каждый умник будет понукать тебя, как неправильно ты написал каждую вторую букву, и конечно же он знает как надо сделать так чтобы было гениальнее всех… Вот есть же бездарности — заплатили и о них трубят на всех углах, и никто на них рта не смеет раскрыть. Мастера короткого рассказа, таланты от Бога, новые гении современности! Вот как этот Гинче, издался о своих развлечениях на конюшне. Популярный же и озверенно талантливый автор деревенских брошюрок про лошадей — она схватила и продемонстрировала свежий номер «Скандалов» и с брезгливостью отбросила его обратно на стол — турниры, породы, седла, советы. И покупают, обсуждают же все. Даже кто читать не умеет, просто потому, что он такой модный, напьются до тошноты и начинают — как все складно, как жизненно, как ловко подмечено! Почетным литератором стал, философом, доктором светского общества. Все ему, гонорары, семинары, приглашения! А меня из-за тебя премии лишили!

В ее голосе сквозили злость, зависть и обида.

— Да. Некрасиво вышло — согласился, закивал Вертура и тут же увел в сторону тему — а таким, как этот Гинче точно не надо придумывать что-то действительно хорошее и новое. Продадут все. Зато ты можешь воротить как тебе угодно, и никто не скажет, что ты там такое пишешь. И ведь можно же написать нескучно и про конюшню: например как какой-нибудь престарелый вульгарный сноб приторачивает на свою напомаженную лошадиномордую подружку стремена и седло, ставит ее в денник…

— Все, пойдем на улицу — Мариса со всей серьезностью воткнула в бронзовую чашечку с песком перо и отложила рукопись — фантазировать можно бесконечно, бумага в сортире все стерпит. Сядь, я тебя расчешу. А то встретишь свою напомаженную подружку Булле, наденешь на нее стремена и седло, будешь сам как престарелый вульгарный сноб. Вот будет скандал недели.

* * *

Выйдя на улицу, Вертура и Мариса тут же обнаружили и источник музыки. В коляске, что направлялась на проспект, попала в затор и теперь стояла припертой со всех сторон другими экипажами и телегами, сидели, развлекались со своими инструментами веселые трубачи. Изо всех сил раздували розовые от вина и натуги щеки, колотили в барабан, играли какой-то бравурный марш для сидящих в каретах следом, весело беседующих друг с другом кавалеров и их девиц, что тоже, по всей видимости, не могли проехать на проспект.

Там, где проспект генерала Гримма пересекался с проспектом Рыцарей, образовался какой-то затор. Как сказал кто-то, что перекресток закрыт: в сторону центра Гирты маршировала колонна солдат запоздало идущих на турнир, на что Мариса весело разъяснила детективу, что сегодня на площади перед Собором Последних Дней по программе должны состояться военные игрища и маневры, организованные на потеху гостям и друзьям Герцога, громко и насмешливо высказала свое мнение, что в каких-то других, нормальных, городах и странах к таким мероприятиям все готовиться еще до рассвета, но в Гирте как всегда, все не как у людей, и теперь половина города перерыта и не пройти.

Все же, не поверив тем, кто шел по проспекту назад, что там действительно не пускают даже пеших, как и все остальные, кто хотел убедиться в этом лично, Вертура и Мариса все же дошли до проспекта Рыцарей, где и вправду обнаружили, что перекресток наглухо перекрыт палисадом, а за ним несут вахту какие-то жандармы во главе с незнакомым детективу молодым горделивым кавалером, что весело и важно гарцевал перед баррикадой, переругиваясь с другими верховыми, изображал из себя начальника, без разрешения которого здесь никто не проедет.

Как сердито объяснял всем, огрызался, один из дружинников, кивая на колонну идущих по улице парадом, экипированных к бою, людей, приказ барона Тинвега Старшего, чтобы не мешали движению, никого не пускать на проспект, пока не пройдут все отряды и следующая за ними, груженая припасами для пира и военных игр, колонна фургонов и телег.

— Ну, пойдем в обход — глядя на затор, покачал головой детектив. Мариса кивнула и они, развернувшись, тоже пошли обратно, как недавно потешались над ними, посмеиваясь над теми, кто шел им навстречу, не поверив в то, что там дейстивтельно никого не пускают на проспект.

Вокруг было полно народу. По улицам уже ходили толпы восторженных веселых людей, наслаждались ясной солнечной и ветреной погодой, радостно и громко беседовали, пили юво и вино, курили. Мариса и Вертура свернули к реке и тоже влились в этот нарядный праздничный поток, медленно движущийся в сторону центра Гирты. Они шли, держась под руку, глядели по сторонам, улыбались каким-то дальним знакомым и незнакомым, щурились на солнце, терли ладонями лбы, оправляя волосы растрепанные холодным, дующим вдоль улицы с залива ветром.

Пройдя мимо поместья графа Прицци, миновав узкий тенистый переулок, в конце которого синело ясное светлое небо, вышли на набережную, неподалеку от Университета и пошли по ней. Стояли на мосту, облокотившись о парапет, смотрели на реку, на нарядные лодки и слепящие солнечные блики на серо-синей, бегущей воде.

— Еще ничего не началось — глядя на часы на фасаде огромного, с целый квартал дома на южном берегу Керны, придерживая свой платок, чтобы не раздувал ветер, важно и с насмешкой громко сообщила Вертуре Мариса — сейчас полдесятого. А у них открытие по программе только в одиннадцать, и то, как всегда, никто не соберется, не встанет, до обеда. Впрочем, ты ничего не упустишь, все как обычно — ярмарка, порка, турнир. Из года в год одно и то же, все самое важное, умное и интересное. Пойдем к нашим в отдел.

— Зайдем вначале в магазин — глядя на каких-то сидящих навеселе в повозке рыцарей, вспоминая Бориса Дорса и Модеста Гонзолле, согласился детектив.

— Ага! — тряхнула челкой Мариса и зашагала на северный берег, бесцеремонно расталкивая локтями, веселых, стоящих у парапета людей.

Они миновали арку ворот за мостом, прошли мимо телеги, с которой торговали горячими бутербродами, и несущего рядом с ней вахту полицейского, что драл горло, вяло слал извозчика прочь, сыто помахивал своей плетью. В свободной руке сжимал горячий бутерброд, смотрел на него так, как будто бы тот уже и не лез ему в горло, подходил к телеге, угощался из большой кружки и дальше совершал свой маленький обход, делая вид, как он пытается выгнать с денежного места строптивых уличных торгашей.

Вертура с задорной и мстительной улыбкой показал на него рукой и властной походкой важного начальника направился к полицейскому, желая всем видом явить Марисе свои служебные удаль и умение. Ловко откинул полу плаща, демонстрируя подвеску лейтенанта полиции Гирты.

— На каком основании торговля? Лейтенант Вертура… — разинув рот, начал было детектив.

— Карнавальные костюмы полицейских запрещены! — пьяно заревел на него постовой и с плеча замахнулся плеткой так, что детектив едва успел отскочить.

— Мда, не получилось… — улыбнулся Вертура, увлекая в толпу смеющуюся Марису.

Во дворе полицейской комендатуры царила одновременно расслабленно и праздничная, но при этом как всегда деловая атмосфера. Тренировки в дни фестиваля были отменены. Собранные сверхурочно рядовые полицейские и сержанты рассиживались на скамейках летней столовой, расстелив плащи, возлежали на земляном валу бастиона, на траве, ожидая, когда придет их час отправиться на смену. Наслаждались солнечной погодой и освежающим, прохладным, веющим с реки ветерком, поглядывая в сторону комендатуры, не идет ли кто из старших, прикладывались к флягам, грызли семечки, ногти и травинки.

У калитки отдела Нераскрытых Дел размахивал своим шестопером левой рукой, лупил по обклеенному толстой лохматой веревкой столбу Фанкиль. Его серая рубашка была обмотана за рукава вокруг пояса, правая рука забинтована от запястья по локоть. Портупея и сумка висели на соседнем манекене. На блестящих от пота плечах и спине рыцаря отчетливо белели застарелые шрамы от плетей. Длинные волосы собраны в хвост, лицо искажено усталостью и сосредоточением. Хотя Фанкиль был уже и не молод, детектив даже несколько восхитился тем, насколько ловко и быстро для своих лет, тот прыгал вокруг столба с оружием, гулко, с силой, ударял булавой, отрабатывал атаку с шагом и уход, прибавлял удары ногой и кулаком, о чем Вертура и поделился с Марисой, на что та, не в пример своему обычному пренебрежению к окружающим и знакомым, уважительно кивнула в ответ.

Заметив коллег, Фанкиль ловко перехватил шестопер обеими руками и напоследок врезал со всей силы в столб, но сморщился от боли и задергал правой кистью.

— Доброе утро! — приветствовал его детектив.

— Марк заявляет, что шрамы украшают мужчин! — с насмешкой прищурилась на плечи рыцаря Мариса.

— Только в том случае, если они не ниже пояса на спине — бодро отозвался тот и, сняв с пояса рубаху, накинул ее на плечи, чтобы скрыть следы от плетей — не согрешишь — не покаешься. Не покаешься — не спасешься, знаете это?

— Хотели позвать вас на прогулку… — заметив в глазах рыцаря жгучее недовольство, попытался замять инцидент детектив.

— Возьмете Эдмона, он только приехал, но мэтр Тралле уже в бешенстве. Веселья с ним не обещаю, но скучно точно не будет — язвительно ответил Фанкиль — а у меня пятница, постный день.

Сегодня он был явно не расположен к дружескому общению.

* * *

Наверху, в зале, как всегда были настежь распахнуты все окна. В большой курильнице на столе дымила смешанная с каким-то благовонием смола, наполняла комнаты и коридоры неповторимым праздничным ароматом нагретого солнцем соснового леса. Доктор Сакс сидел за своим рабочим столом, делал вид, что изучает какой-то глянцевый, по виду столичный, журнал, но на самом деле словно ожидал чего-то, нетерпеливо поглядывал поверх страниц. Инга, оперев локти о стол, расположилась на диване. Солнце играло в ее длинных распущенных волосах, обрамлявших необычно мрачное для такого радостного дня лицо, а рядом в пятне солнечного света, вытянув передние лапы, лежал ее огромный серый кот Дезмонд. Через угол стола, нависнув над шахматной доской, вполоборота восседал на подлокотнике дивана растрепанный, средних лет, человек, быть может, немногим младше детектива. В просторной щегольской, с яркими завязками, кожаной курточке и с растрепанной толстой русой косой над высоким воротником, он был настолько увлечен игрой в шашки с Ингой, что, по всей видимости, не заметил, что его модная шляпа захвачена и сплющена лежащим рядом котом.

— Инга, как идут ваши орденские делишки? — сверлил ее веселым насмешливым взглядом незнакомец, глумливо улыбался, заглядывал ей в глаза, ожидая ответа, как бы еще подшутить — я машина математической логики! На этот раз вы у меня не выиграете!

— Машина пустой болтовни — со всей серьезностью отвечала ему Инга, проводя сою шашку в дамки, и, снимая одну за другой костяшки оппонента, манерно застучала ей по доске.

— Ну поддайтесь же хоть раз! — возмутился незнакомец — где ваше христианское смирение!

— Смирение перед Богом — парировала Инга, кивая на свою плеть, что лежала рядом на столе — а для прохвостов типа вас, есть другое средство.

На что тот скривился, вскочил и попытался было вырвать свою шляпу из под лап кота, но тот внезапно оскалился, поджал уши и завизжал, зашипел столь резко, громко и агрессивно, что даже Вертура и Мариса вздрогнули и попятились, как бы разъяренное животное не бросилось и на них. Незнакомец же ловко, отпрыгнул в сторону, а кот, тут же удовлетворившись произведенным эффектом, зевнул, как будто ничего и не было, отвернулся и снова высокомерно прищурился на солнце в окне.

— Эдмон Даскин! — утирая разгоряченный лоб огромным клетчатым платком, поклонился Вертуре и Марисе незнакомец и смерил детектива веселым внимательным взглядом прищуренных серых глаз — а вы, я полагаю, наши, те самые, новые влюбленные? Очень рад за вас, надеюсь, вы пригласите меня на банкет в честь вашей помолвки, а то что-то скучновато у вас тут в Гирте. Ни одного нового лица, сплошные морды. Анна, как поживает ваша сестрица? Я вот как раз все ждал вас, страдал в обществе этих зануд, чтобы вы проводили меня к ней!

— Возьмем его с собой? — не обращая внимания, на эту болтовню, спросила Мариса у Вертуры и пояснила — Эдмон обещал Еве жениться на ней и умотал куда-то в деревню. Она обещала спустить его с лестницы.

— Эсквайр Марк Вертура — совершил легкий поклон, представился детектив.

— Все. Мы с вами друзья и за знакомство вы обязаны меня угостить! — взмахнул полой плаща Даскин и обратился к Инге — так, отберите мою шляпу из лап этого наглого животного! Не могу же я явиться без шляпы к моей невесте!

Инга кивнула и, недобро усмехнувшись, вынула шляпу из-под кота и от локтя запустила ее в раскрытое окно.

— Эх, шляпа упала — развел руками Даскин — жду всех на улице.

И вышел из отдела.

— Я с вами! — как будто только и ожидая этого момента, отбросил журнал, вызвался доктор Сакс и, вскочив от стола, схватил свою шляпу и с размаху нацепил ее на голову так, что перекосились очки.

— Мэтр Сакс, а вы не староваты для таких развлечений? — поинтересовалась у него Инга — фестивали, игривые женщины и пьянство могут серьезно подорвать ваше здоровье изнеженное сидячей работой и умными книгами!

— Прежде всего, я самоотверженный ученый-натуралист! — тыча себе пальцами в грудь, твердо заверил ее доктор и, осушив фужер с чаем прибавил — чтобы писать убедительно, я на собственном опыте должен познавать суть всех человеческих отношений!

— А вы? — поинтересовался у Инги напоследок детектив, чем вызвал недовольство и без того лишенного шляпы кота Дезмонда.

— Мы с Лео дежурим — ответила она ему и назидательно заверила — не всем же в жизни только пьянство и развлечения.

Вертура, Мариса и доктор спустились во двор. Эдмон Даскин уже нашел свою шляпу и теперь ожидал остальных у столба, точил ноготь об зуб, приглядывался, ровно ли, глазел на Фанкиля, отвлекал его от упражнений.

— А как вы в Ордене отличаете друг друга в толпе, ну, если конспирация и под прикрытием? — спрашивал он.

— Вот по какому признаку бездельники узнают друг друга, чтобы собраться и напиться? — демонстрируя выходящих на двор коллег, назидательно отвечал ему Фанкиль — вот и нормальные люди примерно также, только совсем по другим критериям.

— Вы такой умный Лео, а до сих пор не епископ! — игриво отойдя на шаг в сторону, весело бросил ему Даскин и, приметив вышедших из калитки коллег, присоединился к ним и, приложив руку к лицу, прибавил, словно бы так, чтобы не услышал Фанкиль.

— Вот смехачи-то какие, упасть можно! А на Страшном суде они также будут шутки шутить?

— Так это вы жених Евы? — без обиняков, спросил у него доктор Сакс и затер руки, заиграл лицом, заулыбался так, как будто-бы представил себе что-то невыразимо пошлое. Даскин сделал оскорбительный вид, что доктор для него пустое место и ничего не ответил.

Все вместе с Вертурой и Марисой, они вышли на проспект и свернули к северным воротам Гирты. Прошли два квартала по проспекту Рыцарей до того самого дома на перекрестке с проспектом Цветов, до которого в день их знакомства провожал Марису детектив. Зашли в стеклянные двери ресторана, с некоторым трудом протиснувшись через собравшуюся прямо перед выходом, решающую, куда сейчас лучше пойти развлекаться веселую компанию богатых молодых людей.

— Это к леди Тралле — заверила на входе смерившего полицейских недоверчивым взглядом, указавшего им, что при входе надо тщательно вытереть обувь, швейцара Мариса и тот пропустил их. В зале было уже полно народу. Почти все столы были заняты, за ними сидели, переговаривались, пили кофе и сидр, веселые нарядные, похожие на столичных гостей и богатых путешественников, посетители. Громко смеялись, вели шумные беседы, показывали пальцами за окно на проезжающих по проспекту закованных в латы верховых или экипированных большими плетеными корзинами босоногих разносчиков-мальчишек, со смехом делились картинками. Кто рисовал деревенские сараи, кто живописные уголки, где вокруг клозета-скворечника паслись куры и важно, генералом на параде вышагивал петух, и тут же в навозе валяется поломанное колесо от телеги. Некоторые запечатлевали городские башни и стены, а на иных рисунках были самые настоящие художественные этюды, где веселый ухарь-гармонист в модном берете с помпоном набекрень, и пучком ромашек в петлице на плече, откинув назад голову, сладостно поет о радостях жизни полощущей в реке рубахи и штаны девице, а рядом стоит, наполненная нестиранным бельем, необъятных размеров корзина. Кто-то навел рамку и на вошедших полицейских.

— Надо было тебе надеть доспехи — недобро прищурилась на зевак Мариса — брали бы с этих обалдуев деньги.

— А я хорош и без доспехов! — одной рукой оправляя лацканы своей длиннополой кожаной куртки, другой манерно опираясь локтем на кобуру, из которой торчал эфес короткого меча, улыбаясь, показывая язык, каким-то потешающимся над ним девицам, весело заявил Даскин и, обратившись к доктору Саксу, прибавил с намеком — Густав, это только мне кажется тут что-то уныловато в нашей компании, без бутылки?

Они вошли в алый, отделанный красными с золотом обоями холл, миновали большие манерные кадки с широколиственными пальмами и подошли к лифту. Нажали кнопку, подождали немного, но безрезультатно — лифт так и не приехал.

— Ну и хорошо — вздохнул Даскин — пойдем пешком, не застрянем и не упадем. Похоже, кто-то уже попал в этот капкан технологического прогресса, или что там, опять сидят, целуются и думают что никто не знает, не видит?

И он бодро поскакал наверх по широкой лестнице, ведущей вкруг шахты лифта.

Мариса нахмурилась.

— Обычно эту фразу говорю я — пожаловалась она детективу.

— А что там, взаправду целуются что ли? — с наигранной глумливостью и огоньком в глазах, даже не пытаясь скрыть свой скабрезный интерес, на весь холл проорал доктор Сакс, настолько выразительно и громко, что посетители у ближайших столиков обернулись к нему, чем вызвал неудовольствие швейцара, что все это время с подозрением следил за полицейскими со своего поста у дверей.

— Да! — едко ответила ему Мариса и обстоятельно пояснила — Эльса, младшая полковника Гутмара со своим ухажером Рюкке. Отец запрещает ей, хочет женить ее на мэтре Вритте, вот они и встречаются в лифте, зажимают кнопку «стоп». Да, все об этом знают и полковник в курсе, только за руку поймать их не может, так что всем приходится ходить наверх пешком. Мэтр Сакс, избавьте нас от ваших тупых шуточек, мы еще не выпили, а вы уже надоели.

И они зашагали следом за Даскином по нарядной алой ковровой дорожке наверх.

Со второго же этажа было раздосадованный тем, что придется подниматься на седьмой ногами, детектив был приятно удивлен. По дороге, как на экскурсии, было на что посмотреть. На каждой площадке помимо нарядных дверей с глазками и звонками обрамленными литой бронзой, имелась просторная удобная скамейка, с обеих сторон обставленная большими горшками с комнатными растениями. Здесь курили те омерзительные, так раздражающие всех вокруг снобы, что считают, что в жилой комнате после табака остается дурной запах и непременно надо курить на балконе или на лестнице, ничуть не заботясь о том, что другим может быть не менее противно, а также пили и беседовали те, кто по тем или иным причинам не хотел делать этого в кругу семьи, в квартире. На площадке третьего этажа детективу встретился уже знакомый ему рыцарь — Вольфганг Пескин. Тот самый широкий усатый кавалер, что был распорядителем турнира и пришел сообщить о смерти Тео Барко, когда они сидели во дворе дома графа Прицци с Оскаром Доццо и принцессой Вероникой.

— А, сэр Вертура-детектив! — весело приветствовал он, лихо подкручивая ус. Несмотря на ранее утро и бессонную ночь, он был уже при параде и готов к сражению — в нарядном легком защитном жилете с гербом, при латных перчатках на поясе и с большим мечом в ярко-красных ножнах в руке. По всей видимости, он ожидал свою даму, смотрел в распахнутое окно, курил — собираетесь на турнир? Блеснете снова своим мастерством! Поучите нашу деревенщину благородному искусству лупить врагов Гирты? Сегодня вечером поединки. Будут решать споры, приходите, я собираюсь колотить одного наглого малолетку…

— От малолетки-то можно и получить! — как бы между делом усмехнулся Даскин, предупредительно проскочив на полпролета вверх по лестнице.

— Мальчик, спускайся сюда! — с недобрым задором поманил его обратно рыцарь — анекдот расскажу, посмеемся вместе!

Но хитроумный агент уже был уже далеко, а Пескин не пошел за ним.

Вертура и Мариса только пожали плечами с досады, что им приходится краснеть за коллегу и, откланявшись рыцарю, пошли наверх. За их спинами раскрылась роскошная дверь квартиры и на площадку вышла высокая на полголовы выше своего кавалера, девица. С распущенными волосами, облаченная в нарядную темно-красную мантию и плащ, с намотанным высоко под подбородок поверх волос и ворота капюшона шарфом, она, гордо задрав голову, критично оглядела Пескина и занялась его перекосившейся портупеей и несколько неопрятно торчащим воротничком, выбившимся из под горжета брони. Тот в свою очередь схватился за свой меч, чтобы от избытка эмоций не уронить его с лестницы.

Как и сказала Мариса, лифт и вправду стоял между четвертым и пятым этажом. Неугомонный Даскин уже пытался найти, куда бы заглянуть, чтобы узнать, что происходит внутри, чем смутил даже бесцеремонного доктора.

— Кончайте паясничать! — зло осадила, дернула за плечо коллегу Мариса. С каждым шагом она хмурилась все больше, все сильнее сжимала локоть детектива, отчего ему начало казаться, что сейчас она окончательно рассердится и даст ему пощечину, чтобы сорвать на нем какую-то неясную ему обиду, но все обошлось, и они достигли шестого этажа, где из-за дверей квартиры слева грохотали напористые и злые аккорды фортепиано: кто-то яростно тренировался, разыгрывал сложный учебный этюд. Миновали их, поднялись на седьмой этаж и остановились перед дверьми квартиры куратора полиции Гирты.

— Шутки в сторону! Все, не позорьте меня перед моей невестой! Я вас не знаю, отойдите прочь! — оправил плащ и шарф, отряхнул полы своей лесной кожаной куртки и штаны Даскин, извлек из под плаща сверток и достал из него слегка неаккуратно кованную каким-то деревенским кузнецом розу, встал перед глазком, наддал на звонок и, приняв одновременно молодецкий и жеманный вид, принялся расправлять пятерней растрепанные волосы.

Ждать пришлось недолго. Дверь распахнулась, Ева встала на пороге, загородила проход, уперев в бока жилистые кулаки. Ее темно-зеленая мантия и светлая юбка были помяты от уборки или от занятий с мечом, на босу ногу были надеты домашние сандалии, а светлые растрепанные, подвязанные надо лбом толстой шерстяной лентой волосы густой буйной копной обрамляли веселый и возбужденный облик. Пот скатывался по разгоряченному лбу.

— Ты! — только и сказала она, но Даскин уже протягивал ей железную розу.

— Я! — с придыханием ответил он. И роза моментально, так, что наблюдающий за этой сценой детектив даже не успел сморгнуть, оказалась в руке девицы.

— Сколько вас! — приметив остальных, бросила она насмешливо, пригласила всех в прихожую — Анна, так этот тот самый ваш детектив, который доводит тебя до слез?

— Хорошо, что не до икоты! — лукавым шепотом поделился мыслями с детективом доктор.

Вертура только покачал головой.

— Проходите на кухню, в гостиную леди Хельга разрешает пускать только высокопоставленных гостей. Анна чай и пряники где всегда, в комоде над столом, если ты уже забыла.

— Мы собирались на прогулку — заверил ее Даскин — я полагаю, ты же согласишься…

— Эдмон, если я тебя поцелую, ты же лопнешь — заверила его Ева.

— Жизнь без тебя мне не мила, как попу гармонь — нашелся Даскин — все говорят, ты не такая, но я же знаю! Пойдем гулять на улицу!

— Да, я именно такая — кивнула она — Анна, что стоишь? Налей им, иначе они умрут, а я спрошу разрешения у леди Хельги.

Из окна просторной, чистой и отделанной по самому последнему слову столичной моды кухни открывался вид на крыши домов, крепость Гамотти на горе и проспект. Вертура слегка опасливо подошел к высокому, во всю стену от пола до потолка, расчерченное ромбическими перекрестьями рам, окну и заглянул в него. Ясное синее небо раскинулось над городом, солнечными бликами играла бескрайняя гладь моря. Покачивали нарядными белыми парусами бойко бежали по ветру лодки и корабли. Над стенами крепости поласкали по ветру флаги и украшенные разноцветными драконами вымпелы. На поднимающихся к горе улочках старого города толпился народ. Бесконечное нагромождение крыш и колодцы дворов, желтые и голубые, потемневшие и выветренные от непогоды фасады зданий и кроны деревьев подернутые дымами многочисленных труб, проблески начищенных к празднику перил балкончиков и флюгеров создавали чарующую панораму праздничного города, делая ее настолько захватывающей и неповторимой, что детектив залюбовался ей так, что не заметил, как Мариса налила ему фужер легкого светлого вина, поднесла ему, встала ярдом с ним.

Он принял фужер из ее рук, подхватил ее под локоть, кивнул на раскинувшиеся внизу под окнами улицы и крыши.

— Захватывающе — только и сказал он ей.

Мариса на миг было нахмурилась, и ему показалось, что вот-вот она глупо пошутит и выдаст еще какую дурную, напрочь разбивающую всю романтику прозу, но она пожала его локоть и кивнула в ответ.

— Ага. Вечерами мы тут пьем вино — ответила она ласково и тихо, тоже застенчиво глядя перед собой, как будто стараясь не смотреть на детектива — сегодня ночью будет фейерверк, надо обязательно забраться повыше, подсветят всю Гирту.

Она было улыбнулась и тут же, словно сама испугавшись своей счастливой улыбки, опустила голову, отвернулась в сторону. Резко отняла руку от его локтя и стремительно наполнила фужеры уже разместившимся за столом, и было начавшим скучать Даскину и доктору. Вернулась Ева.

Уже расчесанная, в аккуратной, тщательно выглаженной одежде, белой рубахе, светло-зеленой мантии и тяжелой темно-зеленой юбке. Ее холодные зеленые глаза мерцали загадочным огнем, на ногах надеты лакированные, почти как столичные, на манерном массивном каблуке, сапожки, на руках кожаные перчатки, тесненный листьями и гроздьями похожих на виноград плодов, а на плечах толстый полосатый черно-бело-зеленый платок.

— Так быстро! — изумился даже не успевший толком отпить из своего фужер и размочить в нем черствый пряник, доктор.

— Зачем задерживаться-то? — широко улыбнулась, зарумянилась, спросила его Ева.

Следом за Евой в кухню вошла Хельга Тралле. Маленькая женщина в необычайно аккуратной одежде и с застывшим, как на картине, лицом. Внимательный взгляд ее глаз стремительно обежал кухню и остановился на Вертуре, отчего детективу стало как-то не по себе.

— Вольно — только и сказала она, тут же вскочившим со своих мест, поклонившимся ей коллегам — Марк, я полагаю, что вам не надо лишний раз напоминать о том, что фестиваль для лейтенанта полиции Гирты это часть вашей службы, а не развлечение? Что даже если Валентин дал вам отгул на эти дни, вы по-прежнему при исполнении и вам следует воздержаться от всяких глупостей и безрассудств, которые вам захочется совершить по пьяной голове.

Вертура с готовностью кивнул.

— Леди Тралле, я прослежу… — внезапно попыталась вступиться за детектива, вышла вперед встревоженная Мариса, но хозяйка сделала властный жест рукой, приказывая прекратить.

— Анна, тебя касается тоже. Ты знаешь свои обязанности и должностные инструкции.

— Я вас поняла, моя леди — тут же притихла, с поклоном ответила Мариса.

Хельга Тралле отвернулась от нее, подошла к столу и обратилась к доктору.

— Как ваша монография, Густав?

— Все просто великолепно! — стал серьезным, важно и гордо ответил он, кивнул на коллег — собираю материал. Когда вернусь домой и отойду от всего этого, обязательно вышлю вам копию с личной благодарностью за содействие в моем научном исследовании! Тут не то, что в цивилизованном мире, все искренне, открыто, без притворств и ужимок! Как есть, как было с сотворения мира!

— Хорошо — кивнула ему Хельга Тралле и снова обвела всех внимательным холодным взглядом — Ева, сообщи мэтру Форнолле, что я подойду к пяти часам к Собору. И передай ему мой отчет. Подожди меня у сэра Вильмонта. После ты тоже свободна. Эдмон. Этот пакет следует доставить по указанному адресу. Вот инструкция.

— Да, моя леди! — со счастливой готовностью кивнула Ева.

— Понятно — совершенно серьезно ответил Даскин.

Хозяйка коротко кивнула им и также бесшумно как вошла, вышла из кухни.

— Да. Шпионы Гирты, прямо название для книги — допивая свое вино, когда хлопнула дверь кабинета куратора полиции, покачал головой, высказался детектив.

— Это только вы тут у нас шпион — строго уточнила, блеснула холодными глазами Ева — а мы полиция Гирты.

— Не будь занудой, никто замуж не возьмет! — нахмурилась, бросила сестре Мариса и потянулась за бутылкой с вином, но Ева была быстрее, снова не дала ей налить себе.

— Поборись-ка со мной! — засмеялся Даскин, обхватил Еву со спины и потянул к себе на колени, чем вызвал у нее веселый игривый смех — все, вы все надоели! Пойдемте уже!

— Будем опять смотреть на порку и пить весь день? — с сомнением спросил у Марисы детектив — или у тебя какие иные должностные инструкции и поручения?

— Тебе о них знать не положено! — с вызовом ответила она, злорадно улыбнулась и вырвав из его рук фужер с вином, залпом, пока не отобрала Ева, выпила.

— Анна у нас одевается безликим палачом и рубит головы! — сидя у Даскина на коленях, откидываясь на него спиной, зловеще засмеялась Ева.

— Палачом в маске что ли? Тем самым, который на площади всех порет? — переспросил доктор.

— Ага — ответила она, с размаху садясь обратно Даскину на колени. Вытянув ноги, придавила его всем весом так, что, судя по виду, он был совсем не рад ее действиям.

— Ну надо же! — со счастливым видом залпом допил свое вино доктор и стукнул по столу пустым фужером — ну вот! Теперь я готов на все, ведите!

Вертура задумчиво оглядел коллег. Слова Хельги Тралле, настроение Марисы и вроде как веселые, но несколько натянутые, перемежающиеся внимательными, ничуть не смешными взглядами шутки и поведение сослуживцев насторожили детектива.

Когда они покинули квартиру куратора полиции Гирты, лифт все еще стоял между четвертым и пятым этажом и, проходя мимо него, Мариса подхватила длинные полы своей мантии и юбки, со всей силы застучала в двери сапогом, звонко и яростно закричала на всю лестницу.

— Чтоб вы там языками подавились! Малолетки влюбленные сопливые! — и, гордо и презрительно вскинув голову, зашагала дальше вниз.

Они вышли на улицу и теперь медленно двигались в потоке людей к мосту. Даскин и Ева держались за руки, шли позади. Доктор Сакс бесконечно говорил, рассказывал о какой-то ерунде, Вертура рассеянно слушал его, для поддержания беседы вяло кивал в ответ.

— Пойдемте на рыночную площадь! — внезапно спохватился доктор — я смотрел списки, там будут выступать с граммофоном и новой пластинкой группы «Профессор», а еще всякие дрессированные клоуны и прочие циркачи…

— Циркачей у нас у самих, в руководстве и ратуше каждый через один, что на них смотреть-то? — грубо бросила ему Мариса, уже изрядно утомленная его сбивчивым бестолковым треском.

— Напьемся и будем смеяться над чужими пьяными чудачествами! — держа под локоть Еву, нашелся, ответил ей Даскин — и сегодня снова будет порка. Порку любят все!

— Вот это счастье-то! — глумился доктор — вот развлечения в Гирте: напиться, набезобразничать, а потом радоваться, что порют не тебя, а других!

— А потом попасться нашей доблестной полиции и самому схватить плетей! — вставил сове слово Даскин — Густав, вы обещали нас угостить!

Они прошли мимо ворот комендатуры, миновали арку под башней перед мостом, где у заставы все также бойко шла торговля и гудела веселая толпа, наблюдая каких-то артистов со шляпой, барабаном плащом и битыми бутылками по которым они ходили босиком, перешли на южный берег Керны. Колонна пехоты и обоз уже давно прошли, и дорога к центру Гирты была открыта. Теперь туда же плотной колонной тянулся и народ. На перекрестке проспекта Булле и Рыцарей стоял палисад, нес вахту патруль. Пешие сержанты и дружинники с лиловыми бантами поверх бригандин и кирас важно постукивали по мостовой древками пик и алебард прогуливались взад-вперед по проспекту, вели беседы с коллегами из полиции, дымно курили. Жандармы важно разъезжали на конях в толпе, разворачивали от центральных улиц и проспектов экипажи и верховых, пропускали только должностных лиц, сотрудников фельдъегерской службы, знакомых и друзей. Доезжая до застав, горожане и приезжие с недовольством покидали свои повозки, отправляли их со слугами домой или оставляли под присмотром тех знакомых и друзей, кому было все равно где пить: на рыночной площади или на улице в бричке, брали свои бутылки и корзинки с закусками, подхватывали на руки маленьких детей и веселыми толпами поднимались по проспекту на холм к герцогскому дворцу, где вот-вот должно было начаться открытие фестиваля Гирты.

Пройдя большой и нарядный, во весь квартал, дом у моста, полицейские из отдела Нераскрытых Дел тоже вышли на проспект Булле и, влившись в веселый и шумный людской поток, вместе с другими гуляющими, медленно зашагали наверх по склону холма, к алой арке ратуши, через которую люди выходили на площадь к Собору Последних Дней.

Ветер дул вдоль высоких и темных фасадов домов, колыхал флаги и вымпелы с символикой герцогства, которые богатые жители центральных кварталов обязаны были вывешивать по праздникам в окна своих квартир. Торговцы с лотками стояли у арок подъездов, продавали все — от мелких железных изделий — ножей и фонариков, до горячих бутербродов, трещоток, флажков, глиняных свистулек в виде кошечек и дракончиков, которым полагалось дуть под хвост и наполненных дешевым вином или самогоном фляжек с грубо нарисованными на черном фоне лиловыми и синими змеями или просто тремя полосами лиловой, багровой и черной — флагом герцогства.

Впереди шагала какая-то веселая шумная компания, и увлеченный происходящим вокруг детектив не сразу распознал в них студентов, с которыми они с Марисой напились в день когда принц Ральф вернулся из своего путешествия. Медленно перемещаясь в толпе в сторону центра города, школяры грозно переругивались, размахивали руками, весело смеялись, вели свои полупьяные и при этом заумные беседы и перегородив своей большой ватагой едва ли не половину проспекта всячески тормозили движение.

— А! Вот и вы! — заметил идущих следом полицейских бездельник Коц — мы идем на праздник, пойдемте с нами! Устроим беспредел, а вы будете нашими понятыми, что ничего не было, а мы вас угостим!

— Наливайте, и мой автограф будет в вашем дневнике! — согласился доктор Сакс, демонстрируя от груди рукой, что он готов на все предложения. Ему продемонстрировали бочонок с вином.

— Только не как тогда! Последний раз вам верим! — прежде чем дать угоститься, строго и весело погрозили пальцем детективу.

Впереди, в конце подъема, багровела стена ратуши. Бросала длинную тень на проспект. Пронзительное бело-голубое небо просвечивало через зал для заседаний и аудитории, желтым маревом глядело сквозь высокие окна. Под аркой, вырываясь с раскаленной солнцем тесной, зажатой высокими стенами и Собором каменной площади мощным прохладным сквозняком, дул ветер. Через высокий пролет ярко светило солнце, слепило глаза, играло в витражах и распахнутых окнах окружающих домов, отражалось от натертых до блеска миллионами копыт, колес и сапог брусчатки мостовой и ониксовых стен возвышающегося над площадью Собора Последних Дней.

Перед высокой решеткой герцогского парка были возведены отгороженные от остальной площади переносным деревянным забором из перекрещенных брусьев трибуна и крытый нарядным полосатым бело-фиолетовым пологом, летний павильон для высокопоставленных гостей. Перед трибуной было отгорожено свободное пространство до середины площади на нем предполагалось проводить парад и военные игры. Рядом с павильоном, вдоль забора герцогского парка, стояли нарядные экипажи приглашенных на открытие фестиваля, пеший турнир и банкет важных горожан и гостей Герцога — роскошные, отливающие золотыми и бронзовыми деталями кареты, коляски и ипсомобили. Один из них — роскошный синий с золотом Эрсина расположился рядом с багровым экипажем магистра Роффе, и еще двумя машинами незнакомыми детективу. Еще один — особенно торжественный, большой и черный, как рояль или лакированный комод, с желтой молнией по борту, стоял за воротами на обочине аллеи, что вела от входа через парк к фасаду герцогского дворца, чей торжественный сине-белый фасад с высокими окнами просматривался вдали между деревьев. А на противоположном от ратуши конце площади, за обозом, под стенами счетной палаты, был установлен на раскладных опорах массивный агрегат похожий не то на бронемашину с картинки из исторической книжки, не то на какой-то замысловатый, без дверей и окон, ретрогрузовик.

— А это напряжометр! Электричество раздает! — демонстрируя, что он знает, почему так стараются как можно ближе подойти к машине люди по одежде похожие на столичных гостей, объяснил доктор Сакс и язвительно прибавил — городские неженки, не привыкли к тому, что у нас тут в Гирте свет и связь по расписанию и только два часа в выходные дни!

— Это у них пластинки такие, они на них читают и рисуют — важно пояснил студентам, с гордостью продемонстрировал и свои знания, детектив.

— С такой штуки в Столицу же можно позвонить? — задорно кивнул Даскин Еве — ты умеешь? Давай наберем Мильду или Акору и скажем что они там все тупые козлы!

— Объявим войну — злорадно покачала головой Мариса.

— Нельзя с него позвонить. Это просто беспроводной раздатчик напряжения. Его поставили так, чтобы покрывал всю площадь — как преподаватель, что своим умным и невозмутимым видом может сбить с толку даже самого отъявленного шуткаря в классе, разъяснил всем ментор Лирро — хотите звонить, это на почтамте, если деньги лишние есть.

Рядом с трибуной и павильоном под просторным брезентовым тентом, была установлена полевая кухня. Перед ней толпился народ — в основном пажи и оруженосцы, что подносили угощения своим сюзеренам и гостям Герцога и те, кому был разрешен вход на огороженную территорию для гостей. Для остальных же, по другую сторону площади, перед Собором, прямо на жаре стояли повозки, где на железных решетках пекли горячие сосиски, с горчицей и майонезом, крутили с листьями капусты неопрятные, массивные бутерброды, лили в кожаные кружки и фляги юво, сидр и самогонный спирт. За едой и выпивкой уже выстроились шумные очереди ожидающих начала открытия фестиваля зрителей.

Чуть поодаль, в тени счетной палаты и замыкающих площадь с востока домов, расположился военный лагерь с обозом. Солдаты проверяли оружие и доспехи, готовились к турниру. Музыканты полкового оркестра в главе со знаменосцем и незнакомым Вертуре рыцарем в полных доспехах и при командирском жезле с кисточками, выстроившись в каре, неторопливо маршировали кругами по плацу, наигрывали незамысловатый марш, развлекали солдат, зрителей и герцогских гостей. Какой-то рыцарь укорял подыгрывающего им барабанщика оставшегося у обоза, что тот стучит слишком, громко и резко, кричал идти к остальным, но у того был приказ от генерала Кибуцци подбадривать солдат в лагере, не сбавлять ритм. Глядя на павильон, Вертура приметил на самом верхнем, третьем ряду, под навесом самого герцога Вильмонта Булле. С фужером в руках, тот вел какую-то бойкую беседу с графом Прицци, поглядывал на собравшуюся на площади веселую толпу, перебрасывался фразами и кивками с каким-то важным, полным и модным, облаченным в легкую парадную кирасу багровых тонов, но все же больше похожим на чиновника, чем на солдата, господином.

— Это наш мэр — заметив взгляд детектива, ответила на его вопрос, указала рукавом, весело сообщила Мариса — мастер Роффе, самый честный и неподкупный в Гирте! И вон твой знакомый. Можешь вызвать его на дуэль и убить. Сегодня тебе ничего не будет за это.

Приглядевшись, детектив содрогнулся. Рядом с герцогом сидел, мрачно озирая площадь, высокий и торжественный как героическая статуя, герцог Жорж Ринья. В своем аккуратном, как с картинки глянцевого журнала парадном доспехе и наряде расшитым гербовыми цветами — синим с золотом, он восседал рядом с герцогом Булле, держась обеими руками за меч. Гордо обозревая площадь, маршал благородно кривил скулой, оценивая солдат и вышагивающих между ними сержантов и офицеров, вставлял свои комментарии в разговор Герцога и графа Прицци. Поверенный Эрсин подвинул позади него стул и, облокотившись локтями о спинку кресла своего лорда, вел беседу с Фарканто и его нарядной рыжей Лизой. Тут же, не принимая никакого участия в общении, присутствовала и принцесса Вероника. Словно ожидая чего-то, она сидела в своем кресле, прикрыв глаза, как будто ее слепило яркое солнце или она сильно не выспалась. На ней была все та же голубоватая, с морозным серебром, мантия, похожая на ту, в какой Вертура впервые увидел ее в доме графа Прицци, и, как будто те же самые черные массивные башмаки, носы которых выглядывали из под подола ее ярко-красного платья, расшитого серебряными и синими нитями. Только сейчас, в отличии от прошлого раза, на руках принцессы были темно-бордовые перчатки, из-под обшлагов мантии выглядывали накрахмаленные и отглаженные рукава идеально белой рубахи, а шею укрывал алый и длинный, подвязанный высоко под подбородок шарф, укрепленный заколкой, форму которой Вертура с расстояния угадать не сумел. Временами герцогиня поднимала глаза и бросала внимательные взгляды, рассматривала солдат у обоза и идущий через площадь поток людей и, глядя на нее, детективу даже подумалось, что она устала и уже скучает за этой куртуазной, идущей между важными лордами и городскими старшинами, беседой. Но вот как будто тоже самое заметил и граф Прицци, он отошел от герцога Булле, поклонился ей и о чем-то заговорил. Он был воинственен и строг, облачен в латный доспех и лиловый с алыми стрелками шарф, что красиво охватывал его шею, а на поясе в петле ждал своего часа длинный меч. Похоже, граф собирался возглавить баталию во время турнира. Наверное чтобы не кричать в общем шуме, он наклонился к герцогине, коснулся ее руки, на что та благосклонно кивнула, улыбнулась ему в ответ. Следом за графом к герцогине подошел такой же экипированный к бою генерал Кибуцци. Высоко отсалютовал фужером. Как будто похваляясь чем-то, важно и воинственно жестикулируя, начал говорить ей о том, что, судя по ее виду, она была не особенно рада слышать.

— Будут собираться еще часа два — махнул рукой бездельник Коц — пойдемте на Рыночную, нечего тут делать!

Когда они уходили с площади, детектив успел заметить, что на трибуну к герцогу поднялись еще двое. Высокий и сдержанный, черноволосый и бледнолицый печальный рыцарь, в черной строгой мантии и с точеными чертами лица, и маленький ловкий, академического вида, человечек. Поздоровались со всеми. Черный улыбнулся герцогу Ринья, тот также радушно приподнялся со своего кресла, стукнулся с ним локтями с поклоном и улыбкой бросил несколько как будто бы приветливых реплик.

— Ты про него спрашивал — пояснила Мариса — это мастер Тсурба, а с ним профессор Глюк. Гляди, еще и Элеонора-волчица подъедет.

— А они разве не враги? — осторожно поинтересовался детектив.

— А что похожи? — ответил, прокомментировал их беседу бездельник Коц.

— Друзья до могильной плиты — мрачно кивнула, поморщилась, Мариса и, оглядевшись, прибавила — Ева и Эдмон нас покинули, бросили в обществе вас, обалдуев, где там ваше винище?

С площади Булле в сторону рынка, где с самого утра уже во всю развлекала посетителей ярмарка, вели, спускалась параллельно проспекту, две узкие улочки. На одной, в полуподвальном магазинчике наливали юво дешевле чем у соседей. Здесь задержались надолго, весело и крикливо судили и рядили, что брать и кто будет платить. За компанией выстроилась недовольная очередь.

— Кофе — разочаровал продавца детектив. Происходящее все больше настораживало его, и он решил не пить. Ему налили большую кожаную кружку, которую за плату можно было взять с собой и ходить с ней.

— Престарелый сноб! — насмешливо осудила его Мариса.

— Нет, я же шпион и у меня тоже есть должностные инструкции, о которых тебе знать не следует — резонно ответил ей детектив, примериваясь к своему мягкому двухлитровому сосуду, как бы его нести так, чтобы не облиться.

— Значит понесешь меня на руках домой — согласилась Мариса, бесцеремонно отобрала у одного из студентов его флягу с сидром и начала из нее пить.

Они зашли в мясную лавку «Рожки да ножки», игривую вывеску которой, создавая затор, весело рисовали уже знакомые Вертуре и Марисе подвыпившие столичные художник со своей подругой, купили закуски, пригласили столичных знакомых пойти вместе, на что те с радостью согласились. Шумной ватагой спустились к рыночной площади и направились к первому же павильону, из которого доносились смех и пьяные крики. Бросили на входе по две медные марки в мешок вахтера, начали проталкиваться к сцене.

Здесь показывали какое-то веселое представление. Публика задорно смеялась, тыкала пальцами, а клоун на сцене старался, хорохорился как умел.

— Свобода превыше всего! Мы свободны, никто нам не указ! — на весь шатер гордо провозглашал он. Клоун был в лиловой мантии, с перекинутой через левое плечо неправильной орденской лентой. Еще на нем был лиловый шарф, а растрепанные волосы торчали во все стороны. Он важно ходил по сцене, ломался, корчил из себя высокого начальника: жестикулировал и хмурился как городской магистр или депутат, оглядывал публику через лорнет — если нам сказали не гадить в парадной, мы говорим, пошел вон! Никто не имеет права указывать вам, где гадить! Наши общечеловеческие права это наши права! Никто нам не указ, мы пьем где хотим и гадим где хотим и как хотим! Хоть зальемся, хоть утонем, хоть съедим, гори все синим пламенем! Свобода! Демократия! Суверенитет! Никто нам не указ! Поняли это?

Провозглашал громогласные, зажигательные лозунги паяц, отчаянно жестикулировал, как будто призывая к бунту, но тут на сцену вышел второй клоун в полосатом берете с помпоном и в несуразном длинном плаще, которые в большом количестве завезли в город накануне Фестиваля и которые как-то сразу стали последним писком моды, как сказал кто-то вроде как даже столичной. Стремительно метнув горящий взгляд на первого клоуна, обернулся к публике и, не глядя, пренебрежительно бросил ему под ноги несколько мелких звенящих монет.

— Нет, мы не продаемся! Нас не поставить на колени! Демократия, равноправие, выборы, свобода, суверенитет! — как заклинания было продолжил драть горло, выкрикивать первый, но тут же внезапно спохватился — ой, что это тут упало? Денежка потерялась! Айайай, лови-ка скорей! — прыгнул на четвереньки и принялся ловко ползать по доскам, собирать брошенные монеты, да так, что потерял свои шутовскую ленту лиловых цветов Булле и поломал картонный лорнет. Публика залилась было хохотом, но никто не успел и глазом моргнуть, как оглушительно взревел гнусавый рожок, на сцену с грохотом выскочили полицейские и защелкали плетьми.

— Всех арестовать! Именем Герцога! В тюрьму! Не щадить никого! Измена! — грубо загремели они. Застучали палки, страшно защелкали над головами длиннохвостые плетки, толпа с криками ужаса бросилась к услужливо открытому вахтером выходу. В суматохе сбили несколько подпорок, опрокинули столик дежурного и табурет. Со всеми на свежий воздух выбежали Вертура, Мариса, доктор и студенты. Отбежали на десяток метров к каким-то столам, насколько позволяла встревоженная происшествием толпа и, тяжело дыша со смехом, обернулись к перекошенному павильону. Через несколько секунд рухнул и сам шатер. Кто-то, кто не успел убежать, пьяно копошился под ним, потом из-под полога вылез первый клоун, под смех и аплодисменты публики с издевательской улыбочкой достал из широких штанин трубку с длинным-предлинным, выжженным из какой-то уродливой коряги чубуком и важно закурил. Следом за ним из-под руин шатра появились и остальные участники спектакля — второй клоун и шестеро наряженных полицейскими.

— Погружение в большую политику! — важно проорал первый паяц, и вся труппа откланялась смеющейся, аплодирующей публике — секреты полицейского произвола! Голый шпионаж! Серьезные разговоры о глупом! Генерал Гандо и принц Вертура! Модест Гонзолле и Борис Дорс! Губернатор Визра, барон Эмери, хитрый поп Микке и мастер Фо! Зарисовка «Утро во дворце», пьеса «Баран и Банкир» и ваша любимая рубрика «Клоака Гирты»! Не упустите — трижды обсосанные сплетни, несвежие новости и бородатые анекдоты — всё это после небольшого ремонта в нашем шалаше!

Симпатичная веселая девушка в красных лакированных сапожках и лохматом, заколотом через плечо на солдатский манер плаще, взяла у вахтера шляпу, пошла собирать мелочь. Под одобрительный смех публики артисты-полицейские уже снова поднимали поваленный шатер, готовили его к новому представлению.

— Да вы популярны Марк! — с улыбкой бросил Вертуре столичный художник — вас даже клоуны пародируют!

— Анекдоты сочиняют только про великих людей — согласился детектив.

В шатер кривых зеркал не пускали пьяных, так что стражник дал всей компании отворот. В следующей палатке наливали какие-то диковинные коктейли, говорили, что нет на земле выпивки, которая ударяет лучше и крепче, кто-то хотел заказать, но пить тут не стали, агент конкурирующей конторы намекнул, что если принять сразу, то ляжешь и никакого удовольствия не получишь. А вот в шатер, где показывали какое-то чудовище, выстроилась длинная очередь.

— Что там двухголового бегемота изображают что ли? — раздраженно кричал хвостист Прулле на всю площадь — деньги еще тратить, чего мы там такого не видели?

— Ага, по голове с каждой стороны — закуривая, проорал в ответ бездельник Коц — пошли, расширим кругозор. Не будь ботаником, стремись в доценты!

И они вошли в полутьму.

Поначалу они даже не сообразили на что смотреть, но их внимание привлек импресарио — важный, уже преклонных лет, господин с высокой напомаженной, закрепленной блестящим лаком прической и утонченным, с подведенными глазами, лицом. В потрепанной рыцарской кирасе и с потертыми тряпками заложенными за края для большего пафоса, он демонстрировал просторную клетку на телеге в которой, в сетчатом гамаке, приняв позу, развязно закинув ногу на ногу, возлежал боком, покачивался абсолютно черный человек в одних только черных, мерцающих в свете яркой беспроводной лампы, выпуклых очках похожих на глаза огромной мухи или стрекозы. С вульгарным видом обсасывал длинную морковку, в гадкой обезьяньей гримасе презрительно кривил низколобое лицо, согнув и оттопырив колено, демонстрировал публике свои чресла.

— Не подходите близко! — бодро размахивая тростью как указкой, предупреждал пожилой циркач — он хватает женщин, плюется и ворует все что блестит!

— Ну и на что тут смотреть? — возмутился какой-то господин.

— Мбанги, покажи им, получишь сладкую морковку! — застучал тростью по клетке рыцарь. И черный человек ловко соскочил с гамака, встал на руки и, хватаясь за прутья клетки черными руками, закрутился на голове. Сделав несколько оборотов, сел на пол, схватил барабанчик, гулко забил в него, наигрывая какой-то дикий и быстрый, похожий на те, что выбивают оккультисты и язычники на своих нечестивых ритуалах в глуши, ритм.

— Такие живут в пустынях на юге! — с видом лектора из университета пояснил клоун-рыцарь для собравшейся аудитории — злодеи, каннибалы, вампиры! Пока он в клетке, пока есть твердая рука и жесткая плетка, он услужлив и добр, но на воле свиреп и жесток, особенно любит белых женщин и детей! Пьет кровь и разрывает голыми руками на куски!

Услышав это, черный человек внезапно прыгнул к решетке и, страшно зашипев, завращал налитыми кровью глазами, оскалил огромные красные клыки, чем заставил опасливо отшатнуться от клетки все еще скептически глядящих на него зрителей.

— А еще некоторые богатые шкодливые развратницы — как бы по секрету сообщил импресарио — покупают их как рабов-невольников для своих утех!

Не успел он договорить, как черный человек резко схватился за свои чресла и, выгнувшись, дико уставившись на собравшихся зрителей, задергал кулаком перед собой, скривился в грубой, похотливой, омерзительной и самодовольной усмешке.

— Ахаха! Да, у тебя поменьше будет! — язвительно и нахально бросила своему кавалеру какая-то девица.

— Да ну! — крикнул кто-то из студентов. Мбанги с силой прильнул чреслами к решетке, выгнулся еще больше, победно взревел и громко засмеялся омерзительным утробным голосом, затрясся в экстазе всем телом. Кто-то обиженно закричал, первый ряд посетителей шарахнулся назад, но было поздно. Яростные окрики попавших под брызги огласили шатер, а сам экспонат с гордостью выигравшего бой варвара-вождя с картинки выставил перед собой средний палец руки и, оскалившись, продемонстрировал его посетителям. Пожилой рыцарь-циркач в притворной ярости заколотил по клетке тростью, принялся укорять его с веселой наигранной надменностью.

— Что ты творишь! Это же цивилизованные люди, не такие дикари и животные как ты!

— Ну и дрянь — когда они вышли из павильона, покачала головой, поморщилась, брезгливо передернула плечами Мариса.

— На кого попало, с тем из одной кружки не пьем! — весело кричал на всю улицу бездельник Коц.

— Да все сзади стояли! — сварливо ответил кто-то, внимательно проверяя свой плащ.

Рядом какой-то уязвленный господин весело упрекал свою подругу. Тряс ее за плечо.

— Вот я тебе покажу у кого длиннее!

— Давай прямо тут, при всех! — со смехом кричала она ему в ответ.

— У меня длиннее всех! — важно покачивая бедрами, крикнул им какой-то студент — я могу показать! Нате, смотрите!

И манерно пригибая колени, зашагал цугом, закрутил длинным хвостом своего пояса.

— Пошел вон, дурак! — крикнула ему девица и гулко ударила его зонтиком по голове.

Веселой компанией студенты и полицейские обошли еще несколько павильонов. Заглянули в павильон к гигантским, сидящим без привязи и рычащим, когда приближались к их подушечкам, грозно бьющим хвостами кошам похожим на рысей. Неподалеку под ивами приметили фокусника, что за мелкую монету наливал из бесконечного чайника всем желающим какой-то необычно яркий, алхимического цвета, напиток.

— А этого не проверили — покачал головой доктор Сакс — не было в журнале таких.

Мариса протолкнулась без очереди, предъявила магу ромб полиции, заявила грозно и мстительно.

— Наливай нам всем до краев, иначе отберем! Полиция Гирты!

— Хо! — обиделся фокусник — это только иллюзия!

— Расскажешь дознавателю в отделе! — откидывая полу плаща с подвески лейтенанта, подошел к нему, предъявил и свои служебные регалии, грубо осадил его детектив, и фокусник разочарованно опрокинул и затряс свой чайник над уже опустевшим бочонком, в котором студенты носили свою выпивку.

— Может все-таки отберем? — с завистью уставился на бесконечный чайник и вытекающую из него струю, заныл хвостист Прулле — нам бы такой в общежитие…

— Это какой-то портальный чайник — подозрительно прищурившись на бесконечный поток, объяснил ментор Лирро — без этого клоуна он работать не будет, присосался к какой-то большой бочке и наливает из нее за деньги.

Дальше они смотрели на живые хищные растения, что под веселые крики публики с хлопками ловили блестящих жирных мух, которых специально выпускали из коробки с гнилым мясом. Видели бой огромных, с голову человека величиной, невообразимо злых и омерзительных пауков, плотоядно глядящих всеми своими глазами на старающихся держаться от них подальше взрослых и детей. Медведя, что играл в шахматы, при этом курил трубку, а когда кто-то попытался сорвать с него маску, встал на задние лапы и совсем по-человечески влепил обидчику в ухо, чем очень развеселил зрителей их шахматного поединка.

Видели фокусников и артистов, жонглеров, эквилибристов и канатоходцев, шарманщиков, наперсточников и продавцов воздуха. Кулачные бои, где раскрасневшиеся пьяные мужики в рваных рубахах, под восторженный смех публики, бестолково размахивая руками как мельницы крыльями, неистово лупили друг друга. И веселый столб со сладкими медовыми калачами, залезть на который выстроилась уже целая очередь. Несмотря на ясное солнце, посмотрели на звезды в специальный дневной телескоп, послушали самую новую пластинку популярной столичной группы «Профессор», заглянули в подвальный кабак, где прямо на обшарпанной стене показывали, крутили, кино. Устав, расположились прямо на траве под ивами на склоне над речными привозом, на пирсах которого было не протолкнуться от покупателей, прилавков и лотков.

— Покатаемся на лодке? — предложил кто-то, но все устали, никто не хотел никуда идти.

Наверху запел горн. Закричали глашатаи. Все было готово к порке.

— Потом будут рубить руки и не только. В списке вроде были мужеложцы, если их не придушили в тюрьме… — вяло сообщила Мариса, когда они начали обсуждать, не переместиться ли поближе к месту экзекуции. Она лежала на склоне, облокотившись спиной о Вертуру, смотрела на реку, на нарядные прогулочные галеасы и лодки. Пила прямо из бутылки сидр, закусывала мятным пряником, который купил ей детектив.

— А что делают с мужеложцами? — с интересом спросила Элла, подруга художника, которого, как выяснилось, зовут Гармазон, и он известный столичный мастер рисования на прозрачных пластинках. Казалось за эти дни вдали от высоких технологий и большого города, весь лоск цивилизации слетел с нее. Прическа растрепалась, мантия и рукава рубашки измялись, шарф для удобства теперь был намотан вокруг талии, плащ по-местному заколот через плечо. Она тоже пила вино прямо из горлышка бутылки, лежала на траве в объятиях своего бородатого спутника, как и все показывала пальцем, громко перекидывалась со студентами веселыми пьяными репликами.

— Ворам и разбойникам-рецидивистам отрубают палец или руку — с видом старожила и знатока местных обычаев, объяснил ей доктор Сакс — ну а этим соответственно…

— А - кивнула Элла, толкнула своего друга, что сосредоточенно рисовал плывущие по реке нарядные лодки — надо обаятельно сделать репортаж и в журнал статью… Вставай, пошли!

— Да ну эту порку, что мы там не видели — отмахнулся уже усталый бездельник Коц — о, так это же Кракке с естественных наук, что еще там за вакса под ручку с ним? Ну-ка, пойду сюда позову.

У помоста под дубами перед церковью еще с раннего утра было отгорожено место для заключенных. Созывая публику, жителей и гостей города, бил барабан, пел горн. В клетках на телегах везли приговоренных к порке. Освобождая место для проезда, полицейские теснили веселых, напирающих со всех сторон людей.

* * *

Незаметно отставшие от основной компании Эдмон Даскин и Ева проводили взглядами коллег и студентов, нестройной кучей уходящих в сторону рынка.

— Все, вечером приду! — тихо сообщил Еве Даскин и вручил ей свою модную шляпу, нахлобучил на голову маленький шерстяной колпачок, который носят мелкие ремесленники и жители деревни. Ева кивнула в ответ. Он шагнул в сторону и растворился в толпе. Ева быстро зашагала обратно к переносной деревянной изгороди, отделяющий готовящихся к бою солдат и павильон для высокопоставленных герцогских гостей.

— По поручению леди Тралле — согнув руку в локте, продемонстрировала она бумагу с алой печатью дежурящим у изгороди гвардейцам.

— А подпись от сэра Гесса? — весело бросил ей один из дежурных, но она уже свернула грамоту, заложила ее за полу мантии и, схватившись своими крепкими руками за высокую, почти ей по шею, балку забора, легко перемахнула через него с такой ловкостью и стремительностью, что солдаты только начали открывать рты и поднимать руки в предостерегающих жестах, когда она уже преодолела изгородь, быстро перехватила у одного из них руку и направила палец в раскрывающийся рот второго. Еще сотая доля секунды и она была уже между занимающихся своими делами у обоза, бестолково ждущих команды на построение солдат.

— Ты! — воскликнул было первый гвардеец, но второй, укушенный за палец сослуживцем внезапно вскрикнул и отдернул ладонь.

— Идиот! — застонал он.

— Вот дрянь! — покачал головой первый, провожая взглядом удаляющуюся от них, фигуру в темно-зеленом плаще быстро лавирующую между телег.

— А ты-то чего к ней полез? — обиженно потирая раненную ладонь, возмущался второй — пошутить решил да? Не видишь кто перед тобой?

— Зато небось, и по дому убирается также быстро! — усмехнулся первый, мечтательно зачесал бороду и усы.

Тем временем Ева беспрепятственно вошла в павильон для гостей и нашла там капитана герцогской стражи Габриеля Фарнолле, что вежливо кивая гостям, гремя латами, заложив руки за спину, неторопливо прохаживался по павильону, следил за тем, что происходит вокруг, вручила ему письмо от куратора полиции Гирты.

— Пойдемте — быстро пробежав глазами строки, ответил он ей. Они поднялись на трибуну. Ева поздоровалась с принцессой Вероникой и ее свитой, кивнула барону Тсурбе, поклонилась беседующим друг с другом в стороне от всех, на самом верхнем ряду, маршалу и Герцогу.

— Простите, что прерываю вас, но леди Тралле обещала быть к пяти часам — с поклоном сообщила она Вильмонту Булле — приказала мне находиться рядом с вами до ее прибытия.

— Хорошо — согласился, кивнул Герцог — как ей будет угодно. Не вижу смысла возражать, раз она считает необходимым ваше присутствие.

— Вильмонт, завидую вам! — высказался герцог Ринья, салютуя ему кубком — столько прекрасных женщин вокруг так беспокоятся о том, чтобы с вами ничего не случилось!

— Хотите, чтобы я поделился? — коварно и насмешливо прищурившись, держа в согнутой руке фужер, многозначительно кивнул ему Герцог — для вас, моего зятя и верного друга не жалко даже самого лучшего. Как насчет Риты Фальки? Она знает, как развлечь столь доблестного, отважного и куртуазного рыцаря, как вы. Ночью она выйдет из зеркала у вашего ложа, сыграет с вами в шахматы, а если проиграете, придушит.

— Ахаха! — засмеялся герцог Ринья — а если выиграю?

— Тогда она вас не тронет и уйдет с миром — многозначительно кивнул герцог Булле и, кивая на солдат внизу, что собрались на восточном краю площади в бесформенную шумную кучу, презрительно дернул ртом, переменил тему разговора — что-то Яков не торопится. Уже четвертый час, а они так и не построились. Скучновато становится на нашем утреннике, не правда ли? Жорж, вы с армией на «ты», будьте другом, поторопите там, обедать пора, а мы еще не открылись.

Герцог Ринья молодцевато огляделся и хотел уже было позвать кого-то из своих вассалов и друзей, когда наверх, на трибуну, тяжело гремя доспехами, ловко и стремительно взбежал разгоряченный граф Прицци. Следом спешил Фарканто, нес его шлем и большой боевой меч. Тут же появились и принцесса Вероника с рыжей Лизой.

— У меня все готово! — сообщил граф и в знак подлинности своих слов, сделал грозное лицо, продемонстрировал своих бойцов у ворот ратуши уже построенных в аккуратную, сверкающую сталью на солнце колонну, браво спросил — сэр Кибуцци пьян, уже бьет фужеры. Требует поединка перед строем. Ваша светлость, разрешите?

— Разрешаю — строго, но с веселым огоньком в глазах ответил и тут же, предостерег его Герцог — только голову ему не трогайте, а то проиграем еще одну войну, кому за поражение будем рубить? Вам Август или сэру Жоржу?

— Не беспокойтесь, голову оставлю целой! — сделав жест латной перчаткой, заверил его граф Прицци и, развернувшись на каблуках, загремел по доскам трибуны вниз. Гости Герцога благосклонно улыбаясь, расступались перед его тяжелой, громыхающей походкой, провожали его веселыми, восторженными взглядами и тут же спешили следом к перилам павильона и своим местам на трибуне, чтобы за фужерами и разговорами не пропустить ничего из предстоящего действа. Забил барабан, на площади заиграли построение. Рыцари и сержанты, наконец привели в порядок батальон генерала Кибуцци. Подняли знамя. Началась торжественная часть турнира.

Разгоряченные положенной каждому кружкой вина солдаты, положив на плечи свои большие мечи, алебарды и пики под грохот барабана и пение полковых флейт маршировали по плацу. Две баталии по пятьсот человек, с черными и лиловыми шарфами поверх горжетов кирас, совершили аккуратный маневр. Двумя колоннами промаршировали кругом по площади и перед трибуной. Под приветственные крики толпы вернулись на исходные позиции, построились друг напротив друга в терции: баталия графа Прицци в лиловых шарфах с западного края площади у ворот ратуши, баталия генерала Кибуцци, в черных, с восточной — перед зданием счетной палаты и банка Гирты. Все также ярко, нагревая камни, играя на куполах шлемов и лезвиях мечей, на оплечьях и кирасах, светило солнце. Шумная толпа на противоположной стороне площади, напирала на ограждения. Народу уже стало так много, что было уже не протолкнуться. Кто-то встал на основание решетки Собора чтобы было лучше видно, но тут же спрыгнул с него обратно вниз. Где-то случился конфликт, началась драка. Раздвигая публику древками пик и алебард, в ее сторону стальной цепочкой двинулись герцогские гвардейцы.

Запоздало прибежала, запыхавшись, чуть не споткнулась на ступеньках, извинилась перед принцессой Вероникой младшая дочь герцога Вильмонта Булле, Агнесс. Притащила за руку высокого рыжего и кучерявого мальчишку с кривыми зубами и в алой бригандине, кивая на строй графа Прицци что-то зашептала принцессе. Но та отказала какой-то ее просьбе, властным жестом велела им обоим сесть рядом с дочерью генерала, Оливией Кибуцци и остальными фрейлинами, что расположилась на стульях и скамейках вокруг ее кресла. Последними вернулись на свои почетные места герцоги Булле и Ринья. Приметив благосклонный жест Герцога начинать, церемониймейстер махнул рукой. Барабанщики сыграли «внимание». Баталии ожидали друг напротив друга. Во главе строя лиловых шарфов стояли, изготовившись к бою граф Прицци, Фарканто и тот самый усатый рыцарь, Пескин, что хотел проучить какого-то малолетку и радушно приглашал Вертуру посмотреть на расправу, когда они встретились сегодня на лестнице по пути в квартиру куратора полиции Гирты.

Все трое были в латах в три четверти, без защиты ног, и каждый с длинным, затупленным мечом для военных игр.

Церемониймейстер то-то пропищал, но потом покопался у себя под шарфом цветов Булле, корректируя громкость, сказал на всю площадь «раз, два, три» и торжественно объявил об открытии пятьсот шестого фестиваля основания города и военного состязания, в котором примут участие первый штурмовой батальон герцогского ополчения и сборная дружина Лилового клуба, состоящая из вассалов и друзей графа Прицци.

— По личной просьбе сэра Кибуцци, с позволения нашего сиятельного герцога сэра Вильмонта Конрада Булле… — начал было он. Но его прервали выкрики, гул голосов и свист толпы.

Откуда-то от обоза с грохотом на мостовую вывалился огромный боевой конь. Пьяный генерал в открытом шлеме-саладе, сорванном с головы какого-то пехотинца, восседал на его спине, молотил сапогами без шпор бока лошади. На трибуне и в толпе зрителей загремел смех.

— Нет, голова ему точно не нужна — поморщился Герцог.

— Кто сразится со мной! А? — гарцуя по площади, пьяно сверкая глазами, рычал генерал, размахивая плеткой — найдется смельчак скрестить мечи со стариком? Или тут одни трусы?

Граф Прицци без лишних слов отстегнул бугивер, отдал его Фарканто и зашагал к всаднику, на ходу перекладывая для удара с левого на правое плечо свой двуручный меч.

Как раз в это время генерал развернулся к трибуне, чтобы поприветствовать дам, когда командор Лилового клуба подошел к нему и с плеча рубанул по морде его лошадь. Конь захрипел, взвился на дыбы и, с грохотом сбросив всадника на камни мостовой, запоздало повалился следом, забил копытами. Секунду генерал лежал неподвижно в растекающейся луже конской крови. А граф Прицци подозвал к себе церемониймейстера и, схватив его за плечо, прорычал ему в шею так, что его голос загремел на всю площадь.

— Сэр Булле, вы спрашивали не трогать голову?

Его лицо под козырьком шлема было искажено ненавистью, глаза горели бешеным, неукротимым огнем. Герцог на трибуне поморщился и сделал брезгливый жест.

— Фужеры-то Бог бы с ними, но такое свинство — это уже слишком.

— Хоть в чем-то мы с вами согласны друг мой! — приветливо кивнул ему герцог Ринья.

— Моветон — разочарованно покачал головой за его спиной Эрсин, разъясняя что к чему каким-то застенчивым, прикрывающим рукавами лукавые улыбки девицам.

— Сэр Булле говорит, несите сюда! — слыша этот разговор, звонко крикнул с трибуны какой-то бравый молодой человек в модной серой пелерине с черным восьмиконечным крестом на плече.

Граф Прицци без лишних слов схватил стонущего, хрипящего генерала за шлем и изломанной грудой тряпок и железа с грохотом и видимым усилием поволок в сторону трибуны для зрителей.

— Меч для потешного боя — переведя дыхание, деловито пояснил он — дайте топор!

— Вот ваш меч! — встала со своего места, подняла и передала одной из своих девиц оставленное у ее кресла боевое оружие графа принцесса Вероника, чтобы та передала его вниз. Девушка взволнованно схватила ножны обеими руками и, звонко стуча каблучками по доскам, побежала относить. Вручила графу Прицци.

— Август! — приходя в себя, застонал генерал — лихо вы…

Но граф замахнулся ногой, тяжелым метким ударом пихнул его в лицо так, что генерал откинулся на доски основания помоста и, припав на одно колено, быстро выдохнув, гулко ударил его с двух рук своим длинным мечом точно по шее. Тело генерала напряглось и с грохотом обмякло на мостовой. По камням потекла кровь. Шлем с головой качнулся на куполе, мертвое лицо запрокинулось, уставилось в ясное ветреное небо.

На секунду воцарилась тишина. Граф Прицци вернул свой меч девице и, бросив ей короткое.

— Попросите ее высочество отереть кровь — взвалил на плечо свой затупленный меч для военных игр, зашагал к своим солдатам, молча ожидающим начала сражения.

Наверху, у кресла Вероники Булле, высокая и стройная, нарядная светловолосая девица в изящной черной с желтой вышивкой мантии, широко распахнула голубые глаза и, словно не веря, что произошло, обратила к принцессе недоумевающее лицо.

— Вероника… леди Булле — прошептала она, попятилась назад и едва не упала со ступеней, но ее удержала рыжая Лиза.

— Оливия, осторожнее! — предупредила она, придерживая ее за плечи.

Но принцесса Вероника не обратила на эту сцену никакого внимания, как и на принесенный к ее креслу окровавленный меч, прищурив свои горящие черно-карие глаза, она внимательно наблюдала за людьми собравшимися на трибуне, с интересом глядящих на мертвого генерала и удаляющегося от него графа Прицци. Секунду царило молчание, потом полковник Гутмар, сидящий в ряду ниже, воскликнул в тишине.

— Ей Богу, лучше бы пьяным с лодки в реку. Хоть без такой стыдобы!

Началось волнительное и веселое обсуждение происшедшего, а маршал Ринья поднял фужер и отсалютовал Герцогу.

— Хваткую девку воспитали вы Вильмонт, придет время и ведь вашу башку также, не сморгнув, снимет!

— Отрубили одну голову, подставь другую — мрачно, с намеком, кивнул молчаливый до этого барон Тсурба сидящий от герцога Булле по другую руку и тоже поднял фужер. Они с маршалом отсалютовали друг другу и стукнулись кубками над коленями градоправителя. Запоздало присоединился к ним и сам Герцог.

Внизу застучал барабан, запели рога и флейты.

— Не стоять! — грозно и хрипло, на всю площадь, закричал граф Прицци, указывая своим бойцам в наступление — вперед! В копье! Гирта!

— Да! — провозгласил Фарканто и вскинул меч.

— Христос Воскрес! Гирта! — как на войне страшно и яростно загремели боевой клич жандармы Лилового клуба, и воодушевленные победой своего командира, ускоряя шаг, угрожающе держа оружие наперевес, монолитным бронированным валом двинулись на баталию герцогского ополчения. Лишившиеся командира черные шарфы, видя с каким напором движутся на них противники, окончательно потеряли инициативу. В строю началось замешательство. Офицеры и сержанты отдавали быстрые сбивчивые приказания, люди с готовностью поднимали оружие, упирали пики в ноги, теснились плечом к плечу для обороны, но вперед выскочил какой-то совсем юный командир и, громогласно закричал.

— Вперед марш! А ну! Барабан, наступление! Гирта!

И, вскинув на плечо свою палку с метровым стальным лезвием, не оглядываясь, зашагал на графа Прицци. Часть строя качнулась за ним, но большинство не послушалось, в недоумении оглядываясь на старших в ожидании приказа, осталось на месте, так что построение поломалось, превратив монолитную стальную баталию в беспорядочную рассеянную кучу совершенно не способную к ведению слаженных боевых действий. Командир и трое его спутников, двумя из которых были встреченные в бане Вертурой сэр Порре и князь Мунзе, а третьим какой-то совсем юный оруженосец со щитом, не оглядываясь, сильно оторвались вперед и своим маленьким строем первыми оказались перед неудержимым графом Прицци и его людьми. Юный капитан сходу всадил с двух рук своей палкой в забрало шлема Пескина и опрокинул его, но сам получил несколько тяжелых сокрушительных ударов от Фарканто в плечи и шлем, Рядом с ним упал, навалился на него сраженный сразу несколькими мечами князь Мунзе. Граф Прицци замахнулся мечом и ударил сверху вниз юного оруженосца, тот закрылся щитом, начал отходить, но второй и третий удар окончательно лишили его сил так, что он упал и прикрылся щитом, чтобы больше не били. Последним, получив в броню несколько тычков, тупыми пиками, споткнулся о какого-то пятящегося солдата сэр Порре.

— Остальных собак лупить без пощады! — загремел граф Прицци.

Дальше все было быстро — строй лиловых шарфов железной лавиной прокатился по площади, черные шарфы дрогнули и, бросая оружие, с испуганными лицами кинулись прочь от наседающих на них противников. Под смех и крики зрителей, их гнали до изгороди, до телег обоза, до карет. Черных шарфы бежали что было сил, прыгали под балки ограждения в толпу, бросались на четвереньках под повозки, лезли на фургоны. Их хватали за плащи и шарфы, валили, колотили ногами и латными перчатками, шлемами, эфесами мечей, догоняли, давали пинков под зад, кололи ниже пояса и в спины, совали в ноги древки алебард и пик.

— Вильмонт, да это настоящие артисты. Таланты! Им надо выступать в цирке, денег заработают для города! — прищурившись, мстительно и весело бросил маршал Ринья герцогу Булле и потребовал у оруженосца новый фужер. На трибуне и на площади смеялись, стоя аплодировали столь быстро и феерично завершившемуся сражению.

— Это сценарий такой был? — тихо осведомился у Вильмонта Булле, показал пальцем в черной перчатке, барон Тсурба.

— Нет — сдержанно кивнул, ответил Герцог. Он не особо скрывал свои обиду и был очень недоволен тем, как глупо все вышло.

Минуту по краю отгороженного пространства, где разбитые черные шарфы пытались сбежать с поля боя, стояла шумная неразбериха. В это время граф Прицци и его свита помогли подняться на ноги четверым смельчакам, первым вступившим в битву.

— Галько, да это вы! — весело изумился Пескин, лихо закручивая свой длинный торчащий ус — вот и подрались!

— Продолжим на поединках? — отирая разбитый до крови забралом шлема рот, устало отвечал молодой рыцарь. Он еле держался на ногах. Он был контужен, его мутило и трясло от ярости и пережитого волнения.

— Да вы мне уже и так засадили… — демонстрируя промятый ударом шлем, примирительно ответил усатый кавалер.

— Галько! Таких героев как вы не пожелаешь и врагу! — стукнулся с ним локтями, кивая на разбитый вражеский строй, засмеялся граф Прицци — сегодня вечером леди Вероника устраивает торжественный банкет, поедете с нами, берите свою сестру. Мунзе, Порре, и третий, где он, не прибили? Вас касается тоже. Вы же не возражаете Вольфганг? — осведомился он тоном, не терпящим пререканий у своих клевретов.

— Подтверждаю — Фарканто и Пескин с готовностью кивнули командиру.

— Все, конец? — оглядывая поле боя и возвращающихся к ним разгоряченных погоней солдат, с картинной надменностью спросил Фарканто — можно идти пить?

— Вольно — согласился граф Прицци.

Отдал Фарканто шлем и меч и направился к трибуне, чтобы засвидетельствовать свое почтение Герцогу и принцессе.

Все пили, угощались горячими бутербродами, обсуждали представление. Герцог Булле сидел в одиночестве, тревожно оглядывал площадь. Рядом с ним остались только барон Тсурба и Ева. Ушли к веселой компании напиткам и столам в павильон герцог Ринья с Эрсином, магистр Роффе и остальные. Отдельной группой, с фужерами в руках, собрались депутаты и богатые горожане, завели какую-то свою беседу. Все также торжественно играл армейский оркестр, толпа на площади и не думала расходиться. Отдельными компаниями собирались, задирали друг друга через заборы, ряды гвардейцев и полицейских спорщики, участники предстоящих кровавых поединков. Распорядитель турнира ходил по полю, собирал среди солдат и рыцарей желающих для нового, внеочередного, потешного сражения.

— Ваше высочество? — подошла к Герцогу, сделала вежливый книксен, спросила разрешения принцесса Вероника — мы едем на рыночную площадь.

За ее спиной стояла Агнесс Булле и ее взволнованный столь сиятельным обществом прыщавый кавалер. Тут же оказалась и держащая в руках все еще окровавленный меч графа Прицци рыжая Лиза. Сам граф и его свита уже недвусмысленно ожидали внизу. Оруженосцы подводили коней, рыцари отдавали им длинные мечи и шлемы, помогали своим спутницам подняться в седла.

— Да, отдыхайте — благосклонно кивнул племяннице, разрешил Герцог.

— По плану должно было быть несколько сходок — сидя рядом ниже, важно объясняли похоже не понимающему что только что произошло, кажется сильно подвыпившему, глуховато подворачивающему ухо, столичному министру Динтре начальник тюрьмы, полковник Гутмар и комендант Южной Гирты Тиргофф. Рядом с ним в компании подруг сидела, надувшись на отца и жениха, дочь полковника, красивая и молодая девица семнадцати лет. Протирая большие очки, которые она сняла с продавленного оправой носа, все еще стараясь делать обиженный вид, одновременно с волнением и интересом глядела на поле боя, солдат в доспехах и следы крови генерала у подножья трибуны. А подле нее, с видом знатока военного дела, грозно хмурился, сжимал в руках рукоять меча, сидел как на коне лицом к спинке стула, молодой майор кавалерии Симон Вритте, на котором полковник и хотел ее женить. По всему было видно, что он очень доволен тем, что это не его рейтарский полк, показывать который он должен был завтра на конном турнире, подвергся случившемуся с первым штурмовым батальоном позору и унижению.

— Нарушенное построение и отклонение от заранее намеченного плана, каким бы плохим он ни был, на войне это всегда верная смерть — объяснил майор — но…

— Ничего, ничего — благосклонно закивал, перебил его министр — у вас тут все так самобытно, непосредственно и мило!

— Сорок семь с травмами и трое убитых — бесстрастно доложил герцогу Булле подошедший наверх армейский доктор.

— Я помогу — чуть улыбнулся барон Тсурба — протестирую пару экспериментальных сильнодействующих.

— Конечно — согласился герцог Булле и внимательно оглядел площадь. Если не считать молча ожидающей за его спиной Евы, увлеченных беседой о тактике полковника, майора, коменданта и министра, и присутствующих рядом с ними пригожих девиц, он остался совсем один.

На часах было пять вечера. По ступеням трибуны поднялась невысокая красная фигура с низко надвинутым на глаза капюшоном. Она пришла одна, без охраны и свиты, высокопоставленные чиновники и офицеры расступались, отстраненно и сдержанно приветствовали ее, не пытаясь первыми вступить в беседу. Перемолвившись несколькими словами с магистром Роффе и генеральным прокурором Гирты Максимилианом Курцо, поклонившись министру Динтре, подошла к Герцогу, встала рядом с ним.

— Хельга — не оборачиваясь к ней, сказал герцог Булле — у тебя ко мне важное донесение? Или очередной отчет о том, что твои люди работают и все под контролем?

— Пока да, мой Герцог — чуть склонив колено, кивнула она и слегка улыбнулась, как будто чтобы приободрить опечаленного градоправителя.

— Хорошо — согласился Вильмонт Булле и тоже чуть улыбнулся — фужер вина за Гирту?

— У меня свой напиток — достала из-под полы плаща флягу алая женщина и налила из нее в услужливо подставленный оруженосцем фужер. Жидкость была черно-багрового цвета и густой как кровь. Выливаясь в кубок, липла на стенки крупными густыми сферами. Сидящие неподалеку, пытающиеся утешить молчаливо глядящую на все еще лежащее у подножья помоста, ожидающее пока доктор освободится после раненых и придет за ним, тело отца Оливию Кибуцци подруги недоверчиво посмотрели на фужер в ее руке. Покосились на кровь внизу. Но Хельга Тралле не обратила на них внимания, не смутил ее напиток и Герцога.

— Пятьсот шестой год основания Гирты! — провозгласил он.

— Пятьсот лет правления семьи Булле! — торжественно кивнула куратор полиции.

Он поднял свой фужер, но не ударил им о фужер собеседницы. Они выпили.

* * *

Когда принцесса Вероника во главе своей свиты отъезжала с площади, за ограждение для гостей прорвался какой-то офицер с регалиями жандармерии, шумно разругался с охраной, вбежал в павильон, начал что-то взволнованно объяснять герцогу Ринья.

— Что там? — прищурилась, спросила принцесса Вероника, заметив это движение — Лиза. Мы за Оскаром. Найдете нас на рыночной площади.

— Узнаем, догоним! — быстро крикнул Фарканто, соскочил с седла, помог спешиться своей рыжей подруге и оба заспешили обратно в павильон.

Колонна неспешным шагом двинулась в сторону рынка. Когда герцогиня, Агнесс Булле со своим прыщавым кривозубым ухажером, граф Прицци, Пескин со своей высокой дамой и большая компания их оруженосцев, вассалов и друзей были уже на половине пути, Фарканто и его бойкая рыжая спутница догнали их.

— У Восточных ворот взорвали экипаж Элеоноры Ринья! — подъехав в упор к подруге, бросила, по-деловому, сообщила рыжая Лиза — леди Ринья в нем не было. Карета сложилась вовнутрь. В щепки. По журналу станция зафиксировала гравитационный всплеск.

Вероника Булле чуть повела головой. Казалось, эта новость не особо впечатлила принцессу.

— Значит леди Элеонора к нам уже не доедет — только и сказала она с легким сожалением, глядя на веселый нарядный поток гуляющих по проспекту людей — печально, давно с ней не виделись.

* * *

Солнце закатывалось за крыши домов. Сизые тени потянулись по площади от башенок мансард, от стен, шпилей колоколен и церквей. В тенях становилось холодно. В прозрачном голубом небе резко светило уже рыжеющее, клонящееся к западу солнце. Громко стучал барабан. Вертура, Мариса, доктор и студенты успели занять столик у входа в распивочную, где в зале играл граммофон, через дверь слушали новые столичные пластинки. От громогласных, наполненных аккордами гитар, басов и клавиш, совсем не похожих на местные напевы, ритмов, поднималось настроение. От выпитого мутило, но с каждым новым глотком как будто становилось легче. На помосте уже полчаса, как пороли провинившихся. Начинали с тех, кому за мелкое хулиганство, драку или иное подобное правонарушение полагалось несколько ударов плетей, до тех, кого секли до полусмерти. Гости города с интересом вслушивались в сухие строки приговоров, поднимали рамки над головами, во все глаза следили за их исполнением. Детективу же и остальным было уже неинтересно. Вертура пил свой кофе, перемежая его с вином, старался не захмелеть. Доктор Сакс же вливал в себя кружку за кружкой, вел какие-то бессвязные беседы с такими же пьяными художником Гармазоном и его Эллой. В какой-то момент он начал сетовать, стонать, что он чрезвычайно одинок и никто не понимает, не любит его и не ценит. С завистью глядя на студентов и их подруг, почти со слезами на газах сообщил на всю площадь, что как хорошо быть молодым, и как было бы замечательно, чтобы какая-нибудь прелестная девица села и к нему на колени, приласкала и утешила. Пришла одна, но ей пригрозили сдать на порку и она тут же под общий хохот убежала прочь, скрылась в толпе. Вертура без всякого удовольствия слушал музыку, устало глазел по сторонам на все эти уже порядком надоевшие толпы пьяных шумных бездельников, лотки, шатры, павильоны и артистов, вздыхал, крепко держал под руку уже пьяную и, похоже, готовую начать буянить Марису.

— Знакомые персонажи! Пойдем скорее! — внезапно приметив на помосте барона Оскара Доццо и его жену Иду, воскликнул, одернул ее за плечо детектив. Судья в черно-белой маске уже зачитал приговор, который детектив благополучно, как и все другие до этого, пропустил мимо ушей. Под презрительный свист толпы — Ида Доццо была сегодня первой женщиной в списке, которой полагалось плетей, обоих обвиняемых бесцеремонно раздели выше пояса, притянули к колодкам друг напротив друга, лицом к лицу.

— Что выбираете? Справедливость закона, или милость Герцога? — строгим сухим голосом провозгласил распорядитель в лохматой маске черно-белого демона.

— Справедливость! — вращая сумасшедшими глазами, облизывал влажные, прокушенные губы, скривился в страшной улыбке, сдул с лица упавшие не глаза волосы, Оскар Доццо.

— Милость… — прошептала одними губами разгоряченная от стыда Ида.

— Сложите и разделите на двоих — прозвенел холодный и властный голос. Проталкивающийся через толпу, волочащий за собой встревоженную, раздосадованную столь резким обращением Марису, детектив повернулся в сторону окрика и увидел в десятке метров от себя восседающую на белом нарядном коне принцессу Веронику.

— Приговор герцогини — закон! — словно бы с насмешкой согласился судья и отдал приказ палачам — по тридцать ударов каждому. Мастер! Исполните!

— Понеслась! — тряхнул головой, страшно и отчаянно воскликнул Оскар Доццо.

На площади все также играла музыка, веселились циркачи. Люди пили, смотрели по сторонам. Ритмично щелкали плети. Первые десять ударов Ида Доццо жалобно и громко вскрикивала, но потом прокусила губы и язык и затихла. Слезы ручьями катились по ее окровавленному лицу. Ее муж, наоборот, только сжимал рот, при каждом ударе шумно вдыхал через зубы и натужно хрипел. К концу он стал спокоен и даже как-то весел и когда кнут последний раз хлестнул его по искалеченной, превратившейся в сплошное алое месиво спине, расслабленно уронил на грудь голову и тяжело выдохнул. Его жена напротив, еще где-то на двадцатом ударе лишилась чувств, так что было трудно понять, живая она вообще или нет.

— Лейтенант Марк Вертура! Отдел Нераскрытых Дел! — приметив в отцеплении знакомое лицо, продемонстрировал регалии капитану Кноцци, руководителю оперативного отдела полиции Гирты, детектив, и они с Марисой прошли к помосту, с которого уже снимали бесчувственных супругов. Неверную жену и убившего ее любовника мужа.

— Оскар? — присел над ним детектив, раскрыл свою флягу с кофе, плеснул ему в рот. Тот подавился, закашлялся и открыл глаза.

— А я думал будет больней… — только и выдохнул он — Марк, чертов шпион, опять вы…

— Это шок — навис над ними граф Прицци. Расстегнул поясную сумку, которую на время потешного боя переместил по ремню за спину, достал из нее ампулы и шприц. Присел рядом с детективом и рыцарем.

Мариса встала рядом с Идой Доццо, укрыла ее своим плащом. Тут же появился, навел на лежащую без чувств женщину свою рамку бородатый художник Гармазон, прошедший со своей подругой через отцепление полицейских, сказав, что они с Вертурой и Марисой.

— Да, жестоко — констатировал он — но поучительно.

Вероника Булле подвела своего коня к ним, но не стала спешиваться, осталась в седле.

— Это из-за нее — без тени жалости, строго сообщила она гостям из Столицы.

К ним подошел еще один человек. Высокий, аккуратный и пожилой. С ним были нарядный мальчик лет восьми и красиво одетая девочка четырех лет.

— Надо довезти домой. Леди Булле, я не могу просить вас о помощи, но… — начал дворецкий.

— Мама… — заметив растрепанную и окровавленную Иду Доццо, заплакал, было бросился к ней мальчик, но пожилой слуга цепкой рукой удержал его чтобы он не попал под копыта коней.

— Мама, мамочка! — закричал громче, капризно затопал ногой ребенок, чем вызвал недовольство окруживших его людей.

— Август — властно кивнула принцесса Вероника графу Прицци — заберем их во дворец — и сурово обратилась пожилому мужчине — ступайте. Мой доктор осмотрит их.

— Да моя леди — смиренно кивнул тот и, крепко ухватив за плечо рыдающего, вырывающегося мальчика, повел его прочь через оцепление. На помост уже поднималась новая приговоренная к порке женщина. Еще с десяток человек ожидали плетей. Поодаль, закованные в цепи и с безразличной тоской в глазах, сидели осужденные за воровство и грабеж к отрубанию пальцев и рук рецидивисты. Палачи уже раздували угли, чтобы прижигать раны, останавливать кровотечение. В колоду рядом с маленькими, как в камере пыток, тисками для одной руки, был воткнут увесистый топор, похожий на мясницкий.

Пескин быстро договорился с полицейскими о том, чтобы те погрузили в свою повозку обоих Доццо, догнали дворецкого и всех вместе с их сыном и дочерью довезли до Малого Дворца, выслал вперед одного из младших рыцарей, сказал, найти герцогского лейб-медика, доктора Фонта, сказать, чтобы был готов и ожидал в лазарете.

— Марк, Анна — повелительно окликнула детектива и его спутницу, что уже собрались уходить, принцесса Вероника.

— Моя леди… — вздрогнул, поклонился детектив.

— Ваше высочество — сделала смущенный книксен Мариса, прибавила изумленно — вы знаете меня?

— Читала ваши рассказы и статьи — кивнула принцесса и чуть улыбнулась, ее глаза на миг стали теплыми и радостными, как будто она встретила старых знакомых — вы здесь и снова приняли участие в судьбе несчастного Оскара, так что будете сегодня гостями в моем доме. Аксель, найди им коней.

* * *

Длинные сумрачные тени от ив у реки, от домов, от фасада церкви в западной части площади и поднимающейся высоко над крышами колокольни Собора Последних Дней, ложились на камни мостовой, на доски помоста, на тканевые бока шатров, павильонов и тентов. Лучи уходящего за дома солнца бросали последние отблески на шлемы полицейских и острия пик, играли в витражах окон, на упряжи лошадей.

На ведущих обратно вверх, к герцогскому дворцу улочках становилось сумрачно. Вокруг, в домах, на балкончиках, во двориках, в палисадниках, на крышах и между скал один за другим загорались веселые и уютные праздничные огни. Из распахнутых окон лилась музыка. Большая группа верховых во главе с графом Прицци и принцессой Вероникой уже в сопровождении большого отряда присоединившихся к ним на площади жандармов и их девиц, а также пеших гвардейцев и полицейских торжественной многолюдной и грозной колонной неспешно следовала по проспекту, возвращалась с Рыночной площади во дворец. Подняли знамя с черным драконом на багровом поле, обхватившим золотой крест. Везти его доверили кривозубому рыжему юноше, которого привела младшая дочь герцога Вильмонта Агнесс. Бил барабан, мелодично и низко играла большая полковая флейта. Люди расступались перед процессией, снимали головные уборы, кланялись графу и герцогине. Та сдержанно и благосклонно кивала приветствующим ее жителям и гостям Гирты. В ее внимательных и, казалось-бы спокойных глазах стояли настороженность и тревога. Граф Прицци ехал рядом с ней по правую руку, держал себя с герцогиней как муж или отец. По левую руку от принцессы следовали грозный и манерный одновременно Фарканто и рыжая Лиза. Капитан Галько с друзьями и кучерявой зеленоглазой девицей, Пескин со своей дамой и многие другие рыцари со своими сыновьями, сестрами, женами и дочерьми в сопровождении пеших оруженосцев и гвардейцев выстроились длинной плотной колонной, образовали самую настоящую праздничную процессию.

Вертура и Мариса держались первой трети отряда рядом с Пескиным, оба молчали. Детектив смотрел по сторонам, его спутница делала вид, что ничуть не взволнована этим необычным приглашением, с подозрением исподлобья поглядывала на детектива. Позади них следовали, с непривычки с трудом держась в седлах пьяно покачивающиеся на спинах лошадей бородатый, пытающийся рисовать на своей пластинке в седле, художник Гармазон и его Элла. Их лошадей предусмотрительно вели за удила назначенные им в сопровождение пажи. Окончательно опьяневших и начавших буйно безобразничать студентов принцесса приказала оставить под ивами на склоне у реки. Бросили лежать с ними и доктора, что уткнувшись лицом в траву, впал в какую-то бестолковую и бессмысленную пьяную истерику.

На площади у ворот герцогского дворца, у обоза на мостовой, сидели, отдыхали участвовавшие в недавнем представлении солдаты, ожидали ужина, после которого должны были дать приказ возвращаться в расположение. Ограждение плаца частично разобрали, частично сдвинули к павильону и трибуне. Из его секций были устроены ринги для кровавых поединков. На трибуне заседала специальная городская комиссия. Заведовали ей прокурор Гирты Максимилиан Курцо и генерал полиции Абелард Гесс. Депутаты магистрата и полицейские со скукой смотрели в свои книжки, проверяли журнал, изредка наблюдали вялый поединок, где какой-то обнаженный по пояс юнец неумело и злобно размахивал мечом перед еще более неумелым уже немолодым господином. Играл флейтист, вяло и редко ударял барабан, подбадривал дуэлистов. В стороне стояли телеги, на которых уже лежало несколько укрытых черными докторскими саванами неподвижных тел. Рядом безутешно плакала, прижимая к себе двоих детей, какая-то женщина. Сидящему неподалеку на раскладном стуле мрачному рыцарю с мечом поперек колен, доктор обрабатывал колотую рану, которую он только что получил в поединке. Тут же вели беседы, обсуждали случившееся перевязанные, побитые спорщики, кто уже провел свой бой или, примирившись с противником, официально отказался от дуэли. Отдельно за изгородью ожидали те, кто подал заявку на бой, но еще не подошла очередь. С сомнением, недоверием и ужасом смотрели на раненых и убитых, махали руками, кривили лица, выясняли отношения с оппонентами, потом братались, обнимались и, забирая друзей и девиц, что пришли поддержать их, уходили все вместе в сторону рынка.

Павильон, где праздновали открытие фестиваля и откуда смотрели так неудачно сложившийся пеший турнир, почти опустел. Парами и отдельными компаниями многочисленные гости постепенно перемещались в ворота парка перед дворцом Булле. Занимали скамеечки между фонтанов и на аллеях, в кустах жасмина и сирени. Уходили на террасы и в беседки. Многие пошли гулять в город. Ипсомобиль герцога Ринья уехал. Не видно в толпе было и Эрсина, зато у ворот парка процессию встретил барон Тсурба. Несмотря на то, что его экипаж похожий на положенную горизонтально колокольню собора стоял тут же, сам он восседал на спине вороного коня, чья необычно густая черная грива и черный хвост были одного тона и как будто одной фактуры с его необычайно длинным и, должно быть неудобным плащом похожим на крылья летучей мыши.

Не задерживая колонну, он коротко поклонился принцессе, склонил голову, приложил руку-крыло к груди. На миг глаза барона встретились с глазами детектива.

Вертура вздрогнул от отвращения — лошадь барона смотрела на него точно таким же взглядом, как и всадник, внимательно и осмысленно. Зрачки обоих, и коня и барона, двигаясь как будто синхронно, словно принадлежали к одному разделенное надвое организму, и только, если глаза барона были просто черными и как будто поглощали свет, то в зрачках лошади словно бы копошились, переплетались тугими клубками уродливые черно-серые черви. Вертура проморгал — он не сразу смог понять так ли это, или с пьяных глаз, выпитого кофе и усталости ему уже начали мерещиться всякие дикие метаморфозы и явления.

— Я уезжаю — спокойным деловым тоном сообщил барон герцогине. Детектива передернуло — теперь он был уверен, что ему не показалось, что все было на самом деле. Что-то неуловимое и отталкивающее, как будто бы это вроде как приятное точеное и немного печальное лицо без возраста и эти черные волосы, были всего лишь маской, скрывающей нечто монструозное, чуждое и даже враждебное человеческой природе и всему живому, ощущалось в жестах, голосе и облике этого загадочного человека.

— Если я буду нужен в Гирте, моя леди, звоните, обращайтесь в любое время — продолжил он, снова прикладывая руку к груди и кланяясь на прощание принцессе Веронике.

— Благодарю вас сэр Тсурба, вы очень любезны — вежливо, холодно и сдержано кивнула она в ответ. Вертуре показалось, что она тоже испытывает неприязнь и даже как будто бы страх перед этим человеком, но старается не подать виду, и у нее получается настолько хорошо, что детективу даже подумалось, что все-таки он напился и стал мнителен. Он еще раз попытался разглядеть глаза барона Тсурбы и его лошади, но тот уже развернул коня и отъехал.

— Все я домой. Дальше не поеду — наконец решившись, остановила лошадь перед воротами в парк перед герцогским дворцом Мариса, она едва сдерживала пьяную злую обиду — иди один. Леди Булле позвала тебя. Делай что хочешь. Это твое приглашение.

— Ты должна — хотел коснуться ее рукава детектив, но она брезгливо отдернула локоть, нахмурилась и хотела было спрыгнуть с седла на мостовую, но Вертура все же поймал ее за руку, удержал ее, наклонился к ней, сказал тихо и отчетливо — леди Тралле сказала, что мы при исполнении. Я сам ничего не понимаю, ты должна поехать со мной. Видишь, что творится?

Их окликнули из колонны. Мариса прищурилась, секунду смотрела на него пьяным, полным ненависти взором, но все же опустила глаза, прошептала тихо так, что он едва расслышал ее слова за боем барабана, редкими ударами мечей, веселым говором и цокотом копыт.

— Ты прав, это мой долг и мы при исполнении.

Глава 13. Фестиваль. Пятница ночь

В городе забили колокола. Возвестили о начале вечерней службы.

Медленно ударял барабан, играла флейта. У ворот герцогского парка к отряду верховых присоединились придворные музыканты, облаченные в нарядные лиловые мантии и яркие темно-синие плащи. Созывая прогуливающихся, отдыхающих в парке гостей принцессы Вероники, и тех, кто не участвовал в ее поездке на рыночную площадь, заиграли громкую и торжественную песню.

Часы на башне ратуши пробили седьмой час вечера. Над головами рыжело пронзительное закатное небо. По приказу капитана герцогской стражи Габриеля Форнолле, гвардейцы, что почетным караулом выстроились в две шеренги вдоль аллеи, приветствуя принцессу и графа Прицци, один за другим начали зажигать факелы и огни. И слыша музыку, видя их свет, со всех сторон к следующий по подъездной аллее, к парадным дверям и приветливо горящим ярким электрическим светом окнам центральной лестницы, кабинетов и вальсовых зал дворца герцога Булле, присоединяясь к торжественной процессии, к ним начали сходиться гуляющие по парку, восторженные предвкушением праздничного ужина и продолжения веселья гости, что прогуливались по вечернему парку в ожидании когда начнется праздничный банкет.

Возбужденно и радостно переговариваясь, они следовали за верховыми, пока не дошли до парадной лестницы, где на ступеньках, держа в руке фужер игристого вина, как радушный хозяин дома, их встретил лично Герцог.

Граф Прицци и принцесса Вероника, не спешиваясь с коней, поклонились ему и свернули направо, вдоль фасада дворца. За ними последовали все верховые и часть присоединившихся к ним пеших гостей — в основном молодежь. Как понял детектив — те, кого, как и их с Марисой принцесса и граф лично пригласили на посвященный празднику, отдельный от общего, пир. Остальные же последовали за герцогом Вильмонтом во дворец, чтобы присоединиться не менее пышному и торжественному приему, звуки которого — музыка, говор голосов, звон фужеров и смех, уже вовсю лились из распахнутых настежь окон залов, комнат и лестниц.

От парадных дверей вдоль фасада дворца вела украшенная клумбами алых и лиловых цветов, засаженная кустами сирени, мощеная серым камнем аллея. Огни окон ровными рядами горели по левую руку. За стеклами, за занавесками, мелькали силуэты людей, быстро проходящих по коридорам и комнатам за ними. Редкие фонари, уже зажженные в глубине парка, подсвечивали сумрачные кроны кустов и деревьев. Густые сизые тени ползли по земле, укрывали холодной вечерней мглой живые изгороди, узкие уютные дорожки и запрятанные в зарослях черемухи потайные скамеечки, павильоны и беседки.

Впереди, по ходу движения процессии рыжело небо. Там в самом конце аллеи росли несколько особенно больших и могучих вязов, за которыми по ощущению был какой-то склон. Дорога упиралась в просторную, мощеную булыжником площадку, огороженную с запада, каменным парапетом, за которым открывался вид на крыши города и залив. Холодное, но нестерпимо яркое оранжевое солнце клонилось к далекому пылающему горизонту, предавая те самые по-особенному нереально-четкие, какие бывают только в минуты осеннего северного заката, черно-рыжие контуры предметам, деревьям и стенам, отражалось в окнах яркими сине-рыжими бликами.

Первые верховые остановились перед высокими и массивными, лакированными дверьми парадного входа в Малый Дворец, что, соединяясь с основным корпусом двухэтажной аркой с галереями, был выполнен в едином барочном бело-голубом ансамбле с основным зданием резиденции герцогов Гирты.

Просторные, расчерченные массивными рамами, окна на втором этаже, за которыми угадывалась уютная, подсвеченная многочисленными мягкими огнями, зала уже готовая к приему гостей, притягивали взгляд, навевали приятные мысли о чинной общей трапезе и застольной беседе в благородной и аристократичной компании добрых товарищей и друзей. Свет заходящего солнца слепил глаза, играл на булыжниках и белокаменных капителях, предавая им холодные, торжественные оттенки, словно подчеркивая этот контраст между помещением и улицей, приглашая поскорее войти в дом, подняться наверх и сесть за столы.

Становилось прохладно. Женщины оправляли платки и капюшоны, кутались в плащи. Мужчины ловко спрыгивали с коней, протягивали им руки, подхватывали за талии и под локти, помогали спешиться.

Из дворца выходили молодые оруженосцы и пажи. Принимали у всадников лошадей, уводили их через парк в сторону ратуши, стены и высокая крыша которой темнели по правую руку, вдалеке, на другой стороне парка, между рыжих верхушек деревьев, рядом со шпилем Собора Последних Дней.

Пока гости спешивались и входили во дворец, принцесса Вероника оставалась в седле, внимательно следила, ждала, пока не пройдут все. Вместе с ней верхом ожидали и самые приближенные из ее свиты.

— Регина, посмотри, кого нет — властно обратилась к одной из своих девиц принцесса и, обернувшись к детективу, художнику и их спутницам, что ехали позади всех, заметив неловкость Вертуры, объявила — вы мои гости, а я здесь хозяйка и все принадлежит мне.

Ее глаза сверкнули грозным шальным блеском.

Ни Агнесс Булле, прямая наследница герцога, ни граф Прицци не возразили ей.

Только художник, Давид Гармазон согласно и весело буркнул.

— Ага. Учтем — неумело поколачивая пятками, подведя коня к парапету, он снова был занят своей рамкой, рисовал фасад дворца и открывшуюся с площадки панораму города и моря внизу, под высоким скальным обрывом холма, на краю которого стоял герцогский дворец.

Вертура согласно кивнул герцогине, спрыгнул с коня, помог спешиться Марисе.

Когда последние гости вошли в парадные двери, граф Прицци задержался, подал руку, помог спуститься с лошади и принцессе Веронике. Та вежливо поблагодарила его и как будто бы весело обратилась к художнику и его спутнице.

— Элла. Помнится, вы писали в вашем журнале о предстоящей поездке по провинциальной глуши? — спросила она, когда они направились к дверям дворца, чуть отстав от остальных. Вертура, который, был неподалеку, вел под руку Марису, оглядывал интерьер просторного и чистого холла, невольно стараясь держаться поближе к принцессе, как к единственному человеку, с которым он был знаком в этом обществе, стал невольным слушателем их беседы.

— Ну так это о нашей поездке в Гирту! — бодро ответила Элла, чтобы не оступиться, пьяно хватаясь за своего спутника, — анонсировали незабываемые впечатления для наших подписчиков!

— После Столицы все глушь! Хотя Трамонта говорят, ничего. Но в Трамонту просто так, без визы, не поедешь! — пьяно отмахнулся, согласился, Гармазон, увлеченный рисованием себя в компании с принцессой и Эллой с их отражения в высоком зеркале.

Его подруга в знак согласия энергично закивала, начала рассказывать что-то бестолковое, восторженное и даже пренебрежительное, с пьяных глаз совершенно не замечая того коварного, насмешливого и жестокого выражения, которое при этих неаккуратно брошенных словах исказило лицо принцессы Вероники.

— Зря… — покачал головой, тихо и протяжно пошептал детектив.

Мариса многозначительно посмотрела в сторону, как будто бы разглядывала какой-то искусно выполненный барельеф. Нахмурилась, склонила голову. Согласно пожала локоть идущего рука об руку с ней Вертуры в знак подтверждения.

— Да, тут у нас тридцатиэтажных домов и кранов с горячей водой на каждом углу нету — казалось бы снова весело, как будто вспоминая со старыми друзьями какое-то забавное юношеское приключение или только им одним знакомую шутку, продолжала беседу со своими спутниками принцесса. Вертура насторожился — она снова говорила тем особенным беззаботным тоном, по которому совершенно нельзя было понять, шутит она или нет, но при этом можно было ожидать всего, чего угодно — от милой улыбки, до жестокой кровавой мести.

— Ага! — ответила подруга художника — эти ваши гостиницы тут — просто тараканий разъезд! И горячая вода только в тазике на печке!

Принцесса широко и радушно улыбнулась, словно само предвкушение новой коварной шутки, которая только что пришла ей в голову, уже распаляло ее сердце.

— Вы знали, на что шли. Но это все пустое…

— Да мы уже ничуть не жалеем, что проехали эти две с половиной тысячи километров! — перебила ее, воскликнула Элла — эти ваши крепости, замки, рыцари! Все такое настоящее, суровое… А природа здесь…

— Элла, Давид — кивнула, бесцеремонно перебила ее в ответ принцесса. Ее лицо и голос снова стали спокойными и властными, но в глазах плясал холодный и мстительный огонь непогашенной, неоплаченной обиды — нас уже ждут, пойдемте скорее. Я как раз придумала маленькое представление для вашего журнала, вам понравится! Жаль только прямой трансляции не выйдет. Сами знаете, вещание у нас тут заглушено, и тот приказ министерства для туристов, вы же когда выезжали, подписывали эти документы? Впрочем, на иллюстрации он не действует, так что как раз, репортаж для ваших подписчиков прямиком из провинциальной глуши.

— Замечательно! Вероника, вы просто прелесть! — беззаботно ответила Элла и хотела было обнять принцессу, но та брезгливо отстранилась — а сейчас будет ужин со свечами и рыцарями? Ах, это все так мило…

Но принцесса не дослушала ее. Быстрой походкой, оторвавшись от своих столичных знакомых, догнала Вертуру и Марису.

— Останетесь у меня. После ужина Регина покажет вам комнату. Пойдемте, не задерживайтесь — сообщила она коротко и властно и поспешила вверх по широкой парадной лестнице, украшенной нарядной, лиловых и алых цветов, ковровой дорожкой. Наверху ее уже ждал, благородно протягивал ей локоть, граф Прицци.

— Вы очень заботливы и любезны — вежливо поклонился, запоздало ответил герцогине детектив. За время поездки он уже успел немного протрезветь — это большая честь…

— Фестиваль Гирты. Пятисот шесть лет — обернулась уже с верхней площадки, смерила его и его спутницу внимательным взглядом принцесса Вероника. Вертура вздрогнул. Зловещая, украшенная серебряными письменами на незнакомом языке, тонкая алая лента, что была вплетена от затылка по центру в ее длинные распущенные волосы и заканчивалась с каждого конца крупными красно-белыми жемчужинами, была одного оттенка с ее кровавой, алой перчаткой с тесненными на тыльной стороне ладони охранными символами, и накладными светло-синими ногтями, что властно и крепко обхватила пальцами, белокаменный парапет. Крахмальные, снежно-белые рукава ее рубахи без вышивки или иных украшений и ярко-красный шелк подола ее платья резали глаза, контрастировали с кровавыми перчатками и морозно-голубой, под цвет стенам дворца, тяжелой и плотной тканью мантии, похожей скорее не на одежду, а на легкий, способный защитить от кинжала или шального выстрела, доспех.

Только тут Вертура приметил, что на ногах у принцессы не как у большинства девиц, легкие, надетые специально для праздника, лакированные, выполненные под столичные, сапожки или туфли, а, как и в прошлый раз, так не вяжущиеся с общим торжественным и нарядным обликом, те самые высокие массивные башмаки на шнуровке, которые были на ней, когда он впервые увидел ее в доме графа Прицци.

— Вы же принц, хоть и изгнанник — заметив его внимание, чуть задержалась на лестнице, смерила детектива пристальным взглядом, кивнула ему принцесса — привыкайте к дворцам, почувствуете вкус, пойдете отвоевывать и свое королевство.

— А у вас тоже есть дворец? — уже напирал сзади по лестнице художник, придерживал свою пьяную даму под руку, чтобы она ненароком не оступилась.

— Когда-то был — пространно объяснил детектив, и они поспешили наверх, в зал для гостей, где уже все было готово к торжественному праздничному банкету.

* * *

На втором этаже, куда привела Вертуру и Марису парадная лестница, располагался большой, ярко освещенный бьющим в западные окна закатным солнцем зал с высоким, потолком и окнами на три стороны — на запад, на море, на восток, вдоль фасада дворца Булле и в парк, на ратушу и Собор, на север. Вдоль боковых окон стояли два просторных и длинных стола, заставленных всевозможными холодными закусками, блюдами с салатами и бутербродами, но вместо стульев, как в монастырской трапезной, или в казарме перед ними стояли скамьи. Вдоль стен, между окон и у подоконников, были устроены стойки для снаряжения, где гости оставляли свои доспехи, поясные сумки и длинные мечи. В зал принесли и знамя, с которым ездили за Оскаром Доццо на рынок, установили его рядом с иконами и распятием в северо-западном углу помещения.

Со стороны моря было раскрыто несколько окон. С улицы веяло свежестью и дымом печных труб, но в самом зале стоял свежий аромат ладана, жасмина и роз: перед иконами густо курилась ароматная смола, а пространства между окон украшали густые гирлянды из свежесрезанных цветов и листьев. При входе в зал, у своего собственного столика расположился оркестр. Музыканты в ярко раскрашенных масках с единственным алым глазом во лбу на пустой белой личине, наигрывали на гитарах, басовой и электрической какую-то ненавязчивую, в стиле минимализма прошлого века, с постоянно повторяющимися аккордами и темами композицию.

Большинство гостей уже расселись за столом, но никто так и не притронулся, ни к напиткам, ни к еде. Все ждали принцессу. Та вошла в зал. С тяжелым ритмичным грохотом своих башмаков проследовала мимо столов и окон, властным взглядом королевы окинула гостей — в зале собралось не меньше сотни человек, и жестом приказала Вертуре и Марисе сесть неподалеку от своего кресла, что стояло спинкой к распятию и иконам у северного, торцевого окна помещения. По левую руку от принцессы заняли места Фарканто и рыжая Лиза, по правую возвысился, деловито сложил руки на груди, граф Прицци. Рядом с ним занял место высокий бородатый светловолосый уже немолодой кавалер с открытым суровым лицом, как тихо пояснила Мариса — барон Марк Тинвег, майор Лилового клуба и ближайший сподвижник и друг графа Прицци. Из знакомых Вертуры тут также были Пескин, капитан Галько, сэр Порре, князь Мунзе и другие рыцари с которыми он уже успел свести знакомство за последние дни. Кавалеры с лиловыми бантами и лентами и их спутницы расположились за, западным столом по правую руку от принцессы. Художник Давид Гармазон с Эллой, другие столичные гости и горожане, а также те жандармы и кавалеры, кто не состоял в клубе, за восточным, по левую.

Граф Прицци обернулся к принцессе. Та обвела зал быстрым взглядом и согласно кивнула. Граф позвонил в колокольчик. Оркестр притих. Рыцари вставали, с грохотом отодвигали скамьи, звенели шпорами, обращали взоры в сторону икон, размашисто и грозно осеняли себя крестными знамениями. Встали и музыканты, предупредительно сняли маски и отложили свои инструменты. Пажи и фрейлины выстроились вдоль стен и окон, крестились со всеми. Со слегка недоумевающими и смущенными столь торжественной церемонией взглядами следом за хозяевами вставали и непривычнее к молитве перед едой гости из Столицы. Кто-то что-то шепнул и улыбнулся, но на него бросили пристальный, угрожающий взгляд и шутник притих. Когда все были на ногах, и воцарилась полная, ничем не нарушаемая тишина, принцесса Вероника сняла правую перчатку, сложила троеперстно руку и, развернувшись к иконам, приклонив голову, чинно перекрестилась.

— Отче наш, сущий на небесах, да святится имя твое… — гулким размеренным речитативом, как перед боем, начал читать молитву граф Прицци. И когда он закончил, все подняли руки, снова перекрестились и произнесли «Аминь».

— Господи, благослови дары земные, от которых по великой милости твоей вкушать будем — объявил граф и благословил стол.

Пара человек из гостей, кто был уже пьян, опрометчиво посчитав, что можно садиться есть, загромыхали скамьями, но им неодобрительно шепнули, кто-то положил руку на эфес меча и они в смущении вскочили от скамеек и испуганно замерли над столом.

По счастью не совершив с пьяных глаз ту же ошибку, остался стоять и детектив. Также поступила и ставшая внезапно такой же гордой, молчаливой и торжественной как остальные рыцари и их женщины и Мариса. Краем глаза поглядывая на Вертуру, что хоть и не знал чина, но старался следовать за всеми, она протянула руку, коснулась его пальцев, одобрительно пожала их, и ему показалось, что неимоверная сила, что объединяла и держала всех собравшихся сегодня в этой зале людей, прошла через это прикосновение, наполнила его сердце чувством чего-то очень важного, могущественного и ответственного что сейчас ощущал каждый из присутствующих здесь.

Все взгляды обратились на герцогиню. Явился рыжеволосый, весь в веснушках, молодой паж, тот самый, что сопровождал Агнесс Булле. Под суровыми взглядами старших, чинно, стараясь не сбить шаг, но с явным волнением прошел по залу, принес чашу и бутыль, откупорил, аккуратно перелил в чашу лилово-багровое вино. Не в золотой кубок, как в книжках с картинками, а в чашу, простую, керамическую, покрытую черной и алой блестящими глазурями, которую удобно брать в две руки. Преклонив колено, передал чашу графу Прицци, тот кивнул, поставил ее на стол перед герцогиней. Исполненный торжественной величественности, Фарканто потянулся к поясу, извлек из ножен небольшой, с резной костяной рукояткой, блестящий и, похоже, остро отточенный, нож и положил рядом с чашей на салфетку.

Принцесса Вероника взяла нож и, умелым движением откинув левый рукав своей снежно-белой рубахи, обнажив запястье, немигающими, пронзительными глазами глядя на собравшихся за столом гостей, поставила лезвие на кожу и, надавив, медленно повела им так, чтобы пошла кровь. Ее глаза замерли, веки дрогнули, ладонь затряслась, но она продолжила движение, делая медленный глубокий разрез по тыльной стороне руки. Алые густые капли покатились, потекли по светлой коже, упали в чашу. Обагрили зловещими пятнами идеально-белый и чистый рукав праздничной рубахи принцессы и ее мантии расшитый великолепной морозной серебряной нитью. Испачкали нарядную светло-лиловую скатерть и белые салфетки. Закончив разрез, герцогиня опустила окровавленный нож, отложила его, подняла руку над чашей так, чтобы кровь, сбегая по запястью, текла в вино. Снова обвела собравшихся гостей пронзительным, немигающим взглядом, ожидая, пока крови не станет достаточно, придерживая пораненную левую руку здоровой правой.

Рыцари молча и пронзительно глядели на нее, женщины смотрели с внимательным хищным напряжением. Граф Прицци качнул головой, делая знак, что крови довольно, взял с подноса пажа большой лиловый, с черным драконом и серебряным крестом, платок, преклонив колено перед герцогиней, перевязал ей рассеченную руку. А когда приготовления были закончены, принцесса Вероника взяла чашу обеими руками, воздела к потолку устремленные, казалось бы куда-то в иной, видимый только ей, мир глаза, и провозгласила отчетливо, громко и торжественно.

— Веру вашу, верность вашу, служение ваше, да помянет Господь Бог во царствии своем!

И с этими словами каждый почтительно склонил голову и осенил себя крестным знамением.

Граф Прицци оперся о меч. Взгляд его стал внимательным, исполненным стальной, непреклонной холодности, как и глаза других друзей и рыцарей герцогини, знакомых с чином, что совершался сейчас за праздничным столом. Под этими взглядами готовности убить любого, кто нарушит эту церемонию, притихли, приняли как можно более достойный, но при этом растерянный и даже несколько испуганный вид, не совершить бы чего неверного, обратили немигающие, вопросительные, взгляды к герцогине столичные гости и те, кто первый раз присутствовал при подобном действе. Принцесса же подняла чашу обеими руками, сделала первый глоток, передала ее Фарканто и перекрестилась. Молодой рыцарь принял чашу с поклоном, отсалютовал иконам, кресту и знамени в алькове и тоже отпил немного, передал рыжей Лизе, та Вертуре, он Марисе и так далее по кругу. Каждый, кто принимал чашу, салютовал ей иконам, потом пил из нее и крестился, пока чаша не обошла круг по часовой стрелке и не вернулась к герцогине и графу Прицци, который был последним.

— Благословит Отец Небесный всех присутствующих здесь и тех, кого нет сегодня с нами — низким тяжелым голосом провозгласил он, отпил и с поклоном передал чашу принцессе. Она приняла ее обеими руками, чтобы допить оставшийся в ней напиток.

— Христос Воскрес! — произнесла она уверенно, твердо и вдохновенно, немигающими глазами глядя на собравшихся за столами людей.

— Воистину Воскрес! — воскликнули ей в ответ все. Граф Прицци кивнул, жестом дал разрешение сесть.

Снова заиграли музыканты, загремели скамьи. Началась веселая трапеза с тостами и беседами. Истомленные прогулкой по праздничному городу гости с энтузиазмом принялись за угощения.

— Пятьсот шесть лет Гирте! — провозгласил Пескин, поднял первый фужер.

— За государя Арвестина и сэра Булле! — поднял второй кубок барон Марк Тинвег.

— За леди Булле — тихо поправил, проворчал в свое блюдо с салатом, капитан Галько, что сидел по левую руку от детектива. Мрачный князь Мунзе не рассчитал силу, пихнул его коленом под столом, так что юный капитан едва не слетел со своего места. Но было поздно. Герцогиня услышала комментарий и, обернувшись вполоборота, строго посмотрела на подвыпившего рыцаря. Граф Прицци неободрительно улыбнулся.

— Простите, ваше высочество… — попытался оправдаться перед принцессой капитан, который только сейчас сообразил, что речь идет о политике, но та перебила его, не стала слушать извинений.

— Ваша искренность греет мое сердце — сказала она тихо, на миг ее взгляд потеплел, стал немного печальным и одиноким, словно сейчас во главе стола снова сидела та романтическая задумчивая девушка, какой впервые увидел ее в доме командора Лилового клуба детектив, но видение исчезло также быстро, как и явилось. Глаза Вероники Булле снова стали непроницаемыми, колючими и ледяными, а голос возвысился, принял свои обычные громкость и резкость — вы впервые за моим столом. Сегодня я прощаю вас, но на будущее, если мне покажется, что вы пытаетесь выслужиться в моих глазах на пустом месте, я прикажу вышвырнуть вас в окно, чтобы вы свернули себе шею.

И она выразительно кивнула графу Прицци, чтобы взял на вид. Капитан же только коротко и благодарно кивнул в ответ и опустил глаза к своему наполненному вином фужеру.

Но герцогиня уже была занята другим делом. Тихо сказав что-то на ухо одной из своих девиц, отстранилась от стола, отвернула от него на четверть оборота свое кресло. Фрейлина тряхнула челкой, перекинула через плечо косу, чтобы не болталась, вскочила и быстрым деловым шагом подошла к какой-то даме, что-то шепнула ей. Та с согласной готовностью кивнула, поднялась, спешно подошла к герцогине и вежливо сделала книксен. Граф Прицци подвинул ей кресло. Женщины завели какую-то важную беседу. Когда короткий и содержательный разговор был окончен, фрейлина снова прошла вдоль стола и позвала какого-то рыцаря и девушку, что пришла вместе с ним, на этот раз к беседе присоединилась и рыжая Лиза. О чем они говорили с принцессой, Вертура не слышал. Фарканто завел с Марисой какую-то бестолковую шумную беседу, кричал ему над ухом, обращаясь к ней через плечо детектива, был весел и, казалось-бы даже опьянел, но Вертура приметил, что костлявая рука молодого рыцаря не дрожит, а движения расчетливы и точны. Не прикоснулась больше к вину и другим напиткам и принцесса Вероника. Иногда она угощалась из стоящего рядом, наполненного разнообразными бутербродами блюда, которое ей предоставил граф Прицци, но стоящий перед ней кубок с лиловым вином так и остался нетронут. Герцогиня по одному по два человека подзывала к себе гостей, тихо беседовала с ними так, чтобы в общем шуме не было слышно и о чем идет речь. Среди подошедших, имевших аудиенцию у герцогини, Вертура заметил и капитана Галько с сестрой, и Оливию Кибуцци, и майора Вритте и многих других уже знакомых ему дам и рыцарей. Принцесса и рыжая Лиза тихо расспрашивали их о чем-то, внимательно слушали ответы, давали какие-то рекомендации и распоряжения.

Решил сегодня больше не пить вина и детектив. Он обнаружил на столе приятный неалкогольный напиток с каким-то необычным, ни на что не похожим вкусом, и который при этом еще и бодрил. Он угостил им Марису и теперь наливал себе за фужером фужер, беседовал с Фарканто об истории, доспехах и книгах, в которых, как оказалось, рыцарь разбирался не хуже детектива.

Солнце катилось к морю. За окнами становилось все темней. Небо над городом расчертили темные дымные следы. В прозрачной звездной вышине расцветали огни фейерверков. Горожане жгли пиротехнику, с нетерпением ожидали большого, назначенного на полночь, салюта. В помещении становилось все жарче и шумней. Слуги распахнули еще несколько окон. Свежий ветер сквозняком ворвался в зал. Принес звуки музыки, веселый гул голосов, треск хлопушек и шипение взлетающих в небо ракет. В какой-то момент пришел флигель-адъютант, что-то шепнул графу Прицци. Тот важно продемонстрировал принцессе Веронике свои модные шестиугольные часы с золочеными шестернями, что просматривались через прозрачный циферблат, и та согласно кивнула в ответ. Поднялась из-за стола. Замерла в ожидании тишины. Граф Прицци снова прозвонил в колокольчик. Как по мановению руки зал притих, моментально, как и не было, прекратились все веселье, разговоры и смех. Все поднялись на ноги. Взгляды обратились к иконам. Граф Прицци выжидающе посмотрел на принцессу.

— Господи, Иисусе Христе, сыне Божий, благодарим тебя, что насытил нас плодами земли — громко, отчетливо, вдохновенно и звонко, чистым и непреклонным, как морской ветер за окном голосом, провозгласила герцогиня — но не лиши нас и царствия небесного, как даровал ты спасение своим ученикам, так и нам даруй. Аминь.

От ее голоса, от небывалой, почти что физически ощутимой мощи, что передались всем присутствующим за столом вместе со словами этой короткой, следующей по окончанию трапезы молитвы, Вертуре показалось, что сейчас задрожат стекла и стены. Необъяснимое волнение охватило его душу, невидимыми тисками сжало сердце, подхватило его в стремительном, мощном порыве. И теперь уже не только местные рыцари, но и даже избалованные радостями цивилизации и изнеженные, расслабленные вином столичные гости, повинуясь этому молитвенному призыву, истово, с огнем в глазах, вскидывали руки и крестились, проникновенно каждый для себя, проговаривали «Аминь» и «Христос Воскрес». Последней, чуть склонив голову, перекрестилась и сама принцесса Вероника. Подняла глаза на собравшихся, сообщила.

— Торжественная часть окончена, мой дом открыт для всех, присутствующих за этим столом на все дни фестиваля Гирты. А вам, мэтр Гармазон, леди Элла, маленький подарок лично от меня специально для вашего издания и всей Столицы.

И она властно подхватила под локти изумленных редактора журнала и художника и непреклонно повлекла их к высокому торцевому окну во всю стену, из которого открывался вид на каменную площадку перед парадным входом в Малый дворец. Граф Прицци кивнул оруженосцам открыть частично заслонявшие его до этого момента толстые лиловые занавески и отодвинуть скамьи и кресла, чтобы освободить проход для всех.

Заинтересовавшись этими словами и приготовлениями, что еще будет происходить под окнами на улице, весело переговариваясь, прихватывая от стола кубки, следом за принцессой подались и другие дамы и кавалеры. Поднялся со своего места посмотреть и детектив.

Перед фасадом снаружи, уже собрался народ — пришедшие от террасы с другой стороны парка депутаты ратуши, друзья, вассалы и сподвижники Герцога. Сам Вильмонт Булле и сопровождающие его мэр Гирты, магистр Роффе с сыновьями стояли в окружившей площадку толпе, о чем-то бойко переговаривались под фонарями в ожидании начала предстоящего действа. Пажи с подносами, с закусками и фужерами, спешили к гостям из распахнутых дверей первого этажа дворца, катили тележки, развозили горячие бутерброды и напитки.

Посреди площадки перед парадным входом, под ярким светом белых и желтых шаров, что держали в лапах сидящие на высоких столбах отлитые из чугуна кошки, темнела зловещая, похожая на цирковую, в какой возят диких зверей, установленная на колеса железная клетка. В ней сидели двое печальных, от усталости и унижения безразличных ко всему происходящему, уже немолодых мужчин в разноцветных вульгарных, желтых, голубых и рыжих цветов, обтягивающих, похожих на цирковые трико, одеждах. У каждого ниже поясницы был приделан крикливо раскрашенный петушиный хвост. Их шутовские наряды были оплеваны и залиты нечистотами, как и сама телега — похоже, перед тем, как доставить приговоренных к казни ко дворцу, их катали по улицам в назидание гостям города и жителям Гирты.

При виде подошедших к распахнутым окнам принцессы и ее гостей, приговоренные воздели глаза к небу, упали на колени и заплакали в обреченной немой мольбе.

Перед телегой уже стояла принесенная с рыночной площади потемневшая от крови плаха с привинченными к ней, маленькими, похожими больше на слесарный инструмент, чем на орудие казни, колодками с кольцами для руки или ноги. Тут же были вбиты и топоры. Один побольше, другой, тот самый, похожий на мясницкий, поменьше.

— Эти двое, приговоренные к смертной казни — демонстрируя столичным гостям осужденных, хорошо поставленным, голосом продекламировал флигель-адъютант — вот тот, который постарше, с бородкой, известный торговец и финансист. За деньги он совращал детей. Второй его подельник, подбирал ему мальчиков. Чем они занимались все вместе — прочтут в приговоре перед исполнением.

— А, это те самые, которых все так ждали, отобрали таки развлечение у зевак с рынка! — протиснулся через толпу, выглянул наружу, облокотился могучими руками о низкий подоконник, засмеялся барон Тинвег.

— По мне так не лучшая идея, кровищи потом будет перед лестницей, ходить пачкаться по ней — скептически глядя на площадку, поморщился сосед, отстраняя фужер, чтобы случайно не толкнули под локоть и не разлили.

— Нет — спокойно, но твердо, ответила принцесса Вероника. Взгляд ее стал страшным, неподвижным и одновременно бешеным. Казалось, она едва сдерживается, чтобы не выхватить из ножен графа Прицци его меч и не ударить им кого-нибудь так чтобы было очень много крови, но, большинству гостей сейчас были больше интересны сами арестанты и, похоже, мало кто обратил внимание на то, что ее колотит от ярости и она едва сдерживает себя, чтобы не распустить руки или не столкнуть художника и его спутницу в открытое окно вниз головами, прямо на мраморные ступеньки при входе во дворец.

— Я обещала леди Элле незабываемые рисунки и материал для статьи из провинциальной глуши для их подписчиков — подавив порыв, недобро прищурив свои темные глаза, холодным звенящим голосом как будто весело и беззаботно пояснила герцогиня — Давид, вот с этой публикацией ваш журнал теперь точно наберет больше всего просмотров. Постарайтесь ничего не упустить.

Видя что все готово, она сцепила пальцы и выразительно кивнула ожидающему внизу у клетки, распорядителю мероприятия. Рыцарь с регалиями лейтенанта приложил руку к груди, неторопливо поклонился ей в ответ и отдал приказ. Герцогские гвардейцы открыли клетку и жестами приказали арестованным выходить. Оба приговоренных выползли наружу и без сил упали на колени. Рядом с палачом, человеком в маске без лица появился бородатый, в черно-лиловом омофоре, священник. В свете фонарей на его груди поблескивал серебряный наперсный крест. Глядя на приговоренных, он осенил себя крестным знаменем, подошел к ним, присел рядом на корточки, тихо, чтоб не слышали окружающие, заговорил.

— По закону полагается отсечение мужских чресл как орудия мужеложства, после них рубят совершившие преступления руки и в конце пробивают гнилое сердце — скривившись, приложив ладонь к щеке, словно так, чтобы не слышали другие, манерно, на весь зал, объяснил Фарканто побледневшей Элле и онемевшему от происходящего художнику Гармазону — Вероника постаралась специально для вас. Цените.

И, развернувшись, взял под руку свою рыжую Лизу и увел ее к столу. За ними, выразительно кивнув Марисе, поймав ее за запястье, пошел и детектив. Та согласно качнула головой и без лишних возражений последовала за ним.

— Рисуйте Давид — услышали они за спиной, мягкий, но при этом холодный и властный совет герцогини, грохот доспехов и колодок. Гвардейцы уже готовили к казни первого приговоренного к смерти мужеложца уличенного в неоднократном растлении детей.

* * *

Стемнело. По всему зданию полицейской комендатуры басами сквозь стены пробивались аккорды рояля. Начальник отдела Нераскрытых Дел, Валентин Тралле сидел за клавишами инструмента. За распахнутыми окнами расцветала огнями магических фейерверков праздничная ночь. В полицейском доме было шумно и людно, из коридора второго этажа слышались голоса, гремели шаги, хлопали двери кабинетов. На плацу горели огни, кучера ожидали распоряжений развозить по постам пересмену. Кушали под навесом летней столовой, выжидающе смотрели в, расцвеченную сполохами со свистом взлетающих в небо потешных огней, звездную ночную темноту жандармы и полицейские. С проспекта доносились бравурные звуки музыки и веселые пьяные крики: город гулял и пел. Река мерцала огнями прогулочных лодок. На южном берегу Керны, на набережной, перед корпусом Университета горели костры, вокруг них стояли, сидели люди, ходили на ходулях акробаты, жонглировали факелами, вертели потешные огни, развлекали публику циркачи.

На втором этаже отдела Нераскрытых Дел нес вахту Фанкиль, читал книгу, иногда смотрел в раскрытое окно. В кресле у жарко растопленного очага на толстом походном плаще лейтенанта Турко спал кот Дезмонд. Отсветы пламени плясали на стенах и потолке, отражались в зеркале у стола дежурного, загадочно мерцали в хвостах падающих звезд на картине.

Инспектор исполнял на рояле полонез, то самое сложное, одновременно печальное и красивое произведение, что было написано всего несколько лет назад известным композитором, но уже успело заслужить признание не только критиков по всему Северному Королевству, но и восхищение слушателей и исполнителей. Впервые услышав его, инспектор даже пошел и купил ноты чтобы выучить их. Этот вдохновенный, торжественный и грустный мотив наполнял души людей чувством чего-то таинственного и мистического, словно пробуждая в них ту самую тоску человеческого сердца по утерянному совершенству, когда Господь Бог изгнал из рая осквернивших себя грехопадением Адама и Еву, сделал их смертными и поселил на земле, отдав во власть падших духов и темных мирских страстей.

Это сложное произведение инспектор выучил целиком всего за несколько дней. Исполнял его наизусть, проникновенно, вслушиваясь в каждый звук, наслаждаясь, проигрывал каждый аккорд и переход, а в какой-то момент даже прикрыл глаза и играл вслепую, пока не почувствовал, что в темном зале он не один.

Она тихо вошла, бесшумно и легко, как тень от расцвечивающих небо над рекой фейерверков, шагнула в сумрачную, наполненную музыкой и огнями ночи за окном темноту. И, быть может именно за их беспокойным треском, он не заметил ее, не прекратил игру, не взял с крышки лежащий всегда наготове под рукой пистолет.

Она тихо прикрыла за собой дверь с лестницы, также неслышно ступая по половицам подошла к роялю, положила на крышку огромный букет, составленный из алых, желтых и белых роз, что принесла с собой. Остановилась у окна. Облокотилась о подоконник, замерла, глядя в темноту на реку.

— Ты пришла — только и сказал он, не отрывая рук от клавиш. По его насупленному, грубому и недоверчивому лицу скользнула несмелая улыбка. Косая, немного фальшивая и печальная от того, что он привык грозно кривиться, чтобы перед начальством иметь всегда серьезный, готовый к действию, вид, озарила вечно хмурое, напряженное, лицо начальника отдела Нераскрытых Дел.

— Пришла — кивнула гостья, шагнула от окна, развернулась, сделала по залу несколько шагов. Хельга Тралле была меньше громадного и плечистого полицейского на две головы и, когда он сидел, а она стояла, облокотившись о крышку рояля, положив подбородок на локти, их глаза были почти что вровень. Его карие с зеленым, всегда по привычке настороженные и недружелюбные и ее темно-серые. Внимательные, холодные и пронзительные, как пасмурное небо над Гиртой, когда идет холодный октябрьский ливень.

— Сколько лет прошло. Семнадцать. А ничего не изменилось — ворчливо ответил он, покачал головой, произнес медленно, словно наслаждаясь чем-то далеким, давно ушедшим из его жизни, отчего остались только обрывки радостных и печальных одновременно воспоминаний и те больше похожие на фантазии, которые он сам себе придумал, чтобы хоть как-то скрасить свое одиночество — как тогда. Пришла, сказала, что ты теперь самая главная, куратор полиции, советник безопасности Гирты. И за все эти годы ни постарела ни на минуту, ничуть не изменилась.

— Я же Алая Ведьма, которая пьет человеческую кровь — ее губы чуть дернулись, словно в улыбке. Подвинув стул, она подсела к инспектору. Облокотилась о крышку рояля, положила подбородок на ладонь. Длинные и прямые золотисто-белые волосы рассыпались по ее плечу. В глазах читались внимание, забота и волнение.

— Ты тоже несильно постарел — сказала она, едва сдерживая улыбку — только седины прибавилось в косе.

— Это еще со Смуты. Зато, в отличии от тебя, не вырос даже до полковника — развел руками Валентин Тралле и прекратил игру — раз тебе дали такие полномочия, могла бы сделать меня хотя бы комендантом района, как Фаскотте или Тиргоффа. Как Абелард свою Сигне майором. Жалко что ли? Нет же, и как будто ничего и не было.

— Да — согласилась она как будто совершенно серьезно — и год за годом ты как всегда в праздничную ночь за роялем в отделе.

— Вон все гуляют, а мне что нельзя? — надулся, передернул плечами, отпил из фужера что стоял рядом на подоконнике, инспектор — да и куда мне еще идти… К Борису с Гонзолле? Чего еще хорошего твоими стараниями, кроме музыки, осталось в моей жизни? Или мне, как Абеларду, начать пить запоем, играть в карты, или скакать по полю на коне, завести себе молодую помощницу и гонять с ней чаи по кабинетам? Или может ты все-таки откроешь мне, зачем нужна вся эта дрянь вокруг, и что все это великий хитрый план, который рано или поздно все-таки закончится нашей победой?

— Таким романтикам как ты не место в полковниках. А в комендантах тебя через неделю Август отправит под трибунал и голову на забор повесит. И как мне надо будет поступить?

— Хотя бы жалование повысь — возразил полицейский и продемонстрировал стоящие на подоконнике, как будто заготовленные заранее бутылки и два фужера — будешь пить?

— Пожалуй — кивнула она и прибавила — с кем собрался праздновать вечер?

— Какая тебе разница? — смутился, спросил инспектор, в его голосе чувствовались те особенные обида и досада, какие можно испытывать только к по-настоящему близкому другу. Инспектор Тралле протянул руку, взял бутылку, продавил пробку, скривившись лицом, с усилием и болью вырвал застрявший указательный палец обратно из горлышка.

Хельга Тралле сидела, облокотившись о рояль, смотрела на него, пока он наполнял фужеры. В зале и на всем третьем этаже было темно. Инспектор с вечера не зажег ни газовых рожков ни свечей. Отблеск фейерверка за окном отразился в стекле фужера в его руке. В блестящих нитях вышивки одеяний гостьи, в золоте ее волос. Хельга Тралле приняла кубок, отсалютовала инспектору. Но не как герцогу Булле, формально и торжественно, а мягко, поведя рукой совсем чуть-чуть, чтобы только наметить жест. Инспектор Тралле кивнул. Они стукнулись фужерами и выпили. Воцарилось неловкое молчание.

Они стояли у рояля в темноте, смотрели друг на друга. С реки доносилась музыка. Отдыхающие развлекались в лодках. Кто-то с веселыми, пьяными выкриками и плеском плавал в водах Керны. Гремели хлопушки, смеялись девицы.

— Хочешь, сыграю «Августовскую ночь»? — залпом выпив свое вино, спросил, улыбнулся уже чуть более по-настоящему инспектор.

— Как в тот самый вечер — кивнула Хельга Тралле и отставила фужер, готовясь к танцу, распустила верхнюю завязку мантии, развела руки в широких рукавах похожих на крылья птицы.

Он снова поместился на крутящийся стул перед клавиатурой, откинулся на нем, вытянул руки и заиграл. Напористые, грозные, удары рояля снова перекрыли гул праздничного города и голоса и грохот шагов из коридора на втором этаже. Торжественные и веселые одновременно, аккорды, наполнили все вокруг тяжелым грохотом басов и мелодичными клавишными переливами. В них мнился роскошный сад и множество фонариков, галантные рыцари и нарядные женщины, что прогуливаются по ухоженным дорожкам. Скрывающиеся от чужих глаз в ночной, пронизанной светом луны и звезд чаще влюбленные, и радостная шумная компания в беседке. Мнился оркестр под открытым небом вдалеке, и важный разговор у дерева, который изменит всю жизнь, а после веселье за общим столом, танцы, игристое вино и вкусная легкая еда к фуршету. Счастье что приходит вместе с наступающей теплой и ветреной ночью, когда забываются заботы дня и отступает то зло, что наполняло мир с незапамятных времен, когда падший ангел спустился на землю, проклятый за свои злодеяния Богом и изгнанный из Небесного Иерусалима. И счастье от того чувства, когда под светом звезд, в мерцании огней, просыпается в сердце давно забытая юность. Как затягиваются душевные раны и можно отринуть все дурное, что накопилось в сердце за многие-многие годы и снова почувствовать себя счастливым, свободным и живым.

Хельга Тралле кружилась в танце по комнате. Длинные полы и рукава ее мантии переливались алым с золотом, стремительным потоком. Вместе с растрепавшимися волосами летели по ветру, и, глядя на ее ловкие, летящие, плавно и умело, с идеальной точностью, переходящие от одной фигуры к другой движения, инспектору даже показалось, что танцуя под его музыку, она смеется и, залюбовавшись этой порхающей в сумерках фигурой, замечтавшись о ней, он взял неверный аккорд и, резко оборвав мелодию, испуганно и растерянно, как мальчишка, отдернул руки от инструмента, смутившись, что сам же и разрушил эту прекрасную и завораживающую картину, но Хельга Тралле сделала стремительный шаг и уже была подле него. Полы ее мантии разошлись от движения, обнажив белый с красным ворот нижней рубахи. Нательный крест на цепочке выпал поверх одежды. Волосы растрепались, ее глаза, фосфоресцируя в темноте, вспыхнули прямо перед ним.

— Тогда играл сэр Роместальдус! — сказала она тихо, восхищенно и торжественно. Ее дыхание не сбилось ни на секунду, только, казалось лицо, и руки были разгорячены настолько, что инспектор невольно отшатнулся, побоявшись, что обожжется, если прикоснется к ним и, что еще немного, и она вся вспыхнет словно охваченный огнем феникс из какой-то фантастической, давно забытой легенды.

— Да, тот самый танец. До сих пор раскаиваюсь, до сих пор помню… — горько кивнул полицейский и, словно бы нерешительно протянув руку, коснулся ее ладони. Она была действительно горячей, намного жарче, чем рука человека разгоряченного самой тяжелой болезнью. И казалось, что даже в просторном зале с открытыми в уже почти по-осеннему холодную ночь, окнами стало тепло, как будто затопили печь. Хельга Тралле не отвела ладони. Улыбалась, заглянула в лицо инспектору.

Он встал, обнял ее за плечи и ласково привлек к себе. Она прильнула к нему, прижалась щекой к его широкой груди. Так они стояли минуту или две. Он гладил ее волосы и плечи. Она замерла, из ее глаз катились горячие, обжигающие его даже через толстую шерстяную мантию и рубаху, слезы. Инспектор нахмурился еще больше, напряг скулы и веки, как будто бы тоже пытался удержаться от накативших на него горести и волнения, но пересилил себя, еще крепче сжал ее плечи. Так прошло еще совсем немного времени. Хельга Тралле отняла от его груди голову, взяла его за запястья, откинулась назад, заглянула в лицо. Ее волосы рассыпались по плечам, внутренний огнь начал утихать. Дышащий нестерпимым жаром облик снова стал прекрасным, величественным и застывшим, как на портрете, когда мастер старается запечатлеть в том, чье изображение он рисует, все самые лучшие и благородные стремления, чувства и мысли.

— Зачем все это? — с трудом пересиливая себя, одними губами прошептал инспектор — ты же знаешь…

— Да — кивнула она в ответ.

Он покачал головой, но не выпустил ее руки.

— Если тебе больно, я могу уйти — прибавила она, лаская своими ладонями его широкие плечи. В ее непроницаемых глазах по-прежнему горел тот таинственный и одновременно печальный и теперь немного безумный колдовской огонь, так не сочетающийся с ее обычным строгим и деловым видом.

— Просто побудь тут немного. Этого будет достаточно. Ничего страшного не случится — сдавленно и глухо прорычал, ответил ей полицейский, и, совладав наконец со всей той бурей эмоций и чувств, что на эти секунды страшной гримасой исказила его лицо, скептически прищурился и склонил голову — пойдем на улицу, прогуляемся, посидим на стене у реки. Я возьму плащ, вино и печенье.

— Пойдем — кивнула она и прищурилась так, что морщинки появились у краешков ее глаз и на лбу, глядя в его, счастливое лицо, как будто помолодевшее за эти минуты на много-много лет — пригласить куратора безопасности Гирты, попить вина с печеньем на полуразрушенном бастионе. В этом городе даже Августу такое не под силу.

* * *

Молодой кавалер, опрятный юноша шестнадцати лет со светлыми волосами, собранными в сложный модный пучок и в бело-голубой мантии цветов принцессы Вероники, проводил Вертуру и Марису в их комнату. Дворец стоял на скале и многие комнаты для гостей были устроены ниже уровня парка, смотрели окнами с высоты отвесного склона на крыши и улицы южных районов Гирты. Но детектив нисколько не был против — совсем наоборот, столь скромный по герцогским меркам и королевский по меркам, его, Вертуры, прием настолько смутил его, что он едва не начал расшаркиваться, извиняться и заискивать перед юным пажом принцессы.

Чистая, отделанная на столичный манер в светлые тона, комната, которую отрядили Вертуре и Марисе, была не очень большой, но достаточно просторной настолько, чтобы почувствовать себя в богатом и щедром жилище. Прямо посредине комнаты, спинкой к стене, ногами к окну, стояла большая мягкая, укрытая бежевым мягким но плотным пледом машинной выделки постель. Ближе к входной двери, рядом с кроватью, располагались, прозрачный, из толстого стекла и изогнутых в замысловатом узоре металлических трубок, выполненный тоже на столичный манер, стол и исполненные в подобном виде, похоже из одного гарнитура, два табурета и трубчатое глубокое кресло с плетеной спинкой. По углам комнаты на украшенных лепными цветами и листьями кронштейнах висели, радовали глаз, создавали почти что домашний уют, вазы с красивыми комнатными растениями, названия которых детектив когда-то знал, но потом забыл. Скрытые под стенными панелями выше человеческого роста светильники, перевернутыми конусами подсвечивали обои и белый потолок, наполняли комнату мягким уютным светом.

Картину довершали толстый лохматый, как какая-то взъерошенная шкура, ковер перед постелью, на который, поднимаясь ото сна, так приятно ставить босые ноги и большое, во всю противоположную входной двери стену, зеркало, что, отражая перспективу, создавало то самое чувство простора, и за раздвижной панелью которого скрывался, опять же исполненный на столичный манер, стенной шкаф-купе.

Но что больше всего порадовало Вертуру, так это, балкон с видом на крыши и улицы Гирты, что открывался с высоты отвесного скального обрыва, на краю которого стоял герцогский дворец. Наддав на пластмассовую ручку и откатив в сторону раздвижную раму, отодвинув с дороги табурет, что стоял за ней, детектив выглянул за высокий бетонный парапет. Над городом уже стояла ночь, летел прохладный морской ветер. Под утопленным в стену, огороженным с обеих сторон литыми бетонными перегородками, балконом зияла темная скальная стена. Детектив еще подметил про себя, что внизу, под скалой, темнеют какие-то густые заросли, а между высоких каменных заборов, разделяющих какое-то непроглядно-сумрачные темные дворы, растут огромные разлапистые кусты и деревья. Что темные, как будто доходные, дома стоят тесной стеной, зажимая своими черными, едва освещенными светом газовых фонарей фасадами кривую и узкую, огибающую холм Булле по основанию с юга, улицу, а за ней находится какая-то крепостная стена и начинается еще один темный обрыв.

Дальше, за домами стояли еще дома, а за ними город с востока на запад пересекала широкая и ярко освещенная улица — та самая, генерала Гримма, на которой далеко по правую руку, за проспектом Рыцарей, стоял дом, в котором жил детектив.

Пришла та самая девица, Регина, которую Вертура и Мариса видели на банкете. Весь вечер она бегала по залу, выполняя то одно, то другое поручение принцессы Вероники. Облаченная в опрятную багровую с золотом мантию, черную жилетку и красное платье, с длинной светло-русой косой за плечами из которой было выпущено несколько прядей, что красиво обрамляли ее молодое, румяное лицо, с видом полновластной хозяйки дома, она вошла в комнату, раскрыла стенной шкаф у зеркала, начала стелить постель. О чем-то весело заговорила с Марисой, с которой они тут же нашли общий язык, засмеялись над какой-то понятной только им девичьей сплетней, завели свою веселую, бестолковую, но очень важную беседу. Открыла дверь у дальней стены, продемонстрировала за ней ванную комнату с краном с горячей водой, а рядом свежие чистые рубахи и полотенца, ароматную соль, шампунь налитый в манерный, столичной выделки флакон и терпкое ягодно-травяное мыло.

— Схожу прогуляюсь — заметив как заинтересовала ванна Марису, как она недоверчиво принюхивается к любезно предоставленной парфюмерии, сообщил детектив и, памятуя о том, что мужчине не пристало наблюдать за тем, как одеваются или как приводят себя в благопристойный вид женщины, спешно вышел из комнаты, оставив девиц наедине. Мариса как будто даже и не обратила внимания на то, что он ее покинул, словно загипнотизированная видом и плеском с напором бьющей в ванну из крана, дышащей паром и горячей свежестью, воды.

— Не заблудись! — только и бросила она через плечо детективу и попросила фрейлину принести белого вина и еще так понравившихся ей за праздничным столом бутербродов сделанных из рыбы Ги со сладким хлебом, луком и сыром.

— Пижонство как смысл жизни! — весело подумал, улыбнулся детектив — а ведь я еще недавно был точно таким же. Но теперь же я принц-изгнанник в гостях у леди Булле, и вести себя подобным образом мне не с руки.

Он с улыбкой вспомнил как в Мильде пил из чужих кружек в кабаке, чтоб сэкономить пару лишних монет, когда был уже пьян, допивал за друзьями и знакомыми вино и юво, доедал закуску из тарелок…

— В конце концов, я же тут не для того, чтобы бултыхаться в горячей ванне с коктейлем, шампунем и ароматной пеной — сказал он сам себе уже в коридоре у лестницы наверх — хотя я и сам не знаю, что я тут делаю. Так что тоже надо воспользоваться, а то когда еще пригласят во дворец…

На всякий случай он достал из своей поясной сумки заранее выглаженную ленту, что подарила ему принцесса Вероника, пригляделся к ней. Тонкой машинной выделкой по ленте вилась написанная льдистым голубым металлом строка на неизвестном детективу языке. Он повязал ее себе на правое запястье так, как это сделала принцесса перед потешным поединком с Фарканто в доме графа Прицци. Поднялся наверх в зал, где вели не то какое-то совещание, не то просто пили и обсуждали дела, сам граф со своими вассалами, друзьями и рыцарями. При виде детектива, они пригласили его к столу, предложили разделить трапезу. Но в их взглядах не было радушия, как у простых пьяниц из подворотни, так что детектив предпочел вежливо отказаться и быстро покинуть их общество под предлогом того, что ошибся кабинетом. Он спустился на первый этаж и вышел через боковую дверь под арку, что соединяла Большой и Малый дворец, прошел под ней. Со стороны скалы за аркой был устроен просторный открытый балкон. Стояли стол и скамейки. Какие-то люди, большой компанией сидели у парапета, держали в руках кубки и фужеры, бойко и весело обсуждали, что в числе прочих гостей приглашенных принцессой Вероникой был и тот самый безнадежно влюбленный в нее, герцогиню, Борис Дорс, племянник епископа Дезмонда. Для смеха ли или ради чего еще — неизвестно, но маркиз то ли проигнорировал приглашение, то ли фельдъегерь не застал его, чтобы вручить депешу в руки лично — в любом случае случилось так, что незадолго до праздника он уехал и его уже несколько дней как не было в Гирте. Вертура еще подумал, что тоже надо бы навестить знакомого, он попытался вступить в беседу, но в компании к нему отнеслись с недоверием и даже открытой враждебностью. Какая-то девица, которой он не понравился, нахмурила лоб, а ее кавалер вызывающе уставился на него с видом выражающим явное желание начать конфликт, так, что и тут детективу пришлось извиниться, откланяться, развернуться и пойти прочь, пока прямо не указали на выход.

Направившись на площадку перед парадным входом во дворец, проходя вдоль высоких арочных окон первого этажа, от нечего делать, Вертура заглянул через них в какой-то похожий на трапезную зал, где сидя за отдельными столами, мужчины и женщины порознь, ужинали младшие фрейлины и пажи. Под иконами горела лампада, на конторке лежал журнал, и тот самый, совсем недавно заведовавший казнью, почему-то показавшийся детективу неприятным, черноволосый рыцарь, помечал в нем тех, кому было положено дежурство в ночную смену.

Дойдя до торца здания, Вертура повернул за угол и вышел на маленькую площадь перед парадными дверьми Малого дворца, где еще недавно казнили двоих мужеложцев, растлителей детей. Зрители представления уже давно разошлись. Колодки, телегу и тела уже убрали и сейчас о свершившемся действе напоминали только следы белого кварцевого песка между камней, которым посыпали лужи крови, а потом подмели.

Все также ярко горели бело-голубые и желтые фонари. В парке, в беседке, сидели, тихо переговаривались, какие-то люди. Романтическая пара, держась за руки, прогуливалась верхом по аллее.

Вертура остановил спешащего куда-то пажа с корзинкой и спросил у него тот эликсир, что он попробовал за столом на банкете. Парень весело улыбнулся и налил ему полный фужер. Детектив потребовал всю бутылку и, забрав, неуклюже поставил ее вертикально в поясную сумку чтобы не разлить. Направился к парапету, поставил на него фужер с напитком, воззрился на город внизу и залив.

Достал, раскурил трубку, выдохнув дым, сделал большой глоток. Глядя на крыши и огни города, впечатленный важностью и красотой момента, замер с фужером и трубкой в руке. Пробирающая ночная прохлада сменила ветреную и солнечную дневную жару, пронзительный морской ветер летел над крышами. Навязчиво шелестел кронами деревьев. Детектив был несколько озадачен — от первого глотка этого таинственного бодрящего напитка ему стало как будто холодней. Он сделал еще один глоток. Ему показалось, что от этого тонизирующего зелья его восприятие начало меняться, становиться как будто чутче, тоньше и острее. А окончательно допив фужер, Вертура с некоторым удивлением обнаружил для себя, что почти протрезвел.

Он стоял и смотрел на город, на чуть более светлые на фоне темных крыш и стен, лежащие в перспективе реку и залив. На темные стены крепости Гамотти и устье Керны. Тревоги дня, дела, страхи и заботы остались где-то внизу, в городе, как будто бы их и не было вообще. Ему еще подумалось о том, как здесь, в Гирте, все так спокойно, тихо и прекрасно и что было бы замечательно навсегда остаться здесь. Он вспомнил о принцессе Веронике, о вплетенной в ее красивые, слегка растрепанные, длинные волосы, тонкой алой ленте. Вспомнил тщательно отглаженные широкие, ослепительно-белые, окровавленные рукава. Представил себе ее одновременно утонченный и реликтово-грозный, непреклонный, как все эти земли, весь этот город, холодная река и еще более холодное северное море, облик, бросил быстрый взгляд на повязку на рукаве. Где она сейчас? Он не видел ее ни среди людей графа Прицци, ни в большой компании у стола под аркой, ни среди гостей в холле и на лестнице. Повинуясь какому-то, самому ему до конца неясному импульсу, он забрал с парапета свои бутылку и фужер, вошел в парадные двери дворца и поднялся на второй этаж. Став невольным слушателем какого-то тревожного, случившегося под лестницей разговора, прошел еще выше, на третий, прошел каким-то коридором мимо двери с латунной табличкой «Е. В. Динтра» и очутился у высоких темных дверей, ведущих в находящееся над залом для собраний помещение. Никто из несущих вахту у лестницы гвардейцев, гостей или слуг не остановил, не окликнул детектива. А поскольку он не нашел на двери ни табличек, ни каких еще обозначений, по какому-то бездумному желанию узнать, что там, за ней, не отдавая себе отчета в своих действиях, Вертура взялся за бронзовую ручку в виде головы без лица с лисьими ушами и пустыми глазницами, надавил на нее и, с некоторым удивлением обнаружив, что дверь не заперта, вошел в какой-то просторный и темный кабинет.

Он не был разочарован. По размерам этот зал был вполовину меньше трапезной внизу, при этом потолок был пониже, как и на всем остальном третьем этаже. По виду и обстановке он напоминал какую-то погруженную в ночную полутьму, гостиную.

Вертура сделал несколько шагов то толстому, глушащему все звуки ковру, разглядывая интерьер: левый угол у двери был украшен как зимний сад. На просторном столе под окном у западной стены стояли ящики с комнатными растениями и кувшины, в которые были поставлены источающий глубокий приятный, но немного душный аромат свежие цветы. Напротив стола была устроена подвешенная на цепях скамейка-качель. Рядом, над столом-бюро, прямо в воздухе, чуть подрагивая, парил, не касаясь поверхности, озарял угол и стену, тусклый, чем-то похожий на маленькую шаровую молнию неяркий желто-фиолетовый светильник. В его дрожащем сиянии тускло мерцала глянцевая обложка толстого журнала. «Крестоносец» — прочел название, узнал популярный ежемесячник об учении Христовой Церкви, подвигах веры, истории и житиях святых детектив. Рядом поблескивали позолотой заглавий несколько толстых, переложенных закладками книг похожих на учебники.

Книжные шкафы стояли между высоких, расчерченных ромбами, как и в зале внизу арочных окон. На просторном, как в военном штабе, столе лежала карта города и окрестностей с пометками. Тут же громоздились журналы и папки, как будто со сводками, как у дежурного в полиции. Еще несколько столов стояли у торцевого окна. На одном из них рядом с рабочим креслом, детектив приметил такой же, как и в кабинете герцога Вильмонта Булле телефон, по виду похожий на замысловатый рыцарский шлем, а рядом лежащий поверх бумаг и папок укрытый в округлые изогнутые, похоже иноземные, ножны, меч. На стене висели портреты короля Арвестина и какого-то неизвестного детективу рыцаря в мантии цветов Гирты. Отдельно был устроен маленький иконостас с распятием, под которым горела лампада, а на аналое лежала раскрытая книга.

Свет стилизованных под настоящие, только более яркие, свечи, электрических светильников в канделябрах на стенах озарял кабинет, отражался в лакированных деревянных панелях.

Заинтересовавшись летающим шаром, Вертура шагнул к нему, и хотел было протянуть ладонь, как его прервал голос от рабочего стола, на котором стоял телефон и лежал меч. Детектив вздрогнул. Он так и не смог понять, как это оказалось так, что он не заметил, что в зале он не один.

— Я видела вас внизу во дворе — поднялась из кресла с высокой резной спинкой принцесса Вероника, склонила голову и строго прищурилась на детектива — гостеприимство Гирты. Слышали о таком явлении?

Вертура вздрогнул, стыдливо потупил глаза и спешно поклонился. Он был изумлен. Сейчас принцесса была облачена не в свою обычную мантию, а в столичную одежду. Черные, из толстой парусиновой ткани широкие брюки и такие же, черные с белым, из какого-то бархатистого искусственного материала туфли. На ее плечах была накинута длинная, до колен, незастегнутая, с нарочно оторванными пуговицами, рубашка из толстой в красно-коричневую клетку наискосок фланели, почти как у графа Прицци. Только снежно-белая запашная рубаха-кину, такая же, как та, рукав которой принцесса залила во время трапезы кровью, только новая, свежевыглаженная и чистая, была местной. Широкий пояс из твердой черной кожи с массивной железной пряжкой, украшенной фрактальным узором из геометрических фигур и листьев, что охватывал талию принцессы, и блестящие алые заколки у висков в нарочно слегка растрепанных так, чтобы было модно, длинных прямых волосах, дополняли образ, предавали ей вид манерной ветреной красотки из глянцевого журнала, какие привозили в Гирту из Столицы.

— Благодарю вас… Ваш прием восхитителен… — нашелся детектив, еще раз поклонился и попятился к двери — я ошибся дверью, пойду… простите…

— Не прощаю — со слабо скрываемым пренебрежением ответила ему принцесса, зловеще улыбнулась, сделала предупредительный жест — уже хотите уйти?

— Моя леди… — в раскаянии опустил голову детектив.

Она рассматривала, словно оценивала его. По ее губам пробежала улыбка, как будто бы она раздумывала, как бы разыграть с ним какую недобрую шутку, но, похоже, все-таки решила пощадить и, приподняв бровь, с выжидающим видом обратилась к детективу, словно приглашая его сказать что-нибудь первым.

— Вы читаете мысли? — спросил он, чтобы не молчать, хоть как-то оправдаться, бросил первое, что попалось на язык.

— Возможно — обходя стол с картой города и все также пристально разглядывая его, как будто отстраненно-задумчиво отвечала принцесса. От ее внимательного, словно чувствующего все его мысли взгляда становилось неуютно и даже страшно — что еще она может придумать или спросить его так, чтобы он сказал лишнего, совершил какую-нибудь роковую, которая, возможно будет стоить ему жизни, ошибку. Вертура поежился. Ему показалось, что в кабинете стало гораздо холодней, чем снаружи, за стенами.

— Это удивительно. Но — надменно сообщила принцесса Вероника, подойдя к нему в упор, заложила за спину руки и, вскинув голову, прямо, без обиняков, словно желая дать ему пощечину, заглянула в лицо детективу. Она была ниже его ростом, но при этом крепкой и, казалось-бы наделенной какой-то непомерной, несоизмеримой с ее хрупким человеческим обликом злой, необузданной и вероломной, готовой в любой момент вырваться наружу, силой, от ощущения которой у детектива тут же возникло желание поджать плечи и колени только бы уменьшиться в размерах так, чтобы она прошла мимо него, не тронув и не заметив.

— Вам ничего не надо от меня, мне ничего не надо от вас — доложила все тем же строгим тоном, глядя на него пронзительно и непреклонно герцогиня — так не бывает в Гирте.

И, словно смягчившись, прибавила.

— Впрочем, это поправимо. Покачайте меня на качелях.

Она села на качающуюся скамейку и, облокотившись о спинку, поджав ноги и подперев локтем голову, в гордом высокомерном ожидании обернулась вполоборота к детективу.

Огни светильников сами собой притихли.

Вертура подумал, что в любом случае он пропал и, поставив свою бутылку на стол рядом с книгами, по-простецки, как дворовый ухарь с дудкой, сел рядом с ней, и, упершись ногами в пол, начал качать скамейку, чем окончательно развеселил принцессу, отчего она чуть улыбнулась, и, как показалось Вертуре, даже смягчилась.

Некоторое время они сидели молча, пока герцогиня снова не заговорила с ним.

— А где ваша спутница? Анна Мария Румкеле. Как вам эта женщина?

В ее голосе проскользнули нотки, как будто она спрашивала о том, как ему подаренная недавно кобыла, хорошо ли идет, здорова, не хромает ли.

— Вряд ли можно было бы желать кого-то лучше… — понимая, что врать бесполезно, ответил как есть детектив и, заметив, что принцесса ждет от него еще слов, продолжил — она хорошо исполняет свой долг…

Принцесса слушала его уже без тени улыбки, строго и требовательно глядела ему в глаза, как будто он отчитывался перед ней по чрезвычайно важному государственному поручению, как будто ожидая от него ведомого только ей какого-то правильного и очень важного ответа. Ему стало стыдно, что он зря тратит ее время, и она ждет от него не служебных характеристик Марисы, а каких-то совсем других слов, и он произнес, чтобы хоть как-то выиграть время.

— Я так понимаю вы в курсе и этого дела…

Принцесса чуть кивнула в знак подтверждения, по-прежнему ожидая его слов. Вертура отчаялся. Он знал, что надо сказать что-то важное и что от его слов будет зависеть его жизнь, но абсолютно не понимал, что ему нужно говорить. Он с тоской и надеждой подумал о Марисе, о том, что случилось между ними, и что теперь он, как мужчина, несмотря ни на что, несет за нее прямую ответственность. Мысленно перекрестился.

— …Она… Я никогда не встречал таких, как она. Да, у меня никогда не складывались отношения с простыми женщинами. Чаще всего они видели во мне наивного простака, упавшего с луны идиота, или отшибленного мечтателя-идеалиста… Думаю и она бы не посмотрела на такого как я, если бы мы встретились просто так где-нибудь на улице или в гостях. Но, похоже, Анна как будто не такая как другие. Непростая. С ней тяжело, и да, это политика. Ей приказали следить за мной, быть рядом, делить со мной ложе… Наверное… Не знаю, так надо, или нет. И, похоже, это ее выводит. Она то добрая, то злая, то ласковая, то раздражительная… Это печально, временами с ней просто сил нет…

— Она ждала какого-то славного и идеального принца-детектива из книжки, которую сама не потрудилась написать, а прислали вас, Марка Вертуру. И никто у нее не спрашивал, похожи вы на ее придуманного героя или нет — как будто решив, что ничего путного он больше не скажет, перебила его принцесса и протянула ему пустой фужер, чтобы он налил ей из своей бутылки тонизирующего напитка — впрочем, характер у нее и вправду скверный. Будет наглеть — дайте ей затрещину, чтоб знала свое место. А что касается предпочтений — кто ее спрашивает? Это ее долг. У каждого есть свой долг, и Бог не спрашивает ни вас, ни меня, никого, хотим ли мы его исполнять или не хотим. Никто не спрашивает разрешения у топора, хочет ли он колоть дрова или лежать в стороне. Им берут и колют. А если он не может колоть или не годится, его бросают в переплавку, в печь.

Она сделала большой глоток, долго смотрела на детектива и внезапно он почувствовал, что ее колдовская сила ушла, и сейчас она смотрит на него обычным человеческим взглядом, внимательным и печальным, как будто до этого она не заглядывала ему в душу и не читала его мысли. Именно такой, простой человеческой женщиной, а не воплощенным лунным отблеском, в доме графа Прицци, у парапета, он увидел ее впервые. И теперь снова был изумлен той переменой, что, пока они разговаривали, случилась с ней — глубокая скорбная печаль и ледяное, напряженное одиночество стояли в этих темных, почти черных глазах, глядящих на него поверх фужера, который она держала у лица, как будто делая вид что пьет, в руке. Казалось, что сейчас из них польются слезы, но, одновременно детектив чувствовал, что у принцессы больше не осталось слез. Только стылая, давно перегоревшая и безразличная ко всему тоска читалась во всем ее облике, взгляде и движениях. Принцесса чуть подвинулась, коснулась плечом плеча детектива. Она сидела, поджав колено и положив на него левую руку. Широкий и длинный белый рукав откинулся с ее запястья. От сегодняшнего пореза остался только едва заметный красноватый след. На пальце принцессы матово мерцало, похожее на обручальное, кольцо из серого тусклого железа.

— Когда Карл Булле пришел на эти земли — прикрыв глаза, как будто слова, произнесенные вслух, напоминали ей о том, о чем ей ни в коем случае нельзя было забыть, произнесла принцесса Вероника монотонно, как будто бы вспоминая заученные наизусть строки из учебника — здесь были только черные камни, дул морской ветер и стоял Собор Последних Дней…

* * *

Вертура внимательно слушал ее историю о давно прошедшей войне. Он читал об Осаде. Когда пятьсот лет назад с юга явились черно-белые демоны, пригнали из пустынь и степей орды беспощадных черных людей, иноверцев, людоедов и злодеев, истребляющих на своем пути, приносящих в жертву своим кровавым, воплощенным божествам всех тех, кто отказывался снять крест, принять их нечестивую веру, пленных, женщин, стариков и детей. Когда горели земля и небо, и вся военная мощь Трамонты и Ордена не могли противостоять их чудовищному, неумолимому продвижению. Когда казалось, что наступил конец последним христианским королевствам и люди в осажденных городах думали только об одном, как бы поскорее умереть с оружием в руках за веру Христову, унеся с собой в Его славу как можно больше вражеских жизней. Когда падали воздушные корабли, не горели порох и пироксилин, отказывала, сама собой горела техника, сходили с ума солдаты, оживали мертвецы, мутировали, обращались чудовищами люди и звери. Когда необычайно мощная и протяженная аномалия искажения пространства и времени, какой не наблюдали ни до, ни после тех скорбных лет, накрыла все земли севернее и западнее реки Эсты, восточную Мориксу, Лансу, Акору и Столицу. Когда почернело небо, померкли солнце, луна и звезды. Когда с Басора пришли полчища белого халифа Джебраила и осадили Лиру в нечестивом желании разрушить и осквернить Собор Двенадцати Апостолов — один из последних оплотов и символов Христовой церкви. Когда иссякли все запасы расщепительных снарядов, хлора и белого фосфора, которыми жгли орденские суда и артиллерия все пребывающие и пребывающие с юга бесконечные орды людей и ужасных, живущих в радиоактивных степях и черных пустынях, далеко на юге, за рекой Эстой, чудовищ… Тогда светлейший государь Александр, отец нынешнего короля, Арвестина, приказал одному из своих рыцарей, Карлу, самому первому Булле, поспешить со своей дружиной на запад, в устье реки Керны, что лежало в девятистах километрах к северу от Мильды туда, где в те времена располагался только маленький рыбацкий городок, и основать там крепость, через которую, за недостатком воздушных судов можно было бы безопасно передавать на побережье морем грузы с острова Аркна и с Архипелага — из королевства Трамонты и отправлять их на восток и юг, в районы боевых действий.

Как строили город, как началась война с детьми Многоголового Волка, что испокон веков жили здесь, на севере, собирали с живущих на побережье свою нечестивую дань, считали весь север своей землей. Как сражались с их вожаками и их беспощадными, кровавыми и вечноголодными желтоглазыми оборотнями-ведьмами, что обладали потусторонней властью повелевать тайными силами, совращать умы и внушать страх людям своими чудовищными злыми чарами и кровавыми жертвами. Противостояние было долгим и тяжелым, но все было брошено на победу. В те темнее времена, когда Столица в Ледяном Кольце на востоке едва не пала под ударами атаковавших ее орд, едва не рухнули последние христианские твердыни на северном побережье и мир едва не погрузился в первобытную, беззаконную, безбожную тьму и была основана Гирта — как город и порт для добычи железа, производства и транспортировки грузов на восток, к осажденной Столице. Силами Трамонты были возведены две крепости на скалах по берегам залива и городские стены на северном берегу Керны. Отреставрированы старые, еще античные, бетонные пирсы, расчищены поля, выстроены дома и склады, вырыты карьеры, построены заводы, дороги, электростанции и сталелитейные печи.

Днем и ночью в порту швартовались огромные, приходящие с запада из-за моря, железные корабли, их разгружали, переваливали припасы на воздушные суда, баржи и грузовые машины, что колоннами уходили к перевалу на восток, на войну, по воздуху, по реке, по наспех уложенным бетонным шоссе, а те, что возвращались, привозили с собой людей — тех, кто бежал, искал спасения от голода и тягот, как думали тогда многие, уже безнадежно проигранной войны… Так продолжалось несколько лет, но потом наступил перелом и Осада была снята. Перестали приходить железные суда — Трамонта и остров Аркна переместили свои маршруты ближе к линии соприкосновения, на юг, в Мильду и Лиру. Перестали, огибая по широкой дуге через северные территории, с более низким уровнем искажения, приходить воздушные корабли, покинули Гирту и многие бежавшие от войны поселенцы и молодой герцог Булле, его рыцари и епископ Венедикт, что основали город, остались предоставленными самим себе. Так жители крепости основную часть населения которой составляли мастера, их семьи, рабочие-горняки, крестьяне, гарнизон солдат и небольшая группа рыцарей во главе с молодым герцогом оказались наедине с теми, кто, правил здесь до них. Чудовищами, что, пока по дорогам ходили вооруженные огнеметами и эмиссионными орудиями солдаты и машины, а по небу проносились штурмовики и живые, беспилотные, без промаха атакующие с неба зонды, сидели тихо, трусливо попрятавшись в далеких селах, в холмах, скалах и пещерах в непролазной лесной глуши, как только высокотехнологические войска и автоматы Трамонты покинули устье Керны, не преминули тут же заявить о том, что они не потерпят чужаков на своей земле.

Убедившись, что теперь против них только пришлые люди, дотоле заключившие ковенант с местными старейшинами, что испокон веков проживали в этих землях, Многоголовые вожаки объявили новой королевской администрации воину на уничтожение. Крепость стояла как в осаде. Война на востоке и юге была не окончена, и у Королевства не было сил помочь новой Гирте. Живя в постоянном страхе и напряжении, многие из тех, кто пришли с востока, смутились и, следуя тем, кто уже жил здесь до основания герцогства, нечестивыми жертвоприношениями и дарами, отринув веру Христову, тоже постепенно начали ублажать оскверненных Волчьим семенем старейшин и их хозяев — Многоголовых Вожаков и их кровожадных вечноголодных ведьм, чтобы предательством и нечестивыми жертвами выкупить свои покой, имущество и жизни. И ни владыка Венедикт, ни молодой герцог Карл Булле ни их немногочисленные сподвижники, как ни старались, не имели ни сил ни возможностей, чтобы обезопасить от постоянной угрозы своих людей. Волки и их прислужники нападали на хутора и деревни, убивали скот, вырезали целые семьи, в насмешку над христовой верой оскверняли, жгли церкви, а изможденные постоянным страхом и налетами местные жители, не имея ни желания ни воли дать им отпор, продолжали приносить им в жертву своих сестер и дочерей, чтобы хоть как-то ублажить этих бессердечных мучителей, и Карлу Булле, у которого едва хватало сил и средств, чтобы только оборонять ближайшие окрестности Гирты, только и оставалось, что со скорбью наблюдать за тем, как его герцогство погружается в хаос, и гибнут его люди, не в силах противостоять бесконечному и все усиливающемуся жестокому гнету отступников и наущающих их Многоголовых Вожаков и их ненасытных ведьм. Казалось-бы так могло продолжаться до тех пор, пока нескончаемая чреда нападений, предательств и смут окончательно не смоет с лица земли последних защитников и верных короне и Христу рыцарей Гирты. И напрасно герцог Булле отсылал гонцов на восток с отчаянными просьбами о помощи. Еще не закончилась прежняя война, как началась новая смута. Ослабленное, обескровленное Ледяное Кольцо и Столица как прежде больше не могли контролировать бывшие в ее подчинении земли. Конфедеративное Северное королевство было на грани распада и новой войны. Новые конфликты за мелочные сиюминутные выгоды очагами проказы вспыхнули между герцогством Лирой и баронством Мильдой. На востоке пожелала выйти из состава Конфедерации Камира. На море вступили в противостояние флоты Лансы и Акоры. Ни у кого не было ни сил, ни желания помогать новому, далекому от всех торговых путей и сфер влияния, лежащему в северных таежных землях новообразованному герцогству. И только Господь Бог услышал стенания и молитвы тех, кто остался верен Ему и ни под каким предлогом, ни за какие посулы не предал Христовой веры. В один день на прием к герцогу Карлу Булле пришла женщина чужих кровей. Темноволосая, как жители города на берегу ледяного океана на севере — Мирны, с темно-карими глазами, она сказала, что станет его женой, потому что она дочь Лунного Дракона, что спит под Собором, и пока его кровь будет биться в сердцах потомков рода Булле, будет хранима и никогда не будет захвачена и разрушена врагами, не падет Гирта. Рыцари Герцога только посмеялись над ней, сказали, что она обычная попрошайка, и хотели выгнать ее прочь снабдив на дорогу краюхой черного хлеба и парой мелких монет, но Герцог был удивлен ее словами и приказал назначить ей аудиенцию. Долго разговаривал с ней, а через некоторое время венчался и назвал ее своей женой. А после в Гирте случилось страшное — герцог Карл объявил, что тоже готов вступить в ковенант с Многоголовым Волком, чтобы спасти Гирту. Долго велись переговоры, и наконец, начались приготовления к торжественной и нечестивой церемонии, в которой должны были участвовать как все старейшины, вожаки, ведьмы, так и все рыцари, священнослужители, старшины и землевладельцы герцогства. Были сброшены колокола и кресты с церквей, что очень устрашило и взволновало всех, были приглашены в город и безопасно ходили по улицам Многоголовые вожаки и старейшины, и в день Рождества была назначена церемония отречения, которая, как выставили обязательным условием волки и их пособники, должна была пройти в Соборе Христова Пришествия на оскверненном алтаре… Многие ужаснулись этому явлению, но солдатам и рыцарям было велено жестоко подавлять всех несогласных с новой политикой Герцога, что во всеуслышание объявил, что раз Бог не хочет помочь, помогут Иные силы, с которыми он намерен заключить кровавый ковенант, как поступали все, кто жил в этих землях до Гирты. Когда же наступил назначенный день к Собору явились все Многоголовые вожаки, их ненасытные ведьмы и старейшины, их подданные, вассалы и семьи и самый главный и старший из оборотней, имя которого впоследствии было вычеркнуто из всех архивов с приказом навсегда забыть. Брызжа слюной, демонстрируя всем свою похоть и нетерпение, в своем чудовищном нечеловеческом обличии, не страшась ничего, скаля свои многочисленные головы, сверкая множеством алчных глаз, он вышагивал по проспекту, направляясь к дверям церкви. В знак своей власти в этот день он должен был лично войти на алтаре в герцога и герцогиню и осквернить их своим нечестивым семенем, чтобы скрепить этот новый омерзительный пакт, заключаемый между Многоголовыми волками и герцогами Гирты. Ведь нет для язычников, колдунов, богоненавистников, подлецов, лгунов, предателей, растлителей и вероломных мошенников больше той мерзостной радости, чем попирать и глумиться над Христовой верой, а вместе с ней над всем хорошим, благородным и честным, что только вместе с ней возможно на этой грешной, печальной земле…

Но случилось все иначе. Как только нечестивая, торжествующая своей победе, многолюдная процессия со своими богомерзкими флагами и тотемами, оглашая заснеженные улицы и проспекты гулом барабанов, трещоток и отвратительными языческими песнопениями подошла к Собору, солдатам и рыцарям был отдан приказ напасть на них. Кровь лилась по площади и ступеням храма Христова Пришествия, по проспекту Цветов и Булле, по соседним улицам. Бесконечной рекой стекала с площади на лед Керны. Не щадили никого. Конями топтали женщин, стариков и детей, всех, кто вместе со своими старейшинами пришли принять ковенант, злорадно насладиться бесчестием герцога и герцогини, их вассалов, друзей и рыцарей.

Весь день и всю ночь накануне Рождества Христова продолжалась расправа на улицах и в окрестностях Гирты. Многоголовых волков, что успели обратиться, рубили на куски и бросали в разведенные тут же на площади костры. Все, кого заранее уличили в пособничестве волкам и их ведьмам, а также старейшины, кудесники, маги, и все их сродники, сами волки и их выводки — все были заранее внесены в списки, что специально собирались в тайной канцелярии Герцога, и теперь даже те, кто не пришел, не был зарублен и казнен на улицах Гирты, в эти дни были схвачены герцогскими драгунами, шерифами и рыцарями. Их вытаскивали из домов на снег, тащили к реке перед Собором, рубили руки и ноги, бросали с моста в ледяные полыньи. И весь этот день, и все последующие дни, пока шли казни и расправы, торжественно звонили колокола церквей, что спешно подняли обратно на колокольни, стучали топоры плотников, что возвращали на купола церквей кресты. Дымно горели костры, на которых жгли приговоренных к казни оскверненных старейшин и Многоголовых Волков и их ведьм. Служил литургию, причащал верных — солдат, горожан и рыцарей и их семьи, перед убереженным от осквернения алтарем в соборе Пришествия Христова, епископ Венедикт. Стояла на твердокаменно полу на коленях, слезно молились о спасении города, просила прощения у Господа Бога подсказавшая эту страшную уловку герцогу Карлу, что лично руководил всеми приготовлениями, атакой и арестами, жена герцога Карла Мария, первая герцогиня Гирты. Так хитростью, отвагой и волей Божией был побежден Круг, так огнем и мечом, послушанием и твердой решимостью, восторжествовала Христова вера.

Так, устояла Гирта, спасенная мудростью смелой и отважной герцогини.

Потом было еще много войн, страшных и трагических событий. В горниле сражений и смут погибли многие славные воины, солдаты и рыцари. Пали в боях многие мужчины из семьи Булле. Было много казней предателей, мошенников, воров, мздоимцев и их семей. Были налетчики-поморы с северных островов, бородатые разбойники с круглыми щитами из Фолькарта и Ирколы, были войны с Мильдой. Горели берега Браны — реки по которой прошла граница между баронством и герцогством. Был первый, неудачный поход на юг, попытка отвоевать Басор, казнить белого халифа Джебраила и истребить его нечестивых идолопоклонников, которым поют анафему на литургии накануне светлой Пасхи Христовой, в дни Светлой Седмицы. Тот самый в котором, приняли участие и были разбиты объединенные армии Мильды, Мориксы и Лиры. Была еще большая война, когда армии королевства Мориксы перешли залив реки Эсты, захватили Лиру и герцогство Бергет, вторглись в Ледяное Кольцо, что едва не окончилась расколом всего Конфедеративного Северного королевства. Было еще очень много трагических и позорных страниц в истории последнего союза христианских монархий и еще больше в летописях герцогства Гирты, но не было в ней больше места многоголовым оборотням и их безумным, беспощадным, вечно жаждущим живой человеческой крови желтоглазым ведьмам, что когда-то правили, оскверняли и пожирали людей, держа в страхе все северо-западное побережье. До тех пор, пока однажды старый добрый герцог Конрад, отец нынешнего герцога Вильмонта и его сестры Клары, жены маршала Георга Ринья, не вернулся из поездки на север с женщиной по имени Сив, беловолосой, статной и голубоглазой, чужих кровей, и не женился на ней, провозгласил ее своей женой и новой герцогиней Гирты.

* * *

— Вы восхищаетесь Марией Булле — словно очнувшись от какого-то колдовского сна в который, как будто, ввела его принцесса, своим мысленным прикосновением, пытаясь осознать, был ли он сам свидетелем тех жутких событий, или это его возбужденный магическим эликсиром разум, повинуясь ее словам, сам обратил этот страшный рассказ живыми, яркими и кровавыми образами и картинами, тихо произнес детектив.

— Верно — кивнула герцогиня. Ее глаза снова обратились к нему и яростно вспыхнули. Она сидела, поджав колени и положив на них руки, совсем близко к детективу, почти бок о бок с ним. Казалось, проговаривая слова, она сама пыталась убедить себя, напомнить себе что-то очень важное и необходимое. Но, задумавшись на миг, погрузившись в свои тяжелые и печальные мысли, она тут же спохватилась и, снова протянув руку Вертуре, попросила вновь наполнить ее фужер.

— Иначе не победить — согласился он — это только в житиях святых смирение останавливает пулю и Господь разверзает море перед ногами преследуемых фараоном евреев. А нам остается только ум, вера и меч.

— Да — ответила она твердо. В ее голосе звучала скорбь, как у человека, идущего на смерть, принявшего какое-то нелегкое окончательное решение, которое, скорее всего, будет стоить ему жизни — Господь Бог дает власть, возможности, мудрость, силу и волю тем, кому считает нужным. И отринуть его дар, предать по слабости, ханжеству, лени или мнимому смирению, забиться в угол, спрятать голову в песок, сказать не мое дело — равносильно предательству, потому что за таким человеком идут другие и если он бросит их, сложит с себя полномочия, делегированные ему Богом, кто еще вступится, кто протянет руку нуждающемуся в помощи? Грехи упавшего зачтутся ведущему. И нет разницы кто ты — герцог, рыцарь, священник или полицейский. Таков закон, и каждого из нас будут по нему судить.

Словно молния ударила детектива. Он вздрогнул. Иным взором он снова увидел, что рядом с ним сидит не маленькая темноволосая девица в долгополой клетчатой рубашке из красно-белой фланели, фантазирующая за фужером на скамеечке о перспективах, а облаченная в тяжелую, морозных цветов зимы бело-голубую мантию грозная и непреклонная герцогиня, в беспощадном лунном блеске, какой он сегодня уже видел ее перед трапезой в холле, на лестнице. Твердые накрахмаленные, идеально белые рукава рубахи густо испачканы в крови, на руках алые перчатки с светло-синими накладными человеческими ногтями, на ногах тяжелые черные башмаки. А в длинные и прямые темно-русые, почти что черные, волосы по центру, от затылка вплетена зловещая алая лента с тонкой, едва различимой надписью на неизвестном детективу языке и кроваво-красными, как кровь и кость, блестящими жемчужинами на каждом конце.

— Вот почему сэр Прицци и многие другие пойдут за ней. Они убьют любого кто встанет у нее на пути — подумал про себя, испугавшись, что сейчас она властна сделать с ним все что угодно, детектив. Но видение уже исчезло. Дикий и властный взгляд принцессы снова сменился печальным и смиренным. Облик принял грустное выражение, как будто бы события сегодняшнего дня, а особенно трапеза и эта беседа, отняли у нее слишком много сил.

— Не всех. Только тех, кто своими злыми деяниями заслуживает этого — как будто бы он сказал все это вслух, ответила принцесса. Чуть повернувшись, когда он очередной раз качнул скамеечку, приваливаясь к нему боком, отчего Вертура вздрогнул. Он испугался, от того, что вот-вот и она положит голову ему на плечо, приласкается к нему как к мужчине.

— Я могу и сама — печально и тихо рассудила принцесса Вероника — обратиться драконом, всех уничтожить, всех испепелить… Но обязаны именно они. У каждого свои обязанности, свой долг. Герцог обязан приказывать, священник исповедовать и причащать, палач рубить голову, солдат служить. И вы будете должны, когда я прикажу. И Анна и все остальные.

— Она может приказать мне обнять себя. И быть ласковым с ней. А может и не приказывать, и в несколько прикосновений сломает даже самую крепкую волю своей непомерной силой и все будет по желанию и с радостью. И герцогское ложе и отрубание головы — стремительно подумал детектив, содрогаясь от того, что своим плечом чувствует твердое и необычайно горячее правое плечо принцессы — но последнее слово всегда будет за мной, как не будет оправдания и на Страшном Суде. Анна… Быть может она мне не жена и не любимая, но сейчас, волей Господа, мы вместе с ней и, какой бы гадиной она не была, она подневольный человек, а я с ней должен быть бережным, благородным и честным.

Принцесса Вероника, казалось, внимательно прислушивалась к нему, словно ожидая ответа, и как только он проговорил про себя все эти свои отчаянные спутанные мысли, развернулась, непринужденно отстранившись, потянулась за своим фужером, подставила ему, чтобы снова налил. Спокойным и сдержанным, немного веселым светским, почти дружеским тоном, как будто до этого они только и беседовали о политике и сплетнях, заявила.

— Кстати, об Анне. Как вам ее коса? Как вдова, она обязана носить ее. Но ей лучше без. А один рыцарь даже пошутил, что мы с ней похожи. Как две сестры.

Принцесса многозначительно повела уголком губ и, сделав большой глоток, словно уже потеряв к детективу всякий интерес, приказала.

— Ступайте к ней, она устала ждать. Не задерживайтесь, иначе вы снова ее обидите. Что же касается ваших сомнений относительно доверия — герцогиня сделала выразительную короткую паузу. Ее взгляд снова стал властным, непреклонным и ледяным — она умрет за вас, если будет нужно. У нее такая инструкция. Но если с ней что-то случится — умрете вы.

Она вытянула ноги, резким энергичным движением остановила скамью, обозначив, окончание аудиенции. Все слова были сказаны, не осталось ничего тайного, или недоговоренного. Вертура поднялся, молча, благодарно и торжественно поклонился принцессе в пол и покинул кабинет. Спустился по лестнице вниз. Прошел по коридору до своей комнаты. Как объяснил ему молодой паж, коснулся двери. Распознавая его руку, щелкнул автоматический замок.

* * *

Мариса лежала на кровати, смотрела в потолок, ждала его. При появлении детектива она села, оперлась руками о постель, склонила голову, посмотрела печально и с укором, как принцесса, ожидающая своего рыцаря с войны. И сейчас она взаправду была без косы, как и сказала принцесса Вероника: длинные темно-каштановые, распущенные волосы рассыпались по плечам и спине. Начисто вымытые, они уже успели высохнуть. Аккуратно расчесанные, тяжелые темные рыжеватые пряди, мерцая в слабом свете низких светильников, красиво обрамляли лицо, глаза смотрели одновременно горько и смиренно. Она была облачена в свежую черную, стоячую от крахмала рубаху и свою черную бархатную юбку. И, глядя на нее, Вертура внезапно для себя осознал, что до сих пор он даже не мог представить, что она может быть такой притягательной, благородной и красивой, как будто бы какое-то иное, чуждое земным страстям и мыслям, чистое, печальное и доверчивое, но при этом сильное и волнительное чувство озаряло весь ее облик исполненным ожидания и надежды внутренним светом. Без лишних слов он подошел к ней, упал перед ней на колени, взял за руки, заглянул в лицо.

— Прости меня… — только и сказал он ей.

— Ну и что ты делал? — спросила она, грустно улыбнувшись и кивнув на ленту на его руке. Ему показалось, что она едва сдерживаться от разрывающих грудь слез, изо всех сил стараясь не показать, не выдать, как ей больно и обидно, как она огорчена тем, что он ее покинул.

— Леди Вероника говорила о твоей косе… Ты распустила волосы. Так гораздо лучше, ты очень красивая.

— Спасибо. Я уже ее ненавижу — сокрушенно покачала головой, сообщила Мариса — когда-нибудь я обращусь драконом и растерзаю ее и всех ее омерзительных позеров рыцарей.

Вертура внимательно посмотрел на нее. Расстегнул пряжку портупеи, снял перевязь и мантию, положил на стол ножны и меч.

— Сейчас приду — пожав ее ладонь, сказал он и спешно направился в ванную комнату.

Он вернулся через десять минут. Умытый, с чистой, но все еще мокрой головой. В одной длиннополой свежей черной накрахмаленной рубашке, которую нашел рядом с полотенцами.

Мариса стояла на балконе босиком в накинутом на плечи поверх рубахи плаще. В задумчивом ожидании привалившись плечом к бетонной стене, курила, смотрела на город, на ясную почти, что по-осеннему холодную и свежую звездную ночь над Гиртой.

Детектив подошел к ней, протянул руки. Слова были излишни. Она сделала полшага назад, повела плечом, он аккуратно, но властно и безмолвно обнял ее, она откинулась в его объятия, мягко ткнулась в его небритый подбородок затылком. От ее волос веяло свежим ароматным шампунем, букет которого детектив угадать не сумел и лавандой, которой она полила свои волосы и плечи. Он еще крепче обнял ее. Она ласково коснулась его рук, которыми он держал ее, одной за талию, другой за грудь, провела по ним ладонями, свела его пальцы со своими. Без слов повлекла его обратно в комнату, к столу, рядом с мягкой и просторной, укрытой черным, с золотым кантом, одеялом, постелью, на котором, между блюдом с бутербродами, кисетом табака и ножными с мечом ожидали своей минуты два фужера, которые она предусмотрительно наполнила горьким сидром для себя и детектива.

* * *

Ему снился вихрь ветра, в котором, преодолевая сопротивление воздуха, с немыслимой скоростью безмолвно, как это бывает только во сне, мчался, оставляя за собой неудержимую ударную волну дракон. Огромный и сумрачный, с обратной стороны луны, непроглядный как космическая тьма за пределами света солнца и звезд, поток, тяжелый и мощный штормовой ветер, он накрыл его своим крылом, был рядом с ним здесь. Вертура вздрогнул и проснулся. Крылом оказалось мягкое и объемистое черное одеяло, которым его укрыла лежащая рядом с ним на животе, щека к щеке Мариса. Ее рука лежала поперек его груди. Темно-каштановые волосы рассыпались по плечам и спине. Светильники были приглушены. За распахнутой дверью на балкон стояла глубокая и тихая ночь. Комната полнилась таинственной звездной синевой. Глаз Марисы, моргая над локтем, о который она облокотилась лицом, блестел в темноте.

— Ты говорил во сне, искал свой меч — прошептала она ему — он лежит на столе. Пока ты спал, я могла заколоть тебя им.

— Я специально для тебя оставил его на видном месте — также тихо отозвался детектив, касаясь ее пальцев, которые тут же ласково сомкнулись на его руке — если ты посчитаешь нужным, всегда можешь воспользоваться им…

— Твоя принцесса не одобрит — перебила Мариса и чуть улыбнулась — похоже, она взялась за тебя всерьез. Хочет сделать из тебя одного из своих мальчиков, которые, когда придет время, будут завоевывать ей герцогский престол и полягут за нее, когда она прикажет им.

— А ты разве не занимаешься тем же? — шепотом спросил у нее, лаская ее руку детектив.

— Разумеется — сжала его пальцы, ответила Мариса. Ее глаза блеснули сумасшедшим огнем точь-в-точь как у принцессы Вероники — это же единственное хорошее и полезное что, я и такие как я, можем сделать в этой жизни.

* * *

Жарко горела печь. Кислым смрадом чадили газовые рожки. На улице прямо под распахнутым окном, под рябиной, пьяный сержант грубым надрывным голосом рассказывал кому-то несмешной анекдот.

Фанкиль и капитан Глотте разбирали бумаги за столом. Стоял самый тихий и темный час ночи. Дрова в печке почти прогорели, остались одни угли. Инспектор Тралле давно прекратил свою игру, ушел не сказав ничего и так и не вернулся в отдел. Народ на улицах затих. Переместился на квартиры и распивочные. Только редкие выкрики, да внезапный одинокий вой усталой волынки, оглашали все еще празднично подсвеченные площади, улицы и проспекты. Ощущение разочарования и пустоты, что всегда остается после таких веселых дней, уже витало в ночном воздухе, еще пока ненавязчивыми, но уже тревожным сигналом показывая, что еще немного и праздник, едва успев начаться, уже закончится, из веселого пьяного куража, обернется вялым, нестерпимо мучительным, кажущимся бесконечным, утренним похмельем. Придет осень, пойдет дождь и снова наступит серая, полная разочарований и печали жизнь, перемежающаяся сном, бессмысленной и бесконечной службой и еще более бессмысленным отдыхом дома на диване у печки, или за столом в кабаке.

— Негр сбежал — передал циркуляр от генерала Гесса Фанкилю раздраженный, как всегда невыспавшийся, начальник ночной смены. Его голос звучал монотонно и резко, от усталости воспаленные, покрасневшие глаза были пусты — народу переловили. Карманники, мошенники, полные клетки. Заперли тут в сарае компанию, а те вылезли через крышу. Руки отвалятся, неделю лупить. Завтра внеочередная порка, сразу не назначили как всегда, пришлось расписание менять. Фестиваль Гирты. А вот это вам приказ — капитан Глотте закаркал, с мрачным задором зловеще засмеялся шутке — черного негра в черном городе ловить.

— А что он и вправду каннибал что ли? — зевая, уточнил, занося заявление в журнал Фанкиль.

— Каннибал ваш мертвый, между прочим, тоже ходит по Гирте — упрекнул его коллега — вам мэтр Фарне рапорт еще не приносил? Это вы мэтра Трасса тогда, во вторник, сожгли.

— Значит два каннибала — меланхолично уточнил, пометил в журнале Фанкиль — и еще эти коктейли, с которых никто не знал какой стороной поворачиваться к очку. И попугай, который кричал «Герцог не от Бога». Памфлет про сэра Прицци, который мочился духами. А что такого? Он-то может. И этот политический спектакль в лицах. И насильник с двумя… Серьезно? А эти… дамы вообще были трезвыми? И карета Ринья и что там еще?

Он взял со стола циркуляр, начал читать по диагонали вслух длинный, принесенный капитаном ночной стражи список.

— Вы не читайте, там читать нечего — криво улыбнулся, кивнул капитан Глотте — это все вам, в архив. Все равно никто не будет это расследовать.

— …На площади Булле продавали ипсомобиль мэтра Роффе — все же продолжил читать с выражением и издевкой Фанкиль — за двадцать семь с половиной серебряных марок. И продали. Целых шесть раз. Неустановленный пожилой мужчина давал всем поглядеть в свой телескоп, через который все были голыми. И циркачи. Живой лестницей в виде уличного представления забирались в квартиры, совершали ограбления. А этих почему искать не будете? Заплатили уже? Кому? Мэтру Гессу, или сэру Прицци? Вы, Герман, лучше радуйтесь, что станции выставили так, что ничего не искажалось, и законы физики были стабильны. А то бы тут огнеглотатели по улицам ходили, ручных демонов гладить давали за пару монет и порталы в небо с обзорными пролетами над Гиртой… Только вот что это за слухи о том, что было в доме на Кузнецов двадцать четыре? Провели проверку? Слухи или был состав преступления? Давайте все сюда, посмотрим с Валентином как вернется, подготовим рапорт по этим происшествиям, посмотрим, может и не все глухие…

* * *

Ушел полицейский адъютант, что принес в квартиру куратора полиции Гирты подписанную капитаном оперативного отдела Александром Кноцци и генералом Гессом сводку и анонимный, составленный из алых, желтых и белых роз, букет. Ушла, забрав его, и Хельга Тралле, Ева осталась одна в квартире.

Она закрыла за хозяйкой дверь, весело побежала в их с Марисой комнату, зная, что сестра не придет ни сегодня, ни в какой ближайший день, а может и вообще переселится на улицу генерала Гримма, сдвинула их кровати вместе в одну так, как будто бы так они всегда и стояли здесь. Надела нарядную темно-зеленую пелерину с капюшоном, расчесала волосы. Уложила челку перед зеркалом, подрумянила свои нежные, округлые щеки, натерла жирным кремом, скулы и лоб, чтоб блестели.

Она сидела у окна на кухне, перед ней на столе стояли фужеры. Ожидала бутылка с самым лучшим вином, которое было в буфете, лежала кованая железная роза, та самая, которую Даскин сегодня утром подарил ей.

Она ждала его. Но он так и не пришел.

Стояла глубокая ночь. Все, кто искал компании и веселья, уходили за мост на южный берег Керны. Там, за рекой, на набережной перед университетом, на Рыночной площади, перед герцогским дворцом, на перекрестке проспектов Рыцарей и Булле, горели костры, стояли скамьи и столы, телеги с которых торговали горячими бутербродами и напитками. Там будут пировать всю ночь, праздновать ежегодный юбилей Гирты…

Но вот внизу, на проспекте, совсем затихли последние музыка, песни и веселые крики. Угомонились, разошлись по комнатам отдыхать перед завтрашним праздничным днем гости в квартире леди Магно — известной придворной дамы и жены крупного землевладельца и вассала герцога Вильмонта, что жила этажом ниже. Хельга Тралле так и не вернулась, и было порадовавшаяся ее так удачно совпавшему с приездом Даскина, уходу Ева, с досадой подумала, что лучше бы она не задерживалась и пришла как можно скорей. В квартире на седьмом этаже, выше которой были только чердак и крыша дома, стало как-то совсем неуютно, страшно и тихо.

Только огни окон полицейской комендатуры и жаровни на плацу и у конюшен левее от окна, ниже по проспекту Рыцарей, горели как в другом мире, все тем же, как и во все другие ночи ровным, казалось-бы призрачным и далеким светом, от которого становилось еще более одиноко и тоскливо.

Ева сидела за столом, пила чай, поглядывала на часы. От нечего делать, начала читать циркуляр о сегодняшних происшествиях. Прочла о том, что прошлой ночью люди графа Прицци приехали в расположение бригады Келпи и какой-то пьяница во время разговора графа с командиром отряда, бароном Тамброй, изволил шутить о смерти старшего сына командора Лилового клуба в стычке, что случилась шестнадцать лет назад на дороге на Эскилу, к югу от Гирты. После чего началась драка и заезжие рыцари и их сержанты были частью перебиты, частью раздеты и отправлены восвояси в ночь, голыми без белья, одежды и снаряжения, а самого барона граф отвез в тюрьму и обещал назавтра обмазать дерьмом и, вместе с его ближайшими вассалами, которые тоже были взяты в плен, выпустить тоже голым на плац перед конным турниром на потеху и в назидание зрителям. Прочла о том, что в какой-то квартире бесследно исчезла целая семья, и двери были заперты изнутри на засов, и что сгорел дом, в котором жила некая женщина, о которой шептались, что она маг и видит будущее. Свидетели говорили о том, что перед самым пожаром видели ее внезапно без всякой причины вспыхнувшую фигуру и слышали ее отчаянный крик.

Но больше всего привычную к подобным сводкам наперсницу куратора полиции Гирты взволновала самая последняя сводка. О взрыве кареты Элеоноры Ринья. Когда какой-то неизвестный человек подбежал к ней и забросил в ее окно гравитационную, какие используют на рудниках для дробления породы, бомбу. Погибло шесть человек — в том числе кучер, полицейский у ворот и двое лакеев Ринья. Все они, вместе с лошадьми превратились в изуродованные до неузнаваемости, перемолотые как в мясорубке ошметки. Что случилось с тем, кто принес бомбу и был ли он сам среди погибших, следователь пока не установил.

Ева взяла фужер, но так и не притронулась к вину. Прислушиваясь к темноте в коридоре, она ждала. Ждала резкого и веселого напористого звонка, или какой глупой шутки с лестницы, не послышится ли звука знакомых шагов у дверей… Но она осталась одна в пустой запертой квартире, одна на всей земле и страх того, что приоткроется дверь соседней комнаты, заскрипит половица под крадущейся ногой, мелькнет отражением в зеркале незнакомая фигура, коснется плеча холодная рука, вспыхнут светящиеся глаза перед лицом, послышится чужой и страшный голос, и никто не спасет, кричи не кричи, не поможет, холодным, парализующим ужасом, закрался в ее сердце.

— Все это вздор — сказала она себе — это все Анна. Она такое придумывает, рассказывает, а теперь ее нет, развлекается там как всегда. А я, как всегда, осталась одна, и Эдмон опять не пришел. Как всегда обещал, и теперь его нет. Что за человек он такой? А я все жду его, каждый раз, год за годом… И ведь замуж пора давно уже…

Ева погасила свет на кухне, вернулась в их с Марисой комнату. Зажгла свечу перед иконами, прочла молитву. Положила крест в изголовье рядом с подушкой и рядом на постель свой меч. Разделась, еще раз внимательно прислушалась к тишине в квартире и легла на кровать, на которую предусмотрительно, еще с вечера, положила одетые в свежие, политые одеколоном наволочки, две подушки для себя и Эдмона, что обещал прийти сразу, как только выполнит доверенное ему Хельгой Тралле поручение…

За окном громыхнула петарда. Эхом отразилась от стен. Какая-то уже изрядно подвыпившая, изнуренная компания вывалилась из подворотни соседнего дома, оглашая двор веселыми надрывистыми выкриками, направилась через арку на проспект.

Глава 14. Принцесса Вероника. Суббота

Он проснулся поздно. В комнате было тепло, стоял горький аромат трубочного табака, смешанного с привкусом какого-то необычного, приятного химического запаха, похожего одновременно на замысловатые духи и фруктовое мыло. На столе стоял завтрак: изящный ярко-красный кофейник из блестящего фарфора, такие же высокие и узкие, чтобы на стенках оседали крупинки кофе чашечки, тарелка с горячими бутербродами с зеленью, джемом и сыром. На соседнем блюде ожидали уже подостывшие, но все же весьма аппетитные на вид, ароматные, посыпанные перетертыми грушами и сахарной пудрой пончики и слоеное печенье.

Мариса сидела перед столом, откинувшись в кресле, опустив к груди подбородок, придирчиво глядела на еду и чашки кофе, с видом, как будто уже совсем не лезло в горло, курила.

Детектив залюбовался ей. По плечам рассыпались, ниспадая до подлокотников кресла, распущенные волосы, длиннополая черная мантия с бордовыми лепестками застежек на груди и клиньями под рукавами распахнута, накинута как банный халат поверх короткой нижней рубахи до середины бедер, словно бы подчеркивая белизну ее вытянутых, скрещенных лодыжек. Вертура улыбнулся — свежий, вытянутый, как от палки, синяк на ноге и меч детектива в ножнах, лежащий поперек ее обнаженных колен предавали ее облику какую-то особую эксцентричность. Заметив, что Вертура проснулся и смотрит на нее, Мариса сделала вид, что он ей совсем безразличен, только глубоко затянулась из трубки и с силой выдохнула в сторону зеленого вьюна, живописно поднимающегося из горшка рядом с входной дверью к самому потолку, густое облако сизого дыма. Согнула руку в локте и приняла вид скучающей за пером и бутылкой крепкого поэтессы, собирающейся написать лирический сонет.

Бутылка с приятного рыжего цвета жидкостью и вправду была на столе. Высокая и плоская со знакомой наклейкой и клеймом популярной в Гирте марки «Черные дубы», с буквицей и черной аппликацией по белому с изображением корявого и необычайно манерного и притягательного разлапистого, не то вяза, не то дуба, дерева, она выглядела так завлекательно и стильно, что прямо так и хотелось взять ее за горлышко и выпить до дна и больше в жизни никогда не пить никаких других напитков.

— Доброе утро… — только и нашел, что сказать детектив, повернулся на бок, подложил локоть под голову, чтобы получше, рассматривать Марису, насладиться ее столь притягательным и экстравагантным видом.

— Все, принц-изгнанник — без всяких предисловий абсолютно серьезным тоном, внезапно заявила она — отдых кончился, надевай доспехи и вперед. Ты обязан победить всех в мою честь, иначе ты меня не достоин. Сегодня конный турнир и ты обязан участвовать, иначе ты тряпка, а не мужик.

Ее глаза горели счастливой шальной веселостью, но она изо всех сил сдерживалась, чтобы самой не засмеяться над тем, как ловко она пошутила.

— Да у меня и коня даже своего нету, не то, что копья с доспехами — просто ответил Вертура и сел на кровати, оправил нижнюю рубаху, в которой спал, налил себе кофе и чуток, для предания вкуса, прибавил «Черных Дубов» из фирменной бутылки.

Достал трубку, вытряхивая оставшийся со вчерашнего вечера нагар, затряс ей над алой вазочкой уже изрядно заполненной пеплом и валяющимися вокруг горелыми спичками, которые, прикуривая, Мариса, наверное, изображая из себя светскую даму, которая может позволить себе любую причуду, нарочно неаккуратно бросала мимо пепельницы.

— Турнир это в программе леди Булле? — глотнув кофе, уточнил Вертура — и мы поедем вместе с ней? Можешь думать все что угодно, но это не я придумал все это и я не шпион. Но я так и не понял этой шутки с каретой леди Ринья…

— Ты тут не причем — прищурившись поверх трубки, строго осадила его Мариса — леди Вероника пригласила меня. И ты уже должен догадаться, что у нас в Гирте делают с теми, кто пренебрегает ее приглашениями и гостеприимством.

— Да, рубят головы. Но своим-то она потом заменит, а мне нет, и в отчет напишут, что нарушений не было… — согласился детектив — я что-то пропустил утром? Который час?

— Одиннадцать — продемонстрировала модно вытянутый сверху вниз ромбический циферблат на стене Мариса и поморщилась — ты пропустил тренировку. Леди Вероника пригласила и поколотила всех своих девиц. Ты хоть знаешь, что такое тренировка с оружием? Имеешь представление, как пользоваться этим?

И она продемонстрировала детективу его собственный меч и приняла с ним угрожающий вид.

— Да вот выдали, а за какой конец хвататься не объяснили. Но, если что, ты уже была на тренировке и сумеешь всех отколотить.

— Ну ты и тряпка. Все мужчины как мужчины, а ты! — покачала головой Мариса, шумно задышала через трубку, и отвернулась от стола, чтобы он не видел, как она улыбается, наслаждаясь их веселой и глупой беседой — ладно, будем учить тебя жизни, раз ничего не умеешь. Так что я буду распускать язык, а ты отвечать, понял это?

Вертура встал, тоже накинул на плечи свою мантию и подошел к распахнутой двери на балкон. Над городом стояла блеклая почти что сентябрьская марь. Бело-голубое небо дышало еще теплой, но уже сыроватой осенней свежестью. Над крышами из многочисленных труб поднимались дымы, вливаясь в низкие серые облака над городом, заслоняли перспективу. С балкона детектив обнаружил, что в городе на южной стороне Керны, западнее и восточнее проспекта Рыцарей темнеет еще две скальные стены. На них стоят дома и светлеют изгороди и кроны высаженных в тесных палисадниках и двориках деревьев.

Темная, чтобы не мешать проезду разобранная во многих местах, крепостная стена разделяла надвое южную Гирту. Пересекала проспект Рыцарей у главпочтамта, у гостиницы «Башня», у той самой, где детектив впервые познакомился с бестолковыми студентами.

Детектив стоял и с интересом разглядывал город — светлеющие на склонах холмов террасами стены, огибающие уклоны, откосы и крепостные укрепления, улицы. Белесую гладь залива по левую руку, проспекты, башни и темно-зеленые кроны вековых деревьев над крышами. Фасады дворцов и стены храмов — черные и скорбные, что были построены в темные века, еще во времена основания Гирты и красные с белым — торжественные — что были возведены позднее. Своими величественными очертаниями, витражами и свежей покраской, словно подчеркивая, что духовное неизменно, а мирское преходяще, они ярко выделялись среди выветренных стен и выгоревшей светло-рыжей черепицы крыш окрестных, стоящих вплотную друг другу, превращающих кварталы в неприступные крепости с провалами дворов-колодцев строений.

Пришла Регина, бесцеремонно распахнула дверь. Бросила быстрый взгляд на стоящего на балконе без штанов, но с фужером кофе в руке детектива, как будто они были лучшими подругами всю свою жизнь, завела веселую беседу с Марисой.

— Вы еще не собрались? Выезжаем через двадцать минут — сообщила она, заулыбалась, кокетливо спросила у детектива — а где же ваш меч? На турнир тоже без штанов поедете?

— Ну, на юге, откуда я родом, туника это тоже мужская одежда — стараясь не выявить жгучее смущение тем, что на его вид все-таки обратили внимание, начал с пафосом оправдываться он — а вот без шляпы действительно никак. Просто невозможно жарко. На камнях у нас пекут яичницу, а на крышах домов ставят баки, в них кипятят на солнце воду, чтобы варить в ней рис… И эти черные скалы у реки Эсты — на них даже лошади обжигают ноги через копыта, а рыбаки прямо там пекут свой улов. Рыба с луком Хе — это как раз наш рецепт…

— Как интересно! — наигранно засмеялась фрейлина, пристально и как будто даже хищно разглядывая его босые, с обломанными ногтями, ступни.

— Да сказочник он! — отмахнулась, брезгливо наморщила лоб, выдохнула дым, Мариса — всем уши прожужжал, что замок у него, патефон, триста коку риса и поле с луком Хе, сам без штанов, а еще в принцы лезет!

* * *

Ярко светило полуденное солнце. Ветер утих. Над городом стоял тяжелый душный, исполненный ароматом дыма печей и горячего камня, августовский штиль.

Они отъехали от дворца большой группой в полторы сотни верховых. Во главе колонны ехали верховые со знаменем, все облаченные в шлемы и легких доспехах, со щитами, мечами и жезлами-револьверами. В центре принцесса и ее многочисленная свита. Замыкали процессию несколько гвардейцев во главе с капитаном Форнолле и бароном Марком Тинвегом.

— Да, дело серьезное — шепнул Марисе детектив, указывая на одного из всадников в легкой лиловой высокотехнологической броне под плащом с мечом в ножнах и коротким ружьем в кобуре — это так всегда или из-за кареты леди Ринья?

— Конечно как всегда, мы же в Гирте! — услышав их беседу, весело сообщил Фарканто и весело объяснил детективу — у нас тут то одно то другое. А карету очевидно взорвал мэтр Солько, хотел поссорить сэра Вильмонта и сэра Ринья, отомстить за кабаки. Такие гравитационные бомбы есть только у него. Их заказывают из Столицы, используют в каменоломнях, для добычи руды. Он с инспекторами мэтра Парталле на короткой ноге, вот самым главным себя и возомнил. Весь северный берег под себя подмял, давно с ним воюем, но леди Вероника и сэр Август ему так не спустят, укажут, где его место.

Будучи сопровождающим принцессы, он был одет в современный бригандинный жилет с элементами защиты бедер и плеч и перевязанной поперек груди лиловой лентой. В знак превосходства, поперек седла он вез черный высокотехнологический карабин с толстым стволом и изготовленными из пластмассы прикладом и цевье, но из снаряжения при себе он также имел и притороченные к седлу открытый шлем, свой длинный и узкий меч и маленький треугольный стальной, какой может выдержать и пулю и удар топора, щит. Он следовал от принцессы по левую руку, смотрел по сторонам настороженно и внимательно, выдавая в себе верного и бдительного защитника. Рыжая Лиза ехала рядом с ним, была весела и не выказывала ни капли волнения. Одевшись сегодня в тяжелую зеленую мантию, чтобы не простудиться на ветру и темный композитный нагрудник, ношение которого кажется, забавляло ее от всей души, она манерно повязала желтый шерстяной шарф поверх откинутого назад капюшона под самый подбородок и распустила свои растрепанные волосы поверх темно-зеленой шерстяной пелерины.

Четвертым спутником принцессы был тот самый черноволосый неприятный, заведовавший вчерашней казнью, рыцарь. Безбородый, с обликом и манерами иноземца, безразлично-жестоким выражением на лице и горбатыми плечами, он сразу произвел на Вертуру отталкивающее впечатление. Как выяснилось, когда он подошел к детективу и грубо, без предисловий, заявил ему, чтобы тот сбегал в арсенал, надел бригандину цветов принцессы и взял гербовой щит, его звали Вальтер Кирка, родом он был с севера, из Мирны, и в звании лейтенанта герцогской гвардии служил сенешалем при Малом дворце. Регина Тинвег, младшая дочь барона Марка Тинвега, майора Лилового клуба была его женой и ближайшей фрейлиной принцессы Вероники. Когда они разговаривали в стороне, и он держал ее за руку, не то ссорился с ней, не то говорил по какому-то важному делу, Вертуре показалось что он сломает ей пальцы, но она грубо огрызнулась совсем не с тем доброжелательным придворным тоном с каким общалась с остальными и, жестко ответив ему, почти также как он сам неприятно, с оскорбленной ненавистью скривив губы, развернулась и зашагала от него к принцессе. Облаченный в серый гвардейский доспех с соколом в ромбе на груди, с пышным лиловым бантом в длинных черных волосах, вооруженный мечом, жезлом и револьвером, он тоже сопровождал герцогиню.

Сама же принцесса Вероника, что ехала между своих грозных, закованных в латы конвоиров сегодня была одета в тяжелую и плотную темно-алую мантию, длинное и широкое темно-серое платье, багровый плащ и свои массивные черные башмаки. Поверх волос она накинула длинный и узкий, похожий на те, что девицы надевают в церковь, темно-серый, закрывающий только уши, темя, вики и шею с боков, оставляя открытым затылок, платок, повязав поперек лба, зафиксировала его тонкой алой лентой.

Сегодня она была как-то по-особенному внимательна, угрюма и молчалива. Едущим рядом друзьям и знакомым отвечала коротко и по существу, держалась строго и чинно. Сидела боком в седле, словно готовая в любой момент спрыгнуть на мостовую, а когда совершала какое-нибудь резкое движение, воздух вокруг нее вздрагивал, словно солнечные лучи преломлялись о какой-то барьер, прикрывающий ее и ее коня невидимой и неощутимой завесой.

Проводить отъезжающих на турнир вышел Оскар Доццо. С трудом доковылял до порога, стоя в дверях, опирался локтем об угол, но смотрел бодро и весело, как будто бы все, что случилось вчера было всего лишь неудачной шуткой. Кивком приветствовал Вертуру. Внимательно следил за отбытием принцессы и ее свиты.

— А могли бы тоже отдыхать как все нормальные люди… Ну что за гад праздник портит! — глядя на веселую, шумящую на площади, где служащие магистрата, полиции и ратуши уже заняли герцогский павильон, отирая взмокшую под толстым подшлемником голову, раздраженно бросил кто-то из рыцарей. Хотя народу на улицах сегодня было заметно меньше, чем вчера — многие отдыхали после ярмарки и ночного веселья, количество полицейских и жандармов на улицах заметно увеличилось. Со скучающим тупым видом они стояли на перекрестках, прохаживались, угрюмо смотрели перед собой, постукивали по камням древками пик. Формальными, скупыми поклонами приветствовали герцогиню, унылыми взглядами провожали процессию, с безразличной ненавистью глядели на гуляющих по улицам прохожих и неопрятные куски навоза, оставшиеся на камнях мостовой после прошедших лошадей.

Без происшествий миновали Рыночную площадь, где зачитывали приговоры и под восторженные восклицания гуляющей публики наказывали очередных провинившихся. Здесь все также работали павильоны и лавки. Все также весело сидели на крышах и на склоне у реки отдыхающие, все также были открыты распивочные. Навязчиво ревели, колотили эхом по улицам патефоны и рояли, стучали барабаны, выли волынки. Все также на скамейках у столов под ивами сидели, пили, развлекались, посетители. Но ни веселье, ни творящееся вокруг, новые и уже виденные вчера развлечения, ни гуляющие компании, ни радостные окрики, ни музыка, ни веселые танцы, отчего-то уже не приносили ощущения праздника, а только вызывали раздражение, казались каким-то унылым представлением, в котором, по долгу службы, приходится участвовать, без всякой радости по сотому разу на каждой улице, в каждом дворе созерцая одни и те же картины. И, глядя на мрачные, утомленные шумом и гамом лица спутников, в какой-то момент детектив безрадостно поймал себя на мысли, что не они одни с Марисой и полицейскими на улицах, а почти все в этой колонне, думают о том, как бы побыстрее все это закончилось, и все благополучно вернулись обратно во дворец. Так что ехали в каком-то торжественном и мрачном настрое, пока в узком проезде, куда свернули, чтобы с проспекта Булле выехать напрямик к юго-восточным воротам за которыми на поле должен был проходить турнир, не случилось то, чего все как будто бы ждали с самого отъезда.

Первыми почуяли беду, внезапно заржали, замотали головами кони. Воздух наполнился тяжелым, едва различимым гулом. Никто не успел даже вздрогнуть, как конь принцессы Вероники запоздало сделал свечку, взвился на дыбы, но герцогиня не потеряла равновесия, ловко удержалась в седле. Лейтенант Кирка запоздало вскинул руку с жезлом, прикрывая ее от невидимой угрозы, но у стремени принцессы вмиг появился капитан Форнолле, умело протянул руки, схватил ее за талию, легко стащил с седла и толкнул в проем между контрфорсами к ближайшей стене. В толпе запоздало закричали, люди в панике бросались в открытые двери лавок, в подворотни и арки подъездов. Рыцари и охранники с предостерегающими окриками запоздало спешивались, по команде барона Тинвега собирались в живую бронированную стену вокруг принцессы Вероники. Но Фарканто, лейтенант Кирка и капитан Форнолле, уже прикрывали ее, бросая по сторонам суровые внимательные взгляды, водили стволами по окнам верхних этажей и поверх крыш. Фарканто держал наизготовку свое ружье, капитан Форнолле зажатый в обеих руках оснащенный телескопическим прицелом револьвер. Лейтенант Кирка же цепко схватил принцессу за плечо, держал в упор к ней свой жезл, вокруг которого как будто разливалось какое-то размытие — контуры предметов и людей рядом с ним теряли четкость и тускнели, как в мутном стекле.

Вертура проморгал. В воздухе, расчертив улицу наискосок, медленно таял белый дымный след. Без лишних промедлений детектив спрыгнул с коня, схватил за узду лошадь Марисы, повел ее вперед, подальше от принцессы и ее свиты.

— Ты куда? — хлопая его по руке, чтобы отпустил поводья, громко возмутилась Мариса — дезертир!

— К стене! — резко приказал Вертура и, подхватив ее за руки, помог спешиться на мостовую и пояснил — там может быть газ, зажигательный снаряд, все что угодно! Это дело герцогской стражи.

— Четвертый этаж! Третий дом справа! — припадая на колено, чтобы прикрыли щитом, испуганно воскликнула рыжая Лиза, от страха и волнения по ее лицу текли слезы, голос срывался на крик — нет слева! Вход со двора! Он бежит! Скорее ловите!

— Вперед! Найти! — грозно и коротко приказал капитан Форнолле, быстро осматривая улицу через телеметрический прицел своего пистолета. Его гвардейцы и устремившиеся за ними, желающий принять участие в погоне рыцари с грохотом бросились по улице в указанный дом, расталкивая попадающихся на пути не понимающих, что только что произошло людей.

Прижав Марису рукой к дверному проему какого-то магазина, из которого уже напирал любопытный народ, Вертура с интересом выглянул на улицу, чтобы оценить диспозицию.

— Хоть бы меч достал! — укоризненно бросила она ему, глядя на изготовивших к бою оружие солдат и спутников герцогини выше по улице у противоположной стены. Принцесса Вероника, отстранив от себя прикрывающего ее ручным барьером лейтенанта, отодвинувшись к стене. Она стояла в нише между контрфорсами, облокотившись о кладку локтями и спиной. Напряженно сжав кулаки, внимательным, взволнованным взглядом наблюдала за суетными действиями запоздало оберегающих ее от опасности людей.

— Пройдемте в дом — обратился к принцессе капитан Фарнолле, продемонстрировал открытым радушным жестом раскрытой руки — похоже, здесь больше нет никаких посторонних устройств.

В его ладони блеснула пластинка, похожая на те, что были у Гармазона и Эллы. Только сейчас она была не прозрачная, на ней отображалась подробная карта ближайших кварталов города, испещренная разнообразными метками. Одна из них, ниже по улице, была выделена и тревожно пульсировала.

Принцесса кивнула капитану и быстрым шагом направилась за ним в ближайшую распивочную, из которой уже попросили удалиться посетителей. Подошла к столу, упала на скамью, мрачно опустила голову, сложила руки на коленях. Прошептала «Господи помилуй» и, бросив быстрый взгляд на иконы у дальней стены, осенила себя крестным знамением.

— Ты ничего не сделал — укоряла Вертуру Мариса, когда они вошли зал следом за ней.

— Ну во-первых — начиная раздражаться, принялся доказывать, веско объяснять детектив — я бы там только мешал. Во-вторых, у них есть свое оборудование, свои инструкции, я не знаю их. В-третьих, бежать надо было, как только случился выстрел, а не…

— Верно — согласился капитан Фарнолле и улыбнулся. У него было изможденное и сосредоточенное лицо. Один глаз прищурен, капелька пота выступила на его разгоряченном морщинистом лбу, скатилась по щеке. Он одобрительно похлопал детектива латной перчаткой по плечу, протолкнулся через толпу закованных в броню спутников принцессы и окруживших ее девиц, наперебой расспрашивающих, ничего ли с ней не случилось и, подойдя, преклонил колено перед герцогиней.

— С вами все в порядке ваше высочество? — заглянув ей в лицо, спросил он — вам принести воды?

— Нет — покачала головой принцесса. Ее взгляд стал внимательным и холодным. Требовательно притянув рукой к себе капитана за бронированное, закованное в укрытую толстой тканью сталь плечо, спросила его на ухо тихо, так чтобы никто не слышал — он мог пробить барьер?

Пожилой капитан выждал паузу, заглянул ей в лицо. Отрицательно покачал головой.

— Мультиспектральный? Конечно нет.

Принцесса покачала головой. На миг она казалась напуганной, растерянной девчонкой, но этой секунды слабости хватило для нее, чтобы принять решение. Взгляд её снова стал холодным, пронзительным и волевым.

— Хорошо. Всё. Вставайте все, нас ждут, мы едем на турнир.

Ее спутники и слышавшие ее слова закивали в знак одобрения. Рыцари улыбались ее смелости, девицы восторженно и тревожно перешептывались, но принцесса не слушала их, она встала и без лишних разговоров зашагала к дверям. Проходя мимо Вертуры, она поймала его и, очень больно и цепко ухватив за плечо раскаленными пальцами, необычайно сильным и властным движением развернула к себе. Негромко, но угрожающе, заявила.

— Марк, берегите ее — и стремительно кивнула на Марису — я прикажу четвертовать вас, если с Анной что-нибудь случится.

Ошарашенная Мариса, словно тоже почувствовав этот ментальный удар, что поразил одновременно и ее и детектива, отшатнулась, прижалась к стене. Вертура коротко кивнул.

— Слушаюсь, моя леди — только и прошептал он в ответ.

— Не поймали? — строго потребовал ответа капитан Фарнолле у одного из своих людей, когда они вернулись из дома, который указала им рыжая Лиза. Гвардейцы герцога и прибывшие полицейские уже оттесняли собравшихся посмотреть, бурно обсуждающих, что здесь произошло людей. Ругались с приезжими, грозили плетьми.

— Лежит во дворе — демонстрируя короткое и толстое, зловещего вида высокотехнологическое ружье большого калибра, передернул лицом гвардеец — после выстрела прошел в соседнюю комнату и прыгнул с окна головой вниз. У него распилена грудь и внутри какой-то прибор. Мэтр Фонт сказал, что следует провести вскрытие.

Рыжая Лиза нахмурилась, слушая его, словно вспоминая что-то, что могла забыть. Насторожился, но промолчал и детектив. Художник Гармазон и его спутница с ужасом переводили взгляд то на принцессу, которая уже вскочила в седло, то на ружье — через большой квадратный прицел в густых темно-зеленых тонах просматривалась улица. Черными фигурами перемещались люди. Черными были и некоторые кони. Но некоторые, как у принцессы, Фарканто и других ближайших приближенных из ее свиты, были лилово-фиолетовыми. Вокруг них, перекрывая улицу, зловещими радужными тонами колыхался непроницаемый ни для кинетических снарядов, ни для направленных энергетических волн высокой интенсивности, барьер. Капитан Форнолле провел рукой по цевье, нащупал мягкую кнопку, выключил телеметрический прицел.

— Курьера к леди Тралле, улику доставить во дворец — приказал он и передал ружье одному из своих экипированных в штатское агентов.

* * *

Уныло проходил турнир, на который приехали с большой задержкой. Позорный марш плененных рыцарей и сержантов барона Келпи закончился еще утром, прошел сразу после открытия, но никто не сожалел об этом упущении. На трибунах весело обсуждали недавние городские происшествия, среди которых было и покушение на принцессу Веронику, пили юво и вино, ели горячие бутерброды, изредка поглядывали в сторону скачущих вдоль барьеров, преломляющих тупые, без наконечников, копья о щиты и друг о друга верховых. Граф Прицци лично выбил из седла четырех противников. Заметив на трибуне принцессу, спешился, подошел к ней, преклонил колено, поцеловал руку, осведомился о ее здоровье и настроении. Она благосклонно улыбнулась, как будто ничего сегодня и не было, и напутствовала его в бой, повязав ему на руку свою алую ленту.

Изредка находились смельчаки, решающие показать удаль и сразиться на боевых копьях. Кому-то пробили насквозь легкое. На трибуне случилась ссора — кто-то пристал к одной из девиц, когда ее кавалер отошел, на что друг влюбленной пары, что остался рядом с девушкой, ударил обидчика по руке мечом. Рассудить обратились к барону Тинвегу, он рассмеялся, махнул рукой и сказал, чтобы садились на коней и рубились, но пострадавший ухажер был травмирован, а друзья биться за его глупость не захотели. Вернулся жених оскорбленной девицы, увидев неудачливого повесу, пошел на него, но тот не стал вступать в конфликт, испугался, побежал прочь, пока снова не побили.

В перерыве был пеший бугурт. Рубились в полных доспехах незаточенным оружием десять на десять человек. Глухо лупили топорами по шлемам, били с разбега ногами и алебардами наотмашь, ловко уворачивались от ударов, колотили латной перчаткой, боролись, с треском ружейных выстрелов ударяли в щиты. Девицы и женщины рукоплескали, прикрывали веерами и рукавами восхищенные улыбки, мужчины, кто не участвовал, скептически щурились, говорили, что знают как надо драться на самом деле, важно покачивали фужерами, пожимали локти своих жен и невест, показывали пальцем малолетним сынишкам, объясняли, выражали свое авторитетное мнение. В лагере уже отвоевавшие снимали доспехи, утирали разбитые взмокшие лица, шутили, посмеивались над волнующимися бойцами, кому только предстояло это потешное, но опасное сражение, принимали из рук своих прекрасных возлюбленных девиц кружки, залпом пили из них. Фарканто, князь Мунзе, сэр Порре, Корн — паж Агнесс Булле, лейтенант Кирка и еще несколько бойцов из компании сопровождавшей принцессу Веронику быстро собрали и свою группу. К ним хотел присоединиться какой-то пафосный рыцарь в черных с серебром латах и с латунными, под позолоту, гербом и девизом на щите, но ему указали на выход. Рыжая Лиза брезгливо заявила, что это Модест Гонзолле, клеврет Бориса Дорса, известный хвастун, пьяница и бездельник, и что в приличном, куртуазном обществе ему не место. Надев доспехи, водрузив на плечи алебарды и мечи, мужчины строем промаршировали перед трибуной, вышли на поле и яростно надавали какой-то команде с северного берега Керны.

— Это вам за леди Веронику! — надтреснутым фальцетом, больше зловеще, чем грозно прокричал Фарканто, поставив ногу поверженному капитану разбитой команды на грудь.

К нему выбежал какой-то паж с оглоблей и попытался свалить его, но сэр Порре ударил его латной перчаткой в лицо и тот покатился по траве. Под смех публики завязалась короткая потасовка. Неспешно подошли судьи. Победители и побежденные кричали друг на друга, побросав латные перчатки и сорвав с голов шлемы, толкались, поливали друг друга бранью. Музыканты, подзадоривая толпу, били в барабаны, дудели в трубы и пилили струны скрипок так, что было не разобрать, из-за чего спорят, повздорившие бойцы. Потом капитан вражеской команды толкнул Фарканто локтем в лицо и что-то прокричал ему. Тот плюнул в ответ, тоже целясь в лицо. Судьи и старшие рыцари Лилового клуба, что по знаку графа Прицци вышли на поле, оттеснили обоих друг от друга и развели уже собравшиеся по настоящему драться группы по разным сторонам поля для военных игр.

— Вызвал меня на кровавый поединок сегодня вечером! — весело похвастался разбитым носом Фарканто рыжей Лизе.

— А ты что сам-то что кричал им?! — набросилась она на своего кавалера, но, видя что на нем кровь, достала платок, принялась отирать ее.

— Они все заговорщики и бандиты! Сэр Прицци давно хотел их всех вывести! — с обидой в голосе хрипло возмущался ее сутулый рыцарь — и это они напали на Веронику!

Столичный министр Динтра, как всегда в своем сером коротком сюртуке, каких-то античного вида брюках со стрелками и накинутом на плечи длинном, так не вяжущимся с остальным строгим нарядом, полосатом бело-бирюзовом плаще, сидел возле герцога Булле и магистра Роффе, глядел по сторонам, хмурил брови, делал вид, словно не понимал, что происходит вокруг и куда его привели. Мэр и герцог же были как всегда куртуазны и рассудительны, обсуждали какие-то новости в городе, между делом комментировали поединки. Проведя несколько бесед с видными людьми и гостями города, к ним в какой-то момент подошла и принцесса.

— Ваше высочество! — сделала она вежливый выразительный книксен перед герцогом, поклонилась министру, который кивнул ей в ответ, помахал рукой и улыбнулся хитро и весело.

— О да, Вероника, этот турнир — омерзительный фарс — покачал головой герцог Вильмонт Булле — это просто невозможно. Даже потешные драки этих статистов унылы. И нечего говорить, что все они профнепригодны к реальным боевым действиям. Ты уже сделала достаточно, что приехала после этого покушения и проявила уважение к традициям. Не стоит себя мучить, по глазам вижу, что тебе все это неинтересно, езжай во дворец, отдохни.

— Да, мой лорд — кротко кивнула она и бросив рыжей Лизе короткое «едем», спустилась с высокой трибуны к коновязям, где ее уже ожидала готовая к выезду свита.

Капитан ночной стражи Герман Глотте со своими людьми, инспектор Тралле и Фанкиль были уже здесь. К ним присоединился и детектив Вертура. Стоя рядом с Марисой он жевал горячий бутерброд, пил из кружки, присматривался, молча слушал о чем говорили гвардейцы и полицейские. Мариса занималась тем же. Словно для вида держа его под руку, стояла отвернувшись от детектива, бросала по сторонам внимательные, настороженные взгляды как сидящая на заборе ворона. Ее волосы снова были заплетены в косу. Сине-белые траурные ленты реяли по ветру.

Еще одно явление несколько озадачило Вертуру, когда они уже собирались покидать турнир. К стоящим внизу, ожидающим, пока бойцы разберутся со своими мечами и доспехами, рыцарям и дамам из свиты принцессы Вероники подъехала всадница. Вернее женщина, что сидела боком на седле необычайно красивого, как будто бы отлитого из блестящей черной стали коня, которого вел под уздцы злой, настороженный и нелюдимый светловолосый рыцарь. Высокая ростом, очень худая, не старая и не молодая, по виду лет тридцати или тридцати пяти, облаченная в длиннополые, неподпоясанные светлые, одежды, она держалась молчаливо и неподвижно. На ее необычайно красивом бледном лице, несущим отпечаток какой-то тяжелой неизлечимой, но при этой делающей ее облик особенно тонким и прекрасным, болезни, застыло выражение скорбного, сломленного смирения. Тонкие белые руки едва касались поводьев, но не для того, чтобы править конем, а словно бы по привычке. Большие светло-карие глаза смотрели не мигая печально и пронзительно. При виде принцессы Вероники, ее губы чуть дрогнули в слабой бледной улыбке. Молчаливый рыцарь протянул руки и, аккуратно поймав ее, помог спешиться с такой легкостью, словно она ничего не весила.

Принцесса Вероника подошла к ней. Незнакомка сделала книксен.

— Эмилия — кивнула принцесса в ответ.

— Я рада видеть вас, моя леди — ответила та тихим глубоким голосом и, протянув свои белые тонкие руки, покровительственным жестом коснулась тонкими пальцами запястий принцессы. Чуть склонила голову и снова счастливо и радушно, насколько позволяли ей страдания и скорбь, улыбнулась ей. Вертура вздрогнул — настолько красивым и одухотворенным показалось ему в этот момент это болезненное и бледное лицо, словно бы отпечаток той духовной силы, что когда-то озаряла этот облик, и что в какой-то момент своей непомерной мощью раздавила ее, обратив когда-то гордую и властную красавицу тихой, сломленной, душевнобольной женщиной, снова полыхнул в ее глазах, как далекая вспашка молнии, предвещающая приближение грозы.

Но принцесса не смутилась, взяла собеседницу за запястья, и, лаская их пальцами и ладонями, улыбнулась ей в ответ.

— Поедемте с нами, милая Эмилия! Вы, как и ваш отец, всегда желанные гости в моем доме! Сегодня праздничная ночь и мы собираемся играть мистерию.

Но та только молча покачала головой в знак отрицательного ответа и, отпустив руки принцессы, отошла на шаг назад и снова сделала вежливый книксен. Опустила глаза и, не глядя, протянула руку своему спутнику, чтобы помог ей снова подняться в седло.

— Это Эмилия Прицци — услышал реплику на чей-то вопросительный взгляд детектив — дочь сэра Августа…

Наверху ударил гонг, грозно и пронзительно запела волынка, зааплодировали, засвистели зрители. Здесь же, внизу, под перекрестьями балок, рыцари и девицы из свиты принцессы Вероники и гвардейцы во главе с капитаном дворцовой стражи Габриелем Форнолле один за другим вскакивали в седла. Инспектор Тралле многозначительно кивнул Вертуре и Марисе, давая знак продолжать следовать за принцессой и остальными. Праздничное настроение окончательно покинуло полицейских. Не осталось больше ничего. Ни веселых поединков, ни вкусных горячих бутербродов, ни вина, ни шуток, ни нарядных гуляк, ни артистов, ни рыцарей. Только сосредоточенное и обреченное служение.

* * *

Солнце клонилось к закату. Подсвечивало кронштейн стены по левую сторону балкона. Заглядывало в комнату, через распахнутую настежь стеклянную балконную дверь, лежало рыжей полосой на ковре. Веяло вечерней прохладой. Колокольный звон лился над крышами Гирты, эхом отдавался в узких улочках. Раскатывался, заглушал пьяный, суетный шум вечерних проспектов. Мерным и густым, умиротворяющим гулом призывал всех в храмы на вечернюю молитву.

Вертура и Мариса вернулись со всеми во дворец. Сидели в своей комнате, как и большинство остальных гостей, отдыхали после поездки, ожидали, когда их позовут куда-нибудь, курили трубки, пили, подливали себе в фужеры «Черные дубы». Мариса заняла так понравившееся ей стоящее у стола ажурное кресло. Отталкиваясь ногами, покачивалась взад-вперед на пружинящих ножках, сидела, важно откинувшись на спинку. Вертура же устроился на полу, подстелив на ковер плащ и облокотившись о край кровати спиной, как у себя в комнате перед печкой. От усталости пили кофе, обменивались скупыми, ничего не значащими репликами, внимательно смотрели друг на друга, поглядывали в окно, на бледное закатное небо. Каждый молчал и хотел сказать что-то очень важное, но не было ни особого желания говорить что-то вслух, ни сил, ни подходящих тем.

Между ними, на засыпанном пеплом и обгоревшими спичками столе стояли чашки горького, без сахара, кофе. Бутылка «Черных дубов» почти опустела, но тут же, рядом с саморазогревающимся, но уже давно остывшем кофейником была про запас еще одна такая же, только целая, неоткрытая. Давно кончились и горячие бутерброды. Остался только один, засохший, с квелой веточкой петрушки на потемневшем, обветренном сыре. Никто его не хотел.

— Маски! — внезапно спохватилась, забегала глазами Мариса — я забыла свою маску дома. Это все из-за тебя, все время суета, спешка…

— Какую маску? Что за маску? — изумился детектив.

— Ты что не знаешь? Ты шпион, тебе написали инструктаж, а ты и прочесть поленился? — возмутилась, презрительно прищурилась на него Мариса — ну каждый год во вторую ночь Фестиваля, это сегодня в полночь, отключают стабилизаторы. Все, кто выходит на улицу этой ночью, должны быть в масках, потому что тени, демоны и мертвые являются в эту ночь и ходят среди людей. У мертвых нет лица, и если они узнают тебя, то могут растерзать сразу, а могут запомнить и прийти ночью, когда не ждешь, выйти из зеркала в темноте и убить, или задушить всю семью в постелях и звать тебя их голосами из темноты… Много чего может случиться. В журнале сам все завтра увидишь. В прошлом году двое воров залезли в дом, подрались, сорвали с себя маски, а на утро их нашли мертвыми — они сожрали друг другу внутренности и подавились. И когда стучат в дверь, надо спрашивать молитву, как в монастыре или в деревне, и не открывать без нее даже в собственном доме, потому что может прийти мертвец.

— Да уж… — покачал головой детектив — и значит, вы еще специально отключаете стабилизаторы, чтобы жить было интереснее?

— Такова традиция — важно пояснила Мариса, словно это был самый веский аргумент — так заведено, так надо и никого не интересует твое мнение. И вообще, разве у вас так на Пасху и Рождество не делают?

— Делают — лениво согласился Вертура — но у нас и не такая высокая интенсивность искажения и никаких мертвецов и теней у нас нет.

Он встал и подошел к окну, выглянул на улицу. Он хотел сказать что-то еще, но в дверь постучали. Детектив сосредоточил мысли на замке, как объяснила ему веселая фрейлина, которая принесла ранний ужин, но так и не смог сделать так, чтобы он открылся. Подошел и раскрыл рукой. На пороге стояла принцесса Вероника. В своей серебристой мантии и алой рубашке, с распущенными, растрепанными волосами и усталым беспокойным лицом, отстранив детектива, она молча и энергично, без спроса, вошла в комнату, села на кровать, уставилась на засыпанный пеплом стол, сложила руки на коленях. Несколько секунд она держала себя в руках, но детектив догадался, вернее почувствовал, что что-то неладно. Закрыв дверь, подвинул табурет, подсел к ней. Мариса внимательно и настороженно смотрела перед собой. Секунду или две принцесса пристально заглядывала ей в лицо, потом еще несколько смотрела на детектива. Ее сломленный и отчаянный взгляд был одновременно диким и полным мольбы, словно она искала слов поддержки и утешения, но так и не находила в себе ни сил ни воли, чтобы первой заговорить и своей беде.

Вертура уже было почувствовал, что она сейчас встанет, бросит короткое, «Простите» и выйдет хлопнув дверью, но тут же догадался что делать. Молча взял бутылку «Черных дубов», неловко налил в фужер и вручил его герцогине. Задержал руку, удерживая ее ладонь. Костяшки ее пальцев были разбиты. На тыльной стороне левой ладони рыжела кровь. На пальцах правой, просматривались недостаточно хорошо отмытые, грязные темно-синие следы.

Словно прочитав его мысли, принцесса подняла глаза на детектива и хомут тяжелой, давящей боли сжал его горло и грудь, словно внезапная тоска безвозвратной потери и сумасшедшее, космическое одиночество железными клещами сдавили ему сердце. Но детектив удержался и не отвел взгляда, не отпустил руки. Пожал ее пальцы утвердительно и как можно более нежно. Ее руки были холодными и влажными от воды, которой она, наверное, пыталась унять боль в кулаках, что в приступе внезапного отчаяния или ярости разбила о каменную стену.

Герцогиня опустила глаза. Вертура вздохнул свободнее. Он по-прежнему чувствовал ее травмированные руки, но не отпускал их, зная, что единственное, что он сейчас может сделать, это принять на себя часть этих тоски и безысходности, потому что, как он всегда знал по себе, самое страшное в такие моменты, это оставаться одному, когда все отворачиваются и говорят — «ты сам виноват», «это твои проблемы», или «ничего страшного, у других хуже, а ты…». И что быть рядом и не отвернуться, не отпустить ее руку, как бы не было отталкивающе тяжело — это единственное и, наверное самое лучшее, что сейчас он мог сделать для того чтобы хоть как-то помочь ей. Несколько секунд Мариса с подозрением смотрела то на детектива то на принцессу, хмурилась, как будто думала о чем-то неодобрительном, потом что-то для себя решила, пересела на кровать, подвинулась к герцогине, подсела к ней боком, обняла за голову и плечи и, как младшую сестру, прижала к себе, уткнувшись подбородком ей в затылок.

Еще один миг принцесса сидела все также молча, напряженно и неподвижно, словно не решаясь ответить ей, потом подняла разбитую в кровь руку, тоже обняла Марису за плечо, положила ей ладонь на грудь и, уткнувшись ей в шею, заплакала страшно и безгулно — без единого рыдания, стона и всхлипа. Вздрагивая всем телом, она непроизвольно сжимала пальцами одежду Марисы, льнула к ней, словно та была единственным человеком на всей земле, кто мог сейчас помочь ей. Ее спина и плечи содрогались, по щекам катились слезы, с ними по лицу текла тушь. Вертура растерянно смотрел на Марису, не зная, что теперь делать ему, но внезапно догадался, пошел в ванну, сполоснул кофейную чашку и два фужера, вернулся к столу, взял бутылку «Черных дубов», налил всем троим. Присел рядом в кресло, закурил.

Так они просидели еще несколько секунд, пока у принцессы не кончились слезы. Она отняла от Марисы ладонь, а та взяла со стола фужер.

— Выпейте, моя леди — заботливо сказала она, вручая его герцогине.

— Мне нельзя крепкого… — хрипло и глухо, одними губами, прошептала принцесса.

— Ничего, сейчас можно — ласково, но твердо, настояла Мариса и как когда-то давно детектив ей трубку, поднесла к губам принцессы фужер. Та взяла его в руки и одним глотком выпила горький, самогонный спирт, профильтрованный через угли и настоянный на жженой дубовой коре.

— У вас течет тушь — глядя на ее измазанное, в подтеках, лицо, заботливо сказала Мариса, и, наверное, не отдавая себе отчета в своих действиях, ловким жестом откинула с ее лба волосы и провела пальцами по щеке герцогини, проверяя, не мажется ли, предложила — пойдемте, я помогу вам умыться.

Принцесса Вероника вздрогнула от этого деловитого, как у матери к ребенку, прикосновения, поджала плечи и голову, смущенная этими непривычными ей словами и действиями.

— Со мной все в порядке… простите… — прошептала она и, опустив голову, так что растрепанные волосы снова упали ей на лицо, прижалась к Марисе.

Детектив протянул герцогине руки и дрожащими ладонями, преодолевая резкий, как острие бритвы ореол отчаянья и боли, что разливался вокруг нее, снова взял ее ладонь в свои.

— Моя леди… — сказал он как можно более мягко и благородно — скажите, как мы можем помочь вам, что мы можем для вас сделать?

Ее лицо исказилось в напряженной и оскорбленной, застывшей маске демона, но взгляд остался печальным и выразительным. Его глаза встретился с ее пронзительными темными глазами полными одиночества и безысходной тоски. Минуту они сидели так молча, держась за руки. Внезапно принцесса Вероника смутилась и, крепко пожав обеими руками ладони детектива, отвернулась, словно устыдившись своих чувств и мыслей.

— Простите меня за эту сцену… — сдавленно и холодно, хорошо поставленным, привычным всем командным голосом произнесла она в сторону — мне действительно надо умыться.

Детектив кивнул Марисе, та поднялась с кровати и потянула за собой за руку принцессу.

— Пойдемте, я помогу — обняла ее за плечи, утверждающе потрясла, повела в ванную, чтоб помочь отереть потекшие по щекам тушь и тени.

— Знаете, у меня была младшая сестра, мы вместе жили в приюте — рассказывала, болтала Мариса уже у раковины. Дверь была открыта, но ее слова были едва различимы за веселым плеском льющейся воды — Стефания, бестолковая, несамостоятельная, капризная девка. Я все время умывала ее, стирала ее шмотки. А она все только и мечтала, что станет принцессой и у нее будут прислуга, рыцари и принц. Ее пороли, за всякую ерунду, а она говорила, что когда станет большой, то сама будет всех лупить. Перемазывалась в чернилах, когда я делала уроки, лазала под кровать, валялась в пыли, приходилось мыть ее, отирать все вокруг холодной водой. Горячая у нас была только на кухне и то, только когда грели чтобы помыть посуду, к завтраку или обеду. На чердаке был чугунный бак, куда собиралась дождевая вода. Пить ее было невозможно. Она всегда была со ржавчиной и вкусом черепицы с крыши. А в банной комнате, когда не топили, было очень холодно. И вода даже летом была ледяной… Она так вопила и брыкалась, когда надо было мыться, я ее просто ненавидела за это.

Они вернулись к столу, сели на кровать, принцесса Вероника чуть улыбнулась рассказу. Сказала, что Марисе непременно стоит написать книгу — настолько живо у нее выходит рассказывать о своем детстве. Вертура снова взялся за «Черные дубы», налил всем в фужеры. Они выпили и закурили.

— Спасибо вам — глядя да Вертуру и Марису, тихо сказала герцогиня и опустила глаза. Достала из поясной сумки трубку и вдохнула из нее. Сам по себе в ней вспыхнул яркий желто-зеленый, больше похожий на лампочку, чем на настоящее пламя, свет. Принцесса затянулась, выдохнула облако какого-то необычно ароматного ни на что не похожего по вкусу не то пара, не то дыма. Оперлась локтями о колени, опустила голову. Растрепанные волосы упали на лицо. Мариса села позади нее, достала гребень.

— Я расчешу? — тоном не терпящим возражения, спросила она, положив ей ладони на основание шеи.

Принцесса кивнула. Мариса легко притянула ее за плечи, прижала спиной к себе, обняла ее, зажала локтями, как ребенка и, отделив от волос принцессы половину, выставила пред собой и принялась аккуратными, но энергичными движениями, расчесывать их с конца своим гребнем. Принцесса Вероника забеспокоилась, задрожала от этих напористых действий.

— А еще Стефания ненавидела расчесываться, скандалила каждый вечер. А мне все кричали, уйми эту плаксивую малолетку — продолжая работать расческой, между делом рассказывала Мариса — так что я просто отрезала ей косу и все. Зачем ей коса, если она неряха, грязнуля и не умеет за собой следить.

Вероника Булле грозно сверкнула глазами. Сидящему напротив в кресле, задумчиво и устало курящему трубку детективу показалось, что она сейчас развернется и ударит Марису по лицу, но она горько скривила лицо, печально улыбнулась, прикрыла глаза, откинула назад голову, прижимаясь виском к ее щеке Марисы и тихо спросила.

— А сейчас твоя сестра где?

— Не знаю… Наверное уже давно на небесах. Ангелом смотрит на нас оттуда, сверху. Здесь ее больше нет — вздохнула, покачала головой та в ответ. Улыбка исчезла с ее лица — и хоть она была и бестолковой дурой и бесила меня, как только можно, она всегда была мне единокровной сестрой. Больше у меня никого никогда не было, кроме дедушки. Да и тот, может вообще и не родной был…

— Да. Какой бы она не была, кроме друг друга тогда у вас никого больше не было — согласилась, подтвердила герцогиня. Ее щеки уже горели пьяным огнем — а одиночество сломает кого угодно, даже если ты черный дракон, спустившийся на грешную землю с обратной стороны луны.

Прикрыв глаза, она сидела на кровати боком, подогнув под себя ногу и откинувшись в объятия Марисы. Та прекратила расчесывать ее, глядя перед собой, замерла в нерешительности.

— Я видела дракона… Вчера, за столом, когда ты стояла с чашей в руках — властно и ободряюще коснулась ее руки, почувствовав ее напряжение, как-то грустно сообщила принцесса — этот взгляд, этот образ, как тот, что спит под Собором. В своих снах я видела его. Он не похож ни на что из того, что мы можем представить. Быть может как огромная черная грозовая туча, заслоняющая полнеба. Как надвигающийся шторм, когда чернеет горизонт и меркнет солнце. Я слышала имя, но не помню его даже примерно. Ты похожа на него, как будто ты одна из тех, кого раньше, как Марию Булле, называли его дочерьми.

Мариса сжала гребень, но в разговор вступил детектив.

— Возможно, так оно и есть — кивнул он — иногда мне кажется, что я тоже вижу нечто необычное… Эти загадочные образы и сны… Но я не придумывал их. Я не вижу и не ощущаю незримого. Я не читаю мистических книг. Моя голова просто не работает в этом направлении. Как все это происходит? Все же мы люди. Есть демоны, машины, но это что-то другое? Верно?

— Есть книги… — ответила принцесса, она прикрыла глаза, ее голос снова стал звенящим и ледяным — в них сказано, что все духи, кого Господь Бог назначил хранителями тварного мира так или иначе искажены. Они связаны с Архитектором, как колеса одной машины, и если одно колесо искривляется неверно идут, либо ломаются и другие. Весь мир, как огромные часы со множеством планарных пластов и квардриллионами людей, и эти часы идут неверно с тех самых пор, как скинутый с неба Антихрист упал из Небесного Иерусалима в сотворенный Господом Богом мир… Как и люди, кто даже будучи святыми и праведными, все равно в какой-то мере остаются грешниками со своими недостатками, слабостями, ленью и вынуждены постоянно пребывать в духовной борьбе, также и светлейшие сущности, что еще не поддались искажению и продолжают ответственно нести свою службу, так или иначе подвержены этому грехопадению, которое закончится окончательным распадом всего сущего, и созданием нового Творения, которое наследуют те, кто не отречется от Господа Бога и Христовой веры. Рано или поздно это случится. Но пока мы живем, живут и духи небесные, что вращают звезды, поддерживают небо и землю. И они тоже сражаются с искажением в мире и своих сердцах также как и мы, но они не могут умереть, уйти. И когда они теряют себя, сходят со своих предназначенных им Господом Богом путей и орбит, когда они гибнут, тогда в некоторых из нас, людей, воплощается часть их мудрости, памяти и силы… Даже сейчас, когда наука способна объяснить каждое явление в тварном мире, нет возможности изучить этот близкий по сущности к теоретическим субквантовым взаимодействиям механизм. Быть может это их попытка заслужить прощение за свой мятеж, а быть может желание Господа Бога, чтобы мы объединили свои силы… Не знаю, я читала разное. Но иногда так происходит. Как с тем, кто построил Собор Последних Дней и спит в его стенах. Быть может, это был Ангел Божий, что пал и раскаялся, и в желании помочь, напутствовал Марию Булле и направил ее, чтобы она спасла Гирту, и Бог дозволил ему отдать ей часть своей мудрости, воли и силы…

— Но это просто сказка из книжки! — возразила Мариса, она уже начала злиться — и я тоже так думала что я особенная, потому, что возомнить о себе, чтобы казаться лучше других, можно любую ересь! Да я тоже мнила о себе, что я обращусь драконом, брошусь и растерзаю ту мразь на одноглазом коне, которая забрала Стефанию, чувствовала какую-то силу, думала что смогу, и что вышло? Ничего не вышло! Не помогли ни Бог, ни дракон под Собором. Они просто повалили меня и колотили ногами и плетьми там, во дворе до тех пор, пока не решили, что убили совсем… — с яростной горечью покачала головой Мариса, отняла от герцогини руки, налила себе из бутылки еще крепкого. Видно было, что ее трясет от этого разговора и спиртное только распаляет кипящие в ней обиду и ненависть. Почувствовала это и принцесса Вероника, снова обхватила пальцами запястье ее руки.

— Да, драконы драконами, но в жизни мало уметь просто совершать фазовый сдвиг — согласилась она как бы между делом, принимая из рук детектива новый фужер наполненный на треть и залпом выпивая горький напиток — окружающий нас мир и мечты, как его отражение в нашем видении… Такое несоответствие. Желание что-то изменить и вера, что ты сможешь, потому что у тебя есть ощущение этой силы… Да, может это всего лишь сказка, придуманная ущербным полуслепым калекой, что, когда писал эти строки мнил, что сможет убедить себя, что не все потеряно, что все еще что-то можно изменить, пытался вдохновить себя на заранее проигранную битву против всех демонов и неправедных людей, против погрязшего в грехопадении мира… Но не лучше ли верить, что ты всемогущий дракон, падающая звезда в ночной мгле, и ты можешь и обязан быть сильным, чтобы помогать людям, чтобы нести свое служение как бы тяжело тебе не было, чем бесцельно жаться, трястись в углу, рассуждая о себе как о никчемном, ничтожном и слабом грешнике, заслуживающим лишь презрение? Можно ошибаться, можно быть слепым… Но нельзя жить без веры. Потому что без веры мы всего лишь пустые оболочки, способные только на примитивные механические и мыслительные действия. И только когда мы верим, мы находим в себе силы и возможности, и способны что-то изменить…

Она осеклась, взгляд ее стал холодным и злым, как будто бы она уже была не принцессой в своем дворце, а девицей-соседкой на кухне с фужером в руке, жалующейся подруге на тяготы жизни. Мариса сидела отстранившись, презрительно и криво, как она умела, улыбалась, молчала в ответ. Смотрела на принцессу прищурив один глаз, и словно бы говорила всем своим видом «Да что ты понимаешь? Что ты вообще знаешь обо всем этом?». Но принцесса Вероника отняла ладонь от ее руки. Выпила еще из фужера, который предусмотрительно наполнил для нее детектив. Отстранилась, тяжело вздохнула.

— Что я знаю? — спросила она тихо и вкрадчиво, словно собиралась выхватить нож и воткнуть его в горло Марисе, на миг Вертуре показалось, что сейчас случится что-то очень дурное и непоправимое, то, что ни в коем случае не должно произойти, но принцесса сдержала порыв и переспросила уже чуть другим тоном — что я понимаю в этом?

Мариса вздрогнула. В отличии от детектива, она еще не знала, что принцесса чувствует мысли.

— Я вернулась в Гирту чуть больше полугода назад… Перед Пасхой в апреле… — герцогиня собралась, голос ее снова стал спокойным и ледяным. Но уже по-другому. Теперь в нем слышалось не повеление, а глубокие, оставившие на ее душе незаживающие раны, горечь и обида. Принцесса Вероника запнулась, но, словно наконец решившись, все же продолжила говорить. За окном начинало темнеть. Мариса спохватилась и приняла сосредоточенный, почти как на службе, вид, сжалась в комок, испугавшись своей дерзости, теперь слушала ее, не возражая ни единым словом, ни жестом. Не перебивал и детектив.

— Я думала, что увижу здесь родной дом, я не была в Гирте почти пятнадцать лет — уставившись себе в колени, произнесла принцесса — со мной приехали Аксель и Лиза. Мы учились с Лизой в одной школе, она была у нас ментором. Потом мы вместе поступали в университет. Управление и администрация. Юриспруденция, аудит. Я знаю, вам знакомы эти слова. Вы не похожи на тех болванов, что слушают их как заклинания из магических книг… Из Гирты мне присылали очень много писем, я вела переписку почти со всеми старшинами и лордами. Все хотели со мной дружить, все были такими милыми и обходительным… Август, сэр Прицци с леди Марией и Эмилией приезжали к нам в гости. Сэр Гутмар со своими дочерьми, сэр Кибуцци с Оливией, сэр Тинвег с семьей, мэтр Солько и сэр Ринья. Мы дружили с Вилмаром, моим кузеном, виделись с сэром Берном… Я постоянно получала письма от незнакомых мне людей с теплыми, наилучшими пожеланиями о возвращении в Гирту. Я отвечала, что приеду как только получу диплом, обязательно вернусь к ним… Там, в Столице, я была маленькой счастливой принцессой, на которую все смотрели с умилением и выполняли каждый мой каприз, если он не стоил слишком больших денег. Мы были знакомы с сэром Парталле, мастером Динтрой и многими другими известными людьми. Мы жили с Лизой в одной квартире, нас постоянно приглашали в гости, на приемы, банкеты и концерты… Я думала, так будет и здесь, также, но только при том, что тут я буду уже самой настоящей принцессой. Я вернусь, и тут у меня будет дом. Выйду замуж за графа или барона — ведь мне писали такие галантные слова, каких не говорят там, в цивилизованном мире. Буду жить в роскошном богатом дворце, у нас будут дети, большая дружная семьи и мы будем править Гиртой, праведно и милосердно, и все будут нас любить. Но все было не так… Все было просто чудовищно. Темный, сумрачный город. Нищие, пьяницы, опасные улицы. Вонючие кусачие, лягающиеся, лошади, Грязные грубые люди. Мрачные, злобные лица, кровавые развлечения, драки, казни, невежество, роскошь не по деньгам, мотовство, пижонство, дуэли… Как только я приехала, все те, кто писал мне сладкие слова, слал подарки, тут же явили мне свои истинные обличья — подобострастие, снисхождение, злобу, алчность, презрение. Грубые потные мужланы, мнящие себя могучими войнами, для кого хамство — признак силы, тянули ко мне свои грязные руки, настойчиво и грубо приглашали выйти замуж за них. Женщины смотрели с завистью, как Анна… — Мариса вздрогнула и смутилась — вот приехала богатая разряженная, изнеженная малолетка. И я почти сразу поняла, что приглашая меня обратно в Гирту, все на самом деле ожидали смерти сэра Вильмонта, считали его последние дни, которые, как все думали, были сочтены и, никого не стесняясь, прямо говорили об этом. И да, они смотрели на меня с надеждой, считали, что я сходу вступлю в эту схватку с его наследниками, генералами, олигархами и всякими прочими друзьями и расчищу путь им, всем тем, кто благодетельствовал и поддерживал меня льстивыми словами в Столице, присылал по сто марок на новые бархатные туфли, поясок с модной пряжкой, или брусок дизайнерского мыла, поддакивал тем искренним ответам, которые я отправляла им, только для того, чтобы, когда этот кровавый дележ города закончится моей победой, получить уже заранее поделенные преференции и выгоды. Как все это было омерзительно! Они вложились в меня как в бойцового петуха, который ценой свой жизни отыграет свой бой, а они получат выигрыш. Но самым страшным было то, что все это я поняла только по приезду в Гирту, что ставки уже сделаны, фигуры на доске расставлены и я в этой партии самая главная фигура — король, которого может съесть любая пешка. И откажись я, сложи полномочия, отрекись, Август и его люди, которые держат город и окрестности, не выпустят меня из Гирты. А если мне даже и удастся сбежать, меня ликвидируют, пошлют за мной своих агентов, потому, что если я не буду принадлежать Прицци и Булле, тут же найдутся те, кто заставит меня возглавить их, чтобы начать новую войну так, чтобы народ и королевский двор видели во мне законную наследницу, за которой стоят герои и патриоты, желающие служить королю и Господу Богу, посадить меня на герцогский престол, освободить людей от гнета узурпировавших власть плачей, мошенников и бандитов. Дорсы и Ронтолы, которых поддержит Мильда, Тинкалы с севера, Визры из Мирны, Келпи, Солько, Баррусты, Роффе, Загатты, Тальпасто, Ринья… формально я законная наследница и никто не оставит меня в покое, потому что я их ключ к захвату Гирты. Меня уже пытались убить. Резали ножом. Топтали лошадью, стреляли… Нет, сегодня меня не собирались убивать. Стрелок заранее знал маршрут, знал, что будет мультиспектральный барьер. Это очередная провокация. Очередной ход Августа Прицци и его людей в этой игре. Я не боюсь смерти, потому что это был бы самый желанный для меня выход, избавление от этой пытки. Я боюсь того, что станет с Гиртой и с теми, кто не знает всего этого, кто искренне верит мне. Кто придет вместо меня? Сумасшедший Ринья? Наследники Волчицы Булле? Убийца-олигарх Солько? Что они сделают с людьми, в какую пучину беззакония и тьмы ввергнут нашу многострадальную землю? Я проверяла отчеты и результаты аудита после столичных чиновников. Это государственный подлог в особо крупных размерах. Если не будет закуплено дополнительное зерно, нам не хватит хлеба и на половину зимы. Но денег нет, потому что сенатор Парталле получает доходы и материалы с города, и по его отчетам, что все хорошо, по его слову, столичные министерства и совет Конфедерации закрывают глаза на все, что здесь происходит и каждый может чувствовать себя всевластным королем, творить любое злодейство на своей земле. И больше всего я боюсь и переживаю за простых людей. За солдат, полицейских, за их семьи, за тех, кто по долгу службы вынужден выполнять эти неправедные приказы и поручения… Я осталась одна и в моей душе только страх, пустота и ненависть. Потому что я потеряла веру в людей, веру в то, что можно хоть что-либо изменить. Я не знаю, как теперь мне жить с этим. И я все корю себя, все думаю, как все это было глупо! Так обманываться, так наивно предаваться мечтам! Зачем я вернулась, зачем увидела, узнала, все это. Почему я, почему такое испытание, почему после всего, что случилось, мне суждено умереть душой, лишившись надежды, в отчаянии, страхе и безверии? Я… — она запнулась, опустила глаза.

Вертура заглянул ей в лицо. Кажется, он догадался о том, что она хотела сказать, но только кивнул, взял ее за руку и заглянул в глаза.

— Многие клянут Бога за свою долю. Я и сам так делал не единожды. Но когда проходят годы, обида остывает, несправедливость земных дел проходит стороной и содеянное людьми зло возвращается к ним втройне, понимаешь, что Господь посылает нам горести и испытания чтобы перековать нас, сделать нас тверже и сильнее, спасти нас, научить — ласково, но с верой в голосе, заверил ее детектив — как того падшего дракона о котором вы рассказывали, что спит под Собором Последних Дней. Да, это очень страшные и жестокие слова. Порой и праведник обращается злодеем и зачастую мы встречаем непонимание, осуждение и холодность от людей, которые не должны оставаться в стороне, а порой нас предают друзья и убивают душу близкие… Но чем больше Господь хочет от человека, тем тяжелее его путь, потому что слабый не пройдет его, а сильными становятся только испытывая невзгоды и лишения. Тот кто не умеет плавать, не сможет спасти утопающего, не умеющий драться, не сможет никого защитить. Вы сами знаете все. Это не отменяет всего того, что творится вокруг нас по злой воле алчных и вероломных людей, наоборот, значит что мы, как христиане, должны сражаться с ней, нести свое служение. И да, в конце, здесь, на земле, всегда будет физическая смерть. Она в любом случае неизбежна. Но важно не то, чего мы добились для себя, важно чего мы заслужили перед Богом. И да, часто за сиюминутным мы не видим никакого резона в нашем служении, не видим результата, славы, политических очков или выгод. Но логика Господа отличается от логики людей. Идущий перед строем знаменосец погибает под стрелами и пулями врага первым. Но держа знамя, он вдохновляет на сражение идущих следом. Падающий в первом ряду от меча или пики приближает на шаг к врагу того, кто идет за ним. И мы все солдаты Христовы в этой битве, умирая в этом сражении здесь, мы продолжаем свой путь так, за гранью мира, и зачастую не от всех нас Бог хочет здесь счастья или победы. Как севастийские мучники, что были лучшими легионерами, должны были явить не свое мастерство владения оружием, а именно подвиг и твердость веры, стоя в ледяной воде. Господь дает нам путь и желает, чтобы мы прошли по нему, как солдаты, которым дает приказ генерал, исполнили свое служение. Вы сами сказали мне вчера. Бог дает власть тому, кому считает нужным, и если она оказалась в ваших руках, если за вами следуют, вам верят, вы не должны сворачивать с него, не должны разочаровывать и бросать их. Господь Бог дал вам в руки возможность по-настоящему изменить ход событий, сделать что-то, чтобы потом не было стыдно перед его обликом на Страшном суде. И даже если вы потерпите фиаско, вы будете знать, что действовали искренне, что не свернули по малодушию, страху или лени. Не спрятались за печкой, не закрыли глаза на беззаконие, не остались в стороне, когда враг пришел чтобы разрушить ваш дом, убить ваших друзей и близких. Можно проиграть, погибнуть в мире людей, быть забытым, но войти в Жизнь Вечную. Солдат никогда не знает, настигнет ли его пуля или меч. Но он идет и воюет. Многие гибнут, но так, ценой жизней выигрываются воины, выигрываются другие души и жизни. Это тяжело, печально, страшно, быть может жестоко, но… так происходит, таков закон, так устроен мир. Простите, быть может, я сказал прописные истины, и, возможно вам говорят это все по сто раз на дню все кому не лень, но я не знаю, что могу сказать еще. Я сам говорю себе эти слова, убеждаю сам себя, когда мне тяжело и все вокруг кажется невозможным, несправедливым и бессмысленным. И чего бы мы сами не хотели, не мы выбираем этот путь и то, что на нем будет происходить, но нам по нему идти.

Он поднял глаза и вздрогнул. Настолько похожими были взгляды Марисы и принцессы Вероники. Обе не перебивая, слушали, внимательно смотрели на него, словно загипнотизированные его сбивчивой, но вдохновенной речью.

— Просите… Так получилось. Так устроен мир, я бы сам хотел изменить что-нибудь, но не могу — сам смутился своих слов, заключил детектив и налил всем по новой — а если бы мне сказали, что твоя жизнь может что-то исправить, кого-то спасти, пожертвуй собой, взойди как Иисус Христос или апостол Петр на крест, я бы еще и испугался и не пришел. Сказал бы, не надо мной жертвовать, я как-нибудь и так переживу… Пусть все сделает кто-то другой, смелый, умный, истинно верующий и сильный. Да, вот такой я трус и лицемер. Простите меня, моя леди.

Принцесса Вероника с благодарностью кивнула, приняла из его рук фужер.

— Спасибо вам — немного подумав, сказала она просто с печальной и горькой улыбкой — я столько раз точно также говорила эти слова себе, проговаривала точно такие же мысли… Даже записывала на бумагу, вешала на стену как лозунг, как советуют в книжках. Но говорить себе, убеждать себя в чем-то это одно, и совсем другое, когда тебе говорит это кто-то со стороны.

Она улыбнулась, сделала глоток, но поперхнулась горькими «Дубами».

— И совсем третье, когда ты герцогиня и у тебя все спрашивают, кому рубить головы, а кого миловать, потому что первый просто вор и убийца, а второй уважаемый, полезный и хороший человек — печально улыбнулась она. Отставила недопитый фужер, разомкнула руки, все еще держащей ее в своих объятиях Марисы и, подойдя к Вертуре, обняла его за шею, как выпускница школы, поцеловала его в скулу, запустила пальцы в волосы, прижала к себе. Но не тем ломающим волю, гипнотическим касанием как вчера, не как маленький, но очень яростный и опасный серебряно-багровый дракон, а как обычная, благодарная за поддержку в трудную минуту человеческая женщина. Вертура поднял руки и тоже обнял ее, одобрительно и благодарно пожал ее плечи.

— Быть может, это был ваш путь, переплыть море на галере гребцом до Мильды, чтобы спустя много лет прибыть сюда и напомнить мне, что кроме Гирты, неправедных людей и политики, есть еще и Бог — объявила она с улыбкой, отпустив его и возвысившись над ним, потянула его за руки, чтобы он пересел на кровать к Марисе. Подвинула табурет, села перед ними, взяла их обоих за руки, улыбнулась им. Что-то стремительно менялось в окружающей обстановке. Безысходность сменилась целеустремленностью и надеждой. Руки принцессы снова стали твердыми, горячими и сильными. Кровавые раны на костяшках разбитых пальцев почти затянулись. Остались только едва заметные темные следы на левой руке.

— Марк, Анна. Я немного разбираюсь в людях. Вы нравитесь мне — она улыбнулась, подалась вперед, потерлась виском о подбородок Марисы точ-в-точь как та ласкалась сама, когда ее обнимал детектив, и продолжила — я смотрела на вас. По одному и вместе. Я бы очень хотела, чтобы вы Марк, стали и оставались моим другом. А Анна сестрой. Марк, вы новый человек в нашем городе. Вам ничего не нужно от меня, но вы ничего не можете дать и мне. Это самое лучшее, что может быть в моей жизни, как наследницы Гирты. Анна… черный дракон с обратной стороны луны — Мариса вздрогнула, напряглась, герцогиня улыбнулась, покачала головой — мне не нужна еще одна фрейлина или наперсница типа Лизы или Регины. Мне нужна сестра, подруга. Вы замечательная пара, я знаю, вы будете вместе. Марк вернет свой трон. А Анна станет его принцессой. Но это будет потом. Спасибо вам обоим. Запомните меня такой, какой видели сегодня. Слабым, раскаивающимся, сомневающимся, ничтожным человеком, женщиной, которая плакала от отчаяния и одиночества, ища защиты и заступничества у Бога и почти что незнакомых только Его волей оказавшихся в этом доме людей. Запомните меня живой, способной сомневаться, лить слезы… — ее голос возвысился, словно проговаривая для самой себя, она произносила слова звонко, четко и громко, как вчера, во время общей молитвы — но людям нужна Герцогиня, которая возьмет стальной хваткой Гирту. Все ждут что придет дракон и победит. Как сэр Роместальдус в годы Смуты. Но дракон не придет, чуда не случится и все придется сделать мне, потому что слишком многие верят в то, что я смогу что-то изменить, и я не имею права подвести их. Возможно, когда-нибудь я смогу выйти замуж, у меня будут семья и дети — предназначение каждой женщины, но сейчас я должна делать то, что в моих силах, чтобы герцогство Гирта не распалось на воюющие осколки, не погрузилось во мрак новой смуты и войны. Спасибо вам, что не остались в стороне, спасибо за эти искренние и добрые слова, что вы сказали сегодня мне.

Она выпрямилась и бросила на Марису и Вертуру такой пламенный взгляд, что детективу даже подумалось, что теперь она позовет слуг и прикажет вывести их обоих на площадку перед парадным входом в малый дворец и там казнить, но этого не случилось. Взгляд принцессы потух. Она встала и энергично прошлась по комнате, подошла к балкону. Бросила стремительный и властный взгляд на закатный, переливающийся отражениями солнца в окнах, на крестах и куполах церквей город за раскрытой стеклянной дверью и высоким бетонным парапетом. Прислушалась мерному звону колоколов над крышами, призывающими к полиелею, на всенощную службу в церкви. Вернулась к столу, взяла с него кожаный сверток, который принесла с собой. В свертке была округлая маска из неизвестного детективу материала, матового снаружи и прозрачного изнутри. Принцесса взяла ее обеими руками приложила ее к лицу и, громко и торжественно провозгласила.

— Вероника Эрика Булле, кровавый дракон! Герцогиня Гирты!

У личины не было ни глаз, ни носа. На все поле страшным оскалом зияла багровая с синим, разверстая пасть со множеством окровавленных мелких зубов по кругу и с тремя загнутыми по спирали клыками снизу, на щеках, и на лбу сверху. Не имея никаких завязок или креплений, она плотно примкнула к лицу принцессы.

— Вы видели меня человеком, а это кто я на самом деле — сказала она холодным и властным голосом — я прикажу принести вам краски и заготовки. Давид поможет вам. Еще успеете сделать себе Обличья. На северном берегу драка. Поедете со мной как отключат свет.

И она, больше не сказав ни слова, не дав больше никаких объяснений, быстрым стремительным шагом вышла из комнаты.

— Ну просто вот… слов нет — покачал головой детектив.

— Так. Это же не ты проболтался? Я же не говорила тебе, что в своем воображении мню себя черным драконом с обратной стороны луны, который просыпается и спускается на землю в ночь, когда отключают стабилизаторы Гирты? Или я была пьяна и разболтала тебе… — внимательно глядя на него, рассудила Мариса — и все же…

— Она чувствует мысли, видит то, что видят люди, с которыми она говорит — вздохнул, объяснил Вертура и налил себе кофе — всегда знает, кто и когда ей врет. Тяжело ей в политике. А вы с ней случайно не сестры? Ну, ты рассказывала про Стефанию, как ее похитили в детстве и…

— Нет! — перебила его, бросила на него резкий и раздраженный взгляд Мариса, встала и прошлась по комнате, тоже пригляделась к ночному городу, попыталась объясниться — если бы я была Булле, я бы никогда не позволила бы себе таких истерик. Я бы не мучилась бы ни этой вашей совестью, которая позволяет вам делать любые мерзости, ни глупыми сантиментами. Не плакала бы навзрыд, не падала бы в объятия малознакомых небритых мужчин, не закатывала бы глаза в обмороках религиозного исступления. И я бы не раздумывая, мигом, отправила всех этих бандитов, казнокрадов и мздоимцев на костер, пусть при жизни горят в огне. А если бы у меня была бы идиотка-сестра, которая даже не подозревает о том, что она наследница, я бы мигом выдала бы ее замуж за какого-нибудь пустоголового балбеса и отправила бы куда подальше чтоб не путалась под ногами, пусть живет долго и счастливо где-нибудь подальше, на чужой земле. Никакая она мне не родная сестра, как и Ева. И мы с ней совсем не похожи. Нигде.

— Возможно — передернул плечами детектив.

Пришла знакомая фрейлина. Принесла прозрачнее изнутри и матовые снаружи заготовки и краски. Черную, белую, красную, синюю и желтую. Не было только зеленой.

— А что рисовать-то? — озадачено спросил у нее детектив. Но девушка только загадочно улыбнулась и молча покинула комнату. Вертура включил свет, сгреб в вазочку пепел и горелые спички, отодвинул в сторону чашки и фужеры, чтоб не мешали на столе, открыл флакончики с краской. И с сухой кисточкой в руках навис над заготовкой, раздумывая что рисовать и как ловчее подойти к оформлению.

Мариса упала рядом на кровать, прижалась бедром к его ноге, схватила одну из заготовок, приладила к лицу и пожаловалась.

— Я тоже хотела пасть. Но у меня так в жизни не получится. Где этот Гармазон? Или он только на своих пластинках рисовать и умеет?

— Пойду, найду его — согласился детектив — времени мало. И сами мы ничего толкового не сотворим.

Оставшийся вечер они сидели с Давидом Гармазоном и его Эллой, придумывали, расписывали маски. Никто им в этом деле не помог. Казалось все, от принцессы, до рыцарей и слуг участвуют в этой непонятной и таинственной игре, чтобы сбить с толку, мистифицировать чужаков, незнакомых с традицией. Как будто договорились, что кто знает секрет, тот знает и не говорит никому, а кто не знает, тот пусть сам и думает что ему делать. Мариса тоже не прояснила ситуации, смотрела загадочно и презрительно. В библиотеке нашли альбом, где были примеры. Снова сели за рисунки. Гармазон нарисовал себе на маске синий художественный зигзаг под древние иероглифы. Элла попросила черный с лиловым узор на левую часть лица, как на гравюре — из цветов и листьев. Вертура не стал придумывать ничего нового. По его просьбе художник вывел на его маске пять черных глаз. Два где положено, два где рот и один посередине, где нос. Получилось зловеще. Но больше всех отличилась Мариса.

Она сказала нарисовать на своей черной личине белый силуэт бабочки и попросила художника набрызгать на него по краям алой краски так, чтобы было похоже на капли крови.

— Вообразим, что я действительно старшая сестра леди Вероники — рассудила она, встала перед зеркалом и, хотела было распустить косу, но детектив остановил ее.

— Не надо. Просто надень на голову платок.

Она так и сделала, вышло жутко. Гармазон и Элла нарисовали на своих пластинках Марису и Вертуру в масках на фоне окна библиотеки и вечернего, уже почти совсем потемневшего неба, покачали головами. Они были подавлены всем увиденным в эти дни в Гирте и теперь, когда работа над раскраской была закончена, снова предались своим мрачным мыслям, сказали что собираются в буфет за бутербродами и крепкими напитками.

— Приходите в полночь. Отключат свет, будет какой-то крестный ход, но мы не пойдем, посидим при свечах — кисло сообщили они — Вероника хотела какую-то мистерию, но все уехали. У них там опять какие-то боевые действия. Почитаем вслух. Тут такие книги, умереть не встать, шедевры…

— Посмотрим — не отказываясь, кивнул детектив — спасибо за приглашение, возможно примем.

Непривычно яркий электрический свет включенных на полную мощность светильников резал глаза. Они с Марисой спустились в свою комнату, где снова остались вдвоем одни. Она вернулась на кресло перед столом, он сел на пол к дивану спиной, согнул одну ногу в колене, вытянул вторую, положил рядом меч. Они сидели, ждали, дымно курили, стучали трубками о край пепельницы, засыпая серыми углями стеклянный прозрачный стол. Маленькими глотками пили заваренный до горечи кофе, капали в него по чуть-чуть, чтобы не захмелеть, «Черные дубы». Смотрели на город с балкона, вслушивались в тревожный, все нарастающий перезвон колоколов и далекий шум городских улиц и проспектов. Наблюдали, как загораются звезды в ясном черном, контрастном на фоне белых рам и стен, небе, как гаснут в окнах домов города огни.

Так прошло быть может час или полтора — Вертура не смотрел на часы, когда дверь снова открылась и вошла принцесса Вероника. Облаченная в простую темно-бордовую мантию, с портупеей через грудь и планшетной сумкой не боку, принесла с собой изогнутый меч в черных лакированных ножнах и плащ — потертый, пыльный и истрепанный, неопределенного серо-красного оттенка. Но даже переодевшись для поездки инкогнито она не изменила себе — в ее распущенных, волосах по-прежнему светлела тонкая алая лента с жемчужинами на каждом конце, а на ногах красовались все те же тяжелые, массивные башмаки. Детектив покачал головой: встреть он ее на улице в маске, простой однотонной мантии, шерстяном клетчатом платье и этом старом, который давно пора выбить от уличной пыли, плаще, он никогда бы не признал ее герцогиней — быть может, травницей, женой школьного учителя, или дочерью сельского старосты, по каким-то делам приехавшей на праздники в город из деревни.

Принцесса Вероника молча села за стол. Положила свою маску рядом с личинами Вертуры и Марисы. Долго молчала, потом, взяв фужер с недопитым крепким напитком, внимательно глядя в глаза собеседникам, коротко, волнительно и торжественно сообщила.

— Началось. Аксель убил в поединке капитана дружины Солько. Была стычка. Сэр Порре ранен. Август поднял своих людей, ведет колонну к слободе святого Саввы и Сталелитейным. Мы разослали письмо с сообщением, что это Солько устроили покушение на меня и леди Элеонору Ринья. Сегодня все Солько будут мертвы.

— Так это было их рук дело? — уточнил детектив.

— Это уже не имеет значения — ответила принцесса и, бросив быстрый взгляд на иконы, осенила себя крестным знамением — они используют магнетические и эмиссионное оружие из арсенала, но когда стабилизаторы будут выставлены не ноль, Август пойдет на приступ.

И добавила зловеще и холодно.

— Мастер Динтра знает обо всем, но Центр получит рапорт, когда все будет кончено, с задержкой. Ведь всем плевать перебьем ли мы тут друг друга, лишь бы из Гирты шли гравитационно-усиленная сталь и биоактивные компоненты. Хоть мы тут будем шпарить расщепительным. У нас материалы, производство которых возможно только в областях с высоким искажением, кто владеет им, тому, пока он поставляет грузы в Ледяное Кольцо и Мирну, можно все. Поедете со мной, посмотрим как все будет происходить со стороны.

* * *

Они взяли плащи, Вертура препоясался мечом. Вышли к лестнице, спустились на этаж ниже, миновали дверь с пометкой на нарядной латунной табличке «Второй служебный контур». Бетонные стены без оформления и обоев и железные перила указывали на то, что это технический переход. Тусклые колбы холодным желтоватым, не похожим ни на огонь, ни на электричество светом неярко озаряли идущий под дворцом по всей длине здания коридор. Присмотревшись, Вертура с интересом подметил, что свет в них неоднородный. Казалось-бы миллионы точек плывут в нем, образуя в густом прозрачном геле самые настоящие, почти как в морской пучине, водовороты и течения, рисуя в каждой колбе свою уникальную картину.

— Это же химические? — кивая на них, решился и спросил детектив.

— Колбы Браскина — не сбавляя быстрого шага, не оглядываясь, ответила ему принцесса, как будто бы это могло что-то объяснить.

Ряд закрытых наглухо, лишенных запоров и ручек дверей тянулся по левую сторону коридора. В одном месте, по правую руку, где должна была быть наружная стена, темнела чреда высоких узких наклонных каменных шахт, через которые в подземелье проникал свежий, дующий снаружи ветер.

Дойдя до нужной двери, принцесса остановилась. Рядом на стене слабо пульсировал синий огонек. За дверьми оказался просторный, похожий на грузовой, ярко освещенный лампами дневного света, лифт, на котором все трое спустились вниз, наверное, к подножью скалы и очутились у какой-то округлой, стальной, намертво запертой вентилем изнутри, двери. Принцесса набрала код на механическом замке, взялась за рычаг и приказала Вертуре прокрутить штурвал, чтобы освободить ригели. С усилием разомкнула замок. Детектив открыл дверь наружу и, как только они вышли, в какой-то темный, засаженный огромными деревьями, по всей видимости тот самый, который Вертура наблюдал внизу с балкона их с Марисой комнаты, запущенный сад, невидимая пружина тут же притянула дверь обратно, тихо закрыла ее, отрезав обратный проход во дворец. В свете газового фонаря, который несла в руках Мариса, Вертура приметил, что снаружи эта потайная дверь выглядит как черная металлическая плита без запоров и петель, едва различимая в темноте на фоне буйно разросшегося вьюна, оплетающего скалу и высокие каменные стены с двух сторон замыкающие узкий тихий дворик с обратной стороны какого-то большого и сумрачного дома с темными и безжизненными окнами и мощеной осколками гранита дорожкой, ведущей к крыльцу с чугунными перилами и приоткрытой черной дверью.

К ней и направилась принцесса.

За дверью, судя по запаху, была конюшня. Услышав шаги, навстречу им вышел, словно заранее ждал их, какой-то высокий, облаченный в темные одежды человек. Крепкий сосредоточенный, больше похожий на герцогского агента, чем на обычного конюшего, он молчаливым коротким поклоном приветствовал принцессу.

— Троих коней — коротко распорядилась она и приложила маску к лицу. Также поступили и Вертура с Марисой.

Через несколько минут все трое, пригибаясь от ощущения того, что они вот-вот заденут головами каменные своды низкой арки ворот, они выехали на улицу, что по основанию огибала холм Булле. Ту самую, за которой начинался еще один невысокий скальный обрыв с крепостной стеной и домами, выходящими фасадами на проспект Генерала Гримма, где дальше к западу, за проспектом Рыцарей, в сторону которого принцесса и ее спутники направили коней, стоял дом в котором поселился детектив.

Впереди на проспекте в окнах высоких богатых домов, к которым они выехали, свернув с кривой, огибающей скалу улочки, один за другим гасили электрические огни. По парадным ходили квартальные, предупреждали людей. Инженеры в черных рабочих мантиях проверяли подстанцию, вручную размыкали рубильники, чтобы искажение, коэффициент которого должен был неминуемо увеличиться до уровня за пределами города, когда стабилизаторы будут выставлены на ноль, не попортило провода, электрические приборы и фонари. Жильцы зажигали свечи и керосин. Ставили у окон зажженные лампады и иконы, клали рядом кресты, накрывали столы в гостиной, чтобы встретить эту зловещую и таинственную ночь в кругу семьи, близких родственников и друзей. Но так делали не все. Многие, влекомые волнующим предвкушением страшных тайн и желанием принять участие в гуляниях и крестным ходе, что каждый год во вторую ночь фестиваля проходил по улицам Гирты, покидали свои жилища. Брали детей и жен, запирали двери, закрывали лица масками, заматывались шарфами, надвигали на глаза капюшоны, спешили в темноте к ярко освещенным светом костров и факелов площадям, перекресткам и проспектам.

Среди идущих в темноте, несущих в руках лампады и свечи, было очень много вооруженных людей. Прохожие тревожно переговаривались в темноте, пересказывали друг другу какие-то страшные, небывалые, одна чуднее и необычнее другой, вести. Говорили о том, что граф Прицци внезапным приказом поднял несколько своих дружин, что в последний момент был изменен маршрут крестного хода, который уже собирается на площади перед собором Иоанна Крестителя и вместо того, чтобы пройти через Старый Мост и проспекту Цветов до Инженерного обойти город по часовой стрелке, он свернет на набережную к Университету, откуда проследует до залива. Что, вопреки сложившейся традиции Северную Гирту обходить не будут и вообще таким маршрутом крестный ход еще никогда не ходил. Говорили, что у северных ворот была какая-то стычка и что епископские добровольцы поймали и привезли в город какого-то колдуна, магическое имущество и чучело которого, будут сожжены во время аутодафе перед ночной литургией на площади Христова Пришествия. Рассказывали о том, что сегодня было покушение на принцессу Веронику и что во всем виноваты Аарон Солько, его сын Атли и их клевреты, что это они похищают людей, чтобы творить с ними свое нечестивое колдовство, а потом пожирать их органы и что наконец-то граф Прицци разделается с ними. Прибавляли страшные подробности о том, что в их тайных мастерских добавляют человеческую идоложертвенную кровь в порох, от чего он стреляет даже в искажении. И что ходят слухи, будто-бы в какой-то самой глубокой шахте раскопали что-то очень страшное, что привело в ужас и простых горняков и бывалых инженеров, но на самом деле это нашли золото и что теперь в ней тайно ведут его добычу и всеми силами скрывают это, чтобы не пришлось отдавать долю в казну герцогства.

Еще несколько раз были произнесены имена «Круми» и «Зогге», которые очень заинтересовали детектива, но он помнил, что принцесса Вероника запретила им разговаривать на улицах, и оставил все свои вопросы на потом, чтобы при случае задать их Марисе.

На перекрестке с проспектом Рыцарей, куда вывела их улица, несли вахту мрачный полицейский патруль и взвод жандармерии. Четверо постовых с прикрытыми черными форменными масками лицами, сверкали глазами через смотровые щели. В шумной толпе прохаживались закованные в доспехи как для боя, дружинники. На перекрестке проспектов Рыцарей и Булле несли вахту не меньше десятка вооруженных верховых. Электричество уже погасили, в специальные кольца на фонарях были вставлены факелы, а на перекрестках горели костры. Во дворах и подъездах со всех сторон теплились огни свечей, фонариков и жаровен. В их тусклом свете на скамейках за столами сидели, выглядывали на проспект, что еще интересного произойдет, пили, играли в шахматы и карты, беседовали гости и жители Гирты. Полицейские и лиловые рыцари бряцали снаряжением, патрулировали проспект, глашатаи спешили по темным улицам, дули в свои рожки, зычными окриками призывая всех поспешить к свету до того, как наступит полночь, поторопиться либо домой, в квартиры или к кострам и столам во дворы, либо на многолюдные перекрестки и проспекты.

— Со света лучше не сходить — рекомендовал верховой каким-то гуляющим, по виду гостям из Столицы — в темноте может быть опасно.

— Правда что ли? — недоверчиво спрашивал какой-то высокий столичный полупьяный господин в несуразном новомодном плаще, круглых очках и полосатом берете с помпоном, бесцеремонно рисуя на своей пластинке предупреждающего их закованного в броню рыцаря.

— Комендантский час — коротко и строго отвечал ему с коня кавалер и недвусмысленно продемонстрировал ему плеть.

На мосту, перед Университетом на набережной Керны, перед парадной лестницей большого дома у моста, на перекрестке проспектов Булле и Рыцарей, по цепочке вдоль фасадов домов стояли железные клети с горящими поленьями. Тут, в ожидании, когда будут отключены стабилизаторы, собрались все, кто ждал, когда пойдет крестный ход, чтобы присоединиться к шествию. Глухо ударял барабан, монотонно и тяжело завывала волынка. Облаченные в черно-белые маски и такие же зловещие белые развевающиеся одежды паяцы на ходулях, прогуливались в толпе, вертели в руках трещотки, дудели в большие деревянные флейты. Оркестр музыкантов в масках со множеством глаз, пастей и когтей, играл у моста. Отовсюду слышались смех и веселые крики. Но раз, два, ударил над проспектом колокол, затрубил рог. С грохотом промчались с десяток вооруженных зловещими, необычайно яркими, должно быть химическими, факелами, верховых, призывая всех посторониться к домам, освободить проспект, и барабан и волынка притихли, музыканты опустили свои инструменты, паяцы на ходулях, разносчики с лотками и женщины с огненными колесами, тут же, похватав свои шляпы с мелочью, попрятав свои потешные орудия, мигом исчезли в подворотнях, как будто бы их тут никогда и не было. С проспекта Булле послышались далекие, многоголосые песнопения, исполняющие «Символ Веры» и перезвон цилиндрических колокольчиков, что несли на высоких палках вместе с хоругвями и светильниками дьякона в черных глухих масках во главе приближающегося крестного хода и иереи с массивными стальными крестами на груди.

Люди притихли, подались к домам. На ближайшей колокольне тяжело и гулко забил колокол, ему ответил еще один с другого берега реки. Их набат подхватил третий, где-то рядом с Университетом на набережной Керны.

Принцесса Вероника и ее спутники тоже посторонились, отъехали в какой-то палисадник, огороженный высокой, в два или три человеческих роста чугунной изгородью. Остановились рядом со столами под сенью огромной разлапистой, украшенной фонариками и свечами ивой, чтобы пропустить приближающуюся процессию. Вертура даже не успел оглядеться, как многолюдный, движущийся быстрым маршевым шагом густой и нескончаемый людской поток вмиг заполнил все пространство за прутьями решетки на проспекте. Эхо песнопений, колокольный звон и шарканье десятков тысяч шагов, вмиг слились в один единственный торжественный и величественный гул, сотни и тысячи свечей и факелов в руках идущих, рассеяли ночь бесконечной, рыжей огненной рекой текущей в сторону моста и набережной Керны.

Шествие возглавлял владыка Дезмонд — епископ Гирты. Высокий и бородатый, с суровым, искаженным рвением и неустрашимой отвагой лицом, без маски, презрев все опасности предстоящей ночи, он властно шагал впереди колонны, со звоном вонзая стальное острие своего посоха в камни мостовой, выбивая из них искры. Его сопровождали двое мирян в темно-серых длиннополых мантиях и белоснежных рубахах с широкими рукавами расшитыми серебряными нитями. Один светловолосый и узколицый, тоже, как и епископ, без маски, хмурый высокий мужчина лет тридцати семи и юноша, восемнадцати лет. Мрачный рыцарь нес на правом локте закованную в серую стальную оправу книгу — Евангелие, а на левом плече длинный и тяжелый обнаженный меч, тускло блестящий в свете лампад и светильников идущих следом за ним людей. Юноша же держал в одной руке икону с ликом девы Марии, в другой закрытый, с прорезанными в железных боках восьмиконечными крестами, через которые вырывалось яркое, похожее на газовое, пламя, светильник.

— Это Борис! — узнал друга, не удержался, с восторгом указал Марисе на мрачного мужчину без маски и с обнаженным мечом и книгой, шепнул детектив. Та коротко кивнула и сделала жест больше ничего не говорить.

Следом за епископом и его племянниками шли иерархи церкви Гирты — тоже, в знак презрения ко всему потустороннему, с открытыми лицами, несли Евангелие, чашу и крест, их сопровождали многочисленные иереи в расшитых золотом, похожих на доспехи, облачениях, держали в руках хоругви, иконы и свечи. Рядом почетным караулом шагали дьякона, монахи и прочие младшие церковные служащие — как солдаты, с мечами, топорами и мушкетами. В их торжественной и грозной, как на армейском параде, колонне следовали носилки с высоким деревянным распятием, венками еловых ветвей и светильниками, которые несла на плечах молодежь — справа юноши, слева девушки. Следом шагали семинаристы и церковные певчие. Мерно, в такт шагу, ударяли в глухие оловянные колокольчики, трещотки и била, громко и торжественно пели «Символ Веры». И, непроизвольно подхватывая мотив, зажигая от жаровен и костров факелы, фонари и свечи, люди покидали свои места на скамейках, у столов в скверах, на ступенях, набережных и парапетах, где, наверное, они еще с вечера планировали провести за бочонками юва и корзинками закуски всю ночь и, вливаясь в потоки прибывающих с соседних улиц и переулков, с моста, с северного берега Керны, горожан, вдохновившись общим торжественным настроением, увлекая за собой подруг и собутыльников, тоже присоединялись к процессии.

Только тут детектив понял, что те многочисленные мужчины, кого он видел на улицах с оружием, шли вовсе не на сбор у Северных ворот, а чтобы присоединиться к этому аутодафе — акту веры, что, как и в церковные праздники, каждую вторую ночь Фестиваля, обходя крестным ходом вкруг весь город, совершали жители и гости Гирты. Обнажая мечи, вскидывая на плечи топоры, вешая на плечи луки и мушкеты, как солдаты и рыцари, они присоединялись к шествию и, глядя на их грозные демонические маски, на непоколебимые, исполненные решительности и готовности движения, позы и жесты, в неверном свете трепещущих на ветру бесчисленных огней, мнилось, что это само воинство Христово вставших из земли безликих, когда-то живших и умерших людей, поднялось, как в Символе Веры из земли и теперь грозной и неумолимой армией обходит город, в готовности дать отпор внешней, чуждой и враждебной всему живому, беззаконной и неумолимой тьме, что сегодня ночью, с отключением стабилизаторов, должна была опуститься на улицы Гирты.

— На северный берег в последний момент отменили, приказ сэра Прицци! — указал на сворачивающую на набережную колонну несущий вахту у моста, показывающий флажком, чтобы заворачивали в сторону залива, какому-то еще не надевшему маску, полному полицейскому в низко надвинутой на лоб шапочке, Александр Кноцци, капитан оперативного отдела — пойдут до моря, потом вкруг по городу, через Рыцарей, Кузнецов и Торговых, до Пришествия, там аутодафе, потом ночная, а после нее по Булле обратно до Крестителя.

— Да, циркуляр уже получили. В два часа после полуночи переходим к Инженерному в оцепление — отвечал ему разгоряченный огнем ярко горящего в руке факела, утирая лоб рукой и надевая обратно маску, коллега.

Людно было и на мосту. Чтобы принять участие в шествии, с северного берега на южный двигался непрерывный поток спешащих не опоздать людей. Гуляющие, кто не желал ходить на ночь глядя, в основном не местные, гости города и хозяева квартир, что присматривали за своими подопечными, теснились к парапетам, придерживали кружки, закуску и светильники, чтобы случайно не уронить их в реку. Стояли плотными компаниями, вели свои беседы, пили, глядели на движущуюся по набережной в сторону залива колонну и огни. Примеряли маски, смеялись, рисовали друг друга с вытянутой руки.

На мосту было темно. Прожектора на башне над воротами и яркие матовые плафоны на литых чугунных столбах у парапетов не горели, и теперь каменный настил озарял только жаркий трепетный свет открытого пламени, что лился из окон надвратной башни и бойниц массивных, подпирающих ее контрфорсов и казематов бастионов над высокими берегами реки.

У самых ворот был организован переносной палисад, мешал проходу людей, что постоянно зацеплялись за него рукавами и длиннополыми одеждами в темноте. Полицейские как раз снимали его, чтобы дать дорогу фельдъегерской карете и каким-то следующим за ней верховым. Остальные, гражданские экипажи останавливали и разворачивали, не пускали с северного берега на мост, ожидая пока крестный ход, не освободит набережную и проспект.

В туннеле арки ворот стояла тяжелая духота. Под закопченными сводами клубился черный, жирный дым. Тусклое рыжее пламя факелов колыхалось на сквозняке, на камни мостовой со свистом падали огненные шарики кипящей смолы. И глядя по сторонам, не узнавая привычных мест в этом тревожном, дымном свете, слыша неровный треск открытого огня, эхо приглушенных масками неразборчивых голосов и обрывки каких-то важных обсуждений, шорох шагов по каменной брусчатке, бряцание упряжи и лат и цокот копыт, что гулко отдавались под кирпичными сводами и стенами, Вертура внезапно подумал, что, вот оно — должно быть именно так и выглядели города безвозвратно канувших в прошлое темных веков, о которых он не раз читал в захватывающих рыцарских романах и таинственных, приключенческих, повествующих о местах и людях, которых никогда не было и не будет на этом свете, безумных и захватывающих книгах.

Но они были не в книге. Все было на самом деле — придерживая полы плащей и капюшонов, под аркой непрерывным потоком проходили, тревожно переговаривались, сутулили плечи, люди с укрытыми масками, или замотанными шарфами лицами, стояли в стороне солдаты в броне и глухих, закрытых забралами, шлемах. Фыркали лошади, звонко стучали копытами. Переговариваясь, присматривая за порядком, несли вахту, держа наготове копья и луки, верховые.

Вертура еще подумал, что сейчас их остановят, но, похоже, через мост не пропускали только повозки и телеги — за аркой ворот, в очереди, ожидал проезда отремонтированный и мерцающий в свете факелов свежим лаком, черный дилижанс уже знакомый детективу. Полицейский — как догадался по потрепанной шапке-малахаю детектив — лейтенант Турко елозил на козлах, не то ругался, не то беседовал с каким-то несущим вахту у ворот постовым. Рядом с дилижансом в седле ожидал человек в орденской мантии и черной маске с зеленым крестом на все лицо — Фанкиль. На козлах сидя рядом с лейтенантом, держа в руках вожжи, как будто совсем устав от всей этой суеты, откинулась спиной и локтями на борт и крышу кареты Инга. Тоже в маске, но с каким-то непонятным, похожим на магический, нарисованным на желтом фоне черным символом. Как и всегда на ней была войлочная орденская пелерина Фанкиля, с низко надвинутым на лицо шапероном, и зеленым крестом на плече.

Трудно было сказать, догадались ли они, что только что разминулись с коллегами — как только лиловый рыцарь окончательно удостоверился что перед ним действительно служащие полиции Гирты при исполнении, и взмахнул рукой дружинникам снимать палисад, который уже вновь установили поперек ворот за проехавшей фельдъегерской каретой, лейтенант Турко указал вперед, Инга тронула вожжи и поддала дилижанс в ворота, так и оставив Вертуру в раздумьях — узнали ли их с Марисой в масках, а тем более, догадались ли, что они сопровождают саму принцессу Веронику, или нет.

* * *

Они миновали арочную ограду и ворота полицейской комендатуры. Проехали еще два квартала и Большой Дом на углу с проспектом Цветов.

Присмотревшись к темным окнам квартиры Хельги Тралле под самой крышей на самом верхнем этаже, детектив хотел спросить Марису о том, служит ли Ева тоже агентом, или просто следит за чистотой в квартире куратора полиции Гирты, но постеснялся показывать при принцессе свою некомпетентность. Так, в молчании, они миновали перекресток проспекта Рыцарей с проспектом Цветов, занятый большим количеством вооруженных людей. Проехали здание торгового дома «Альбек северо-запад», с его высокими окнами и яркими, застекленными, заставленными самыми дорогими и изысканными товарами витринами в которых, несмотря на предупреждение, еще горел яркий бело-голубой электрический свет. Миновали еще два темных квартала, откуда в левую сторону на холм, к крепости Гамотти через арки уходили узкие улочки старого города и выехали к Северным воротам Гирты.

Здесь, вдоль проспекта, тоже горели жаровни и костры. На поребриках, на парапетах решеток и ступеньках церкви сидели вооруженные люди в как будто бы самодельных кожаных нагрудниках и куполообразных шлемах, угрюмо смотрели перед собой, сжимали в руках древки топоров и пик. Многие из них были усталы и пьяны. Грозными шагами, следя за порядком, прохаживались сержанты, рыцари и старшины квартальной самообороны — как понял детектив, это было то самое ополчение, поднятое по приказу графа Прицци в связи с событиями в слободе святого Саввы у Сталелитейных холмов в нескольких километрах к северу от Гирты.

Окна домов были тускло освещены. Один за другим гасли последние электрические огни, сменяясь тусклым калильным и керосиновым светом. Впереди, у ворот, под знаменем Лилового клуба с изображением черного дракона на лиловом поле, обхватившего лапами серебряный крест, стоял взвод закованных в латы, готовых к бою верховых и человек пятьдесят таких же экипированных к сражению пеших с лиловыми бантами на доспехах. Ворота были закрыты. Пускали только через калитку и то, проверяя, с оружием или без.

Приставив к коновязям алебарды и щиты, рыцари грозно прохаживались по площади перед воротами, вели свои скупые беседы. У многих на лица по самые глаза вместо масок были намотаны черные и лиловые шарфы. Отдельной группой, положив рядом свое оружие — пики, мушкеты и топоры, поснимав с голов шлемы, в мрачном ожидании сидели на скамейках и сложенных штабелями бревнах солдаты и полицейские из охранения ворот и стен.

Где-то снаружи за стенами, за равелином, наверное, у Сталелитейных, бил колокол. Часы на башне над воротами показывали без пятнадцати минут полночь.

— Поворачивайте! Ворота закрыты! — переложив длинный меч на левое плечо, вскинул латную перчатку, вышел навстречу принцессе и ее спутникам тот самый рыжий лейтенант, который встретил Вертуру у ворот в поместье графа Прицци. Следом за ним, тяжело гремя латами, подошел, нахмурился Пескин, облокотился на свой меч.

Принцесса Вероника властным жестом подозвала их к себе, приподняла маску так, чтобы, никто, кроме них двоих не смог увидеть и узнать ее. Пескин быстро приподнял бровь, коротко кивнул и без лишних расспросов приказал рыжему лейтенанту открыть ворота и выпустить принцессу и ее спутников на равелин.

Они миновали темный, проложенный в толстой земляной стене, туннель, выехали на площадь перед внешними укреплениями, где за каретными мастерскими и конюшнями, на воротах равелина, несли вахту маленький капитан Троксен и его рыцари. Узнав принцессу, он тихо осведомился, не придать ли ей в сопровождение для поездки за город людей, на что она, молча мотнув головой, дала отрицательный ответ.

За спинами тяжело громыхнули створки закрывающихся ворот. Миновав перекинутый через мелкий сухой ров мост, принцесса и ее спутники, очутились на гласисе за городскими стенами. Здесь было темно и неуютно, гулял прохладный ночной ветер. Позади, на воротах, все еще работал яркий электрический прожектор, казалось бы только бестолку сгущая тьму вокруг своего почти что физически ощутимого длинного и мощного, даже как будто горячего, луча света. Порождая сонмы неверных черно-белых теней, освещал продуваемую казалось бы ставшим еще сильнее ветром, засаженную высокими корявыми дубами аллею, на которую выехали принцесса Вероника, Вертура и Мариса. В его слепящем астегматическом свете было трудно разобрать, что там, за деревьями в темноте, но по счастью, когда всадники отъехали от ворот на несколько сотен метров, его, как и все другие электрические огни в городе, погасили.

Раскатываясь по полям гулким эхом так, что невозможно было точно определить направление, ударял далекий колокол. Темная дорога была пустынна. Впереди тревожным багровым отсветом полыхало небо — детектив так и не смог понять, зарево ли это пожара или отсвет курящихся и днем и ночью за вершинами холмов, огромных доменных печей. Но вскоре глаза привыкли к темноте и в тусклом свете северной осенней ночи, вдоль начавший полого взбираться на склон холма дороги начали ясно просматривались сложенные из плоских каменных, скрепленных глиной сланцев, невысокие, должно быть, чтобы скот не заходил на территорию, заборы и изгороди. За ними темнели, загадочно шелестели листьями в ночной тишине сады. Где-то в их сумрачных чащобах возвышались темные и бесформенные, едва различимые на фоне слабо фосфоресцирующего неба громады каких-то похожих на особняки или дачи строений — с дороги, через кроны деревьев было не различить. Тусклые, чуть подсвеченные пламенем открытых очагов и керосиновыми лампами окна беспорядочными точками едва светлели через густую листву посаженных почти вплотную друг к другу каких-то невысоких, должно быть плодовых, деревьев.

Один из домов впереди стоял к дороге ближе других. Возвышаясь на крутом глиняном обрыве, нависал над ней как какой-то таинственный и темный замок, увенчанный башенками и шпилями. Присмотревшись в темноте, детектив с удивлением заметил, что самые нижние окна этого похожего на крепость каменного дома отстоят от земли на высоте нескольких метров, и их прикрывают решетки и витражи.

— Это от тех, кто может пройти через стекло — заметив, что Вертура отвлекся от дороги и разглядывает строение, внезапно с усмешкой разъяснила ему Мариса. Вертура так и почувствовал, ее скрывающуюся под маской глумливую улыбку. Он хотел ответить, но впереди загремели копыта и, едва не налетев на них в темноте, мимо пронесся какой-то всадник — наверное, курьер. Через некоторое время, также молча и грозно, промчался еще один.

Впереди, за полем, темнел канал. Веяло прохладной влажной свежестью, почти как у реки. Стучало дерево, доносились звуки бегущей, бьющейся, наверное в водяном колесе, воды. За каналом, за широким деревянным мостом, плотной стеной квартала, почти как в городе, темнели дома не то предместья, не то рабочей слободы. Тускло светились многочисленные окна комнат и квартир. С непривычки дышать стало почти что невыносимо — здесь воздух был особенно тяжелым и густым. Чем ближе они были к холмам, тем отчетливее становился запах химической гари, какая образуются, когда плавится руда и горят коксующиеся угли. Где-то там, наверное, за домами, совсем недалеко от слободы, безостановочно, днем и ночью, пережигала железо, горела доменная печь.

Перед мостом был разложен костер. Шлагбаум был опущен. Стоял переносной палисад. Здесь тоже несли вахту лиловые рыцари.

— Кто такие? Разворачивайте коней! — грубо окликнул от заставы какой-то верховой, наверное, командир. Несколько сержантов, что были с ним, с готовностью взялись за оружие, подняли факелы повыше, чтобы разглядеть, кто к ним приехал. В руках у них были ростовые палки с длинными тяжелыми лезвиями, какими можно не только рубить пехоту, но и ссаживать с коней верховых. Из темноты щелкнул, встал на фиксатор, орех арбалета. Здесь ждали атаки и были готовы к ней.

— Лейтенант Варко! — предупредительно и властно вскинула руку, подъехала к нему принцесса и приподняла маску, чтобы он видел, кто перед ним. Начальник заставы ничуть не удивился, приложил руку к груди и отъехал в сторону, расступились и несущие вахту на мосту сержанты и рыцари. Присмотревшись, Вертура приметил, что в поле, в темноте, вдоль дороги, расположилось засадой не менее сотни вооруженных людей.

— Возьмите свет — приняв у одного из рыцарей огонь, передал его детективу лейтенант клуба Лиловых рыцарей — вам понадобится чтоб проехать через квартал.

Вертура молча кивнул и принял факел из рук лейтенанта, постарался взять так, чтобы не опалить сразу же занервничавшей от близости огня лошади, уши и гриву. Отвел на вытянутой руке в сторону, чтобы не слепить себя и освещать дорогу остальным. Направил коня через мост первым, оглянулся на женщин, не отстают ли. В трепетных сполохах маски Марисы и принцессы Вероники выглядели особенно зловеще. Огонь отражался на выпуклых поверхностях, играл, сгущал краски и тени.

Застава и мост остались позади. Детектив и его спутницы беспрепятственно проехали какую-то арку и оказались на узких улочках слободы. Вертура был несколько озадачен — когда они подъезжали к домам, он видел в окнах огни, но здесь, внизу, между домов, было на удивление темно, безлюдно и тихо. Словно бы никто здесь никогда и не жил, а наглухо запертые двери и окна, что едва различимо светились где-то в темной вышине только усиливали это странное чувство того, что вокруг нету ни одного живого человека, и сейчас они втроем остались совсем одни среди этих стен в этом темном лабиринте переулков между плотно жмущимися друг к другу высоких, многоэтажных каменных строений.

Детектив тревожно огляделся. Ему стало неуютно и страшно в этом пустынном месте. Рыжий огонь факела в его руке отражался от серых, необычайно старых и обшарпанных стен. Тьма вокруг как будто бы сгустилась, стала непроницаемой и плотной, оставив людям и коням только несколько метров рыжего света, как будто бы за ней не было ничего, только космическая мгла и обрыв в бездну, а стены и окна в вышине были всего лишь нарисованы как на декорациях в театре для какого-то ужасного мистического представления, которое неминуемо должно напрячь, заставить ощутить нечто неприятное и жуткое, по неосторожности зашедшего на него зрителя.

И, в какой-то момент, взглянув наверх, на эти мертвые, застывшие окна, Вертура опасливо поежился — он так и не смог уловить тот момент, когда небо над их головами, что они должны были видеть над собой, в высоком ущелье между эркеров, портиков и крыш, самое последнее, что еще соединяло их с живым и понятым человеческим миром, померкло и исчезло, как и все вокруг, за пределами огня факела в его руке, обернувшись непроницаемым мраком черной непроглядной бездны. Детектив проморгал — не въехали ли они под какую-то очередную арку, или не забрели случайно в какой-нибудь длинный туннель, но не смог понять, так ли это, или неверное пламя, усталость и долгая поездка утомили его настолько, что это его разум играет с ним злую шутку, дезориентируя его в темноте. Вертуре начало становиться страшно — что-то необратимо изменялось в окружающем его мире. Словно бы тихий и непонятный, едва различимый, казалось бы, как будто рожденный его запутанным темнотой и иллюзией света и тени разумом звук, одновременно похожий на плач, на стон и одновременно на какую-то чудовищную аритмичную и полностью лишенную гармонии мелодию, достиг его ушей. Он вздрогнул — Мариса подвела своего коня вплотную к нему, схватила его за локоть, рванула к себе так, что он едва не выронил из другой руки огонь, сделала предупредительный жест, призывая внимательно слушать и смотреть.

— Вот оно! Так рушится мир! — воскликнула рядом принцесса и вскинула вверх свои руки, словно призывая к себе ту чудовищную, запредельную мощь, что с ее возгласом, неминуемой, чуждой человеческим телу и душе, тяжелой и давящей волной отчаяния и безысходности накатилась с неба, парализуя волю, наполняя страхом мысли, лишая сил. Мгла вокруг стала непроницаемой и густой. Над головами гасли нарисованные окна, но ни тени, ни фигуры, ни руки, касающейся лампад и свечей не было видно за их мутными, стеклами, как будто они затухали сами по себе, умирая вместе с рассыпающимся, угасающим в пустоте остатками мира, внезапно сузившегося до круга света факела, который держал в руке детектив.

Все звуки стихли. Остались только неровные удары копыт лошадей по песку и треск кипящей смолы. Умолкли и колокола, чей далекий звон еще так недавно слышался, пробиваясь откуда-то издалека, во мгле, словно бы напоминая, что кроме них троих, всадников, запертых в этом кругу света, среди закрытых дверей, окон и стен, где-то далеко, еще остались другие люди и что есть еще надежда на спасение, и они трое — детектив, служащая полиции и принцесса, еще не последние живые на этой гибнущей, рассыпающейся в прах, остывающей земле.

Холодная и напряженная рука Марисы схватила под локоть детектива. Тот прислушивался — может быть хоть какой-то внешний, чуждый этому наваждению, звук раздастся где-то рядом во мгле, развеет страх, верно укажет на то что это все не по-настоящему, всего лишь иллюзия или какое-то замысловатое и жуткое наваждение.

Но, похоже, принцесса Вероника ничуть не была смущена тем, что происходило сейчас с ними. Обогнав детектива и Марису, упрямо склонив голову, она подгоняла коня вперед, подставляя руки льющимся откуда-то сверху, оттуда, где должно было быть небо, но его не было, страху и мощи, словно наслаждаясь этой чудовищной, исполненной ужаса и безумия, захлестнувший все вокруг, разрушающий, разваливающей мир, силой. Прислушавшись, Вертура внезапно различил ее шепчущий голос и, толкнув коня, подумав, что она обращается к нему или Марисе, подъехав ближе, действительно различив звуки какого-то незнакомого языка, внезапно для себя осознал, что каким-то иным, открывшимся у него чувством, понимает смысл и назначение этих слов складывающихся в жестокую и страшную молитву.

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий! Благослови мой путь что назначил Ты мне, благослови мою силу, что вверил Ты мне, ту власть, которую дал Ты мне, чтобы направить идущих за мной следом. Благослови мою душу, чтобы не быть ослепленной в тщеславии и лжи, благослови дорогу, чтобы не оступиться во тьме. Благослови мою веру, чтобы не пасть в бездну, благослови тех, кто рядом со мной, чтобы не соблазнились они. Благослови мое сердце, чтобы не очерствело оно в борьбе, благослови мой разум, чтобы остаться верной Тебе, благослови мою руку, чтобы не дрогнула она, когда будет занесен меч. Благослови меня, упасть Твоей звездой и озарить путь заблудшим во мгле. Потому что я та, кого Ты дал эту власть, та, кого Ты поставил вести за собой людей, кому Ты завещал свою силу, я дочь Твоя, взываю к тебе, Господь Бог, Отец Небесный, чьей волей сотворен мир, чьей волей стоит Христова Церковь, чьей волей коронованы короли, чьей волей и милосердием суждено воскреснуть мертвым и спастись тем, кто верен Тебе. Прошу, не дай мне сломиться и упасть, дай мне пройти этот путь, принести свое служение Тебе во спасение тех, кого Ты вверил мне, дай мне силы и волю выполнить то, что Ты поручил мне…

Детектив вздрогнул. От этих слов какой-то невообразимо мощный поток захлестнул его душу, придав ему нечеловечески-тонкое восприятие и наполнив ощущением неукротимой вдохновенной силы. Его рука легла на эфес меча, чтобы повинуясь этой демонической сине-багровой воле ринуться вперед, нанести неотвратимый удар, потому что только он был единственным продолжением этой внезапно всколыхнувшего его душу и тело порыва. Что-то могучее, острое и черное как непоколебимая каменная скала из чудовищной, морской бездны, поднималось, восставало в его душе и он точно знал что это именно оно: именно эту власть и силу чувствовали в себе могучие и безумные военачальники и короли прошлого, что бросали солдат в бой, наслаждаясь гибелью миллионов людей, восхищались болью, огнем и смертью. Словно вспоминая, он ощутил себя каком-то своим далеким предком, что не щадя ни себя ни своих подчиненных, ни друзей мчался на штурм во главе огромного темного воинства и черный колючий, резкий как летящие навстречу стрелы, дротики и пули ветер, развевал его плащ и крылья, оглушал и ослеплял его, задувая в забрало шлема. Он слышал, как грохочет сталь, как падают вокруг огромные, закованные в сталь кони и люди. Чувствовал ту вдохновенную и беспощадную неудержимость битвы. Ощущал, как он летит вперед, врезаясь в самую гущу сражения, где враги и друзья смешались вокруг в один пронзаемый этим самым черным адским ветрам поток, как его меч рассекает вражеские доспехи и плоть, как он мчится навстречу смерти, отрубая головы, раскалывая броню, отсекая протянутые к нему руки и крылья.

— Нет, так не бывает! Я же знаю, в драке и на войне все не так! Это наваждение! — сказал он сам себе, но держащая его локоть рука Марисы внезапно стала цепкой и даже через кожаную перчатку ледяной. Ее ставшие внезапно твердыми и необычайно сильными пальцы больно сжались на его руке. Ощущение полета через черный ветер усилилось. Теперь он падал сквозь тучи извивающихся телами, закованных в сталь, переливающихся огнями, тварей, сражающихся вокруг в черно-коричневой сумрачной мгле. Одни были похожи на чудовищных людей, другие на каких-то извивающихся, текущих в потоках ветра гадов, третьи на первое и второе вместе. Он был таким же. Непобедимым, закованным в какую-то необычайную, высокотехнологическую, похожую на чешую дракона броню. Он летел вниз и вниз, в своем стремительном и бесконечном падении пронзая, сокрушая и рассекая своим сияющим сине-белым мечом, хвостом и когтями всех, кто был на его пути. Падал камнем, к недосягаемой, тоже кипящей нескончаемой, беспощадной битвой, заполоненной чудовищными, копошащимися, извивающимися, переплетающимися телами, грызущими, разрывающими друг друга, серыми богомерзкими тварями, земле. Вокруг не было ни солнца, ни луны лишь черная, наполненная ослепительным, колючим сиянием чужих, необычайно низких и пронзительных звезд, бронированными, мокрыми от крови и слизи телами марь в которой мерцали какие-то, похожие на пожарища, тусклые дымные огни. Он летел через нее, исполненный неудержимого мрачного стремления и всеиспепеляющей раскаленной ненависти, сметая все на своем пути.

Мариса подалась к его плечу, свистящий голос прошептал, приказывая.

— Ну же! Возьми свой меч убей ее! Я ненавижу ее. Ты должен сделать это! Скорей!

Его рука еще сильнее сжала эфес, уже готовая выдернуть сталь и на полном скаку вонзить ее, как в этом полете, в беззащитную спину воздевшей руки к темноте над головой, возносящей молитву, принцессы. Но что-то было не так. Что-то остановило его в последний момент. Он прикрыл глаза и прошептал «Господи помилуй меня грешника»… Его ладонь сама собой отпустила меч. Наваждение отступило. Ему вспомнилась тихая церковь с низкими сводами, темные стены и лики икон, зажженные лампады и свечи. Пожилой иерей и молодой дьякон, читающие акафист перед праздником и дым кадила. Запах гари сменился ароматом ладана, жуткое пение звезд над головой гулким эхом высокого голоса, мерно читающего молитву.

— Нет — покачал головой детектив — это не война. Вы показали не то. Я никогда не был в настоящей битве. Но там все по-другому. Слишком многие рассказывали как это на самом деле и сам бы я туда никогда не поехал. Как это не горько признавать, но я трусливый и робкий человек, так что это не ко мне. Солдата, а тем более предателя-убийцы из меня не выйдет.

Он пожал пальцы Марисы и попытался ободряюще кивнуть ей и та, как ему показалось, словно бы тоже очнулась от этого гипнотического состояния, ослабила хватку, отпустила его руку и отстранилась.

Улица впереди повернула. Детектив вздрогнул. Они выехали из темноты. Впереди были люди, стояли спиной к ним, смотрели на озаренную пламенем площадь перед высоким роскошным, с белыми каменными пилястрами, горящим домом, что открылась принцессе и ее спутникам в просвете между зажавших узкую улицу высоких стен.

Как будто бы что-то сломалось в окружающем мире — треснул тот барьер света и тьмы, что окружал их. Темнота наполнилась живыми беспокойными звуками — звоном колоколов, плачем детей, шумными разговорами, бряцанием снаряжения и ревом пожарища на площади впереди. Мрачно оглядываясь на новоприбывших, жители слободы расступались перед конями едущих через толпу верховых, поправляя маски и повязанные на лица шарфы, выглядывали из открытых окон, подворотен и дверей домов, кто еще новый приехал, провожали чужаков подозрительными взглядами и репликами, и снова оборачивались к площади, заворожено смотрели на огонь и происходящее на его фоне, как на сцене театра действо.

Какие-то дружинники с пиками, в броне и шлемах, стояли у перевернутого, перегородившего улицу фургона. Вертура спешился. Помог спуститься женщинам. Вручив поводья коней какому-то вооруженному человеку с лиловой лентой, повязанной поверх оплечья, повлек спутниц за руки, через плотную толпу тревожно переговаривающихся людей.

Впереди, на площади, перед подсвеченным пламенем горящего дома высоким белым фасадом церкви, стояло несколько поломанных телег. Вокруг горели костры. Приглядевшись в неверной сумрачной, наполненный сполохами пламени и тенями мгле, Вертура ужаснулся: рядом с повозками горели мертвые, наполовину сожженные кони. Несколько костров было похоже на сожженных людей в доспехах. Вокруг них дымно, как будто разлили керосин, горели камни мостовой. Пламенем был охвачен и красивый трехэтажный дом на площади. Пожарные качали помпы, поливали стены окрестных зданий, чтобы пожар не перекинулся на них.

Принцесса и ее спутники опоздали. Все было кончено. Между белыми пилястрами, поднимающимися от мраморной лестницы особняка до самого дебаркадера, из разбитых окон вырывался буйный дымный огонь. Перед парадной лестницей, посредине площади, на коленях стояли около двух десятков человек в изодранных, перемазанных сажей и кровью одеждах. Еще столько же лежали лицом в камни, истекая кровью, некоторые из них, наверное, были уже мертвы. В стороне у телег, под конвоем вооруженных людей на пожарище взирали согнанные в кучу, наверное выведенные из горящего дома, растрепанные женщины и дети.

Граф Прицци в наброшенным на плечи несгораемом плаще химической защиты с откинутым со шлема капюшоном, гремя доспехами, заложив руки за спину, прохаживался перед ними. Как и его люди, он тоже был в маске: черной с лиловым пастью змеи, распахнутой на все лицо, но по походке, по властной манере, не было никакого сомнения, что это именно командор Лилового клуба, а не какой иной солдат или рыцарь.

Закованный в латы пехотинец в ожидании стоял рядом, потряхивал плечом, кривил лицо. За его спиной был тот самый ранец, с длинной трубой, увенчанной синим пламенным язычком — Вертуру передернуло, он узнал это оружие — огнемет, тот самый с которым совсем недавно их с Фанкилем и остальными люди коменданта Солько преследовали по ночной тайге.

Рука Марисы, что цепко держала за локоть детектива, дрожала от передавшегося ей от окружающих, стоящих вокруг людей, страха и мрачного напряжения. Ладонь же герцогини наоборот осталась холодной и твердой, как будто бы все, что происходило сейчас перед ними не вызывало у нее никаких чувств, кроме холодного внимательного интереса.

— Август, ну что вы в конце концов! — стоял на коленях перед графом, доказывал, возмущенно и зычно восклицал какой-то человек в разодранной на груди мантии, пытаясь подняться на ноги и принять достойный вид. Сержант крепко держал его за плечо, не давал вырваться. Высокий, закованный в броню рыцарь, тоже в несгораемых капюшоне и плаще, стоял рядом положив руку на меч, ожидая приказа командира. У пленника было квадратное, чисто выбритое, но при этом даже в таком положении властное, непреклонное, но при этом порочное и самоуверенное лицо человека привыкшего не отказывать себе ни в чем и повелевать другими людьми. Разодранная, распахнутая, длиннополая белая мантия расшитая роскошным золотом и блестящие синие, с меховой оторочкой, сапоги, указывали в нем человека обличенного влиянием и немалыми денежными средствами. Рядом лежал, тускло поблескивал в свете пожара нагрудник с какой-то золотой эмблемой. Тут же в грязи валялась и оборванная наградная лиловая лента с наградными подвесками кавалера Лилового клуба и почетного государственного деятеля.

От огня за его спиной в доме лопались, с глухим хрустом падали на мостовую, стекла. При их ударах пленник коротко непроизвольно вздрагивал, вжимал голову в плечи.

— Ну давайте поедем к сэру Вильмонту! — казалось не осознавая своего положения, либо настолько испугавшись, что уже не понимал с кем имеет дело, с вызовом восклицал старшина, по привычке делая важные жесты, как заседатель магистрата, крупный торговец или политик — спросите мэтра Загатту, мастера Роффе! Август, ну вы же знаете! Я верный вассал сэра Булле! Всегда выполнял только его инструкции и поручения! Все что он скажет, ни шага больше! Запросите Гирту Центральную, вам должны объяснить, что это какая-то ошибка! Вот сейчас, дайте семафор…

— А начал жечь людей ты тоже по приказу сэра Вильмонта? — не дав ему договорить, громко спросил, резко перебил его речь, подъехал к нему в упор, давя лошадью, какой-то рыцарь, судя по грубой жестокой манере и голосу, барон Марк Тинвег.

Но старшина так и не успел ему ответить. На соседней улице возникло какое-то движение. На площадь одни за одним начали въезжать черные всадники в черных масках и кожаных куртках, в которых угадывалась форма полицейских драгун ночной стражи Гирты. Во главе нового отряда ехал высокий сухощавый человек в облегающем кожаном капюшоне и намотанном на лицо черном платке.

— Герман — заметив его, обернулся к новоприбывшим граф Прицци. Он не сказал больше ни слова, ни сделал никакого жеста, но как по приказу, или заранее намеченному плану, по обе стороны от него плотным строем сошлись, как будто изготовившись к бою, тут же возникли, собрались вооруженные, закованные в броню, люди из его свиты. Тот, что был с огнеметом, развернулся, неторопливо подошел и встал перед строем, держа руку на спусковой скобе.

Из-под сени дубовой аллеи, что уходила в темноту слева от горящего дома, с соседних улиц и из подворотен, бряцая снаряжением, к полицейским потянулись цепочки вооруженных людей — рыцари и сержанты Лилового клуба, стражники Солько с белыми бантами, цеховые и квартальные ополченцы с топорами и пиками.

— Прибыл по распоряжению сэра Гесса для оказания вам содействия в поддержании правопорядка и законной власти сэра Вильмонта Булле, светлейшего герцога Гирты! — окинув взглядом окружающих его людей, громко и четко, но с нескрываемой насмешкой, отрапортовал капитан ночной стражи Герман Глотте.

— Благодарю — холодно бросил ему, граф Прицци и указал на горящий дом — но вы опоздали. Мы справились своими силами. Люди мэтра Солько оказали сопротивление. Использовали автоматическое оружие и огнемет. У нас одиннадцать убитых и тридцать семь раненых. Пришлось поджечь их. Занесите в протокол для сэра Гесса.

Один из пленников, заметив, что все отвлеклись явлением полиции и разговором, быстро огляделся направо, налево, вскочил и стремглав бросился прочь в темноту, но человек с ранцем резко развернулся, припал на колено и провел необычайно ярким языком белого химического пламени низко над землей. Страшно заревела турбина, запоздало закричали женщины, заплакали дети. По улице покатились испуганные восклицания и крики. Беглец упал на горящих ниже пояса ногах и, кажется не чувствуя боли от шока, пополз. У него не было сил даже стонать. Его нагнали пожарные и засыпали порошком из огнетушителя. Подошли двое жандармов, подтащили за руки обратно к остальным пленным.

— Мы не виноваты! Это был приказ! — взмолился один из старшин коменданта, воздев руки к небу — пощадите во имя Господа!

— Что же ты тайком не убежал, в окно не выпрыгнул, раз не виноваты были? — резонно спросил его один из рыцарей и со злостью толкнул его эфесом длинного меча в спину, так что тот повалился на мостовую лицом и затих.

— Приказ об аресте по обвинению в служебном подлоге, покушении на убийство и государственной измене поступил сегодня вечером — жестом указал одному из своих людей, продемонстрировать документ, объяснил граф Прицци капитану Глотте и полицейскому протоколисту, что уже достал свои грифель и планшет — люди коменданта отказались выполнить законные требования администрации сэра Булле, оказали сопротивление. Использовали оружие из арсенала, легкое магнетическое орудие, огнемет и гранаты с хлорпикрином. Также переносную эмиссионную установку и некоторое количество полуавтоматических и автоматических единиц. После выставления стабилизаторов на ноль большая часть вооружения вышла из строя, но часть продолжала действовать. Я приказал поджечь особняк воизбежании излишних потерь.

— Это он? — кивнул на огнемет капитан ночной стражи Гирты.

— Да — ответил граф Прицци и продемонстрировал рукой аллею — с ним шли на прорыв.

Трудно было сказать, изменилось ли лицо капитана ночной стражи, но он только кивнул на пленных и прямо спросил.

— Как я понимаю, самого мэтра Солько взять живым не удалось? Верно?

— Верно — утвердительно кивнул, обернулся граф Прицци ко все еще стоящему на коленях человеку в белой мантии и синих сапогах с меховой оторочкой, который так и не понял, что сейчас с ним случится.

Граф Прицци указал барону Тинвегу на остальных пленных.

— Рассчитаться на первый-второй! — по распоряжению майора, грозно приказал им сержант Лилового клуба и звонко щелкнул плетью о голенище.

— Первый — скривил лицо в безразличной обреченности, сказал один, судя по всему, простой солдат или служащий, с разбитым в кровь лицом.

— Второй — бросив испуганный взгляд на первого, ответил следующий.

Коменданта и еще несколько человек в расчет не включили.

— Первые встают и быстро бегом туда! — указал плетью в сторону аллеи за горящим домом коменданта барон Тинвег — вторые остаются. Марш!

Люди боязливо поднимались, опасливо держа напряженными руки, оглядываясь на огнемет, разворачивались и, внезапно и резко, кто первей, не сговаривалась, спотыкаясь о колдобины на площади и обломки, отталкивая друг друга с пути, что есть сил, бросились прочь в спасительную темноту дубовой аллеи.

Все с замиранием сердца смотрели, не отдаст ли граф Прицци, что молча и внимательно наблюдал за всей этой сценой, команду изготовившемуся для стрельбы огнемету, но командор Лилового клуба все же дал сбежать пленникам. Проводив их взглядом, обернулся к остальным.

— Забирайте их, Герман — кивнул на оставшихся людей коменданта полицейским — кроме этих.

Он указал на лежащее без движения на мостовой переломанное ударами мечей и топоров тело, у которого из ран вместо крови текла какая-то черная жижа, самого коменданта, двоих его старшин и еще одного, в очках и необычного вида, сером, похожем на экипировку химический защиты, комбинезоне лежащего на земле и, похоже тяжело раненого, человека. Того самого, которого Вертура тогда видел в лесу, и которого Фанкиль назвал Атли, сыном коменданта северного берега Керны.

— Да, понял вас, ваша светлость — кивнул своим людям капитан ночной стражи и драгуны, спешившись, пинками и тычками подняли на ноги и здоровых и раненых и, накинув стонущим пленникам на шеи и руки петли, погнали по улице, прочь. Тех, кто не смог идти, потащили в темноту за лошадьми.

— Август — понизив голос до угрожающего рыка, снова позвал графа комендант Солько. Передохнув, он немного собрался с духом и мыслями и теперь, тщательно подбирая слова, пытаясь сделать голос как можно более сильным и веским, снова обратился к главе клуба Лиловых рыцарей — мы же все серьезные, деловые люди. Подумайте об этом. Вы же понимаете, мы же уже с вами все тогда обсудили. Да, я ошибся, но это же деньги! Я каюсь, виноват, признаю. Август, решим дело миром, штрафом, возмещением. Не обостряя, обсудим все с сэром Вильмонтом, мэтром Загаттой, сэром Жоржем, я полагаю, он поручится… Ну вы же понимаете все, знаете как вести дела. Предлагаю обратиться к мастеру Динтре, пусть рассудит, как он скажет, так и сделаем. Август, вы слышите меня? Хорошо, договорились, я готов на изгнание, на публичный судебный процесс…

Граф Прицци смотрел на него со спокойным презрением, ожидая когда он договорит. Казалось вот-вот и граф достанет трубку, закурит ее, возьмет кружку и выпьет юва. Но вместо этого, он подошел ко все еще стоящему на коленях коменданту, присел на корточки рядом с ним, насколько позволял доспех и сказал ему спокойным деловым тоном, как будто предлагая поехать на охоту или сходить на банкет.

— Молись Арон. У тебя минута. Священника я к тебе не позову.

И он отошел на несколько шагов и распорядился.

— Вот этого первым — он указал на человека в комбинезоне — куклу заберем с собой, грузите.

— Пойдем отсюда — сказал кто-то рядом с детективом, беря за руку свою жену и детей, повел по улице прочь. За ним направились и некоторые другие жители слободы, чтобы не видеть как будет происходить этот страшный самосуд над комендантом и его людьми.

— Нет! — со слезами на округленных от ужаса глазах взмолился человек в сером комбинезоне. Он был уже не молод, но еще и не стар. У него были растрепанные, опаленные волосы, поверх которых темнели поднятые на лоб, оснащенные боковой защитой глаз, очки. Его одежда была грязной и обгорелой, по левому боку вся в крови. Левая рука с перебитым запястьем, безвольно висела плетью.

— Не надо! — страшно и громко, во весь голос закричал он, отшатнулся от своих палачей — пощадите!

— Поджигатель! Убийца! Гори! — яростно и зло крикнул из толпы какой-то мужчина. Его голос подхватили и другие, стоящие на темных улицах и по краю площади жители слободы.

— А о чем ты думал, когда сам людей жег? Исповедуешься потом, и будет тебе? — доверительно и одновременно безразлично спросил приговоренного сержант и свалил его на камни мостовой ударом ноги. Похоже, было, что он целился в лицо, но поднять сапог выше, чем позволил доспех он не сумел. Пленник тяжело задышал, раскрыв рот, молча и испуганно заплакал, начал отползать на локтях, то и дело дергаясь, со всхлипами, пытаясь схватиться за камни пальцами перебитой руки. К нему неторопливо подошел рыцарь с огнеметом и наставил свою трубу ему в живот, нажал на скобу, повел потоком огня перед собой снизу вверх. Несколько секунд — от тяжелого удара реактивной струи сын коменданта не сразу понял что горит, но как почувствовал, только успел вскрикнуть, как захлебнулся хрипом пережженного горла и затих горящей грудой на камнях мостовой. Целыми остались только руки и сапоги.

— Слишком большая температура, быстро сгорел — покачал головой один из рыцарей.

— В аду догорит — мрачно кивнул сержант в ответ.

За сыном коменданта последовала очередь оставшихся двоих старшин — сенешаля поместья коменданта и начальника бухгалтерии. На этот раз рыцарь с огнеметом не оплошал, как с первым пленником. Но барон Тинвег только покачал головой, дал коня в галоп и ударом меча по голове свалил убегающую прочь горящую фигуру, милосердно прекратив страдания приговоренного к смерти. Второго, бьющегося на камнях мостовой в бесплодной попытке потушиться, добил копьем сержант. Тем временем оруженосцы графа Прицци собрали и погрузили на носилки механическую куклу, перемазались в черно-синей искусственной крови, укрыли ее от лишних глаз какой-то грязной ветошью. Отогнали в проулок домочадцев коменданта, начали решать, кого отослать по домам к родственникам, кого забрать в Гирту. Над площадью воцарилась страшная тишина, нарушаемая только треском пожарища, тихим плачем и бряцанием упряжи лошадей. Люди притихли, все глаза в мстительном и жестоком напряжении уставились на ошеломленного коменданта Солько, что лишившись дара речи, безмолвно наблюдал за расправой над своими приближенными и сыном. Граф Прицци стоял перед ним, задумчиво смотрел перед собой, словно раздумывая, какую казнь придумать ему так, чтобы она была достаточно жестокой и мучительной.

Держащий пленника рыцарь, по виду Фарканто, отпустил его, отошел в сторону и теперь просто стоял рядом. В его руках тускло блестел обнаженный меч.

— Меня тоже сожжешь? — поднялся с колен уже никем не удерживаемый комендант, вздохнул и обеими руками оправил полы своей грязной, испачканной в копоти и крови мантии. Забегал глазами по площади, как будто ища поддержки у собравшихся в тенях окрестных домов людей. Близость смерти придала ему силы духа. Испуганным, но упрямым взглядом он выжидающе смотрел в личину маски графа Прицци. Но тот ничего не ответил, приподнял маску обеими руками и плюнул коменданту в лицо, от чего тот отшатнулся, как будто бы ему дали пощечину.

— Огнемет — кивнул, приказал командор Лилового клуба, отошел в сторону и сделал предупредительный жест барону Тинвегу, чтобы не вмешивался. По толпе побежали одобрительные возгласы. Через минуту все было кончено. Детектив и его спутницы, что молча наблюдали издалека эту сцену, еще какое-то время смотрели, как отдавая последние распоряжения пожарным и полицейским, люди графа Прицци собирают оружие, поудобнее устраивают на телеги своих раненых, грузят убитых. Как обсуждают что-то с капитаном Глотте, что задержался с частью своих людей, и все это время, не вмешиваясь, тоже наблюдал за происходящим действом, потом один за одним вскакивают в седла, приказывая своим дружинам и взводам двигаться следом, уезжают в сторону Гирты.

Только тут, как будто загипнотизированный зрелищем детектив обратил внимание, что Мариса сняла свою маску и чтобы не видеть происходящего, уткнулась ему в плечо лицом. Принцесса давно отпустила его руку и исчезла в толпе, Вертура было испугался, что потерял ее, но она вернулась к ним, подошла, ловко лавируя между стоящих вокруг людей, одной рукой придерживая низко надвинутый на маску капюшон, другой прижимая к груди меч.

— Едем обратно — просто сказала она и взяла своих спутников под локти, повела в ту сторону, где они оставили своих лошадей.

Вокруг в темноте плакали дети, которых, опасаясь пожара, матери вывели из окрестных домов. Тревожно переговаривались женщины, басовито и отрывисто обсуждали происшествие мужчины. Говорили о расправе, о том, что комендант и его сын получили по заслугам. Из их разговоров Вертура узнал, что вначале они много стреляли в людей графа из окон, но с выключением стабилизаторов прекратили, а потом выбежали из горящего дома в надежде скрыться в суматохе, поливая все вокруг, и дома, и попавших под удар наивно подумавших что все закончилось, вышедших посмотреть зевак, огнем, чтобы скрыться за ним, пока всадники не налетели на них и не растоптали их отряд лошадьми.

Спрашивали друг у друга, целы ли друзья и родные. По улицам ходили, смотрели, кто пострадал доктор и районный смотритель. Пожарные заглядывали в подворотни, заходили в подъезды, проверяли квартиры, лестницы и крыши, не горит ли где. Подгоняли свои фургоны, тушили пожар в особняке.

Чтобы не пересекаться с людьми графа Прицци, Вертура, Мариса и принцесса Вероника возвращались той же улицей, которой и приехали, но теперь, к некоторому удивлению детектива, здесь ничего не напоминало о пережитом совсем недавно наваждении. Люди в масках или просто с повязанными на лица тряпками, выглядывали из окон, выходили из домов, посмотреть все ли завершилось. На колокольне, на площади редко и тяжело звонил колокол, то там, то тут слышались разговоры и обсуждения, доносились возгласы напуганных происшествием детей.

С центральной площади городка возвращались те, кто уже убедился, что ничего нового уже не будет, и лучше не попадаться на глаза сменившим людей графа, драгунам из ночной стражи Гирты. На мосту через канал несли вахту, приподнимая маски, курили трое незнакомых детективу лиловых рыцарей и несколько ополченцев с серыми нарукавниками местной дружины. Засада, что ждала в поле, была снята. Судя по всему, всем был дан отбой, и без лишних вопросов вахтенные выпустили всадников из слободы.

— Он был мерзавцем? Заслужил такой смерти? — наконец-то решился и спросил детектив.

— Аарон Солько? Не более чем человеком, который ставил свои деньги и власть превыше всего остального в жизни — как-то печально рассудила, ответила принцесса Вероника. И прибавила задумчиво — нет, он не был мерзавцем. Он был обычным дельцом, богачом, политиком. Занимался коммерцией, имел свои слабости, пороки и прихоти. Крал из казны, содержал притоны и кабаки, убивал тех, кто мешал его интересам, искал прибыли и выгод, развлекался, но иногда даже жертвовал деньги приютам, нищим и церкви. Многие считали его уважаемым и справедливым человеком. У него даже были какие-то свои благородство, совесть и принципы… — принцесса сделала паузу, ее голос изменился теперь в нем сквозили злость и неприкрытое презрение — но я не верю, ни в благородство, ни в совесть, ни в принципы. Все они заканчиваются там, где начинаются власть и деньги. Я верю в то, что есть люди, которые боятся Бога и которые оставляют Его на потом, пытаются доказать себе и всем, что Ему все равно или Его вообще нет. Одной рукой они подписывают неправедные законы и указы, устраивают войны, совершают служебный подлог, обворовывают, подставляют, обманывают людей. А другой крестятся, строят храмы и дают пару медяков больным и нищим, думая, что искупают этим то зло, которое они творят, и Бог им все простит. Не выйдет. Есть те, кто живут по заповедям, а есть беспринципные дряни без царя в голове. Среднего не дано. Он был из тех, кто считал, что потом покается когда-нибудь в старости, соборуется в забытых грешках, когда будет лежать на смертном одре в окружении скорбящих внуков и детей, может отдаст часть своих денег на монастырь. Скажет как говорят они все: «Ну время же такое было». Или «Без этого мне было бы нечем кормить семью и детей» или «Если бы не я, то все тоже самое делал бы кто-нибудь другой». И все согласятся с ним, простят ему эти грешки, потому что он был уважаемым, полезным и хорошим человеком. Проводят в последний путь, будут поминать его только добрым словом, напишут в газеты, может даже добавят в учебники как талантливого политика, промышленника и успешного экономиста, принесшего процветание своей земле. Тот с огнеметом, Атли, был его сыном. Они похищали и скупали людей, забирали кровь, извлекали органы, чтобы сэкономить на покупке реплицированных компонентов. Они ели человеческое мясо, но теперь они сами мертвы. Дальше судьей им будет только Господь.

* * *

Они проводили принцессу до ворот герцогского парка. Стояла глубокая ночь. По площади ходили люди, словно устав от праздников, за столами в павильоне, на трибуне и стоящих вокруг скамейках расслабленно сидели, вяло разговаривали, ели, пили, шутили. Перед оградой, рядом с павильоном и трибуной, горели решетки с дровами и костры. Подсвечивали арку ратуши и стены счетной палаты Гирты. Черной громадой на фоне ясного звездного неба возвышался шпиль Собора Последних Дней. Вертура устало смотрел на площадь перед собой. После ночного путешествия, после всего пережитого, здесь, под высокими стенами, перед герцогским дворцом, все было как-то по-особенному спокойно, уютно и тихо. Похоже, те же самые мысли думала и Мариса.

— Пойдем домой… — попросила она, когда они были уже у самых ворот. Она спешилась. Спешился и детектив. Почувствовав, что она очень устала и нуждается в его прикосновении, взял ее под руку. Принцесса Вероника обернулась к ним.

— Не проведете с нами еще одну ночь? — спросила она с легким разочарованием в голосе. Было видно, но она не хочет отпускать их.

— Простите нас, моя леди… — покачала головой Мариса и, оглядевшись, как будто убедившись в том, что на площади безопасно, вокруг много стоящих у жарких, дымных костров людей, а рядом несут вахту герцогские гвардейцы, сняла маску и обратила к детективу измученное усталостью бледное с горящими бешеным болезненным румянцем скулами лицо. Вертура пожал ее локоть и привлек поближе к себе.

Принцесса Вероника спрыгнула с седла на мостовую, подошла к ним. Тоже отняла маску от лица. Чуть улыбнулась.

— Спасибо вам, что съездили со мной — сказала она и, протянув руки, обняла Марису, положила ей на грудь лицо. Та в ответ подняла руки и пожала ей плечи.

— Не знаю, сможем ли мы снова увидеться также как сегодня — покачала головой герцогиня, сказала ей ласково и тихо — но я счастлива, что хотя бы на день обрела старшую сестру. Спасибо тебе.

И, тоже пожав ее плечи, поцеловав, отстранившись, также нежно и бережно обняла и детектива.

— Принц-изгнанник, рыцарь, шпион и детектив из книжки — прошептала она ему на ухо — я была бы счастлива, если бы рядом со мной был бы такой преданный и верный человек как вы, но у вас уже есть принцесса. А меня запомните такой, какой видели сегодня, потому что, скорее всего никогда не увидите такой больше. Прощайте.

Она коснулась губами его губ, легко провела по ним языком, провела по его груди раскрытой ладонью, улыбнулась ему, сверкнула темными шальными глазами, и ловко вскочила в седло. Сделала повелительный жест подойти Регине Тинвег и Вальтеру Кирке, что как будто все время их поездки ожидали у ворот ее возвращения во дворец и пока принцесса прощалась со своими спутниками, не выпуская ее из виду, стояли в стороне, обсуждали что-то, но уже не ссорились, говорили спокойно, согласно и тихо. Лейтенант аккуратно, с низким неторопливо-почтительным поклоном, взял под уздцы коня герцогини. Двое из сопровождающих его гвардейцев подхватили поводья освободившихся коней детектива и Марисы и, засветив раскрашенные извивающимися драконами светильники, повели их следом за принцессой, освещая ей дорогу в темном парке в котором не горели фонари и только непривычно тусклые, освещенные калильным газовым светом окна дворца едва просматривались вдалеке, между деревьями.

* * *

Под аркой ратуши в рыжих праздничных плафонах, под свет факелов, с шипением и треском горели современные газовые фонари. Свет отражался от желтых каменных сводов и стен. Темные фигуры в длиннополых плащах и масках стояли, тихо переговаривались, смотрели в темноту вдоль проспекта. Курили, вяло обсуждали какие-то ночные происшествия. На улицах было темно. Вертура вел под локоть едва переставляющую ноги от усталости Марису, придерживал ее, чтобы она не оступилась в темноте на истертых, скользких камнях идущего под уклон холма проспекта. Обсуждать все то, что случилось с ними в эти дни не было уже никаких сил. Вокруг высились темные, с едва освещенными по нижнему краю окнами, торжественные и мрачные громады кварталов ночной Гирты. Люди в масках сидели у костров. Неся в руках яркие, раскрашенные разноцветными красками газовые светильники на цепочках, прогуливались по улицам, вели какие-то сумрачные разговоры, приподнимая маски, затягивались из трубок, пили из фляг и бутылок. Обсуждали какие-то передаваемые из уст в уста обрывки сплетен и новостей о стычке в рабочей слободе святого Саввы на севере. Происшествие с сожжением какого-то как будто колдуна или чудища в плаще и маске на площади, перед собором Христова Пришествия, что, после того как по приказу владыки Дезмонда засветили костер, лопнуло и разлетелось роем омерзительных зловонных насекомых и личинок. Сказали, что кто-то в белой маске с желтыми горящими глазами подходит со спины к людям и хватает их за плечи. Что на пятиугольной площади, на пересечении улицы Кронти и проспекта Цветов из колодца вначале слышались голоса и крики, а потом вырывался столб пламени высотой в несколько этажей, и о прочих таинственных и пугающих происшествиях, случившихся в эту ночь в Гирте. Пугали друг друга небылицами и сплетнями.

На перекрестке проспектов Рыцарей и Булле горел большой костер. Крестный ход давно прошел, людей стало намного меньше. У костра несли вахту, сидели на скамейке со всеми, вытянув усталые ноги, двое полицейских постовых. Стояло несколько принесенных из соседних дворов столов и скамеек. Спиной к столам, лицом к огню сидели люди. Некоторые целыми семьями с детьми, вели свои тихие разговоры, смотрели в огонь. С краю, в стороне от всех, устроился зевающий во весь рот разносчик горячих бутербродов со своим коробом на коленях, устало считал мелочь.

Вертура и Мариса прошли перекресток и спустились к дворцу графа Прицци, у которого заметили большую группу въезжающих в ворота вооруженных пеших и верховых, свернули в сторону дома детектива, прошли параллельно проспекту.

— Я желаю ей зла. Ненавижу ее! — как только они вошли в комнату и заперли изнутри на засов входную дверь, с ненавистью сорвала с себя маску и со злостью бросила ее под ноги Мариса. По ее щекам катились слезы — а ты…

Она было замахнулась, чтобы ударить детектива, но сдержалась и сокрушенно упала на кровать, спрятала в ладони лицо. Вертура снял плащ, подсел рядом, попытался обнять ее, прижать к себе, но она резко, всем телом одернула плечом в ответ. Но он все равно обнял ее, лег рядом и прижался к ее виску щекой. Она уткнулась лицом в подушку и заплакала в голос.

— У принцессы тоже не все хорошо — объяснил он — иначе бы она не стала приходить к нам…

— И что? — возмутилась Мариса сквозь слезы — возомнила она себя моей сестрой… Гадина, дрянь дворцовая… думает, что делает мне одолжение, что ей все можно. Да пошла она к черту, малолетка!

Глядя на ее ненависть, детектив тяжело вздохнул. Он бережно снял с Марисы через голову плащ, взялся за ее косу.

— Не трожь ее! — огрызнулась она — ты мне не муж!

— А если бы я предложил тебе быть моей женой?

— А ты что, предлагал что ли? Нет. Как и все. И кому нужна жена, которая не может иметь детей? — зло бросила она ему, села на кровати и уставилась перед собой в пол. Ее щеки были красными и мокрыми от слез, уголки губ горестно опущены, растрепанные волосы упали на лицо.

— Вот — сказал он, достав из поясной сумки бутылку «Черных дубов», которую он все же прихватил во дворце, вручил ее Марисе в руки — я затоплю печь.

* * *

Он наколол дров и, положив их на разгоревшиеся щепки, закрыл стеклянную дверцу печки. Они лежали на кровати, держались за руки, смотрели, как на стенах и потолке пляшут огненные сполохи, слушали говор голосов за окном, эхо шагов и цокот редких копыт. Стояла глубокая ночь. Ему казалось, что в комнате он слышит тиканье каких-то больших и особенно громких часов, и хотя в комнате и не было никаких часов, в какой-то момент он даже различил их бой.

Он слышал еще какой-то необычный и, казалось бы, даже немного пугающий звук, но сейчас эта музыка казалась ему совсем не страшной, а скорее монотонной и грустной, как пение водосточных труб, когда идет дождь. Что-то очень грустное и печальное наполняло его сердце, словно за последними событиями он устал настолько, что волноваться и переживать не осталось уже никаких сил. Мариса так и не прикоснулась к бутылке, оставила ее в кресле рядом с его ножнами с мечом. Слезы прошли. Она легла на кровать и, когда детектив закончил с печкой, взяла его за руку, потянула к себе.

— Если бы у меня было все в порядке, у меня была бы семья — словно рассуждая вслух, сказала она грустно, поделилась тяжелыми мыслями с детективом — хотя это так глупо судить, как хорошо могло бы быть… По крайней мере, как женщина, я бы чувствовала, что исполняю в жизни самое важное, для чего я и существую, свой долг, предназначение. И если бы у нас было бы трое детей, этого Гарро не взяли бы на войну. Тех, у кого больше двоих берут только в гарнизон. Такова инструкция. А может быть, если бы у нас была бы семья, то он был бы другим, не пил бы, не уходил в загул…. Хотя мужчины же не меняются, а женщины все надеются что смогут обуздать смазливого дурачка с красивыми глазками, сделать чтобы их мужик не гулял и не пьянствовал, больше занимался семьей, службой и детьми… Впрочем, это тоже хорошо. Ведь и ты не изменишься… Хотя нет, ты просто уедешь к себе в Мильду, а я останусь тут. Как всегда, у разбитого корыта, одна, но с бутылкой, с мачехой и неудачницей названной сестрой. Как все это глупо… Леди Хельга говорит, что у меня все в порядке со здоровьем. А мэтр Сакс — что так бывает, что женщина не может зачать и все. Просто от головы. Не время, не место, не угодно Богу. А когда будет угодно? Может ему вообще все равно…

Вертура смотрел на нее, внимательно слушал, не перебивал, заботливо гладил ее плечо, водил тыльной стороной ладони по ее щеке.

— А может у тебя уже есть жена и пятеро детей, а ты лежишь тут, рядом со мной, рассказываешь мне сказки… А они спрашивают папу, ждут, когда ты вернешься. Ты получишь премию, привезешь им подарки, пряники, игрушки. Жене плащ и платок…

Она повернула голову, внимательно посмотрела ему в лицо, словно заглядывая в душу, точно тем же взглядом что и принцесса Вероника. Он хотел сказать нет, все это неправда, но у него не было слов, вернее он понимал, что все слова сейчас будут выглядеть глупым оправданием, и скажи он что-нибудь, она все равно не поверит. Он промолчал, печально и скорбно. Так и не дождавшись ответа, она нахмурилась и отвернулась, он же обнял ее, взял за руки, прижал к себе спиной, уткнулся лицом в затылок.

— Поедешь со мной в Мильду? — предложил внезапно детектив — увидишь как все на самом деле…

— На какие деньги? — горестно спросила она, вздрогнув — у меня жалование едва хватает на бутылку и новые сапоги, чтоб не развалились!

В ее словах проскользнули раздумья и сомнения.

— Я же получу премию — ответил он — куплю тебе билеты на дилижанс, а могу еще и мятный пряник, платок и ароматное мыло как у леди Вероники. Устроишься в наш отдел. У нас много работы с бумагами, есть секретарь, но хотели брать еще одну женщину…

— Нет — схватилась она за его последнюю фразу как за достойную отговорку — ты совсем что ли? Какая еще работа? Женщина должна сидеть дома, растить детей, читать книжки, писать глупые стихи, сидеть на лавочке с подругами, шить или что еще… И ты обязан будешь содержать меня. Купить отдельную квартиру, а для работы мне нужна свободная комната с письменным столом и видом на море, чтоб был закат, и чтобы была не серая стена, а небо за окном и деревья…

— Ванна с горячим вином и шампунь со вкусом лимона и гвоздики — лаская ее запястья, продолжил детектив — и слуга с тележкой на завтрак и саморазогревающимся беспроводным кофейником…

— Да-да, пластинки группы «Профессор», граммофон и черный цубернетический конь, как у Эмили Прицци, за которым не надо убирать и чтобы питался от напряжометра… — Мариса капризно тряхнула головой, закатила глаза. Схватив за руки, с силой притянула детектива к себе, прижала всем телом, так, чтобы он навалился на ее спину и плечо, уткнулась лицом в подушку, глубоко вдохнула аромат застарелой наволочки и тяжелого и терпкого, многократно налитого на постель дешевого одеколона. Проморгала, словно сама удивившись, какому-то легкому и счастливому внезапно посетившему ее озарению. Как будто внезапно осознав, что-то хорошее и приятное, очень радостное, домашнее, теплое и близкое.

Почувствовал это, поудобнее обнял ее, прижался лбом к ее виску, положил руку поверх ее руки, ладонь поверх ее ладони, свел с ней пальцы и детектив. Что-то незаметно изменилось вокруг. Словно снова включили стабилизаторы, или просто перевели их в другой режим. В комнате стало как-то по-особенному уютно и тепло. В печке трещал огонь. Пламя с ревом уходило в дымоход. Откуда-то со стороны слышался бой часов и уютное мурлыканье кошки. За окном поднимался ветер. Трепал листья деревьев в диком палисаднике дома напротив через улицу Прицци. Наверное, завтра или послезавтра закончится действие порошков, которыми посыпали облака, чтобы в дни фестиваля была хорошая погода и снова пойдет ливень. Снова будут лужи и пасмурная погода, наступит осень. Начнут разъезжаться усталые с похмелья гости. Фестиваль закончится, закончится все хорошее и все дурное, что случилось в эти дни. Пройдут и останутся сном события прошлого дня и этой ночи, но они с Марисой неминуемо останутся в этом доме вдвоем, кто-нибудь сходит в лавку, купит на завтрак зелени, хлеба, вина и сыра, а потом они вместе пойдут в контору. Инспектор будет ругать их, доктор Сакс шутить глупые шутки и завидовать. Фанкиль как всегда скажет, что кому делать. У Вертуры опять будет не готов отчет, а у Марисы статьи…

— Все равно все будет именно так и ничего не изменится, может оно и к лучшему — сказал последнюю фразу вслух детектив — я знаю, что тебя приставили ко мне не по своей воле. Но пока мы тут, я могу быть с тобой ласковым, отважным и заботливым мужем. Это будет самое малое, что я могу для тебя сделать. Можешь думать все что хочешь, но, по крайней мере, ты будешь чувствовать себя не так одиноко и тоскливо.

Она выгнула спину, обернулась через плечо, недоверчиво заглянула ему в лицо и, казалось бы, уже собралась дать пощечину, но внимательно вгляделась в его глаза, развернулась, подалась на него и прильнула губами к его рту. Нежно взяла ладонью за щеку. Ее глаза горели спокойным радостным огнем, она улыбалась лукавой и счастливой улыбкой женщины рядом с любимым мужчиной. Свет печи отражаясь от потолка, блестел на ее щеке и лбу, играл тенями в складках у глаз и носа.

— Быть может, так действительно будет лучше — тихо и нежно ответила она ему, лаская ладонью его колючие небритые щеку и шею.

Конец первой части.

Content

Михаил Фиреон
Гирта. Детектив Марк Вертура

Маленькое предисловие чтоб было понятно, с чего все началось

Глава 1. Рыцарь и полицейский

Глава 2. Детектив Марк Вертура. Понедельник

Глава 3. Демоны Гирты. Вторник

Глава 4. Принц Ральф. Среда

Глава 5. Полиция Гирты. Пятница

Глава 6. Суббота

Глава 7. Голос Из Дома. Воскресенье

Глава 8 Рыцари Гирты. Понедельник

Глава 9 Каннибалы. Вторник

Глава 10. Хозяйка Грозы. Среда

Глава 11. Наваждение. Четверг

Глава 12. Фестиваль. Пятница день

Глава 13. Фестиваль. Пятница ночь

Глава 14. Принцесса Вероника. Суббота