Михайлюк Владимир Максимович

Пермская шкатулка

ПЕРМСКАЯ ШКАТУЛКА

пермь и пермский край

в судьбе россии

Пермь 2007

Моей дочери Наталье посвящаю эту книгу.

Автор

Владимир Михайлюк известный пермский журналист и писатель. Автор книг «Не один пуд соли», «Город мой Пермь», «Пермский лексикон», художественных повестей «Долгое эхо», «Зеркало» и др. Исполнительный директор Фонда возрождения историко-культурных традиций им. В.Н. Татищева.

© В. М. Михайлюк. Текст, 2006 © Н. Гашева. Предисловие, 2006 © ИД «Пермские новости» 2006

Владимир Михайлюк назвал свою книгу «Пермская шкатулка». Шкатулка эта с секретом, потому что здесь собраны настоящие сокровища. Более двадцати лет автор собирал их: искал сведения, документы, свидетельства, как старатель, мыл золотоносный песок прошлого, пока не сверкнет золотая крупица или самородок. Поиск шел в глубь, шел вдаль, автор запрашивал сведения о своих героях в разных архивах страны, переписывался и встречался с разными людьми, ездил в командировки, сидел в библиотеках, и постепенно складывалась, вырастала своеобразная книга — документально-художественная энциклопедия о нашем крае, о выдающихся людях Перми и Прикамья или о тех, чьи судьбы так или иначе связаны с ними и вписаны в историю России.

На последнем этапе работы над рукописью В.Михайлюк послал некоторые ее главы писателю В.П. Астафьеву, и тот ответил: «Главы из повести твоей прочитал с удовольствием, они выдержаны в благородном тоне старой русской литературы, которую читать — все равно что из светлого родника воду пить».

«… И звездное небо над нами»

Да, можно назвать эту книгу и повестью: ее главы воссоздают страницы истории нашего края, истории России и ее удивительных людей, причем в каждой новелле автор искал свой поворот темы, свою тайну, а не довольствовался общеизвестными фактами. Есть в книге портреты ученых, людей искусства, государственных деятелей, воинов, служителей церкви. Некоторые имена известны всему миру, другие выплыли из забвения лишь теперь благодаря усилиям автора, как, например, имена уроженца Перми И.Ларионова, композитора, автора знаменитой песни «Калинка», или гусляра из города Осы А.Кузнецова. Возможно, они не равновелики именам В.Вернадского или С.Дягилева, А.Ворони- хина или Б.Пастернака, но стоят в том же ряду по праву. Рассказ обо всех этих людях дает возможность читателям

увидеть разнообразие удивительных биографий, замечательных деяний, открытий, творческих достижений. И нет никакого сомнения: знали или не знали герои повествования постулат Канта о нравственном законе внутри нас и о звездном небе над нами, но именно этим высоким постулатом они старались руководствоваться в жизни. Потому-то в звездном небе над нами, в ионосфере, жива энергетика творчества, поиска, самоотверженного служения делу.

«Пермская шкатулка» поделена на шесть глав, внутри которых расположены новеллы о разных героях. Первая глава называется «Из породы вечных работников». Таким был не только основоположник Перми В.Татищев, но и П.Строганов, и К.Хлебников, и — пусть это не удивляет читателя

— П.Чаадаев, ибо он строил философские системы, чтобы ясно и нравственно выверенная мысль руководила нами в нашей деятельности. Вторая глава названа «Дети солнца», она посвящена ученым и строителям жизни. Глава «Святые

— соль земли» повествует о служителях церкви. Глава «На пути катастроф» рассказывает о воинах трагического времени Гражданской войны. В двух последних главах речь идет о людях искусства.

Внутри глав принцип построения хронологический. Каждая новелла начинается цитатой, портретом автора (если он найден), справкой о герое, а затем уже идет само повествование.

Автор в своей работе руководствовался словами Льва Толстого: жизнь предлагает нам так много разнообразных сюжетов, что и сочинять уже не надо, а «следует только рассказывать то значительное, что случилось наблюдать в жизни, что в ней происходило». Как убедится читатель, происходили в ней удивительные события. От этого и горит ярче звездное небо над нами.

Надежда Гашева

Глава первая

ИЗ ПОРОДЫ ВЕЧНЫХ РАБОТНИКОВ

Василий Никитич

Татищев

(1686–1750)

Видный государственный деятель, военный и дипломат, организатор уральской промышленности, директор казенных заводов Урала, ученый-энциклопедист. Основатель нескольких городов России, в том числе Перми.

НОВЫЙ РУССКИЙ ЧЕЛОВЕК

Никакой человек, ни один стан, помысел,

ниже кое-либо правительство

без знания истории совершен, мудр и полезен быть не может.

Василий Татищев

Древний род Татищевых восходит к Владимиру Мономаху. На протяжении шести веков восемнадцать его поколений верой и правдой служили России, дав ей более десяти генералов, дипломатов, инженеров. Но самый знаменитый из них — Василий Никитич Татищев.

Одна лишь биографическая справка говорит о нем многое. Он окончил Московскую артиллерийскую и инженерную школу. Совершил несколько военных походов. Был ранен под Полтавой в битве со шведами. В 1720 году получил повеление отправиться на Урал… Та-

лантливыи администратор, 1атищев стал управляющим казенными заводами Урала, а в конце карьеры — астраханским губернатором. И ко всему прочему это был ученый-энциклопедист, по праву считающийся первым русским историком, а еще — географ, философ, археолог, лингвист, естествоиспытатель…

Василий Никитич лично сам снимал план местности и составлял проект строительства медеплавильного завода и горного поселения на речке Егошихе. С этого поселения начинался город Пермь. И место Татищев облюбовал прекрасное.

«Дело в том, — писал в 1923 году профессор Пермского университета А. Генкель, — что Пермь занимает удивительно счастливое место на Урале, у впадения в нее Чусовой… С естественно-исторической точки зрения место прямо замечательное — как раз через Пермь проходит северная граница распространения клена, т. е. евразийская тайга сменяется лиственным лесом, в ста верстах к югу уже встречается дуб, в восьмидесяти к юго-востоку начинается (под Кун- гуром) лесостепь, а там и до степи недалеко… Здесь совместились растения запада, юга и востока, и окрестности Перми обнаруживают наличность вдвое большего числа растений, чем более теплый и влажный Петербург. А за растением идет земледелие и скотоводство. Первому способствует полное отсутствие валунов, второму — громадные заливные луга. Недаром же этот край всегда привлекал из России земледельцев…

Может быть, столица Прикамья и Волжская пристань Сибири могла устроиться где-нибудь повыше или пониже. Но тут мы встречаемся с другим условием — великим Сибирским трактом, залегшим по наиболее проходимой части Урала…»

Василий Никитич Татищев знал толк в том, на каком месте располагать завод. И, должно быть, в ту жаркую субботу 4(16) мая 1723 года, когда в долине Егошихи начались первые работы по закладке плавильниц, он с присущей ему подвижностью не раз всходил на его- шихинский обрыв, откуда хорошо просматривалась стройка, и прикидывал будущее. Он не мог не думать о тех удобствах, которые сулила горному городку Кама. На ее берегу, в устье Егошихи, в преддверии Сибири, рождался форпост, каковому суждено было сыграть в освоении края ведущую роль. И рождался он там, где Кама с ее притоками, бегущими со всего западного склона Уральского хребта, связывает в одно целое обширный край и соединяет его с Волгой, с централь- иыми и южными областями России. Поселение возводилось в точке пересечения двух больших транзитных путей сообщения — Камы и Сибирского тракта, ему предстояло стать перевалочным пунктом по обмену грузов между Востоком и Европейской Россией, одни товары шли отсюда на Волгу, другие — по Каме, Чусовой и Сылве — за Каменный Пояс и дальше гужевым транспортом в Сибирь.

Правда, Сибирский тракт еще не был обустроен, но Татищев уже разведал дорогу, по которой везли товары купцы, избегавшие Верхо- турской таможни, и ему нужно было убедить верховную власть придать этой дороге статус государственной. Это случится позже. И горное поселение с заводом посредине позже получит название города. Но датой его рождения останется 1723 год. А в ноябре 1780 года императрица Екатерина II подписала указ, адресованный генерал- поручику Е. И. Кашкину: «Уважая выгодность положения Егошихин- ского завода и способность места сего для губернского города… предписываем Вам город для Пермского наместничества назначить в сем месте, наименовав оный город Пермь»…

Василию Никитичу Татищеву обязаны своим началом еще несколько городов в России, которые играют важную роль в жизни страны — Екатеринбург, Оренбург, Челябинск, Ставрополь-на-Волге (ныне Тольятти), — но он не забудет о Егошихе. Уже будучи в Петербурге, он продолжал вникать в нужды завода, о чем свидетельствует документ, опубликованный в «Горном журнале» № 3: «В прошлом 1723 году декабря 1 дня артиллерии господин капитан Василий Никитич Татищев, который ныне от государственной Берг-коллегии советником, при письме своем прислал к содержанию Егошихинских заводов своих собственных денег триста рублей».

Всех авторов, писавших когда-либо о Татищеве, изумляло, как в течение короткого времени — за пять с половиной лет — он смог осуществить целый ряд весьма крупных начинаний. «Этому трудно поверить, если бы на то не было достоверных исторических свидетельств», — писал академик-экономист В. П. Безобразов. Даже если взять во внимание только то, что Татищев сделал в пределах нынешней Пермской области, — это чрезвычайно много.

В свой первый приезд в Кунгур в 1720 году Василий Никитич собирал рудосыщиков, давал им вознаграждение по два рубля, «чтоб всяк охоту имел», принимал их на службы и рассылал на поиски новых месторождений. При его содействии были открыты многие сокровища Урала: асбест, мрамор, горный хрусталь, горновой камень, новые залежи медистых песчаников на Мулянке и Егошихе, что и способствовало строительству медеплавильного завода в устье Егошихи. Василий Никитич открыл при заводах, как бы сказали сегодня, профессионально-технические школы в Кунгуре, Соликамске, на Егошихе. Ко времени отъезда с Урала в них училось 654 ученика. Он составил инструкцию «О сбережении лесов» и впервые учредил должность лесного объездчика. Предложил проект сооружения канала между притоками Камы и Вычегды, известного впоследствии под именем Екатерининского.

Занятый делами службы, Василий Никитич с его кипучей энергией находил время для изучения края, его истории и природы. Находясь в Кунгуре, он заинтересовался Ледяной пещерой и сам спускался на канате к подземным озерам, что явствует из его статей, опубликованных в шведских журналах на латинском языке. Татищев пришел к выводу, что подземные пустоты созданы водой, тогда как в ту пору существовали другие версии: образование пещер связывали с действием подземного огня, землетрясения, а в народе их называли «подземными ходами зверя мамонта». Известный геолог А. И. Иванов в своей работе «В. Н. Татищев как исследователь карстовых явлений» писал: «В XVIII веке не было ученого, который столь бы обоснованно и подлинно научно… объяснил разнообразные явления карстовых областей как результата ныне действующих природных процессов, и

О

прежде всего действия воды».

По дороге из Уктуса в Кунгур Василий Никитич обратил внимание на минеральные источники у села Ключи и в специальной записке дал наказ своему помощнику обследовать их для использования в лечебных целях. Там теперь расположен уникальный курорт.

Во времена Татищева главной государевой дорогой в Сибирь был Бабиновский тракт, идущий из Соликамска на Верхотурье, где находился таможенный пункт, контролирующий провоз товаров. Те, кто пытался уклониться от застав, если попадались, были нещадно пороты и штрафованы. Но Бабиновский тракт не устраивал многих торговых людей высокой пошлиной — 10 процентов — и тем, что дорога проходила по лесисто-болотистой местности, весной и осенью она становилась непроезжей. Купцы искали (и нашли!) скрытную дорогу. Она проходила через Уктусский завод, Уткинскую слободу и Кунгур примерно там, где теперь пролег Сибирский тракт.

Узнав от жителей Кунгура о тайной дороге, Василий Никитич решил лично обследовать ее. Его путешествие увенчалось двумя весьма важными открытиями. При переезде через перевал Уральского хребта Татищев обратил внимание, что реки с Уральских гор текут в двух направлениях — в западном и восточном: одни — в Печору и Каму, другие — на восток, в Обь. Стало быть, по всему хребту проходила линия водораздела. Заметил он и разницу в растительном мире. Возможно, что тогда его осенила мысль о границе между Азией и Европой по Уральскому хребту. И это не искусственная грань. Сейчас можно только удивляться, насколько татищевская граница оказалась естественной и точной: «За наилучшее природное разделение сих двух частей мира сии горы, по древним Рифейские, Татарский Урал, по-русски Пояс имянуемые, полагаю». А до Татищева некоторые ученые предлагали провести границу между двумя материками по Каме, иные — по Оби. Горному хребту, называвшемуся по-гречески Рифей, Василий Никитич первым дал имя Урал, и слово прижилось и вошло в обиход, обозначив весь горный край с его сказочными сокровищами.

Другое открытие Татищева — сама тайная дорога. Она была короче, пересекала меньше рек, в более удобном месте переходила горный перевал и, как потом оказалось, пролегала через самые перспективные районы Урала. Будучи в марте 1721 года в Тобольске, Василий Никитич подал сибирскому губернатору князю Черкасскому прошение узаконить эту дорогу, поскольку «многие не хотят ехать на Верхотурье, проезжают тайно разными путями: и казне убыток, и купцы не без нужды»; а «купечество же великую себе пользу через оные ближайшие и способнейшие пути получит, от чего пошлины и торг умножатся». Татищева князь поддержал и отправил его ходатайство в Берг-коллегию, но получил отказ.

Сибирский тракт так и останется тайной дорогой еще 62 года. Однако Василий Никитич продолжал верить: рано или поздно здравый смысл восторжествует. Вернувшись в 1734 году на Урал, Татищев на свой страх и риск под видом уездной дороги обустраивал ее от Егошихи до Кунгура и далее — на Исеть. Только в 1 783 году, уже при Пермском наместничестве, тридцать три года спустя после смерти Татищева, сбылась его заветная мечта — Сибирский тракт был признан государственным.

На гораздо больший срок затянулось строительство другой дороги на север Прикамья. В Пермском государственном областном архиве хранится журнал исходящих бумаг Егошихинского горного управления за 1735 год, где регистрировались указы Татищева. Многие из них касались строительства дорог. Вот одна запись: «16 апреля 1 735 года. Указ лесному надзирателю Антону Пестерову о пропуске его до Соликамска для измерения, описания и назначения дороги».

Василий Никитич начал прокладывать этот гужевой путь. По его повелению жители окрестных деревень и сел прорубали в тайге просеки, гатили топкие места. Но через год, точно гром среди ясного неба, из Петербурга пришел Указ императрицы Анны Иоанновны.

«Указ нашему Действительному Статскому Советнику

Татищеву.

Понеже поданным Нам прошением бароны Строгановы всеподданнейше приносили Нам на Вас жалобу:

1. Получали оные от соляных своих промыслов от приказчиков известие, что Вы приказчикам их чините нападки…

2. В деревнях их велели Вы от Ягошихинского завода до Пыскора прокладывать вновь дорогу и сквозь леса просекать, и по дороге через речки мосты мостить, а через оные перевозы содержать, в чем до сего времени никакой нужды не бывало, а буде от Ягошихиной до Пыскора летом водою, а зимой по льду имеется свободный проезд.

…По их прои]ению повелеваем Вам… их горным делам Вам не ведать, а ведать их в том с сего времени по горным делам Коммер-коллегии, а по соляным в соляной конторе.

Анна

Апреля 15 дня 1736 года».

Так, не вникая в суть дела, императрица не разрешила Татищеву осуществить его замысел. И только в 1997 году, с окончанием строительства через Чусовую, магистральная трасса, о которой мечтал директор казенных горных заводов, наконец соединила весь северный край губернии с Пермью. Каким же дальновидным был Василий Никитич! Он сумел разглядеть и разведать направление двух крайне необходимых стратегических путей сообщения — в Сибирь и на север Западного Урала.

Но с каким трудом пробивается в нашу жизнь здравый смысл! Мы все еще ведем бесконечную полемику о правовом государстве, а Татищев ратовал за него вон еще когда. Во второй свой приезд на Урал, в 1734 году, в должности руководителя Канцелярии главного правления сибирских и казанских заводов, в чине генерал-поручика, он создает проект всеобъемлющего горного законодательства, вошедшего в историю под названием «Заводской устав Татищева».

Надобность в таком законодательном акте была крайняя. В горном деле царил таежный закон: насильственный захват рудников и уже добытой руды, увоз лучших мастеров, запугивание предпринимателей и рудоискателей — вот далеко не полный перечень приемов, которые применяли Демидовы и Строгановы в борьбе со своими конкурентами.

Строгановы писали государю, что пермские земли «пустопорожние». А берега Усолки, Зырянки и Лёнвы были уже густо заселены. Но соляным магнатам хотелось безраздельно владеть промыслами.

Местный историк оставил запись о том, как в 1695 году на Лёнве по несправедливой отписке воеводы Хилкова якобы за ослушание государеву указу при межевании земель князем Тюфякиным взяты под караул и сосланы в Москву лучшие люди. Наказание чинено им было в Семеновском приказе, где все, кроме Суровцева, пытаны, и пятнадцать человек из них сосланы в ссылку в Азов.

Вот против каких бесчинств создавался устав Татищева. «Всего более он хочет уничтожить всеобщее «самоволие», — пишет в своей работе академик В. П. Безобразов. — Стремясь водворить законность, понимание прав и обязанностей в этой стране, не знавшей ничего, кроме личного произвола и права сильного, — понятно, какой новый дух жизни он в нее вносит, и также понятно, какое ожесточенное противодействие он должен был встретить со всех сторон!

Признавая судебную власть главной гарантией законности, он просит о назначении судьи — лица отдельного от администрации для разбора на месте всех спорных дел… и, что в высшей степени примечательно, — он не соглашается, как ему предлагают, принять эту должность на себя и соединить ее с административной властью».

Чем не поучительный пример для наших нынешних политиков?

Читая «Заводской устав Татищева», ловишь себя на мысли, что он в какой-то мере до сих пор не утратил актуальности: все родовые пороки нашего государства перечислены и учтены: коррупция, воровство, взяточничество, вымогательство, клевета, уклонение от уплаты налогов…

Кстати, «Заводской устав» намечал значительное увеличение ставок налога, а именно «с медных, железных, свинцовых и прочих ме- талльных заводов брать не десятину от прибыли, но от числа сделанного в готовности… пять пудов со ста», за отведенные леса — два пуда со ста, «вотчиннику, на чьей земле руда копается, — один со ста…, на чьей земле завод построен — один со ста». Общая сумма всех налогов должна была составлять десять пудов со ста.

К сожалению, «Устав Татищева», для того времени превосходный, соответствующий понятиям века, выгодам казны и частных людей, не получил высочайшего утверждения скорей всего из-за происков всесильного фаворита императрицы Анны Иоанновны Бирона, прочившего на должность директора горной администрации страны саксонца фон- Шемберга. Но, несмотря на то, что проект промышленного законодательства не был утвержден верховной властью, он долгое время служил руководством для горняков Урала вплоть до начала XIX века, когда было принято Горное положение, в котором многое заимствовано из «Заводского устава». И только спустя столетия Ученый комитет по Горной и Соляной части, желая сохранить для потомства «Устав Татищева», опубликовал его полностью в одном из научных журналов.

Василий Никитич Татищев был противником засилия иностранных слов в горном деле. По приезде на Урал он приказал все немецкие названия горных чинов и горную терминологию заменить на русские. Это не могло понравиться Бирону. За сопротивление бироновщине Татищев едва не поплатился жизнью. Его пытались привлечь к следствию по делу Артемия Волынского. Вместе с Волынским был тогда казнен А. Д. Хрущев, которому в мае 1737 года Василий Никитич передал бразды правления, уезжая уже в чине тайного советника и генерал-поручика начальником Оренбургской экспедиции.

Опала все-таки последовала. Смещенный с должности астраханского губернатора, В. Н. Татищев доживал свой век в подмосковной деревне Болдино, где у дверей его дома несли караул солдаты сенатской роты, а он продолжал трудиться над своей семитомной «Историей Российской».

Печально семейное предание о его последних днях. Предчувствуя близость смерти, Татищев взял слуг, поехал на кладбинхе и указал место, где вырыть ему могилу. Дома его ждал курьер от императрицы Елизаветы. Он сообщил Татищеву, что тот полностью оправдан и награжден орденом Александра Невского. Гордый старик орден вернул обратно, а на другой день — 15 мая 1750 года — простился с родными и скончался.

Чувство истории вмещает в себя нечто большее, нежели любовь к старине, — это чувство нашей общности с теми, кто прошел по земле раньше нас, кто пройдет после нас.

19 апреля 1886 года на торжественном собрании в Казанском университете в честь 200-летия со дня рождения В. Н. Татищева профессор университета, историк Д. А. Корсаков сказал о Татищеве:

«Наряду с Петром Великим и Ломоносовым он является в числе первоначальных зодчих русской науки.

Математик, естествоиспытатель, горный инженер, географ, этнограф, историк и археолог, лингвист, ученый юрист, политик, публицист и, вместе с тем, просвещенный практический деятель и талантливый администратор, Татищев по своему обширному уму и многогранной деятельности смело может быть поставлен рядом с Петром Великим. Татищев точно так же, как и первый русский император…был вечный работник.

… Татищев типический представитель новых русских людей, созданных реформою Петра Великого, один из лучших «птенцов» первого императора. Практичность во всем, и в делах, и в воззрениях, полное отсутствие идеализма, мечтательности и глубокое понимание сущности вещей, находчивость, умение всегда ко всему приноровиться, необыкновенно здравое и четкое суждение обо всем, и тонкая здравая логика — вот отличительные черты интеллектуального и нравственного образа Татищева».

Андрей Никифорович

Воронихин

(1759–1814)

Видный русский архитектор, уроженец Пермского края. Автор проекта величественного Казанского собора, положившего начало городскому ансамблю на Невском проспекте в Петербурге. Кроме него он построил Горный институт, терапевтические клиники Медико-хирургической академии, колоннады, фонтаны и павильоны в Петергофе и Павловске, дворцы в Гатчине и Стрельне.

Наиболее значимыми из задуманных Воронихиным, но не воплощенных замыслов были его проекты по возведению Исаакиевского собора в Петербурге и храма Христа Спасителя в Москве. Чертежи проекта одного из вариантов храма Христа Спасителя сохранились полностью, и это вселяет надежду, что, может быть, когда-нибудь благоразумные потомки воздвигнут такой храм на родине архитектора, выходца из крепостных, добившегося всемирного признания.

АКАДЕМИК ПЕРСПЕКТИВНОЙ ЖИВОПИСИ

…Воспитывался вместе с сыном еще один мальчик, Андрей Воронихин, мальчик строгий, молчаливый… Старик Строганов сказал Ромму, что он предназначил ему строить дома, потому что, кроме Растрелли, он в Петербурге по вкусу строителей домов не встречал.

Юрий Тынянов

В 1772 году в иконописную мастерскую Пыскорского монастыря прибыли два ученика. При них было письмо на имя управляющего одной из контор Строганова. Крепостной живописец Гаврила Юшков, державший иконописные мастерские, писал: «Согласно распоряжению Его сиятельства графа, препровождаю на Ваше благоусмотрение двоих наилучших наших мастерских учеников — Карташева Павла и Воронина Андрея. Особливо сей последний имеет пристрастие к архитектурному делу. Оба они пишут изрядно…Андрей Воронин при

брал с собой слепок нашего Ильинского храма. Оный слепок из смеси назьму коровьего да сеяной глины, купола позолотил, а прочее повалил белилами. С натурою вышло то дивно. Но мыслю — довезет ли в Усолье без лому».

В биографии А. Н. Воронихина существует путаница с годом и местом рождения, а также с фамилией. Сам Андрей Никифорович в прон]ении С.-Петербургской духовной консистории о женитьбе пишет, что он родился в городе Перми в 1760 году («Исторический вестник»,

1885 г., № 4).

Во-первых, города Перми в 1760 году еще не было, а было горное поселение Егошиха. Во-вторых, это противоречит ревизской сказке, напечатанной в «Русской старине» за октябрь 1884 года, где А. Н. Во- ронихин числился в ревизских душах по Новому Усолью. Внучатый племянник архитектора Н. В. Воронихин в декабре 1884 года обратился в Пермскую консисторию с просьбой провести по метрическим книгам расследование о рождении строителя Казанского собора и получил справку следующего содержания: «В метрике села Нового Усолья соборной Спасской церкви, Соликамского уезда за тысяча семьсот пятьдесят девятый (1759) год в первой части о родившихся под № 41 значится октября семнадцатого дня у Никифора Степанова Воронина родился сын Андрей».

Здесь нас опять смущает фамилия — Воронин вместо Воронихин, но, возможно, это просто описка, а может быть, слог «хи» для пущего благозвучия был вставлен в фамилию позже — и такое могло случиться. Во всяком случае, в старых и новых словарях и справочниках, как и в некрологе, местом рождения Андрея Воронихина значится Новое Усолье. И если в церковной метрике описка, то она перекочевала и в письмо Гаврилы Юшкова, ибо список учащихся подавался с первичного документа — церковной метрики — и под Андреем Ворониным подразумевался Андрей Воронихин. А для нас важно только то, что он подписывался всегда фамилией Воронихин и уже в 13 лет проявил склонность к архитектуре. И тогда становится ясным, почему граф А. С. Строганов, обративший внимание на талантливого крепостного мальчика, даже будучи в Париже вспомнил о нем и дал распоряжение отправить его в Москву, на учебу к архитекторам Баженову и Казакову.

В архиве Троице-Сергиевой лавры есть интересный документ той поры — поданное в 1778 году заявление Андрея и Ильи Воронихиных с предложением расписать сени трапезной монастыря. Удалось ли им

выполнить задуманное — это еще предстоит выяснить. Брат Илья был старше Андрея на два года и поехал с ним в Москву, чтобы научиться рисованию, но только ему это не удалось. Известно, что один из сыновей Ильи Воронихина, поступая в Академию художеств, значился сыном придворного лакея. Алексей Ильич Воронихин, скульптор, служил модельмейстером при императорском фарфоровом заводе, а Николай Ильич стал рязанским губернским архитектором. Оба они учились в Академии художеств, Алексей Ильич даже жил у дяди. Николай Ильич за проект великолепного гостиного двора был произведен в академики. Но все это случилось позже.

В Москве Андрей Воронихин занимался под руководством архитекторов Баженова и Казакова. В декабре 1 779 года граф А. С. Строганов после долгой жизни за границей вернулся в Петербург и перевел туда из Москвы Воронихина. Андрей становится старшим другом маленького графа Павла (Попо). Вот лишь один эпизод из журнала, который вел воспитатель ПопоЖильбер Ромм: «Слуга г-жи Загряжской предложил ему купить птицу. Попо дал за нее рубль и повесил клетку с птицею у себя в спальне. Он радовался ея чиликанью, ходил за нею сам и только что проснувшись бежал к ней. Вчера я отлучился на короткое время, а когда пришел назад, Попо с довольным видом объявил мне: «Птичка улетела!» — «Расскажите же, как это случилось.» — «Погода так хороша, что я поднес ее к окошку, полагая, что ей весело подышать воздухом. На воле летали другие птички. Моя их, верно, видела, и, должно быть, тяжело ей было. Тогда я отворил клетку, и она вылетела очень довольная. Я глядел ей вслед до тех пор, пока она так далеко улетела, что казалась не больше мухи. Я сказал о том Андрею, а он мне заметил: она будет за вас молиться Богу. Мне хочется посыпать зерен на окно: может быть, она прилетит поесть, теперь без опасения, потому что она свободна…» И он насыпал зерен». Со временем эти зерна дадут благодатные всходы в душе молодого графа.

4

Вскоре после своего возвращения из Парижа А. С. Строганов отправляет сына знакомиться с родной страной. Было намечено по всей России несколько маршрутов. В один из них путешественники отправились летом 1781 года. Ехали через Москву, потом — в Нижний Новгород, Казань, а далее по Волге и Каме на Урал и в Сибирь. Юного графа сопровождали воспитатель Жильбер Ромм, Андрей Воронихин, слуга, егерь, гвардейский унтер-офицер. К ним присоединился академик П. С. Паллас, уже бывавший в экспедиции по Уралу

16

и Сибири. В пути Паллас заболел и вынужден был вернуться, уступив Ромму свою китайскую палатку, гербарий и книги по геологии. Осенью к путешественникам присоединился отец молодого графа А. С. Строганов, ехавший по поручению государыни на Урал открывать Пермское наместничество и новый город Пермь.

Приплыв сюда по Каме, путешественники сразу попали, как принято говорить, с корабля на бал, которым закончилось открытие Пермского наместничества. 18 октября 1781 года Егошихинская слобода малиновым звоном и пальбой пушек с разгуляйского крутояра утверждала себя в ранге губернского города и столицы всего Урала да и части Сибири. Вечером наместник, генерал-поручик, генерал- губернатор Е. П. Кашкин давал бал, куда женщинам было велено явиться непременно в платьях со шлейфом и в туфлях на высоких каблуках, а мужчинам — во фраках и париках, поскольку на балу присутствовал представитель самой императрицы, некоронованный король Прикамья, кавалер многих орденов, действительный тайный советник, сенатор, обер-камергер, президент Академии художеств, директор публичной библиотеки, главный начальник мраморных ломок, предводитель петербургского дворянства граф Александр Сергеевич Строганов. Он сам не раз давал балы всему двору в честь августейшей Екатерины II, и роскошь их была непревзойденной.

Два года спустя, в лето 1783 года, путешественники отправились на Север по следам Петра I: Нева, Ладога, Онега, Петрозаводск, Белое море, Архангельск, а далее — Северная Двина, строгановская вотчина — Сольвычегодск. Оттуда они, по старой заброшенной дороге перейдя Уральский хребет, добрались по Вишере до Чердыни, а затем по Каме приплыли в Усолье, где располагались соляные промыслы Строгановых.

Во всех путешествиях Жильбер Ромм постоянно вел дневник, а Андрей Воронихин не расставался с мольбертом. Выполняя задание графа, он писал этюды акварелью, тушью, рисовал карандашом. 125 рисунков он после собрал в альбом, назвав его «Путешествующий по России живописец», и преподнес графу.

А. С. Строганов ценил талант Воронихина, это видно из его письма к сыну: «Ты путешествовал по многим областям России под руководством друга, почтенного по добродетелям и своим знаниям. При каждом случае он показывал тебе следы храбрости твоих соотечественников, чудеса духа зиждителя Петра Великого, памятники благотворной руки Екатерины И. Но как время, посвященное твоим занятиям, позволило видеть тебе только меньшую часть столь обширной империи, то для пополнения твоих сведений о ней я старался и стараюсь собрать предметы, достойные твоего любознания, под названием путешествующего живописца по России. Может быть, со временем я сделаю это собрание известным свету, дабы чрез то частную твою пользу обратить в общую, тесно соединенные в моем сердце, ибо как ты в отечестве, так и отечество в тебе равно мне любезны. Если же угодно будет Всевышнему пресечь дни моей жизни прежде свершения сего намерения, требующего многих трудов и стараний, то завещаю тебе в таком случае, любезный сын, привесть оное к лучшему совершенству, дабы таковое собрание осталось навсегда памятником родительской горячности к тебе и сыновней любви к отечеству».

В 1789 году Андрей Воронихин с юным графом в сопровождении воспитателя Ромма совершают поездку по Западной Европе и осе- дают надолго в Париже. Андрэ, как было принято называть Воронихина в семье Строгановых, начал изучать перспективу, пейзажную живопись и архитектуру, а семнадцатилетний граф с головой ушел в революцию. Он стал членом якобинского клуба под псевдонимом Поль Очёр (по названию речки, на которой в Пермской губернии расположен один из заводов Строгановых). Беспокоясь за юного графа, этот псевдоним посоветовал ему взять Воронихин.

Но в Петербурге о «первом русском якобинце» очень скоро проведали, и Екатерина II потребовала от графа Строганова, чтобы его сын немедленно покинул Париж. Графа Павла водворили в подмосковное Братцево, где жила его мать.

А Воронихин, получивший вольную еще в Париже, по возвращении в Петербург продолжил заниматься живописью и в 1797 году был удостоен звания академика живописи.

Последующие годы жизни Воронихина можно, пожалуй, отнести к самым счастливым. Из множества проектов Казанского собора, поступивших на конкурс, MOHapuiero утверждения удостоился план Андрея Воронихина. Павел I подписал его

14 ноября 1800 года, а закладка храма состоялась в первое лето царствования императора Александра I, положившего камень в основание будущего собора 27 августа 1801 года.

А в сентябре Воронихин женился на дочери пастора реформистской церкви, англичанке Марии Федоровне Лонд. Постоянное присутствие женщины в жизни Андрея Никифоровича не могло не придать ему сил и вдохновения. Он целиком отдается сооружению собора.

Через десять лет после закладки первого камня архитектурный замысел воплощается в дивное творение рук человеческих. 15 сентября 1811 года храм был освящен. А 26 сентября на имя Воронихи- на поступает высочайший рескрипт следующего содержания: «Сооружение здешней соборной церкви Казанской Божией Матери останется навсегда памятником Ваших способностей, изобретений и трудов; мне же дает приятный случай вознаградить за столь успешное исполнение возложенного на Вас дела пожалованием Вас кавалером ордена Св. Анны второго класса; в вящее же ознаменование монаршего моего благоволения препровождаю при сем знак того ордена, украшенного бриллиантами».

Воронихин был пожалован чином коллежского асессора и по законам того времени приобрел права потомственного дворянства. К сожалению, этому роду в дворянском сословии суждено было пробыть недолго. Из шестерых сыновей Воронихина двое умерли в малолетстве, трое не дожили до тридцатилетия, не оставив потомства, а последний из них — Константин — покинет земную юдоль в 59 лет и тоже бездетным.

На первых порах удачно складывалась судьба второго сына, Александра. Он окончил Царскосельский лицей и служил во флоте в чине лейтенанта, успешно занимаясь переводом учебных книг для морского корпуса. В 1833 году у него вышла книга: «Собрание небольших переводов из новейших иностранных сочинений по части мореплавания», в которой содержались следующие произведения: «Погоня», «Цейлонские ладьи и Перуанские бальзы», «Шлагтов из клиньев», «Возвращение капитана Росса», «Занятие и укрепление скалы Алмазной», «Плавучий брашпиль рыбаков Командельского берега», «О морской артиллерии». Но в 1835 году Александр Воронихин умер на 28-м году от роду.

Да и сам Андрей Никифорович торопился, как будто предчувствуя короткий срок бытия. После освящения Казанского собора ему оставалось жить три года. И слава Богу, что еще при его жизни его собор стал пантеоном русской славы. На его стенах были развешаны трофеи, взятые у французов во время их нашествия на Россию: 106 знамен и орлов, маршальский жезл Даву, ключи от крепостей и городов, завоеванных русскими воинами в 1812 и 1813 годах. А когда бренные останки М. И. Кутузова привезли в Петербург, Александр I собственноручно написал: «Мне кажется приличным положить его в Казанском соборе, украшенном его трофеями».

Разве мог мечтать о таком величии босоногий крепостной мальчишка из Усолья, сын Пелагеи и Никифора, мальчик, делавший из коровьего навоза и глины слепки храмов? Он мечтал строить храмы, но чтобы в Петербурге, на Невском?! Разве робость подневольного паренька позволила бы так высоко о себе думать?

А только ли один Казанский собор он воздвиг? Кроме него он построил Горный институт, терапевтические клиники Медико-хирургической академии, дачу Строганова на Черной речке, колоннады, обелиски и фонтаны Петергофа, Пулковские фонтаны, Розовый павильон в Павловске, дворцы в Стрельне и Гатчине.

Воронихин создал проекты двух крупных церковных сооружений — Исаакиевского собора в Петербурге и храма Христа Спасителя в Москве, но этим замыслам не суждено было осуществиться.

Воронихин скончался неожиданно, можно сказать внезапно, 21 февраля 1814 года. В журнале «Сын Отечества» № 12 за 1814 год был помещен некролог, который приводится в сокращении с сохранением орфографии текста.

«К общему прискорбию скончался скоропостижно, минувшего 21 февраля, знаменитый Профессор Архитектуры Надворный Советник и Кавалер, Андрей Никифорович Воронихин на 54 году от своего рождения. Сей славный муж, по изящным произведениям своего зодчества российский Витрувий, родился в 1760 году в Пермской губернии, в селении Новое Усолье, где, обучаясь российскому языку, по врожденной склонности своей с природной остротою изучился также начальным правилам рисования и живописи. В 1777 году приехал в Москву и продолжал упражняться в живописи, особенно в миниатюрной, занимаясь между тем с великим рачением перспективою. В сем столичном городе развились также способности и склонность к архитектуре — и здесь он положил первое основание знаниям своим в сем важном искусстве, пользовавшись наставлениями знаменитого в то время российского зодчего г-на Баженова, и трудами своими обратил на себя внимание покойного Преосвященнейшего Митрополита Платона и покровительство известного архитектора г-на Казакова, предусматривавшего таланты Воронихина и будущую славу его в искусстве строительном.

Первые опыты его талантов, посвященные Его Сиятельству покойному графу Александру Сергеевичу Строганову, возвратившемуся тогда из чужих краев, приобрели ему особенную и отличную милость сего покровителя Наук и Художеств и друга человечества. Находясь

при нем, Воронихин старался умножать в Санкт-Петербурге свои познания и напоследок, по воле Его Сиятельства, предприняв путешествие с сыном его, графом Павлом Александровичем Строгановым, сначала в полуденные страны России, а потом и в чужие края, был по сему случаю в Швейцарии и Франции и, продолжая в Париже изучение древ-

О

ней и новейшей архитектуры, к приобретенным уже своим обширным и многоразличным сведениям присовокупил еще познание Ботаники, Физики, Анатомии, Механики, Естественной Истории, чистой и смешанной Математики. Должно признаться, что Россия, гордясь сим мужем, славою сею особенно обязана фамилии графов Строгановых. Что бы могли произвести все таланты покойного, если бы без сильного содействия сей благотворительной фамилии оные не были раскрыты и, так сказать,

исторгнуты из мрака неизвестности? Сам Воронихин чувствовал сию истину во всю жизнь свою и всегда с благодарным сердцем говорил о своих великодушных благодетелях.

О

ПАМЯТНИК! НА МОГИЛЬ ВОРОНИХИНА,

СТРОИТЕЛЯ КЛЭЛНСКЛГО ВЪ ОНЕТКРвУРГ* СОБОРА

о

В 1790 году Воронихин, возвратясь в Россию, посвятил себя совершенно архитектуре и, занимаясь практическою частию сей важной науки, построил многие частные здания, свидетельствующие вкус его и обширные сведения в зодчестве. Таланты, наконец, отверзли ему вход в Российскую Императорскую Академию Художеств, и в 1797 году произведен он в Академики перспективной живописи. В 1800 возложено было на него сооружение храма Казанския Пресвятыя Богородицы по особенному повелению в Бозе почившего Государя Императора Павла Первого…

В 1802 году возведен Воронихин в достоинство Профессора Архитектуры, а потом, по смерти знаменитого Архитектора г-на Захарова, был избран старшим профессором по сей части в Академии Художеств идо 1811 года занимался сооружением Казанского Собора, чем он совершенно оправдал избрание своих Высоких Покровителей…

К великим талантам и обширным занятиям присовокуплял покойный Воронихин ту кротость характера, ту любезность в обращении и скромность, которые всегда отличают истинного художника… Должно отдать совершенную справедливость, что невозможно было иметь больше трудолюбия и деятельности, сколько оказывал он в делах, ему поручаемых. Одним словом, Воронихин жил не для себя, но всегда для прославления имени своих Государей, для блага Отечества и пособия ближним и даже умер, как кажется, став жертвою безмерных трудов своих и неусыпных занятий…

Все знавшие лично почтенного мужа сего достойно сокрушаются о рановременной и внезапной кончине его. Он оставил после себя в крайней горести супругу и четверых малолетних сыновей. Телу его воздана последняя почесть в Александро-Невской Лавре, в сопровождении знаменитейшего Духовенства и множества знатных чиновников, и паче друзей и облагодетельствованных им питомцев Академии Художеств, в 24 день прошедшего месяца.

Да упокоится в мире прах твой, муж отличный, муж добродетельный, до зари будущего воскресения!»

Павел Александрович

Строганов

(1772–1817)

Граф Павел Строганов — сын Александра Сергеевича Строганова, одного из богатейших людей России XVIII века, вельможи Екатерининского века и владельца Очёрского, Павловского и других заводов, а также соляных промыслов в Прикамье.

В юности путешествовал по России, затем по Европе. В Париже в 1792 году стал членом клуба «Друзей закона», ярым якобинцем, назвавшись «Поль Очёр». Гражданин Очёр участвовал в работе Конвента. Его вернули в Россию и сослали в деревню к матери, чтобы присмирел и позабыл свои революционные порывы. В начале царствования Александра I Павел Строганов стал его ближайшим советником, но либеральные идеи скоро вышли из моды. Строганов отошел от политики, вступил в ряды вооруженных сил. Он участвовал в войнах с французами, шведами, турками и в 1812 году уже командовал гренадерской дивизией. Во всех крупных сражениях Отечественной войны 1812–1814 годов он проявил себя как храбрый воин и решительный полководец. В 1814 году в сражении под Кроаном погиб его юный сын. После этого П. А. Строганов вышел в отставку и вскоре умер.

ГРАЖДАНИН ОЧЕР

Павел Александрович Строганов стал генералом победной русской армии… Он был человек храбрости, ни перед чем не склоняющейся… Он был в Бородинском сражении, в Лейпцигской битве народов, был

при покорении Парижа… Гражданин Очёр знал все, что нужно. Он любил, как воевал, — до конца.

Юрий Тынянов

В сентябре 2004 года в Усолье состоялись Строгановские чтения. После пленарного заседания работа Всероссийской научно-практичес- кой конференции продолжалась в четырех секциях, в одной из которых — по литературному краеведению — самым ярким оказалось

выступление заведующей библиотекой поселка Павловского Очёр- ского района Пермского края Т. М. Степановой. Оно взволновало всех: и «остепененных» научных сотрудников, и диссертантов, и студентов. Кто из них мог подумать, что в глубинке, в забытом Богом на земле, впрочем, как и все малые города России, поселке, сотрудники библиотеки с активными читателями сумели разбудить сонную жизнь.

После того как областная газета «Звезда» рассказала на своих страницах об идее создания Рябинового сада, библиотекарши, обе Татьяны, представили на межрайонный конкурс социальных и культурных программ в номинации «Нам жить на этой земле» свой проект Рябинового сада и выиграли грант, что позволило им совместно с поселковой и заводской администрацией заложить такой сад. Садить деревья вышли стар и млад. Это был настоящий праздник всего поселка.

Поселок Павловский имеет удивительную историю, связанную неразрывными нитями с историей страны. Он носит имя верного сына России, героя Отечественной войны 1812 года, генерал-лейтенанта Павла Александровича Строганова. А возник поселок с рождением завода, вступившего в строй в 1817 году на речке Очёр, и назван был вдовой генерала графиней Софьей Владимировной, в девичестве княжной Голицыной, по имени мужа — Павловским. Павловский завод тех времен — это поместье Строгановых и огромные земли, десятки де-

о

ревень с населением, выполняющим заводские и сельскохозяйственные работы.

Отец генерала, барон Александр Сергеевич Строганов, баловень царей, которому австрийская эрцгерцогиня Мария-Терезия подарила еще и графский титул, был настолько богат, что Екатерина II, представляя его иностранным послам, говорила: «Вот человек, который тщетно пытается разориться и не может». Строганов был одним из образованнейших людей своего времени, имел чин действительного тайного советника, был сенатором, обер-камергером, президентом Академии художеств, директором публичной библиотеки, начальником мраморных ломок, предводителем петербургского дворянства, кавалером всех орденов вплоть до ордена Андрея Первозванного, первого и высшего ордена России. А вот в личной жизни ему не везло. Его бракоразводное дело с первой женой, дочерью канцлера Воронцова, длилось много лет и кончилось только с ее смертью. Он женился на другой красавице, княжне Екатерине Петровне Трубецкой. Новобрачные надолго уехали в Париж, где у них в 1772 году родился мальчик, крестным отцом которого был великий князь, наследник престола, будущий император Павел I, путешествовавший в то время по Европе. Вероятно, в его честь Строгановы назвали своего первенца Павлом.

Перед возвращением в Россию граф познакомился с Жильбером Роммом. Позднее он пригласил его стать воспитателем сына.

Семилетний мальчик поступил в полное распоряжение Ромма. А через несколько лет графиня Екатерина Петровна влюбилась в писаного красавца, бывшего фаворита Екатерины II И. И. Корсакова. Она рассталась с мужем и уехала навсегда в свое подмосковное имение Братцево. Чтобы скрыть семейную драму от единственного сына, граф Строганов отправляет его вместе с воспитателем в путешествие по России. Их сопровождает крепостной живописец Андрей Воронихин. Затем они отправляются в Европу с остановкой в Париже, где Воронихин изучает перспективу, пейзажную живопись и архитектуру, а 17-летний граф с головой окунается в революцию. Из предосторожности Жильбер Ромм рекомендовал ему сменить фамилию, а псевдоним подсказал Воронихин. Андрей назвал речку Очёр, на которой стояли завод и селение, где они недавно побывали.

Юный граф сразу ухватился за это название. А что? Недурно! Загадочная фамилия: Поль Очёр, гражданин Очёр. Чего доброго, он еще прославит навеки уральскую речку и селение. (Коми-пермяцкое слово «ош-ер» значит «медвежий ручей». В русском языке слово стало произноситься «Очёр».)

Гражданин Очёр вступает в члены якобинского клуба, принимает участие в штурме Бастилии. В гуще революционных событий юный граф знакомится со знаменитой, очаровательной и воинственной Те- руаньде Мерикур, появлявшейся повсюду в одеждах красного цвета, с двумя пистолетами за поясом и саблей на боку. Она призывала народ к свержению королевской власти. Вскружив графу голову, Теру- ань де Мерикур становится его любовницей.

А тем временем из Петербурга в Париж приходит зашифрованная депеша с требованием немедленного возвращения на родину всех русских, пребывающих во Франции. На берегах Невы стало известно о молодом Строганове, «первом русском якобинце». Екатерина II требует от старого графа, чтобы его сын немедля покинул Париж. За Павлом Строгановым посылают его двоюродного брата Н. Н. Новосильцева. Вернувшегося в Россию гражданина Очёра отправляют в ссылку на 5 лет к родной матери в подмосковное Братцево. Там он узнает о трагической гибели двух близких своих друзей. Во Франции к власти пришла буржуазия и всем революционным вожакам был вынесен смертный приговор. Они поклялись не сдаваться живыми, и Жильбер Ромм одним из первых вонзил себе в сердце нож, а Теруань де Мерикур сошла с ума, не выдержав издевательств.

В России умирает Екатерина II, и на трон вступает ее сын Павел I, царствовавший четыре года и убитый заговорщиками в своей собственной спальне. Императором становится его сын Александр I.

Павел Строганов, самый горячий сторонник отмены крепостного права и введения конституции, подает императору в 1801 году «Записку по поводу начал для государственных преобразований», в которой он писал: «Реформы должны быть созданием государя и всех тех, которых он выберет своими сотрудниками… Дать свободу при неприкосновенности имущества, ввести управление справедливое, на почве нужд родной страны… Необходимо создать комитет. На основе своей организации и по способу работы он должен быть негласным».

Негласный комитет был создан. В него вошли те, кого рекомендовал молодой Строганов, его надежные друзья и единомышленники — В. П. Кочубей, Н. Н. Новосильцев, князь А. Е. Чарторыский. На первом заседании Негласного комитета Павел Строганов произнес блестящую речь обвинителя крепостного права. После его речи все долго молчали. И только Александр I неожиданно для всех сухо и жестко спросил:

— В чем же ты видишь опасность при отмене крепостного права?

— Если во всем этом есть опасность, то она не в освобождении крестьян, а в удержании крепостного права.

Благодаря деятельности Негласного комитета в России появились министерства: военных и морских сил, иностранных и внутренних дел, коммерции, финансов, народного просвещения и юстиции, государственного казначейства на правах министерства. Но для отмены крепостного права у Александра I не хватило мужества. Его испугали трудности, которые могли возникнуть при осуществлении реформ, задуманных в порыве юношеских мечтаний. Негласный комитет просуществовал недолго — в 1803 году он заседал последний раз. Вскоре император приблизил к себе А. А. Аракчеева.

Павел Строганов был крайне разочарован в своем царственном друге и огорчен переменой его взглядов. А император продолжал оказывать ему монаршую милость и произвел графа в чин тайного совет- пика, назначил сенатором. Но не об этом мечтал гражданин Очёр. Павел Строганов, как пишут историки, шел по пути крупного государственного деятеля, но судьба ему готовила другую стезю — военной славы.

В годы Отечественной войны с французами граф Павел Александрович стал одним из талантливых боевых генералов. Он был среди тех, кто брал Париж. Причем пришел он в армию не генералом, что соответствовало бы его придворным званиям и чинам, а простым волонтером, и это было в духе гражданина Очёра и, наверное, единственным случаем в русской армии.

Свою военную карьеру он начал в Прусской кампании 1807 года в авангарде атамана Платова и уже в первом бою совершил дерзкий набег на обоз маршала Даву. 300 человек были убиты, а 45 офицеров, 491 низкий чин, весь обоз, даже экипаж и канцелярия Даву захвачены. За блистательную операцию Строганов был награжден орденом Святого Георгия третьей степени. В 1808 году в корпусе Багратиона он воевал со шведами, а в 1809 году в сражениях с турками заслужил золотую шпагу с алмазами и надписью «За храбрость», орден Св. Анны первой степени и Св. Владимира второй степени. За подвиг на Бородинском поле он был произведен в чин генерал-лейтенанта и после гибели своего командира Тучкова принял командование над его третьим корпусом.

Затем было Тарутино, бой под Красным и у селения Уварово, где Строганов помогал Милорадовичу истребить корпус маршала Нея. К сожалению, после этого граф заболел и вынужден был уйти в отставку. Давали себя знать пять лет беспрерывных войн. Граф уехал в Петербург, но душа его рвалась в действующую армию «Ему ли было жить в бездействии, — писал журнал «Русский архив», — когда победоносные знамена русские уже развевались в Берлине и Дрездене! Как будто вознаграждая потерянное время, он готовил Отечеству новую жертву: вез с собой единственного сына, восемнадцатилетнего прекрасного юношу, графа Александра Павловича. Юноша радостно спешил на битвы».

Так было заведено в русской армии. Отцы-генералы не раз ходили со своими несовершеннолетними сыновьями в атаку. Возможно, это повелось от Суворова, который взял своего пятнадцатилетнего сына Аркадия в Итало-Швейцарсий поход, где мальчик проявил смелость и отвагу, а впоследствии стал генерал-лейтенантом.

Юный граф Александр был весь в отца, отличался мужеством не по летам, в бою возле Лейпцига под ним убило лошадь. Под Краоном французскими войсками командовал сам Наполеон. Бой длился долго и яростно. И вот, когда ряды неприятеля дрогнули и полная победа, решавшая исход всей кампании, была близка, Строганову-старшему сообщили о гибели сына. Юноше ядром оторвало голову.

Впоследствии А. С. Пушкин напишет:

О страх, о горькое мгновенье, О Строганов, когда твой сын Упал, сражен, и ты один Забыл и славу и сраженье, И предал славе ты чужой Успех, достигнутый тобой.

Трудно представить состояние графа, когда он через всю Германию сопровождал останки сына, единственного наследника по мужской линии всего славного рода Строгановых. А графиня Екатерина Петровна, жившая в своем подмосковном Братцеве, когда ей сообщили о гибели внука, воскликнула: «Ах, бедное дитя! Как я довольна, что его не знала». На протяжении девятнадцати лет, прожитых внуком, бабушка, эгоистка до мозга костей, не удосужилась познакомиться с ним. Она жила своим прошлым, помнила только о своей соблазнительной красоте, о Париже, где она однажды посетила Вольтера, а он, уже больной, встретил ее словами: «Ах, милостивая государыня! Какой прекрасный для меня день: я видел солнце и Вас!»

Графиня переживет мужа, сына и внука. А Павел Александрович Строганов после гибели сына крепко сдаст и умрет в 1817 году. В том же году в графском имении на реке Очёр вступит в строй новый завод, и вдова графа Софья Владимировна назовет его в честь мужа Павловским.

С тех пор завод несколько раз менял свой профиль. В годы Великой Отечественной войны 1941–1945 годов на его базу прибыл эвакуированный из Баку экспериментальный завод министерства нефтяной промышленности, и павловцам пришлось пережить еще одну перемену — в кратчайший срок освоить выпуск турбобуров.

Сегодняшний завод стал другим. В нем выросли цеха, где установлены сталеплавильные и закалочные печи, станки-автоматы. Но при входе на территорию завода привлекают внимание и добротные фундаменты старинных цехов, плотина, пруд, вода которого служила раньше основным источником энергии. И невольно приходит мысль, что завод и поселок являются живым памятником не только истории, но и памятником человеку, чей портрет помещен в первом почетном ряду в знаменитой военной галерее Зимнего дворца.

Среди дворянских родов род Строгановых выгодно выделяется заслугами его представителей перед Россией. Их пожертвования были огромными и на снаряжение дружины Ермака, на освоение Сибири, и на создание российского флота. Ратную славу добыл и Павел Александрович Строганов, пожертвовавший всем ради Отечества. Надо это помнить и держаться тех ценностей, которые неподвластны времени.

Пройдет немало времени, и жители поселка Павловского превратят его в прекрасный сад. Павловцам энтузиазма не занимать. Когда- нибудь у них появится мысль поставить памятник гражданину Очёру. На эту идею мог бы откликнуться Строгановский фонд в Париже. Его возглавляет баронесса Элен де Людингхаузен, наследница Строгановых по женской линии. Фонд получил имя от фамилии ее матери, и они — последние потомки этого рода. Госпожа Элен — директор Строгановского фонда, и в центре ее внимания находится Строгановский дворец на Невском проспекте, 17, в котором вырос граф Павел Александрович — самая яркая личность в этом роду. А почему бы Парижу не увековечить память первого русского якобинца — гражданина Очёра?

Иван Федорович Журавлев

(1775–1842)

Государственный деятель России начала XX века. Отец и мать его, крепостные крестьяне, были проданы В. А. Всеволожским «на вывод» и, скованные цепями, шли на реку Сосьву, на медные рудники, где предстояло им жить и работать на нового хозяина. Мальчику, их сыну, Ване Журавлеву, было в ту пору шесть или семь месяцев. Казалось, судьба его была предрешена, однако все сложилось иначе. Иван Федорович Журавлев сумел ка- ким-то образом выдвинуться, окончил юридический факультет Московского университета, стал крупным чиновником, сенатором и тайным советником… Загадка его судьбы еще требует исследований и разысканий.

КРЕЩЕНЫЙ ТОВАР

Крещеный товар препровождали на реку Сосьву партиями,

скованным, подобно невольникам…

Михаил Лонгинов. 1867

«Коренное население заводов Богословских составляли люди, купленные у В. А. Всеволожского из вотчины последнего в Соликамском уезде. Крещеный товар препровождали на реку Сосьву партиями, скованным, подобно невольникам. Среди узников шел подле отца и матери мальчик Иван Журавлев, которому суждено было лет через десяток попасть каким-то путем из-за Урала в Петербург, вступить там в коронную службу и умереть в чине тайного советника, на должности сенатора».

Так мы встретились с главным героем этого очерка Иваном Журавлевым на страницах книги известного русского библиографа и историка литературы М. Н. Лонгинова «Новиков и московские мартинисты».

Дальше читать не хотелось. Претило выражение «крещеный товар». На первый взгляд кажется, что в нем нет ничего особенного, но если вдуматься — оно ужасно! Только у равнодушного и ущербного человека не взбудоражится сознание, не всполошится память. А память — она начало всему. В греческой мифологии есть богиня памяти Мнемозина, родительница девяти муз: музы трагедии Мельпомены, музы танца Терпсихоры, музы любовных песен Эрато… В той же мифологии есть Лета — река Забвения. К сожалению, в нашей стране люди в большинстве своем предпочитают пить из Леты, чтобы забыть обо всем, кроме себя. Недаром же родилось крылатое выражение: «Иваны, не помнящие родства».

Память, по толкованию словаря В. Даля, «есть способность помнить, не забывать прошлого, свойство души… хранить сознанье о былом…, усвоение себе навсегда духовных и нравственных истин». Приведем цитату из рассказа писателя С. Сергеева-Ценского «Младенческая память»: «Неизвестно, что такое память; известно только, что отними ее у человека — и человека нет. Иногда не верится даже: «Я ли». Память говорит: «Ты». Она все время блюдет и сортирует, точно готовит отчет для вечности. Иногда кто-то в тебе усиленно желает забыть и не может, и это всегда бывает страшно мучительно. Иногда она подсовывает тебе то, что тебе не нужно совсем, и ты отмахиваешься с досадой: «Ну зачем мне это? Спрячь». Она спрячет на время, а потом вдруг неожиданно вскинет перед тобой опять — буквально подбросит перед глазами, как ворох опавших ярких желтых осенних листьев. Не закрывай глаз — все равно увидишь! И увидишь еще, что это зачем-то нужно и важно».

Так или примерно так, после того как произошло первое мое знакомство с Ваней Журавлевым, из глубинного колодца памяти стали всплывать на поверхность эпизоды давно прочитанных воспоминаний. Поэтесса Каролина Павлова слышала в детстве, как князь П. П. Одоевский рассказывал ее отцу о том, что он продал своему зятю, французу-эмигранту графу Кенсону, пятьсот душ крепостных по копейке за душу. Он улыбался своей шутке. Душа, проданная за копейку, — это вовсе не казалось ему чем-то возмутительным.

Вспомнился и другой эпизод из тех же мемуаров Павловой: взрослые говорили при ней о том, как один сенатор постарался угодить графу Аракчееву, посетившему Москву. Граф обедал у этого сенатора и слышал у него соловья, пение которого было превосходно. На другой день сенатор приказал одному из слуг взять клетку с птицей и отправиться с ней к графу в Петербург пешком, потому что так лучше для соловья и дешевле для сенатора. Слуга прошел 1400 верст (туда и обратно) по дороге самой скверной и вернулся с докладом, что соловья донес благополучно.

Когда узнаешь, как издевались некоторые русские дворяне над своими крепостными кормильцами, невольно понимаешь, что революция была неизбежной. Бывало, конечно, и другое: дворяне пытались бороться с крепостным правом, даже теряя при этом жизнь и свободу.

Князь П. А. Кропоткин стал известен не только научными трудами и путешествиями. Он первым исследовал территории в зоне нынешней Байкало-Амурской магистрали, теоретически открыл неведомые острова севернее Новой Земли, основал учение о ледниковой эпохе и отказался ради своих революционных убеждений от высокого социального положения, богатства и научной карьеры. Он писал: «Наука

— великое дело. Я знал радости, доставленные ею, и ценил их… Но какое право имел я на все эти высшие радости, когда все, истраченное мною, чтобы жить в мире высоких душевных движений, неизбежно должно быть вырвано изо рта сеющих пшеницу для других».

Вопрос П. Я. Чаадаева, заданный Русской православной церкви,

— почему она не возвысила свой голос против крепостного права, — нельзя обойти молчанием. Справедливости ради нужно сказать, что Церковь возвысила голос в защиту народа в годы правления Ивана Грозного. Митрополит Московский и всея Руси Филипп, верный своему архипастырскому долгу, трижды бесстрашно обращался с увещеванием к царю, призывая остановить кровопролития. После этого патриарх был низложен собором запуганных епископов и отвезен опричниками в монастырь. Там его задушил Малюта Скуратов по указу царя, чтобы лишить автономии духовную власть Руси.

Ликвидация патриаршества в период расцвета самодержавия устранила чрезвычайно важный центр духовной власти, что сказалось впоследствии не только на церковной жизни, но и на развитии всего государства.

Словно Божье наказание, на протяжении трехсотлетней истории дома Романовых будут повторяться дворцовые перевороты с кровопролитием. Александр II начал было исправлять неправедные дела своих царственных предков — освободил крестьян от позорного крепостного права и решил даровать России конституцию. Это могло стать сильным ударом по революционному движению, и те, что его затевали, решили убить императора буквально накануне подписания конституции…

А события жизни героя нашего повествования разворачиваются еще в XVIII веке. Крепостной мальчик Ваня Журавлев был продан вместе с отцом и матерью как «крещеный товар». Видимо, сначала следует познакомиться с продавцом «крещеного товара» и его покупателем, а затем уже напрямую выйти на главного героя.

Когда сенатор В. Л. Всеволожский покупал за 300 тысяч серебром 1/9 часть общего имения с Пожвинским заводом, соляными промыслами и большим количеством крестьян, на первых порах создавалось впечатление, что вельможа собирается стать заводчиком. Сразу же после покупки предприятия он подает прошения в Берг-коллегию об увеличении числа агрегатов на Пожвинском заводе, мотивируя это большими запасами сырья на железных и медных рудниках. Он просит о приписке к заводу 5228 душ его собственных крепостных крестьян. Полгода спустя Всеволожский обратился в Берг-коллегию с просьбой разрешить ему продать Пожвинский завод вместе с мастеровыми и приписными крестьянами заводчику М. М. Походяшину. Челобитную на покупку завода с крепостными подал и Походяшин. Поскольку Всеволожский занимал пост обер-прокурора сената, в Берг-коллегии незамедлительно подписали купчую, по которой Всеволожский за 200 тысяч рублей серебром уступал Походяшину свое право на три четверти Пожвинского завода «во всех действиях, принадлежностях и рудниках», а также мастеровых и рабочих людей в количестве 3900 душ мужского пола, с их дворовыми строениями, скотом и всеми пожитками. Как это ни странно, но год спустя Походяшин просит Берг-коллегию прекратить операцию по покупке Пожвинского завода в связи с тем, что его рудники находятся на дальнем расстоянии и руды в них бедные, а куплю крепостных оставить в силе и позволить перевести их на его благодатские заводы, при которых рудники близко и руды в них богаче содержанием как меди так и железа, но они простаивают за неимением мастеровых и работных людей. Горная коллегия и на это дала разрешение. Но когда летом 1775 года Походяшин стал готовить переселение крепостных, крестьяне оказали ему сопротивление, однако заводчику удалось переселить на свои заводы 184 семьи. Вполне возможно, что именно в этой партии переселенцев находился Ваня Журавлев, но только он не шел, как написано в книге М. Н. Лонгинова, а его несли на руках, или он ехал на телеге со скарбом, поскольку Ване было тогда не больше шести-семи месяцев.

В следующем 1776 году при подготовке переселения очередной партии крепостных на благодатские заводы стихийно возникло вооруженное сопротивление, крестьянские ходоки явились с челобитной к казанскому генерал-губернатору князю Мещерскому. Спешно началось разбирательство. Бунт крепостных был крайне опасен, еще свежо было в памяти людей восстание 1773 года под предводительством

Емельяна Пугачева. Его ватага в Пермской губернии крепко погуляла, пыталась взять Кунгур, штурмовала и взяла Осу…

Сенат срочно дал распоряжение князю Мещерскому «до точного рассмотрения» крестьян «оставить в настоящих их жилищах».

Разбирательство выявило грубое нарушение законов. По указу 1762 года продавать и покупать крепостных имели право только дворяне, Походяшин к ним не принадлежал. Но у него были заводы, рудники, деньги, а вот работных людей не хватало, и он стал искать выход из крайне тяжелого положения. Обер-прокурор сената Всеволожский мог провести и незаконную сделку. Сговор состоялся в обход законов под видом продажи Пожвинского завода с припиской к нему крепостных, затем — отказ от покупки завода и купля крепостных. В Горной коллегии узрели в изменчивых прошениях сенатора и купца махинации, узрели, однако не смогли не уважить богатого просителя. И было бы все шито-крыто, не случись бунта крепостных. Он был воспринят настолько серьезно, что в результате проверки сенат принял строгое решение о конфискации Пожвинского завода. Но большинство сенаторов выразили свое несогласие с этим решением, и дело затянулось на долгие годы. Только в 1789 году именным указом Екатерины II сделка была признана незаконной. Императрица повелела «сие дело поставить в его первобытное состояние».

Походяшин все-таки купил у сенатора Всеволода Алексеевича Всеволожского несколько партий крепостных и успел переселить их на Сосьву. Среди этих крестьян был мальчик Ваня Журавлев со своими родителями.

О богатейшем Верхотурском купце первой гильдии Максиме Михайловиче Походяшине ходили легенды. Его усадьба занимала целый квартал, а в деревянном доме было тридцать богато обставленных комнат. Хозяин любил принимать у себя и угощать сибирского генерал-губернатора Дениса Ивановича Чичерина. На своем Луковском заводе он принял пышно и нагрянувшего туда Пугачева, и тот не тронул ни купца, ни завода. При женском монастыре за свой счет Походяшин выстроил два храма, которые и сейчас украшают Верхотурье.

Жертвуя на храмы, раздавая милостыню, выплачивая рабочим жалованье за целый год вперед, как же мог Походяшин допустить, чтобы крепостных крестьян, купленных в Соликамском уезде, перегоняли скованными, словно рабов, за четыреста — пятьсот верст? Как это могло случиться? Ведь он сам выбился из нищеты.

Походяшин первоначально был верхотурским ямщиком, то есть принадлежал к особому сословию людей, «для которых гоньба была не промыслом, а повинностью; они обязаны были возить казенную кладь и служилую челядь, следовавшую из России в Сибирь и обратно».

Жил Походяшин в крайней бедности и не раз пытался поправить свое состояние, пускался в поиски залежей медной руды и железа, чтобы обзавестись хоть маленьким заводиком, ан не везло. Но однажды к нему зашел знакомый вогул, показал несколько самородков медной руды и сказал, что знает такое место, где можно набрать много таких кусков, и готов показать его то ли за 10, то ли за 15 рублей (по-разному пишется). А у Походяшина в кармане ни гроша. И тогда он заложил выходной кумачовый сарафан жены, получил деньги и пустился с вогулом в дальнее путешествие за 150 верст на реку Сосьву, в урочище, где в открытую на поверхность земли грядой выступили залежи добротной медной руды, каковую можно было отнести к наилучшей. С тех пор Походяшин стал богатеть и богатеть.

Другой прииск достался Походяшину легче, чем первый. В район реки Сосьвы пригнали стадо быков, и когда на выпасе трава была съедена, обнажился верховой слой медной руды. Прииск был назван Бычковским. Прииски позволили Походяшину завести несколько медеплавильных заводов, принесших ему огромные выгоды.

Но почему «рыцарь первоначального накопления» так быстро забыл о своем недавнем прошлом, о своей бедности, и так варварски отнесся к переселению крепостных? А ведь мог он обойтись с ними по-человечески, выделить на дорогу понемножку денег, вселить надежду на сносную жизнь…

М. М. Походяшин умер в 1781 году, оставив трех сыновей. Старший из них — Василий — пошел по стопам отца и умер в купеческом звании. Средний — Николай — служил в гвардии, а самый младший — Григорий — поступил в лейб-гвардии Преображенский полк и вышел в отставку в чине премьер-майора. Еще поручиком он был принят в масоны и вскоре в Москве познакомился с Н. И. Новиковым. В ту пору, начиная с 1787 года, два лета подряд земля уродила скудные урожаи, а на третий год сильные морозы уничтожили озимые посевы, а на яровые не было семян. Наступил страшный голод.

В этот бедственный период Новиков организовал сбор подаяний, скупал хлеб и раздавал голодающим Москвы и Подмосковья. Неслыханный взнос передал Новикову Григорий Походяшин, вручив ему 10 тысяч рублей, а всего за время бедствия он пожертвовал голодающим, как подсчитали журналисты, 300 тысяч. Всеобщее горе России связало крепкой дружбой Григория Походяшина и просветителя Николая Новикова. Он пригласил щедрого купца в «Типографскую компанию», целью которой было издание книг по всем отраслям знаний и продажа их по дешевой цене. В наши планы не входит обзор издательской деятельности Новикова. Его великие заслуги достойно оценены. Но вспомним хотя бы названия издаваемых им сатирических журналов: «Трутень», «Живописец», «Кошелек». Прикамье вправе гордиться тем, что издательская деятельность Новикова выросла на средства уроженца Пермской губернии Григория Максимовича Походяшина. После заточения Н. И. Новикова в Шлиссельбургскую крепость и конфискации всего имущества и книг «Типографической компании» По- ходяшин понес огромные убытки. И, как пишет М. Н. Лонгинов: «Походяшин пережил Новикова несколькими годами, но память умершего друга оставалась для него постоянно священной. Над смертным одром Походяшина висел портрет Новикова, и смотреть на него было единственными утешением человека, жившего когда-то в роскоши и умершего на чердаке в положении близком к нищете».

Наверное, следует напомнить любезным читателям, особенно молодым, что Верхотурье входило тогда в состав Пермской губернии.

Но вернемся к нашему Ивану Журавлеву. На территории Верхотурья есть Журавлев камень — большая гора в составе Уральского хребта к северу от Денежкина камня. Между камнями проходила тропа из Жевалодо-Благодатского завода на реку Вишеру, по каковой в давние времена только и поддерживалась связь Верхотурья с Чердынью.

Побывал совершенно случайно у Журавлева камня автор этих строк и не мог не вспомнить, что у него в блокноте есть запись о Ване Журавлеве, и дал себе слово, что когда-нибудь проследит судьбу этого мальчика. Самым загадочным было то, как он смог выбиться в сенаторы и стать в один ряд с продавшим его вельможей.

Ване Журавлеву кто-то крепко помог. В заводской школе он, видимо, обратил на себя внимание. Скорей всего, Григорий Максимович Походяшин даровал ему вольную и увез в 1792 году в Москву. Журавлев окончил Московский университет и был рекомендован в Литовское губернское правление секретарем с чином коллежского регистратора. Вскоре Иван Федорович проявил себя настолько нужным специалистом, что его переводили с повышением с места на место. Приведем его формулярный список о службе: в 1800 году он был назначен секретарем при Литовском гражданском губернаторе, а в 1804-м — столоначальником в департаменте министерства юстиции. Через два года назначен в Вильно губернским прокурором, а в 1809 году попадает в канцелярию к знаменитому государственному деятелю, статс-секретарю М. М. Сперанскому. Это были годы, когда враги Сперанского выступили против его либеральных преобразований в стране и убедили Александра 1, что государь не имеет даже права ограничить свою власть, потому что Россия вручила его предку самодержавие нераздельное. Император решил избавиться от влияния статс-секретаря и накануне войны с Наполеоном сослал Сперанского вместе с его единственной дочерью на четыре года в Пермь, откуда тот написал государю свое знаменитое оправдательное письмо, в котором убедительно опроверг переданное ему Александром при прощании обвинение.

Работа Журавлева в домашней канцелярии Сперанского не повредила его карьере. В мае 1812 года он назначается помощником статс- секретаря Государственного совета по департаменту законов и производится в статские советники. Во время Отечественной войны Журавлев постоянно находится при государе. Он побывал в царстве Польском, в Пруссии, Саксонии, Богемии и других немецких княжествах и в Швейцарии. В 1817 году Журавлев становится директором департамента министерства юстиции и производится в чин действительного статского советника. Позже он — обер-прокурор департамента Правительствующего сената, а в 1820 году его назначают делопроизводителем верховного уголовного суда над декабристами. За долговременную и ревностную службу в 1827 году ему была пожалована грамота на дворянское достоинство. В дальнейшем его производят в тайные советники, поручают управлять делами министерства юстиции, присутствовать в Правительствующем сенате и награждают орденом Белого Орла.

Журавлев занят правовой оценкой конкретных фактов и разрешением споров. Ивану Федоровичу приходилось заниматься громкими делами, о которых сохранились публикации в исторических журналах. Несколько выдержек из них мы приведем.

«Покойный Д. Н. Бантыш-Каменский принадлежит к числу немногих наших отечественных историков, пользующихся громкою, вполне заслуженною известностью. Его «Деяния знаменитых полководцев и министров Петра Великого с портретами (2 ч.)», История Малороссии» (первое изд. в 4 ч., 1822 г., второе изд. 1830 г., в 3 ч. с портретами, картами и снимками), «Историческое собрание списков кавалеров четырех российских императорских орденов», «Словарь достопамятных людей русской земли» (изд. 1836 и 1847 гг.) и «Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов» (изд. 1840 г., в 4 ч.), — труды многолетние, добросовестные, доныне составляют драгоценные материалы для русской истории и едва ли когда утратят свои достоинства в глазах каждого просвещенного и любознательного читателя. При всех стеснениях цензуры своего времени, Бантыш-Каменский первый из русских биографов отважился выставить многих государственных деятелей (некоторых из них — даже современных) в настоящем их свете, низводя этих чуть не гомерических героев с их высоких пьедесталов на степень обыкновенных смертных со всеми им свойственными слабостями; независимо от этого в своих трудах он оставил богатый материал для новейшей истории России. Биографические словари его долго еще будут необходимы как справочные книги. Воздавая должное истинным сынам отечества, наш биограф строго относился к его пасынкам, к сынам счастия и временщикам, которыми изобиловали царствования преемников и преемниц Петра Великого. «Деяния знаменитых полководцев и министров Петра Великого» было напечатано им в 1812 году, когда дозволено было писать правду только о временах Грозного; «Биографии российских генералиссимусов» появились в 1840 г., когда и об Иване Грозном следовало относиться чуть не с благоговением. По этому можно судить, каких трудов и усилий стоило нашему историку избегать столкновения с придирчивой цензурою, и, при всем том, он сумел выйти победителем из неравной борьбы и лестью, не маскировал исторической правды.

Принося пользу отечеству, им страстно любимому, Бантыш-Каменский послужил ему и не на одном только ученом поприще. Искренно сочувствуя благим видам правительства, надеясь на свою энергию, он после многолетней службы на поприще дипломатическом решился вступить на поприще административное, и был назначен тобольским губернатором.

Вскоре по прибытии Бантыш-Каменского в Тобольск к нему, под масками доброжелателей, явились наушники и крючкодеи, надеявшиеся подчинить губернатора своему влиянию. Начали они наговорами на П. М. Канцевича; но при первой же их попытке очернить генерал-губернатора в глазах Бантыш-Каменского последний, как говорится, осадил их назад и тем вызвал на борьбу открытую. Крючкодеи написали в сенат донос, ревизовать который приезжали два сенатора и поддержали доносителей только из-за того, что губернатор позволил себе резкие выражения в адрес клеветников.

«Как можно оправдать вас? — говорил мне один из моих судей. — Я сам сенатор и был ревизором, обязан поддерживать товарищей. Если губернаторы будут уничтожать донесения сенаторов, к чему сенаторы? Или должно их совсем уничтожить, или не посылать более на ревизию.

По крайней мере, судья сей мыслил вслух. Другие молчали!

Не менее замечательно свидание мое с Сперанским. Несчастье есть пробный камень, на котором узнают людей. Я испытал сию истину на самом себе и, хотя умел ценить сердца человеческие, но, со всем тем, любил забавляться себялюбцами!

В третий приезд отворились для меня двери в кабинет нашего законодателя. Прием его был довольно холодный: приподнявшись немного со своих кресел, он указал мне другие, на противоположной стороне стола, за которым сидел. Сначала разговор наш не заключал ничего занимательного, но под конец сделался огненным.

— Итак, вы решительно намерены утруждать государя? — сказал мне Сперанский.

Я: — Принужден к тому сенаторами, бывшими в Сибири, очернившими меня в драгоценном мнении его, подведшими несправедливо под ответственность, в противность самих законов.

Сперанский: — Не они, а 1-й департамент Правительствующего сената и комитет министров подвергли вас ответственности, следовательно, вы должны жаловаться не на сенаторов, а на сенат, на комитет министров.

Я: — Но Правительствующий сенат и комитет господ министров имели в виду их несправедливые донесения.

Сперанский: — Так жалуйтесь же не на одних сенаторов, а также на сенат, на комитет. И вы думаете, что государь предпочтет вас двум сенаторам, первому департаменту, комитету министров?

Я: — Вся моя надежда на правосудие монарха.

Сперанский: — Поверьте, что вы останетесь в накладе. С сильными слабому бороться невозможно. Сенаторам всегда дастся вера, они всегда останутся правыми.

Я: — Для государя справедливого, каковым я почитаю нашего, все подданные должны быть равны. От него зависит сегодня же сделать из меня крестьянина или сенатора.

Сперанский, язвительно улыбаясь: — Не все так делается, как думается.

Я: — Местное начальство сибирское наверное засвидетельствует, что я обнесен напрасно, стражду невинно.

Сперанский, бледнея: — Чего же вы хотите? Ужели думаете, что государь за вас предаст суду двух сенаторов, целый департамент, комитет министров? Предпочтет им удостоверение генерал-губернатора?

Я: — Не сенат и комитет господ министров обнесли меня государю, но сенаторы, ревизовавшие Западную Сибирь; следовательно, они одни и должны отвечать за неправильный, противозаконный поступок.

Сперанский: — Сенаторов нельзя винить, если б они и представили обозренные ими предметы не в настоящем виде. Каждый из нас имеет свои глаза: предметы сии могли таковыми им показаться.

Я: — Если государь посылает сенаторов куда бы то ни было, особливо в отдаленный край, то, без сомнения, не для того, чтобы они описывали обозреваемые ими предметы в превратном виде, каковыми им покажутся, но в настоящем.

Сперанский, с переменою в лице: — Впрочем, не подумайте, чтобы я брал сторону сенаторов. Мой совет: не беспокоить государя; под судом же быть не великая еще беда! Не вы один испытали сие.

Я: — Конечно, не беда быть под судом для человека, который не дорожит своею честью, но всякому благорожденному больно, очень больно!

Сперанский: — Вступите снова в службу, тогда все может загладиться.

Я: — Могу ли думать о том, быв очернен во мнении государя императора?

Сперанский: — Почему же нет? Есть много примеров.

Я: — Но чрез кого искать мне должности? Ваше высокопревосходительство возьмете ли на себя труд ходатайствовать в мою пользу?

Сперанский, краснея: — Займемся после, когда кончится ваше дело, а теперь унывать вам не для чего.

Сим прекратился разговор с тайным врагом моим. Я, благодаря за лестные обнадеживания, оставил его с тем, чтобы никогда к нему не возвращаться; он наверно дал приказание своему швейцару: решительно не принимать меня. И можно ли ожидать чего хорошего от человека, который держится правила: «все обещать, ничего не исполнять и никому не отказывать!»

В августе 1830 г. Бантыш-Каменский приехал вновь в Петербург.

«Надлежало прежде всего узнать от обер-прокурора 1-го департамента Журавлева, в каком положении находилось тогда мое дело, — и вот средства, употребленные мною для выведания от сего лукавого человека необходимых сведений. Приезжаю к нему в восьмом часу утра; вхожу по докладу в кабинет, он суетится, тащит большие кресла; я помогаю ему в сей работе, усаживаюсь в них с каким-то внутренним предчувствием, что ласковый прием не обещал ничего хорошего!

— Позвольте узнать от вашего превосходительства, — говорю услужливому хозяину, — в каком положении находится теперь мое дело? Тому ровно год, как докладная записка была изготовлена к слушанию.

— Так точно, — отвечал Журавлев, опустив глаза вниз и потирая руки, — оно остановилось по случаю некоторого соображения.

Я: — О каком соображении, ваше превосходительство, изволите говорить?

Журавлев: — При докладе сего дела господа сенаторы нашли нужным пополнить оное необходимым пояснением.

Я: — От кого же было вытребовано сие пояснение, когда в составленной записке помещены в подробности все обвинения и мое оправдание?

Журавлев: — Право, не упомню за давностью времени. У меня не одно ваше дело; притом я на днях только возвратился из деревни.

Я: — Помилуйте, ваше превосходительство, как вам не знать, что у вас делается в департаменте? Пояснение сие наверно было требовано от сенаторов, ревизовавших Западную Сибирь?

Журавлев, смотря на потолок: — Кажется, от сенаторов; да, так точно, от них.

Я: — Что ж они сделали: оставили ли требование Правительствующего сената без удовлетворения, или написали свое опровержение?

Журавлев, обратя снова взор свой на потолок: — Право, не упомню за давностью времени: кажется, сенаторы, что-то написали. Да. Так точно, они возвратили все дело в Правительствующий сенат со своим пояснением.

Я: — Войдите в мое положение, ваше превосходительство: в оправдании я ссылался на подлинные дела, на засвидетельствование двух генерал-губернаторов. Правительствующий сенат имел в виду обвинения ревизоров; не доставало только к пояснению дела истребования сведений, которые обнаружили бы мою невинность или клевету, но вместо того самое оправдание мое было передано моим обвинителям, чтобы они уничтожили оное неизвестным мне опровержением.

Журавлев: — Так угодно было господам сенаторам.

Я: — Но неужели меня лишат права, предоставляемого самыми законами: обвинят, не выслушав, не приняв оправдания?

Журавлев: — Вашему превосходительству должны быть известны законы: вы лишились сего права по причине, что дело ваше поступило в доклад.

Я: — Не смею опровергать слов ваших, но все остаюсь при прежнем намерении подать прошение в Правительствующий сенат.

Журавлев: — Как угодно вашему превосходительству.

По разговору сему можно судить о полученном мною успехе в сенате: прошение было написано, подано; отказ объявлен мне тем же самым Журавлевым и теми же словами, которые слышал от него в кабинете: «Господа сенаторы изволили найти, что дело сие будет бесконечное». Я поклонился ему и вышел с сердечным соболезнованием, не о себе одном, из верховного судилища!

Не буду описывать здесь огорчения моего по случаю объявленного отказа… Но перо мое не в силах изобразить поразившей меня неожиданной печали, когда узнал, что всеподданнейшие прошения поступили к господину управляющему министерством юстиции с следующим высочайшим повелением: «Чтобы он обратил внимание 1-го департамента Правительствующего сената на неприличные и противозаконные выражения мои о сенаторах, ревизовавших Западную Сибирь, состоящие в том, будто они несправедливо обвинили меня и будто бы все действия их основаны были на желании вредить местному начальству.

Теперь остается мне ожидать, какому новому наказанию подвергнет меня 1-й департамент Правительствующего сената?»

«2 июня 1824 года в департамент министерства юстиции к его директору действительному статскому советнику Ивану Федоровичу Журавлеву явился гвардии капитан князь Долгоруков для получения резолюции министра юстиции на поданное им прошение по бывшему на консультации делу о подмене им, князем Долгоруковым, картин, и после прочтения резолюции князь грозился подать жалобу Государю Императору, изъясняя: на несправедливость министерства юстиции все вопиют, что по сим несправедливостям не имеющие никакого состояния (намек на Журавлева) покупают по 800 душ, что всему злу причиной являются беззаконные самого Журавлева действия, на кои у него есть письменные доказательства, что министр юстиции, а особенно сам Журавлев мстят ему, и протест С.-Петербургского губернского прокурора по делу о подмене картин есть только повод к тому и так далее. Долгоруков говорил выражениями из пасквиля, подкинутого Журавлеву раньше и адресованного ему лично: «Счастлив ты, наглый злодей, что живешь в таком государстве, в котором нельзя еще купить кинжала для твоего жестокого и подлого сердца, и где искоренить гнусного злодея считается еще преступлением. Но есть еще две отрады несчастному и угнетенному, одна надежда на Бога, который рано или поздно отомстит тебе, а другая на Государя, которому довольно коротко уже известны твои деяния и твоя бессовестная наглость, с которою ты пользуешься доверенностью кроткого и доброжелательного своего министра для защиты твоих подлецов, тебе подобных, и для прикрытия позорных своих деяний; опомнись, злодей! Близок, может быть, час, когда раздраженный Монарх покажет над тобою пример правосудия…»

После этих скандальных событий директор департамента И. Ф. Журавлев подал на имя генерала от инфантерии министра юстиции князя Д. И. Лобанова-Ростовского прошение о безобразном поведении в стенах департамента отставного гвардии капитана князя Долгорукова.

Если князь Долгоруков, подчеркивал Журавлев, осмелился говорить ему в глаза публично в департаменте столь дерзкую ложь, то чего не рассевает он в публике! Таким образом составляется молва, которая не имеет нигде преграды и во всяком, до кого касается, невольным образом более или менее оставляет впечатление. Таковое неистовство князя Долгорукова Журавлев, как частный человек, может быть, и презрел бы, но как он в его лице оскорбил звание директора департамента министерства юстиции, то Журавлев счел бы себя недостойным носить сие звание, если б не искал защиты и правосудия. И потому Журавлев просил министра довести о сем до Высочайшего сведения и испросить повеление принудить князя Долгорукова подать письменное донесение о беззаконных его, Журавлева, деяниях и представить имеющиеся, по его словам, в руках его доказательства. При прошении Журавлев представил в подлиннике упомянутый пасквиль.

Господин министр юстиции таковое прошение действительного статского советника И. Ф. Журавлева представил на благоусмотрение Государя Императора при всеподданнейшем его донесении, что князь Долгоруков оскорбил честь места и лица, не только директора, но и министра.

Бумаги сии, по Высочайшему повелению, были внесены в комитет министров для рассмотрения, и комитет счел, что наглый поступок князя Долгорукова должен быть расследован по всей строгости законов для предания князя суду.

Государь Император, утверждая решения комитета министров, повелел, чтобы дело сие о князе Долгорукове было решено без очереди и немедленно».

На этом публикация в журнале «Русская старина», 1890 года, т. 67, № 7 на трех страницах заметки «Сенатский указ о поступке капитана кн. Долгорукова» заканчивалась таким примечанием: «Чем кончилось это интересное дело, нам неизвестно; верно только то, что упоминаемые в этом, в свое время распубликованном указе лица давно уже отошли в вечность».

Кирилл Тимофеевич Хлебников

(1776–1838)

Русский путешественник, уроженец города Кунгура. Известный исследователь Аляски, член-корреспондент С.-Петербургской академии наук. Его по праву называли летописцем Русской Америки. В течение 15 лет занимал должность помощника главного правителя Российско-Американской компании, пережив пятерых главных правителей. С 1833 года в Петербурге состоял правителем канцелярии и одним из директоров Главного правления Российско-Американской компании. Автор многих книг и научных трудов.

СКАЖИ, КТО ТВОИ ДРУГ…

Я решился… распределить то состояние, которое по милости Божией приобрел без упрека совести личною службою моею в

колониях Российско-Американской компании… В Кунгурское градское общество двадцать тысяч рублей, с тем, чтоб благоволило разделить выдачу оных надвое: часть — тем из

бедных моих сограждан, кои заслуживают справедливое сострадание; преимущественно же сироты и вдовицы беспомощные; а другую часть на выкуп содержащихся за долги под стражею…..Русские и иностранные книги, по каталогу, карты, картины, трубу зрительную и микроскопы переслать к кунгурскому градскому

главе для основания публичной библиотеки… Я надеюсь, что кунгурское градское общество не будет невнимательно к желанию

моему способствовать образованию нового поколения моих

сограждан…

Кирилл Хлебников. Из завещания

Надо иметь мужество не бояться жизни в любом ее проявлении,

чтобы в ранней молодости покинуть родительскии дом и пуститься в далекое странствие. За два дня до Нового 1800 года Кирилл Хлебников с комиссионером Российско-Американской компании выехали из Кунгура на Сибирский тракт и двинулись в неведомую даль, на край света. Ехали через Ирбит, Тюмень, Тобольск, Томск, Красноярск, Нижнеудинск. 30 марта 1801 года прибыли в Иркутск, где молодой путешественник занес в свой «Дневник служащего Русско-Американской компании» следующую запись: «Здесь, в конторе Американской компании, обязался на год с проездом в Охотск и обратно».

Эту тетрадь Кирилл завел еще дома и начал ее 28 декабря 1800 года, в день отъезда. Он, пусть смутно, но знал, на что он идет, куда и зачем едет, и это вызывает к нему уважение и симпатию. На протяжении 38 лет Хлебников будет коротко записывать в дневник о своих передвижениях, о встречах с людьми, кораблями и невзгодами. В Охотске у Хлебникова произошла важная для него встреча с С. А. Шелихо- вым — ветераном компании, который рассказал о российском Колумбе, Г. И. Шелихове, участнике плавания на корабле «Три святителя» к американским берегам для организации там постоянного поселения. Хлебников получил из первых рук подлинные сведения о легендарном российском купце, воспетом Державиным. На могиле Г. И. Шелихо- ва в Иркутске высечены слова: «Не забывай, потомок, что росс — твой предок — был и на востоке громок». Хлебников и в дальнейшем будет интересоваться Шелиховым и со временем напии]ет его жизнеописание…

Работая торговым агентом компании на берегах холодного Охотского моря, Хлебников непрерывно находился в путешествиях, пытаясь наладить торговлю с местным населением, узнать его быт, нравы, обычаи. Зимой он объезжал занесенные снегом стойбища, заходил погреться в коряцкие и тунгусские юрты. В его дневнике много записей о бедствиях и приключениях. «Пошел на лыжах через губу на маяк

и и о причине сильной оттепели едва не утонул, обессилел и насилу

*

дошел на берег и пал»; «… при входе в устье реки Камчатки судно наше опрокинуло. Мы спаслись на шлюпке, но потеряли судно, груз и все наше имущество»; «мы приехали на Тигильский хребет и два дня в сильную бурю скрывались в снегу под санками и голодом…»

Но жизнь на море полосатая, как тельняшка. Среди невзгод и непогод бывают и светлые полоски. Такой светлой и яркой полосой в жизни Хлебникова стали встречи с пришедшими в Петропавловск мореплавателями — Л. А. Гагемейстером на «Неве» в июне 1809 года и В. М. Головниным на «Диане» в сентябре. Их дружба перешла в морское братство.

Прославленный мореплаватель капитан-лейтенант В. М. Головины в своих сочинениях, переведенных почти на все европейские языки, уделил много места своему новому другу, рассказал о помощи и содействии, оказанным Хлебниковым ему и его спутникам по кругосветному плаванию при обследовании малоизвестной Камчатки. Тот предоставил Головнину самых лучших и дорогих ездовых собак, содержавшихся для служебных поездок, а их у него было более семидесяти, и для всех имелись приличная сбруя и санки. Недаром Кирилл Хлебников «считался одним из первых щеголей на экипажи сего рода». Он сопровождал своих гостей по всему полуострову, знакомя их с местностью, ее населением и природой.

Покидая Камчатку, капитан «Дианы» оставил Хлебникову подарок и записку, которая хранится в Государственном архиве Пермской области: «Будучи твердо уверен, что прилагаемая при сей дружеской записке безделица будет принята Кириллом Тимофеевичем, несмотря на малозначащесть вещи, а на усердие, с каким просит принять его и употребить в память знакомства и дружбы к нему, посылает табакерку с вензельным своим именем почитающий и преданный ему покорный его слуга Василий Головнин. Мая 19, 1810 г. Петропавловская гавань».

«Диана» ушла к берегам Японии, чтобы установить добрососедские отношения со страной Восходящего солнца. Но случилось неожиданное. Узнав, что Наполеон захватил Москву, японцы взяли в плен капитана Головнина и его спутников. Если Россия останется занятой французами, то под сурдинку можно будет осуществить давнюю мечту о Курильских и прилегающих к ним других островах. Почти три года держали в тюрьме русских путешественников, издеваясь над ними по- восточному утонченно, о чем впоследствии станет известно всему миру. Однако русская армия погнала завоевателей, и тогда японцы присмирели и освободили узников.

Забегая несколько вперед, можно напомнить, что провокация, подобная японской, на восточной окраине страны повторилась. В разгар Крымской войны (1853–1856) англо-французские корабли пытались захватить город Петропавловск. Они высадили десант, начали штурм, но наткнулись на непреодолимую оборону и вынуждены были убраться восвояси. Петропавловскую победу историк-академик Е. В. Тарле назвал «лучом света», прорвавшимся «сквозь мрачные тучи». А отстояли город гардемарин Г. Токарев, командир батареи Д. Максутов, капитан I ранга А. Арбузов, жена адмирала В. С. За- войко, руководившего обороной, Юлия Завойко и другие.

Но это будет потом. А пока что долго, крайне долго, с большим опозданием дошла почта до дальних окраин страны. Только 1 июля 1813 года на Камчатку доставили газеты с вестями о грозных событиях Отечественной войны и о спаленной Москве. Несколькими месяцами раньше Хлебников получил письмо от лейтенанта П. И. Рикор- да из Японии. Письмо вселило надежду на освобождение Головнина.

Кирилл Тимофеевич сожалел, что Головнин не застанет его в Петропавловске, но по стечению обстоятельств ему нельзя было задерживаться. 13 июля 1813 года он навсегда простился с Камчаткой и в декабре прибыл в Иркутск, где оставался весь следующий год. В январе 1815 года, после 14 лет скитаний Кирилл Хлебников выехал на Сибирский тракт, ведущий в сторону Кунгура.

Домой он приехал в начале февраля, встретился с родственниками, а их у него было много — мать, четыре сестры и два брата, племянники, двоюродные братья и сестры, тетушки и дяди, — и всем им Кирилл Тимофеевич уделил лишь три дня, а потом выехал в Петербург. Он торопился по какому-то важному делу. Это прояснилось позже, когда в сентябре из дальнего похода в Кронштадт вернулся его старый друг Л. А. Гагемейстер и они стали готовиться к кругосветному плаванию на корабле «Кутузов». В сентябре 1816 года корабль ушел в плавание и в ноябре 1817 года вошел в залив Ситха. В жизни Кирилла Хлебникова начался новый этап.

В январе 1818 года Л. А. Гагемейстер вступил в должность главного правителя колоний Русской Америки, сменив больного А. А. Баранова. А днем позже помощником главного правителя и правителем Ново-Архангельской конторы был назначен К. Т. Хлебников. Можно смело утверждать, что лучшей кандидатуры на эту должность, чем он, в Российско-Американской компании не было. Бывший комиссионер Камчатки за 14 лет работы завоевал огромный авторитет, он имел большое влияние в крае и заслужил всеобщее уважение мореплавателей, путешественников и купцов. На фарватере кругосветных и северных плаваний ему не было равных. Загляните в русскую документальную маринистику, и вы во многих книгах найдете его имя. О нем писали В.М. Головнин, Ф. П. Врангель, Л. А. Загоскин, И. Ф. Крузенштерн, А. П. Лазарев, Ю. Ф. Лисянский, Ф. П. Литке и другие. Русской Америке Хлебников не только был нужен, он ей был необходим, ибо лишь на таких подвижниках она держалась.

Кирилл Тимофеевич принял хозяйственные дела из рук 72-летнего А. А. Баранова и окунулся с головой в работу. Предстояло провести ремонт дома главного правителя, завершить строительство новой пристани, еще раз проверить стоимость принятых на склады грузов. Кирилл Тимофеевич делал все и всегда основательно, как следует, старался уложиться в намеченные сроки, чтоб не было нареканий. Он не собирался оставаться здесь долго и поставил в известность об этом главного правителя: «Чтоб обязанность мою продолжать не более 3 лет, считая со дня вступления в должность, и после сего срока не удерживать меня в Америке». Но директора Главного правления Русско-Американской компании высоко ценили в Хлебникове опытного и умного администратора, знатока торговли, любителя науки и написали ему из Петербурга: «Мы соглашаемся не взыскивать более с Вас тот долг, который Вы в Камчатке по стечению разных обстоятельств на себя навлекли… Теперь ободритесь, забудьте прошедшее и, прося Бога в помощь, приготовьтесь в будущность. Продолжение Вашего поведения, столь же похвального, как оное ныне нам отрекомендовано, внимательность к тому, чем заниматься Вам предоставлено, и соблюдения польз и выгод Российско-Американской компании дадут Вам право и еще на большую к Вам уважительность».

Выразив признательность за списанные долги, но отклонив намерение директоров назначить его главным правителем, Кирилл Тимофеевич с присущей ему скромностью написал: «Приемлю смелость откровенно представить, что, не имея приличных способностей, не могу быть достойным принять и менее важное поручение. Твердость духа, дальновидность, решительность и даже смелость — такие качества потребны при управлении здесь делами. Но я, лишен будучи от природы оных, тщетно силился бы заменять порывами одного усердия… Я не могу мыслить, чтоб когда-либо помечтал на виды, выше сил моих».

Выдержки из этих писем навели на мысль: а не долги ли привели Хлебникова в Русскую Америку? Долги были, видимо, немалые, они накапливались годами, за весь период, когда он снабжал всем необходимым суда Российско-Американской компании. Их грузы приходили в пункт назначения с большой недостачей, а то залитыми при шторме морской водой, а порой совсем уходили вместе с кораблем на дно океана. Компания несла большие убытки, и часть долгов расписывалась на причастных к грузу людей, начислялись начеты и на комиссионера К. Т. Хлебникова, и его долг Российско-Американской компании возрастал. А как от него избавиться, мог подсказать будущий главный правитель колоний, мореплаватель, капитан-лейтенант JI. А. Гагемейстер при встрече с Хлебниковым в Петропавловске, выбрав себе заранее толкового помощника. Письмо же Кирилла Тимофеевича на имя главного правителя о трехлетнем сроке его пребывания в должности — это только пробный шар к списанию долга. Но почему же тогда Хлебников остался в Русской Америке на такой длительный срок, умножив три на пять? Был, конечно, долг, и другим способом избавиться от него не представлялось возможным, но было и другое — трудная, опасная и подлинная жизнь, которую Хлебников знал и любил и, наверное, уже не мог без нее.

В предисловии к сочинению К. Т. Хлебникова «Записки о колониях в Америке» приводится цитата: «За время пребывания в колониях К. Т. Хлебникова (20 ноября 1817 г. — 17 сентября 1832 г.) в течение 15 лет сменилось пять главных правителей: Л. Н. Гагемейстер, С. И. Яновский, М. И. Муравьев, П. Г. Чистяков, Ф. П. Врангель, и со всеми у К. Т. Хлебникова установились самые уважительные, а с иными и близкие дружественные отношения… Он умел заставить начальников любить, подчиненных — уважать его, иностранцев, имевших с ним сношения, быть его друзьями», — так писал о К. Т. Хлебникове первый его биограф — писатель и журналист Н. А. Полевой. Все эти годы К. Т. Хлебников исполнял должность помощника главного правителя и правителя Главной Ново-Архангельской конторы. В подчинении у него находились правители контор нескольких колониальных «отделов». Таким образом, К. Т. Хлебников в прямом смысле «держал руку на пульсе» жизни Русской Америки в течение полутора десятилетий…»

В фонде К. Т. Хлебникова, хранящемся в Государственном архиве Пермской области, есть несколько инструкций главных правителей

Русской Америки, предназначенных К. Т. Хлебникову. Инструкции повторялись. В них ставились одни и те же старые, но жизненно важные задачи. Ежегодно Кириллу Тимофеевичу приходилось совершать поездки в Калифорнию, чтобы закупить продовольствие и другие необходимые товары. По прибытии в страну, советовалось в инструкции, нужно прежде всего выяснить политическую обстановку в ней, нанести визит губернатору, расположить к себе его и его ближайших чиновников, одаривая их по своему усмотрению. Получив разрешение на закуп продовольствия, его нужно купить по более умеренным ценам. Закупка хлеба проводилась в огромном количестве, на всю Русскую Америку и на весь год. От зерновых и зернобобовых культур зависела жизнь поселенцев.

В 1820 году главный правитель С. И. Яновский предписал Хлебникову закупить пшеницы столько, сколько войдет в трюмы двух посылаемых кораблей, и, кроме того, 2500 пудов гороха, 300 пудов маниоки, 100 пудов сухого мяса, 500 пудов соли и т. д.

Другой задачей поездки являлось заключение контракта с испанцами на промысел бобров, водившихся в Калифорнии в изобилии. Сами испанцы не занимались звериным промыслом и за определенную плату предоставляли это право иностранцам.

В одной из инструкций тот же С. И. Яновский давал совет, как бороться с пиратами: «В пути вашем, — говорилось в ней, — как туда, так и обратно, имейте осторожность от морских разбойников, и для

О

сего, когда увидите в море судно, то старайтесь от него отдалиться, но буде нельзя сего исполнить, то подготовьте артиллерию и людей на случай военного действия. Приблизившись, поднимите флаг Российско-Американской компании и, когда заметите, что неприятель намерен вас атаковать, то сговорите людей, дабы неустрашимо защищали до самой смерти высочайше дарованный Императором флаг и не посрамили бы российского имени. Лучше умереть с оружием в руках, чем отдавшись в плен быть мучеником умерщвлену».

В Русской Америке Кирилл Тимофеевич в совершенстве овладел испанским и английским языками. Часто даже удивлялись, что он не получил в юности никакого образования, а вот смотрите же, чтение, наблюдательность, добрый уравновешенный характер и вдобавок купеческая смекалка сделали его умным, приятным собеседником, писателем, ученым и дипломатом. Он как никто другой мог справиться с трудным поручением. Испанские чиновники в Калифорнии глубоко уважали щедрого правителя с острова Ситхи. Многие из них стали его друзьями, о чем свидетельствуют письма на испанском языке, хранящиеся в Государственном архиве Пермской области.

У Хлебникова была удивительная наблюдательность и неуемное желание увидеть, узнать что-то новое. За время своего пребывания в Русской Америке он трижды объехал острова Алеутской гряды и побывал на островах Уналашка, совершил 13 поездок в Калифорнию, посетил Бразилию, Гватемалу, Перу и Чили. У него было доброе отношение к коренным жителям Русской Америки и большое, искреннее желание понять их. Личные наблюдения, встречи, беседы с алеутами, эскимосами, индейцами — все это войдет в уникальный его труд «Записки о колониях в Америке».

К. Т. Хлебников не только сам занимался сбором материалов о коренных жителях и окружающей их природе, но и других побуждал к этому. В Ново-Архангельск прибыл православный миссионер, священник И. Е. Вениаминов. Отец Иоанн стал изучать в своем приходе обычаи и нравы местных жителей, их предания и легенды. Но делал он это для себя, для своих пастырских надобностей, чтобы знать душевный мир окормляемых. Прочитав однажды его записки, Кирилл Тимофеевич посоветовал ему привести их в порядок и приготовить к печати. Батюшка категорически отказывался. Он писал: «В рассуждении записок моих Вы изволите говорить, что они полны и живы, а потому просите украсить их моим именем… Позвольте попросить Вас не делать этого: 1-е потому, что я совершенно не желаю быть каким-либо писателем или марателем, но 2-е потому, что они слогом очень-очень нехороши… Итак, прошу покорнейше, именем Вашего ко мне благорасположения, переправьте их и передайте свету от Вашего имени…»

Но Хлебников продолжал настаивать, а это длилось годами, и в конце концов в свет вышло известное сочинение «Записки об островах Уналашкинского отдела, составленные И. Вениаминовым». Роль К. Т. Хлебникова и в рождении, и в издании этого ценного труда может служить блестящим образцом творческого бескорыстия.

Между прочим, К. Т. Хлебников и И. Е. Вениаминов одинаково восприняли весть о восстании декабристов. Узнав о нем из письма Хлебникова, батюшка отвечал: «Вы пишете о печальных событиях в России с сожалением и удивлением. Конечно, стоит удивляться. Таковой переворот, а, может быть, еще не кончившийся — дай Боже, чтоб все утихло. О, великие и просвещенные умы! Какой стыд, какой срам навлекаете на нашу Россию! Что теперь скажут иностранцы! Ах! Вообразить горестно и стыдно — революция в России!»

Весть о восстании декабристов пришла на земли Русской Америки с опозданием года на полтора, и Хлебников не подозревал, что и над ним сгущались грозные тучи, что при обыске у лейтенанта 8-го флотского экипажа Дмитрия Завалишина нашли копию его письма к Кириллу Хлебникову, а это позволило тайной полиции занести его имя в так называемый «Алфавит декабристов». В нем сообщалось: «Хлебников Кирилл Тимофеевич. В числе бумаг Завалишина оказалась копия с письма его, писанного 14 июля 1824 года из Охотска в Ситху к Хлебникову. Оно написано в духе предсказания о приближающемся времени величия и славы его, Завалишина, когда все с гордостью говорить станут, что знали его, будут угадывать и объяснять тайные мысли и непонятности дотоле его поведения. Говоря, что он знает, что не сердце, а уста людей готовы чтить его, и что не допустит обмануть себя, — предваряет Хлебникова, чтобы он был тверд, и заключает так: «Если жив буду, сам воздам, ежели умру — мне воздадут» и «молю Всевышнего, да укрепит меня и не допустит ослабнуть, дабы живу или мертву достигнуть мне цели своей. Молю вас, да и вы молитеся о мне, и тогда послужит вам в пользу, что я теперь пишу к вам».

При следствии Д. И. Завалишин дал в высочайше учрежденный Комитет письменное объяснение о причине появления письма к Хлебникову. Вот оно: «…Покоренный своей мысли, находя ее возвышенною, я приготовился к начатию своих действий, как к священному. Не имея с кем разделить время, предоставленный себе одному — единственным моим занятием была молитва и чтение Св. Писания. И я пришел в исступление, продолжавшееся почти три дни, и получил откровения, в коих познал, что все действия мои — вследствие видений, мне изъясненных в сем случае. При сем сделаны многие новые, в особенности относящиеся к настоящему моему положению, следующими словами: «Рука моя, приближая тебя к подводным камням, сохраняла от разбития, дабы ты познал меня и возлюбил. Я начал открывать тебя, но ныне, когда ты будешь думать совершенно раскрыться и явиться, я закрою тебя завесою непроницаемою. Тогда ты узнаешь, что есть человек. Ты явишься в ложной славе, и сейчас приблизятся к тебе люди, кои будут чтить тебя устами, но сердце их далеко будет отстоять от тебя. И льстя тебе, вложат в уста твои слова, коих не говорил, припишут тебе деяния, коих не делал. Но чтоб познать их, дашь ты им испытание. Увидят тебя в нищете, в презрении, когда смотрящие на тебя будут гнушаться тобою, и тогда увидишь, кто из них не отвернется от тебя. И многие слова Писания приложатся к тебе тогда. Но ты не забудь меня в сии минуты». Окончив сие, тот же голос внушил мне, дабы я написал их и оставил не только у себя, но, избрав человека, написал и к нему, дабы, когда мне оне будут нужны, то он, показав письмо мое и засвидетельствовав мои слова, засвидетельствовал, что я говорю Истину. Я так и сделал, написав г-ну Хлебникову, находящемуся в колонии Ситхе, надеясь, что он сохранит письмо сие — и для сего писал только к одному ему…»

В нашу задачу не входит анализ откровения Д. И. Завалишина. Интересно другое, что тот же голос призвал его записать содержание услышанного и оставить не только при себе, но, избрав человека, написать и ему суть изложения, чтобы он сохранил весть откровения до востребования. Почему же Завалишин избрал Хлебникова? Почему не Лазарева, с которым совершил кругосветное плавание и который его любил и дал ему прекрасную письменную характеристику: «Пылкая голова, огнедышащая натура»? Почему не Нахимова, с которым учился и был с ним в том же дальнем плавании на фрегате «Крейсер»?

Завалишин окончил морской кадетский корпус и при нем в 17 лет состоял уже преподавателем астрономии, высшей математики, механики. Он свободно владел английским, немецким, французским, итальянским, испанским, греческим, еврейским и другими языками. В 1822–1824 годах участвовал в кругосветном плавании под командованием М. П. Лазарева, во время которого он познакомился с К. Т. Хлебниковым. Три письма Завалишина, хранящиеся в Пермском архиве, свидетельствуют о том, что дружба их была искренней и доверительной.

Так почему Завалишин избрал Хлебникова? Может, у них совпадали взгляды на единожды данную жизнь? Не исключено. Но вот взгляды на восстание декабристов у них не совпали.

Осудил восстание позже и сам Завалишин в своих воспоминаниях: «Ведя свои первые записки в Чите, я писал их как историческое завещание, как научные исследования, не имея в виду (по тогдашнему моему положению, перемена коего казалась невозможною) никакой личной цели, и потому старался говорить и о лицах, не исключая себя, и о действиях вполне беспристрастно, правдиво и безо всякого преду бе ждения в чью-либо пользу или против кого бы то ни было». Но, встретив осуждение с противоположных сторон, автор свои записки сжег. Однако позже он встретился с известным митрополитом Филаретом, и тот убедил Завалишина непременно восстановить их, хотя бы то, что было в них самым важным. Так появилось новое со

чинение, и здесь из него приводится последний, заключительный абзац: «Разрушительные идеи не имеют сами в себе ничего обаятельного, не могут быть идеалами. Никто не пожелает перемены ради

и

самой перемены; всякая перемена желательна в предположении, что она поведет к лучшему. Общество увлекается только высшими идеалами, а не перспективой разрушения, и увлекается притом не мни-

tJ

мыми, отвлеченными, а действительными идеалами, когда видит возможность осуществления их на живых существах; оттого-то сильнее всего и действует пример. Непреложный нравственный закон таков, что перемену к лучшему могут производить лишь те, кто сами стоят нравственно выше; если же берущиеся за перемену выходят из той же дряблой среды, лишенной нравственных условий, из которой выходят и злоупотребители, то никакие перемены не приведут к лучшему. Скажут, как же тогда быть? Стало быть, должно признать положение безвыходным и безнадежным? Иногда так и бывает, и тогда начинается разложение общественного тела. Но если в общественном организме сохраняется хоть искра жизни, возрождение его еще возможно. Невозможно для человека, возможно для Бога. Оно совершается или необыкновенной духовною силой, проявляющейся в личных подвигах воздвигаемого Богом человека, увлекающего к возрождению своим примером, или насылаемыми Провидением бедствиями, заставляющими, наконец, людей образумиться».

Если у Дмитрия Завалишина было действительно откровение, а не видение больного человека, то следует добавить: откровение ниспосылается отдельным людям с тем, чтобы через них, избранных, посвятить в него весь народ. Завалишин выбрал своего адресата потому, что адресат был надежным человеком. И он был старше. Ведь и Ф. П. Врангель, и Ф. П. Литке впервые встретились с Хлебниковым, когда каждому из них было чуть больше двадцати лет. В звании мичманов на шлюпе «Камчатка» под командованием В. М. Головнина пришли они на Ситхинский рейд в июле 1818 года. Втроем гостили у Кирилла Тимофеевича три будущих адмирала. Он подружился с ними. У них с Хлебниковым были разные статусы, а их существует два вида — «предписанный» (наследственный) и «достигаемый» (благодаря собственным усилиям человека). Достигаемый статус всегда считался самым престижным. И свой высокий престиж Хлебников нажил 14-ю годами трудов и скитаний на Камчатке, 15-летней службой в Российско-Американской компании в должности помощника главного правителя колоний и правителя Ново-Архангельской конторы.

20 ноября 1832 года К. Т. Хлебников на военном транспорте «Америка» навсегда покинул Русскую Америку. В путешествии, казалось бы, можно и отдохнуть. Но он работал, что-то торопливо писал, как будто предчувствовал, что ему осталось совсем мало жить. За короткий срок, еще до того как корабль дошел от берегов Аляски до Бразилии, он закончил «Жизнеописание А. А. Баранова». Они были знакомы заочно давно и даже обменялись письмами, а встретились впервые, когда Хлебников принимал у Баранова хозяйственные дела компании, и тот сожалел, что у него не было таких помощников, как тот, что сидел перед ним. Хлебникову запомнились проводы Баранова. Корабль «Кутузов» увозил на родину престарелого Баранова. Он умер на корабле, и его похоронили по морскому обычаю, опустив тело на дно Зондского пролива.

Плавание от Ново-Архангельска до Кронштадта длилось 85 дней и закончилось 13 сентября 1833 года. Следующий год оказался богатым на события: Кирилл Тимофеевич смог выбраться домой в Кунгур, где гостил более 20 дней. Журнал «Радуга» опубликовал его статью «Первоначальные поселения русских в Америке». «Коммерческая газета» в восьми номерах напечатала статью «Статистические сведения о колониях Российско-Американской компании». А самого Хлебникова попросили занять должность правителя канцелярии Главного правления Российско-Американской компании и одного из директоров этого же правления.

Радовали Хлебникова публикацией его сочинений и в следующие два года. В 1835 году вышла в свет книга «Жизнеописание А. А. Баранова», а в 36-м номере журнала «Сын Отечества» появилась история его камчатских приключений «Взгляд на полвека моей жизни».

Он часто встречается с Ф. П. Литке, навещает жену своего друга, вице-адмирала В. М. Головнина. Бывая в высшем свете, он узнает любопытную новость: А. С. Пушкин интересуется в это время Камчаткой, историей «камчатского Ермака» Владимира Атласова. Намекают Кириллу Тимофеевичу, что его сочинения, человека, прожившего много лет на Камчатке, весьма созвучны интересам поэта. После долгих раздумий он решается написать Пушкину письмо.

Письмо это хранится в С.-Петербурге, в Пушкинском Доме Академии наук СССР. Оно долго оставалось неизвестным и впервые было опубликовано в 1937 году.

«Милостивый Государь Александр Сергеевич!

Один из здешних литераторов, будучи у меня в квартире, прочитал писанное мною для себя введение в историческое обозрение Российских владений в Америке, и не знаю почему, одобрив его, советовал напечатать в Вашем или другом журнале, принимая на себя труд передать мою рукопись.

Не привыкши к посредничеству, я решил представить Вам, Милостивый Государь, эту записку, и, если Вы удостоите ее прочесть и найдете достойною поместить в Вашем журнале, тогда предоставляю ее в Ваше полное распоряжение с покорнейшею просьбой поправить неисправимый слог человека, не готовившегося стать писателем и почти полудикаря.

Если бы случилось, что некоторые мысли мои будут противны Вашим, тогда их можно уничтожить, но буде Вам угодно будет на что- либо пояснения, тогда по первой повестке за особенную честь себе поставлю явиться к Вам, или куда назначите, для ответа.

Извините меня, Милостивый Государь, что осмелился беспокоить Вас вызовом моим с предоставлением ничтожного маранья.

Мое дело было и есть удивляться Вашим образцовым произведениям, с которыми ознакомился, проживая в Новом Свете, и которые обязали меня быть к Вам всегда с полным уважением и преданностью, Милостивый Государь, покорнейшим слугой.

Кирилл Хлебников.

Января 7 дня 1837 года».

О судьбе рукописи, посланной К. Т. Хлебниковым А. С. Пушкину, есть разные предположения. Самое первое и простое таково. Дата на письме К. Т. Хлебникова говорит, что оно написано за три недели до трагической гибели А. С. Пушкина. За этот срок поэт едва ли смог прочитать рукопись. А в следующем году умер Кирилл Хлебников. Но куда девалась рукопись?

Историк Н. Я. Эйдельман предполагал, что А. С. Пушкин читал «Введение», присланное ему К. Т. Хлебниковым и возвращенное автору после смерти поэта.

В 1837 году К. Т. Хлебников был награжден орденом Св. Анны третьей степени и избран членом-корреспондентом Петербургской

Академии наук. А в 1838 году в журнале «Сын Отечества» появилось «Жизнеописание Г. И. Шелихова», а «Северная пчела» опубликовала в двух своих номерах мемуары: «Отрывок из записок русского путешественника (К. X.) в Бразилии в 1833 году».

В том последнем 1838 году день Воскресения Христова выпал на 14 апреля. Кирилл Тимофеевич был приглашен на праздничный обед к своему младшему, но близкому другу, почтенному начальнику Департамента корабельных лесов барону Фердинанду Петровичу Врангелю. Хлебникова любили в семье барона, о чем говорит выдержка из его письма, отправленного с берегов острова Ситха после отъезда Кирилла Тимофеевича в Россию.

«Милостивый Государь, Кирилл Тимофеевич!

Двадцать листов Ваших ко мне посланий лежат передо мною… Ответ на них есть начало переписки в России в сем году… Участие, уважение и привязанность моя к Вам не могут быть поверхностны, когда из огромной кипы писем, чрез целый год нетерпеливого ожидания, выбрал я именно Ваши и, распечатав, с жадностью бросился их перелистывать. Два раза я доставил себе это удовольствие. Раз пробежал себе наедине, а в другой раз прошел, взяв в сопутники Елизавету Васильевну и, по обычаю пешеходов, останавливаясь на каждом перекрестке… И беседа Ваша нам так понравилась, что ни малейшей не чувствовали усталости проделать прогулку с Кунгура и назад. Как не благодарить Вас, почтеннейший Кирилл Тимофеевич, за такую занимательную прогулку!»

Обед длился почти до вечера, не хотелось расставаться, им было о чем вспоминать. И Кирилл Тимофеевич был на редкость любезен и разговорчив. Он чувствовал себя бодро и решил идти домой пешком, но едва сделал несколько шагов, как лишился чувств. Все усилия спасти его оказались тщетными. Он так и не пришел в сознание и в ночь на 15 апреля скончался.

О похоронах Хлебникова написал очевидец, его первый биограф, писатель Н. А. Полевой в журнале «Сын Отечества»: «Гроб его на Волково кладбище сопровождали многочисленным друзья и люди всех званий, с искренним прискорбием. Безродный и одинокий в С.-Петербурге, он умел приобресть себе любовь и дружбу столь многих, любивших его, как родного, что гроб его опустило в землю не хладнокровное сожаление, но искреннее сердечное участие».

Умершего не воскресишь. Но жизнь дана на добрые дела, и если ты оставил после себя что-то такое, что пригодится людям, ты остаешься жить в их памяти. Кирилл Хлебников как администратор Русско-Американской компании постоянно вел записи, но ему и в голову не могло прийти, что его заметки когда-нибудь внесут вклад в… генетику.

Записи были сделаны в 1817–1832 годах, а генетика как наука возникла на рубеже XX столетия. Деловая тетрадь Хлебникова дождалась своего часа и была издана в 1979 году под названием «Русская Америка в неопубликованных записках К. Т. Хлебникова». В увлекательной форме рассказывалась там о путях освоения русскими Аляски. Были интересные сведения по истории, экономике, географии и этнографии. Но при чем здесь генетика? А при том, что основоположник учения о наследственности Грегор Иоганн Мендель применил статистические методы для анализа результатов по гибридизации и сформулировал закономерности распределения в потомстве наследственных факторов — генетических. Статистические данные очень важны для генетики. А в записках Хлебникова есть сведения о популяции пушных зверей на Аляске, там, в частности, написано, что в 1824 году «на острове Кадьяк упромышлено: в Трехсвятительской артели чернобурых лисиц — 59, сиводушек — 104, красных лисиц грубой шерсти — 89, в Иганской артели на том же острове соответственно 19, 39 и 32…» Перед нами подробнейшее геногеографичеекое описание популяций лисиц, обитавших в Русской Америке (на Аляске и прилегающих островах). Это давало возможность генетикам подсчитать частоту гена в популяции лисиц, населявшей окрестности островов Русской Америки. Ко времени выхода в свет книги Хлебникова популяционная генетика была весьма молодой наукой. Данные по динамике генных частот природных популяций, накопленные за ничтожный в масштабе эволюции период, будут полезны через 100–150 лет. Но зная, какие генные частоты были в популяции 150 лет назад и каковы они сейчас, можно установить, в каком направлении эволюционирует популяция и какой она станет еще через 150 лет. Вот чем оказались важны записки Хлебникова. Жаль только, что основоположник популяционной генетики С. С. Четвериков (1880–1959) не дожил до выхода в свет книги К. Т. Хлебникова. Он был бы рад такой блестящей находке.

Как мы уже убедились, жизнь Кирилла Хлебникова имеет продолжение во многих областях наук: в истории, географии, экономике, этнографии и даже генетике. Но в его трудах и в архиве, как и во всей истории Русской Америки, есть еще много увлекательного, неожиданного и загадочного. И все это ждет новых исследователей.

Петр Яковлевич

Чаадаев

(1794–1856)

Русский религиозный философ. Выходец из дворянской семьи, он четырнадцатилетним юношей переступил порог Московского университета и окончил его. В 1812 году вступил в военную службу, участвовал в Отечественной войне, закончил военный поход в Париже. Отказался от карьеры адъютанта императора Александра I, мотивируя это тем, что не хочет быть «шутом при монархе». Участвовал в двух декабристских обществах — в Союзе спасения и Северном обществе. Главный его труд — «Философические письма», из которых при жизни автора было опубликовано только первое. За этой публикацией последовали обыск у Чаадаева, изъятие рукописи полицией, запрещение печататься. Журнал «Телескоп», опубликовавший текст первого письма, был закрыт. Чаадаева объявили сумасшедшим. По предписанию императора Николая I философа должен был «каждое утро посещать искусный медик». Попытка напечатать «Апологию сумасшедшего» — ответ на эти действия — Чаадаеву не удалась. Публикация его работ началась только в XX веке.

ЗАВЕЩАНИЕ ЧААДАЕВА

Прекрасная вещь — любовь к отечеству, но есть нечто еще более прекрасное — это любовь к истине. Любовь к отечеству рождает героев, любовь к истине создает мудрецов, благодетелей человечества. Любовь к родине разделяет народы, воспитывает национальную ненависть и подчас одевает землю в траур; любовь к истине распространяет свет знания, создает духовные наслаждения, приближает людей к Божеству.

Петр Чаадаев

За несколько лет до своей кончины П. Я. Чаадаев написал сочинение в жанре церковной проповеди. Она называлась «Воскресная беседа сельского священника Пермской губернии села Новых Рудников». Это было одно из последних произведений философа. Но, к сожале

нию, за полтора века оно почти не печаталось, как до революции так и после нее, поскольку при царском режиме, еще во времена Николая I, за свои «Философические письма» автор высочайшим повелением был объявлен сумасшедшим, а при безбожной советской власти, жестоко преследовавшей православие, его «Воскресная беседа сельского священника…» никак не могла пройти цензуру. Она издана только в 1991 году.

А до той поры об этом сочинении ничего не было известно. Даже после долгих поисков, когда автор этих строк нашел местонахождение рукописи (еще в 1979 году), из Института русской литературы (ИРЛИ, Пушкинский Дом) пришел следующий ответ: «Интересующая Вас рукопись П. Чаадаева хранится среди бумаг М. Н. Лонгинова в нашем рукописном отделе. Была ли она напечатана, сведений у нас нет.

С уважением ученый хранитель, кандидат филологических наук В. П. Степанов».

О существовании этого сочинения Чаадаева впервые упоминается в публикации журнала «Русский вестник» в 1862 году. В 1918 году в последней вышедшей книжке журнала «Вестник Европы» № 1–4 оно все же было опубликовано.

Фотокопия рукописи, написанной самим Чаадаевым на четырех страницах синей бумаги в восьмую долю листа, хранится в ИРЛИ, в фонде известного библиографа и историка литературы М. Н. Лонгинова. Точно такая же рукопись оказалась в чаадаевских документах Свербеевского архива. Она была адресована Екатерине Алексеевне Свербеевой, дальней родственнице Чаадаева, в девичестве княжне Щербатовой, хозяйке литературного салона в Москве.

Сочинение посвящено памяти Пушкина и подписано прозрачным псевдонимом Петр Басманской. Чаадаев жил в Москве на Басманной улице.

Эпиграфом к проповеди выбрана цитата из Евангелия от Матфея.

Памяти Пушкина

ВОСКРЕСНАЯ БЕСЕДА СЕЛЬСКОГО СВЯЩЕННИКА ПЕРМСКОЙ ГУБЕРНИИ СЕЛА НОВЫХ РУДНИКОВ

Глаголю вам: удобнее верблюду сквозь иглины уши пройти, нежели

богату в царствие Божие войти.

Евангелие от Матфея

Дома ваши, братья, каждодневно наполняются златом, извлекаемым из недр земли нашей обильной многотонными дарами, но сердца ваши не преисполнены еще корыстью безмерною; вы трудитесь

сою К ближнему' Г„аХу «ГГ„™ГН,Те "" ВЫ ЛЮбовь

роскоши уЖе тратя1ся, SZ 6~ еИГ~

muibctoxb; сггд (Щ'

ори lUuirntic

— fretf Mt&iJurc>iHtAMQ<Lp<iMitlt*o*aim башин*- rrncucxio.iHokH^iL^LhxjbLcmbto Ььтьу-

QltrTUrt 9«*Utffr<>t& <Q<VU>

ZcHi а Ко H i a ж i rrU^ и с — Мб <

^loSv&b C&eiOtei Juuofxttiuuy и ни cfip^uuf^dUtlCJ!

IUolDX Клдо^вЬ ит\Л-

dLoftAofc Qi cni mx^хуйлтг^л ь<\иш. Goc-

— aUCKAtUibC?

^LfcMnmcnxttvLttcb ^cmiiH^fK^oiiaadLOTUJvn^ Jbicrb K^o fTff^ dyWgоЛидиЙ

Cactr tKic>£(bcmtt&<*cuo£t\ атпсиассм^^

HK4UU HWU tHcALb tHl fhx ttTVL [ltf\ uJbt+L

-^urts^Gzub, I г ими Ml

V fteJbilOu cui&cf.ifc

.^(ш/иЬ cuoLvui? fljimu oDrmfo сасвсслХ

ЭПинК&кыкссхи:? Dcto^btUfciHH* oiuuSi.

una*; ц Jo/anrovuytf<U6j$t

aO СЫС nbjXcttil-^cDo C(TZfiточнт? J fTtb ^

емок<чй cOtmtоощлю сТГ^Ъгт^ нлЗг» crvitCbt£__

tttwmx/ue*

104

тайные среди собственных лишений? Итак, да услышите ныне истину, которая, может быть, завтра уже недоступна будет сердцам вашим.

Кому из вас известны слова Спасителевы избранные нами поучением на нынешний день: «Глаголю вам: удобнее верблюду сквозь иг- лины уши пройти, нежели богату в царствие Божие войти», — но какой смысл приписывается этим словам? Почти никакого. Однако смысл этот, кажется, довольно ясен. Если не ошибаемся, то верблюду вовсе нельзя пройти в уши иглы: следовательно, и богатому вовсе нельзя войти в царствие Божие… Скажут: для совершенного уразумения ка- кого-нибудь отдельного евангельского поучения недостаточно вникнуть в смысл одного этого поучения, надобно также сообразить с ним и прочие евангельские наставления, до того же предмета относящиеся. Пусть так. Посмотрим же, что заключается в последующих словах Христовых, на которые, между прочим, ссылаются некоторые христолюбивые заступники стяжателей благ заемных, и которые не что иное, как продолжение того же самого поучения. На вопрос учеников: «Если так, то кто же спасен будет? — Сын Божий ответствует: «Что невозможно человеку, то возможно Богу». Неужто слова эти смягчают суд, произнесенный Им над богатым? Нам кажется, напротив того, что они его усиливают. Но явствует ли из них, что богатому нельзя иначе обрести царствие Божие, как только тогда, когда сам Бог ему туда отворит врата, то есть сотворит для него чудо, всемогущей волею своей изменит естественный порядок вещей, изгладит порочность богатства, одним словом, сделает возможным невозможное?

Но каким же образом совершено будет это чудо беспредельною благостью Божией, чем богач заслужит его? Прочтите, что перед тем говорит Иисус богатому юноше, который спрашивал Его, что надлежит сделать, чтобы обрести спасение, и вы увидите, что для этого недостаточно богачу исполнить все божественные предписания, для каждого иного достаточные, что ему сверх того надобно еще раздать все имущество бедным и последовать за Христом, то есть перестать быть богатым.

Вы видите, все та же самая мысль, все тот же строгий приговор над неумеренным стяжанием даров земных, лишь иначе выраженные.

Евангельское учение нам кажется в этом случае очень просто. Пороки наши и даже преступления изглаживаются перед судом Божиим раскаянием или исправлением; в богатстве же раскаяться нельзя — исправиться нельзя; как же избавиться от его пагубного влияния? — Отказаться от него, иного нет средства. Вот единственный путь ко

104спасению богатых и счастливых братьев наших перед людьми, но нищих и злосчастных — перед Господом Богом. Вы богаты и хотите обрести царствие небесное: испросите помощь Божию на подвиг великий, откажитесь от богатств своих, докажите совершенное презрение к тем земным благам, которых излишество если и не заключает в себе собственного греха, то всегда и необходимо бывает источником его; без того не видать вам царствия Божия; золото ваше есть непреодолимая преграда, вас с ним разлучающая. Одним разрушением этой преграды можете его достигнуть. Но, разумеется, не бросить же деньги в воду, лучше раздать их неимущим; да молят они Бога, чтобы предал забвению жизнь вашу, проведенную в избытках изобилия и в услаждениях роскоши, и помнил бы одну теперешнюю жертву вашу, покорность безусловную Его святой воле, любовь к ближнему. Тогда, и только тогда отверзнутся перед вами врата небесные, замкнутые для тех, которые приходят к ним с руками, неомытыми от злата, добытого и прожитого на земле без пользы для ближнего.

Повторим же теперь слова Христовы уже с полным и искренним уразумением их смысла: «Глаголю вам, удобнее верблюду сквозь иг- лины уши пройти, нежели богату в царствие Божие войти».

Но, убедившись в истинном значении этих слов, не должны мы забывать и того, что если всевышний разум и неумолимо предписывает нашему разуму свой закон, то всевышняя любовь может укротить его ради немощи естества нашего. Да не усомнимся же никогда в смысле этого закона, сколь бы строг он ни был, но вместе с тем станем питать надежду на благость Божью, к молитвам нашим всегда снисходящую, коли она требуется, да припадем же ко Христу — Богу нашему и испросим сердечными молениями нашими и помощь его на жертву, силы наши прерывающую, и многопрощающую милость Его к немощам, нас обременяющим! Аминь.

Петр Басманской.

Наверное, многих жителей нашего края заинтересует вопрос: а почему, собственно, философ, вернее его литературный герой, сельский священник, произносит свою проповедь именно в Пермской губернии и в селе Новые Рудники, а не в каких-нибудь Нижних Горюнах или Седунках? А между тем место действия весьма оправданно.

Со времен Екатерины II, учредившей своим указом губернский город Пермь, и до самой Октябрьской революции Пермская губерния охватывала весь Урал, на территории которого впервые в России были

64

найдены золото, серебро, платина, алмазы, уральские самоцветы. Уже в 1847 году Россия добывала на Урале 40,8 % мирового золота, а в пятидесятые годы XIX века она была главной золотодобывающей державой. В те же годы была пущена в продажу и уральская платина, а затем начата чеканка монеты из нее. С 1728 по 1850 год Россия выпустила платиновые монеты на сумму 4 251 843 рубля, в весовом выражении — 14 400 килограммов.

Баснословные прибыли давали соляные промыслы Верхнекамья. Уральские магнаты Строгановы, Демидовы, Шуваловы были самыми богатыми людьми в России.

Где же еще, если не в Пермской губернии, произнести проповедь, суть которой — осуждение неправедного богатства и увещевание поделиться им с неимущими людьми, с теми же бесправными рудокопами, что под землей добывают хозяевам драгоценные металлы и камни.

На старых картах Пермской губернии села Новые Рудники нет. Но есть село Круглый Рудник, на околице которого остались следы старых шахт, снабжавших рудой первый на Руси медеплавильный завод, заложенный еще в 1640 году при Пыскорском мужском монастыре неподалеку от Усолья. Это село находится теперь в пригороде Березников, по дороге на Второе и Третье рудоуправление.

Чаадаев не имел в виду какое-то конкретное село. А если даже допустить, что он знал о селе Круглый Рудник из того же «Горного журнала», где довольно часто публиковались материалы о приисках и шахтах Пермской губернии, то в этом случае по закону жанра автор ушел от конкретики, поскольку его беседа носила обобщенный характер. Новые Рудники, то есть село, где есть рудники и где добывают подземные богатства. Кроме того, эта пометка, по мнению комментатора текста М. И. Чемерисской, — намек на возможную каторжную судьбу автора.

Эпиграфом к проповеди взята цитата из Евангелия от Матфея: «Глаголю вам, удобнее верблюду сквозь иглины уши пройти, нежели богату в царствие Божие войти».

Евангельские притчи дают повод для глубоких размышлений и открывают возможность прийти к истине. Значит ли это, что слова Христа нужно понимать в прямом смысле и представлять себе «игольные уши», сквозь которые иной раз трудно нить просунуть, не то что верблюду пройти? Нет, здесь под ушком иголки подразумевались ворота для запоздалых путников в стене близ судных ворот в Иерусали-

65

ме, находящихся ныне в черте города. Они напоминали «игольное ухо», за что и были так названы. Они служили таможенным пропускным пунктом при провозе грузов торговых людей. Навьюченный верблюд должен был пройти сквозь «игольное ухо», а коли он был нагружен сверх меры, то застревал в нем, и тогда хозяин платил солидную пошлину за товар.

Взяв к своему сочинению эпиграфом изречение Христа, Чаадаев убедительно объяснял, почему богатому не войти в царствие небесное. Его церковная проповедь написана в духе русской традиции. Богатство само по себе в России никогда не рассматривалось, как Божье благословение. Наши предки всегда осуждали неправедные пути обогащения, и в русском обществе была популярна мысль о необходимости делиться своим богатством с малоимущими. Причем делалось это искренне, ради спасения души своей.

Важно еще сказать, что христианство вовсе не требует безусловного отречения от богатства, а лишь целесообразного, общеполезного его употребления; оно требует отречься от пристрастия к богатству как от духовного недуга.

Мысль об ответственности богатых перед обществом была осознана в предпринимательской среде еще в Древней Руси. Идеи филантропии разделяли многие ведущие представители торгово-промышленных династий более позднего времени: Морозовы, Щукины, Коноваловы, Рябушинские. Они внесли громадный вклад в развитие национальной промышленности, торговли, культуры.

Есть чему поучиться и у пермских купцов. Братья-миллионеры Федор и Григорий Козьмичи Каменские основали Успенский женский монастырь с выделением ему первоначального капитала для богадельни и пожертвовали дом для женской гимназии. И. И. Любимов проявил инициативу, чтобы открыть в Перми реальное училище и предоставил ему свой каменный дом, где теперь находится авиационный техникум, построил первый в России Березниковский содовый завод. А когда в 1916 году в Перми был открыт первый на Урале университет, пароходчик Мешков предоставил ему здание и выделил учебному заведению огромные средства на исследование природных ресурсов Прикамья, но, к сожалению, революция помешала их использовать.

Предприниматели прошлого времени тратили свои богатства не просто раздавая милостыню, которая развращает и берущего, и дающего, а жертвовали капитал на важные общественные нужды: основание больниц, университетов, храмов, сиротских приютов, домов

66

и о

инвалидов и престарелых людей, на создание картинных галереи, на экипировку армии и экспедиций. Не то что некоторые нынешние богатеи-карьеристы, которые бросают на ветер баснословные деньги, чтобы пройти в Государственную думу, или под видом юбилея своей фирмы, которой исполнилось всего-то 7 лет, устраивают для всего города концерт эстрадных «звезд».

Но вернемся к «Воскресной беседе сельского священника…» и зададимся вопросом, почему Чаадаев выбрал для своего произведения жанр проповеди. Ответ может подсказать следующий эпизод. В свое время Петр Яковлевич, будучи дружен с московским митрополитом Филаретом (Дроздовым), перевел на французский язык одну из его проповедей. Вполне возможно, что тогда у него появилась мысль написать произведение на волнующую его тему в жанре церковной беседы.

По «Толковому словарю…» В. Даля, проповедь — это поучение,

О

речь, духовное слово, наставление священника в храме за литургиеи с целью поведать и разъяснить учение Иисуса Христа. И выбрав этот жанр, кратчайшую из дорог к читателю, философ смог соблюсти все предъявляемые к нему требования. Взяв во главу своего произведения изречение Спасителя, автор убедительно раскрыл его и доказал, как теорему. Герой проповеди, сельский священник, произнес ее стройно, общедоступно, в рассуждении и доказательстве не прибегая к витиеватому красноречию. А ведь за основу беседы был взят труднейший для применения к реальной жизни текст из Евангелия.

Все философское наследие П. Я. Чаадаева исполнено в эпистолярном жанре, в письмах, и только одно произведение написано в манере проповеди. Этим жанром, пожалуй, самым искренним, направленным к сердцу читателя, воспользовался в конце жизни П. Я. Чаадаев. В заключение своих двух писем о философии, истории он точно определил значение своего дела: «Сделаем все, что можем, чтобы подготовить путь нашим потомкам… Оставим им по крайней мере

и и

несколько идеи, которые, и не нами наиденные, все же, переходя от одного поколения к другому, приобретут некоторый традиционный элемент и в силу этого будут обладать большей силой и плодовитостью, чем наши собственные мысли: вот этим мы окажем важную услугу потомству…».

В ноябре 1853 года Чаадаев пишет А. И. Тургеневу: «Я только одно непрестанно говорю, только и делаю, что повторяю, что все стремятся к одной цели и что эта цель есть Царство Божие. Уж не попала ли

67

невзначай молитва Господня под запрет? Правда, я иногда прибавляю, что земные власти никогда не мешали миру идти вперед, ибо ум есть некий флюид, не поддающийся сжатию, как электричество; что нам нет дела до крутни Запада, что сами-то мы — не Запад; что Россия, если только она уразумеет свое призвание, должна принять на себя инициативу проведения всех великодушных мыслей, ибо она не имеет страстей, идей и интересов Европы. Что же во всем этом еретического, скажите на милость? И почему бы я не имел права сказать и того, что Россия слишком величественна, чтобы проводить национальную политику; что ее дело в мире есть политика рода человеческого; что император Александр прекрасно понял это и что это составляет лучшую славу его; что провидение создало нас слишком сильными и поручило нам интересы человечества; что все наши мысли жизни, науки, искусства должны отправляться от этого и к этому приходить, что в этом наше будущее, в этом наш прогресс; что мы представляем огромную непосредственность без тесной связи с прошлым мира, без какого-либо безусловного соотношения его к настоящему; что в этом наша действительная логическая данность, что если мы не поймем и не признаем этих наших основ, весь наш последовательный прогресс вовеки будет лишь аномалией, анахронизмом, бессмыслицей. Поэтому нам незачем бежать за другими, нам следует откровенно оценить себя, понять, что мы такое, выйти из лжи и утвердиться в истине. Тогда мы пойдем, и пойдем скорее других, потому что пришли позднее других, потому что мы имели опыт и весь труд веков, предшествовавших нам».

К своему последнему сочинению П. Я. Чаадаев шел, видимо, всю свою жизнь. Испытывая ненависть к крепостному праву, верный собственному чувству, он, чтобы успокоить совесть (а совесть, говорят, это весть души), еще будучи молодым, продал свое довольно значительное имение с крепостными другому владельцу, возможно, в более тяжелые условия для них, чем это было у него. «Следствием продажи имения, — пишет биограф, — была для Чаадаева почти постоянная нужда в деньгах, которым он не знал цены, а привычек комфорта умерить не мог».

Но все-таки от богатства он отказался.

Глава вторая

ДЕТИ СОЛНЦА

Родерик Импи Мурчисон

(1792–1871)

Выдающийся английский геолог. В июне 1841 года был с экспедицией в При- уралье, в Перми и Пермской губернии. Начав изучать Урал с окрестностей Перми, обнаружил здесь, как и по всей территории губернии, мощные обнажения красноцветных глин, мергелей и песчаников. Они стали перед ним загадкой и вызвали огромный интерес, поскольку их по виду и природе нельзя было отнести ни к одному из геологических периодов Земли. Позже Мурчисон пришел к выводу, что эти напластования земной коры самостоятельны и представляют собой совершенно новую геологическую систему, которую следует назвать по имени местности, где были «собраны очевидные доказательства», позволившие сделать это открытие.

Так Р. Мурчисон установил, обосновал и ввел в международный геологический календарь новую систему и назвал ее пермской, точно так же, как открытая им в Англии девонская система была названа в честь графства Девоншир.

Пермский период — это шестой и последний период палеозойской эры в истории Земли. Его отложения богаты полезными ископаемыми: медь, уголь и нефть — по возрасту пермские. Великое Пермское море, медленно отступая и испаряясь, оставило в виде осадков на территории Прикамья огромные скопления каменных и калийных солей, карналлитовых пород, содержащих магний.

69

СИСТЕМА ПЕРМСКАЯ

Убедившись на самом поприще изыскания, что эти пласты достаточно отличительны и могут установить особую, самобытную систему, сближенную, с одной стороны, с толщами каменноугольными, но, с другой стороны, вовсе не зависящую от триаса, мы решились обозначить их особым наименованием: оно имеет географический корень и происходит от древнего царства

Биармии, или Перми, в пределах и сложности которого собраны

были очевидные доказательства их самостоятельности.

Родерик Импи Мурчисон

Вторая часть геологической истории Земли — время явной жизни — состоит из дюжины периодов и составляющих их систем. Считаем снизу — кембрий, ордовик, силур, девон, карбон — дальше не считаем…

Сюжеты книги каменной просты. Не каждый прочитать ее стремится, Ведь вырваны в ней многие листы И склеились отдельные страницы. В ее строках, а также между строк — Все твари, все творения Господни, И каждому из них отведен срок. Ведь мы живем навеки и сегодня. Сейчас, сию минуту, вот теперь, Одну секунду так или иначе. Но распахнулась книга наудачу: Вторая часть, глава шестая — «Пермь».

В начале лета 1841 года горный начальник Пермских заводов Ф. И. Фелькнер слал в Петербург следующее донесение: «Господин Мурчисон прибыл в город Пермь второго числа июня пополудни. В тот же день я имел удовольствие доставить ему геогностическую карту Пермского округа и рисунки обнажений, которые он может увидеть в здешнем округе… В следующее утро г. Мурчисон и его спутники отправились в Юговской завод. Там до обеда они успели осмотреть геогностическую и горную коллекции».

Экспедицию известного английского геолога Р. И. Мурчисона сопровождали французский палеонтолог Эдуард де Вернейль, русский геолог Александр Кейзерлинг и молодой горный инженер поручик Николай Кокшаров. Впоследствии Кокшаров станет академиком и

70

директором Горного института и напишет в своих воспоминаниях: «Р. Мурчисон, один из богатейших ученых, представляет собою тип англичанина высшего общества: он был предупредителен, учтив и крайне деликатен в обращении, чем отличаются немногие из его зем- ляков-путешественников». Насколько английский ученый был учтив и вежлив, говорит такой факт: даже на смертном одре он не преминул дать английской королеве Виктории приятный для нее ответ, когда она, зная, что часы Мурчисона сочтены, послала курьера справиться о его здоровье: «Доложите ее величеству, — сказал он, — что как только я получил ее милостивое осведомление о моем здоровье, так тотчас же мне сделалось лучше».

Душевным качествам Мурчисона соответствовала его внешность. Высокий рост, важная и спокойная осанка, бледное продолговатое лицо и проницательные глаза говорили о его принадлежности к высшему обществу. Чувство собственного достоинства придавало его словам убедительность.

Он весьма пришелся по душе государю Николаю I, когда в свой первый приезд в Россию в 1840 году явился к нему во дворец в мундире английского полковника. В таком мундире он принимал участие в войне с Наполеоном. Мундир был красив: «красный, с серебряным шитьем на черном воротнике и серебряными эполетами». Во время своего пребывания в Петербурге Мурчисон часто получал от государя приглашения к обеду и долго беседовал с ним.

При Николае I русские геологи и горные инженеры, работавшие в горном ведомстве, носили военную форму, им присваивались общеармейские чины — поручика, капитана, майора, генерала Горного корпуса. Поэтому не удивительно, что государь был доволен, увидев геолога Мурчисона в военной форме. В беседе он говорил ему, что всегда считал военное образование лучшей подготовкой к любой профессии. И, видимо, в силу этого превратил Горный институт в 1848 году в закрытое военно-учебное заведение.

А Мурчисон в свой первый приезд получил от Николая I приглашение совершить еще одно путешествие по России. И теперь на Урале его экспедиция находилась под пристальным вниманием русских властей. Где бы ее участники ни появлялись, горные ведомства предоставляли им все необходимые материалы, геологические планы и карты, коллекции ископаемых, минералов и руд, находили им опытных проводников, хорошо знающих местность.

Протяженность маршрута экспедиции превышала двадцать ты-

71

сяч километров, пройденных за пять месяцев, и описать его можно только бегло. Изучив отложения окрестностей Перми, экспедиция побывала в Оханске, Усолье, Соликамске, затем по Сибирскому тракту через Кунгур перебралась в Екатеринбург, где началось изучение Уральских гор и было сделано семь основных пересечений хребта.

О своих приключениях на одном из самых сложных и опасных маршрутов Мурчисон вспоминал до конца своих дней. Вместе со спутниками он спускался по речке Серебрянке до Чусовой. Но оказалось, что на участке, где располагались заводы, речка была запружена, а дальше на всем протяжении шло мелководье с выступавшими со дна камнями. И тогда заводское начальство приказало открыть плотину. Бурный поток ринулся по руслу, сметая все на своем пути. Лодка Мурчисона перевернулась, ушли на дно его часы, трубка и сумка, но самую драгоценную вещь — записную книжку — удалось спасти. Путешественники еще легко отделались. На крутых поворотах реки хлынувшая вода могла разбить лодку о скалы, затянуть ее в глубокую воронку. Поэтому было решено отказаться от путешествия по реке и двигаться почти сутки 70 верст пешком по дикой тайге.

Тем не менее вот как восторженно отзывается в своих воспоминаниях выдающийся геолог о местном населении, об уральцах: «С таким народом нельзя было попасть ни в какие серьезные затруднения. Если мост был сломан, он восстанавливался как по волшебству. Если река пересохла, то путешественники видели ее словно чудом превращенной в судоходную. Если воды было слишком мало, то крестьяне живо, с веселыми песнями, переволакивали лодки через пороги. Мы не слышали от этих решительных людей ропота ни под дождем, ни под палящим солнцем, ни в зной, ни в стужу, и «можно» было их единственным восклицанием».

Результаты второй экспедиции Р. Мурчисона по России превзошли все его ожидания. И главным из них, как считал сам геолог, стало открытие пермской системы.

В 1845 году вышел капитальный труд на английском языке — первый том «Геологии Европейской России и Уральских гор» с приложением подробнейших карт, где впервые появилась «пермская система». Текст был написан Мурчисоном с участием русского геолога А. А. Кейзерлинга. Так Р Мурчисон установил, обосновал и ввел в международный геологический календарь новую систему и назвал ее пермской.

72

Он писал: «Повторим вновь, пермские толщи России представляют совокупность мелко- и крупнозернистых песчаников, конгломератов и рухляков, с подчиненными полосами гипса и известняка, которые, хотя и следуют до мелочной точности той же подробной минеральной последовательности, как одновременные им осадки Германии, но связаны некоторыми отменными естественными указателями и переходами; это самое и внушило нам мысль предложить новый термин «система пермская» для обозначения самостоятельной группы в Европе, не отличенной доныне общим названием».

Выдающийся английский геолог Родерик Импи Мурчисон никогда не забывал оказанного ему в России внимания. Незадолго до Крымской войны он, обладая огромным авторитетом и влиянием, организовал мощное движение против вступления Великобритании в англофранцузскую коалицию с Турцией и почти на год задержал ее формирование. Позже ему удалось не допустить военного вмешательства Англии в конфликт в Средней Азии. Вот небольшая выдержка из его речи в защиту России на многолюдном митинге в лондонском Гайд- парке:

«Даже если Россия расширяет свои владения за счет сопредельных колоний, в отличие от остальных колониальных держав она отдает своим новоприобретениям больше, чем берет от них. И не потому, что ею движет некая филантропия или что-то в этом роде. Изначальные устремления всех империй мало разнятся, но там, где появляется русский человек, все чудесным образом получает совсем иное направление. Воспитанные у восточных славян еще с дохристианских времен нравственные нормы не позволяют русскому человеку насиловать чужую совесть… Чаще из коренящегося в нем неистребимого чувства сострадания он готов отдать с себя последнюю рубашку, чем у кого-то ее отнять. Поэтому, каким бы ни было победоносным русское оружие, в чисто меркантильном плане Россия всегда остается в проигрыше. Побежденные же ею или взятые под защиту в конечном итоге обычно выигрывают, сохраняя в неприкосновенности свой образ жизни и духовные институты, вопреки их явной недостаточности для прогресса (в чем легко убеждаешься, познакомившись с ними более-менее основательно), приумножая свое материальное достояние и существенно продвигаясь по пути цивилизации. Показательные примеры тому хотя бы Эст- ляндия и Кавказ, в продолжение веков презираемые и насилуемые своими соседями, но занявшие почетное место среди народов и

73

достигшие несравнимого с прежним благосостояния под покровительством России, между тем как от приобретения Эстляндии, Кавказа положение русского народа, то есть коренного населения метрополии, не улучшилось нисколько. Последнее нам кажется парадоксом, но такова реальность, первопричины которой кроются, несомненно, в особенностях русской морали».

Речь Мурчисона, произнесенную на митинге в Гайд-парке, напечатали многие английские газеты, и ни одна из них не упрекнула его в русофильстве. Сказанное английским ученым полтора века назад не потеряло своей злободневности и сегодня.

И еще президент Лондонского геологического общества, член Академии наук многих стран, в том числе и Петербургской, Родерик Мурчисон оказал большую помощь Н. Н. Миклухо-Маклаю в его подготовке к путешествию на Новую Гвинею.

Геологическая летопись прошлой жизни — в пластах каменной книги. В ней 12 глав. Глава — это система. Одна из них названа в честь горных цепей в Европе — юрская система. Другая — в честь древнего племени ордовик — ордовикская система. Третья, открытая тем же Родериком Мурчисоном в Англии, названа им в честь графства Девоншир — девонская система. Есть еще каменноугольная, меловая. И только одна глава каменной книги названа именем города — пермская система. Более ни один город мира не удостоился такой высокой чести, чтобы его именем был назван огромный пласт жизни планеты. Пермский период — шестой и последний период палеозойской эры в истории Земли.

Николай Гаврилович

Славянов

(1854–1897)

Русский инженер, металлург и электротехник, один из создателей дуговой электросварки. В 1887 году в Перми по его проекту была построена первая электростанция для заводских нужд. На ее фасаде изображен солнечный диск и молнии — символ электричества. В октябре 1888 года Славянов демонстрировал свой способ вд электросварки на Мотовилихинском заводе, а в 90-е годы получил патент на свое изобретение в России, Германии, Франции, Англии, Австро-Венгрии и написал

брошюру «Электрическая отливка металлов. Руководство к установке и практическому применению ее». Это первый в мире научный труд по электросварке. Для всемирной выставки в Чикаго в 1893 году инженер подготовил необычный экспонат — «славяновский стакан» — с последовательной наплавкой друг на друга латуни, меди, стали, бронзы. А на 4-й Российской электротехнической выставке Славянову была присуждена золотая медаль «За удачное применение вольтовой дуги к производству металлических отливок и к последующей их обработке с целью изменения химического состава металла и улучшения его металлических свойств».

В своей экспериментальной мастерской Н. Г. Славянов изобрел и построил первый на Урале мощный дуговой прожектор, который освещал ночью площадь перед заводом и железнодорожные пути. Многих рабочих Мотовилихи инженер обучил электросварке, многих молодых инженеров увлек своим делом. В 1896 году по инициативе Славянова при Пермском реальном училище открылось горнозаводское отделение, которому он передал уникальную коллекцию минералов.

Славянов стал горным начальником Мотовилихинского завода в конце XIX века, но взгляд его был устремлен в будущее. И академик Е. О. Патон в конце 20-х годов следующего столетия понял: «Будущее принадлежит электрической сварке…Эта область техники таит в себе большие, поистине неисчерпаемые возможности». У истоков новой технологии стоял Н. Г. Славянов.

Он умер в 43 года. Накануне его похорон рабочие Мотовилихи остановили все печи, все мартены…

75

ИСТОКИ, ИЛИ ДЕТИ СОЛНЦА

Можно смело надеяться, что в недалеком будущем электричество захватит себе почетное место во всяком как

металлургическом, так и механическом заводе.

Николай Славянов. 1892

Директор Пермских пушечных заводов — этого старинного арсенала русской артиллерии — Николай Гаврилович Славянов сильно страдал ревматизмом и развивающейся под его влиянием сердечной астмой. Он от рождения был слаб здоровьем, а тут еще собственное изобретение обрекло на простуду.

Несмотря на свою высокую должность и чин, Николай Гаврилович вел себя просто — если что не ладилось у сварщиков, снимал мундир и, засучив рукава, показывал, как надо варить. А сварка крупных изделий велась во дворе завода на ветреном берегу Камы. Холода Николай Гаврилович не замечал, настолько был увлечен своим изобретением. Он совершенствовал его, искал и находил ему все новое и новое применение.

На заводе строили буксирный пароход «Редедя князь Косогский». Николай Гаврилович впервые в судостроении вместо клепки применил сварку отдельных деталей и листов. А то вдруг привезли церковный колокол с трещиной. Николай Гаврилович лично сам сваривал колокол, а после Пасхи его привезли обратно: оказывается, радуясь, что колокол цел, звонарь так сильно бил в него, что он опять дал трещину, но уже в другом месте, а вот сварной шов выдержал.

Как только на заводе наладили ремонт колоколов, они начали поступать в Пермь со всех концов России. Возникла идея починить Царь- колокол. Эту мысль высказал редактор журнала «Ребус» доктор М. П. Глубоковский в журнале «Русское обозрение». Однако часть прессы отнеслась к его предложению отрицательно. Газета «Старый москвич» в номере 47 за 1893 год писала: «Теперь мы видим новое бесцеремонное посягательство на старину. Нашлись люди, составившие проект реставрации колокола. Мы от души пожелали бы, чтобы опыт открытой Славяновым сплавки был произведен над чем-либо другим, а не над Царь-колоколом». Известно, что перед этим Славянов побывал в Кремле, тщательно осмотрел колокол и пришел к выводу, что починить его возможно.

Слава об успешных работах Славянова на Пермских пушечных заводах распространилась по всей России, потом облетела мир. Но,

76

занимаясь постоянно сваркой на открытом воздухе, Николай Гаврилович сильно простудился и тяжело заболел. Ему советовали лечиться на курортах Европы. Однако ехать за тридевять земель не позволяло здоровье. Решено было лечиться в селе Ключи в ста шестидесяти верстах от Перми.

Был июль 1897 года. Николай Гаврилович взял с собой старшего сына, Николая, окончившего весной Пермскую мужскую гимназию. Они были неразлучны. И только когда Николай Гаврилович принимал сероводородные ванны или отдыхал после них, юноша подолгу сидел один возле источника, обнесенного срубом, и смотрел на бегущую воду, целительные свойства которой должны были поправить здоровье любимого отца. Журчание ручья странно волновало юного Славянова, точно в нем таилась какая-то загадка, имеющая к нему прямое отношение. От родника несло сероводородом, запирало дух, но гимназист не мог оторвать взгляда от воды. Не здесь ли, на Ключевском источнике, его смутно посетила догадка о своем призвании? Не здесь ли возьмет начало его судьба? Николай Николаевич Славя- нов посвятит минеральным водам всю свою жизнь.

В том же 1897 году Николай Славянов поступит в Петербургский Горный институт и после его окончания будет проводить работы по съемке Донецкого каменноугольного бассейна. Позже он займется исследованием минеральных источников в Железноводске, детально изучит не только действующие, но и откроет новую целебную воду. В 1916 году Железноводское медицинское общество примет постановление: назвать этот источник по имени первооткрывателя — Славя- новским. Минеральная вода «Славяновская» — из этого источника.

В первые годы советской власти Николай Николаевич открыл восемь новых источников. Позже он исследовал минеральные воды Кавказа, Урала, Тянь-Шаня, Коми АССР. Его научные труды — а их было около семидесяти — высоко оценили ученые: в 1946 году Николай Николаевич Славянов был избран членом-корреспондентом Академии наук СССР

Короткий этюд из жизни близких людей — отца и сына — написан по преданию, так как нет письменных свидетельств о лечении Николая Гавриловича на курорте «Ключи» и о пребывании там его старшего сына. Некоторые краеведы и сотрудники музея Н. Г. Славянова придерживаются мнения, что все это миф и выдумка ныне покойного краеведа А. К. Шарца. При всем том, что Александр Кузьмич иногда весьма вольно обращался с историческими фактами, нельзя, на наш

77

взгляд, брать под сомнение все его труды, в том числе и самый большой из них — рукопись книги о Н. Г. Славянове, ксерокопию нескольких страниц из которой он подарил автору этих строк при встрече. Мы говорили тогда и о том, насколько достоверно, что при лечении Николая Гавриловича в Ключах с ним был старший сын.

— Конечно, достоверно, — сказал мне Шарц. — Ведь писал я об этом при живом Николае Николаевиче, с его слов! По-вашему, я должен был взять у него расписку?

Шарц выдвинул ящик стола, нашел папку, достал из нее рукопись и зачитал: «Во время учебы в пермской гимназии Николай Николаевич не проявлял своих наклонностей, они проявились и определили его научную деятельность тогда, когда в июле 1897 года он вместе с больным отцом ездил на минеральные воды «Ключи» Кунгурского уезда.

«Впервые в жизни я с каким-то благоговением стал смотреть на воду, — так вспоминал Николай Николаевич, — и ждал от этой воды исцеления любимого отца…»

Вот и весь сказ. И больше ни слова. Написано походя, упрощенно. Недостаточно проявленный интерес самого краеведа к этому факту и подвел его. Он не придал большого значения столь неординарному событию в жизни Николая Николаевича, а может быть, когда Шарц с ним встречался, они говорили об этом подробнее, но в рукописи это не отразилось. Или автор собирался дополнить эпизод, но не успел.

Ведь сам образ родника, чуда природы, располагал к вдохновению. Ключ всегда манит. В нем тайна рождения реки, тайна возникновения неведомых, едва уловимых мыслей, навеянных журчащим ручьем, стремящим свои малые воды к морю. Чем не инстинкт достижения цели?

Среди публичных лекций великого русского физиолога, лауреата Нобелевской премии (1904 г.) И. П. Павлова особенно обращают на себя внимание две: «Рефлекс свободы» и «Рефлекс цели». Считая эти свойства врожденными особенностями человека (вообще всего живого), Павлов настаивал, что необходимо культивировать рефлекс цели, или, как он первоначально его называл, «инстинкт достижения цели». Он призывал родителей, педагогов и правителей государства открывать широкие возможности для развития этих рефлексов как основы полноценной, счастливой жизни. Особенно волновали Павлова проблемы науки и образования. Он их рассматривал как важнейший фактор безопасности страны, как «первенствующую силу человеческой жизни».

78

Семья директора Пермских пушечных заводов Н. Г. Славянова может служить живым примером для публичной лекции на тему «Рефлекс цели» и рассказа об идеальной интеллигентной семье, согретой теплом человеческих отношений. Отец Николая Гавриловича, Гавриил Николаевич, — выходец из обедневшего дворянского рода Славя- новых, штабс-капитан, участник Крымской войны. Мать — княжна Софья Алексеевна из древнего княжеского рода Шаховских. Их венчали в селе Никольском Задонского уезда когда-то Воронежской, а теперь Липецкой области, где в 2004 году состоялись Международные Славяновские чтения.

А жена Николая Гавриловича — Варвара Васильевна — дочь генерал-майора Ольдерогге, старшего советника управления гатчинским дворцовым имением.

Не вдаваясь в подробности быта семьи Николая Гавриловича, следует отметить одну привлекательную семейную традицию Славяновых. Несмотря на позднее возвращение с работы, глава семьи после ужина любил отдыхать за роялем или с прижатой к подбородку скрипкой и мог дать целый концерт. Он играл «Лунную сонату» Бетховена, «Реквием» Моцарта, романс Алябьева «Соловей»… Он даже сам сочинял музыку — об этом пишет в книге о Славянове «Созидающее пламя» Л. Баньковский: «За свою жизнь он напишет музыку к шестнадцати романсам на слова русских поэтов, три сонаты и две симфонии. Одну из симфоний автор назовет «Гимн Солнцу».

Тема эта волновала Николая Гаврилович с тех времен как молодой К. А. Тимирязев произнес на международном конгрессе ботаников в Милане свою речь, где были такие слова: «Луч солнца приводит в движение чудовищный маховик гигантской паровой машины, и кисть художника, и перо поэта». Тему «детей Солнца» продолжил Г. Клейн, немецкий популяризатор науки: «Когда Рафаэль рисовал Сикстинскую мадонну, когда Ньютон размышлял над законом тяготения, когда Спиноза писал свою «Этику» или Гете своего «Фауста», — в них работало Солнце… Все мы — дети Солнца».

Солярный знак и зигзаги молний на фасаде первой заводской электростанции в Перми — отзвук этих идей, охвативших многих деятелей науки и культуры в конце XIX столетия. Энергия Солнца и энергия поиска — сродни друг другу. Целеустремленность была в крови самого Н. Г. Славянова и передалась сыновьям.

Если раньше в роду Славяновых были преимущественно военные, то Николай Гаврилович проложил потомкам дорогу в мир науки. Его

79

старший сын, член-корреспондент Академии наук СССР Николай Николаевич Славянов, следуя за отцом, еще раз прославил фамилию на новой ниве — в бальнеологии. Минеральная вода, названная в его честь «Славяновской», вот уже без малого целое столетие высоко котируется в медицине и пользуется большим спросом больных и здоровых по всей России и в других странах.

Возглавляя Лабораторию гидрогеологических проблем Академии наук СССР, Н. Н. Славянов вел большую педагогическую работу в институтах Москвы и Ленинграда, воспитывая себе на смену преданных делу гидрологов.

В пермский музей Н. Г. Славянова пришло свидетельство из мэрии С.-Петербурга, что в 2003 году «выдающийся ученый, организатор науки гидрогеологии Николай Николаевич Славянов за активную деятельность, которая является примером служения людям, занесен в Листы памяти Золотой книги Санкт-Петербурга».

Сыновья Николая Николаевича пошли по стопам отца и деда. Старший, Юрий Николаевич, стал кандидатом химических наук, заведующим кафедрой, доцентом. Средний, Владимир Николаевич, — кандидат геолого-минералогических наук, сотрудник Академии наук СССР, гидрогеолог. Он, кстати сказать, много лет занимался инженерно-геологическим обоснованием строительства Перми. Младший сын, Николай Николаевич, не отстал от своих братьев и защитил научную степень кандидата физико-математических наук.

По научной стезе отца, деда и прадеда пошли и правнуки Николая Гавриловича. Сын старшего внука, Юрия Николаевича — Сергей Юрьевич — доктор физико-математических наук, профессор, заведует кафедрой в С.-Петербургском государственном университете. Нынче он старший в роде Славяновых. На нем на время мы и заканчиваем повествование о ветви старшего сына Н. Г. Славянова, Николая Николаевича.

Второй сын директора Пермских пушечных заводов — Александр Николаевич — кандидат химических наук, доцент сельскохозяйственной академии имени К. А. Тимирязева не оставил наследника, как и его брат Василий Николаевич, который успел получить только звание бакалавра, но не продолжил научной стези — умер молодым.

В роду Славяновых всегда было имя Николай. Когда у штабс-ка- питана из села Никольское Гавриила Николаевича родился сын, его назвали по деду — Николаем Гавриловичем. У Николая Гавриловича первый сын был назван уже по деду и отцу — Николаем Николаеви-

80

чем, а у того появился еще один Николай Николаевич, младший сын, который в настоящее время преподает в Московском институте электроники, и, возможно, у правнуков уже есть или будет свой Николай. И пусть этому роду не будет переводу!

Незачем вести бездоказательный спор о том, был ли будущий выдающийся гидрогеологу истоков Ключевских минеральных вод, если это можно выяснить у потомков: они-то знают свою родословную!

А среди старожилов села Ключи по сей день сохранилась память о лечении там горного генерала, директора Пермских пушечных заводов. Вот вам предание, легенда, миф.

Есть ведь и высокая мифология в мировой культуре: например, миф о Прометее, похитившем огонь у богов и передавшем его людям. А они сегодня уже в космосе осваивают электротехнологии сварки сжатой дугой низкого давления, электронным лучом и плавящимся электродом. Дуговая электросварка вышла на космическую орбиту.

Александр Степанович

Попов

(1859–1905/06)

Русский ученый, уроженец Пермской губернии. В 1873–1877 годах он жил в Перми, учился в духовной семинарии, по окончании которой поступил на физико- математический факультет Петербургского университета.

В 1890-е годы он начал работы по созданию беспроволочного телеграфа и вскоре мог передать первую телеграмму: «Генрих Герц». Так Попов воздал должное немецкому физику Генриху Рудольфу Герцу, доказавшему впервые, что существует электромагнитное излучение.

7 мая 1895 года Александр Степанович Попов продемонстрировал свое изобретение — радиоприемник. Этот день в 1945 году был узаконен и назван в России Днем радио. Первичное изобретение А. С. Попова, сделанное им на пороге XX века, положило начало многим новым отраслям техники и нашло продолжение в работе целой плеяды ученых в области радиотехники, радиоэлектроники, телевидения, медицины.

Уже будучи известным ученым, Попов не прерывал связей с Пермью. В 1900 году он прислал в город «Записку к проектам электрического освещения Перми», дал по просьбе городской управы экспертное заключение нескольким проектам, предложенным городу отечественными и иностранными фирмами. Ни один из этих проектов его не удовлетворил. По сути дела, А. С. Попов создал почти новый проект, увеличив вдвое мощность первой городской электростанции, вступившей в строй в 1902 году на улице Оханской (ныне ул. Газеты «Звезда», 5).

ВСЕЛЕННАЯ ПОПОВА

Могу выразить надежду, что мой прибор при дальнейшем усовершенствовании его может быть применен к передаче сигналов

на расстояние при помощи быстрых электрических колебаний.

Александр Попов

В светлый день 7 мая 1945 года, накануне Дня Победы, которую ждали с замиранием сердца люди огромной страны, в Москве, в Боль-

82

luoM театре состоялось торжественное заседание, посвященное 50-летию со дня изобретения радио великим русским ученым А.С. Поповым.

В зрительном зале присутствовали воины Красной армии и Военно-морского флота, деятели науки и техники, представители предприятий связи, радиопромышленности и радиовещания. В центре сцены, в золотистой раме, обрамленной гирляндами живых цветов, стоял портрет А. С. Попова. В президиуме среди известных ученых, членов правительства и уважаемых людей столицы сидели дочь изобретателя и ближайший сотрудник А. С. Попова П. Н. Рыбкин.

Торжественное заседание открыл академик Б. А. Введенский, а с докладом «Русский ученый А. С. Попов — изобретатель радио» выступил член-корреспондент Академии наук СССР, инженер, вице- адмирал А. И. Берг.

Во вступительном слове и в докладе отмечалось, что в годы Великой Отечественной войны радио сыграло выдающуюся роль как на фронте, так и в тылу. Радиосвязь была основным средством управления войсками и боевыми операциями. При помощи радио осуществлялась связь с партизанскими отрядами и разведчиками, находившимися в тылу врага, с кораблями и самолетами. «После завершения разгрома фашистской Германии, — сказал академик Б. А. Введенский, — мы будем стоять перед потоком интересных и важных сведений об успехах в области радио, достигнутых за время войны».

С того дня в нашей стране ежегодно отмечают День радио — праздник радиотехников и всех связистов. А в Кронштадте, где в стенах Минного офицерского класса (ныне Красноармейской школы связи имени А. С. Попова) на протяжении 18 лет работал А. С. Попов, состоялось торжественное открытие памятника изобретателю радио. На здании школы связи была открыта мемориальная доска. В школьном саду, где изобретатель проводил свои первые опыты с грозоотметчиком, восстановили историческую беседку.

А началось все в другой обычный трудовой день, 7 мая 1895 года, когда А. С. Попов представил на заседании Русского физико-химического общества свое изобретение — первый в истории радиоприемник. Ему предоставили слово для доклада. Он рассказал об открытии Генриха Герца, доказавшего своими опытами существование нового вида электромагнитных волн, предсказанных еще Фарадеем. Однако многие физики не поверили в их наличие. Открытие Герца произвело переворот в научном мире, но его приборы были слишком просты и не улавливали электромагнитные волны. Испытатели стали искать

83

новые пути. Этим занялись английский и французский физики Лодж и Бранли. Но разница в их работе и работе Попова была принципиальная. Лодж пытался обнаружить лучи, а прибор Попова предназначался для приема электромагнитных волн.

Закончив доклад, Александр Степанович подошел к столу, показал на прибор, затем направился к доске и нарисовал мелом его схему. Она была удивительно проста: все, что гениально, бывает просто. Прибор состоял из стеклянной трубки с металлическим порошком так называемого когерера, электрического звонка с молоточком и чан]еч- кой и чувствительного электромагнитного реле, снабженного антенной и заземлением.

Когда началась демонстрация, ассистент включил передатчик и между двумя металлическими шарами возникла искра, а на радиоприемнике молоточек ударил по чашечке и получился хорошо слышный сигнал. И так каждый раз при включении передатчика прибор на столе охотно отзывался звонком!

Когда сеанс связи закончился, Попов сказал: «Могу выразить надежду, что мой прибор при дальнейшем усовершенствовании его может быть применен к передаче сигналов на расстояние при помощи быстрых электрических колебаний».

На этом заседание физического отделения Русского физико-химического общества закончилось. Ученые стали расходиться и на прощание пожимали Попову руку, поздравляли и благодарили за интересные доклад и опыт. Но вот знали ли они, что это не изобретение, а основополагающее открытие нового вида связи, возможности которого со временем прорастут и дадут молодые побеги в новых отраслях техники и знаний? Нынешнее глубокое изучение архивных материалов ученого показывает, что он знал, а вернее, предугадывал и пока еще смутно видел отдаленные перспективы развития радиотехники, но об этом ниже. А. С. Попову еще предстояло освоить ближайшие возможности своего открытия — передать на расстояние текст сообщения азбукой Морзе. А уж потом — думать о том, как передать и слова, и музыку, и текст…

Как происходила передача сообщения на расстояние с аппарата Морзе, рассказывает в своих воспоминаниях очевидец, академик АН СССР В. Ф. Миткевич: «В день 50-летия радио мне, одному из немногих оставшихся в живых очевидцев опытов Попова, хочется рассказать о демонстрации первой радиотелеграфической установки на заседании 12 (24 марта) 1895 года.

84

Памятное заседание происходило днем в воскресенье в большой аудитории старой физической лаборатории во дворе Петербургского университета. В этой скромной, рядовой аудитории была установлена радиоприемная станция с аппаратом Морзе.

На расстоянии около 250 метров, в новом здании химической лаборатории университета, находилась отправительная станция, питавшаяся от катушки Румкорфа. Около нее дежурил ближайший помощник Попова — Рыбкин.

Среди присутствующих на заседании были представители Морского ведомства и виднейшие русские физики-электрики того времени: О. Д. Хвольсон, И. И. Боргман, А. И. Садовский, В. К. Лебединский, М. А. Шателен, А. А. Гершун, Г. А. Любославский, Н. Н. Георгиевский, Н. А. Смирнов, В. В. Скобельцин, Н. А. Бугаков, Н. Г. Егоров, Ф. Ф. Петрушевский. Перед заседанием все собравшиеся ознакомились с устройством радиоприемной станции, а затем, усевшись на студенческих скамьях, с волнением приготовились к опыту передачи телеграммы без проводов.

Заседание открыл старший физик Ф. Ф. Петрушевский, предоставив слово А. С. Попову. После 30—40-минутного доклада изобретатель послал кого-то из присутствовавшей молодежи на отправитель- ную станцию к П. Н. Рыбкину с указанием начать радиопередачу.

Атмосфера в физической аудитории стала напряженной. Все собравшиеся сознавали, что присутствуют при демонстрации изобретения, будущее которого уже тогда представлялось величайшим. Волнение участников заседания усиливалось еще тем, что текст первой в мире радиограммы был известен только Попову и Рыбкину.

Сохраняя внешнее спокойствие, изобретатель с улыбкой наблюдал за тем, с каким напряженным вниманием все присутствующие следили за медленно появляющимися на ленте приемника Морзе буквами: «Генрих Герц», которые Петрушевский писал мелом на большой доске аудитории. Так впервые было передано по радио и запечатлено на ленте аппарата Морзе телеграфное сообщение. Все достижения современной радиотехники берут начало от этой скромной, маленькой депеши».

Новый вид связи устанавливался на боевых кораблях и на береговых фортах Балтийского флота. Начались передачи беспроводного телеграфа на дальние расстояния, и не опытные, не учебные, а крайне важные, предписанные самой жизнью.

85

Поздней осенью 1899 года броненосец береговой охраны «Генерал-адмирал Апраксин», застигнутый метелью при плохой видимости, сел на риф. Для его спасения нужна была постоянная связь. Поступило распоряжение Николая II: «Последний грустный случай с броненосцем «Генерал-адмирал Апраксин» еще раз выяснил опасные неудобства неимения телеграфа на главнейших пунктах побережья Финского залива… Пять лет тому назад я обращал на это обстоятельство внимание бывшего управляющего министерством, и до сих пор ничего не сделано. Требую, чтобы моя воля была наконец исполнена».

В январе 1900 года, ночью, станция на острове Гогланд приняла телеграмму командиру ледокола «Ермак»: «Около Лавенсаари оторвало льдину с пятьюдесятью рыбаками. Окажите немедленно содействие спасению этих людей».

Утром ледокол отправился на поиски рыбаков, и к вечеру все потерпевшие бедствие были подняты на борт корабля. Весть о спасении людей благодаря беспроводному телеграфу облетела всю Россию. В тот же день адмирал С.О. Макаров отправил телеграмму А.С. Попову: «От имени всех кронштадтских моряков сердечно приветствую Вас с блестящим успехом Вашего изобретения».

Был вызволен из плена севший на риф броненосец «Апраксин». Во время спасательных работ в продолжение 89 дней (пришлось сверлить отверстия в камнях, чтобы заложить в шурфы взрывчатку и разрушить риф, не повредив корабль) произошел обмен 440 официальными телеграммами на расстоянии 47 километров.

Но рядом с успехами плелись и огорчения. Объективные трудности, связанные с отсталостью промышленности, усложнялись бюрократическим бездушием чиновников, раболепством перед заграницей. Два года потребовалось Департаменту торговли и мануфактур на рассмотрение заявки Попова. Только 30 ноября 1901 года Александр Степанович получил наконец «привилегию» № 6066 на приемник депеш, посылаемых с помощью электромагнитных волн. А прошение было подано 14 июля 1899 года. То есть регистрация изобретения и получение патента «опоздали» на два с лишним года.

А тем временем некоторые газеты вовсю расхваливали аппараты беспроволочного телеграфа итальянца Маркони, опубликовавшего свой труд об изобретении на год позднее, чем Попов. Больше того, появилось Русское общество беспроволочного телеграфа и телефона, продававшее в России аппараты Маркони по баснословной цене.

86

Приоритет А.С. Попова всеми силами защищал адмирал С. О. Макаров. Он писал: «Профессор Попов первым открыл способ телеграфирования без проводов. Маркони выступил позже, но в Англии образовалось общество с большим капиталом, которое не щадило средств на исследования и рекламу, тогда как Попов должен был ограничиваться скромными средствами, которые в его распоряжение из любезности предоставил Минный класс».

На защиту права А.С. Попова на приоритет изобретения радиотелеграфа выступило физико-химическое общество, создав специальную комиссию в составе известных ученых-академиков Б.Б. Голицына, А. Е. Егорова и др. Крупнейшие иностранные ученые-физики — Бранли, Лодж, Брондель, Дюкретэ — тоже подтверждали первенство научного открытия Попова. Е. Дюкретэ в своем письме в Русское морское министерство (хранится в Военно-морском историческом музее Петербурга) писал: «Профессор Попов должен быть признан действительным изобретателем телеграфии без проводов, и ценность его работ не может быть подвергнута сомнению».

Правда, это произойдет в 1908 году, когда не будет в живых изобретателя, чье положение и сегодня вызывает горестное чувство. Невольно вспоминается печальная народная поговорка: будет и наша правда, когда нас не будет.

Но пока идет 1901 год. Александра Степановича приглашают на кафедру физики в Петербургский электротехнический институт ординарным профессором. А морское министерство просит его остаться по совместительству в морском ведомстве, чтобы закончить на кораблях установку телеграфных аппаратов. Ученому, с его больным сердцем, будет трудно разрываться между двумя работами, но он соглашается, считая это «своей нравственной обязанностью».

В самом скором времени Попов стал в институте любимцем студентов. Его лекции приводили слушателей в истинный восторг, он излагал смелые гипотезы и мысли, побуждавшие к размышлению и мечте, а это, как вспоминает один из студентов, «делало его юным и привлекательным».

Кроме забот о глубоких знаниях своих питомцев, профессору Попову приходилось заботиться о хлебе насущном для многих из них. Он изыскивал способы привлечения средств в пользу общества вспомоществования малоимущим студентам, сам читал платные лекции о беспроводной телеграфии в офицерских собраниях, оказывал помощь организаторам студенческих концертов.

87

В дни подготовки к одному из таких благотворительных концертов выдающийся изобретатель нашел способ помочь студентам привлечь на их самодеятельные представления как можно больше зрителей. Он доставил им от своих друзей, военных моряков из Кронштадта, мощный прожектор, с помощью которого будущие талантливые электрики зажгли на тучах в небе небывалое объявление:

Бал-концерт студентов-электриков 30 ноября.

См. афиши

При такой рекламе и не хочешь идти на концерт — пойдешь! Бал прошел при полном зале. В кассу поступило денег больше, чем ожидали.

В январе 1904 года началась война с Японией. И с первых же ее дней русский флот понес невосполнимые потери. В неравном бою геройски погиб крейсер «Варяг», на котором перед его уходом на Дальний Восток Попов установил станцию телеграфа. В плен попал броненосец «Генерал-адмирал Апраксин», спасенный еще недавно благодаря станциям телеграфа под руководством Попова. Погиб покровитель Александра Степановича вице-адмирал Макаров на взорвавшемся миноносце «Петропавловск». Гибли ученики Попова, воспитанники Минного офицерского класса, слушавшие лекции по электротехнике. По своему характеру Александр Степанович слишком близко принимал все к сердцу и поражение родного флота переживал как свое личное поражение. Он приходил с работы совершенно разбитым, без кровинки в лице, и домашние постоянно боялись за него.

За всеми печалями ушедшего 1904 года, словно девятый вал, накатился 1905-й. И все опять началось с января, с Кровавого воскресенья.

У Зимнего дворца расстреляли демонстрацию рабочих. Более тысячи убитых, а еще больнш раненых. В семье Поповых тревога. Старший сын Степан ушел на сходку в институт. Пора бы ему вернуться, а его все нет и нет. Александр Степанович с Раисой Алексеевной не выдержали и пошли в город на поиски сына. По дороге они узнали от прохожих, что убитых везут в Петропавловскую больницу. Трудно представить, что переживали Поповы, когда в списке погибших они увидели: «Попов С.». Более часа они со смотрителем покойницкой разыскивали тело сына, пока им не сообщили, что погиб однофамилец, рабочий Семен Попов. Отец и мать застали сына дома живым и

88

целехоньким, но только одному Богу ведомо, что перенесли они и как это перенесенное еще скажется.

19 января в газете «Наши дни» появилась публикация «Нужды просвещения», которую подписали 342 ведущих ученых страны, в том числе и Попов. В ней говорилось: «Угрожающее положение общественного просвещения не дозволяет оставаться безучастными и вынуждает нас заявить наше глубокое убеждение, что академическая свобода несовместима с современным государственным строем России».

Это всколыхнуло весь научный мир. В редакцию газеты стали поступать просьбы других известных ученых, профессоров и преподавателей высших учебных заведений страны: они просили присоединить их подписи к уже опубликованным. За короткое время число подписавших документ стало в пять раз больше — более 1500.

Начались студенческие забастовки. Нарастало революционное движение рабочих. Под натиском этих событий Николай II «дарует» своим подданным «незыблемые основы гражданской свободы». По его указу высшие учебные заведения получили право избирать ректора, его помощника, деканов и секретарей факультетов. Высшая школа получила автономию.

В электротехническом институте избрали первым директором А. С. Попова, хотя при счете голосов у него «заболело сердце в буквальном смысле». В невероятно сложное время выпало ему директорство. Электротехнический институт, как и другие учебные заведения, гудел как улей. Попова то и дело вызывали к себе то градоначальник, то министр внутренних дел и выражали недовольство тем, что в стенах его института продолжаются сходки и собрания студентов вместе с рабочими. В ответ ученый представил им мнение экстренного заседания ученого совета: «Успокоение учебных заведений может быть достигнуто только путем крупных политических преобразований, способных удовлетворить мнение всей страны».

А.С. Попов продержался в должности директора института три месяца. Министр внутренних дел последний раз пригласил его к себе 29 декабря 1905 года. После встречи с ним Попов почувствовал себя плохо, но на заседание Русского физико-химического общества явился.

На другой день ему стало совсем худо, и лицо врача выражало безнадежность. А в предновогодний день 31 декабря, когда в домах и общественных местах наряжали елки, в семье Поповых, в электро-

89

техническом институте и в Кронштадте был траур. Умер выдающийся изобретатель. Ушел безвременно в могилу в 46 лет.

Хоронили А. С. Попова 3 января 1906 года на Волковом кладбище, в соседстве с могилами В. М. Гаршина, Н. К. Михайловского и Н. В. Успенского.

В книге Е. Н. Никитина «Изобретатель радио А. С. Попов» есть такой абзац: «Нелегкая доля у русского изобретателя. Труден его хлеб. Постоянная нехватка средств. Бюрократические преграды. Обывателю же всегда милей заграничная знаменитость (нет пророка в своем отечестве)».

Владимир Иванович

Вернадский

(1863–1945)

В. И. Вернадский — выдающийся русский мыслитель, ученый, минералог и кристаллограф, основоположник геохимии, биогеохимии, радиогеологии и учения о биосфере, организатор многих научных учреждений, академик.

Его деятельность отличалась широтой интересов, постановкой кардинальных научных проблем, научным предвиденьем.

В 1896 и в 1914 годах бывал в Перми и Пермской губернии, изучая минералы. Его именем назван минерал, открытый на Урале, — вернадит. Будучи товарищем (заместителем) министра просвещения, ратовал за то, чтобы Пермскому университету, открытому как филиал Петроградского, был предоставлен статус самостоятельного вуза.

Георгий Владимирович

Вернадский

(1887–1973)

Г. В. Вернадский — его сын, крупнейший историк. В 1920 году он эмигрировал в Грецию, позже переехал в Чехословакию, а затем во Францию. В 1927 году его пригласили в Иельский университет. Он стал одним из ведущих специалистов по русской истории за рубежом.

В 1917–1918 годах Георгий Владимирович Вернадский работал на кафедре новой русской истории в Пермском университете. Здесь он был членом совета Общества исторических, философских и социальных наук и редактором первого выпуска сборника научных работ, где опубликовал и две свои работы. Из письма профессора Пермского университета П. С. Богословского к его отцу, В. И. Вернадскому, известно, что «Георгий Владимирович принимал, между прочим, участие в изучении местного края. Он работал в местном окружном музее и в архивной комиссии».

Уже будучи в эмиграции, Г. В. Вернадский продолжал интересоваться Пермью и писал из Греции в 1921 году издателю А. С. Яшенко: «…Давно

91

я собирался вам написать, узнать, не слыхали вы чего-нибудь о Перми, Пермском университете и профессорах. Я уехал из Перми осенью 1918 года (был последнее время профессором Таврического университета в Симферополе) и ничего с тех пор о Перми не слыхал, а очень бы хотелось узнать». И, заканчивая письмо, настаивает: «А про Пермь, если что слышали, напишите мне непременно».

В своих воспоминаниях Г. В. Вернадский написал о времени пребывания в Перми.

ЖИЗНЬ БЕСКОНЕЧНО СЛОЖНА И ПРЕКРАСНА

Мы подходим к великому перевороту в жизни человечества, с которым не может сравниться все им раньше пережитое. Недалеко время, когда человек получит в свои руки атомную энергию, такой источник силы, который даст ему возможность строить свою

жизнь, как он захочет…

Ученые не должны закрывать глаза на возможные последствия их научной работы, научного процесса. Они должны себя чувствовать ответственными за последствия их открытий. Они должны связать

свою работу с лучшей организацией всего человечества.

Владимир Вернадский. 1922 год

Местное пермское общество поразило нас своей культурностью.

Георгий Вернадский. 1920-е годы

«Десятилетиями, целыми столетиями будут изучаться и углубляться его гениальные идеи, — писал о В. И. Вернадском его ученик академик Е. Н. Ферсман, — а в трудах его — открываться новые страницы, служащие новым источником новых исканий; многим исследователям придется учиться его острой, упорной и отчеканенной, всегда гениальной, но трудно понимаемой творческой мысли; молодым же поколениям он всегда будет служить учителем в науке и ярким образцом плодотворно прожитой жизни».

И надо благодарить Бога, что ни гениальный В. И. Вернадский, ни его друг востоковед С. Ф. Ольденбург не покинули Россию после революции, хотя их дети оказались в эмиграции. Можно только догадываться, сколько душевных сил пришлось потратить обоим академикам, чтобы принять такое решение. Непременный секретарь Академии наук, бывший член ЦК кадетской партии, бывший министр

92

народного просвещения Временного правительства С. Ф. Ольденбург вспоминал в 1921 году: «Надо было спасать и научную работу, и людей для этой работы… И это с утра до вечера, без дня передышки. И рядом с этим обыски (у нас их было 6), аресты, вечные хлопоты в ЧК — слезы и страдания тех, кто остается, часто тщетные, иногда и удавшиеся попытки спасти от расстрела людей, у которых есть близкие, — переживания с уводом на расстрел соседей по камерам, когда я был в тюрьме (сентябрь 1919), думаю, что самому умереть легче. И так — идут годы. Что переживаешь, надо переживать одному… И фоном для всего этого — смерти, смерти без конца, людей близких и далеких… Думаю, что могу жить все-таки несмотря ни на что, не потому что я «ледяной», а потому что верю в жизнь и людей и люблю их и ее, потому что всем существом чувствую великую благость, красоту, радость жизни, несмотря ни на что… Жизнь так бесконечно сложна, трудна, тяжка и — прекрасна».

В такой невыносимой обстановке у них, наверное, не раз появлялось желание бросить все и уехать куда глаза глядят. Но они остались. И может быть, а скорее всего, что так оно и было, — глядя на них, не уехали и другие ученые: В. Г. Хлопин, И. В. Курчатов, Е. А. Ферсман, А. И. Иоффе, П. Л. Капица, Ю. Б. Харитон, Я. Б. Зельдович, составившие славу отечественной науки.

Владимир Иванович Вернадский был человеком и ученым планетарного масштаба. Он стал академиком еще в 1912 году. В Москве создал минералогические музеи — в университете и на Высших женских курсах, организовал Научно-исследовательский минералогический институт, создал научную школу минералогов (а впоследствии еще несколько научных школ). В 1915 году возглавил Комиссию по изучению естественных производительных сил России (КЕПС), которая начала систематические поиски новых

о

месторождении полезных ископаемых, изучение энергетических ресурсов и т. д. Из состава Комиссии выделились многие научные институты. В 20 —30-е годы В. И. Вернадский организовал Государственный радиевый институт, был его директором; основал Комиссию по истории знаний Академии наук, а также отдел живого вещества, преобразованный потом в Биогеохимическую лабораторию. Метеоритный отдел при Минералогическом музее был преобразован в Комитет по метеоритам; создана Комиссия по изотопам под его председательством. Комиссия по изучению вечной мерзлоты преобразована в институт. Организована Международная

93

комиссия по определению абсолютного возраста геологических пород радиоактивными методами…

Невозможно даже перечислить проблемы, которыми занимался В. И. Вернадский. Труды его поистине фундаментальны, многие известные ученые нашей страны и стран Европы были его учениками. Его интересовали лучистая энергия Солнца, единство и взаимосвязь природных сил Земли, химический состав атмосферы, земной коры, океана… Одним словом, Вернадский-старший был удивительный человек.

Сын — Георгий Владимирович — выбрал свою дорогу: он занялся историей. Вот что было сказано о нем после его кончины в своеобразном документе, опубликованном в 22-м томе «Анналов по истории Восточной Европы» за 1974 год.

ХРОНИКА ДЖОРДЖ (ГЕОРГИЙ) ВЕРНАДСКИЙ

Джордж Вернадский, старейшина американских историков, умер 12 июня 1973 г. Сын прославленного минералога и биохимика, Вернадский получил прекрасное историческое образование, какое только могла предложить дореволюционная Россия. По существу, он представлял синтез московских и санкт-петербургских традиций русской историографии, поскольку он получил выпускной диплом Московского университета, затем перешел в столицу империи для обучения в аспирантуре. Он завершил свое обучение публикацией в 1917 г. своей диссертации по франкмасонству в России во времена Екатерины II. В более спокойные времена он, возможно бы, присоединился к мирной и созидательной работе в системе университетского образования России. Но так уж случилось, что давление политических событий вынудило его покинуть столицу и заняться преподавательской деятельностью в провинции, сначала в Перми, а позднее в Симферополе.

В 1920 г. начался новый период в жизни Вернадского. В конце этого года он покинул свою Родину и поселился за границей, сначала в Афинах, а затем в Праге. Во время всей этой круговерти он продолжал свою научную деятельность. В 1924 г. появилось небольшое, но важное произведение: «К изучению истории российского государственного права в XVIII и XIX веках».

В Праге Вернадский познакомился с лидерами так называемой евразийской школы, чьи взгляды оказали сильное влияние на его историческое мышление. Евразийская группа пыталась решить мно-

94

говековую проблему отношения России к Западной Европе и ее культуре, рассматривая Россию не как часть Европы, а как центр великого евроазиатского пространства и, таким образом, как страну с оригинальной культурой, которая синтезировала восточные, западные и самобытные элементы. Многие из русскоязычных работ Вернадского в конце 1920 — начале 1930 гг. выражают его евразийскую ориентацию достаточно ясно. В его последних работах евразийская перспектива была менее очевидна, но оставалась важным компонентом его подхода к российской истории.

В 1927 г. Вернадский принял должность в Йельском университете, где и оставался до конца своей деятельности. Американский период его жизни был временем на удивление плодотворным. За короткое время он опубликовал два учебника по русской истории, биографии Ленина и Богдана Хмельницкого и книгу о русской революции, все работы — на английском. Значительная часть его деятельности была направлена на то, чтобы сделать доступными источники по русской истории для англоязычных читателей; в 1947 г. появился его перевод: «Средневековое русское законодательство»; он сотрудничал в подготовке «Книги первоисточников по русской истории с древних времен до 1917 г.».

В последние годы жизни он внес немалый вклад в создание обобщающего труда по русской истории. В период с 1943 по 1969 год Вернадский опубликовал пять объемных томов, охватывающих русскую историю с древнейших времен до восшествия на престол Петра Великого. Для не русскоязычных читателей эти тома служат памятником его невероятной эрудиции, неустанной работы и его видения России как синтеза восточной, западной и собственной самобытной цивилизации.

Несколько поколений ученых будут помнить профессора Вернадского как человека очень труднодоступного, но постижимого. Его эрудиция была ошеломляющей, и даже в последние годы его память была феноменальной. Для неофитов, кроме всего, он казался человеком учащимся, чья жизнь целиком состояла из чтения, отображения и писательства. И в то же время было легко понять тот подход, которого он придерживался в своих работах. Вернадский всегда находил время и доброе слово для совета новым членам корпорации историков. Более того, до конца жизни он проявлял живейший интерес к работам своих коллег всех наций и возрастов. Наконец, Вернадский был джентльменом в лучшем смысле этого слова: он был

95

тактичен во всех ситуациях, что являлось для него совершенно естественным — теплое приветствие, искренний интерес к личным проблемам или приглашение на рюмочку шерри.

Вряд ли когда-либо мы снова встретим такого ученого с огромной эрудицией, широким кругом интересов и такого истинного джентльмена.

Роберт О. Крамми, Калифорнийский университет, Дэвис.

Можно предположить, что в ноосфере над нами, когда «горит огонь созвездий, принятых над Пермью», гармонию Космоса держат труды отца и сына — Владимира и Георгия Вернадских. А на этом космическом фоне так тепло звучат строки воспоминаний Вернадского-млад- шего о его жизни в Перми в 1917–1918 годах.

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ Г. В. ВЕРНАДСКОГО

«В начале сентября мы с Ниной выехали в Омск, но доехали только до Перми, где пас задержала железнодорожная забастовка, конца которой не предвиделось. Мы остановились в гостинице. Я познакомился с профессорами Пермского университета, которые отнеслись ко мне с большим дружелюбием. Им как раз оказался нужен профессор новой русской истории (древнюю читал Б. Д. Греков), и они предложили мне эту должность. Я, конечно, с радостью согласился, опять- таки оговорив, что на конец октября должен буду съездить в Петербург. Мы легко нашли себе небольшую квартиру и поселились в Перми. В Омск я телеграфировал о случившемся.

В Петербург я поехал один, оставив Нину в Перми налаживать жизнь там. Я приехал дня за два до защиты диссертации. Петербург произвел на меня мрачное впечатление. Все жили в предчувствии надвигающейся катастрофы. Люди боялись ходить по улицам, особенно по вечерам, когда орудовали всякого рода бандиты. Продукты быстро исчезали. Временное правительство было уже совершенно бессильно.

Я остановился, конечно, у родителей. Большая радость была повидать их. Обдумывая, что мне нужно приготовить, чтоб явиться на защиту диссертации, я сразу натолкнулся на затруднение. По русской университетской традиции, защищающий диссертацию должен был быть во фраке. У меня же был только сюртук. Ничего не оставалось, как нарушить традицию. Впрочем, тогда было уже такое время, что о традициях стали забывать. Я боялся, что из-за начавшейся разрухи

96

мало кто сможет прийти на диспут. Дни были уже короткие, в Петербурге очень рано темнело, а выходить на улицу было рискованно. Не решился прийти Барсков. Все же пришло довольно много народа.

Платонов в своих замечаниях указал мне на несколько мелких ошибок и неточностей в моей книге и задал мне несколько вопросов, на которые я смог ответить. В общем, он признал ценность моего труда. Замечания Шляпкина были, в сущности, библиографическими дополнениями к использованным мной источникам. Тон его был очень благожелательный. Рождественский говорил кратко, сделал несколько мелких замечаний, а в общем одобрил мой труд. Из публики несколько интересных соображений о мистических течениях в русском масонстве высказал Н. П. Киселев. Сказали несколько слов и еще два — три человека. Факультет единогласно присудил мне степень магистра.

После диспута я пригласил к себе, в квартиру родителей, моих оппонентов и несколько друзей. Шляпкин просил его извинить и поехал к себе домой. Кроме Платонова и Рождественского, пришли Приселков, Пресняков, кажется, почти в полном составе «кружок молодых историков» — чай, бутерброды, сладости, вино. Было даже шампанское. И отец и мать принимали участие в оживленной беседе. Атмосфера была дружеская и теплая. Но под этим невольно чувствовалось, что все мы — и вся Россия — на самом краю бездны.

Я пробыл в Петербурге еще два дня и 25 октября утром пустился в обратный путь. Меня провожали до вокзала моя мать и ее брат, инженер Павел Старицкий, — в его распоряжении был автомобиль с шофером от Балтийского завода. Доехали до вокзала благополучно. На улицах попадались кучки красногвардейцев, но это было и в предыдущие дни. Вокзал был набит солдатами-дезертирами с фронта и гражданской публикой. Поезд не был подан к платформе. Носильщик взялся провести меня к запасным путям. Я простился с матерью и дядей. (Позже я узнал, что, когда они ехали назад, красногвардейцы реквизировали их автомобиль, и они еле добрались домой).

Носильщик с трудом впихнул меня в вагон 3-го класса, набитый уже солдатами. Поезд долго еще стоял, наконец, тронулся. Я залез на верхнюю полку и почти всю дорогу на ней пролежал. Доехал до Перми совершенно измученный. Нина встретила меня уже как чудесно спасенного — я только от нее узнал о перевороте 25 октября.

Платонова мне больше не суждено было видеть. В 1927 г. я послал ему в Ленинград из Нью-Хэвена недавно тогда вышедшую мою

97

книгу «Начертание русской истории» — в ответ я получил от него открытку, в которой он благодарил меня за книгу и написал, что с нетерпением следит за новыми течениями в исторической науке. В 1932 г. советское правительство исключило Платонова из числа членов Академии наук. Сергей Федорович был арестован и после допроса сослан в Самару. Жить ему там пришлось в чрезвычайно тяжелых условиях, без книг и без возможности заниматься наукой. Здоровье его было уже надорвано. Он умер 10 января 1933 года…

Как было уже сказано, с октября 1917 года мы с Ниной обосновались в Перми — я был избран исполняющим должность профессора русской истории Пермского университета. В Перми нам с самого начала очень понравилось. В университете шла серьезная преподавательская и научная работа, и с большинством профессоров и их семей мы сдружились.

Многие профессора были петербуржцы. Ректором был астроном Покровский. Из других петербуржцев был профессор средневековья Николай Петрович Отакар (ученик Гревса) и профессор древней истории литовец Вольдемарас (ученик Ростовцева, впоследствии, когда образовалась самостоятельная Литовская республика, он стал первым президентом). Я читал курс новой русской истории (XVIII–XIX вв.). Древнюю русскую историю читал москвич Б. Д. Греков. Древнюю русскую литературу читал бывший профессор Варшавского университета Арсений Петрович Кадлубовский, глубокий историк русских святых, сам искренне верующий православный. Ближайшими нашими с Ниной друзьями сделались профессор истории церкви Александр Петрович Дьяконов (кажется, перед тем профессор Петербургской духовной академии) и его жена Вера Ивановна. Дьяконов был выдающийся историк древней церкви, знаток сирийского языка, верующий православный, но противник чрезмерной власти архиереев в церковной жизни, считающий, что белое духовенство (священники) составляют основу церкви. У Веры Ивановны был хороший голос, они часто с Ниной пели дуэты у них дома (в наших маленьких комнатках нельзя было устраивать сборища) или на музыкальных профессорских вечерах в университете. Нина там и соло с успехом пела. В Перми тогда жила и сестра Веры Ивановны Мария Ивановна Арнольд, необыкновенно талантливая сказительница всяких житейских, былинных и таинственных историй, например, как узнать ведьму (если женщина пройдет по комнате и пол не скрипнет — значит, ведьма). Часто у нас бывал минералог Владимир Владимирович Ламанский, люби-

98

тель-филолог, яростный защитник старого русского правописания, талантливый человек. Бывали специалисты-филологи Буга и Бугаевс- кий. Очень мы подружились с молодыми братом и сестрой Порецки- ми Вадимом (кажется, он был приват-доцентом или ассистентом по какой-то отрасли естествознания — не ботаники ли?) и Наташей (художественной натурой, любившей поэзию и искусство).

В Перми — на пороге Сибири — возобновился мой интерес к Сибири, хотя я научно ею не успевал заниматься. Но я начал заниматься татарским языком у местного муллы.

Пермь — преддверье Сибири и в смысле природы. В Сибирь нам с Ниной не удалось попасть, там по всем рассказам и описаниям природа еще величественнее, но и в Перми мы полюбили могучую северную русскую природу. Полноводная красавица Кама, девственные хвойные темные леса, на полях весной и летом яркие цветы, земляника, в лесах малина, черника, морошка, брусника, грибы — все в изобилии.

При университете образовалось «Общество исторических, философских и социальных знаний», в котором принимала участие, кроме профессоров, и городская интеллигенция (учителя гимназии, судебные деятели, члены Пермской ученой архивной комиссии и др.). Общество устраивало заседания, на которых читались доклады. Некоторые из них были напечатаны в «Сборнике» Общества (при мне вышел первый такой сборник, в котором помещены были две мои статьи). Многие из профессоров были любителями музыки и сами хорошие музыканты. Создали музыкальный кружок, устраивались вечера камерной музыки и пения (Нина иногда выступала и там).

Местное пермское общество поразило нас своей культурностью, включая и музыкальную. Был превосходный городской симфонический оркестр. Программы были серьезные и интересные.

Мы с Ниной поселились в трех небольших, но уютных (и теплых зимой) комнатах, которые мы сняли в квартире Николая Александровича Вечтомова, служившего в Пермском отделении Волжско- Камского банка. Во дворе дома (как во многих домах в Перми) была баня, которой мы с удовольствием пользовались. Жена Вечтомова, сколько помню, ее звали Мария Васильевна, была учительницей в городской школе. У них же мы и столовались. В Перми еще было изобилие продуктов, и все было сравнительно дешево. Николай Александрович держал в строгости и свою жену, и свою собаку Неро — датского дога. Он иногда интересно рассказывал о прошлом. От-

99

бывал он воинскую повинность во время убийства Александра II и был в составе караула, окружавшего место казни убийц Александра II. «Мы каждую минуту ждали, что нагрянут революционеры с бомбами, чтобы освободить преступников. Мы их и боялись, и ненавидели. Если бы они сделали попытку напасть на нас, мы бы их всех сразу перебили».

В политическом отношении до середины зимы Пермь (и Пермская область) управлялась местным Советом рабочих и солдатских депутатов и была автономна. Некоторые из декретов советского правительства принимались, другие отвергались. Большевики были в меньшинстве в Пермском совете, большинство были эсеры и меньшевики. Так продолжалось до января 1918 года.

12 ноября состоялись выборы в Учредительное собрание. В Перми они прошли в полном порядке. Мы с Ниной, конечно, тоже голосовали (вообще же говоря, я в Перми политической деятельностью не занимался) — голосовали за кандидатов партии народной свободы. От Пермской области было выбрано несколько депутатов к-д. Большинство получили эсеры. Большевики получили гораздо меньше голосов, чем эсеры, но, если не ошибаюсь, не меньше чем меньшевики. Такие же результаты дали выборы по всей России. Когда Учредительное собрание собралось, большевики его, как известно, разогнали.

Это был переломный момент, приведший к гражданской войне. Большевики тогда захватили власть и в Перми. Жизнь сразу резко переменилась. Продукты начали исчезать с рынка. Чека начала развивать свою деятельность.

В конце февраля был опубликован декрет о создании Красной Армии, первоначально из хорошо оплачиваемых добровольцев, обученных офицерами старой армии. Когда первый отряд дисциплинированной новой армии появился на улицах Перми, контраст с распущенной солдатней, выбиравшей до этого депутатов в Пермский совет, был разительный. Николай Александрович Вечтомов сразу проникся уважением к новой власти. «Ну, эти, видно, все подтянут».

Я уже упоминал о моих коллегах — профессорах Пермского университета. Теперь о студентах. Поразительна была тяга молодежи к образованию, проявившаяся в России в это смутное время. Это я наблюдал и позже в Симферополе. Большинство студентов занималось с энтузиазмом. Я плохой лектор, но меня слушали очень внимательно. Семинар я вел лучше. Многие студенты оставались еще после лекции или семинара и задавали вопросы, беседовали.

100

Нина получила место библиотекарши в гимназии. Тогда в одном здании учились и мальчики, и девочки. Многие, когда брали книги, любили разговаривать с Ниной, у нее установились дружеские отношения с детьми.

При библиотеке открылся литературно-музыкальный кружок, устраивались вечера в память композиторов и писателей. Очень дружно и весело работали. К суровой пермской зиме мы не сразу приспособились. Старожилы нас предупреждали, что когда мороз с ветром, чтобы мы тепло одевались и мазали лицо, щеки и уши гусиным жиром. Когда бывал мороз градусов 25 по Реомюру, мы говорили — да это и в Москве. «Не говорите, — отвечали нам, — это в городе, а на Каме с ветром наверно уж 40 градусов». Пошли на набережную, вдруг вижу — у Нины уши совсем побелели от мороза. Стал ей растирать уши варежками, но они у нее довольно долго еще пухли и болели. С тех пор в сильные морозы намазывали лицо гусиным жиром.

В Перми я, можно сказать, вернулся к церкви. Во время моего студенчества в Москве и позже до 1917 года я как-то отошел от религии и церкви, хотя и не сделался атеистом и почти всегда ходил на 12 Евангелий и на Пасхальную заутреню. Нина же выросла в среде религиозных и церковных семей и от церкви не уходила, ходила на многие службы, особенно на Страстной неделе и на Пасху. Но и ее религиозное чувство стало к 1917 году менее горячо.

Вероятно, большевистский переворот обратил меня к церкви и оживил Нинино религиозное чувство. Из наших московских друзей так было и с Наташей и Аней Шаховскими. У Миши еще до революции началось тяготение от еврейства к православию, но он не хотел креститься, пока еврейство было бесправно. Теперь Миша счел для себя морально возможным креститься (позже он женился на Наташе Шаховской и стал священником). Мишины письма к нам в Пермь поддерживали и нас в возвращении к церкви.

Пермь была религиозным городом. Архиепископ Андроник был верующим человеком и хорошо совершал церковные службы. Хорошо служили и в других церквах. Наш домохозяин Вечтомов был любителем и знатоком церковных служб, и мы с ним часто ходили в церковь. Кажется, в первый раз в жизни я был на Страстной неделе на утрени Великой субботы, которая в Перми совершалась в два часа ночи. На Богоявление (6 января) совершался большой крестный ход из Перми в рабочее предместье — Егошиху, где на ручье устраивалось водосвятие; при нас, несмотря на большевистский режим, был

101

многолюдный и торжественный крестный ход на Егошиху, мы тоже ходили. Большевики не вмешивались.

Не помню точно, когда это было — кажется, еще в декабре 1917 года (а может быть, уже в январе 1918 года) в Перми некоторое время в Королёвских номерах жил инкогнито великий князь Михаил Александрович. Раз мы с Ниной пришли на всенощную в одну из пермских церквей и заметили (не сразу), что в стороне от других стоит Михаил Александрович и, очевидно, его адъютант (оба в штатском). В церкви было необычно много так называемых салопниц (богомольных купчих или богатых мещанок в салопах). Служба еще не кончилась, как несколько их подошли ко мне (не знаю, почему они именно ко мне обратились) и сказали: «Видишь сколько нас здесь? Мы великого князя не выдадим. Веди нас на помощь ему». Я ответил: «Да что же мы можем сделать? Ему легче уехать и скрыться одному». Вскоре великий князь уехал в сопровождении офицера, который (как рассказывали потом) взялся его вывезти через Сибирь на Дальний Восток, но вместо того предал его, и большевики его расстреляли.

Вероятно, вскоре по издании декрета об отделении Церкви от государства и в связи с этим о конфискации церковного имущества и сдаче в наем церквей обществам верующих (прихожанам) архиепископ Андроник произнес в соборе резкую проповедь против советского правительства. О его намерении заранее сделалось известным. Верующие собрались на службу в большем, чем обычно, количестве, чтобы предотвратить предполагавшийся арест владыки. Мы с Ниной были в церкви. Большевики не решились арестовать Андроника при выходе его из церкви, но арестовали по возвращении его в архиерейский дом. Владыка Андроник наложил интердикт на все церковные службы и требы в его епархии. Большевики посадили Андроника в тюрьму, а позже убили (убили, вероятно, уже после нашего отъезда из Перми, так как там мы об этом не слышали).

Кажется, в мае 1918 года друзья меня предупредили, что Чека собирается меня арестовать. Большевистский административный аппарат еще не был как следует налажен — все делалось, так сказать, кустарным способом. Пермским интеллигентам удалось устроить своего человека под видом служащего Чека. Ему и удалось многих предупредить. Мы с Ниной решили на лето поехать в какую-нибудь глухую деревню в пермском уезде, чтобы так укрыться на некоторое время. По чьему-то совету выбрали для этого деревушку Быковку, затерянную в лесах, но с небольшим пространством распаханной земли

102

около деревушки. Там был посеян овес. В лесах росли в изобилии грибы и ягоды. Протекала речка с ледяной водой. Только Вадим и Наташа Порецкие знали о том, где мы находились. Они помогли нам переехать. Взяли мы минимум вещей. Надо было ехать минут сорок по железной дороге, а потом идти пешком несколько верст.

Мы сняли на лето за гроши в стороне от деревни просторную избу какого-то древнего старика-вдовца. Он был три раза женат, пережил всех трех жен. «Я трех старух издержал», — объяснил он нам. Старик согласился переехать на лето в деревню к одной из своих внучек. Деревня действительно была глухая. Мы сначала не привезли тарелок — спросили одну девушку в деревне, не может ли она одолжить две тарелки. Она ответила: «Я не знаю, каки таки живут талерки». Изба оказалась полна клопов. Мы на всякий случай привезли серы и решили прокурить избу, прежде чем в ней поселиться. Старик пришел смотреть, с ним несколько баб и детей. Все неодобрительно качали головами: «Ишь, что выдумали». Вдруг из избы послышалось чье-то чиханье. Все заахали. Одна баба закричала: «Да это кошка его (забыл имя старика) там осталась. Пропадет сердешная». Вдруг через некоторое время из какой-то дырки под полом избы вылезает красивая кошка (трехцветная — в Перми называют их «богатки»). Отчихалась и стала ко всем ластиться. Эта кошка сделалась нашим другом на все лето.

Наташа Порецкая довольно часто приезжала нас проведать и ночевала у нас. Наслаждалась природой. Один раз Нина рискнула поехать в город привезти еще кое-каких вещей. Обратно Вадим ее провожал. Эта поездка чуть не кончилась трагично. В это время требовалось разрешение на поездку по железной дороге даже на маленькие расстояния. Но как раз в это утро в местной пермской большевистской газете появилось сообщение, что на близкие расстояния разрешения не нужны. Нина уже взяла разрешение, а Вадим, прочтя газету, не взял. Нина рассказала об этом в своих воспоминаниях (рукопись):

«Влезли мы с вещами в невероятной давке в вагон. Оба стояли на площадке, вещи пропихали внутрь вагона. Вдруг большевистский страж, мальчишка лет шестнадцати, спрашивает разрешение». Нина, не желая подвести Вадима, решила не показывать своего разрешения и стала спорить с мальчишкой, что разрешения отменены, что это она читала сегодня в газетах — как же он не знает своих законов. Он поспорил немного и сказал: «Выходите. Не выйдете?» И тогда я уви-

103

дела в его руке револьвер, который направил на меня. Вадим загородил меня. Мальчишка не выстрелил. Я испугалась за Вадима и поскорей достала свое разрешение. Пришлось бедному Вадиму остаться, а мне мучиться одной с вещами».

В Быковке было скудно с продовольствием. Главной пищей нашей были грибы и ягоды. В деревне было всего вдоволь, но нам даже яйца и молоко бабы не соглашались продавать за бумажные деньги, а вещей в обмен у нас почти не было. Когда подошло время жать овес, бабы мне сказали: «Вот помоги жать, дадим и яиц, и молока». Я довольно хорошо косил в молодости, но жать не умел. Пришлось попробовать. Мне дали в руки серп, показали, какие движения надо делать (левой рукой захватывать колосья в охапку, правой жать). Старуха — знаменитая жнея — меня поставила самым последним в ряду. Я старался главное не отстать от баб и в азарте очень скоро срезал кусок кожи с мясом с мизинца левой руки. Брызнула кровь, я бросил серп, побежал к речке и долго держал руку в ледяной воде. Когда вынул, кровь унялась, можно было перевязать палец. Шрам оставался на левом мизинце много лет и лишь постепенно затянулся. Так мы и остались без молока и яиц.

В конце июля сменился начальник Пермской Чека и благожелатели сообщили мне, что я могу без риска вернуться на несколько дней в Пермь, а затем на остаток лета уехать куда-либо подальше, например в Москву, а потом уже вернуться в Пермь к началу занятий в университете. В Перми, помнится, в самом начале августа, мы быстро подготовились к поездке в Москву. Заплатили Вечтомову за комнаты до 1 октября. Вещи оставили в наших комнатах, кроме самого необходимого. Так оставили в Перми письма Бородина и других композиторов «Могучей кучки» к Нининому отцу, также Нинины альбомы с фотографиями институток ее класса (училище св. Елены в Петербурге). Ректор университета Покровский выдал мне свидетельство, что я командируюсь на шесть недель в Москву для научных занятий и еду с женой. Забыл раньше сказать, что когда мы приехали в Пермь, Покровский выдал нам новые паспорта взамен «царских». Паспорта эти мы, конечно, тоже взяли с собой. Благожелатели нам объяснили, что на вокзале агенты Чека проверяют отпускные свидетельства и паспорта. Нас предупредили, чтобы мы к нему не подходили, а предъявили бы свидетельство ректора университета коменданту станции (тоже большевику, но не ревностному). Так мы и сделали и благополучно сели в поезд».

Павел Иванович Преображенский

(1874–1944)

Русский геолог. Окончил Горный институт в Петербурге. Был профессором Пермского университета. С его именем связаны важнейшие открытия — Верхнекамского месторождения калийных и магниевых солей, месторождения нефти в Верхнечусовских Городках и запасов йодобромной воды в Усть-Качке.

ЗНАЮЩИЙ ЗЕМЛЮ

Я исповедую принцип: за Землю не ручайся.

Павел Преображенский

Геолог — это «знающий Землю». Павел Иванович Преображенский знал ее, и потому она открыла ему свои богатства.

В тридцатые годы двадцатого века Прикамью крупно повезло. На его территории в течение одного десятилетия были разведаны и открыты крупнейшие в мире Верхнекамское месторождение калийных и магниевых солей и первое на Урале Верхнечусовское месторождение нефти. Эти два подземных сокровища стали основой для развития в Пермской губернии горнодобывающей и нефтеперерабатывающей отраслей — на них держится и будет держаться благосостояние великого множества людей. Вот уже без малого столетие две подземные кладовые даруют им свои несметные богатства. Теперь, наверное, не подсчитать, сколько тонн калийной и магниевой руды подняли на-гора шахтеры, сколько высокоплодородных удобрений выдали химики, а металлурги — крылатого магния, необходимого для самолетостроения, сколько скважин пробурили буровики и какой поток нефти переработали нефтяники. А

105

сколько земли перепахали трактора на этом горючем и сколько грузов перевезли!

Месторождения калийно-магниевых солей и нефти — это достояние не только Прикамья, но и всей России. А возглавил их разведку профессор Пермского университета, геолог Павел Иванович Преображенский. С его именем связано еще одно открытие: при бурении разведывательных скважин на нефть были найдены большие запасы йодобромной воды там, где сейчас на огромном подземном море минеральных вод расположен курорт «Усть-Качка».

Существует легенда, что только счастливцам, увидевшим цветение папоротника — а такое случается лишь в ночь на Ивана Купала, — открываются клады земли. Выдающийся русский геолог Павел Иванович Преображенский вполне мог считать себя счастливым человеком. Под его руководством за десять лет были разведаны и открыты три клада земли, имеющие первостепенное значение для жизни Пермской губернии и всей страны.

Но мало кто знает, что первооткрыватель этих подземных сокровищ был на волосок от гибели еще до того, как открытие свершилось.

На протяжении всех лет советской власти в публикациях о Преображенском умалчивалось и до сих пор умалчивается, что в двадцатые годы его жизнь дважды находились в крайней опасности. Как товарищ министра народного просвещения во Временном правительстве и в Омском правительстве А. В. Колчака, Преображенский был арестован в апреле 1919 года, но в декабре освобожден, а в 1920 году его снова арестовали. Сейчас трудно сказать, как бы сложилась судьба выдающегося геолога, — расстреляли бы его или сгноили на Соловках, но в любом случае открытие трех уникальных месторождений могло произойти позже, а это сильно сказалось бы на всей экономике Прикамья, страны и, возможно, даже на ходе Великой Отечественной войны.

Жизнь П. И. Преображенского спасла телеграмма Максима Горького Ленину: «Ходатайствую о смягчении участи Преображенского, крупного геолога, нужного стране». Вполне возможно, что за Преображенского заступился и академик-востоковед С. Ф. Ольденбург, непременный секретарь Академии наук, усилиями которого Академия сохранила в годы Гражданской войны значение научного центра. Член ЦК кадетской партии, Ольденбург был министром народного просвещения во Временном правительстве, а товарищами ми-

106

нистра являлись В. И. Вернадский и П. И. Преображенский. Давнее близкое знакомство с Лениным позволяло Ольденбургу стать на защиту геолога.

Так, к счастью, профессор геологии П. И. Преображенский остался в живых и стал работать в Пермском университете, параллельно читая курс лекций по геологии месторождений полезных ископаемых в Екатеринбургском Горном институте. В 1924 году Уральское отделение Геологического комитета поручило Преображенскому обследовать архивы бывших владельцев уральских горных предприятий. Его глубоко заинтересовали древнейшие на Урале соляные промыслы Соликамска и Усолья. В частности, он обратил внимание на архивные документы со следующими фактами. Иногда соль «пермян- ка» здешних солеварен имела голубоватую и желтоватую окраску и горьковатый привкус, что снижало спрос на нее. В 1910 году по просьбе техника одного из соликамских сользаводов Н. П. Рязанцева провизор земской аптеки произвел анализ образцов желтоватой соли с ярко-красными прожилками и обнаружил в них значительное количество калия.

Изучив архивные материалы по геологии древних соляных промыслов, П. И. Преображенский высказал предположение, что прослойки калия в образцах соли несут все признаки большого месторождения калийных солей. В 1924 году Преображенского переводят в Ленинградский Геологический комитет. Он занимает там должность старшего геолога отдела разведки и с присущей ему энергией немедленно начинает готовить поисковую партию в Соликамск.

Сейчас даже трудно представить, с каким невероятным напряжением давались эти первые шаги. Буровой станок, находившийся в бездействии с 1914 года, и двигатель, вертевший жернова приисковой мельницы, пришлось доставлять из Сибири. Локомобиль привезли из Ленинграда, а остальное оборудование собирали с миру по нитке в разных концах страны. И тем не менее уже весной 1925 года удалось наладить изыскания. Возглавлял их сам П. И. Преображенский. В ночь на 6 октября 1925 года первая разведочная скважина на территории старинного соликамского солеваренного завода вошла в толщу калийно-магниевых солей. Дальнейшее бурение, по словам Преображенского, дало «ошеломляющие результаты»: где бы ни бурили — в Соликамске ли, в Березниках, — все 19 скважин вскрыли мощные пласты сильвинита и карналлита. Чтобы определить границы месторождения, Преображенский решил отойти на более отдален-

107

ное расстояние и выбрал место для 20-й скважины в Верхнечусов- ских Городках, где еще со времен Строгановых добывали соль.

Скважина № 20 была забурена в октябре 1928 года на берегу речки Россошки, в том месте, откуда, по преданию, Ермак отправился на завоевание Сибири. Калийной соли в ней не обнаружили и хотели ее ликвидировать, но Преображенский настоял на углублении. В конце марта 1929 года с глубины подняли колонку пород — керн — с трещинами, заполненными нефтью, и послали керн на исследование в Ленинград. А 16 апреля в буровом растворе появилась обильная пленка нефти. Этот день и принято считать датой открытия первого нефтяного месторождения в нашем крае. Академик И. М. Губкин заявил, что открытие нефти в Верхнечусовских Городках имеет мировое значение. Преображенский был осторожнее, ибо исповедовал принцип: «За Землю не ручайся».

Верхнечусовское месторождение и вправду оказалось небольшим, но всю свою нефть, до последней тонны, маленький риф пермского возраста Земли отдал стране, и это было особенно важно в годы Великой Отечественной войны, когда нефтепромыслы Баку были захвачены врагом.

Скважину № 20 нефтяники прозвали «бабушкой». Вскоре развернулась разведка на нефть между Волгой и Уралом, а кроме того, стала развиваться нефтяная промышленность Пермской области.

Так получилось: искали калий — нашли нефть. Природа словно ре-

U

шила, что границы калииного месторождения можно определить несколько позже, никуда не денутся,

и

и одарила искателен кладов другим сокровищем — нефтью. А в 1935

году, когда нефтяники, окрыленные успехом, находили все новые и новые ее месторождения, скважина на реке Качке остудила их фонтаном йодобромной воды большого практически значения.

Иногда говорят, что Преображенскому просто повезло. Но кто-то из наших академиков сказал: везет тому, кто везет. А жизнь П. И. Преображенского была полна энтузиазма и вдохновения. Вот какую характеристику дал Преображенскому хорошо знавший его замечатель-

108

ный геолог и географ, романтик до мозга костей, автор книг «Земля Санникова», «Плутоний» и др. академик В. А. Обручев: «Павел Иванович не оставил крупных научных трудов — он отделывался предварительными отчетами об экспедициях, так как очень не любил писать, но он любил работать в поле и претворять свои идеи в полезное дело; всякое препятствие в природе и в людях возбуждало его энергию, а также и юмор, которым он обладал в большой степени».

Со дня открытия Верхнекамского месторождения Павел Иванович до конца своей жизни был увлечен солями. В 1937 году он перешел на работу во Всесоюзный научно-исследовательский институт галургии, вначале главным геологом, в годы войны — директором. В 1943 году его перевели в Москву, в Государственный институт горно-химического сырья, на должность заместителя директора. Здесь в 1944 году Павел Иванович отметил свой юбилей. К ордену Трудового Красного Знамени, которым его наградили за открытие Верхнекамского месторождения ка- лийно-магниевых солей, прибавился орден «Знак Почета». В честь ученого был назван минерал (водный барат) — «Преображенский».

На праздничном вечере, посвященном 70-летию П. И. Преображенского, видные геологи, друзья и сослуживцы сказали немало добрых слов юбиляру о том, что на открытом им соляном месторождении работает первенец калийной промышленности России — Соликамский калийный комбинат, о том, что пуск Березниковского магниевого завода совпал с двухлетием Великой Отечественной войны и 22 июня 1943 года были отлиты первые тонны магния, на слитках которого рабочие написали: «Смерть немецким оккупантам!», и о том, что нефтяные промыслы Верхнечусовских Городков и Краснокамска давали фронту бензин, солярку и другие нефтепродукты.

Сидя в президиуме, семидесятилетний Павел Иванович был, наверное, счастлив от сознания того, что он положил на алтарь Отечества всю свою трудовую жизнь. С его неуемным характером он, возможно, задумывал еще много полезного, но, к сожалению, ему не суждено было дожить до счастливых дней Победы. Его не стало в том же 1944 году.

Когда думаешь о судьбе П. И. Преображенского, приходит мысль, что он мог сгинуть в застенках ОГПУ, и какая это была бы потеря для страны! Ведь расстреляли же чекисты в 1937 году как «врага народа» человека, которого хорошо знал первооткрыватель пермской нефти, человека, первым возглавившего контору «Пермнефть» — Романа Зиновьевича Бучацкого. А его послужной список говорит о

109

немалых заслугах этого человека. В 1930 году Бучацкого из Перми переводят заместителем, а затем управляющим трестом «Восток- нефть», ас 1931 по 1937 — треста «Башнефть». Расстрел прервал его плодотворную работу.

Страшно вспоминать, какие неисчислимые потери понесла Россия в годы террора, даже если говорить лишь о работниках нефтяной отрасли. И речь не только о репрессированных, а и об отвергнутых родиной ее сыновьях.

Об одном таком человеке его ученик, американский профессор Герман Сайнс, сказал: «Вы, русские, не представляете себе, кого вы потеряли в лице Ипатьева». Другой профессор, сослуживец русского химика Уорд Эванс, написал, что работа Ипатьева изменила путь цивилизации.

Что же такого он совершил?

Основоположник одного из магистральных направлений в развитии химии Владимир Николаевич Ипатьев — старший брат Николая Николаевича Ипатьева, екатеринбургского инженера-путейца, в доме которого были расстреляны Николай II и его семья.

В. Н. Ипатьев после революции не покинул Россию, а принял самое активное участие в строительстве новой жизни. Уже в 1921 году он стал председателем Главхима.

В своей книге «Наука и промышленность на Западе и в России», вышедшей в 1923 году, В. Н. Ипатьев написал слова, которые звучат актуально и сегодня: «Никакие потрясения государств, никакие разрухи промышленно-хозяйственной жизни не страшны для государств, если только не пропала охота к производительному труду и не угас дух мысли и творчества, представляющий собой ценнейший народный капитал каждой нации».

И однако в 30-е годы все было сделано, чтобы имя Ипатьева на родине было забыто. А этот ученый еще в начале столетия проложил первые пути каталитической химии с применением высоких давлений и температур, что легло в основу мировой нефтехимической промышленности. Он же первым осуществил синтез изопрена — основного мономерного звена природного каучука, в результате чего именно в СССР была впервые решена проблема производства синтетического каучука. Ипатьев продвинул на шаг авиацию, когда изобрел высокооктановый бензин, позволивший поршневым американским самолетам обрести неслыханную по тем временам скорость и побеждать в небе немцев.

1 10

А всего у русского ученого было 400 изобретений и свыше 300 патентов на изобретения, в том числе и на автоклав-реактор, названный «бомбой Ипатьева». «Независимая газета» писала об Ипатьеве: «В США он прославился тем, что имел патентов больше, чем знаменитый Эдисон».

В книге В. Кузнецова и А. Максименко об Ипатьеве, изданной в 1992 году, сказано: «Вероятно, можно утверждать, что ни один наш отечественный химик XX столетия за свою жизнь не удостоился стольких почетных титулов и наград, как В. Н. Ипатьев. Он еще молодым был награжден малой, а затем большой премией А. М. Бутлерова. В советское время стал лауреатом премии им. В. И. Ленина, получил звание заслуженного деятеля науки и техники. Он был избран действительным членом Российской академии наук, а затем академии наук СССР. Он также был членом Парижской академии наук, Национальной академии наук США, почетным членом университетов Петербурга, Геттингена, Мюнхена, Страсбурга, Софии, Немецкого химического общества, Югославского химического общества, награжден медалями Лавуазье, Бертло, Гиббса, отмечен государственными наградами целого ряда стран».

Что же произошло? Почему столько лет в забвении было имя Ипатьева?

Здравый смысл выдающегося ученого, его самостоятельность не

%

нравились некоторым руководителям государства. Постепенно его отстранили от всех руководящих должностей. Ученого это нисколько не обидело, поскольку он все время тосковал по научной работе.

В 1930 году у него обнаружилось тяжелое заболевание горла. Ему предоставили возможность лечения за рубежом. Во Франции он встретился со своим сыном Николаем, уже известным за рубежом биохимиком, покинувшим Россию сразу же после революции. При встрече с отцом сын не подал ему руки, как «продавшемуся большевикам». К тому же имя Ипатьева в среде русской эмиграции агрессивно связывали с расстрелом царя и его семьи.

Ипатьев вынужден был переехать в Америку, где легче заработать на дорогое лечение. После хирургического вмешательства заканчивается отпуск Ипатьева, и Академия наук настойчиво требует от него, недолечившегося, возвращения на родину. Он медлит. Последний удар наносит ему младший сын, Владимир, который на общем собрании АН СССР осудил отца за невозвращение из заграничной командировки. В. Н. Ипатьева объявили предателем родины, лишили академическо-

1 1 1

го звания и гражданства. А он во всех контрактах с иностранными фирмами оговаривал, что его разработки бесплатно становятся собственностью СССР. Вплоть до 1936 года Ипатьев посылал свои научные исследования в советские издания, направлял в Россию купленное на свои кровные деньги дефицитное оборудование.

Последний раз Ипатьев пытался вернуться на родину в 1951 году и добился встречи с послом в США Андреем Громыко. Он хотел передать России результаты своих исследований, позволивших прекратить сжигание попутных газов в факелах нефтепромыслов, что уже и было сделано в США. Ответа Владимир Николаевич не получил. Кто скажет, какой огромный капитал нажила Америка и какой урон понесла наша страна?

Оба ученых — Преображенский и Ипатьев — обращались в своих трудах к горячей крови Земли — нефти. Судьбы их сложились по- разному. Но в жилах обоих текла русская кровь, оба были сыновьями России и любили ее. Может быть, работай они вместе на ее благо, успехов у нас было бы больше. Это оказалось невозможно. Страсти того времени, которому они принадлежали, теперь утихли. Остались лишь дела…

Виталий Григорьевич

Хлопин

(1890–1950)

Выдающийся химик, действительный член Академии наук, основатель русской радиохимической школы, ученик и младший друг великого русского естествоиспытателя В. И. Вернадского. Уроженец Перми, сын видного русского гигиениста профессора Г. В. Хлопина. 1 декабря 1921 года В. Г. Хлопин вместе с женой М. А. Пасвик получил первый препарат русского радия.

ГРОЗА БЬЕТ ПО ВЫСОКОМУ ДЕРЕВУ

Я счастлив сообщить Академии, что в этом году сотрудникам Радиевого института под непосредственным руководством В. Г. Хлопина удалось получить из русской руды первые пробы радия. Работа на заводе налажена, и мы надеемся к концу года получить большие его количества. Радий получен из того нового радиевого минерала, который был установлен впервые в Минералогической лаборатории Академии несколько лет назад. Работа добычи из него радия была начата нами в 1916 году в связи с военными обстоятельствами, и, несмотря на все огромные события 1916–1922 гг., руда была благополучно — благодаря преданности делу научного персонала — перевезена сперва в Пермь, потом в Казанскую губернию. Ничего не пропало. Удалось наладить работу и на заводе не на

бумаге, а в действительности, и сейчас первый радий в России

получен из новой руды по новым приемам.

Владимир Вернадский

История, которая рассказана здесь, может стать сюжетом для романа. Супруги Мария и Пьер Кюри открыли новый химический элемент радий и его радиоактивное излучение назвали «действенный луч». Гипотезы о лучистой материи перевернули в науке все вверх дном. Поэт Андрей Белый еще в 1921 году написал пророческую строку:

1 13

«Мир — рвался в опытах Кюри атомной лопнувшею бомбой». Но ученые пока не знали, какое применение найдут новой энергии.

В 1915 году В. И. Вернадский основал при Академии наук Радиологическую лабораторию, к работе в которой привлек подающего большие надежды молодого ученого В. Г. Хлопина, ставшего впоследствии родоначальником русской радиохимической школы. А сразу после революции, очень кстати, вернулся из-за границы Леонид Николаевич Богоявленский. Он оказался тем самым специалистом, которого так недоставало Радиологической лаборатории. Ведь последние годы в Париже он заведовал отделом фракционирования — последней стадии производства по извлечению радия. В 1917 году В. Г. Хлопин и Л. Н. Богоявленский разработали метод добычи радия из остатков руды. Дело оставалось за сырьем.

Богоявленский знал, что в Петрограде имеется небольшое количество радиоактивной руды. Сырье принадлежало дельцам из Ферганского общества по добыче редких металлов. Этой рудой интересовались ученые Германии, где успешно прошли опыты по извлечению из нее радия. В Берлине срочно было учреждено Международное общество, куда на правах пайщика влилось Ферганское общество. Сырье стало почти собственностью немцев. Только война с Германией помешала дельцам отправить его враждующей стране. Но кто мог дать гарантию, что ценное сырье не вывезут из России какими-нибудь окольными путями?

Богоявленский обратился в Совнарком, к заведующему отделом химической промышленности Л. Я. Карпову. Будучи сам химиком, Карпов с первых минут беседы почувствовал, что перед ним талантливый ученый, обеспокоенный судьбой отечественной науки. И, возможно неожиданно для самого себя, предложил ему занять пост заведующего секцией радиоактивных металлов в отделе химической промышленности ВСНХ.

Через несколько дней президиум ВСНХ по докладу Л. Я. Карпова принял постановление наложить секвестр на радиоактивное сырье, принадлежащее Ферганскому обществу, а затем полностью направить его для извлечения радия на один из содовых заводов. По мнению Карпова, самым подходящим для этой цели являлся березниковский завод Любимова, Сольве и К° в Пермской губернии, где имелись большие запасы соды, необходимой для переработки радиоактивных остатков.

Но вспыхнула Гражданская война.

1 14

В эти трудные дни ученые А. Е. Ферсман, В. Г. Хлопин, А. А. Яков- кин, Л. С. Коловрат-Червинский обратились в Совет народных комиссаров с докладом о необходимости незамедлительной эвакуации в глубь России радиевой руды, «так как сырью, пока оно находится в Петрограде, угрожает несомненная опасность вследствие большого интереса к радию, проявленного со стороны Германии».

12 июля 1918 года драгоценную руду погрузили в тринадцать вагонов и отправили на Урал, в район будущего города Березники, в сопровождении заведующего секцией радиоактивных металлов отдела химической промышленности ВСНХ Л. Н. Богоявленского. Новому производству была оказана финансовая поддержка. На строительство радиевого завода Совнарком выделил значительные по тем временам средства — 418 850 рублей.

В конце июля состав с рудой благополучно прибыл на станцию Солеварни. Сырье разгрузили и поместили в сарае содового завода. А дальше начались невероятные трудности.

После национализации предприятия им руководил коллегиальный орган — деловой совет или, как его называли, колсовет, состоявший в большинстве своем из людей, не имевших опыта управления производством, не знавших глубоко его технологии и, конечно, не понимавших огромного значения радия. Любые просьбы Богоявленского натыкались на глухую стену невежества.

Богоявленский не пал духом. Кажется, он руководствовался единственно верным правилом: кто бы ни победил — русский радий должен принадлежать России.

Он послал телеграмму в Кремль. Оттуда пришла ответная телеграмма за подписью Ленина, где говорилось:

«Предписываю Березниковскому заводу немедленно начать работы по организации радиевого завода согласно постановлению Высшего совета народного хозяйства. Необходимые средства отпущены Совнаркомом. Работы должны вестись под управлением и ответственностью инженера-химика Богоявленского, которому предлагаю оказать полное содействие».

Дело пошло на лад. Смонтировали экспериментальную установку. Варили мыло, проводили опыты по лечебному действию радиоактивных ванн. Исследования убеждали, что в малых дозах лучи радия благодатно сказывались при лечении некоторых тяжелых болезней. Верный своему призванию химика-радиолога, Богоявленский работал, и это было только началом его будущих исследований в бальнеологии.

1 15

А по ночам он разрабатывал чертежи промышленной установки и составлял проект отдельного здания радиевого завода. Пришлось быть одному в семи лицах: проектантом, строителем, наладчиком, технологом, главным инженером, рабочим и директором завода.

В середине ноября в Березники приехал В. Г. Хлопин, привез выделенные деньги, приборы и реактивы. Он осмотрел пробную установку и одобрил технологию переработки руды.

Началась добыча радия.

Если принято считать, что руда богата радием, когда она содержит 5 тысячных грамма на тонну, то сколько нужно ее для добычи одного грамма радия!

По самым скромным подсчетам, принимая во внимание неустроенность жизни и смуту времени, в феврале 1919 года предполагали получить первый русский радий. Но человек предполагает, а Господь располагает. 25 декабря 1918 года войска армии А. В. Колчака заняли Пермь, а 31 декабря — Березники. Богоявленский мог, конечно, скрыться, благо северная тайга велика. Но он решил остаться и попытаться спасти руду, прекрасно понимая, какой опасности подвергается. Его жизнь висела на волоске. Ведь так легко мог кто-нибудь из жителей поселка, где жил химик, даже без злого умысла, проговориться. Достаточно было одного неосторожного слова.

Спасла Богоявленского родословная. По матери он приходился правнуком знаменитому генералу Ивану Васильевичу Сабанееву, который еще при Петре I в составе армии Суворова был в швейцарском походе, и сражался у Чертова моста, и совершил героический переход через Альпы. Позже Сабанеев участвовал в войне с Турцией в должности генерала при штабе Кутузова, а в годы Отечественной войны 1812–1814 годов командовал 6-м корпусом, был начальником штаба южной армии. Жил он и умер в Одессе, где есть мост Сабанеева, а его книги вошли в основание фондов публичной библиотеки Одессы.

Как-то мать юного Богоявленского, Юлия Павловна, повезла сына в Ярославль к своему брату, «Леониду Павловичу Сабанееву, известному русскому ученому-биологу, охотоведу, рыболову, охотнику, ав-

1 16

тору уникальных книг «Рыбы России», «Охотничий календарь» и нелого ряда сочинений об Урале: «Каталог птиц, зверей и гадов среднего Урала», «Звериный промысел в Уральских горах» и др. Он-то и показал племяннику родословное древо Сабанеевых, корнями уходящее в глубину веков: еще при князе Василии Темном мурза Сабан Алей перешел из Золотой Орды на московскую службу, и первый его сын получил фамилию Сабанеев. Юного Богоявленского привело в неописуемый восторг то, что его прадед был близко знаком с Пушкиным и не раз встречался с ним. Больше того, сохранилось предание, что сюжет замечательной повести Пушкина «Метель» взят из рассказов старого генерала. Возможно, и сюжет «Мертвых душ», подсказанный Гоголю Пушкиным, взят из тех же историй — бывалыцин Ивана Васильевича. Правда, генерал рассказывал не о покупке мертвых душ, а о том, что в Бен- дерах, населенных беглыми, «никто не умирал»: как только кто умрет, так его паспорт переходит к другому беглецу — вот и получалось, что по паспортам все бессмертны.

Возможно, образ знаменитого прадеда немного померк бы в глазах правнука, если б он знал, что генерал Сабанеев встречался с Пушкиным не из любви к его творчеству. Сабанеев приехал в Кишинев в январе 1822 года для расследования событий, связанных с восстанием Камчатского пехотного полка 16-й дивизии 5 декабря 1821 года. Он писал 20 января 1822 года П. Д. Киселеву о «кишеневской шайке» — членах тайного общества, и о Пушкине, «органе той же шайки»… В феврале того же года Пушкин случайно услышал разговор Инзова с Сабанеевым о предстоящем аресте В. Ф. Раевского и своевременно предупредил его…

Знай все это Богоявленский, в юности бомбист, арестованный с друзьями в поезде за провоз бомб, изготовленных им для революционеров, исключенный за это из института и посаженный в Бутырку, он не одобрил бы прадеда. Тем не менее генерал Сабанеев и мертвым помог правнуку выйти из трудного положения, когда войска

1 17

А. В. Колчака заняли Березники. Богоявленского спасло дворянское происхождение. Белые офицеры сразу признали в нем человека своего круга. Он был глубоко эрудирован, блестяще воспитан, свободно владел французским языком, несколько хуже — английским, недурно играл на рояле и скрипке.

Богоявленский не отказался стать директором содового завода. Ему это было на руку. Под прикрытием мыловарни пробное радиевое производство тихо-мирно продолжало перерабатывать руду в малом количестве — по килограмму в день. Даже всевидящим разведчикам не приходило в голову, что в глухой провинции, у черта на куличках, происходит такое фундаментальное и прогрессивное событие, как извлечение радия.

Как-то в дружеской беседе офицеры спросили Богоявленского, сможет ли он гнать спирт. Он ответил: было бы из чего. И на заводе появился еще один дефицит — спирт. За такой мыло-спиртовой ширмой Леонид Николаевич Богоявленский имел мужество продолжать втайне научную работу огромной важности, ежедневно рискуя быть разоблаченным и расстрелянным.

В июне 1919 года Сибирская армия А. В. Колчака оставила Березники. Богоявленский как ценный специалист был мобилизован и увезен белыми. Он уезжал, не зная, что случится с ним дальше, но совесть его была чиста: сделал все, что смог, и даже больше, чем позволяли условия.

Вскоре после окончания военных действий на Урале отдел химической промышленности ВСНХ послал в Березники запрос о состоянии радиевого завода и судьбе Богоявленского. Вернувшиеся из эвакуации руководители Усольского окружного управления «Сода-соль» не простили строптивому химику его телеграммы в Кремль и решили отомстить, состряпав следующий донос: «Оставлено Богоявленским три ампулки с солями радия, добытые неизвестно когда. Сам Богоявленский, по сообщениям служащих лаборатории, занимался варкой спирта, мыла, браги и объезжал свою лошадь. При белых он таким же образом лабораторничал, и с ними же, с белыми, уехал в Сибирь».

Авторы письма и не заметили, что сами опровергли свои доводы. Оставленные Богоявленским ампулы с солями радия весомей всяких слов свидетельствовали о его преданности науке и делу огромной государственной важности.

В ноябре в Березники приехала комиссия Академии наук и ВСНХ. Возглавлял ее сотрудник Вернадского, известный физик-радиолог

1 18

Л. С. Коловрат-Червинский, работавший ранее несколько лет в лаборатории у М. Склодовской-Кюри в Париже. Комиссия установила истинное положение дел. Ее удивило мужество Богоявленского. Он сумел спасти не только драгоценное сырье, но и оборудование пробного завода. Все помещения, отведенные радиевому производству, были по-хозяйски закрыты, а ключи от них и три ампулы солей радия переданы в надежные руки.

Комиссия нашла нужным «продолжать дело выработки радия, возобновив работу с того места, на котором она остановилась с отъездом Л. Н. Богоявленского». Правда, несколько позже она пришла к заключению, что опытное производство целесообразнее перевести на один из приволжских заводов с более подходящей аппаратурой и свободными помещениями для производства, для рабочего и служебного персонала. Выбор пал на Бондюжский химический завод.

В мае 1920 года по Каме к пристани Тихие Горы пришел караван барж, доставивший из Березников в поселок Бондюжский, ныне Менделеевск, все запасы руды и оборудование. И здесь начинается уже новая страница добычи радия, полученного совершенно другим способом, разработанным уроженцем Перми Виталием Григорьевичем Хлопиным. Основной задачей сотрудников Бондюжского радиевого завода по-прежнему являлось получение радия из радиоактивных остатков, очень бедных радием, находившимся там в виде сульфата вместе с барием и требовавшим создания новой технологии его извлечения. Общепринятым методом отделения радия от бария был метод дробной кристаллизации, предложенный М. Склодовской-Кюри и основанный на выпаривании растворов хлоридов бария-радия. В. Г. Хлопин предложил новый способ, позволивший отделить радий от бария, не прибегая к обогреву и упариванию растворов, а осаждая хлориды бария-радия на холоде концентрированной соляной кислотой, что весьма упростило процесс.

По воспоминаниям жены В. Г. Хлопина, М. А. Пасвик, условия работы на заводе были крайне тяжелыми. Переработка сырья велась в недостроенных помещениях, не отапливаемых, лишенных какой-либо вытяжки. Хлопин со своими сотрудниками трудился по 14–16 часов в сутки. Кроме того, был неурожай год, голод. Тем не менее благодаря усердию людей после переработки 1 10 пудов радиоактивных остатков руды в конце 1921 года было получено 4,1 миллиграмма первого русского радия.

«Причем, — докладывал Совету народных комиссаров В. И. Вер-

1 19

надский в феврале 1922 года, — получены эти препараты были новым, не применявшимся еще в науке и технике способом. Точно так же был найден рациональный и простой способ обработки и самой руды, до сих пор также неизвестный, с полной утилизацией солей урана, ванадия и меди, содержащихся в руде».

Виталий Григорьевич Хлопин в течение трех лет в тяжелых условиях Гражданской войны и хозяйственной разрухи организовал и пустил два пробных радиевых завода — один в Березниках, где только военные действия на Урале помешали произвести добычу радия, другой — в Бондюге, где ученый разработал оригинальный способ выделения радия из остатков руды и сам получил миллиграммы радия, став не только основателем отечественной радиевой промышленности, но и становления радиохимии как науки. Он принадлежит к числу выдающихся ученых. Отечество высоко оценило его труды. Он был избран в действительные члены Академии наук СССР, удостоен звания Героя Социалистического Труда, награжден тремя орденами Ленина и трижды стал лауреатом Сталинской премии.

Будущий академик родился в Перми 26 января 1890 года в семье Григория Витальевича Хлопина, работавшего в Пермской земской санитарной станции. В 1912 году Виталий Хлопин окончил химическое отделение Петербургского университета и был оставлен при аспирантуре. Научно-исследовательской работой Виталий Григорьевич начал заниматься в Гигиенической лаборатории своего отца, профессора Г. В. Хлопина, в Петербурге. В 1915 году академик В. И. Вернадский привлек молодого ученого к работе в Радиологической лаборатории Академии наук, где под его руководством в течение тридцати лет младший его коллега добился в области радиохимии и технологии производства радиоактивных веществ выдающихся результатов.

В 1930 году в журнале «Природа» В. И. Вернадский опубликовал некролог по поводу кончины отца своего ученика, известного профессора-гигиениста Григория Витальевича Хлопина, не только исследователя, но и организатора, который впервые ввел в русской средней школе врачебный надзор. Он оставил свои труды, своих учеников, а кроме того, организовал новые научные учреждения: гигиенические лаборатории в Одессе и в Петербурге, Институт профилактических наук при Военно-медицинской академии Ленинграда.

Владимир Иванович Вернадский хорошо и близко знал во всех его исканиях человека, о котором писал, и закончил некролог так: «Верный друг и товарищ, он прошел свой жизненный путь честно, твердо,

120

идейно, упорно трудясь, весь охваченный идеей служения науке как строительнице жизни. Он имел счастие видеть, как по тому же пути пошли оба его сына».

О старшем сыне Григория Витальевича Хлопина — академике Виталии Григорьевиче — уже рассказано. Остается еще представить второго сына — Николая Григорьевича. Поскольку он был специалистом в области онкологии, лучше всего привести выдержки из статьи о нем «Значение научного наследия Н. Г. Хлопина для онкологии», опубликованной в журнале «Вопросы онкологии»:

«28 июля 1977 года исполняется 80 лет со дня рождения академика АМН СССР, профессора Николая Григорьевича Хлопина, выдающегося советского биолога-эволюциониста, одного из основоположников эволюционной гистологии, создавшего и обосновавшего теорию естественной (генетической) системы тканей. Николай Григорьевич Хлопин ушел из жизни за месяц до своего 64-летия, полный несвершенных планов и большого желания работать… Его научное наследие до сих пор еще полностью не осознано в широкой среде медиков и естествоиспытателей…

…Многие годы активной научной деятельности Н. Г. Хлопина были связаны с «Ленинградским институтом онкологии, где он, по предложению профессора Н. Н. Петрова, создал уже в 1928 году лабораторию для изучения гистобластических свойств опухолевых тканей и изучения гистогенеза опухолей неясного происхождения. Этой лабораторией после непродолжительного перерыва Николай Григорьевич руководил и последние годы жизни с 1956 по 1961 гг.

Исторический, генетический подход к изучению тканевых закономерностей впервые был осуществлен и реализован в качестве основ предмета эволюционной гистологии академиком АМН СССР, лауреатом Государственной премии, профессором Николаем Григорьевичем Хлопиным. Светлая память о замечательном ученом, первооткрывателе, идущем настолько впереди своего времени, что оценить актуальность его идей можно только ретроспективно, должна сохраниться и утвердиться со временем, а выводы его работ должны освещать дорогу новым исследователям, поскольку они получены на основе большого, всесторонне осмысленного опыта».

И отец и сыновья Хлопины были новаторами и первооткрывателями и шли всегда впереди своего времени. Добрянка, где родился отец, Пермь, где родился старший сын, Прикамье могут гордиться

121

Хлопиными. Эти замечательные люди должны духовно присутствовать

О

в нашей жизни, в названиях улиц, предприятии и медицинских учреждений, чтобы мы ощущали связь с прошедшими по нашей земле раньше нас. Тацит писал: «Издревле хранится между людьми добрый обычай передавать в назидание отдаленным потомкам деяния славных предков».

Здесь можно было бы и закончить главу о добыче радия. Но, кажется, еще нужно непременно рассказать о судьбе Л. Н. Богоявленского. В стане белых его все-таки заподозрили. Случилось так, что Леонид Николаевич в Томске заболел тифом. В бреду он, видимо, проговорился о том, о чем постоянно думал. Кое-что из его слов насторожило медицинский персонал. Люди из разведки тщательно обследовали одежду больного и нашли зашитое в подкладе удостовере-

и

ние, выданное ему академией, что он состоит в должности технического директора пробного радиевого завода и что коллегия обращается с просьбой ко всем лицам и учреждениям с просьбой оказывать Богоявленскому всяческое содействие. К счастью, в удостоверении не оказалось ни одного слова, намекавшего на связь академии с большевиками. Тем не менее Богоявленского вызвали на допрос, где он объяснил, что пробный завод — это неосуществленный замысел, погибший в зародыше из-за бунта большевиков и Гражданской войны. Его отпустили, обязав регулярно отмечаться в комендатуре. Правда, длилось это недолго — с 10 октября по 17 декабря, когда власть в Томске переи^а в руки Военно-революционного комитета.

Только теперь Леонид Николаевич смог написать письмо в Петроград своей невесте Анне Федоровне Томиловой, с которой он познакомился еще в студенческие годы перед побегом за границу.

Получив письмо, Анна Федоровна пошла с ним в академию. Ученые радовались, узнав, что Богоявленский жив — ведь целый год не было от него вестей. В академии подготовили документы, что Богоявленский — ученый редкой специальности и ведет работу огромной государственной важности. Вскоре из Петрограда в Сибирь отправился санитарный поезд, на который врачом-окулистом определилась Анна Федоровна.

Они встретились. Но вот незадача. Леонид Николаевич не мог уехать с ней в Петроград на том же санитарном поезде, как замышлялось, поскольку дал согласие сибирским геологам возглавить экспедицию на Алтай. Он не мог отказаться — ведь сибиряки в трудную минуту его приняли на работу и пригрели. Возможно, был еще один

122

резон. Зная болезненную подозрительность чекистов, он понимал, как трудно будет ему оправдать свое годичное пребывание в стане белых, и считал более разумным переждать в глубинке.

Он провел экспедицию в Кулундинские степи, на Бие обследовал радиоактивность Белокуринских термальных вод, применив по аналогии с геодезической и геологической съемками первую в стране радиометрическую съемку. Его термин и метод были приняты и в зарубежной геологии.

Вернулся в Петроград Леонид Николаевич только в 1921 году. С Анной Федоровной они поженились. У них родился сын Миша.

В эти годы Богоявленский работал метрологом-радиологом в Палате мер и весов, участвовал в экспедициях, изучая проникающую радиацию Земли. Исследование земного излучения привело к открытию нового мощного месторождения нефти на р. Ухте и к изучению мест, часто поражаемых грозовыми разрядами, а из ухтинских пластовых вод была начата промышленная добыча радия. Одна из работ ученого посвящена Уралу: «Результаты исследований причин поража- емости молнией на Урале в 1931 году». Богоявленский любил идти на грозу…

Он был ученым мирового уровня. Но почему-то в книгах советского периода, где есть упоминание о нем, много недомолвок и пробелов. Невольно возникает вопрос, почему вдруг с 1923 по 1933 год он работал в Горном институте старшим преподавателем, затем доцентом, и только в 1935 году, когда ученому оставалось жить всего 8 лет, его наконец утверждают в профессорском звании.

Таких ученых, имеющих опыт работы в солидных зарубежных лабораториях, в России тогда почти не было. Б. А. Бордовский, прошедший курс наук в 1908–1910 гг. у Дж. Дж. Томсона в Кембридже и у Э. Резерфорда в Манчестере, и Л. С. Коловрат-Червинский, работавший в течение пяти лет в лаборатории Марии Кюри, умерли. Остался один Богоявленский. И крупнейший специалист в области радиологии, получивший образование во Франции у таких известных профессоров, как Ле Шателье, Урбен, Сабатье, специализировавшийся в радиологии и радиохимии у братьев Данн, ближайших сотрудников Марии Кюри, вдруг оказался вне стен академии, хотя знаниями его здесь постоянно пользовались, приглашали в экспедиции, обращались за консультациями, он состоял членом ученого совета Радиевого института со дня основания.

Несмотря на то что военные действия на Урале помешали ему

123

довести начатое дело до конца — добычу радия в Березниках — и его продолжали другие люди, Богоявленский не раз посещал вместе с В. Г. Хлопиным в качестве консультанта Бондюжский завод. Почему же ему не нашлось места в академии? Неужели власти не простили ему годичного пребывания на территории белых? А не могло случиться так, что Леонид Николаевич сам ушел из академии? Повод так думать есть.

Богоявленский был человеком глубоко порядочным и щепетильным. Во всех своих научных трудах он всегда упоминал предшественников, пусть не достигших успеха, но приближавшихся к нему. Леонид Николаевич считал это в порядке вещей — элементарной научной чистоплотностью. К сожалению, пишется в одной книге, в отношении Богоявленского «такая чистоплотность соблюдалась далеко не всегда». Не здесь ли собака зарыта? Не в березниковском ли периоде добычи радия? Но что гадать? Нужно искать истину. Нужно искать семейный архив, внуков ученого и правнуков.

Он умер в блокадном Ленинграде в 1943 году. Уже после войны в больницу, где скончался ученый, зашел вернувшийся с фронта его сын Михаил, и женщина-врач, лечившая отца, сказала:

— Хотя он был крепким человеком, но просто удивительно, как он дожил до сих пор — настолько его организм был весь поражен радиацией.

Аркадий Дмитриевич

Швецов

(1892–1953)

А. Д. Швецов — конструктор авиационных двигателей, уроженец Пермской губернии. Учился в Алексеевском реальном училище г. Перми, затем окончил Высшее техническое училище в Москве. В 1921 году возглавил техбюро московского завода «Мотор», затем работал главным инженером, главным технологом на заводе им. М. В. Фрунзе. Созданный им в конце 20-х годов первый отечественный двигатель М-1 1 был признан лучшим на всесоюзном конкурсе, его запустили в серийное производство.

С 1934 года Швецов работает в Перми. Его труд, его имя засекречены — он возглавляет конструкторское бюро моторостроительного завода, режимного предприятия. Швецов создает свою конструкторскую школу, но имена его коллег, соратников тоже засекречены. Он — просто главный, они — просто конструкторы. А самолеты ПО-2, И-15, И-16, ЛА-15, ЛА-7, ТУ-2, ИЛ-4 и др. поднимают в небо двигатели, разработанные с участием и под руководством А. Д. Швецова. Особенно много и продуктивно работал Швецов в годы Великой Отечественной войны. Двигатель АШ-82, созданный в это время, был признан одним из высших достижений в мировом авиамоторостроении. Буквы «АШ» означали «Аркадий Швецов».

Конструктора награждали: он стал кавалером орденов Суворова, Кутузова, Трудового Красного Знамени, пять раз был награжден орденом Ленина и разными медалями, стал Героем Социалистического Труда. Но имя его мало кому было известно до кончины генерал-лейтенанта Швецова. Лишь в 1972 году поэт В. Радкевич написал стихотворение «Небо Швецова», напомнив землякам об этой судьбе.

…В той жизни — в сраженье, в размахе — Себя он до времени сжег. И на генеральской папахе Растаял уральский снежок… Бессмертью подобного рода Преграды и смерть не чинит. Проходит цехами завода Любимый его ученик…

125

Павел Александрович

Соловьев

(1917–1996)

П. А. Соловьев — конструктор авиационных двигателей. Начинал свою творческую деятельность под руководством А. Д. Швецова в конструкторском бюро Пермского моторостроительного завода. После смерти Швецова возглавил бюро, стал генеральным конструктором. В 60-е годы спроектированный им двигатель Д-20П успешно прошел испытания — это был прорыв к новым скоростям и высотам, Павел Соловьев опередил западных конкурентов.

Силовые установки для ТУ-134, МИ-10, ИЛ-76, ТУ-154, МИГ-31 и т. д. становятся новым словом не только в отечественном, но и в мировом самолетостроении. Время, когда Павел Александрович Соловьев возглавлял конструкторское бюро, где создавались пермские моторы, можно по праву назвать эпохой Соловьева. В этот период воздушные машины с пермскими двигателями установили в небе более 50 мировых рекордов.

Многие годы П. А. Соловьев, награжденный высшими орденами Родины и удостоенный высоких званий и премий, оставался «невидимкой» для сограждан, как это было и с его старшим товарищем и коллегой А. Д. Швецовым. О них не писали в прессе, не показывали по телевизору, они не давали интервью. Труд КБ был засекречен, а город Пермь — закрыт для мира.

Лишь в названиях пермских моторов можно было прочесть инициалы их создателей: АШ и ПС. Но это — лишь для посвященных, хотя и понятно, что звучало в скромных буквах с добавкой разных цифр — личное клеймо мастера.

Ныне в Перми имя Швецова носит авиационный техникум, установлен его бюст. И еще есть в городе улица Швецова и улица Соловьева…

126

ALL! И ПС — ДВА СЕКРЕТНЫХ КОНСТРУКТОРА

…Биография конструктора — это биография созданных им машин… Счастлив конструктор, которому удалось хоть раз в жизни сказать свое собственное новое слово в авиационной

науке и технике.

Марк Галлай

Крылатые термины вынашиваются годами, прежде чем обретают крылья. Словосочетание «пермские моторы» начиналось с одной единственной буквы, словно с зернышка-семечка, в котором заложен проект будущего растения со всеми его ответвлениями и плодами, когда в 1931 году в газетах появилось объявление о строительстве завода «М» (от слова «мотор»).

Директором Пермского моторостроительного завода был назначен заместитель наркома авиационной промышленности И. И. Побереж- ский, один из создателей и первых директоров ЦИАМа (Центрального института авиационного моторостроения). Именно он возглавлял группу сотрудников, направленных в США для выбора моторостроительной фирмы и закупки у нее лицензии на производство моторов. В эту группу входил молодой способный инженер, возглавлявший конструкторское бюро на одном из московских заводов, А. Д. Швецов, которого Побережскому удалось перевести в Пермь на должность главного конструктора и технического директора.

Пермь для Швецова была родной. Здесь он учился в реальном училище, после окончания которого успешно сдал экзамены в Московское высшее техническое училище. Там он прослушал лекции знаменитого профессора Н. Е. Жуковского и, увлеченный ими, решил посвятить свою жизнь созданию авиационных моторов.

К моменту возвращения в город своей юности у Аркадия Дмитриевича уже был опыт и бесспорные достижения на избранном поприще. Первым его творением стал 5-цилиндровый звездообразный стосильный двигатель воздушного охлаждения М-1 1. На редкость простым и безотказным оказался этот мотор. Он с успехом прошел испытания и конкурсную комиссию, рекомендовавшую его к производству. Первый отечественный авиационный двигатель воздушного охлаждения работал на легкобомбардировочных, санитарных, транспортных, учебных и спортивных самолетах и прославился своим долголетием. «История моторостроения не знает другого такого примера долговечности двигателя», — писал журнал «Крылья Родины» в

127

1952 году, в год шестидесятилетия А. Д. Швецова, — двигатель не снимался с производства более 30 лет!»

В конце 20-х годов под руководством А. Д. Швецова был создан и построен первый опытный образец двигателя водяного охлаждения М-8-Рам (русский авиационный мотор). Он весил 800 кг, имел 12 цилиндров и непревзойденную для того времени мощность — 750 лошадиных сил, но технологически двигатель не мог быть освоен в нашей стране из-за технической отсталости металлургии и машиностроения. Свои, собственной конструкции моторы нужно было проектировать, испытывать, внедрять в производство, что требовало больших средств и длительного времени, тогда как гораздо дешевле и быстрее производился выпуск лицензионных двигателей. Однако постоянно находиться в зависимости от Запада страна не могла, и Пермский моторостроительный завод должен был, несмотря на все трудности, помочь авиационной промышленности выйти на самостоятельный путь развития.

Трудности рождали энергию. За короткий срок отовсюду были собраны главные специалисты, обучены кадровые рабочие, освоившие сложнейшие станки и оборудование. С первых же дней на заводе стала внедряться культура производства, начиная с того, что рабочим запрещено было являться на работу в неряшливом виде, небритыми, в грязной обуви и с грязными руками. В сборных цехах и на участках точного литья люди работали в белых халатах.

На сборке авиадвигателей он был внедрен конвейер. Приехавший на завод вице-президент американской фирмы «Кэртис Рай» Артур Натт глазам своим не поверил. Старые рабочие хорошо помнят, как он трижды возвращался в конец конвейера, откуда сходили новенькие, ничем не уступавшие лучшим заграничным образцам авиационные двигатели, и проверял, успели ли рабочие надежно затянуть болты и поставить все детали на место. После этого американец оставил на память лестный отзыв: «За минувшие сутки я видел чудесные результаты исключительной организации, то, что я увидел, далеко, далеко превзошло мои ожидания… Я целиком должен был изменить свое мнение и мысли, которые у меня были до приезда в Пермь. Мне доставляет удовольствие видеть, как великолепно вы боретесь за разрешение ваших проблем и за преодоление трудностей, чтобы добиться успешных результатов без помощи со стороны… Особенно сильное впечатление на меня производит внимание к мелочам и тщательность, с которой каждая из них регистрируется».

128

Тем временем советская авиация развивалась. В 1935 году летчик- испытатель Владимир Коккинаки на истребителе с пермским мотором конструкции А. Д. Швецова поднялся на недосягаемую по тем временам высоту — 14 575 метров. Но чтоб самолеты поднимались все выше и выше коллективу завода приходилось каждый раз набирать новую высоту в исполнении требований, заданных в замысле конструкторов.

В феврале 1937 года Пермь посетил легендарный летчик-испытатель Валерий Павлович Чкалов, разработавший ряд новых фигур высшего пилотажа, совершивший беспосадочные перелеты Москва — Дальний Восток, Москва — Северный полюс — США. Он восторженно отозвался о заводе и его людях. В Книге почетных посетителей он записал: «Даже трудно представить, что можно иметь такой завод в такой идеальной чистоте. Сборочный цех — это идеал чистоты. Не только для данного завода, но и для хорошей лечебницы… Проходя по цехам, вы ни в одном не увидите снующих рабочих, везде люди стоят на своих местах и делают свое дело…»

Так бы оно и было, но тут вал кровавого террора, который уже давно захлестывал страну, настиг и пермских моторостроителей. Он разрушал все лучшее, чего добивались люди.

В марте 1938 года директора завода И. И. Побережского вызвали в Москву для вручения ему ордена и там арестовали. Он не вернулся никогда. В течение нескольких месяцев с предприятия уволили

500 человек. Из 70 специалистов, побывавших в заграничной командировке, в живых осталось 30. Многие из оставшихся ждали ареста.

Каким-то чудом беда обошла А. Д. Швецова. Это казалось тем более странным, что в 1929 году он уже был арестован в Москве по

129

«делу промпартии», но тогда его мужественно защитил И. И. Побе- режский, работавший с ним на моторостроительном заводе им. Фрунзе. Он заявил: тогда сажайте и меня вместе с Швецовым. А ведь Швецов, руководитель крупнейшего конструкторского бюро страны, не состоял в партии да еще учился при царском режиме.

Рассказывают, что нарком зловещего учреждения, зачитав Сталину донос на Швецова, поинтересовался, как надо относиться к тому, что подозреваемый не вступает в партию. Сталин якобы ответил: тебе нужны хорошие авиационные моторы или лишний член партии? Возможно, это миф, но и миф, говорят, — осколок правды.

Как бы то ни было, волна репрессий почти миновала коллектив сотрудников КБ пермского завода, средний возраст которых составлял 23 года. И среди этой молодежи был Павел Соловьев — надежда отечественного моторостроения.

А время торопило. Над Европой сгущались зловещие тучи войны.

В одну из последних поездок в Германию А. Д. Швецова Берлин произвел на него мрачное впечатление. На улицах было полным-полно военных. По вечерам город погружался в темноту, рождавшую смутную тревогу. Хотелось как можно скорее вернуться домой, на родной завод, и работать, работать, работать!

За месяц до войны, 22 мая 1941 года, его мотор М-82 прошел испытания и был установлен на истребителе С. А. Лавочкина ЛаГГ-3, а позднее и на самолетах еще трех конструкторских бюро — Туполева, Петлякова и Сухого: на скоростных бомбардировщиках ТУ-2, ПЕ-8 и штурмовиках СУ-2.

Самолеты с пермскими двигателями ждали на всех фронтах. И это прекрасно понимали на заводе. Несмотря на безмерно тяжелое положение, связанное с тем, что четыре тысячи квалифицированных рабочих ушли на фронт и их место заняли женщины, старики и подростки, предприятие выпускало более сорока моторов в сутки. Только за шесть месяцев — с июля по декабрь 1942 года — армия получила 1 129 истребителей Ла-5 с двигателями Швецова.

Много лет спустя летчик-испытатель, Герой Советского Союза М. Галлай в своей книге «Через невидимые барьеры» напишет о том времени: «Благодаря новому мотору и некоторым аэродинамическим усовершенствованиям машина, и без того неплохая, стала буквально неузнаваема! Резко улучшилась ее маневренность, скорость — в общем, едва ли не все боевые качества. Именно на этой комбинации самолета и мотора родился прославленный истребитель Ла-5. Неда-

130

ром в боях над Курской дугой, где наша новинка впервые была применена в широких масштабах, гитлеровцы быстро разобрались, что к чему, и не раз в эфире можно было слышать тревожные голоса их постов наведения: «Внимание! Внимание! Ла-5! Ла-5 в воздухе!»

А тем временем с конвейера Пермского моторостроительного завода сходит новый серийный двигатель М-82ФН, превзошедший все прежние моторы по мощности — в 1850 лошадиных сил. В 1943 году в небо поднялся новый истребитель Лавочкина с этим мотором пермского производства. Трижды Герой Советского Союза Иван Кожедуб на таком истребителе вел воздушные бои, и самолет той серии с пермским двигателем и шестьюдесятью двумя звездочками на кабине (по числу сбитых самолетов противника) стоит теперь на пьедестале в музее подмосковного Монино.

Со взлета в небо истребителей Ла-5, Ла-7, штурмовика СУ-2 и бомбардировщика У-2 наступил звездный час нашей авиации, ее превосходства в небе, которого так ждали на фронтах наши бойцы. А создатель моторов, несущих эти самолеты на должной высоте, уже удостоенный ранее многих наград и званий — Героя Социалистического Труда, дважды лауреата Государственной премии и звания Главного конструктора, в 1944 году получил самую высокую оценку своего труда. Его двигатели отныне имели личный индекс — инициалы имени и фамилии — ALU (Аркадий Швецов).

Сколько их у него! Вот лишь некоторые из них: АШ-82, АШ-82Ф,

АШ-82ФН, АШ-82В, АШ-73ТК, АШ-83, АШ-84, АШ-2ТК, АШ-2К…

Несколько его моторов стали долгожителями. Безукоризненно надежным, простым в эксплуатации и живучим оказался двигатель АШ-82. Он не снимался с производства 37 лет. Двигатель АШ-62ИР для самолетов Ли-2, АН-2 выпускался 40 лет. ИЛ-14 с мотором АШ-82Т находится в эксплуатации до сих пор. А двигатель АШ-73ТК стал по тому времени самым мощным в мире — 2400 лошадиных сил — и взял высоту в 1 1 тысяч метров.

Конструкторам моторов не приходится останавливаться на достигнутом. Их мысль всегда нацелена на поиск нового. Такова судьба всех выдающихся людей. Для них призвание — это поручение — общества или самого Господа? Во имя этого призвания бьются их сердца. Но сердца, как и двигатели, имеют свой ресурс. 19 марта 1953 года А. Д. Швецова не стало… Конструкторское бюро возглавил его первый заместитель, 35-летний П. А. Соловьев. Его имя, как и имя Швецова, долго время было засекречено.

131

Поршневая авиация в то время отживала свой век, и дальше развивать ее не было смысла. Все моторостроительные КБ давно занимались реактивными темами, и только пермский завод, по решению Сталина, оставался поставщиком поршневых двигателей. Правда, Сталин умер, но его указания оставались в силе, и надо было найти выход из создавшегося положения. Он нашелся после того, как весь основной состав конструкторов, технологов и группы рабочих по заданию П. А. Соловьева разъехался на родственные предприятия. Они должны были посмотреть и новые, и забракованные когда-то проекты, ибо, возможно, некоторые из них были отвергнуты потому, что опережали свое время и не могли быть-реализованы технологически.

Так нашлась принципиальная схема двухконтурного двигателя в конструкторском бюро А. М. Люльки, создавшего первый отечественный турбореактивный двигатель, поднявший в небо в 1947 году бомбардировщики ИЛ-22 и истребители СУ-1 1. Схему разработали в КБ еще в середине 30-х годов, но, по заключению Центрального института авиационных моторов, она была признана бесперспективной. В книге о конструкторе Соловьеве сказано: «…Даже сам автор, Архип Михайлович, не верил в нее. В разговоре с Соловьевым он выразился как Тарас Бульба:

— Не мучь себя, Павло! Я этот двигатель породил — я его и убью!

Но Соловьев увидел большое будущее.

Он вдруг обнаружил секрет, скрытый в этой схеме. О нем не догадывался и сам Люлька… Чем выше поднять температуру перед турбиной, тем большие возможности открывал двигатель. В тридцатых годах просто не существовало таких жаростойких сплавов, чтобы опробовать эту схему в действии».

Двигатель Д-20 был разработан и установлен на самолет ТУ-124, а его модификация — на вертолет Ми-6, для которого пермские моторостроители сконструировали уникальный редуктор Р-7, в течение четверти века считавшийся непревзойденным в мировой практике по передаваемой мощности. Ми-6 поднял фантастический груз весом в 20 тонн на высоту 2738 метров и установил 12 мировых рекордов, в том числе и по скорости — 320 км в час.

«Весь 1966 год вертолет Ми-6, пилотируемый Юрием Гарнаевым и Василием Колошенко, совершал триумфальный полет по Европе. В районе Ниццы летчики помогали установить восьмитонные опоры линии высоковольтной передачи, в Берне — опустить каркас купола на башню научно-исследовательского центра, в Швейцарских Альпах

132

на высоте трех тысяч метров монтировали подвесную канатную дорогу», — читаем в той же книге о Павле Александровиче Соловьеве.

Правительство высоко оценило талант создателей этих летающих трудяг. Лауреатами Государственных премий СССР стали и пермские их творцы — Главный конструктор П. А. Соловьев, его заместитель И. П. Эрвич и ведущий конструктор Г. П. Калашников. А несколько позже Михаил Миль, конструктор вертолета, и Павел Соловьев были удостоены звания Героев Социалистического Труда.

Следующим блестящим творением пермских конструкторов стала знаменитая «тридцатка». Двигатель Д-30 для Ту-134 был модифицирован для силовых установок на самолеты Ту-154, Ил-62М и на непревзойденный, всепогодный, не имеющий аналогов в мире истреби- тель-перехватчик МиГ-31. И, наконец, на взлетающий в немыслимые выси самолет М-55 «Геофизика».

Последним словом Павла Александровича Соловьева в отечественном и мировом моторостроении стал двигатель нового поколения Д-90, названный позже в честь конструктора ПС-90А. ПС — Павел Соловьев, знак личного индекса конструктора. Мотор прошел более 400 видов испытаний, доказавших, что он по своим техническим характеристикам — экологическим, шумовым, конструктивным, по возможности диагностирования, безопасности — отвечает всем международным требованиям. Двигатель получил сертификат Межгосударственного авиационного комитета. Его конструкция даст возможность для последующих разработок, для использования в более широком применении — от семейства самолетов Туполева до наземных установок для перекачки природного газа.

Сегодняшние самолеты Ил-95-300, Ту-214, президентский самолет «Россия» оснащены пермскими двигателями. Тем не менее на них постоянно наводилась густая тень. Причем это длилось годами.

В октябре 1996 года умер выдающийся конструктор, возглавлявший КБ Пермского моторостроительного завода, создатель авиадвигателей, которыми оснащены целые поколения МиГов, Туполевых, Илов — Павел Александрович Соловьев. Он умер от разрыва сердца. Одна из причин — травля. Последнее соловьевское детище, новый двигатель, был признан уже после смерти конструктора. Об этом в свое время сообщила миру «Комсомольская правда» под рубрикой «Из черного списка российской науки»…

Если учесть, что Соловьев не новичок в авиации, то не для того ли была организована травля, чтобы вывести из конкурентной борьбы и

133

задержать, а лучше — совсем разрушить развитие отечественного самолетостроения и закупать «Боинги»?

Генеральный директор ОАО «Авиационный комплекс имени С. В. Ильина» в «Независимой газете» писал: «По прогнозам, до 2015 года российские авиакомпании должны закупить около 500 новых самолетов. Но сегодня приобретаются только западные. Уже сейчас ежегодные лизинговые платежи за иностранные самолеты, ввезенные в Россию, составляют 300 миллионов долларов. То есть мы спокойно финансируем западных производителей».

Странно, что по произволу властного меньшинства это происходит в стране, чьи боевые самолеты и вертолеты Су, МиГ, Ту, Ми, Ка, оснащенные пермскими моторами, вызывают восхищение в мире. России сам Бог велел быть крылатой: богатырские ее просторы и такие протяженные границы без воздушного флота ни объединить, ни защитить.

И последнее, о чем хотелось бы сказать. Мечта о полете свойственна человеку. А человек творческий ищет воплощение этой мечты. И строй его мыслей не может не быть высоким. Люди такого уровня, как А. Д. Швецов и П. А. Соловьев, размышляли, конечно, не только о конструкции мотора или самолета. Они думали о цели и, возможно, согласились с мыслью, которую выразил в своей книге «Земля людей» французский летчик и писатель Антуан де Сент-Экзюпери: «Самолет — оружие, которое прокладывает воздушные пути — приобщает человека к вечным вопросам».

Олег Константинович

Хомутов

(1934–1997)

Парашютист-испытатель, уроженец Усолья. Испытывал спасательные средства, прыгая с самолетов ТУ-134, ИЛ-62, «Антей», ИЛ-76, первым испытывал катапультные установки самолетов со сверхзвуковыми скоростями, а также скафандры для первого выхода в открытый космос. В 1971 году ему было присвоено звание Героя Советского Союза.

ЛЕЧУ К ЗЕМЛЕ…

…Надо мной бело-оранжевый купол парашюта! Хочется жить!

Внизу летают птицы. Я выше их! Радость освобождения,

радость жизни! Я жив! Я вернулся…

Олег Хомутов

Однажды было так. Он ехал в московской электричке с женой, а пожилой пассажир, сидевший рядом с ним, поглядывал то на лицо Олега, то на Звезду Героя Советского Союза, а затем спросил:

— Скажите, пожалуйста, за что вас наградили? Не может быть, чтобы за войну — молоды.

— За работу, — ответил Олег.

— А разве за работу такое звание дают?

— Дают, — ответил Олег.

Да, такая у него была профессия.

То, к чему летчики прибегают только в крайней необходимости, когда самолет попадает в неотвратимую аварию, для Олега Хомутова было обычной работой. Он выполнял ее днем и ночью, на больших и малых скоростях и на разных высотах. Вся его работа — подвиг, повседневный риск во имя жизни тысяч людей. Он испытатель средств

135

спасения — парашютов и катапульт, скафандров. Катапультирование для него было будничным делом.

В детстве Олега манило море. Его дед по матери был матросом и героически погиб в знаменитом Цусимском сражении. Дома фотография деда висела на самом видном месте. И скорей всего, именно эта фотография заронила в душу внука желание стать моряком. Морская фортуна улыбнулась Олегу, но ненадолго. Он поступил в школу юнг, заболел и вынужден был уйти из нее. Позже, после десятого класса, Олег успешно сдал экзамены в Московский авиационный институт. Студентом он впервые в жизни шагнул с парашютом в большое небо. Здесь зародилась его профессия испытателя.

В инструкциях для пилотов сказано, что каждый летчик должен время от времени мысленно помещать себя в аварийную ситуацию, чтобы внутренне быть готовым встретить во всеоружии реальную опасность. Их учат готовиться встретить беду. Учат катапультироваться, учат прыгать с парашютом.

Но прежде чем их будут этому учить, все на себе должен проверить испытатель. Есть такой раздел экспериментов — «опрыгивание» самолетов. Олег Хомутов опрыгивал ТУ-134, ИЛ-62, «Антей», ИЛ-76 и другие самолеты. Он работал с известными летчиками-испытателями, настоящими асами своего дела: Юрием Гарнаевым, Олегом Гудковым, Аркадием Богородским, Валентином Васиным, Эдуардом Еляном.

Сверхзвуковые скорости самолетов потребовали надежных средств спасения для экипажей. Появилась катапульта. Олег Хомутов испытывал многие катапультные установки для самолетов различных конструкций. Это очень сложное и трудное дело — первым определить, насколько просто, удобно и надежно новое устройство еще тогда, когда никто не знает, как оно себя поведет в потоке сверхзвуковой скорости: сработает ли на заданной высоте прибор-автомат, отделится ли кресло. В случае неудачи испытателю, чтобы спастись, остается несколько секунд.

Один из экспериментов на глазах Хомутова кончился трагически. Погиб его друг — Валентин Данилович, первоклассный парашютист. Хомутову пришлось продолжать испытание этой новой катапульты. Ведь подводилась итоговая черта под многолетним трудом ученых, инженеров, конструкторов, производственников. Либо катапульта будет работать, либо надо долго вести новые поиски, делать новые расчеты.

136

Когда Олега спрашивали, бывало ли ему страшно, он отвечал: «Страшно всегда. Вот уж двадцать лет как прыгаю, а страшно и сейчас бывает. Человек ведь не робот. Знает, на что идет… Страх не скрывать надо, а преодолевать».

Конечно же, накануне ему не спалось. Думает. Мысленно готовит себя к любой неожиданности. Продумывает вариант за вариантом, как будет бороться за жизнь по секундам.

Облегчение, спокойствие к Олегу приходило при виде аэродрома. Его обвешивали датчиками, как новогоднюю елку (выражение Олега), облачали в скафандр, сажали в кресло, надевали парашютную систему и отвозили к самолету. Около часа Олег сидел в кабине и дышал кислородом. Затем приходил летчик, хлопал по скафандру: «Валяй, брат!» — «К черту! К черту!» — отвечал Олег.

Истребитель взлетал. Вслед за ним поднималась пара самолетов сопровождения, и на землю обрушивался раскат грома — истребители переходили звуковой барьер, а в небе оставались только три белых линии, прочерченные реактивными птицами.

В кабине перед глазами Олега загоралось табло: «Приготовиться!» Он включал тумблер «Готов», крепко прижимал локти к телу, а голову — к спинке кресла. И, наконец, команда: «Пошел!» Олег тянул рычаг стреляющего механизма и выстреливал себя вместе с катапультой из самолета в небо. В эти доли секунды — самые тяжелые перегрузки. Тяжеленный сверхзвуковой поток воздуха наваливался на него и вдавливал в кресло. Тело казалось расплюснутым.

Он в небе один-одинешенек, без надежды на чью-либо помощь, с верой только в себя. Он не имеет права вмешиваться в работу механизма и обязан, падая камнем вниз, терпеливо ждать, сработает ли прибор-автомат. Только в определенный момент, когда ему станет ясно, что автоматика подвела, должен взять инициативу в свои руки.

Поразительно медленно текли эти томительные секунды. Еще мгновение, еще одна шестидесятая доля минуты. Есть! Браво! Кресло отделилось. А над головой распустился красно-белый парашют. А внизу под ним — земля и такая прекрасная жизнь на ней.

После каждого эксперимента испытатель обязан до мельчайших подробностей описать поведение кресла, свое собственное поведение и мироощущение. «Сознаться во всем честно — вот главная храбрость испытателя!» — считал Хомутов.

Испытатель первым разведывает неизвестную обстановку, попадая в неведомое, в мгновенно меняющихся сложнейших условиях

137

опасного спуска должен запомнить механику своих действий, своего поведения и с предельной честностью, без утайки своих ошибок и промахов рассказать обо всем комиссии, ученым, конструкторам. С его слов и заключений ученые и конструкторы дают путевку в жизнь новым видам средств спасения.

Испытатель устанавливает лимит времени для того, чтобы вовремя покинуть самолет, те крайние сроки, в которые еще можно надеяться на успех, намечает предел человеческой возможности, предусматривает и тем самым предотвращает в опасные минуты срывы летчиков, кому придется катапультироваться в момент настоящей катастрофы. Рискуя жизнью в смоделированных аварийных условиях, в обстановке неожиданности и безнадежности, когда человек становится жертвой стресса, испытатель выводит формулу борьбы за жизнь, формулу выживания. Вот почему важно все запомнить и все честно рассказать, как, скажем, гениальный Павлов в свои предсмертные минуты честно ради науки диктовал ученикам, что происходит в момент угасания жизни.

Высотный испытатель должен быть предельно честным. Воздух не прощает небрежности. Небо не прощает лжи. В приказе по предприятию, в котором работал Олег Хомутов, писалось: «31 октября 1970 года старший инженер парашютист-испытатель О. К. Хомутов выполнил катапультирование с опытным изделием. Катапультирование производилось при сложных режимах, потребовавших от испытателя предельного напряжения, мужества и высокого мастерства». В мирном 1971 году Олегу Константиновичу Хомутову было присвоено звание Героя Советского Союза. Это была награда Родины и за выполнение особо важного задания, и за тридцать лет подвига — работы испытателем.

У мастера спорта СССР Олега Хомутова, обладателя трех золотых медалей за мировые рекорды по парашютному спорту, на счету 1149 прыжков. Он участник многих воздушных парадов. Групповой акробатический прыжок парашютистов, взявшихся за руки, впервые выполнен А. Скожиновым, О. Хомутовым и Е. Дроздовым.

Испытание скафандров для первого выхода в открытый космос вместе с другими испытателями проводил в летающих лабораториях Олег Хомутов, а космический корабль «Восход-2» 19 марта 1965 года с П. И. Беляевым и А. А. Леоновым приземлился в тайге недалеко от древнего Усолья, где родился Олег.

О нем спорили два города — Березники и Усолье — чей он? Дело

138

в том, что родители Олега работали на химическом комбинате в Березниках, а проживали в Усолье. Отца, К. А. Хомутова, навечно прописал в Березниках своим очерком «Соль земли» Константин Паустовский, когда писал об экспедициях знаменитых «коноваловских ребят», искавших без всяких средств, на одном энтузиазме по всему Верхнекамскому краю полезные ископаемые. Среди этих ребят был Хомутов-старший. Это дало повод березниковцам считать своим и Хомутова-младшего. А теперь и спорить незачем: Березники и Усолье соединены богатырским мостом через Каму. Сейчас можно только радоваться тому, что Олег Константинович «нашелся», а то ведь он был совсем «отстегнут» от своей малой родины — Усолья и всего Прикамья, потому что его родители вместе с сыном в конце тридцатых годов уехали за пределы Западного Урала. Хомутовых мало-помалу стали забывать, и со временем пермская земля могла совсем потерять из виду своего славного сына, если бы автору этих строк в конце семидесятых годов не пришлось писать книгу о Березниках «Сражение за мечту». Во время работы над ней и пришла мысль проследить дальнейшие судьбы знаменитых «коноваловских ребят», о которых так восторженно писал в своем очерке «Соль земли» Константин Паустовский.

Многих из них уже не было в живых, умер и ватажок Коновалов, другие полегли на бранном поле, но Хомутов-старший выжил. В начале войны он возглавлял топогеодезическую партию в Уральской алмазной экспедиции, у него была крепкая бронь, но Хомутов добился отправки на фронт и в качестве военного топографа прокладывал маршруты своей дивизии, засекал огневые точки противника, принимал участие в штурме Берлина.

Обо всем этом и было рассказано в книге «Сражение за мечту», экземпляр которой я отправил с дарственной надписью Хомутову, и вскоре получил письмо, где он благодарил за книгу и сообщил, что его сыну, испытателю-парашютисту, присвоено звание Героя Советского Союза. В ответ я попросил его телеграммой срочно сообщить мне адрес сына, так как предстояла моя поездка в Москву.

Так я встретился с человеком редкой профессии Олегом Константиновичем Хомутовым. Мы посидели с ним в кафе на Арбате, и я многое узнал о нем.

Ему минуло полтора года, когда отец развелся с матерью и ун]ел от них. С той поры и начались мытарства. Как только они переехали из Усолья в Бокситогорск под Ленинградом, началась война, их эва-

139

куировали в Башкирию. По дороге туда эшелон бомбили, сотни людей погибли и были ранены, целехонькими остались всего несколько десятков беженцев, и среди них — семилетний Олег с матерью. Вернуться в Ленинградскую область, в шахтерский город Сланцы им удалось в 1948 году. Здесь после неудачной попытки стать юнгой Олег увлекся авиамоделями, создал в школе кружок и сам руководил им. Его первая модель с резиновым моторчиком на районных соревнованиях продержалась в воздухе 1 минуту 45 секунд. Олега наградили почетной грамотой. По ночам ему начали сниться настоящие самолеты. После десятого класса юноша поступил на самолетостроительный факультет Московского авиационного института, успешно окончил его. Наверное, сама судьба вывела Олега на трудную стезю испытателя новых средств спасения, аналогичных тем, которые он предлагал в своей дипломной работе.

В следующий мой приезд в Москву Олег пригласил меня на юбилей Тушинского аэродрома, вернее, национального аэроклуба России,

U

где, по его словам, можно увидеть весь цвет отечественной авиации — военной, спортивной, хозяйственной. К началу торжества мы опоздали и только обозрели в приоткрытую дверь зрительный зал с ми-

О О

зерным количеством зрителеи и восседавший на сцене президиум. Доклад читал прославленный летчик, маршал авиации, трижды Герой Советского Союза, сбивший в годы войны 62 самолета противника, Иван Никитович Кожедуб.

— А где же остальной цвет? — спросил я.

— В буфете, — ответил Олег.

Мы пошли туда. Никто не обращал на нас внимания, пока какой- то генерал не окликнул Хомутова: «Олежка!» и пригласил нас к себе.

— Кто это?

— Командующий ВДВ, — только и успел ответить Олег.

Лишь прозвучало его имя, многие сидевшие за столами подняли головы и стали выходить из-за столов, подбегать к нему, чтобы пожать ему руку. Его обнимали, поздравляли с юбилеем Тушино, радовались встрече.

Позже я выспросил у него, кто подходил к нему. Первым был молодой генерал-майор ВДВ, затем летчик-испытатель летающей лаборатории, летчики истребителей, сопровождавших летающую лабораторию при испытаниях катапульт, летчики-испытатели новых моделей самолетов, кому пришлось катапультироваться, и те, кому никто не мог дать гарантии, что им не придется это делать. У летчи-

140

ков есть такое выражение: «А ты катапультировался?!» Это неопровержимый аргумент, и если не можешь ответить «да», — нужно просто замолчать.

Как врача, спасшего многих от гибели, с благодарностью встречали Олега Хомутова и совершенно не знакомые ему «рабочие неба». Из уважения к нему они и мне пожимали руку, полагая, что я имею какое-то отношение к юбилею, и их отношением я был тронут до слез, глубже понимая, с кем имею дело.

Когда мы подошли к столу, где сидел командующий, он поднялся, по-отцовски обнял Олега и крепко прижал к себе. Это был генерал армии, Герой Советского Союза военных лет, создатель ВДВ Василий Филиппович Маргелов. Олег представил ему меня, и он, пожимая мне руку, спросил:

— Собираетесь писать о нем?

— Нет, — ответил я, — я хочу, чтобы он сам написал о себе.

Василий Филиппович посмотрел на меня как-то по-другому, чем

смотрел до этого, и сказал:

— Это вы верно решили. Ни один прибор или другой человек не сможет передать того, что перенес испытатель. Тем более, что он у нас единственный, кому пришлось первым испытать на небе ураган сверхзвукового потока в стратосфере. И в новые кресла для катапультирования он садился не раз.

Командующий молча налил нам в стаканы коньяк, прикоснулся к ним своим стаканом и сказал:

— Это была бы интереснейшая книга. И я желаю вам успеха.

Вскоре из громкоговорителей послышались аплодисменты и в зрительном зале началось награждение. Командующему нужно было идти на трибуну, как он сказал, «созерцать воздушный парад». Маргелов попрощался с нами и в сопровождении нескольких старших офицеров направился к выходу. А нас перехватили и увели к себе за стол парашютисты-спортсмены.

Засиделись мы допоздна, едва успели к последней электричке метро, куда нас, подвыпивших, два юных милиционера не пускали, но Олег приподнял лацкан своего пиджака, под которым был привинчен дубликат Золотой звезды, и офицеры вытянулись в струну и отдали честь.

В метро мы сели в пустой вагон, и Олег рассказал мне о Марге- лове забавный эпизод. Как-то Василий Филиппович пригласил Олега на крупные учения Воздушно-десантных войск, где спускались с не-

141

бес не только десантники, но и мощные купола доставляли в нужные точки орудия и легкие танки. Во время учений Олег жил в палатке командующего. Однажды ночью вдруг где-то за палатками начал раздаваться грохот, словно кто-то забивал сваи.

— Слушай, — сказал адъютанту разбуженный грохотом Маргелов, — сходи посмотри, что там происходит.

Адъютант проворно оделся, выбежал и тут же вернулся: оказывается, десантники в домино играли.

— Какое такое домино, — удивился командующий. — А чем они так стучат? Кувалдой, что ли?

— У них вместо пластинок чугунные кирпичи, а стол из половой доски…

— И что — на кирпичах очки отмечены?

— Все как надо — и очки нанесены, и отверстия д. ля рук проделаны, можно обеими руками брать — вот и грохают.

— Ах варнаки, до чего додумались!

Потрясенный выдумкой десантников, Маргелов поднялся, надел тельняшку, тапочки и в синих сатиновых трусах почти выбежал из палатки, а за ним ринулся адъютант. Когда Олег подошел к играющим, Василий Филиппович уже участвовал в игре. Степь освещала яркая луна. Командарм подбегал к своим кирпичам, выискивал среди них нужный ему, хватал его, подбегал к столу, поднимал обеими руками слиток выше головы и со всей силой грохал им об стол. Забив последний кирпич, раньше всех скинув их, Маргелов под бурные аплодисменты десантников вышел в победители. На прощание Василий Филиппович подозвал дежурного офицера и дал указание написать на его имя докладную о подразделении, где зародилась эта весьма полезная для физкультурного развития личного состава игра, чтобы поощрить выдумщиков.

Командующий ВДВ пережил 418 дней на фронтах небывалой войны, он любил и глубоко уважал рядовых солдат, на долю которых выпадает самая тяжелая работа хоть на войне, хоть на учениях. Они выносливы, находчивы, стойки. И Олег Хомутов, которого он любил, как родного сына, был таким же стойким исполнителем в редкой, опасной и малоизвестной работе испытателя.

Последняя наша встреча с Олегом произошла в 1982 году, когда он посетил Прикамье. По моей просьбе Хомутова пригласили на 50-летний юбилей города. К этой дате вышла моя третья книга о Березниках «Город белых берез», где впервые было упомянуто имя

142

Олега, рассказано о нем, как об уроженце Прикамья, и помещена его фотография.

Олег остался доволен тем, что посетил свою малую родину, а меня порадовало, что он привез мне рукопись первой главы будущей книги. Стало ясно: автор прекрасно владеет пером и у него в запасниках души много чего накоплено. Я мысленно представлял себе продолжение книги и думал о ее главах. Олег не признавал домов отдыха и курортов, считая, что отдых должен быть активным. Могли появиться главы о том, как он с друзьями, сколотив плот под названием «Надёжа», совершил на нем путешествие по Печоре, или как с женой, полуторагодовалой дочерью и трехлетним сыном они отправились к морю, где жили в палатке, а Олег, страстный любитель подводной охоты, добывал пищу на подводных лугах. Он мог бы поведать о неведомых нам впечатлениях не только в бездонном водоеме неба, но и в морских глубинах, где в плотной среде воды звук проходит в пять раз быстрее, чем в поднебесье.

Интересным мне показалось его увлечение собирать несколько поперченные сарказмом, перелицованные и, возможно, им же переиначенные или придуманные пословицы, поговорки и афоризмы. Вот некоторые из них: «Видно птицу по помету. Тяжело в лечении, легко в гробу. Хочешь помочь — не мешай. Сколько нужно, чтобы было можно?»

Украшением книги могли стать загадочные рисунки Олега, набросанные им во время беседы, не имевшей ничего общего с изображениями. В нем была какая-то собранность, позволявшая ему говорить или слун]ать и одновременно думать о чем-то своем и что-то там рисовать. Так в моем блокноте, подвернувшемся ему под руку, появился набросок падающего с неба лебедя и силуэт джентльмена в шляпе. Я не сразу заметил, что силуэт составлен из десяти цифр: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 0. Этот рисунок и по сей день является для меня загадкой. Сам ли Олег составил изображение человека из десяти цифр или взял у кого-то?

Уже во время работы над этим очерком я почти случайно наткнулся в своей библиотеке на работу И. Л. Галинской «Загадки известных книг», где рассматривалось скрытое философско-эстетическое содержание некоторых литературных произведений и речь шла о взглядах на мир и месте человека в нем, заимствованных из тех или иных философских и эстетических систем. Там, в частности, говорилось о древнеиндийской философии «Махабхараты», где одна из метафор пред-

143

ставлена числом «девять» — «девятивратныи град», ооозначающии человеческое тело, в коем обитает «горожанин» — дух, субъективное создание, считавшееся в древнеиндийской философии бесконечным и непознаваемым. А другая ветвь древнеиндийской философии — «дхва- ни» — установила для драматургии десять поэтических настроений, так называемые расы: 1-я раса — эротика, любовь; 2-я — смех, ирония; 3-я — сострадание; 4-я — гнев, ярость; 5-я — мужество; 6-я — страх; 7-я — отвращение; 8-я — изумление, откровение; 9-я — спокойствие, ведущее к отречению от мира; 10-я — родственная нежность, близость.

Знал ли Хомутов упомянутые трактаты древнеиндийской философии? Читал ли он «самого знаменитого невидимого писателя» Америки Дж. Д. Сэлинджера, который придерживался предписанной школой «дхвани-раса» технологии формирования заданного поэтического настроения в сборнике «Девять рассказов» и в повестях о Глас- сах? Помнится, самые нашумевшие в 60-х годах произведения Сэлинджера были «Выше стропила, плотники», «Хорошо ловится рыбка бананка»…

Я мечтал о выходе книги Олега Хомутова, я думал, что после первой главы — «Катапультирование» — следовало бы ждать занимательного рассказа о заре парашютизма. Еще в XVI веке Леонардо да Винчи нарисовал на листе картона человека, висящего под остроконечным колпаком, напоминающем купол парашюта. Под рисунком Леонардо да Винчи написал: «Если взять полотняный натянутый шатер, у которого каждая строка имеет 12 локтей в ширину и такую же высоту, то человек может сброситься с любой большой высоты, не опасаясь гибели».

Однако создать подобный шатер и испытать его в действии тогда не удалось, хотя сама идея спасения человека при падении с высоты, предсказанная великим мыслителем эпохи Возрождения, оказалась верной.

Чуть более двух с половиной веков прошло, и эта идея воплотилась в полотняный купол, туго натянутый на каркас, с которым его создатель Себастьян Ленорман прыгнул из окна обсерватории во французском городе Монпелье и благополучно приземлился, дав своему детищу название на века: «пара-шют», что в переводе означает «против падения».

У первого «пара-шютиста» было много последователей в разных странах, в том числе и в России. Вспомним хотя бы трогательный кадр из фильма А. Тарковского «Андрей Рублев», где мужик-испытатель,

144

надев свое крылатое изобретение, прыгает с купола высоченного храма и кричит своему другу или соседу, не верившему его затее: «Ефим, летю!» И далее — по сценарию: «Он летит над землей, как ангел… Он видит свою землю, на которой родился и будет похоронен, видит такой, какой ее никто до него не видел…»

Это — осуществление мечты… Начинателям парашютного движения не откажешь в мужестве. Они рисковали, зная о гибели предшественников, но усложняли свои опыты. Если первые фанатики прыгали с крыш домов и куполов храмов, то их последователи выбрасывались с диковинными зонтами с воздушных шаров и аэростатов, как это сделал Жак Гернерен, отстегнув от плывущей в небе рыбины сплетенную из ивовых прутьев корзину под брезентовым куполом. Сидя в ней, он спустился на землю. Второй раз в этой же корзине спустилась с небес жена изобретателя, Элиза Гернерен, — первая женщина в истории парашютизма.

С развитием авиации становилось ясно, что парашюты нужны, прежде всего, для авиаторов. Все новые модели были признаны непригодными — они оказались громоздкими, неудобными, не вмещались в кабину самолета, а парашютисты размещались под кабиной или между колес аэроплана.

И тут за дело взялся парижский преуспевающий дамский портной Франсуа Рейхельт. Он приостановил прием срочных заказов, далеко закинул все свои выкройки и лекало и стал шить странный плащ. Когда он его надел перед зеркалом и поднял руки, то полы плаща напомнили крылья с перепонками летучей мыши. В этом плаще портной удачно спускался с крыш домов, но в 1912 году при попытке спрыгнуть с Эйфелевой башни он разбился насмерть.

Несмотря на гибель подвижника, его изобретение дало направление поиску — спасательное средство оказалось автономным, в нем было то, чего не хватало всем предшествующим моделям, — оно вмещалось в кабину самолета, его мог заранее надеть авиатор и при аварии спрыгнуть. Теперь дело оставалось за надежным парашютом.

Актер Петербургского Народного дома Глеб Котельников, которого, кроме сцены, влекло еще изобретательство, глубоко вчитался во все сообщения об опытах Рейхельта и пришел в заключению, что парижский портной был на верном пути. Его плащ удобен, портативен! Но плащ не оправдал себя. А не лучше ли сделать портативный ку п о л?

Как-то при нем одна актриса вынула из сумочки шелковый свер-

145

ток-комочек и повязала косынкой голову, образовав над копной своих волос изящный купол. Это была блестящая подсказка! Парашют должен быть из легкого, прочного шелка!

Второй необыкновенно важной заслугой русского изобретателя явилось то, что он первый разделил на два плеча стропы, позволявшие парашютисту, держась за них, принимать наиболее удобное положение для приземления. Портативный купол укладывался в заплечный ранец, из которого авиатор мог при помощи простого устройства легко вытянуть его в воздухе.

Принципиальная схема РК-1 (русский, Котельников, первый) легла в основу всех современных авиационных парашютов. Испытания прошли успешно, изобретение Котельникова было запатентовано во Франции, считавшейся родиной воздухоплавания.

А вот в России к парашюту отнеслись с недоверием. Когда в годы Первой мировой войны Котельников предложил свое изобретение военному ведомству, то получил отказ. Ходили слухи, что командующий российскими воздушными силами великий князь Александр Михайлович высказался так: «Парашют в авиации — вещь вредная, так как летчики при малейшей опасности будут спасаться на парашютах, предоставляя самолеты гибели».

Еще в 1920 году журнал «Вестник воздушного флота» вещал: «Вообще требовать от летчика, чтобы он сам выкинулся из самолета, — значит идти против его психологии». А психология крылась в косности, в бюрократизме, в лени руководящих ведомств. Парашютной подготовкой в летных частях никто не занимался, никто не прыгал, готовя себя к спасению, и нигде не говорилось, не писалось, что кто- то где-то спасся. На складах лежали партии парашютов, французских и американских.

Первым в нашей стране прыгнул с парашютом один из старейших летчиков, в будущем Герой Советского Союза, генерал-полковник Михаил Громов. Случилось это в 1927 году. На подмосковном аэродроме проводилось испытание новой модели истребителя, самолет нужно было ввести в штопор, но вывести из него не удалось из-за конструкторской ошибки, и летчик получил серьезную травму. Громов тогда был ведущим испытателем, и ему поручили продолжить испытания в той же программе. До этого Громов еще ни разу не надевал парашют перед полетом и всегда летал без него. А на этот раз руководитель испытаний настоял надеть его. Введя истребитель в штопор, ведущий испытатель не смог вывести его из стремительного пике.

146

Когда до земли оставалось 500 метров, Громов выпрыгнул из кабины, сосчитал до трех и выдернул кольцо парашюта. Распустился белый купол, а самолет врезался в землю.

Вскоре подобный случай повторился. Заговорила пресса. Парашют начал завоевывать симпатии летчиков.

Пусть не покажется лишним пересказ длительный истории парашютизма, поскольку ее блестяще увенчал Олег Хомутов, еще не став Героем Советского Союза, а лишь предложив в своем дипломном проекте истребитель-перехватчик, оснащенный отделяемой кабиной со стабилизирующим устройством.

Скажете, фантазия? Безусловно. Но сейчас уже витает более дерзкая конструкторская идея, чтобы при аварии лайнеров пассажирский салон мог бы отделяться от корпуса и под куполом парашюта спланировать к земле. Подобная фантазия будоражила умы еще в 20-е годы под названием «Ступайте вниз».

Обо всем этом должен был написать в книге Олег Хомутов. Он ее начал, но не закончил. В своем письме ко мне он писал: «Сейчас, в

О

смысле писания, я несколько инертен, т. к. пытаюсь переити на работу, связанную с авиацией, но с большой свободой и окладом (?). Наладим регулярную переписку. Сейчас спешу. Большой привет тебе от всей нашей семьи!!!

С уважением! Олег».

Любезный читатель, наверное, уже давно почувствовал, что я не могу расстаться со своим героем. Да, я боюсь сказать, что его нет в живых, что он умер в 1997 году в 63 года. Сказалась профессия. Он ун]ел от нас с песней лебедя. Поэтому я предлагаю здесь первую главу написанной им книги. Он в ней очень живой!

Олег Хомутов

КАТАП УЛ ЬТИ РО ВАН И Е

Степь. Солнце еще не взошло. Но даже без его палящих лучей изнемогаешь от душной жары. Ни ветринки. Чистое, глубокое небо.

Лежишь на горячей от вчерашней жары земле, смотришь в безграничное пространство неба-океана, и все окружающее пропадает.

Там, вверху, что-то таинственное, манящее, неземное. Хочется, как птица, вспорхнуть и лететь, лететь в это безграничное раздолье…

Простор и безмолвие степи. Не хочется говорить. Полное расслабление, благодушие, лень…

На горизонте, в мареве просыпающегося неба, тихо как будто подкрадываются три серебристые точки, тянущие за собой белоснежные шлейфы.

— Наши, — лениво бросил Игорь, ведущий инженер.

Треснуло небо троекратным взрывом. Самолет-лаборатория и два самолета-киносъемщика перешли звук.

За передним самолетом-лабораторией шлейф на мгновение искривился.

— Сбросил, — промолвил Игорь.

Сегодня при испытании катапультного кресла катапультируется манекен, как говорят парашютисты, «Иван».

Это кукла с глазами, ушами, волосами и шарнирными суставами. Одет «Иван» в такое же точно снаряжение, в каком будет летать впоследствии летчик.

После изнурительных трудов инженеров, ученых, после лабораторных испытаний, доработок идет последнее перед испытанием катапультирование с «Иваном». После «Ивана» техника считается отработанной (в смысле «железа», деталей и т. д.). Следующая очередь за парашютистами-испытателями. На их страх и совесть ляжет оценка катапультной установки, ее путевка в жизнь. В этом случае, кроме техники, испытывается физиология и психика: больно — не больно, удобно — неудобно.

Из самолетов времен Великой Отечественной войны в случае аварии летчик мог выпрыгнуть, как из быстро мчащегося автомобиля. С увеличением скоростей полета, с появлением сверхзвуковых самолетов при попытке выпрыгнуть из самолета летчик уже не мог физически превозмочь скорость набегающего потока воздуха.

Для спасения летчика инженеры, совместно с учеными, сконструировали катапультное кресло с пороховым зарядом. Летчик, в случае безнадежности своего положения, дергает за ручку на кресле. В этот момент его крепко притягивает к креслу, чтобы скоростной напор — шквальный ветер — не сломал ему «руки-ноги-голову». А затем, как из пушки, кресло вместе с летчиком выстреливается из кабины самолета.

У сегодняшнего «Ивана» высота полета большая. До рези в глазах всматриваемся с Игорем в небо. Кресло с «Иваном» не видим. Вдруг появляется облачко дыма, и вслед за ним, как тюльпан, раскрывается бело-оранжевый купол парашюта. На газике едем к месту приземления «Ивана». Соскакиваем с машины, подбегаем и… видим: у «Ивана» разбит вдребезги гермошлем.

148

Бежим к креслу.

Разрушен мощный металлический кронштейн, за который крепится тормозной парашют, гасящий сверхзвуковую скорость перед раскрытием спасательного парашюта.

Загадочка!

Ведь это контрольный сброс! Экзамен! Перед этим все было нормально. Мы всей испытательной бригадой радовались, что работа подходит к концу. Все отработано. И вот тебе — конец!

Я представил себя на месте этого «Ивана». Дрожь пробежала по телу.

На вертолете всю эту кучку «результатов» мы с Игорем доставили на базу. Здесь мы узнали, что летчик самолета-лаборатории еле дотянул до «дому» — повреждено хвостовое управление, разрушена часть киля. Настроение у всех упадническое.

Приказ руководства: срочно проявить кинопленку! Как? Что там? Почему?

Затаив дыхание, смотрим кино. Ничего не понятно. Рухнули надежды, пропал многолетний труд…

В течение дня механики кропотливо разбирают кресло. И вдруг один из самых дотошных ворчунов заорал во весь дух:

— Вот она!!!

Все встало на свои места. Маленькая деталь кресла, величиной с грецкий орех, забракованная и тут же переделанная в процессе испытаний полгода назад, была установлена сейчас в старом варианте. Доработка ее тогда была настолько ничтожной, что где-то, кем-то оказалась незамеченной.

Все встало на свои места! А каково мне — испытателю? «Техника — техникой, наука — наукой, а жить охота», — подумал я.

От дальнейшей работы не отказывался, виду не подавал, но… призадумался. При подготовке моего кресла к катапультированию на всякий случай внимательно наблюдал за монтажом особо важных узлов — все-таки спокойней.

Ночами не мог заснуть: придумывал самые разные аварийные ситуации, боролся с ними, торопился, потел. Ведь здесь для жизни важна каждая доля секунды. Страшно уставал, настолько все было психологически и физически натурально.

А так хотелось поспать! Моментами, в перерывах спасительных мыслей, я пытался представить, а как будут жить там, дома, мои, когда меня не будет… Становилось до слез жалко себя. Потом опять

149

борьба за спасение (испытатель, имея свой опыт, сам, с помощью старших испытателей, придумывает средства спасения в случае отказа испытуемого объекта). И попытка предварительной оценки всего снаряжения летчика и кресла, для тех, кому они когда-нибудь, может быть, понадобятся.

Наши летчики, проводившие эту работу, смотрели на меня сочувственно-непонимающе. У нас разные психологии: летчик верит самолету и боится парашюта. Применяет его, как правило, в исключительных случаях.

Я еще в ДОСААФ, когда взлетали на ПО-2, был всегда начеку до высоты 200 м (на этой высоте спортивный парашют тех времен мог не помочь). Как только набирали высоту больше 200 метров, наступало относительное спокойствие: случись что-нибудь — я выскочу, при мне парашют.

Завтра эксперимент. Опять бессонная ночь… Встаем рано, в три часа. На рассвете взлет.

Мой доктор Петя спит рядом со мной. До зависти сопит во сне.

Встаем. Доктор проверяет мой пульс, давление, температуру. Наклеивает на разные части моего тела датчики. Они будут записывать состояние организма в момент выстрела, при снижении на парашюте и после приземления.

Рассвет.

К домику, где мы расположились, подъезжает санитарная машина. В нее меня заботливо усаживают. Осматриваюсь: носилки, лубки (на случай переломов чего-нибудь), доска, если повредишь позвоночник…

— Чего вы посадили меня в это похоронное бюро?

— Извини, Олег, другой машины нет.

— Тогда поехали.

Приезжаем на аэродром. На площадке стоят три истребителя — стремительные птицы.

Предутренние сумерки. Жутковато-торжественно. Около самолетов возятся не знающие сна чумазые механики. Когда они успевают все сделать? Шутливая перебранка с ними.

— Кончай с этими трепачами, пойдем одеваться, — впервые за это утро выдавил из себя вечно молчащий Василий Степанович Кочетков.

Он, как опытный парашютист-испытатель, был выпускающим и отвечал за спасательное снаряжение.

150

Кислородчики надели на меня скафандр, переругиваясь с доктором, который запутался в своих проводах от датчиков.

Василий Степанович помог мне сесть в кресло. Где-то внутри мне это не понравилось — «провожает». Хотелось грубой мужской шутки, чего-то отвлекающего…

Но Василий Степанович сам много раз бывал в том состоянии, которое испытывал в данный момент я — молодой испытатель. Он по- отечески заботливо притягивал меня к креслу, привязывал фалы приборов. И все время спрашивал: «Не режет? Не давит? А эту лямку подтяни, не пижонься — смельчаков видели».

Все готово. Притянут, привязан. Пора в самолет. Инженеры, механики бережно подняли кресло со мной и вынесли из помещения к подъемному крану. Подцепили кресло на крюк. Вишу, болтаюсь на тросах. Механики, ухватившись за кресло, вставляют его в направляющие рельсы кабины самолета. Усадили. Сижу.

Приезжают летчики. Они, как будто выполняя какой-то ритуал, по- своему здороваются с механиками. Те заботливо пристегивают их к рабочему месту — креслу в кабине. Ласково, с шутливым балагурством, поправляют их снаряжение.

Загрохотали двигатели самолетов. Плавно, величественно вырулили на взлетную полосу три ястребка. Остановились. Слышу в шлемофоне:

— Двести один, взлет разрешаю. Счастливо!

«Спасибо, наконец-то!» — думаю. Оборачиваюсь: на стоянке, как на вокзале, стоит вся наша бригада и машет руками. «Не беспокойтесь — вернусь», — подумал я.

Слышу в наушниках:

— Добро!

— Поехали!

Не каждый ощущал быстрое нарастание скорости при взлете истребителя. Разбег и взлет истребителя красив и несравним ни с каким аттракционом! Торжественность обстановки, волнение, перемешанное с необычностью быстро уходящей от тебя земли.

Пробили облака. Небо — лазурь. Внизу белоснежная, безграничная пустыня. Смотришь на небесные красоты, на соседний истребитель. Летчика не узнать. В своем защитном шлеме он похож на марсианина.

В моей кабине световое табло. С нетерпением жду сигналов. Скорей! Скорей! Скорей!

151

— Внимание!

После этого сигнала отключается все волнение. Разблокировал — выдернул чеку стреляющего механизма, положил все предохранители в определенное место в кабине. Дал летчику сигнал «Готов». Жду.

— Приготовиться! — дает сигнал летчик.

Я взялся за ручку катапультирования.

— Пошел!

Резко дергаю ручки. И… сижу на месте (так мне кажется). Неужели не выстрелюсь? Придется садиться, а потом опять эта нервотрепка!… В момент сильного нервного напряжения время воспринимается совсем не как у костра на рыбалке. Минута, промелькнувшая незаметно в домашних условиях, как резина, растягивается в «вечность» на испытаниях. Выстрел катапультирования, который для всей обслуживающей бригады на земле воспринимается как выстрел, — момент, для испытателя по времени тянущийся дольше. Восприятия, ощущение времени совершенно другое, чем в быту.

Плавно сдавило, ударило, прижало, освободило! Падаешь вместе с креслом и ждешь, когда же приборы, кем-то придуманные, освободят тебя?.. Подождем. До земли еще далеко! Томительно долго тянется время… Жду сигнального флажка на правом колене ноги (сам придумал для личного успокоения). Долго ждать. Перестаешь верить самому себе. Начинается дергание: спасаться или ждать?… Со страхом жду… Ну, ну, флажок, ну… Хлоп! Появился! Значит, через пять секунд сработает кресло. Подождем… Ну, скорей же!

Тряхнуло! Посмотрел наверх. Раскрылся! Надо мной бело-оранжевый купол парашюта! Хочется жить! Внизу летают птицы. Я выше их! Радость освобождения, радость жизни! Я жив! Я вернулся!

Плюхнулся на ту же степь, где лежали мы с Игорем и ждали «Ивана». С блаженством развалился на выгоревшей траве. Особенно остро ощущаешь запахи степи… Птицы необычно щебечут… Кажется, что слышишь, как бабочки машут крыльями.

Заключение комиссии: кресло и снаряжение пригодно для эксплуатации. Все прошлые переживания уходят на второй план. Радость победы над собой, радость совершенной работы. И много дней окрыленного настроения. Это неповторимо. А впереди другая работа, опять требующая от тебя силы, знаний, терпения…

Со степью, здесь же, почти на этом месте, встречусь я только зимой в более суровых условиях. И вспомню старинную русскую песню, любимую песню детства: «Степь да степь кругом…».

Глава третья

СВЯТЫЕ — СОЛЬ ЗЕМЛИ

Стефан Пермский

(1345–1396)

Равноапостольный русский святой, современник Сергия Радонежского, Андрея Рублева и Дмитрия Донского.

«Таких святых, как Стефан Пермский, — сказано в предисловии издания «Святитель Стефан Пермский», — на Руси мало. В Древней Руси подобного, пожалуй, не сыскать: он ввел в Христову Церковь дотоле бесписьменный языческий народ».

Святитель Стефан создал коми-зырянскую письменность и стал просветителем, учителем и крестителем народа коми. Земной подвиг Стефана описал его друг, один из образованнейших людей своего времени, видный русский писатель, ученик преподобного Сергия Радонежского, Епифаний Премудрый.

В Перми сохранился посох Стефана Пермского, с которым он не расставался во всех своих странствиях. После смерти святителя в память его апостольских трудов посох украсили костяными кольцами с резьбой, где представлены сцены из жития Стефана.

Посох долго находился при гробе святителя в Московском Кремле, в соборе Спас на Бору. Но в 1612 году поляки захватили Москву и с другими ценными вещами вывезли его в Литву. В середине XIX века пермский губернский лесничий Далматов обратился с просьбой в Синод о передаче посоха Перми, и в 1848 году посох был прислан в Пермский кафедральный собор. Ныне посох хранится в Пермском краеведческом музее.

153

БОЖЕСТВЕННОЕ ОЗАРЕНИЕ

…И я научу их, и обращу их, и приведу их ко Христу Богу, или же сам голову свою положу за Христа и веру, и за доброе исповедание, как

сказал апостол: «Дано нам не только веровать в Него, но и страдать за Него…

Стефан Пермский

Епифаний Премудрый в «Слове о житии и учении святого отца нашего Стефана, бывшего в Перми епископа» писал: «Ив один из дней, войдя к нему, он ему сказал:

— О епископ, отче, господин! Благослови меня, владыка, пойти в языческую землю, называемую Пермь, в заблудшие народы, к людям неверным, людям некрещеным. Я хочу научить их и крестить их, если Бог поможет и посодействует и твои молитвы поспоспешествуют мне. И я научу их, и обращу их, и приведу их ко Христу Богу, или же сам голову свою положу за Христа и веру, и за доброе исповедание, как сказал апостол: «Дано нам не только веровать в Него, но и страдать за Него…»

Преподобный же старец, епископ Герасим, боголюбивый святитель, увидев это и услышав, весьма удивился и сильно поразился его благочестивому предложению и доброму дерзновению. И долго побеседовав с ним о полезном для души и собираясь его отпустить, взял его, ввел в святую церковь и, сотворив молитву и знаменав его честным воздви- гальным крестом, благословил его, отпуская его, и сказал:

— Чадо Стефан, о Святом Духе сын нашего смирения, сослужеб- ник наш и сопресвитер! Иди, чадо, с миром, с Божиею помощью и благодатью».

Благословил Стефана на подвиг во имя веры первый из пермских епископов, Герасим, мученически погибший в 1447 году и канонизированный в 1607 году.

Величие и значение святителя Стефана в духовной жизни нашего народа кратко описать невозможно, поскольку его беспримерного жития хватит на несколько томов. Дай Бог уразуметь хоть маленькую толику из его свершений.

Попытаемся раскрыть одну из сторон его подвига — подвиг просветителя. В этом ему помогло прекрасное знание язык зырян. Он, составив алфавит для народа коми в XIV веке, создал особую азбуку, причем начертания букв взял из местных знаков, которыми метили издавна лесные угодья. Так называемые пасы вырезывались на дере-

154

ве или бересте. Благодаря этому азбука приобрела самобытный национальный вид и внешне отличалась от кириллицы (начертание букв славянского алфавита близко повторяет греческий). Воспользовавшись «лесной арифметикой», святитель Стефан тем самым приблизил азбуку к народу и облегчил ее усвоение. Надо отдать должное светлому уму святителя: он блестяще исполнил свой замысел по созданию письменности народа коми.

«Математика и письмо существуют в тесном симбиозе», — писал журнал «Курьер ЮНЕСКО», посвященный математике. Далее в журнале идет речь об археологических открытиях недавнего времени, которые показали, что именно необходимость измерять, делить и распределять материальные блага дала импульс созданию систем письма. В свою очередь, возникновение математики, выходящей за рамки простого счета, нельзя представить без некоей материальной основы. Без письменности человек, ограниченный возможностями памяти, обречен обходиться узким набором манипуляций с цифрами.

В третьем тысячелетии до н. э. в Египте и Месопотамии возникло абстрактное понятие числа. Поначалу каждое число относилось к определенной группе объектов, например, «четыре овцы» писалось иначе, чем «четыре меры зерна». Подобную роль у коми-народа играли «пасы», «меты», «резы». Вполне возможно, что именно «лесная арифметика» воодушевила святителя на создание азбуки. Видимо, само Божие озарение помогло Стефану Пермскому угадать всемирный закон творения письменности. Не это ли имел в виду собрат Стефана по затвору, написавший его житие Епифаний Премудрый: «Многие годы греческие философы собирали и составляли греческое письмо и сложили его трудами многих в течение длительного времени. Пермское же письмо сложил один чернец, один составил, один сочинил…, один монах, один инок Стефан, вечно чтимый епископ, один сразу, а не в течение многих лет, как греки, но один инок, один-единственный, уединяясь, у одного только Бога прося помощи».

Создание национальной письменности коми-народа — явление

155

уникальное, невероятное, небывалое. Однако святитель не только подарил письмо лесному народу, но и сделал собственный перевод на этот язык богослужебных книг: Евангелия, Псалтыри, Часослова. И если Мартин Лютер перевел Библию на немецкий язык в середине XVI века, то епископ Стефан Пермский дал слово Божие народу коми на полтора века раньше! Это ли не опережение своего времени?

Стефан Пермский обратил в христианство население необозримой Пермской земли от Устюга и далее на восток, до Уральских гор. Он привел ко Христу целый народ коми. Северные реки Вымь и Вычегда стали купелью для новокрещенных.

Благодаря Стефану в глухие дебри зырянской тайги дошло уникальное мистическое движение исихазма, или священнобезмолвия, школа молчаливого и непрестанного творения молитвы, наука общения человека и Бога. На полях рукописной книги видного исихаста Григория Санаита (XV век) рукою неизвестного монаха стефановскими письменами сделана такая надпись: «Этой книги почитатель ушел на при- лук в затворники, дьяк Михаил, на спасение своей души, при игумене при Михаиле».

Странно сейчас сознавать, что люди XIV–XV веков знали то, что до нас дошло только в конце XX века: опыт претворения здешнего бытия в иное бытие и соединение с Богом.

И хочется обратиться с молитвой: «Святителе Стефане, помоги нам раскаяться и обрести истинную веру во Христа!»

МОЛИТВА

Святителю и равноапостольному Отефану, епископу Пермскол\у

О Богосвященный и равноапостольный Отефлне!

Ыовый Боговедения проповедниче н просветителю крещениел\ святых великопермских во идолопоклонстве живущих людей ко ис- тиннол\у евангельскому свету путеводителю, дикоовразных оных народов теплоусердныл\ учением своим овратнтелю, пастырю дов- рый и учителю премудрый. Дух<* Святаго сосуде извранный, Хрис- топодражательный в невесный Оион путеводителю, овразе Благонравия всем Благодушно жити желающим, влагоискусный мыслен- нлго корлкля чрез л\оре мира сего к невесному пристанищу плавающего правителю, дивный во иерарсех, увенчанный Божественною Благодатию всероссийский светилниче, великий чудотворче и л\олит- венниче теплый!

156

К теке ко усилении души и сокрушении сердца моего аз окаянный и грешный (имярек) Благонадежно притекаю и пред святым твоим овразом вопию, прося смиренный помощи твоея и теилаго ко преклагому Богу х^Алггл^ства, да твоил\и Благоприятными молитвами нсиросишн л\и от него человеколювную л\илостк, оставление многих л\ои\ согрешений, души и телеси здравие со спасением; и яко влаг и человеколювец да Благоволит Безведно в мире сел\ ходити ми до скончания живота л\оего, во врел\я же разлучения моего от жизни сея дух мой в покаянии и мире Ангелом своим святыл\ милостиво приятия и от л\рачных и злоковарных и лютых ДУХ^В демонских на воздусе прошед невозбранно к нему непостыдно предстати поклонитися, и везсмертныя и влаженныя жизни сиодобитися со всеми святыл\и во веки. Ал\инь.

Преподобный Трифон

Вятский

(1546–1613)

Русский святой. Был монахом в Пыскорском Спасо-Преображенском монастыре, отшельником, основателем Успенского мужского монастыря на реке Чусовой и трех монастырей на реке Вятке.

ПЫСКОРСКИЙ ПУСТЫННИК

Мы обязаны монахам нашей историей,

следственно, и просвещением.

А. С. Пушкин

В устье речки Нижней Пыскорки зеленеет живописный мысок. Отсюда открываются необычайно красивые виды, и странно иногда звучит человеческий голос. Говорят, что пермские геологи давно поглядывают на тот мысок — не раскопать ли?

Без малого четыре с половиной века назад здесь стояла тихая, как белая ночь, святая обитель — Пыскорский Спасо-Преображенский ставропигиальный мужской монастырь, построенный именитыми людьми Строгановыми. Ставропигиальный — это означает, что монастырь управлялся непосредственно патриархом и пользовался особыми привилегиями. Для содержания обители Строгановы выделили пашенные земли, покосы на речке Пыскорке и соляные варницы на том

158

месте, где позже возникнет заштатный город Дедюхин, и Березовый остров, от которого по наследству и примет свое название город Березники.

Около 1568 года в монастырь явился юноша двадцати двух лет от роду и попросился у настоятеля игумена Варлаама в послушники. Пришел он в Пыскор издалека, за тридевять земель, из Архангельских краев, из-под Мезени, села Малые Немнюжки. Звали его Трофим.

До настоятеля доходили слухи о некоем молодом страннике, который однажды попался навстречу приказчикам Строганова, и те, видимо подвыпившие, ради праздной забавы столкнули его с крутого обрыва в глубокий намет снега. Тот едва выбрался из него. Но, увидев, как он вытряхивает набившийся в сапоги снег, ступая поочередно то одной, то другой босой ногой на мерзлый наст, шутники устыдились своей глупой выходки и сбежали к нему вниз просить прощения. Слуг Строганова буквально потрясло то, с каким смирением простил их молодой отшельник, глядя на них, как на своих благодетелей, он еще и вину взял на себя: дескать, и поделом ему!

Наслышан был настоятель, как этот юноша во время богослужения в храме усердной молитвой обратил на себя внимание Якова Строганова, подошедшего к нему после утрени с просьбой молиться за болящего сына Максима. К удивлению и радости всего именитого дома мальчик вскоре поправился.

Своим смиренным видом Трофим внушал игумену полное доверие, но настоятель попытался удержать юношеский порыв, зная, сколь многотруден путь монашеского бытия. Однако молодой отшельник молитвенно просил принять его в послушники, и отец Варлаам произнес «По вере твоей буди тебе!»

Монашество, или иночество, есть иной, удаленный от соблазнов мира образ жизни. Вступающие на путь монашеского жития должны отречься от мира, отказаться от всех земных интересов и даже от своего имени, данного при рождении. Иночество есть величайший подвиг служения миру; оно охраняет мир, молится за мир, духовно окормляет его и предстательствует за него, то есть совершает подвиг молитвенного заступничества за мир.

На Руси монашество началось одновременно с принятием христианства. Основателями его были преподобные Антоний и Феодосий Печерские. Эпиграфом к великому подвигу русского монашества можно взять слова замечательного историка В. О. Ключевского: «Читая

159

жития, мы присутствуем при двух основных процессах нашей древней истории: мы встречаемся лицом к лицу с древнерусским человеком, который, вечно двигаясь с крестом, топором и сохой, в зипуне и в монашеской рясе, делая одно немалое дело, расчищал место для истории от берегов Днепра до берегов Северного океана, и в то же время, несмотря на такую растяжимость, умел собрать силы на создание государства, сдержавшего и вторжение с Востока, и пропаганду с Запада».

Первый русский монастырь — Киево-Печерская лавра — это и первый университет, первая академия, первая библиотека. Из его стен вышли и первый врач на Руси, и первый художник, первый летописец и садовник, философ и переводчик. Лавра — это и усыпальница, наш первый Пантеон, где покоится прах лучших людей Киевской Руси.

Памятником беспримерного труда стал Валаамский мужской монастырь в северной части Ладожского озера, где его насельники преобразили каменный остров в цветущий сад. На отведенных участках они настилали слой хвороста, извести, золы, а сверху насыпали толщиной в два метра пласт плодородной земли, завезенной с материка в корзинах и мешках. И выросли на рукотворной почве деревья и кустарники, каких здесь раньше не было: кедр, дуб, пихта, голубая ель, каштан, акация, барбарис. А плодово-ягодные сады Валаама удостоились мировой славы. «Плоды валаамских урожаев, — писал журнал «Наше наследие» за 1988 год, — получали золотые медали на всероссийских выставках в Санкт-Петербурге и даже на парижских выставках — огромные яблоки, тыквы до двух пудов, дыни, арбузы… По свидетельству современников, с валаамскими садами вряд ли могли сравниться сады Центральной России. Тут росли груша, вишня, слива, яблоки более 80 сортов и многое другое».

А монахи Пыскорского монастыря варили соль. Это был изнурительный труд. Подварки, соленосы — у всех веки и потроха солью изъедены. Но иноки и помышлять не должны о жизни без горести и страданий, ибо скорби даются к смирению, к обузданию всех похотей и плотских желаний.

В годы становления Пыскорского монастыря, на восьмом году его существования, в обитель явился молодой странник Трофим и принял монашество под именем Трифон. Впоследствии это русский святой — преподобный Трифон Вятский. Преподобный — звание святого из монашествующих, стяжавшего высшее нравственное достоинство своими подвигами и святостью жизни. Первым преподобным на Руси был

160

отец русского монашества Феодосии Печерский. Этот чин носил и Сергий Радонежский, великий молитвенник и идеолог Руси.

…Приняв постриг, молодой монах Трифон всецело отдается монастырским послушаниям — в монашестве труд входит в систему общей аскезы. После церковной службы он трудился там, куда его посылали, — рубил в лесу дрова, ухаживал за больными, делал церковные свечи, но чаще всего ему приходилось работать на соляном промысле. Трифон настолько проник в хитроумную технологию добычи рассола из-под земли, что сделался, как мы потом увидим, незаменимым мастером соляных дел. Своим трудолюбием, смирением, строгим аскетизмом, благоговейными молитвами молодой монах стал выделяться среди братии. И у кое-кого из них возникли зависть, неприязнь, а при случае и глумление. Трифона давно манило отшельническое житие, уединение, безмолвие, тишина. С благословения настоятеля Вар- лаама он покидает Пыскорскую обитель, садится в лодку и плывет вниз по Каме до устья речки Мулянки, и там, где в нее впадает речка Юрчим, в пещере горы Гляденовой, с вершины которой действительно хорошо глядеть во все четыре стороны, подвизался Трифон, питаясь съедобными лесными травами и рыбой.

Здесь, по преданию, Трифон срубил и сжег священную ель с подвесками из серебра и золота, священное дерево остяков на месте языческого жертвенника, куда остяки приносили лучшие части добычи, кожи, меха. Дерево считалось неприкосновенной святыней. И вдруг его срубили.

Когда это стало известно остяцкому князю Амбалу, он был ошеломлен предерзостью пустынника.

— С помощью какого бога ты поверг наше священное дерево? — спросил он у Трифона. — Бывало, кто посмеется над ним, и тот погибал, а ты сжег его и остался жив. Скажи, кто твой бог, что сильнее нашего бога?

— А разве я тебе не рассказывал о нем? — произнес Трифон.

С той поры остяки и вогулы стали прислушиваться к проповедям Трифона.

А тем временем на соляном промысле Пыскорского монастыря из- за скудной течи рассола из скважин резко уменьшилась выварка соли. Пригласили мастера со строгановской солеварни — не смог наладить солепровод. И тогда настоятель обратился к приказчику Строганова с просьбой послать нарочного на Нижнемуллинскую пустынь за преподобным.

161

С пыскорского мыска далеко видны камские просторы. Едва замаячили струги на волне, как настоятель и братия вышли встречать своего пустынника. Поклонились ему до земли, и Трифон в ответ поклонился им. А после отдыха попросили преподобного о помощи.

— Отцы и братия, — ответил им Трифон, — дело это выше моей силы; но поелику сказано пророком: «Благ Господь всем призывающим Его, и волю боящихся Его сотворит, и молитву их услышит, то имейте дерзновения и вы. Помолимся единодушно все вместе. И если угодно будет Богу, то, может, он и нам дарует милость свою.

После молитвы преподобный обошел промысел, осмотрел скважины, солепроводы, показал, где надобно их чистить, и когда закончили все работы, рассол потек обильно, пуще прежнего.

Недолго прожил преподобный в Пыскоре. Его душа тосковала по одиночеству. Ведь только в тишине можно услышать себя и Бога. Молчание это и есть приготовление к принятию откровения.

Трифон обратился к братьям Строгановым, Якову и Григорию, с просьбой дать ему какое-нибудь уединенное место для жительства. Они посоветовали ему искать себе приют в их новой вотчине по реке Чусовой. Выбор укромного уголка выпал на высокую гору по правому берегу напротив Нижнечусовского городка. Среди местных жителей гора считалась гиблым местом. За полночь там всегда раздавались странные звуки, не иначе как леший чудил. Однако Трифон не устрашился злого духа, окропил с молитвой гору, выстроил на ней келью, часовню и украсил их иконами. Слух о том, что на неприступной горе живет святой человек, стал поводом для паломничества. К пустыннику начали приходить жители окрестных деревень за благословением, даже нашлись подражатели жизни преподобного, изъявившие желание разделить с ним одиночество и принять монашество. Так возник сам по себе Успенский мужской монастырь.

Одному Господу ведомо, что было бы дальше, не случись пожар. Возможно, преподобный Трифон остался бы при монастыре навсегда и звали бы мы его сейчас не Трифон Вятский, а Трифон Пыскорский или Чусовской. Но случилось несчастье.

С увеличением монастырской братии возникла потребность в хлебе насущном. Нужно было расширять пашню. По обычаю того времени место под зерновые расчищали огнем, выжигая лес. Палил подсеку огнем и Трифон со своими помощниками. Но откуда ни возьмись — ветер. Он разнес пламя по всему лесу, и пожар охватил штабеля

162

дров, затоговленных для строгановских соляных варниц, — весь огромный их запас сгорел.

Дровосеки схватили Трифона и сбросили его с крутого берега реки. К счастью, он остался жив и, видя за собой погоню, сел в лодку и переплыл на другой берег. По приказанию Максима Строганова преподобный был заключен в оковы, но вскоре выпущен на свободу при условии, что он удалится из владений Строгановых.

Преподобный отправился в Чердынский монастырь, где пребывал его духовник, бывший настоятель Пыскорского монастыря игумен Варлаам, получил его благословение и навсегда покинул пермские земли, ушел в вятские пределы.

Основанный преподобным Успенский монастырь на Чусовой просуществовал до 1764 года, когда указом Екатерины II он был закрыт, как и ряд других монастырей. Бывшая полунищая немецкая принцесса Софья-Августа-Фредерика Анхальт Цербская, не имея ни малейших прав на русский престол, тем не менее захватила его и на восьмой день своего царствования руками своих любовников отправила на тот свет своего мужа Петра III. Она была безразлична к русскому православию и безжалостно его душила. Весьма точную характеристику дал ей А. С. Пушкин. «Екатерина явно гнала духовенство, жертвуя тем своему неограниченному властолюбию и угождая духу времени. Но, лишив его независимого состояния и ограничив монастырские доходы, она нанесла сильный удар просвещению народному. Семинарии пришли в совершенный упадок. Многие деревни нуждаются в священниках. Бедность и невежество этих людей, необходимых в государстве, их унижает и отнимает у них самую возможность заниматься важною своею должностию. От сего происходит в нашем народе презрение к попам и равнодушие к отечественной религии… Жаль! Ибо греческое вероисповедание, отдельное от всех прочих, дает нам особенный национальный характер».

Блаженный Трифон основал три монастыря на реке Вятке. Он бывал несколько раз в Москве. Его любили и глубоко почитали царь Иоанн Васильевич, а позже его сын Федор Иоаннович и патриарх Иов. Они много жертвовали на строительство храмов.

Ездил преподобный в Казань, где митрополитом был Гермоген. Будучи провидцем, Трифон предсказал ему, что он станет Патриархом Московским и всея Руси и скончается мученически. Так оно и случилось.

Преподобный Трифон отошел в вечность 8 октября 1613 года. Ежегодно в октябре в день памяти святого в храмах всея Руси поется акафист — особенное хвалебное песнопение преподобному Трифону:

163

«Избранный угодниче и чудотворче… Трифоне., яко звезда богосвет- ная! Имей дерзновение ко Господу молитвами твоими от всяких нас бед освободи»…

За годы советской власти почти все монастыри были закрыты и варварски разрушены. Храмы их, устремленные куполами к Царю Небесному, кабы не каменные корни в родной земле, улетели бы к Господу, — были обезглавлены.

К счастью, сейчас монастыри возрождаются. И то, что зачинал преподобный Трифон на реке Чусовой, пусть с большим перерывом, но имеет свое продолжение. Монашеская обитель, созданная им возле Нижнечусовского городка, ожила во всей своей силе и благодати с той лишь разницей, что она стала женской.

Окормляет ее настоятель храма Всех Святых игумен Савватий. Когда он пришел на Чусовую, ему было столько же лет, сколько Трифону, когда он строил монастырь.

Начиналась обитель с дома милосердия для престарелых, созданного при храме в 1992 году по благословению преосвященного Афанасия, архиепископа Пермского и Соликамского. Всем православным миром на пожертвования добрых людей строилась обитель. Все создавалось буквально с нуля. Ведь кроме храма и старинного каменного дома, ничего не было. А сейчас построено пять корпусов для сестер и старушек. Есть пекарня, конюшня, выделена земля под сенокос и пашню. Пока остается неисполненной главная мечта сестер обители и верных прихожан — восстановление в первозданном виде храма Всех Святых. Он стоит без куполов.

Недалеко от храма бьет святой целебный источник преподобного Трифона, в котором и зимой купаются для исцеления. Странно становится при мысли, что вот вы уйдете, а вода все так же будет течь денно и нощно, как текла она сотни лет назад, еще при пустыннике. И кажется, течет сама вечность.

Подробности повседневной жизни Святого Трифона описаны в «Житии». Трудолюбивый и талантливый исследователь пермской истории А. А. Дмитриев в своей работе «Житие святого Трифона Вятского как источник сведений о Перми Великой в XVII веке» писал: «Двухлетнее миссионерство преподобного Трифона на том месте, близ которого находится губернский город, составляет любопытнейшую страницу в истории Перми Великой… Перед нами такие бытовые картины прошлой жизни этой страны, каких мы не встречаем ни в одном из письменных источников…, имеющих большей частью дело-

164

вой характер, каковы писцовые книги, царские грамоты. Тут мы знакомимся со своеобразным культом язычников-остяков и ясно видим их отношение к русским».

Далее Дмитриев приглашает читателя последовать за неизвестным автором «Жития…». По его повествованию, святой Трифон плыл по Каме и остановился в 150 поприщах от Пыскора, на реке Нижней Мулянке, «иде же обе реки, глаголемые Мулы, из единого места разыдошеся… И тут преподобный обрете в пустыни поле чисто, пусто и лесом окружено, и виде, яко прекрасно зело и всякими цветы украшено, и возлюби его зело, и сотвори себе хижину малу… Место же то, иде же вселися блаженный, бяше кладбище остяцкое, или жертвище идольское».

Местность, описанная в «Житии», весьма похожа на Гляденов-

о и

ское костище — археологическии памятник, относящийся к гляденов- ской культуре. Там мог подвизаться Трифон, и там находилось языческое капище. Но после археологических раскопок в этой местности руководитель работ, председатель Пермской ученой архивной комиссии Н. Н. Новокрещенных, написал: «Если бы здесь было бы жертвенное место остяков времен святого Трифона, то при раскопках была бы найдена какая-нибудь вещица новейших времен, но этого нет…»

Таких памятников, как Гляденовское костище, в долине Камы и до устья Чусовой насчитывается около двухсот. Крупнейшие из них находятся в окрестностях нынешней Перми, по рекам Верхней и Нижней Мулянке, и по реке Тулве. Самый же известный памятник, Гляденовское костище, — на вершине высокой Гляденовской горы над рекой Нижней Мулянкой. Взойдешь на Гляденовскую гору и замрешь в изумлении — такой открывается простор на все четыре стороны. А если глянешь в даль историческую? Когда Перми еще и в помине не было, в этих местах, в селах Верхние и Нижние Муллы, жизнь била ключом и кипели страсти. Позднее земли и обе речки стали собственностью муллы Маметкулова. Свои владения он разделил между двумя сыновьями: Верхняя Мулянка досталась старшему сыну, а Нижняя — младшему. После взятия Иоанном Грозным Казани они платили русскому государю ясак — по кунице с юрты…

По соседству с татарами жили здесь и башкиры. Жили еще более древние поселенцы — остяки. По мнению ученых, самые речки и селения носили тогда другие названия. Остяками управляли их князья. Их еще застал поселившийся на Нижней Мулянке в 1570 году пыскор- ский пустынник, в будущем преподобный Трифон Вятский. Он прожил в Прикамье полжизни, в том числе два года — на Гляденовской горе.

Святая преподобномученица великая княгиня Елисавета

(1864–1918)

Дочь великого герцога Гессен-Дарм- штадского Людвига IV и принцессы Алисы, дочери Ее Величества королевы Англии Виктории. В 1884 году она вышла замуж за великого князя Сергея Александровича Романова, брата Александра III. Князь был глубоко верующим, и вера мужа, сама Россия, Москва с ее святынями привели двадцатилетнюю женщину, убежденную лютеранку, к православию. При обряде крещения она приняла русское имя — Елисавета Федоровна.

В феврале 1905 года в жизни княгини произошло страшное событие. Ее муж, великий князь Сергей Александрович, погиб от взрыва бомбы, брошенной в него террористом Каляевым. С этого времени Елисавета Федоровна решила посвятить свою жизнь Господу. Она стала настоятельницей Марфо- Мариинской обители в Москве, где был детский приют, бесплатная аптека, столовая для бедных, лазарет.

В июле 1914 года великая княгиня Елисавета гостила в Перми, посетила Белогорский монастырь, женскую Успенскую обитель. В память этого посещения в Кунгурском уезде была основана миссионерская Шамарская женская обитель.

166

СКОРБНЫЙ ПУТЬ

Епископу Пермскому и Соликамскому Андронику.

От души благодарю Вас, Владыко, и всех молитвенно вспомнивших меня на духовном торжестве в Шамарской женской обители. Да благословит Господь на дальнейшее процветание святую обитель во славу нашей православной церкви и на радость всем жаждущим духовного просвещения. Мой привет учредителям и трудящимся в этом святом деле. Прошу молитв и

благословения.

Елисавета

Летом 1914 года в Пермь по приглашению игумена отца Серафима, жившего в Свято-Серафимовском скиту в пяти верстах от Бело- горского монастыря, приехала великая княгиня Елисавета Федоровна, основательница Марфо-Мариинской обители милосердия и председательница императорского православного Палестинского общества, созданного по инициативе ее покойного мужа, великого князя Сергея Александровича, остававшегося его председателем до самой своей кончины. В Перми, как и во всех уголках России, Елисавету Федоровну, эту еще при жизни святую женщину, встречали с глубоким почтением. Ее возвышенное благочестие, простота и доступность, доброта сердца и величие духа вызывали у верующих людей искреннее благоговение. Земля слухом полнилась, и православный люд доподлинно знал, как на третий день после мученической смерти мужа она нашла в себе силы посетить в тюрьме убийцу. После короткой беседы с ним Елисавета Федоровна на прощание сказала: «Вот Евангелие, читайте его. Я же пришла принести вам прощение великого князя, он не успел вам его сделать».

Знали верующие и о ее переходе в православие.

Не так-то просто нарушить веру своих предков, особенно женщине, и не простых, а королевских кровей. Елисавета Венгерская, ее прабабка по отцу, ставшая через свою дочь Софию одной из родоначальниц Гесенского дома, еще в XIII веке была причислена католической церковью к лику святых.

Елисавета Федоровна перешла в другую веру отнюдь не в угоду своему мужу. Нет! Православие покорило ее своей красотой и богатством внутреннего содержания. Проникнув глубоко в учение святых отцов, великая княгиня поняла, почему для большинства западных людей русская душа не поддается разгадке.

167

Протестанское учение направляет устремление человека к земным благам. «При всем том, — сказала она однажды о лютеранах, — они так самодовольны». Тогда как веками выкованное семью Вселенскими Соборами православие предъявляет к верующим высокие требования устремляться к небесным сокровищам, в понимании того, что земной путь есть только приготовление к вечной жизни. И как ни трудно отказаться от земных благ, истинно православный человек тяготится ими. Только призвание совести является мерилом всех жизненных ценностей.

Окончательный разрыв с лютеранством был болезненным для княгини из-за боязни причинить боль родным. И много душевных сил и мужества требовало письмо, которое писала Елисавета своему отцу, великому герцогу Людвигу IV: «… А теперь, дорогой Папа, я хочу что-то сказать Вам и умоляю Вас дать свое благословение.

…Я все время думала и читала, и молила Бога указать мне правильный путь, и пришла к заключению, что только в этой религии я могу найти всю настоящую и сильную веру в Бога… Это было бы грехом оставаться так, как я теперь, — принадлежать к одной церкви по форме и для внешнего мира, а внутри себя молиться и верить так, как мой муж… Вы должны видеть, что я решилась на этот шаг только по глубокой вере и что я чувствую, что перед Богом я должна предстать с чистым и верующим сердцем… Я перехожу из чистого убеждения, чувствую, что это самая высокая религия и что я делаю это с верой, с глубоким убеждением и уверенностью, что на это есть Божие благословение».

Отрицательный ответ отца не повлиял на твердость намерения великой княгини — она перешла в православие. А после смерти мужа Елисавета Федоровна на свои драгоценности купила в Москве, на Большой Ордынке, усадьбу с четырьмя домами и садом для обители милосердия, взяв на себя нелегкий крест служения девочкам-сиротам, бедным и обездоленным. Молва о ее самопожертвовании разнеслась не только по Москве, но и по всей России.

И еще верующие люди любили великую княгиню за ее красоту. Ее сравнивали со сказочной царевной. Говорили даже, что в Европе есть только две красавицы: Елизавета Австрийская, супруга императора Франца-Иосифа, и Елисавета Федоровна.

Поэт из династии Романовых, великий князь Константин Константинович, посвятил ей стихотворение.

168

Я на тебя гляжу, любуясь ежечасно:

Ты так невыразимо хороша!

О, верно, под такой наружностью прекрасной

Такая же прекрасная душа!

Какой-то кротости и грусти сокровенной

В твоих очах таится глубина;

Как ангел ты тиха, чиста и совершенна;

Как женщина стыдлива и нежна.

Пусть на земле ничто средь зол и скорби многой

Твою не запятнает чистоту.

И всякий, увидав тебя, прославит Бога,

О

Создавшего такую красоту!

Вот это-то и поражало всех, кто видел хоть раз Елисавету Федоровну: с такой красотой с царственных высот, оставив блестя-

о

щии мир и роскошь, спуститься на самый нижнии этаж жизни, где обитают отверженные люди, полюбить их, признав за равных, и стараться облегчить их страдания чем можешь: едой, одеждой, деньгами, добрым словом — вот оно, подвижничество милосердия и любви к ближнему, самое главное и самое трудное из заповедей Иисуса Христа!

Не удивительно что приезд великой княгини в Пермь вылился в большой церковный и патриотический праздник. В те дни на Урале словно просиял лик будущей святой, находившей здесь, где ей пред-

и

стояло принять мученическии венец, утешение и силы.

Княгиня прибыла в Пермь субботним вечером 12 июля на пароходе «Межень» в сопровождении ее высочества принцессы Баттенберг- ской Виктории Федоровны и ее дочери принцессы Луизы. Пристань и город были украшены флагами, гирляндами из цветов и зелени, красивыми арками, ярко горела иллюминация.

С пристани гости проследовали в Кафедральный собор, где были встречены епископом Палладием и всем городским священством. Состоялся молебен с возглашением многолетия.

На следующий день Елисавета Федоровна присутствовала на архиерейском богослужении в Успенском женском монастыре, где после литургии преподаватель духовной семинарии и редактор «Пермских епархиальных ведомостей» Н. Колосов произнес проповедь в честь высокой гостьи.

169

«Братья и сестры! Какое счастье, какая это радость сознавать,

О

что русским народ, к которому мы имеем счастье принадлежать, обладает такими огромными богатствами земли, раскинувшейся на

О

шестой части мировом суши, не только многоводными реками и светлыми озерами, не только синими морями и высокими горами, уходящими белоснежными своими вершинами в самое небо, не только неисчерпаемыми запасами золота, серебра и самоцветных камней, скрытыми в глубоких недрах родной земли, не только бесконечными золотистыми нивами хлебов и по местам — зелеными коврами виноградников и фруктовых садов, не только степями необозримыми и лесами дремучими и непроходимыми, не только богатством городов, заводов и фабрик, не только историческими святынями, народными героями и богатырями русской мысли, русского искусства, русского слова, русской военной и гражданской доблести, но обладает и чуткой, правдолюбивой и отзывчивой богоносной душой.

О

В данную же минуту в этой необычайной молитвенной обстановке живым и ободряющим для нас примером духовного служения нашей Родине является августейшая посетительница сего храма великая княгиня Елисавета Федоровна. Своею любовью к храмам Божиим, к святым обителям русским, ко всем церковным установлениям, своей истинно христианской самоотверженной деятельностью по благотворению, по призрению, по врачеванию и просвещению благочестивейшая великая княгиня является воистину олицетворением правдолюбивой и богоносной русской души. В насто-

О

ящии момент молитвенного единения царственной паломницы с массою верующих русских людей особенно глубоко чувствуется, что жив дух Древней Руси святой, жива русская богоносная душа, есть прочная надежда на жизнь и на развитие ее в будущем, есть отрада и успокоение в трудном деле служения нашей Родине!»

В тот же день после богослужения Елисавета Федоровна выехала в Белогорский монастырь. По пути следования в нескольких местах она делала остановки — возле Бахаревского женского монастыря, где ее приветствовали сестры этой обители, в селе Троельга и в деревне Ерши, где княгиня осматривала церкви, — и всюду собиралось много верующих людей, чтобы воздать почесть великой подвижнице.

Пребывая в Белогорском монастыре, великая княгиня посетила Серафимовский во имя Серафима Саровского скит, где скитоначаль-

170

ником был игумен Серафим, друг и духовник великой княгини. Здесь, в пещерной скитской церкви, Владыка Палладий, сопутствовавший Елисавете Федоровне в ее паломничестве, совершил литию по убиенному супругу княгини, великому князю Сергею Александровичу.

15 июля Елисавета Федоровна отбыла поездом в Верхотурье поклониться мощам святого праведного Симеона Верхотурского Чудотворца и вернулась 19 числа. К сожалению, срок пребывания в Перми ей пришлось сократить в связи с ухудшением отношений между Россией и Германией. Назревала Первая мировая война. Уже будучи в дороге, Елисавета Федоровна отправила телеграмму епископу Пермскому и Соликамскому Андронику:

«Ввиду осложнившихся политических событий возвращаемся в Москву. С умилением, благодарностью вспоминаю молитвенные дни Белой Горы и Ваше теплое гостеприимство. Прошу передать игумену Серафиму и братии мое молитвенное приветствие с праздником, искреннюю благодарность вам всем.

Елисавета».

С началом Первой мировой войны великая княгиня организовывала помощь по устройству госпиталей, аптечных складов, формированию санитарных поездов, посещала раненых в лазаретах. Будучи шефом драгунского Черниговского и гренадерского Киевского полков, она писала Николаю II: «Сегодня утром шел мой Киевский полк. Я их не забываю, дала небольшую сумму, в память о Сергее, на воспитание дочерей самых бедных из офицеров, а к Рождеству посылаю им и моим черниговцам деньги на елку и разные увеселения для солдат».

Уехал на фронт и духовник великой княгини, скитоначальник Се- рафимовского скита игумен Серафим. Они переписывались, в праздники обменивались телеграммами.

Но, к сожалению, чаша весов вскоре стала склоняться в сторону Германии. В подразделениях русских войск появились большевистские агитаторы. Армия быстро разлагалась. Солдаты, в основном крестьяне, стремились вернуться домой. А дальше отцу Серафиму и его духовной дочери Елисавете Федоровне пришлось пережить революцию и крушение империи.

В 1918 году на Пасху Елисавету Федоровну арестовали и увезли на Урал, в Алапаевск, куда до нее были сосланы великий князь Сергей Михайлович, младший сын Михаила Николаевича, брата Александра II, его секретарь Федор Михайлович Ремез, три брата — Иоанн, Игорь и Константин, сыновья великого князя Константина Констан-

171

тиновича, и сын великого князя Павла Александровича от второго брака, 20-летний князь Владимир Палей.

Двум сестрам, сопровождавшим Елисавету Федоровну, чекисты предложили идти на свободу, но одна из них, инокиня Варвара, келейница великой княгини, отказалась покинуть настоятельницу и добровольно присоединилась к узникам.

18 июля 1918 года, на другой день после убийства в Екатеринбурге Николая II и его семьи, Елисавету Федоровну с келейницей Варварой и членами царской семьи большевики сбросили в шахту старого заброшенного рудника близ Алапаевска.

В конце сентября, когда армия А. В. Колчака освободила Алапа- евск, тела мучеников подняли из шахты и после отпевания все восемь гробов поставили в склепе городского собора. Но при отступлении белой армии их пришлось перевозить в более надежное место. Занимался этим игумен Серафим. Узнав о трагедии, он прибыл исполнить завещание своей духовной дочери.

Еще в августе 1917 года в Москве, где проходил Собор Русской православной церкви, восстановивший патриаршество и избравший Патриарха Московского и всея Руси, делегат от Пермской губернии игумен Серафим встречался на заседаниях с Елисаветой Федоровной и предлагал ей переехать на Урал, откуда легче будет покинуть Россию через Сибирь или скрыться в ее таежных деревушках. Но великая княгиня отказалась покидать Россию даже тогда, когда после заключения Брест-Литовского мира советское правительство давало согласие на ее выезд. А отцу Серафиму она сказала: «Если меня убьют, то прошу вас похоронить меня по-христиански».

С разрешения адмирала А. В. Колчака и при помощи атамана, генерал-лейтенанта Г. М. Семенова, выделившего вагон и пропуск, отец Серафим с двумя своими послушниками, Максимом Кануннико- вым и Серафимом Гневашевым, погрузили в поезд восемь гробов и доставили в Читу, где временно поместили их в общей могиле в одной из келий женского монастыря, засыпав тонким слоем земли, полагая, что не здесь они найдут свое последнее успокоение.

Так оно и вышло. Красная армия приближалась к Чите, и отцу Серафиму с его послушниками пришлось опять грузить останки мучеников и увозить уже за пределы России. Это был самый тяжкий отрезок пути. На железной дороге в условиях Гражданской войны царила неразбериха. Специальный вагон то отцепляли, и он долго простаивал в тупике, то вновь цепляли к поездам, идущим в сторону

172

китайской границы. Под раскаленной солнцем железной крышей вагона стояла невыносимая жара. Из щелей гробов сочилась жидкость, источая жуткий смрад. Даже трудно представить, что пришлось пережить отцу Серафиму и его послушникам.

По прибытии специального вагона в Харбин тела покойников находились в полном разложении, кроме тел великой княгини и ее келейницы Варвары. Как вспоминал царский посланник России в Китае князь Н. А. Кудашев, прибывший в Харбин для опознания убитых и составления протокола: «Великая княгиня лежала, как живая, и совсем не изменилась с того дня, как я перед отъездом в Пекин прощался с нею в Москве, только на одной стороне лица был большой кровоподтек от удара при падении в шахту».

Князь заказал для усопших соотечественников новые гробы. По его распоряжению тела мужчин были похоронены в Пекине при Свя- то-Серафимовском храме Русской православной духовной миссии, а телам великой княгини и ее келейницы Варвары предстоял еще дальний путь во Святую Землю.

На то была уважительная причина.

В 1888 году Елисавета Федоровна вместе с супругом, великим князем Сергеем Александровичем, посетила святые места. Император Александр III поручил Сергею Александровичу быть его представителем на освящении храма Святой Марии Магдалины, построенного в Иерусалиме в память их матери, императрицы Марии Александровны. Вид пятиглавого храма с золотыми куполами, возведенного в Гефсиманском саду у подножия Елеонской годы, где высилась огромная колокольня, прозванная «русской свечой», покорил Елисавету Федоровну, и она невольно промолвила: «Как я хотела бы быть похороненной здесь».

Путь к месту последнего упокоения останков великой княгини и преданной ей инокини Варвары был длительный и с пересадками: из Пекина в Тянцзын, затем пароходом в Шанхай, а далее — в Порт- Саид, куда траурный груз прибыл в январе 1921 года. Здесь гробы перенесли в специальный вагон и отправили в Иерусалим. Похоронили мощи великой княгини Елисаветы Федоровны и ее келейницы под сводами русской церкви Святой Марии Магдалины, у самого места страданий и воскресения Иисуса Христа.

Так закончилась эта скорбная трехлетняя одиссея. Так завершился, возможно, единственный в своем роде христианский подвиг на протяжении трех невыносимо тяжелых лет уроженцев Пермского края:

173

скитоначальника Свято-Серафимского скита при Белогорском монастыре игумена Серафима и его послушников Максима и Серафима.

Игумен Серафим с благословения Патриарха Иерусалимского Дамиана в его резиденции на склоне Елеонской горы построил себе хибарку и жил в ней до самой своей кончины на 85-м году жизни. Погребен возле своей кельи. Как сложилась судьба двух его послушников — неизвестно.

В 1992 году Архиерейский собор Русской православной церкви причислил великую княгиню Елисавету и инокиню Варвару к лику святых преподобномучениц.

Архиепископ Андроник

(1870–1918)

Архиепископ Пермский и Соликамский, кандидат богословия. Вступил на пермскую кафедру в 1914 году. Ежегодно объезжал все монастыри и храмы, а их в губернии действовало 570. Вникал в нужды каждого прихода и прихожан. Был постоянно с народом.

Духовный писатель, автор нескольких книг — «Миссионерский путь в Японию», «Письма архиерея к иереям», «Спутник псаломщика. Песнопения годичного круга с требоисправлениями». Священный Синод рекомендовал эту книгу в качестве учебника по церковному пению для пса- ломщических школ, второклассных учительских и сельских школ Российской империи.

Преосвященный Андроник наставлял духовенство вести летописи по всем церквям, ибо без истории сёл, приходов и народного предания нет Отечества.

Большое значение придавал архипастырь развитию науки и образования края. От души приветствовал открытие первого на Урале Пермского университета, был избран членом его научного общества. Но главным делом архиепископа было служение Богу.

Зверски казнен чекистами в 1918 году.

ПЕРМСКАЯ ГОЛГОФА

Среди грозных событий времени судит мне Господь вступить

на высокую кафедру святитея Пермского Стефана.

Андроник

18 августа 1914 года, вечером на станцию Пермь II прибыл поезд. Как только он остановился и в дверях вагона показался пассажир, которого встречали представители местных пермских светских и духовных властей во главе с управляющим губернии, с колокольни Кафедрального собора по всему городу разлился благовест — малино-

175

вый звон в один колокол, оповещавший верующих о прибытии в Пермь нового епископа Андроника.

Город полнился слухами. Православный люд знал, что их архипастырь, в миру Владимир Никольский, родился в семье дьякона на Ярославщине, после семииарии учился в Московской духовной академии, где принял монашество с именем Андроник, и окончил учебное заведение со степенью кандидата богословия.

Куда только не бросала потом судьба молодого иеромонаха: он был помощником инспектора Кутаисской духовной семинарии, инспектором миссионерской семинарии в Осетии, а в 1906 году архимандрит Андроник был возведен в сан епископа Киотского с назначением его помощником начальника Русской духовной миссии в Японии. Через два года его перевели в Россию и назначили викарным епископом Новгородской епархии, затем — Омской. И, наконец, Пермь.

Владыка Андроник вышел из вагона. Был он среднего роста, худощавый, темно-русый, с живыми, зоркими глазами, быстрый в походке. После того как ему представились светские и духовные лица, а городской голова приветствовал его краткой речью, архипастырь благословил выстроившееся в почетном карауле воинское подразделение и сел в экипаж. А как только кони тронулись, вслед за благовестом со всех колоколен двадцати четырех храмов Перми послышался звон во все колокола, извещающий о предстоящей торжественной службе. Тротуары улиц, по которым двигался кортеж, были заполнены толпами людей. Казалось, все пятидесятитысячное население Перми вышло встречать своего епископа.

«Кафедральный собор, — пишут «Пермские епархиальные ведомости», — был уже полон, взоры всех были обращены к дверям, напряжение росло. Но вот особенно широко распахнулись двери храма: вошел преосвященный Андроник. Храм вспыхнул огнями, собор священнослужителей запел тропарь Святителю Стефану».

Далее был совершен краткий, положенный при встрече епископа молебен с провозглашением многолетия, после чего владыка, держа в руке древний деревянный посох Стефана Великопермского, обратился к верующим с речью: «Среди грозных событий времени судил мне Господь ныне вступить на высокую кафедру святителя Пермского Стефана. Там, на Западе, давно уже собирались на нас багровые тучи… Да, грозна эта война, много крови, много жертв она потребует. Но воистину она Божиим промышлеиием попущена… Россия встала во весь свой богатырский рост с высокой могучею грудью, с благодарно

176

бьющимся сердцем, влекущим к великому мировому подвигу за веру, за правду, за братьев, за Родину святую! Чем бы война ни кончилась, но великое благодарение от нас Богу должно воссылаться, что он, любя нас, наказывает, чтобы сими наказаниями возродить нас и дать нам возможность узнать самих себя, как должно».

Знал ли, предчувствовал ли преосвященный Андроник, что, взойдя на пермскую кафедру, он взошел на пермскую Голгофу? Неведомо ему было, что над Пермью висит черный крест.

В книге И. К. Сурского «Отец Иоанн Кронштадтский» приводится такой эпизод: «В 1890 году одно благочестивое купеческое семейство города Кунгура Пермской губернии приехало в Кронштадт за благословением к отцу Иоанну. Во время личного с ними собеседования батюшка, узнав, что они приехали к нему из Пермской губернии, сказал им: «Над Пермью висит черный крест», — уклонившись при этом от всяких объяснений сказанных им таинственных слов.

Кунгурские паломники поняли слова отца Иоанна в, том смысле, что городу Перми угрожает какое-либо тяжкое бедствие, но после тех ужасных событий, которые произошли на Урале в 1918 году, когда крест тягчайших, воистину голгофских страданий и мученической кончины приняли праведный царь Николай II со своей супругой и детьми, а также с прочими членами императорской фамилии, то становится ясно, что батюшка Иоанн за 28 лет провидел это… злодеяние, совершенное в пределах Пермской губернии».

В Перми будет казнен палачами из Мотовилихи брат Николая II Михаил Романов, а сам преосвященный Андроник, как и его преемник, викарный епископ Феофан, поистине взойдут на пермскую Голгофу.

Приняв епархию, насчитывающую 1,5 миллиона жителей, архипастырь со всем жаром своего сердца занялся устроением церковной жизни. 18 августа он прибыл в Пермь и сразу же после проведения епархиального съезда духовенства в сентябре пустился в поездку на север губернии, чтобы ознакомиться с храмами и монастырями Чер- дыии, Соликамска, Усолья и попутных селений.

В начале ноября Андроник посетил Белогорский Свято-Николаевский мужской монастырь, возведенный в честь спасения цесаревича Николая Александровича во время его поездки по Японии в 1891 году. Один из красивейших соборов России на Белой горе строился 12 лет и был освящен в 1914 году. Молодая Белогорская обитель в самый короткий срок обрела известность. До 70 тысяч паломников в год посещали ее.

Еще с древних времен, с возникновения монашества, при больших монастырях и лаврах устраивались скиты и пустыни, способствующие уединению монахов, соблюдавших в продолжение многих лет обет непрерывного молчания, где можно было молчаливо копить в себе энергию и путем полного отрешения выйти с молитвой к Божественному озарению. Это православно-мистическая традиция, связанная с молчанием, получила название исихазм (по-гречески — покой, безмолвие, отрешенность), или священнобезмолвие. Дух священнобез- молвия витал и над Пермской епархией.

В пяти верстах от Белогорского монастыря, в глухом дремучем лесу, в 1902 году был основан Свято-Серафимовский во имя Серафима Саровского скит, где, подражая преподобному Серафиму, вкушали «божественную сладость безмолвия» 35 насельников. Был у них пещерный храм, ископанный руками скитской братии, и храм, исполненный в дереве. Возглавлял скит игумен Серафим, прекрасно владевший пером. Здесь рождались его тоненькие книжечки о монашеском подвиге безмолвия. Когда началась Первая мировая война, стали выходить патриотические издания «Голос долга».

Как ни трудно было добираться в скит, преосвященный Андроник посетил безмолвников, отслужил молебен и благословил отшельников на дальнейшее подвижничество во славу Божию, ибо скиты и пустыни являлись крепостями православия, из которых выходили великие богословы — мыслители, епископы, патриархи и такие выдающиеся молитвенники России, как Сергий Радонежский, Серафим Саровский, Паисий Величковский, Нил Сорский, Феофан Затворник и другие.

В Пермской епархии была еще Фаворская пустынь в шести верстах от села Елово на Каме. Высокая гора Фавор с крутыми склонами, поросшими густым лесом, напоминала громадную копну сена. На ее вершину вело триста ступеней, где возле часовни рос столетний дуб, названный богомольцами Мамврикийским. И эту пустынь посетил преосвященный Андроник. С его приездом на гору Фавор нахлынуло несколько тысяч паломников. Стояли белые уральские ночи. Всенощное бдение служилось под звездным небом. На пустынь сошла благодать Божия. По свидетельству очевидцев, почти все молящиеся почему-то плакали и шептали: «Боже! Какая красота!»

Побывал Андроник и в труднодоступном месте за Кунгуром, где располагалась миссионерская Шамарская женская обитель, основанная в память посещения Пермской губернии великой княгиней Ели-

178

саветой Федоровной, впоследствии зверски убитой и сброшенной в шахту в Алапаевске и одной из первых прославленной в сомне ново- мучеников и причисленной к лику святых.

Преосвященный Андроник всегда был вместе с народом. Особенно он беспокоился о крестьянах: вовремя ли были проведены полевые работы, не сокращены ли посевные площади, в срок ли убран урожай. Со страниц «Пермских епархиальных ведомостей» архипастырь обращался к сельскому духовенству, чтобы оно «не отставало от земли… смею уверить всех, что сельское хозяйство прямое подспорье для духовенства… и почва для духовного сроднения с народом-хлеборобом, и путь к снисканию духовного авторитета в глазах народа».

Идет война, и епископ совершает богослужения в лазаретах, сам причащает раненых, призывает открыть приюты для солдатских сирот и оказать помощь солдатским семьям в уборке урожая. Летом 1916 года Андроник отправляется в составе губернских представителей на фронт, в Царскую ставку, где располагался находившийся ранее в Перми Троицко-Сергиевский пехотный полк, получивший теперь название «Пермский». Губернская депутация вручила ему новое знамя, поднесла и государю подарок — сапоги из той самой партии, что губерния поставляла в армию.

Владыка был принят Николаем II. В беседе с государем преосвященный Андроник имел мужество сказать ему деликатно о том, о чем, возможно, никто до него не осмеливался говорить, — о Григорие Распутине, личности, недостойной быть приближенной к царской семье.

Государь терпеливо выслушал епископа, затем встал и позвонил в колокольчик. Вошел министр двора граф Фредерике.

— Граф, проводите владыку! — сказал государь министру и сам направился к выходу. Возле дверей он обернулся: — До свидания, владыка, советую вам не верить всякому вздору.

К прискорбию Андроника, государь ушел раздраженным, но владыка не мог не сказать ему того, в чем сам был убежден, и не ради своей, а его пользы и пользы государства.

По возвращении в Пермь преосвященный Андроник творит обряд освящения во время открытия первого на Урале университета и на молебне произносит напутствие: «Изучать Вселенную, человечество — главная задача университета. Но не нужно забывать, что познание истины всецело зависит от познания Духа, носившегося над первобытным хаосом, превратившего этот хаос во Вселенную. Нужно познавать Великого художника, там мудро украсившего мир»…

179

Наступил тревожный 1917 год. В феврале произошел государственный переворот, так называемая февральская революция. А в марте Николай И отрекся от наследственного родового престола.

В Перми, в Кафедральном соборе, при огромном стечении народа на литургии преосвященный Андроник обратился к прихожанам: «Вы ждете от меня слова… Что же могу сказать вам я, многогрешный… Не стало у нас царя… Как триста лет тому назад, в лихолетье, разворовали Отечество подлые людишки и ввергли его в погибель, так и ныне до этого довели бесчестные царские слуги».

Еще в середине пятого века до Рождества Христова лирический поэт Линдарь, которому более всего были ненавистны брань и раздоры, писал: «Даже глупцам легко потрясти государство, но трудно восстановить его без помощи богов». Теперь трудно представить, сколько бедствий принесли Февральская и Октябрьская революции, особенно последняя. К власти пришли большевики, которые на протяжении семидесяти лет в угоду лживой демагогии о всеобщем счастье и земном безбожном рае искореняли все то, что создавалось веками, выросло и появилось естественно. Ни один человек в здравом уме в исконно верующей стране, любящий и желающий ей добра, не станет преследовать религию своего народа, рушить дивные старинные храмы, вскрывать мощи святых, расстреливать священнослужителей, монахов и монахинь, живьем закапывать в землю архиереев, как это случилось в Перми.

Православная церковь всегда играла главенствующую роль в становлении русской государственности. Стоит вспомнить времена, когда вершилось строительство земли Русской; ее собиратель и молитвенник, преподобный Сергий Радонежский ходил и умолял удельных князей объединиться с Москвой, дать отпор супостатам лютым и создать Русское государство. Он же благословлял на священную битву с татарами на Куликовом поле Дмитрия Донского и послал с его войском двух иноков — Пересвета и Ослябю, один из которых и начал сражение в поединке с Челубеем.

Так было и по смерти Феодора Иоанновича, с кончиной которого пресеклась династия Рюриковичей, правивших Русью с IX века. Чтобы не допустить опасного межцарствования, управление державой принял Патриарх Иов, собравший Земский собор, дабы бить челом на царство Борису Федоровичу Годунову.

Патриаршее служение святителя Гермогена пришлось на время Смуты — правления самозванца Лжедмитрия и нашествия польско-

180

литовских захватчиков. Святейший Патриарх решительно стал против предателей и врагов Отечества, желавших ввести в России католичество и поработить русский народ. Его вдохновенные грамоты, рассылавшиеся по городам и весям России, призывали православный люд к освобождению родной земли. Святителя насильственно заключили в Чудовом монастыре в Кремле. Оттуда он обратился к русскому народу с последним посланием, благословляя на борьбу против завоевателей. После девяти месяцев заточения Патриарх Гермоген скончался в 1612 году мученически — от голода. Но вскоре русское ополчение, вдохновленное напутствием святителя, очистило Москву от интервентов.

В условиях смуты православная церковь всегда вставала на защиту интересов России. И когда в 1917 году царская власть пала, стране понадобился духовный вождь. Им мог бы быть только Патриарх. Но его не было. Русской церкви нанес страшный удар еще Петр I, лишив ее патриаршества, навязав ей синодальное управление со светским обер-прокурором. Иерархов православия никогда не покидала мысль о возвращении Церкви ее былой допетровской независимости, что исходило из самой сущности православного учения. Однако даже последний император, будучи болезненно верующим, не решился предоставить Церкви самостоятельность и вопрос о созыве Собора по восстановлению патриаршества все время откладывал.

После февральского переворота оставалась единственная надежда на Всероссийский Собор, к которому в православных кругах готовились уже давно. 15 августа 1917 года, в день Успения Божией Матери, в Успенском соборе Кремля открылся Собор Русской православной церкви. Избрание Патриарха состоялось 5 ноября 1917 года в храме Христа Спасителя под гром орудий большевистского восстания. Патриархом становится московский митрополит Тихон.

В работе Собора принимали участие делегаты от Перми — епископ Андроник и профессор церковного права юридического факультета Пермского университета Николай Николаевич Фиолетов. Оба они состояли в рабочих органах Собора: Владыка составлял самый обширный из документов Собора — Приходской устав, Фиолетов трудился над правовым положением Церкви в государстве в качестве секретаря отдела. Он был самым молодым делегатом Собора, ему исполнилось 25 лет, но среди московской интеллигенции, в религиозно-философском обществе его уже знали как одного из ведущих церковных деятелей, специалиста по каноническому праву, автора блестящих

181

очерков по христианской апологетике и книг «Церковь в обновленной России», «Государство и церковь».

В декабре делегаты Собора вернулись в Пермь. То, что увидел преосвященный Андроник в своей епархии, его крайне огорчило. В городе и губернии царила анархия. Начались грабежи имений, храмов, монастырей.

Владыка обращается к верующим с воззванием, призывая навести порядок, скорбит о распрях, служит молебны о примирении враждующих.

После рождественского перерыва к 20 января 1918 года делегаты Собора снова съехались в Москву. Нужно было принять важнейшие документы по вопросам церковной жизни: правовое положение Церкви в государстве, Приходской устав и другие.

Предчувствуя, что избранный Собором Патриарх может стать знаменем народа России и его предводителем, каковым стал в эпоху Смуты Патриарх Гермоген, Совет народных комиссаров торопливо принимает декрет об отделении Церкви от государства. Под запретом стало само духовное просвещение и воспитание народа: запрещалось преподавание Закона Божьего, закрывались духовно-приходские школы, семинарии и духовные академии, синодальные типографии передавались гражданским властям с приостановлением издания богослужебных книг, литература духовных учебных заведений уничтожалась или передавалась в гражданские библиотеки без права пользоваться ею, закрывались монастыри, лавры, даже такие центры русской духовности, как Троице-Сергиева лавра, которая, по словам отца Павла Флоренского, — единственный в своем роде мировой памятник «зодчества, иконописи, церковного пения и литургической поэзии», или Оптина пустынь, куда в свое время приходили за утешением Киреевские, Гоголь, Достоевский, Соловьев, Леонтьев, Лев Толстой. Шли санкционированные властью грабежи храмов, монастырей, конфискации имущества Церкви. Начались репрессии: аресты, ссылки, казни. В январе 1918 года был зверски убит митрополит Киевский Владимир.

В это трагическое время преосвященный Андроник шлет письмо из Москвы в Пермь, в котором декрет комиссаров об отделении Церкви называет грабительским и чудовищным, призывает верующих защищать свои храмы и грозит проклятием и отлучением от Церкви тем, кто тронет ее имущество. Только в середине апреля Андроник, возведенный в сан архиепископа, смог вернуться в Пермь, где за время

182

его отсутствия произошли ужасные события. Большевики ворвались в беззащитную женскую обитель и в подворье Белогорского монастыря. Несколько монахов, пытавшихся увещеванием прекратить грабеж, были убиты.

Архипастырь немедленно направил в Пермский исполком письмо: «Поставленный на страже всего охранения верующего народа и церковного имущества от расхищения и захвата, я, пребывая в полном согласии с верующим полуторамиллионным народом епархии, заявляю исполнительному комитету: примите безотлагательные меры против подобных посягновений на свободу Церкви и на церковное достояние, примите меры против грозного по своим возможным последствиям оскорбления верующего народа через обыски, беззаконные штрафы, контрибуции и аресты священнослужителей».

Грозное предупреждение преосвященного Андроника в Пермском исполнительном комитете сочли неслыханно дерзким. Здесь не забыли, что еще в январе, перед поездкой на вторую сессию Собора, он обнажил против них духовный меч и предал их анафеме.

Огромный авторитет Андроника и его бесстрашие вызывали у властей серьезные опасения. Им нужно было срочно избавиться от него. Как писала газета «Освобождение России», выходившая в Перми после занятия губернии армией А. В. Колчака, «Перед самым Воскресением Христовым, со Страстной недели, когда вспоминаются беззаконный суд над Христом, Его Страдания, Голгофа и Крест, над седой головой архипастыря начали собираться грозные тучи». В Чистый понедельник в его покоях и канцелярии был произведен обыск и взята подписка о невыезде. Разговор святителя с чекистами лег в основание всех пунктов обвинения. Архиепископу было велено явиться в ЧК.

Узнав, что владыка должен идти на суд, верующие люди стали собираться на Соборной площади. Чтобы успокоить народ, пришлось чекистам приказ отменить. Заступилась за Андроника и мусульманская депутация. И теперь, через много лет, исламское духовенство и верующие мусульмане, прилагавшие усилия к защите православного архипастыря, вызывают глубокую симпатию и признательность.

Чекисты на какое-то время притихли. Это был отвлекающий маневр, и владыка со дня на день ждал худшего. Он писал Патриарху Тихону: «Что-то ужасное назревает всюду и у нас. Я пока на свободе, но, вероятно, скоро буду арестован. Признаки полной анархии. На случай ареста оставлю распоряжение о закрытии всех градо-

183

пермских церквей. Пусть считаются с самим народом. Николай Александрович Романов — император Николай II — в Екатеринбурге, Михаил Александрович Романов — великий князь, брат царя — здесь на свободе. Да хранит Вас Бог. Благодарю Вас за пожалование сана архиепископа».

Предчувствуя трагический исход, архипастырь дал письменное распоряжение викарному епископу Феофану: в случае его, архиепископа Андроника, гибели, вступить в управление епархией. Если же насильственная смерть настигнет епископа Феофана, просить епископа Вятского временно принять управление Пермской епархией.

Дальнейшие события происходят стремительно. В ночь на 17 июня в городе введено военное положение. В состояние боевой готовности приведено около полутора тысяч человек. У каждого городского храма и церковной сторожки выставлено по два конных милиционера — им приказано, если кто из звонарей вздумает бить в набат, стрелять на поражение. Соборная площадь и архиерейский дом окружены.

Глубокой ночыо чекисты подошли к парадному крыльцу архиерейского дома и быстро сорвали с петель наружную дверь. Выставив у входа часового, председатель Пермского ЧК Малков, начальник Пермской милиции Иванченко и помощник начальника милиции Мотови- лихи Жужгов ворвались в покои владыки и приказали ему спуститься вниз. Андроник вышел и сел в ожидавшую его пролетку, рядом с ним взгромоздился Жужгов, другой чекист примостился на козлах рядом с кучером, и пролетка во весь дух понеслась в Мотовилиху, где каратели заехали во двор милиции, чтобы поменять лошадей и успеть еще затемно за городом в лесу осуществить свой черный замысел. В это время позвонил председатель Мотовилихинского Совета рабочих депутатов Мясников по кличке Ганька. И пока он ехал, стало рассветать. Расстрел был сорван.

А наутро в знак протеста против заключения архиепископа под стражу ни один священник не открыл свой храм. «Известия Пермского губисполкома» за 19 июня 1918 года в статье «Попы забастовали» грозно предупредили: «…Господа попы вздумали шутить плохую шутку. И если они будут в ней упорствовать, она обойдется им очень дорого. Рассматривая настоящую забастовку попов как один из способов вести контрреволюционную агитацию, как своего рода пропаганду действием, советская власть сумеет раздавить ее в корне».

Чекисты не шутили. В тот день они бросили в застенки 13 священников и дьяконов, других под угрозой расстрела вынудили возоб-

184

новить церковные службы. Одновременно продолжался допрос преосвященного Андроника. Ему настоятельно предлагали отменить распоряжение о закрытии храмов. Однако архипастырь был непреклонен. Он мог согласиться на это только в том случае, если бы его освободили из-под стражи и он смог приступить к своему апостольскому служению.

Некоторые издания того времени, в том числе и «Тобольские епархиальные ведомости», во всех злодеяниях по делу Андроника обвинили Мясникова: «Этот зверь в образе человека, как передают, подвергнул владыку самым тяжким пыткам».

Передали крайне неверно.

У Мясникова были руки в крови, ибо расстрелом великого князя Михаила Романова руководил он, Ганька. Но Андроника он не пытал. Более того, был категорически против расстрела святителя. Даже палач Жужгов свидетельствует: «Мясников настаивал, что расстрелять Андроника — неправильный тактический подход».

Ганька дважды оставался с глазу на глаз с Андроником. Почему дважды? О чем он так настойчиво хотел дознаться? Ведь владыка своих убеждений не скрывал и готов был пострадать за Христа и Церковь.

Нет, Ганька не так уж был прост. Кажется, он уже тогда прозревал, что государственный корабль направлен к ложной цели, ибо к праведной цели не могут вести неправедные пути.

Минует три года, и Мясников в 1921 году напишет в ЦК РКП(б) докладную записку, которая вызовет переполох гораздо больший, чем убийство великого князя. Центральный комитет признал взгляды Мясникова антипартийными, а для расследования его деятельности была создана комиссия во главе со Сталиным.

Мясников требовал, ни много ни мало, свободы слова и печати, чего Ленин боялся как черт ладана. А Ганька настаивал: «Кто хочет сейчас, чтоб наша партия стала в глазах пролетариата не комищей- кой, а комячейкой…. тот должен сказать, что кроме свободы слова и печати нет возможности достичь этого».

Вождю пролетариата, видимо, Мясников нравился тем, что он ликвидировал без суда и следствия великого князя Михаила Романова. Ленин терпеливо воспитывал Ганьку, писал ему записки и письма: «Мы сойдемся и будем работать дружно в одной партии», а дальше пугал: «свобода печати — оружие в руках мировой буржуазии».

Но Ленин не на того напал. Честолюбивый Ганька Мясников чувствовал себя на равных с ним. Достаточно вчитаться в интонацию

185

ответов, написанных вождю без малейшего благоговения, с попыткой пристыдить его: «Неужели это серьезно? Вы говорите, что сделаете все, чтобы меня убедить, но на что это похоже? — Слова, слова, как говаривал Гамлет. Вы сами понимаете, что это несерьезно…»

И дальше, словно бы и не заметив замечаний, высказанных Лениным по поводу свободы печати, Мясников настаивает на своем: «Одну из самых больших государственных еженедельных газет придется сделать дискуссионной для всех оттенков общественной мысли. Советская власть будет содержать хулителей за свой счет, как делали римские императоры. Это и будет свобода печати…»

Ленин, возможно, ни от кого не получал таких дерзких писем, как от Ганьки: «Не верите Вы в силу рабочего класса…, а верите в силу чиновников — это Ваша беда… Вы разве не знаете, что за такой разговор, какой веду я, не одна сотня и тысяча пролетариев сидит в тюрьме… Если я хожу на воле, то потому, что я коммунист 15 лет, который свои коммунистические взгляды омыл страданиями, и ко всему этому меня знает рабочая масса, а был бы я просто слесарь-коммунист того же завода, то где же бы я был? В Чека или больше того, меня бы «бежали» как некогда я «бежал» Михаила Романова…»

Мясникова исключили из партии и сослали в Эривань. Он совершил побег, жил в Париже и продолжал в статьях и брошюрах разоблачать сталинский режим, его расправы «в тиши подвалов ГПУ», выдвигал требование многопартийности.

Перед самой войной он явился к советскому генконсулу и отдал ему объемистую рукопись своих воспоминаний.

— Возьмите, — сказал он, — может быть, не сейчас, позже, когда- нибудь ваши историки заинтересуются и используют мои воспоминания. Да вы прочтите, — увидите: себя я не очень оправдываю.

Но отправить рукопись в Москву, как пишет генконсул, он не смог, а верней всего — побоялся и сжег ее со всей дипломатической почтой в первый день войны.

Но Сталин был злопамятен. После войны он дал задание выманить Мясникова из Франции, и ведь сумели уговорить сомневавшегося Ганьку, что старое забыто! Он прилетел, и тут же в аэропорту был арестован, посажен в Бутырку, а затем расстрелян. Пророчество сбылось: «Его «бежали», как некогда он «бежал» Михаила Романова».

Рассказывая о трагической судьбе Мясникова, мы, конечно же, несколько отклонились в сторону, но только затем, чтобы помочь читателю уяснить, почему среди своры палачей, приговоривших ни в

186

чем не повинного архиепископа к смертной казни, один Мясников до конца выступал против расстрела преосвященного Андроника. Почему? С чего бы это вчерашний убийца великого князя Михаила и его секретаря вдруг подобрел?

В ночь на 13 июня 1918 года он во главе пяти человек явился в гостиницу «Королёвские номера», поднял с постели Михаила Романова и его секретаря Джонсона, предъявил им фальшивые документы о немедленном выезде из Перми, вывез их по тракту за Мотовилиху и примерно в шести верстах от нее произвел акт пролетарской мести — расстрелял, несмотря на то что у великого князя были охранные документы за подписями Бонч-Бруевича и Урицкого.

А вот в ночь с 1 7 на 18 июня, при аресте Андроника, в числе карателей Ганьки нет. Но он не спал. Возможно, даже следил, когда проедет пролетка, и как только она въехала во двор милиции, Мясников позвонил откуда-то по телефону и попросил отложить расстрел до его приезда. И ехал очень долго, до самого рассвета, когда становится уже невозможным среди бела дня на виду у всех увозить Андроника на расстрел. Возможно, он надеялся на бунт верующих? Как бы то ни было, он задержал казнь на целых два дня.

Что с Мясниковым? Нам кажется, что перед нами предстает кающийся разбойник. Не согрешишь — не покаешься. Ганька впервые взял на свою душу тяжкий грех, учинил самосуд, совершил убийство. Возможно, убиенные стояли у него перед глазами.

К аресту Андроника он был непричастен. Почему же он принял участие в суде над ним и выступил в роли его защитника? Нет, он не жалеет подсудимого как человека или как архиепископа. Ганька — атеист. Он лишь утверждает, что расстрел Андроника — неправильный тактический ход и будет не в пользу пролетарского дела. Но зачем архипастырь был ему нужен? Зачем Мясников дважды оставался один на один со святителем? Не затем ли, чтобы выверить зарождавшееся собственное инакомыслие и убедиться в своей правоте? Не здесь ли, в беседах с выдающимся архипастырем Русской православной церкви, он постепенно начал понимать, что ложь становится нормой его жизни? И через каких-нибудь два года он в письмах к Ленину потребует гласности, чтобы вывести на чистую воду всемирную ложь и прекратить в стране беззаконие.

Бывшему каторжнику, совершавшему дерзкие побеги, мужества было не занимать, но и его не могло не покорить бесстрашие епископа. На последнем допросе преосвященный Андроник долго не отве-

187

чал ни на один вопрос, но затем словно бы вспомнил что-то, снял панагию, завернул ее в платок, положил перед собой на стол и произнес примерно следующее:

— Мы враги открытые, примирения между нами не может быть. И если бы я не был архипастырем и была бы необходимость решать вашу участь, то я, приняв грех на себя, приказал бы вас повесить. Больше нам разговаривать не о чем.

В ночь на 20 июня 1918 года преосвященный Андроник взошел на пермскую Голгофу. Главный палач, заместитель начальника Мотови- лихинской милиции Н. Жужгов, в своих воспоминаниях пишет: «Поехали по Сибирскому тракту за 5 верст, свернули в лес на левую сторону, отъехали сажен сто, остановили коней. Я приказал дать Андронику лопату и велел ему копать могилу. Андроник выкопал, сколько полагается (четвертей на шесть) — мы ему помогали. Затем я сказал: «Давай, ложись». Могила оказалась коротка — еще рыл — могила

188

готова. «Теперь дайте мне помолиться». Я разрешил, он помолился на все стороны минут 10, я ему не мешал. Затем он сказал: «Я готов». Я сказал, что расстреливать не будем, а живым закопаю, пока ты не снимешь постановления (о прекращении церковных служб. — В. М.), но он сказал, что это не сделает и не будет того, чтобы он не шел против большевиков. Затем мы его забросали землей, и я произвел несколько выстрелов».

О казни Андроника чекисты молчали, и забастовка пермского духовенства продолжалась. Верующие люди толпами собирались на улицах, требуя освобождения архипастыря, но в конце концов вынуждены были вызвать телеграммой из Соликамска викарного епископа Феофана, что убедительно доказывало: преосвященного Андроника нет в живых.

Епископ Феофан недолго возглавлял пермскую кафедру. Он принял управление епархией в конце июня, а 24 декабря, за день до взятия Перми белыми, был казнен. Есть несколько версий его мученической смерти, но большинство исследователей склоняются к факту, о котором впервые сообщила газета «Освобождение России» № 123 за 11 июня 1919 года, — епископа Феофана большевики, отступая, утопили в Каме.

Православный журнал «Прямой путь» свидетельствует о подробностях смерти: «Епископа Соликамского Феофана (Ильменского) мучители вывели на замерзшую реку Каму, раздели его донага, заплели волосы в косички, связали их между собой, затем, продев в них палку, приподняли святителя в воздух и начали медленно опускать его в прорубь и поднимать, пока он, еще живой, не покрылся коркой льда тощиной в два пальца, и так предал свою душу в руки Божии».

По дневниковым записям известно, что в те дни мороз в Перми был —30 градусов.

Такое зверство учинили над молитвенниками православия изверги рода человеческого, как назвал большевиков Патриарх Тихон, предавая их анафеме. Так бесстрашно взошли на пермскую Голгофу преосвященные Андроник и Феофан, приняв мученический венец за Христа и Церковь, за Россию и ее православный народ. Пройдут годы, и на пермском небосклоне мы узнаем знакомые нам лики, причисленные к сомну всех святых, в России просиявших.

В августе 2000 года Архиерейский Собор, проходивший в Москве, принял решение о прославлении для общецерковного почитания в лике святых новомучеников и исповедников, принявших смерть на

189

пермской земле. Теперь наш край имеет кроме четырех древних епископов — Стефана, Герасима, Питирима и Ионы — еще девяносто двух святых новомучеников, пострадавших за веру. Среди них — архиепископ Андроник, епископ Феофан, архимандрит Варлаам. И православный люд Прикамья может обращаться к ним с молитвой: «Новомуче- ники пермские, молите Бога о нас!»

Подвижники веры и благочестия — это наши небесные покровители. Мы, выросшие в период воинствующего атеизма, страшно далеки от понимания того, что такое святые. А в книге «Старец Силу- ян» о них сказано: «Ради неведомых миру святых изменяется течение исторических и даже космических событий, и потому каждый святой есть явление космического характера, значение которого выходит за пределы земной истории в мир вечности. Святые — соль земли; они — смысл ее бытия, они тот плод, ради которого она хранится».

Глава четвертая

НА ПУТИ КАТАСТРОФ

Александр Васильевич

Колчак

(1874–1920)

Российский военачальник, полярный исследователь, гидролог, адмирал. Трижды бывал в кругосветном плавании, в 1902 году возглавлял экспедицию по поиску без вести пропавшей группы полярников барона Э. В. Топля. Принимал участие в войне с Японией, ставил минные заграждения, на которых подорвался японский крейсер «Такосада». После падения крепости Порт-Артур Колчак раненный попал в плен и вернулся в Россию в 1905 году. В 1916 году произведен в адмиралы и назначен командующим Черноморским флотом. В 1917 году Временное правительство направило его морским атташе в Америку, откуда он был отозван и 18 ноября 1918 года избран Верховным правителем России. Один из организаторов белого движения в Сибири, на Урале и Дальнем Востоке. В 1920 году А. В. Колчак был выдан белочехами большевикам. По решению Военно-революционного комитета 7 февраля 1920 года расстрелян в Иркутске.

В Пермь приезжал дважды.

191

ГОРЬКАЯ ЗВЕЗДА АДМИРАЛА

…Приняв крест этой власти в исключительно трудных условиях гражданской войны и полного расстройства государственной

жизни, объявляю, что не пойду по пути реакции, ни по

гибельному пути партийности. Главной своей целью ставлю создание боеспособной армии, победу над большевизмом и установление законности и правопорядка, дабы народ мог беспрепятственно избрать себе образ правления, который он пожелает, и осуществить великие идеи свободы…

Александр Колчак

В декабре 1918 года части 1-го Средне-Сибирского корпуса генерал-лейтенанта А. Н. Пепеляева, разгромив 3-ю Рабоче-крестьянскую Красную армию, заняли все Прикамье. 19 февраля 1919 года в Пермь прибыл Верховный правитель России и Верховный главнокомандующий сухопутными и морскими силами адмирал Александр Васильевич Колчак. К его приезду городская дума разделилась на два лагеря. Часть гласных думы предлагала встречать Колчака не как Верховного правителя России, а как адмирала и изложить ему «взгляды городского самоуправления на современное положение страны». Левое крыло городской думы намеревалось объявить Пермь независимой от Всероссийского правительства.

В редакционной статье газеты «Освобождение России» прозвучал вопрос: «Какой анкетой, каким хотя бы митингом одобрены ваши взгляды на современное политическое положение страны? А ведь вы хотите преподнести их Верховному правителю не в качестве партийного кредо, а как отражение мнения населения города Перми. Вы, конечно, вправе, если удосужитесь побеседовать с Верховным правителем на политические темы лично от себя или от вашей фракции. Но, повторяем, кто вас уполномочил на такую декларацию от имени города?»

Цель приезда А. В. Колчака была сформулирована в его обращении к населению России:

«Всероссийское Временное правительство распалось. Совет Министров принял всю полноту власти и передал ее мне, адмиралу Александру Колчаку.

Приняв крест этой власти в исключительно трудных условиях гражданской войны и полного расстройства государственной жизни, объявляю, что не пойду по пути реакции, ни по гибельному пути партийности.

192

Главной своей целью ставлю создание боеспособной армии, победу над большевизмом и установление законности и правопорядка, дабы народ мог беспрепятственно избрать себе образ правления, который он пожелает, и осуществить великие идеи свободы, ныне провозглашенные по всему миру…»

После победы над большевиками А. В. Колчак собирался передать власть Национальному Учредительному собранию.

Поскольку левое крыло городской думы составляло всего лишь треть от ее состава, Пермь встретила А. В. Колчака честь по чести, как Верховного правителя.

«Вчера, 19 февраля, — писала та же газеты «Освобождение России» в своем репортаже, — наш город удостоился высокой чести посещения его Верховным Правителем Всероссийским и Верховным главнокомандующим сухопутными и морскими силами адмиралом Александром Васильевичем Колчаком.

Ко дню приезда высокого гостя, собирателя Земли Русской, город принял праздничный вид. Вокзалы железнодорожных станций были изящно декорированы. На зданиях правительственных и общественных учреждений и на многих домах частных владельцев реяли в воздухе национальные флаги…

…На вокзале состоялась торжественная встреча Верховного правителя, во время которой ему представились военные и гражданские власти города, а также представители городского духовенства, учебных заведений, земских и городских общественных учреждений. Председатель Пермской губернской земской управы Я. Дьяков приветствовал Высокого Гостя от имени населения губернии с поднесением хлеба-соли. От населения города приветствовал Верховного Правителя также поднесением хлеба-соли старейший гласный Пермской городской Думы, бывший городской голова П. Ряби НИН».

С вокзала Верховный правитель в сопровождении командира 1-го Средне-Сибирского армейского корпуса генерал-лейтенанта А. Н. Пе- пеляева и лиц свиты в 10 часов утра проследовал в Кафедральный собор, куда к этому времени прибыло духовенство всех местных церквей во главе с управляющим Пермской епархией преосвященным епископом Борисом и пришли граждане Перми.

На паперти собора Верховного правителя приветствовали представители всех пермских приходских советов. Преосвященный епископ Борис обратился к Верховному правителю с речью:

193

«Ваше Высокопревосходительство, Верховный вождь и правитель возрождающейся Родины нашей — Руси православной!

От своего имени, от лица духовенства и православных людей города Перми позвольте приветствовать Ваше прибытие в наш многострадальный град; позвольте выразить Вам чувства самой беспредельной любви и благодарности за освобождение наше от того кошмарного ужаса, который почти целый год давил и душил нас. Леденела кровь в жилах, и, как раскаленные стрелы, вонзались в сердце вопросы: неужели окончательно пал могучий русский дух, неужели не найдется людей, которые готовы бы были душу свою положить за Родину-мать?.. Бесцельными казались наши муки за распинаемую и терзаемую православную русскую душу. Хотелось до боли кричать: проснитесь, богатыри духа, встаньте, идите спасать наш национальный облик…

И вот, благодаря Вам пробуждается русское сознание, крепнут и узы, связывающие Русь в единое целое, и снова мы — русские люди — начинаем чувствовать себя русскими людьми. Так как же нам не приветствовать Вас и не благодарить Вас, особенно нам, православным людям. Ведь была объявлена война самому имени Бога, Христова вера признана была опиумом народа. Служителей алтаря Господня мучили в тюрьмах, расстреливали, топили в воде, живыми закапывали в землю. Идеалы вечной правды Христовой подвергались осмеянию, поруганию, осквернению. Многие священнослужители нашей епархии во главе с приснопамятными архипастырями кровью и мученическою кончиною запечатлели свою веру в Христа. А Вы, когда встали во главе Родины нашей, Вы первый в эти годины лихолетья указали, что только с помощью Бога возможно возрождение Руси и воскресении ее былого величия.

Вы, верный сын Церкви, взяли на себя тяжелый и ответственный крест служения Родине в годину лихолетья и несете его по настоящее время…

В знак молитвенного нашего с Вами общения и в молитвенную память о нас позвольте поднести Вам, Ваше Высокопревосходительство, по русскому обычаю, кроме хлеба-соли, святую икону великого угодника Божия Николая Чудотворца, покровителя плавающих и путешествующих. Образ этот, не блещущий богатством украшений, представляет точный снимок с чудотворного лика Чудотворца на Никольских вратах священного Кремля, который сохранился невредимым в Великую Отечественную войну 1812 года, но который не пощадила рука предателей Родины.

194

Да будет образ этот Вашим защитником и покровителем и в Ваших ратных подвигах, и в Ваших делах государственного строительства».

После речи состоялось торжественное молебствие. Из Кафедрального собора адмирал А. В. Колчак отбыл на Сенную площадь для принятия парада расквартированных в Перми частей войск. Затем он посетил Мариинскую женскую и первую мужскую гимназии, госпиталь, Мотовилихинский завод, а вечером на торжественном заседании деятелей Пермского губернского и уездных земств, городского самоуправления с участием представителей кооперации и торгово- промышленного класса произнес речь:

«Вопросы, затронутые председателем Губернской земской управы в первой части его речи и городским головой, — чисто финансового свойства. Они касаются проведения в жизнь земских мероприятий, которые нужно осуществить в течение первой половины текущего года, и в том числе наиболее важного — воспособления населению ссудой на обсеменение. Земство, испытывая финансовые затруднения, нуждается в поддержке правительства, пока сбор налогов не обеспечит его бюджет.

По этому поводу главным начальником края в Совет Министров внесен уже доклад об отпуске Земству ссуды 12 миллионов рублей…

Перехожу к самому важному и самому сложному вопросу — о земле. Я считаю, что из всего того, что предстоит решить Всероссийскому правительству, нет более важного и более сложного вопроса, чем вопрос аграрный.

Та революция, которую мы пережили, дала один результат, для меня ясный и незыблемый. Революция выявила, что земельные отношения должны быть пересмотрены и перестроены на иных началах, чем то было до революции. Эту задачу во всем объеме компетентно и авторитетно может решить только Национальное или Учредительное собрание. Настоящее правительство стремится решить его постольку, поскольку это вызывается требованиями жизни, учитывая при том те пути, по которым, как оно полагает, будет идти и будущее правительство.

Правительство считает незыблемым, что мелкое землевладение есть база государственного хозяйства, и всемерно будет поддерживать его за счет крупного землевладения…

На Урале аграрный вопрос связан с металлургической горной про-

195

мышленностью. Земля, являясь прежде всего фактором сельского хозяйства, в то же время является здесь и фактором промышленности. И в тех случаях, когда интересы металлургической промышленности будут стоять в противоречии с интересами сельского хозяйства, правительство решит вопрос так, чтобы было удовлетворено и крестьянство, и разрешены сложные задачи промышленности, имеющей общегосударственное значение.

Что касается вопроса о лесных угодьях и о передаче их государству, то он находится в настоящее время в периоде разработки… Правительство считает необходимым решать земельные вопросы и все, что с ними связано, постольку, поскольку они выдвигаются жизнью. Окончательное же решение вопроса о земле в полном объеме принадлежит авторитетному органу — Национальному или Учредительному собранию…

…Выслушав заявление земства и городского самоуправления и других общественных организаций, я прихожу к убеждению, что мы не расходимся. В тесном единении и взаимной работе выборных уч-

О О

реждении и правительства, имеющего главной целью вооруженную борьбу и доведение ее до конца — созыва Национального собрания, — в этой дружной работе я вижу единственный выход из создавшегося положения. Если правительство и население поймут друг друга и будут дружно работать, то цель будет достигнута и восстановлен бу-

О О

дет временно утраченный наш международный авторитет.

Позвольте выразить признательность населению от меня лично и от правительства и призвать вас к дружной энергичной работе на благо нашей общей Родины».

Второй приезд А. В. Колчака в Пермь был более кратким и без афиширования. Газеты сообщили только об его отъезде: «Прибывший в Пермь в ночь с 31 мая на 1 июня Верховный правитель А. В. Колчак отбыл в Екатеринбург. Правитель пробыл в Перми около полутора суток. Состав его поезда стоял на главном пути станции Пермь I. У входа в вагон, где находился Верховный правитель, стоял беспрерывно почетный караул».

Надвигались страшное лето и осень 1919 года. После провала весеннего наступления был смещен с поста командующего Сибир-

о о о

скои армией, лишен звания генерал-лейтенанта и вычеркнут из списков русской армии России Р. Гайда, чех из военнопленных, один из руководителей мятежа чехословацкого корпуса. Прежде за активную

196

борьбу против советской власти он был произведен Колчаком из капитанов в генералы. Во время мятежа Гайда захватил в Восточной Сибири огромные склады вооружения и обмундирования, закрепив их за собой и поставив тем самым в зависимость от себя белое движение Сибири. Возможно, что именно в силу этого, когда солдаты и офицеры вступали в зиму полураздетыми, Верховный правитель назначил Гайду в декабре 1919 года командующим Сибирской армией.

В условиях анархии чехословацкий корпус занимался мародерством, грабил мирное население, и это надолго запятнало честь мундира адмирала Колчака.

Как и предполагал А. В. Колчак, после разжалования Р. Гайда предпринял во Владивостоке попытку совершить антиколчаковский переворот. Это не удалось, и Гайда бежал на родину. В годы Второй мировой войны он сотрудничал с гитлеровцами, а в 1945 году по приговору Чешского народного суда был казнен.

В тяжелое положение поставил армию А. В. Колчака генерал-лейтенант Г. М. Семенов, попавший под влияние японских интервентов, по распоряжению которых он задерживал поступающее на помощь адмиралу оружие и боеприпасы. Семенов объявил себя атаманом Забайкальского казачьего войска. Возможно, он хотел единоличной власти на «Российской восточной окраине», как он называл Дальний Восток.

Предательски повел себя французский генерал Жанен, потребовавший передать ему гражданскую и военную власть, за что генерал Сыробоярский вызвал его на дуэль «как недостойного носить голубой мундир прекрасной Франции». Генерал Жанен от дуэли скрылся, но жестоко отомстил А. В. Колчаку. 25 января 1920 года, когда власть в Иркутске перешла к Совету рабочих и солдатских депутатов, по распоряжению Жанена чехи арестовали адмирала и передали его большевикам.

В 1925 году в Госиздате вышла книга «Допрос Колчака». Тогда еще цензура не свирепствовала, как это случилось позже, и в пре- дисловии к протоколам следствия авторы с восторгом отметили, с каким достоинством и редким мужеством держался адмирал. Вот один из его ответов на вопрос, почему он восстал против советской власти: «Я считал, что это правительство является правительством чисто захватного порядка, правительством известной партии, известной группы лиц, и что оно не выражает настроений и желаний всей страны».

197

Можно по-разному оценивать действия А. В. Колчака в годы Гражданской войны, упрекать его в том, что он не смог, не сумел справиться с мародерством и жестокостью своих войск, отвечавших на красный террор белым террором. Можно сказать, что ему не надо было связываться с чехословацким корпусом, оказавшим белому движению медвежью услугу. Но в рыцарстве адмиралу никто никогда не откажет. Он высоко нес честь русского офицера и честно выполнял свой долг: и когда, рискуя навсегда остаться во льдах Арктики, шел на поиск без вести пропавшей экспедиции; и когда вышел к взбунтовавшимся морякам, потребовавшим у офицеров сдать оружие, и выбросил свой кортик за борт в Черное море. И в тяжелый момент выбора, когда Карл Маннергейм, бывший русский генерал, будущий маршал и первый президент Финляндии, возглавивший войну финского народа за независимость, предложил ему двинуть на Петроград 100-тысячную армию, которую красные не смогли бы удержать, а Колчак решительно отказался, поскольку считал Россию неделимой и помнил о лозунге «За помощь — ни пяди русской земли» по отношению к любым союзникам.

Величие адмирала сказалось и в пронзительной истории его любви. Он полюбил замужнюю женщину, Анну Васильевну Темирову, дочь выдающегося пианиста, педагога, дирижера, инициатора постройки нового здания Московской консерватории В. И. Сафонова. Они познакомились на званом обеде, когда А. В. Колчак вернулся из Арктики. С той поры ее любимый романс «Гори, гори моя звезда…» стал и его любимым романсом, а Анна Васильевна стала яркой звездой, озарившей пять лет их жизни, хотя только два года, невероятно трудных, с лета 1918 до конца января 1920 года, они были вместе.

«И ему, и мне трудно было, — напишет Анна Васильевна в своих воспоминаниях полвека спустя, — и черной тучей стояло это ужасное время, иначе он его не называл. Но это была настоящая жизнь, ничем не заменимая, ничем не замененная. Разве я не понимаю, что даже если бы мы вырвались из Сибири, он не пережил бы всего этого: не

198

такой это был человек, чтобы писать мемуары где-то в эмиграции в то время, как люди, шедшие за ним, гибли за это и поэтому».

Их арестовали вместе в поезде адмирала. Зная уже о предательстве французского генерала Жанена и чехов, понимая неизбежность конца и не желая прятаться за спины преданных ему людей, А. В. Колчак накануне ареста отпустил охрану. В ту пору ему было 47 лет, Анне Васильевне — 26.

Их содержали в иркутской тюрьме, позволяя изредка переписываться.

7 февраля 1920 года адмирала А. В. Колчака и министра В. Н. Пе- пеляева, старшего брата генерал-лейтенанта А. Н. Пепеляева, бравшего Пермь, вывели на расстрел. Их сопровождал священник. Они громко молились. По ним было два залпа.

После гибели А. В. Колчака Анна Васильевна почти 30 лет провела в лагерях, пройдя через тюрьмы Иркутска, Новониколаевска, Бутырку, Забайкальский и Карагандинский лагеря, поселения в Рыбинске, Вышнем Волочке. Она умерла в Москве, на Плющихе, в 1975 году, оставив стопку тетрадок с отрывками воспоминаний и стихов.

Полвека не могу понять, Ничем нельзя помочь, И все уходишь ты опять В ту роковую ночь. А я осуждена идти, Пока не минет срок, И перепутаны пути Исхоженных дорог. Но если я еще жива, Наперекор судьбе, То только как любовь твоя И память о тебе.

Анатолий Николаевич

Пепеляев

(1891–1938)

Генерал-лейтенант русской армии. Командир Средне-Сибирского корпуса, взявшего в декабре 1918 года Пермь. Талантливый военачальник. В Первую мировую войну стал полковником в 25 лет. Лихие дела командира разведчиков на германском фронте были отмечены телеграммой государя Николая II и наградой — Георгиевским крестом. За взятие Перми Верховный правитель и главнокомандующий адмирал А. В. Колчак наградил генерала Пепеляева орденом Святого Георгия 3-й степени. Газета «Освобождение России», выходившая тогда в Перми, 25 января 1919 года писала: «Пепеляева не обманула вера в свою звезду. Уезжая на фронт, он обещал — Пермь будет взята — будем надеяться, что и впереди его ждут новые успехи, новая слава!»

Увы! Генералу была уготована трагическая судьба и забвение.

ПЕРМСКАЯ КАТАСТРОФА

…Моим знаменем на германской войне было: победа и величие России.

Для этого я не щадил своей жизни, но действительность оказалась иной… Я видел гибель России и искал какую-то силу, способную изменить катастрофическое положение, но не находил ее…

Анатолий Пепеляев

Сдача Перми войскам А. В. Колчака в истории Гражданской войны получила название «пермская катастрофа». Один из исследователей-историков, ГТ Г. Сафонов, в своей работе «Пермская катастрофа и ликвидация ее последствий» писал: «В связи с разгромом 3-й армии и потерей Перми положение на Восточном фронте катастрофически ухудшилось. Пермская катастрофа грозила перерасти в катастрофу всего фронта. Ввиду этого пермский участок фронта превратился к началу 1919 года в наиболее опасное, наиболее уязвимое место для революции. От положения на этом участке зависе-

200

ла не только обстановка на других фронтах, но судьба всей советской республики».

Белая армия после захвата Перми могла выйти в район Вятки, Вологды, Котласа, там соединиться с англо-французским десантом и двинуться на Москву и Петроград. Она терпела не менее тяжкие лишения, чем Красная армия, будучи армией той же страны, втянутой в Гражданскую войну. Солдаты были полураздеты и разуты. Генерал Пепеляев обратился к имущему классу Перми с просьбой дать ему взаймы около трех миллионов рублей, которые будут возвращены правительством при первой возможности. Но никто тому не поверил. О каком возврате могла идти речь, если было еще на воде вилами писано, кто победит: белые или красные. Обращение генерала повисло в воздухе.

Собирали с миру по нитке. В храмах стояли кружки для пожертвований на армию. Проводился сбор одежды и обуви, принималось даже поношенное, но чистое белье. Жена генерала, Нина Ивановна Пепе- ляева, в зале благородного собрания Перми устраивала музыкальные вечера, сбор с которых шел на нужды больных и раненых воинов. Кружок университетских дам во главе с женой ректора Пермского университета Култашевой на Вербное воскресенье организовал вербные базары: у храмов торговали веточками вербы, все собранные средства пер- давались в пользу Пермской стрелковой дивизии.

Шла братоубийственная Гражданская война. Люди огромного Русского государства разделились на два враждующих лагеря — белых и красных — и нещадно убивали друг друга. В плен не брали даже раненых, их пристреливали, закалывали штыкам и. Шло какое-то дикое самоистребление. В войну втягивались несовершеннолетние — гимназисты и студенты. 30 января 1919 года Пермь хоронила юного воина — Петю Лаврова, воспитанника пермской гимназии. «Покойному герою, — писала газета, — едва исполнилось 17 лет, но любовь свою к родине он запечатлел своей смертью». На другой же день е^зятия Перми доблестными сибиряками Петя Лавров поступил в один из полков добровольцем, а 28 декабря был ранен под деревней Хмели. Ранение, само по себе не опасное, осложнилось гнойным процессом, и ровно через месяц гимназист умер. Юноша был единственным сыном у родителей — сын старшего маклера на местной бирже…

Петя Лавров воевал за свою Родину всего три дня: Пермь была взята Белой армией 24 декабря 1918 года, 25-го Петя стал добровольцем, 28-го он получил ранение.

201

Газета «Освобождение России» постоянно публиковала фамилии погибших из стана белых. Наряду с этими публикациями печатались краткие известия о том, что происходит в текущий момент в природе. Среди сообщений о гибели воинов, о зверских пытках пленных и расстрелах раненых, о преследовании духовенства, о грабежах монастырей и храмов эти мирные сводки о гармонии в природе воспринимались словно призыв к враждующим людям опомниться и оглядеться вокруг, понять, как прекрасен мир.

«14 апреля с высоты небес неслась звонкая трель жаворонков. Вербы уже сбросили колпачки с цветочных почек, обнажив серебристые барашки на своих изумрудовых ветвях.

На Каме средь белоснежной равнины местами появилась синева — водою взялся снег. Дороги проселочные уже преступаются, санный путь начал портиться.

… 1 июня — знойный день — плюс 20 в тени. Зацвели: земляника, сердечник луговой и лютик едкий.

2 июня — жаркий день, утром дождь. В садах деревья и кусты оделись листвой. Цветет жимолость обыкновенная и таволга. Закричал коростель».

Но измученным солдатам и офицерам двух враждебных русских армий было не до пения жаворонков, не до цветения земляники. В их фронтовую заботу входило истребление друг друга. Гибли семьи, целые династии и общины. Примером тому может служить военная семья Пепеляевых.

У генерал-лейтенанта в отставке Николая Пепеляева было четыре сына: Виктор, Анатолий, Михаил и Логгин.

Старший из них — Виктор Николаевич Пепеляев — министр внутренних дел в правительстве А. В. Колчака, впоследствии председатель Совета министров, был расстрелян вместе с Верховным правителем России в Иркутске. Второй сын — Анатолий Николаевич Пепеляев — генерал-лейтенант, бравший Пермь. Он окончил кадетский корпус, затем Павловское военное училище и ушел на Первую мироЕ*ую войну в чине подпоручика Сибирского стрелкового полка. Назначенный в разведку, он вскоре обратил на себя внимание лихими вылазками в тыл противника. За время отступления из Польши, будучи во главе разведчиков и сотни казаков, Пепеляев разбил два батальона германцев и захватил потерянные высоты, за что был награжден Георгиев-

202

ским крестом. О его храбрости красноречивей всего говорят награды: золотое Георгиевское оружие и восемь боевых орденов, в том числе орден Святого Георгия.

Несколько позже он напишет: «…моим знаменем на германской войне было: победа и величие России. Для этого я не щадил своей жизни, но действительность оказалась иной: боевые полки бестолково гибли, таяли новые пополнения, армия не получала патронов и снарядов… Вопрос: кто виноват? Ответ один: бездарное правительство, неспособное организовать оборону страны. Поэтому я, как и большинство офицеров, спокойно встретил февральскую революцию и отречение Николая Романова от престола. Но и пришедшее к власти правительство князя Львова и Керенского не сумело остановить развал державы и армии. Мои бывшие полководцы Брусилов, Корнилов, Алексеев издавали приказы, которые никто не выполнял. Войска уходили с позиций. В этом я видел гибель России и искал какую-то силу, способную изменить катастрофическое положение, но не находил ее. С такими чувствами тоски и безнадежности я возвратился в Томск…»

Здесь, в родном городе, он вступает в подпольную офицерскую организацию, которая в мае 1918 года возглавляет контрреволюционный мятеж, поддержанный чехословацкими военнопленными, и свергает советскую власть. Пепеляев командует Средне-Сибирским корпусом, действовавшим на пермском направлении, и 24 декабря 1918 года его войска берут Пермь, захватив богатые трофеи: много железнодорожных составов, груженных оружием, боеприпасами и другим военным имуществом, в затонах Камы — более сотни пароходов и барж; целехоньким достался белым железнодорожный мост через Каму.

7 января 1919 года, вдень Рождества Христова, в Перми на Сенной площади состоялся парад войск. «По окончании парада, — сообщала газета, — народом была устроена единодушная сердечная овация командиру корпуса, генералу Пепеляеву — освободителю Перми. В ответ генерал высказал свое заветное желание — дожить до того момента, когда такое искренне громкое «ура» будет кричать весь многомиллионный русский народ по освобождению первопрестольной Москвы, и заявил, что он и его корпус решили: или умереть, или спасти Россию. Под крики приветствий народа генерал оставил площадь».

Казалось, все предвещало дальнейший успех. Войска продвигались

203

вперед. Были заняты Елабуга, Бирск, Уфа, Мензелинск, Бугульма, Бугуруслан. До Волги, чтобы захватить Самару, Симбирск, Казань и двинуться к центру, оставалось каких-нибудь 70 километров.

Но произошло непредвиденное событие. Часть войск Южной армии, распропагандированная большевистскими агитаторами, перестреляв своих офицеров, перешла на сторону Красной армии. Образовался огромный разрыв фронта, революционные подразделения беспрепятственно ринулись в тыл Сибирской армии. Началось отступление белых.

204

Приведем один эпизод времен Гражданской войны в пору отступления Сибирской армии, рассказанный на страницах «Комсомольской правды» 24 февраля 1998 года.

В том 1919 году командир красноармейского эскадрона Уральского кавалерийского полка К. К. Рокоссовский в боях под Кунгуром с частями Сибирской армии сумел отличиться и получил первый орден Красного Знамени, а где-то за Кунгуром один из колчаковских генералов ранил его из нагана в плечо.

Какое странное переплетение судеб, не правда ли? Офицер 5-го Каргопольского драгунского полка старой русской армии Рокоссовский, воевавший и всю Первую мировую войну, столкнется в бою с генералом той же армии, возможно, даже с генералом Пепеляевым, но они будут по разные стороны фронта. А ведь совсем недавно они были соратниками, воевали против общего врага и вдруг стали воевать друг против друга, каждый за свою Россию.

Другой царский офицер, блестящий гвардейский подпоручик лейб- гвардии Семеновского полка М. Н. Тухачевский, на полях сражений Первой мировой войны за полгода получил шесть боевых наград и участвовал в известной Праснышской операции, между прочим, именно там, где совершал свои лихие вылазки командир разведки Пепеля- ев. Тем не менее Тухачевский тоже сменил кивер на серую буденовку и, командуя 5-й армией, в ноябре 1919 года взял последний оплот А. В. Колчака — Омск.

Трое храбрых русских офицеров, трое бывших соратников, закаленных в боях Первой мировой войны, на полях войны Гражданской заняли разные позиции: двое из них стали воевать против третьего. И только один — К. К. Рокоссовский — каким-то чудом, если учесть, что он как «враг народа» побывал в ГУЛАГе, вырвался оттуда накануне Второй мировой войны и сумел проявить свой военный талант до конца. Он стал победителем в битве на Волге, пленил под Сталинградом почти стотысячную армию во главе с фельдмаршалом Паулю- сом. Рокоссовский был увенчан высоким званием маршала и награжден двумя «Золотыми Звездами» Героя. И 9 мая 1945 года участвовал в параде Победы.

А победоносный полководец Гражданской войны, «красный Наполеон», как называли зарубежные газеты М. Н. Тухачевского, погиб во цвете лет, на взлете. В 1935 году ему было присвоено высшее воинское звание — маршал Советского Союза, а в 1937 году его расстреляли как «врага народа».

Подлинный же неприятель советской власти генерал-лейтенант Пепеляев сражался на Дальнем Востоке с Красной армией до последнего патрона, не оставив его для себя, участвовал в Якутском вос-

205

станин в 1922–1923 годах, и только в июне 1923 года в порту Аян, прижатый к океану, без надежды на какую-либо помощь, с остатками отряда сложил оружие. Военный трибунал 5-й армии приговорил Пепеляева к расстрелу, замененному ВЦИКом десятилетним заключением в ярославском политизоляторе.

Два года он отсидел в одиночной камере. Затем Пепеляеву разрешили работать столяром и стекольщиком. Больше того, он стал получать письма из Харбина — от жены и двух сыновей. Однако, когда в 1933 году его десятилетний срок закончился, в освобождении ему отказали. И тем неожиданней был для него вызов в Москву, на допрос к начальнику Особого отдела НКВД, комиссару государственной безопасности Гаю.

«При моем появлении, — рассказывал Пепеляев позже, — он вышел из-за стола, крепко пожал мне руку и предложил сесть в кресло. После этого сказал: «Вот вы сидите у нас уже тринадцать лет, а мы вас не знаем. Я специально вызвал вас к себе, чтобы познакомиться и определить вашу дальнейшую судьбу».

Затем Гай расспрашивал Пепеляева о его участии в германской войне. Узнав о его наградах, искренне восхитился: «Мы ценим боевых людей. Конечно, вас можно было бы использовать в армии, но вы, наверное, технически отстали и многое забыли».

Это было в январе 1936 года. А в июле Пепеляева снова доставили в кабинет начальника Особого отдела. «Гай зачитал постановление ЦИК СССР о моем освобождении — я стоял по стойке смирно». Потом он сказал: «Вас советская власть слишком жестоко наказала, но теперь вы свой срок отбыли и снова вступаете в жизнь. Выберите себе такой город, где бы вас не знали, например Воронеж, и ведите себя крайне осторожно. Помните: за вами будут следить, — и после короткой паузы добавил: — Мы вам поможем».

Потом Пепеляева покормили, выдали денежное пособие в тысячу рублей «по личному распоряжению» наркома НКВД Ягоды, и до отправления поезда на Воронеж он совершил экскурсию по Москве. «Вот она, Москва, — думал я, проезжая по улицам и площадям. В те минуты, казалось, сбылась моя заветная мечта — во главе полков вступить триумфальным маршем в столицу Русской земли».

В Воронеже Пепеляев устроился на мебельную фабрику краснодеревщиком — по специальности, приобретенной в ярославском изоляторе, и сразу же поступил заочно учиться в пединститут, собираясь стать учителем. К сожалению, на свободе ему пришлось

206

побыть чуть больше года: 4 июля 1936 года он вышел на волю, а 20 августа 1937-го его опять арестовали.

Приведенный выше рассказ Пепеляева о его освобождении и прогулке по Москве взят из протокола дознания 1937 года. Следователей крайне интересовало, кто и зачем освободил генерала. В появившихся недавно редких публикациях о Пепеляеве высказываются различные предположения о том, какую роль отводили Генрих Ягода и его особист Гай бывшему белому генералу. По одной из версий, строптивого Пепеляева выпустили на волю как «подсадного» руководителя несуществующей контрреволюционной организации, чтобы при первой надобности было с кого начать очередную волну арестов. Но более оригинальная версия высказана в журнале «Родина»: «Несомненно, руководители НКВД еще в ходе подготовки первых московских процессов проанализировали директивы, получаемые от Сталина, и сделали удивительные для себя открытия: вождь наметил уничтожить их самих как нежелательных свидетелей. Но, даже распознав это, они не могли использовать огромную мощь своего аппарата ради спасения собственных жизней. И на армию нельзя было опереться — она ненавидела НКВД.

Оставалось одно: использовать для вооруженного свержения Сталина бывших противников большевистского режима, имевших опыт военных переворотов.

Кандидатура генерала Пепеляева всем этим требованиям отвечала. Его появление в высоких чекистских кабинетах не случайность».

Если это действительно так, то Сталин опередил заговорщиков. Бывшего белого генерала Пепеляева допрашивали уже тогда, когда наркома внутренних дел Генриха Ягоды, всех его заместителей и начальников основных управлений, в том числе и начальника Особого отдела НКВД, сподвижника Тухачевского, легендарного Гая, уже не было в живых.

Анатолия Николаевича Пепеляева расстреляли в новогоднюю по старому стилю ночь 1938 года в подвале Новосибирского УНКВД. Здесь же казнили и самого младшего Пепеляева — Михаила, узника Сиблага, служившего в колчаковской армии штаб-ротмистром.

Четвертой жертвой, принесенной на алтарь Отечества коренной военной сибирской семьей Пепеляевых, был погибший на Дальнем Востоке в отряде Красильникова младший брат Пепеляевых, восемнадцатилетний Логгин. Как сообщали газеты, при штурме деревни, занятой красными, он среди первых бросился в атаку и, раненный в

207

голову, упал вместе с другими партизанами. Отряд отступил, и раненые остались в руках большевиков.

Когда через несколько часов деревня была отбита, гусары нашли своих товарищей зверски замученными. Но Логгин Пепеляев избежал этой участи: он достался большевикам уже мертвым.

Почти одновременно хоронили на Дальнем Востоке юного гусара Логгина Пепеляева, а в Березниках на Зырянке — юного стрелка Павла Полякова с бронепоезда № 1, принимавшего участие в подавлении контрреволюционного мятежа в Невьянске. Паша был тяжело ранен и попал в руки врага. Над телом юного героя враги зло надругались: отрубили руки, отрезали язык. Шел Паше семнадцатый год…

Погибли два юных ровесника из двух враждебных друг другу русских станов. И каждый из них воевал за свою Россию. Добровольно жертвуя жизнями и самыми заветными мечтами во имя построения лучшего мира, русские убивали русских. Вот в чем заключалась не только пермская, а всеобщая русская катастрофа Гражданской войны, последствия которой сказываются и сегодня и еще долго будут давать о себе знать.

Глава пятая

ДОЛИ БЕЗУМЬЯ, БОЛИ, СЧАСТЬЯ, МУК…

Гаврила Романович

Державин

(1743–1816)

Выдающийся русский поэт. Написал либретто оперы «Рудокопы», действие которой происходит в Перми. Точное время сочинения пьесы издатель первого собрания сочинений поэта Я. Грот назвать затруднился. Сообщил только: «Надобно заключить, что она… написана до 1813 года». Произведение сохранилось в единственной рукописи, «написанной дурным писарским почерком с многочисленными поправками и переделками руки Державина».

«ТЕАТР ПРЕДСТАВЛЯЕТ СОБОЙ РИФЕЙСКИЕ ГОРЫ…»

Науки смертных просвещают, Питают, облегчают труд; Художества их украшают И к вечной славе их ведут.

Гаврила Державин

Прикамье — старейший в России промышленный край. Издавна гласила молва, что земли возле Каменного Пояса богаты разными металлами. И устремились сюда люди, и стали пробивать глубокие шурфы и рудники. Их влекли подземные клады, сотни миллионов лет таящиеся, несметные соляные залежи, драгоценные металлы и ска-

209

зочной, фантастической красоты камни — самоцветы. Именно здесь, на западном склоне Урала, появились первые соляные промыслы (1430) и первый в России медеплавильный завод при Пыскорском монастыре (1640 год).

Словом, Прикамье — целая горная страна, в недрах которой природа уготовила людям свои богатства.

Подземные богатства не только влекут к себе предприимчивых людей, рождают новые поселения, дворцы и храмы, но и будоражат умы ученых и литераторов, озаряя их догадками, гипотезами, замыслами. И ничего удивительного нет в том, что, говоря современным языком, горняцкая тема проникает на страницы русской литературы. Гаврила Романович Державин пишет либретто оперы «Рудокопы», действие которой происходит на руднике в Перми. Петр Чаадаев сочиняет произведение в жанре проповеди: «Воскресная беседа сельского священника Пермской губернии села Новых Рудников». Путями старых горняков прошел и писатель XX века, замечательный ученый-палеонтолог и знаменитый фантаст, автор романов «Таис Афинская», «Лезвие бритвы», «Час быка» Иван Ефремов. Он посвятил подземному братству древних рудокопов свою огромную монографию «Фауна наземных позвоночных пермских медных песчаников». Посвящение гласило: «Безымянным горнорабочим медных рудников Западного Приуралья — первым открывателям фауны медных песчаников».

Знание горного дела, труда и быта рудокопов Державин приобрел, вероятно, будучи губернатором Оленецкой губернии, где имелось несколько железных и медных рудников. А сюжет и обстановка действия — замок Златогора в Перми, «внутренности рудника», где блестят «слои золотых и серебряных жил» — это, скорее всего, взято из рассказов Никиты Сергеевича Ярцева, бывшего начальника Главного заводов правления на Урале с 1797 по 1802 год. С ним поэт состоял в дружбе. Ярцев был сыном Сергея Ивановича Ярцева, отставного уральского бергмейстера, служившего помощником В. Н. Татищева по горному ведомству, и пошел гораздо дальше своего отца. Никита Сергеевич, как сказано в биографическом справочнике «Творцы науки и техники на Урале XVIII — начала XX века», — выдающийся горный деятель и металлург, ученый, автор капитального труда в рукописи «Российская горная история». С его именем связано внедрение новшеств в металлургии — вагранок и поршневых мехов для нагнетания воздуха.

210

Н. С. Ярцев был женат на сестре самого близкого друга Державина, Н. А. Львова, архитектора, поэта и прозаика, композитора и музыканта, покровителя талантов. Львов приютил в своем доме на 15 лет никому тогда не известного Владимира Боровика из Миргорода, ставшего впоследствии известным художником Боровиковским.

Их было три задушевных и щедро одаренных друга: Львов, Державин и Капнист. Это была не просто дружба, а союз духовного родства. И надо же так случиться, что все трое они женились (Державин — во втором браке) на сестрах — Маше, Даше и Саше — дочерях обер-прокурора А. А. Дьякова.

Они собирались то в доме Львова на почтовом стане, то в доме Державина на Сенной, где регулярно ставились домашние спектакли в исполнении членов семейства, проходили литературные беседы, чтения и музыкальные концерты, в которых принимали участие жены трех друзей, сестры Дьяковы. Старшая из них, Маша, жена Львова, обладала прекрасным голосом и незаурядным артистическим дарованием. Не хотели ей уступать в таланте и сестры. Бывал на этих спектаклях со своей женой, сестрой Львова, и Н. С. Ярцев. Возможно, что здесь родилась идея создать комическую оперу в народном духе для домашнего обихода. А сюжет сложился из рассказов Ярцева. Еще можно допустить, что прообразом главной героини оперы — Лизы — послужила горничная Львовых Лиза. У них было две горничных — Лиза и Даша, навечно запечатленные на картине Боровиковского «Дашенька и Лизынька».

Двух прелестных девушек поминает и Державин в стихотворении «Другу», посвященном Николаю Александровичу Львову:

…Пусть Даша статна, черноока И круглолицая, своим Взмахнув челом, там, у потока, А белокурая живым Нам Лиза, как зефир, порханьем Попляшут вместе козачка, И нектар с пламенным сверканьем Их розова подаст рука…

Три друга обменивались шуточными стихами, оставшимися, конечно, в рукописях. Поэт Василий Васильевич Капнист, автор сатирической комедии «Ябеда», тоже был не чужд остроумия. А Державин

211

даже пародировал собственные стихи: его стихотворение «Пчелка», посвященное жене, Дарье Алексеевне, в девичестве Дьяковой, было положено на музыку и стало весьма популярным. «Пчелка златая! Что ты жужжишь?», — так оно начиналось. И далее — вопрос: «Или ты любишь Лизу мою?». Всю лирику поэт снизил в автопародии:

Каша златая, Что ты стоишь? Пар испущая, Вкус мой манишь, Или ты любишь Пузу мою? Зерна ль златисты Полбы в крупах, Розы ль огнисты Гречи в горшках…

В обстановке домашней свободы, дружбы, веселой игры рождались и экспромты, и серьезные стихи, а также и шуточное либретто «Рудокопов».

При жизни Державина текст «Рудокопов» ни в одно из его изданий не включался и на сцене опера не ставилась, а только единственный раз попала в академическое издание 1867 года.

В свое время об этой опере шел разговор в кабинете главного режиссера Пермского театра оперы и балета, заслуженного деятеля искусств РСФСР, ныне покойного И. И. Келлера.

— Конечно, опере Державина теперь вряд ли удастся выйти на сцену, — сказал он. — Что касается балета, здесь не все потеряно. Тема освоения Урала — интересная хореографическая тема. Все дело в музыке. Кто и как ее напишет…

В конце либретто оперы «Рудокопы» предполагалось хореографическое представление.

Трудно представить сегодня постановку этой оперы, где действуют Златогор, владелец рудных заводов, его воспитанница Лиза, которая полюбила Миловзора, горного асессора, а этот Миловзор оказался сыном Матвеевны, управительницы дома Златогора, некогда соблазненной Златогором… Право, все это писалось в шутку, что видно даже из переклички горных работников. Впрочем, процитируем отрывок из либретто.

212

РУДОКОПЫ Опера в трех действиях

Действие происходит частью на заводе, частью в руднике

Зла то го ров ом, в Перми.

Действие первое

Театр представляет на рассвете замок Златогора, окруженный высокими, дымящимися горами, с которых вправе низвергается шумящий источник, приводящий в движение вододействующие машины; а влево виден вход в пещеру (или шахту), близ которого по обе стороны скамьи. Слышен колокол, и на оный сходятся со всех сторон работники, каждый со своим орудием, надевая на себя горное платье.

Давыд, горный староста, со списком в руках делает перекличку 1-й артели:

Давыд (со списком):

Сюды! На переклички зов,

И отвечать, кто здесь таков.

(перекликает).

— Симон Кот! — Я.

— Тимон Скот! — Я.

— Трифон Мот! — Я.

— Ступайте, ройте руды…

А вот программа балета, который, по мысли Державина, должен был последовать за оперой.

ПРОГРАММА БАЛЕТА

(После оперы, ежели рассудится, может быть следующий приличный балет)

Театр представляет Рифейский хребет, или Уральские горы, во всем природном их ужасном великолепии. Сибирь, во образе величавой древней жены в серебряной одежде, опушенной соболями, имеющая на шее из драгоценных кристаллов ожерелье, на главе — златый венец, в правой руке того же металла скиптр, а левою облокотившись на свой щит, сидит на превознесенном выше всех гор прозрачном зеленоватом яшмовом холме под навесом блистающих снегов и мрачных

213

густых кедров, окруженная несколькими седыми женами, из аматистных фиолетовых урн своих великие с шумом реки проливающими. По горам, между скал, в разнообразных пещерах видны гномы обоего пола, богатства из недр земли добывающие. Иные на оленях, в нартах возят руды; другие мехами раздувают пламене- ющиеся горны; третьи плавят и выпущают из них ручьями металлы; четвертые куют их на наковальнях и т. д. Несколько шаманов, в волшебном, им свойственном одеянии, с разных сторон выбегают. Пляшут дикие, исступленные пляски, с неистовыми и страшными оборотами, помавая таинственными жезлами и ударяя в свои бубны. Гномы и их подруги по гласу их с гор к ним сбегаются и участвуют в их плясках. Шаманы просят позволить прийти к ним для отыскивания их богатств Россиянам. Гномы не соглашаются. Шаманы падают на колени и простирают с благоговением руки свои к Сибири. Она помавает скипетром. Гномы ударяют с шаманами по рукам и убегают в свои пещеры. Является Россиянин и играет на свирели. Шаманы со вниманием его слушают; а увидя, что на глас его собираются соболи и прыгают по деревьям, сходятся лешие и русалки, а потом и разных племен сибирские народы, одетые в разновидные платья, как-то: иные в листья, другие в перья, кору, рыбьи и оленьи кожи и т. п. и уходят на горы, и дают жезлами своими гномам знать, чтоб они вышли из пещер и отдали Русским их богатства. Гномы в берестовых кузовеньках и мехах приносят куски золота и серебра и рассыпают оные перед ногами Россиянина, который раздает их сибирским народам. Они, в знак благодарности, сажают его на мшистый камень, и угащивают плодами, и выносят между тем из лесу дерновую пирамиду, посредине которой является в лучах вензеловое имя первого отыскателя в Сибири рудников, или в честь того, для кого учрежден праздник.

Перед сею пирамидою несколько еще пляшут разнородных сибирских танцев, и завеса опускается.

ВСЕ.

214

Возможно, еще найдется композитор и шутка Гаврилы Романовича Державина станет балетом, будет поставлена в театре города Перми, на просторах Рифея. Ведь не зря же пламенный русский поэт в стихотворении «Хариты» отвечал Фебу, вопрошавшему его, был ли поэт на высоком Олимпе, на пиру богов,

…Видел ли харит пред ними, Как, под звук приятных лир, Плясками они своими Восхищают горний мир?

Описав эти пляски, поэт дал ответ Фебу, и —

Бог Парнаса усмехнулся, Дав мне лиру, отлетел. — Я струнам ее коснулся И младых харит воспел.

Алексей Федорович

Мерзляков

(1778–1830)

Родился в Пермской губернии в г. Долматове, входившем тогда в ее состав (ныне — Курганская область). Воспитывался в Перми, где окончил народное училище. Поэт-лирик, переводчик античной литературы, критик, теоретик, автор учебников, профессор красноречия, стихотворства и языка российского Московского университета и благородного пансиона. Лирические песни Мерзлякова еще при жизни поэта стали народными, особенно бессмертный романс «Среди долины ровныя».

«СРЕДИ ДОЛИНЫ РОВНЫЯ…»

…Нельзя солнцу быть холодным,

Светя ому погаснуть; Нельзя сердцу жить на свете

И не жить любовью! Для того ли солнце греет, Чтобы травке вянуть? Для того ли сердце любит,

Чтобы горе мыкать?

Алексей Мерзляков

ПРОФЕССОР ПОЭЗИИ И КРАСНОРЕЧИЯ

Жил-был в Перми мальчик. Звали его Алешей. Проживал он у своего дяди в роли казачка.

Однажды вечером к дядюшке в гости зашел директор Пермского народного училища Иван Иванович Панаев. Стол к чаю накрывал Алеша. Иван Иванович заговорил с ним. Ответы мальчика были настолько умны и расторопны, что гость уговорил дядю отдать племянника в училище. А год спустя тринадцатилетний Алеша Мерзляков написал «Оду на заключение мира со шведами». Директор училища

216

пришел от нее в восторг и показал сочинение губернатору, тот отправил оду главному начальнику народных училищ графу Завадовскому, который преподнес ее Екатерине Второй. Благодеятельная государыня, как сказано в собственноручной записке Мерзлякова, приказала напечатать сие сочинение в журнале, издававшемся при академии, и повелела, чтобы по окончании курса наук в училище был сочинитель отправлен на казенный кошт в Москву и препоручен куратору университета, певцу «Россиады» Михаилу Матвеевичу Хераскову. И вот юный поэт с обозом купца Походяшина, подобно Михайле Ломоносову, отправляется в белокаменную столицу искать свою долю.

К счастью, по приезде в Москву ему еще раз повезло. Он подружился со старшим сыном директора университета И. П. Тургенева Андреем, который свел его со своим братом и с друзьями — Василием Жуковским, Андреем Кайсаровым, Александром Воейковым. Судя по дневникам Андрея Тургенева, они с Мерзляковым встречаются почти ежедневно. Увлекаются творчеством Шиллера, посещают театр, пишут стихи.

Был январь 1801 года. По улицам вечерней Москвы мела метель. А у Девичьего монастыря, в старом доме Воейковых, окруженном садом и прудами, шло учредительное собрание литературного общества. За столом сидели Жуковский, братья Тургеневы, Воейков, Род- зянко, Офросимов, а поодаль от них стоял Мерзляков и, чуть заикаясь, говорил:

— Друзья мои! Наше общество есть прекрасное приуготовление к будущей нашей жизни… Напомню вам только одно имя, одно лю

безнейшее имя, которое составляет девиз нашего дружества, всех наших трудов, всех наших желаний. Скажите, не написано ли на сердцах ваших «Жертва отечеству»?

Инициатива создания общества принадлежала Мерзлякову, он же составлял устав его и в двух своих речах определял задачи. Главенствующую роль в кружке юных литераторов играли Алексей Мерзляков и Андрей Тургенев.

Мерзляков продолжал неустанно учиться. Он стал бакалавром, затем кандидатом, магистром, доктором-адъюнктом и, наконец… Карьера его была головокружительной. Кто мог подумать, что настороженный мальчик из бедного купеческого сословия, волей случая попавший в благородный пансион, где учились только отпрыски избранных дворянских фамилий, через каких-нибудь десять лет станет профессором красноречия, стихотворства и языка российского и будет

217

гордостью Московского университета! Он не просто популярный профессор, а поэт-лирик, переводчик древней поэзии Греции и Рима, теоретик, автор учебников, литературный критик. Алексей Федорович Мерзляков был блестящим оратором. Его чтения состояли из критических импровизаций. Для этого ему достаточно было открыть на любой странице сочинение стихотворца.

«Живое слово Мерзлякова и его неподдельная любовь к литературе были столь действенны, что воспламеняли молодых людей к той же неподдельной и благородной любви к изящному, особенно к изящной словесности. Одна его лекция приносила много и много плодов, которые дозревали и без его пособия; его разбор какой-нибудь одной оды Державина и Ломоносова открывал так много тайн поэзии, что руководствовал к другим дальнейшим открытиям законов искусства! Он бросал семена столь свежие и в землю столь восприимчивую, что ни одно не пропадало, а приносило плод сторицею.

Я не помню, чтобы Мерзляков когда-нибудь искал мысли и выражения, даром что он немного заикался; я не помню, чтобы когда-нибудь за недостатком идей он выпускал нам простую фразу, облеченную в великолепное выражение; выражение у него рождалось вдруг и вылетало вместе с мыслью; всегда было живо, ново, сотворенное на этот раз и для этой именно мысли. Вот почему его лекции были для нас так привлекательны, были нами так ценимы и приносили такую пользу», — писал в своих мемуарах М. А. Дмитриев.

На студенческой скамье Московского университета и благородного пансиона в разное время Мерзлякова слушали Чаадаев, Вяземский, Грибоедов, Веневитинов, Лермонтов, Полежаев, Герцен, Тютчев…

Бабушка Лермонтова Е. А. Арсеньева, когда ее мятежный внук был арестован за стихи, написанные на смерть Пушкина, сказала: «И зачем это я, на беду свою, еще брала Мерзлякова, чтоб учить Мишу литературе; вот до чего он довел его».

Из числа слушателей профессора Мерзлякова, возглавлявшего кафедру красноречия, стихотворства и языка российского, вышло

о

целое созвездие писателен и поэтов, составивших гордость русской литературы, и всего-то за четверть века — с 1804 по 1830 год. Алексей Федорович Мерзляков впервые в Московском университете читал курс русской литературы, ввел в курс критический разбор лучших

образцов российской поэзии и прозы.

Но Мерзляков прекрасно знал и античность. Еще будучи студентом, он прилежно изучал латынь и греческий язык, а позже одним из

218

первых начал знакомить читающую Россию с поэтами древнего мира: Гомером, Сафо, Феокритом, Горацием, Овидием, Тибуллом, Пропер- цием, Вергилием, Еврипидом, Пиндаром… Из новых языков он особенно любил итальянский, переводил Торквато Тассо, Данте Алигье- ри. Интерес к античной литературе Мерзляков усердно прививал и своим студентам. Как писал Монтескье: «Новые сочинения написаны для читателей, античные — для писателей». Но выше всего профессор ценил поэзию Священного писания, где все совершенно и прекрасно.

Нужно отдать должное и красноречию профессора. Обычно он говаривал: «Действительная сила красноречия заключается единственно в собственном непоколебимом убеждении того, в чем других убедить желаешь». Вот некоторые его высказывания, опубликованные на страницах «Вестника Европы».

О языке: «Слово — бессмертное знамение величия народного, главная сила ума, орган наук, орудие поучения и нравов, порядка и устройства гражданского, проповедования истины, света и Бога».

О природе: «Сколь бы далеко ни увлечены мы были вихрем страстей и нужд, чувствуем, что простота есть что-то родное наше: на поля и на леса смотрим, как на колыбель, в которой покоилась невинность нашего младенчества».

О критике: «Уважим самих себя, уважим науку и талант стихотворца из любви к самим себе и очистим чрез то собственные наши удовольствия».

О русской песне: «О, каких сокровищ мы себя лишаем! Собирая древности чуждые, не хотим заняться теми памятниками, которые оставили знаменитые предки наши. В русских песнях мы бы увидели русские нравы и чувства, русскую правду, русскую доблесть. В них бы полюбили себя снова и не постыдились так называемого первобытного своего варварства. Но песни наши время от времени теряются, смешиваются, искажаются и, наконец, совсем уступят блестящим безделкам иноземных трубадуров. Неужели не увидим ничего более подобного несравненной песне Игоря?»

Прошло время. Заслуженный профессор и не заметил, как у него на глазах в русскую литературу пришло новое поколение. Он его уже искренне не понимал. Прочитав «Кавказского пленника», он, рассказывают, заплакал, а признать не признал. Старовер-теоретик отстаивал «правила, оправданные веками и принятые у всех народов», а

219

юные поэты не признавали их, стремясь к свободе и разрушая строгие классические нормы. Влюбленный в оды Ломоносова и Державина, в трагедии Сумарокова, в «Россиаду» своего попечителя Хераскова, перед которым он благоговел всю жизнь, Мерзляков не мог принять новый дух русской поэзии и выступал против Пушкина и Баратынского. Это дало повод Кюхельбекеру написать: «Мерзляков,

4J и

некогда довольно счастливый лирик, изрядныи переводчик древних,

и и и

знаток языков русского и славянского…но отставший, по крайней мере, на двадцать лет от общего хода ума человеческого и посему враг

U

всех нововведении».

В жизни Мерзлякова наступила полоса заката. На небосклоне всходило солнце русской поэзии — Пушкин. Мудрено ли, что его неожиданный свет ослепил глаза пожилого человека. Но Мерзляков был беззаветно предан русской литературе, служил ей верой и правдой, и надо ли удивляться, что она превзошла все его ожидания.

«ОДИН ЛЮБОВИ ВЗГЛЯД…»

Алексей Федорович часто гостил в подмосковном имении Вельяминовых-Зерновых, селе Жодочи. Это был, пожалуй, самый счастливый период в жизни профессора. Популярность его росла. Его песни и романсы пели в Москве и Петербурге. В домашнем театре Ф. Ф. Ко- кошкина ставили сцены из древних трагедий в переводе Мерзлякова. Князь Б. В. Голицын пригласил его читать публичные лекции в своем доме на Старой Басманной и предоставил ему большой прекрасный зал. Весь Великий пост по средам и пятницам съезжались сюда любители русской словесности, московская знать. Чтения посещали и литераторы: Н. М. Карамзин, И. И. Дмитриев, Ю. А. Неле- динский-Мелецкий, князь И. М. Долгорукий, А. А. Прокопович-Ан- тонский. Алексей Федорович изъяснял правила поэзии и русского слога, читал теорию красноречия, разбирал критически образцовые творения российских и античных писателей. Лекции имели огромный успех.

О Мерзлякове говорили во всех салонах Москвы. Родовитые дворянские семьи готовы были пригласить его давать уроки детям. От домашних занятий профессор, как правило, отказывался. Юный князь Петр Вяземский был определен в дом профессора Рейса, куда приглашались лучшие преподаватели университета давать ему уроки. В их числе должен был быть и Мерзляков. Но он не являлся. Князя отправили к Мерзлякову выяснить, когда он приступит к занятиям.

220

Профессора не оказалось дома, и юный аристократ оставил ему записку. На другой день университетский сторож принес князю ответ: «Господин Вяземский, я не школьный учитель, готовый ходить в дом к какому-нибудь немцу, чтобы давать вам уроки».

Немецкие профессора обиделись. Пришлось куратору университета М. Н. Муравьеву журить Мерзлякова.

В поведении его проявилась гордость выбившегося из народных низов человека, собственным трудом и дарованием достигшего успеха. Он не заискивал перед сильными мира сего и университетским начальством. Эту его черту отмечал Герцен в «Былом и думах», писал, отмечая, что многие профессора были раболепны, семинарски неуклюжи, «держались, за исключением Мерзлякова, в черном теле…»

Охотно ездил Алексей Федорович на домашние занятия в подмосковное поместье Вельяминовых-Зерновых село Жодочи. С одним из членов этой семьи, Владимиром Федоровичем, издателем журнала «Северный Меркурий», Мерзляков был дружен по вольному обществу любителей российской словесности. Он-то и пригласил однажды Алексея Федоровича в свое имение, а затем предложил ему давать уроки своей младшей сестре Анисье Федоровне. И вот тогда профессор пережил сильное увлечение своей ученицей. Это была его Элиза, его Лаура!

Писатель и поэт М. Н. Дмитриев, женатый на старшей дочери Вельяминовых-Зерновых Анне Федоровне, вспоминал, что Мерзлякова «все любили, ценили его талант, его добрую душу, его необыкновенное простосердечие, лелеяли и берегли его природную беспечность». Тем не менее Алексей Федорович понимал, что между ним и его ученицей лежит пропасть. Вельяминовы-Зерновы — древний дворянский род, происходящий от князя Чета, явившегося от Золотой Орды к великому князю Ивану Калите. Внук его Дмитрий Зерно имел детей Ивана Годуна (откуда Годуновы), Федора Сабура (откуда Сабуровы) и Дмитрия, внук которого Вениамин явился родоначальником Вельяминовых-Зерновых.

Вельяминовы-Зерновы гордились своей родословной, и Мерзляков знал, что если бы даже Анисья Федоровна дала свое согласие на брак с ним, родители не позволили бы. Но сердцу не прикажешь. И оно любило пламенно, доверчиво, нежно. Это было лучшее время в жизни Мерзлякова, наполненное волнующей мечтой, вдохновением и верой в себя. Большинство своих песен и роман-

221

сов он создает как раз в эти годы. Его страстные послания «К Элизе, от которой не получал очень долго стихов своих, взятых для прочтения», романсы и песни говорят, как высоко ценил поэт любовь, это самое заветное чувство в жизни человека. И во всех посланиях «К Элизе…» автор больше всего дорожит взглядом любимой, «ее улыбкой драгоценной».

В. К. Кюхельбекер восторгался его строкою, которую назвал истинно прекрасной:

Судьба нам изрекла, Чтоб я тебе был я, Чтоб ты была мне ты.

В один из приездов в Жодочи (возможно, что в этот день там гостил помещик Кологривов, за которого впоследствии выйдет замуж Анисья Федоровна) Алексей Федорович Мерзляков был печален, заговорил о своем одиночестве, взял мел и на ломберном столе начал писать:

Среди долины ровныя, На гладкой высоте, Цветет, растет высокий дуб В могучей красоте.

Стола не хватило для всего текста. Мерзлякову принесли перо и бумагу, он переписал начало и закончил всю песнь.

Высокий дуб, развесистый, Один у всех в глазах; Один, один, бедняжечка, Как рекрут на часах! Взойдет ли красно солнышко — Кого под тень принять? Ударит ли погодушка — Кто будет защищать? Ни сосенки кудрявыя, Ни ивки близ него, Ни кустики зеленые Не вьются вкруг него.

222

Ах, скучно одинокому

И дереву расти!

Ах, горько, горького молодцу

Без милой жизнь вести!

Есть много сребра, золота —

Кого им подарить?

Есть много славы, почестей —

Но с кем их разделить?

Встречаюсь ли с знакомыми —

Поклон да был таков;

Встречаюсь ли с пригожими —

Поклон да пара слов.

Одних я сам пугаюся,

Другой бежит меня.

Все други, все приятели

До черного лишь дня!

Где ж сердцем отдохнуть могу.

Когда гроза взойдет?

Друг нежный спит в сырой земле,

На помощь не придет!

Ни роду нет, ни племени

В чужой мне стороне;

Не ластится любезная

Подруженька ко мне!

Не плачется от радости

Старик, глядя на нас;

Не выотся вкруг малюточки,

Тихохонько резвясь!

Возьмите же все золото,

Все почести назад,

Мне родину, мне милую,

Мне милой дайте взгляд!

О, как будет не хватать поэту этого взгляда до конца его дней! Гости были потрясены импровизацией. Подкупала чистосердечная искренность поэта, его незащищенность. Всем было известно, без какой милой горько молодцу. Но кто мог знать тогда, что у них на глазах родилась бессмертная песня, которая сохранит на века имя той, чей пленительный образ вызвал к жизни поэтический экспромт.

223

Постепенно Мерзляков перестанет бывать в любезной его сердцу семье. Затем начнется нашествие французов. Вельяминова-Зерновы уедут в свое орловское имение. Мерзляков проводит их и больше уже никогда не появится в Жодочах, сколько его потом ни приглашали.

Вернутся Вельяминовы-Зерновы в Подмосковье только в 1815 году. К этому времени Анисья Федоровна выйдет замуж, а Алексей Федорович женится на сестре друга — Любови Васильевне Смирновой. Но даже в стихотворении, обращенном к ней, у него невольно вырвется воспоминание о далеком невозвратном взгляде.

Навек, навек простите!

Узнал обман — и рад!

Ах, чем вы замените

Один любови взгляд?

А песни, созданные им в пору любви, будут распеваться по всей России. И в каждой из них — печаль-тоска и непреодолимые преграды на пути к счастью, к любимой или любимому. Самой знаменитой станет песня «Среди долины ровныя…» Ее будут петь декабристы в Петропавловской крепости, живописца она натолкнет на мысль создать картину, а драматург вложит эту песню в уста одного из героев — Кулигина, — с нее, как вы помните, начинается первое действие драмы А. Н. Островского «Гроза». Да разве одна эта песня обрела крылья? А «Чернобровый, черноглазый…»? А «Не липочка кудрявая»? А «Что мне делать в тяжкой участи моей»?

Когда в опере А. Ф. Малиновского «Старинные святки» любимица публики Елизавета Сандунова, еще при жизни поэта, певала его песню «Я не думала ни о чем в свете тужить», залы взрывались от рукоплесканий, и у многих слушательниц глаза были полны слез.

Сердце любит, не спросясь меня самой!

Вы уймитесь, злые люди, говорить!

Не уйметесь — научите не любить!

«Весьма понятно, — писал критик Н. И. Надеждин, — почему песни Мерзлякова перешли немедленно в уста народные: они возвратились к своему народу».

Надеялся ли поэт на долгий век своих песен, сказать трудно. Кажется, что нет. Когда в конце жизни он решился издать свои ро-

224

мансы, то оказалось, что их у него нет — часть позабыл, иные растерял. И тогда ему пришлось обращаться к знакомым: «Вы некогда проговаривали мне, что у вас есть некоторые вздоры мои, писанные во время моих мечтаний и той сладостной жизни, или не жизни, о которой жалеем и в которой не можем дать себе отчета, как во сне».

После разрыва с милым ему семейством Вельяминовых-Зерновых Алексей Федорович избегал прежнего светского общества и находил прибежище среди артистов, композиторов, профессоров. И как вспоминает А. М. Дмитриев, «…вечера их оканчивались веселым ужином. Шампанское сменялось пуншем, и этот-то образ жизни решительно отдалил совестливого Мерзлякова от прежних знакомств его».

Алексей Федорович тихо спивался. В его университетских лекциях уже не было блеска и вдохновения, он часто на них опаздывал, а то и вовсе не приходил. В последние годы жизни его одолевали болезни. 26 июня 1830 года праздновались торжества по случаю семидесятипятилетней годовщины Московского университета. Больной и слабый профессор последний раз взошел на кафедру и прочитал свое стихотворение «Юбилей». Ровно через месяц его не стало. Вот некролог, написанный поэтом И. И. Дмитриевым и опубликованный в «Москвитянине»: «Мы лишились Мерзлякова. Я был на его погребении в Сокольниках. Прекрасное утро; сельские виды; повсюду зелень; скромный домик, откуда несли его в церковь; присутствие двух архиереев, трех кавалеров со звездами (из низ два были: Кудрявцев и Бантыш-Каменский; один товарищ покойника в студентах, другой ученик его) и подле гроба на подушке один только крестик Владимира: все как-то сказывало, что погребают поэта».

Похоронен Мерзляков на Ваганьковском. И если тебе, любезный читатель, случится быть на этом кладбище, то, проведав могилы Сергея Есенина, Владимира Высоцкого, заодно найди на втором участке кладбища под № 71 могилу и поклонись праху русского поэта Алексея Мерзлякова. Подумать только, из какого далека, сквозь какие чащобы неупорядоченного языка добирался он к нам в своих стихах — и дошел!

Петр Андреевич Вяземский

(1792–1878)

Князь, потомок древнего рода, восходящего к Владимиру Мономаху. В 1808 году совершил служебную поездку «для исполнения Высочайших повелений в губерниях Пермской, Казанской, Нижегородской и Владимирской». В Перми Вяземский пережил сильное любовное увлечение, о чем свидетельствуют два его стихотворения. В 1812 году князь вступил в военное ополчение, в составе полка Мамонова участвовал в Бородинском сражении, где под ним были убиты две лошади. Затем — долгая жизнь, служба, карьера. Вяземский стал известным поэтом, подружился с Пушкиным, пережил его… Но память о «прекрасной Певцовой» из Перми не угасла в его сердце.

ТАИНСТВЕННАЯ ПЕВЦОВА

…Струны есть живые В этой тихой песне, Что поет Россия В сумраке своем.

Те родные струны Умиляют душу И в наш возраст юный,

И в тени годов…

Петр Вяземский

Как только на Каме прошел ледоход, в Пермь с ревизией Пермской губернии прибыл сенатор П. А. Обрезков. В его свите состоял пятнадцатилетний князь Петр Вяземский, наследник огромного состояния и древней фамилии. Год назад он похоронил отца и, почувствовав полную свободу, вел обеспеченный образ жизни. Балы, пирушки, сердечные увлечения составляли главную потребность его пылкой натуры. Однако Николаю Михайловичу Карамзину, женатому на стар-

226

шей сестре Вяземского Екатерине Андреевне и взявшему на себя заботы по воспитанию юного князя, удалось уговорить его вступить в службу юнкером в Межевую канцелярию, которой управлял тайный советник П. А. Обрезков.

Спутником молодого князя был Алексей Перовский, побочный сын одного из вельмож екатерининского царствования, графа А. К. Разумовского. Для своих детей от Соболевской граф добился дворянского звания и дал им фамилию по подмосковному имению Перово-Перовских. Сестра Перовского, в замужестве графиня А. А. Толстая, станет матерью прекрасного русского поэта и драматурга Алексея Константиновича Толстого. Воспитанием юного Алеши занимался Перовский, для него он написал волшебную повесть «Черная курица». В литературе Перовский известен под псевдонимом Антоний Погорельский, его перу принадлежат роман «Монастырка», сборник повестей «Двойник, или Мои вечера в Малороссии» и другие произведения.

В 1825 году Перовского назначат на должность попечителя Харьковского учебного округа, в ведении которого находилась и гимназия высших наук, где учился тогда Н. В. Гоголь. Позже Гоголь издаст свои обворожительные «Вечера на хуторе близ Диканьки». Название книги явно перекликается с названием книги Погорельского «Двойник, или Мои вечера в Малороссии».

Князь Петр Вяземский и Алексей Перовский подружились. Они были ровесниками, оба служили в Межевой канцелярии, оба пробовали свои силы в изящной словесности. Вяземский в том незапамятном году впервые напечатал в журнале стихотворение «Послание к Жуковскому в деревню».

В Перми высоких гостей встречал тайный советник, Пермский и Вятский генерал-губернатор Карл Федорович Модерах. Это был первоклассный инженер, немало сделавший для устроительства Перми и губернии. В 1812 году после нашествия французов император Александр I поручит Карлу Федоровичу восстанавливать Москву и Смоленск, наиболее пострадавшие от неприятеля. По исполнению Высочайшего повеления московское купечество в знак признательности поднесет Модераху сто тысяч рублей и стихи.

Москве, измученной от зол и страха, Монарх прислал в утеху Модераха, — Чтоб излечить ее от лютых ран, Которые нанес ей злой тиран.

227

Стихи Карл Федорович примет, а от денег откажется…

В честь приезда сенатора Обрезкова и его свиты генерал-губернатор устроил бал. Он, конечно, уступал тем грандиозным увеселениям, какие давали московские вельможи и в коих участвовал молодой Вяземский, но тем не менее и здесь брали за душу звуки скрипки и валторны, нежные локоны, обнаженные плечи, томные взоры. И как следовало ожидать, юный князь влюбился. Кажется, это случилось с ним второй раз в жизни. Первое сердечное увлечение Вяземский пережил, когда ему было четырнадцать лет. В архиве поэта есть мадригальное стихотворение на французском языке, посвященное А. Ю. Не- лединской-Мелецкой. Она была дочерью поэта Юрия Александровича Нелединского-Мелецкого, автора известной песни «Выду я на реченьку…»

Покинув Москву, юный Вяземский нашел новый предмет поклонения.

Кто скажет, что к Перми судьба была сурова?

Кто скажет, что забыт природой этот край?

Страна, где ты живешь, прекрасная Певцова,

Есть царство красоты и упоений рай!

Что мне роскошный юг, и мирт его, и розы,

И нега, и лазурь дней южных и ночей?

Мне нравятся снега, и вьюги, и морозы:

Они сопутники красавицы моей.

Она господствует над сердцем и природой,

Из глаз ее на все текут струи огня.

Здесь я любовь познал, здесь, жертвуя свободой,

Томясь, целую цепь, сковавшую меня.

Стихотворение написано в Перми и датировано 1808 годом. Но в книге М. И. Гиллельсона «П. А. Вяземский. Жизнь и творчество» говорится, что Вяземский находился в шестимесячной поездке «с 1 сентября 1809 года по 1 марта 1810 года с П. А. Обрезковым» во время бытности его для исполнения Высочайших повелений в губерниях Пермской, Казанской, Нижегородской и Владимирской». Так когда же все-таки Вяземский был в Перми — в 1808 или 1809 году? Если он посетил Пермь в 1809 году, то почему стихотворение датировано годом раньше? Другое дело, если б оно было датировано годом позже.

228

В той же экспедиции с Вяземским находился и Перовский. Какими годами отмечена эта поездка в его жизни? В «Русском биографическом словаре» мы найдем, что Перовский в августе 1809 года прикомандирован «для исправления письменных дел к сенатору П. А. Обрезкову, ревизовавшему губернии Пермскую, Казанскую, Нижегородскую и Владимирскую». Тут, похоже, все совпадает. В августе 1809 года Перовский приписывается к Межевой канцелярии, а 1 сентября, как утверждает со ссылкой на документы исследователь жизни и творчества Вяземского, началась шестимесячная поездка поэта по Волге и Каме. Но почему же тогда не совпадает год под стихотворением, навеянным встречей с Певцовой? Ну а не могло ли так случиться, что поэт ставил дату под стихотворением значительно позже, чем было оно написано, и сам допустил ошибку? И, наконец, дата поставлена не его рукой?

Если Вяземский находился в Перми в 1808 году и пережил сильное любовное чувство к Певцовой, о чем свидетельствует стихотворение, то одно нерасшифрованное письмо с некоторой долей осторожности можно отнести к ней же. В письме к графу П. Д. Киселеву, датированному тем же годом, Вяземский, не называя имени, пишет на французском языке: «Не знаю, путем какого сцепления вы соеди

няетесь в душе моей с тою, кого я боготворю, — вы знаете, на кого я намекаю. Я не могу думать о ней, не вспоминая о вас; можете судить, как часто вы мне мерещитесь… ведь она является во мне единственной душой, единственным чувством! Не знаю, понравится ли вам это, но я по крайней мере этого бы желал; во всяком случае не подумайте, что, соединяя вас с нею в моей душе, я вас смешиваю; нет, я умею вас отличать и разъединять. Как в букете душистых цветов всегда можно отличить нежный запах любимого цветка, так и я умею отличить божественный мой предмет, балующийся с лорнеткою, и, прилепляясь к нему, улетаю в смеющиеся страны иллюзий. Там парю я с моею избранницею, воображаю, что ею обладаю, дерзаю рисовать себя счастливым любовником и возвращаюсь к действительности затем лишь, чтобы отыскать минуты счастья, которые дал мне вкусить обольстительный сон».

Письмо это, как явствует из него, написано Вяземским в его собственном доме, спустя полчаса после свидания с любимой. Но кто она, эта единственная незнакомка, до сих пор остается загадкой. Что это, новое увлечение юного князя, или речь в письме идет о той же Певцовой? Ведь она могла приехать в Москву повидать большой свет, как

229

это делали многие провинциальные барышни, и здесь встретиться с Вяземским. Одно известно: ее образ надолго останется в душе поэта. Пройдут годы, Вяземский женится на княжне Вере Федоровне Гагариной, брак их будет надежным, но поэт еще не раз переживет светлые дни своей юности, проведенные в Перми. Почти полвека спустя, в 1853 году, в цикле «Поминки» Вяземский будет вспоминать своих лучших друзей — Жуковского, Пушкина, Языкова, Дельвига, Перовского. И в стихотворении «Алексей Перовский» опишет счастливую поездку, город Пермь, свое молодое чувство к прекрасной Певцовой.

Мой товарищ, спутник милый На младом расцвете дня, С кем испытывал я силы Жизни новой для меня. Как-то, встречею случайной, Мы столкнулись в добрый час И сочувствий связью тайной Породнились души в нас. Мы с тобою обновили Свежих радостей венок. Вместе вплавь мы переплыли Быстрой младости поток. Время младости и счастья Лучезарная пора, День без теней, без ненастья, День без завтра и вчера! Миг один, но необъятный, Миг чудесный, сердца май! Ты улыбкой благодатной Претворяешь землю в рай… Призрак их еще волнует: Возвращаясь к дням былым, Сердце ноет и тоскует По тревогам молодым. Берега студеной Камы, Оживая предо мной, Вступают, как из рамы, С их бесцветной наготой. Свод небес свинцово-темный,

230

Область вьюг и непогод, Город тихий, город скромный В царство злата бедный вход! Равнодушьем хладным света (Лавр — обманчивая цель!) Позабытого поэта Мерзлякова колыбель. Пермь с радушием и лаской Встретит нас, младых гостей, Чудной песнью, чудной сказкой В блеске радужных лучей. Там зарницей скоротечной Развивались наши дни, И на памяти сердечной Отпечатались они. С той порою златокрылой, С той железной стороной Неразрывно, друг мой милый, Сочетался образ твой. Тайных чувств моих наперсник Часто колкий судия! По летам я был твой сверстник, А по разуму — дитя. Странствий сердца Одиссею Там я начал при тебе, Там нашел мою Цирцею И поддался воробже. Пермь, Казань, преданий тайных Сердцу памятник живой, Встреч сердечных, бурь случайных, Так легко игравших мной. Вы свидетелями были, В вас — и помните ли вы? — Я моей сердечной были Издал первые главы. И пока богиням Камы, Волги, Клязьмы и Оки Возлагал я фимиамы И к ногам бросал венки,

231

Охраняя ум свой здравый От припадков, сродных мне, Лиц обычаи и нравы Ты следил наедине. Вопрошал ты быт губерний, Их причуды, суеты И умел из этих терний Вызвать свежие цветы. И тебе и нам в то время Тайной всем был твой удел; Но уже таилось семя, Но в тебе художник зрел. И призванию послушный, Карандаш твой изучал Монастырски простодушной Миловидный идеал.

Стихотворение, воспевающее Певцову, при жизни поэта не печаталось. Впервые оно было опубликовано в 1935 году в сборнике «Избранные стихотворения». Под стихами дата: «Пермь, 1808». В примечании к стихотворению значится: «Певцова, героиня романа, пережитого в юности Вяземским, жительница Перми». В примечании ко второму стихотворению сказано, что автор упоминает в нем о любовном увлечении. И дальше: «Никаких сведений о Певцовой у нас нет». Не сказано ничего о Певцовой в изданной в 1969 году монографии М. И. Гиллельсона, посвященной жизни и творчеству Вяземского.

1Нвцова Софья Карловна

Кто же она, эта таинственная жительница Перми?

После долгих поисков наконец удалось напасть на яркий след Певцовой. В 1805 году через Пермь проезжало русское посольство в Китай. Чрезвычайным и полномочным послом был действительный тайный советник, обер-церемониймейстер, граф Юрий Александрович Головкин. Его сопровождала большая свита: два действительных камергера — Васильчиков и князь Голицын, четыре камер-юнкера — Нарышкин, Бенкендорф (младший брат известного Александра Хри- стофоровича), Гурьев, Нелидов, и многие другие. В составе посольства находился и Филипп Филиппович Вигель, написавший впоследствии три тома нашумевших воспоминаний. В них-то и обнаружился след Певцовой.

232

В воспоминаниях Вигеля несколько страниц посвящено пребыванию посольства в Перми, на приеме у генерал-губернатора Пермской и Вятской губернии Карла Федоровича Модераха: «Мы нашли Модераха чрезвычайно важным, что нам весьма не полюбилось… Семейство его состояло из жены и шести дочерей, двух замужних и четырех девиц; единственный сын был в военной службе в отсутствии. Генерал-губернаторша была добрая немка, которая, как нам показалось, охотно должна была ходить и на кухню, и на погреб. Старшая дочь, женщина весьма обыкновенная, была замужем за председателем Уголовной Палаты, статским советником Павлом Ивановичем Эн- гельгардтом, как бы то ни было двоюродным братом графинь Браниц- кой и Литты, княгинь Голицыной и Юсуповой, что ему было весьма не к роже. Четыре взрослые девушки были только что молоды.

Но, как алмаз вправленный в олово, так сияла посреди сего семейства вторая дочь Модераха, Софья Карловна, выданная за гатчинского генерал-лейтенанта Аггея Степановича Певцова, инспектора пехотной дивизии и шефа Екатеринбургского полка, который в том городе и стоял на квартирах. Муж поехал осматривать полки, а жену покамест отправил к родителям. Она была двадцати трех лет. Столь милого личика и столь пристойного, умного кокетства трудно было найти. От ея взоров и речей все наше отделение вдруг воспламенилось; сам ледяной Сухмелин начал таять, а бедный наш Нелидов! Он не на шутку влюбился, за то более всех полюбился… Чудесная сия женщина была вместе с тем и просвещеннейшая из всех тех, коих дотоле я видел, свободно выражаясь на иностранных языках, наслаждаясь всеми цветами литературы и в преддверии Азии, читая журналы, знала все, что происходит в Европе. Разумеется, что наш отъезд был еще отложен; нас тот же день пригласили еще на вечер…

Сия чародейка, желая продлить наше пребывание в Перми, заставила зятя своего, Энгельгардта, пригласить нас на другой день к себе обедать. Третий день, 22 июля, был табельный, именины императрицы Марии Федоровны, в который генерал-губернатору надлежало дать официальный обед. Как Модерах был беден и расчетлив, то отпраздновали мы сей день партикулярным образом. На обед, на бал и ужин пригласил нас пермский амфитрион, губернский казначей Дягилев, у которого в тот день жена была именинница. Мы было хотели отговориться, но Софья Карловна нам не велела».

Описанные события происходили в 1805 году. А три года спустя в Пермь прибыл юный князь Петр Вяземский. И опять в доме генерал-

233

губернатора К. Ф. Модераха блистала своей красотой обворожительная Софья Карловна Певцова. Как тут было не влюбиться влюбчивому баловню судьбы Петру Вяземскому? Что из того, что Певцова была старше князя. Влюбился же лицеист Пушкин в жену Карамзина Екатерину Андреевну, сестру юного князя.

Вскоре после отъезда русского посольства в Китай молодые Эн- гельгардты (то есть сестра Софьи Певцовой с мужем) уехали в смоленское поместье, где их застала война 1812 года. При приближении французов зять Модераха организовал вооруженный отряд из своих крепостных. К сожалению, Павел Иванович был схвачен французами и доставлен в Смоленск, где ему предложили признать Наполеона императором. Он наотрез отказался. Тогда его приговорили к расстрелу. Перед казнью ему пытались завязать глаза, но он сорвал повязку.

Подвигу П. И. Энгельгардта известный писатель И. И. Лажечников в «Походных записках русского офицера» посвятил целую главу и предложил поставить памятник «тому, кто так славно умер».

По распоряжению Николая I памятник был поставлен на месте расстрела Энгельгардта — возле Московских ворот Смоленского кремля. На четырехгранном столбе надпись: «Подполковнику Павлу Энгельгардту, умершему в 1812 году, за верность и любовь к отечеству». В сражении за Смоленск отличились в том же году воины 4-го егерского полка, преобразованного позднее в 101-й Пермский пехотный.

Софья Карловна Певцова овдовела в 1813 году и была назначена начальницей Екатерининского института в Москве. Императрица Мария Федоровна на имя Модераха послала следующий рескрипт: «Следуя чувствованию особливого моего к вам уважения и желанию содействовать к вашему утешению я удовольствием себе поставила поместить внучку вашу, девицу Елизавету Певцову, в училище ордена святой Екатерины пансионеркою на моем собственном иждивении…

Мария. С.-Петербург, марта 20 дня 1813 года».

И вторая дочь Софьи Карловны, Александра, была зачислена в то же петербургское училище пансионеркой, но на кошт ее императорского величества Елизаветы Алексеевны.

Почему же внучкам К. Ф. Модераха были предоставлены такие привилегии? В рукописном отделе одного из архивных фондов хранится 108 писем императрицы Марии Федоровны, жены Павла 1, к С. К. Певцовой за 1824–1828 гг. и 75 писем к ней же императрицы Александры Федоровны, жены Николая I, за 1828–1852 гг.

234

Известно, что императрицы были попечительницами учебных заведений, где учились дворянские девочки-сироты. Но всем ли директрисам государыни писали столько писем, или Модерахи находились с ними в родстве? >

Все это можно было бы узнать из тех же писем, но они не переведены с французского языка, и пока никто ими не занимался. Вероятно, это дело будущих исследователей.

Ш Л Щ

Но подобно старателю, добивающему кустарным способом золото, подогреваешь себя мыслью, что в тех письмах можно намыть столько «золотинок», столько «золотинок»!

И тут появляется более трезвое мнение: «Послушай, но ведь это, кроме тебя, никого не интересует. Тогда зачем ты пишешь?»

Нет ответа.

Между прочим, в Софью Карловну был отчаянно влюблен граф Александр Христофорович Бенкендорф. Его мемуары были опубликованы в журнале «Наше наследие» (№ 71, 2004). Приводим из них выдержку: «Мое же внимание, больше всего, но, увы, безответно, привлекла жена генерала Певцова, командира полка из Екатеринбурга… Признаться, я влюбился в нее, может быть, именно потому, что завоевание ее оказалось трудным: она ответила на мою страсть лишь любезным высокомерием, и я покидал Екатеринбург, не получив ничего, кроме отказов».

Софья Певцова поступила по-русски.

Николай Филиппович

Павлов

(1803–1864)

Русский писатель, автор знаменитых в 30-е годы XIX века повестей «Именины», «Аукцион» и «Ягаган». А. С. Пушкин писал: «…г. Павлов первый у нас написал истинно занимательные рассказы. Книги его принадлежат к числу тех, от которых, по выражению одной дамы, забываешь идти обедать».

Сборник «Три повести» намеревались изъять из обращения, но министр народного просвещения С. С. Уваров в 1835 году представил царю докладную записку, где доказывал, что запрещение книги Павлова «могло бы только содействовать его известности». Николай I согласился с доводами министра и ограничился запрещением перепечатки «Трех повестей».

Публика знала и поэтические произведения Н. Павлова — элегии, послания, эпиграммы. Он автор многих романсов: «Не говори, что сердцу больно», «Она безгрешных сновидений», «Не говори ни да, ни нет». На эти стихи написали музыку композиторы М. Глинка, А. Верстовский, А. Даргомыжский.

Занимался Н. Павлов и переводами. Переведенная им драма Шиллера «Мария Стюарт» была поставлена в Москве в 1825 году и принесла ему популярность. Перевел он комедию Шекспира «Венецианский купец», был первым переводчиком на русский язык повестей Бальзака. Писал критические статьи.

В 1853 году Н. Ф. Павлов в Перми отбывал ссылку. Из Перми он отправил стихотворное послание известному поэту А. С. Хомякову.

236

Я ХОДИЛ НА БЕРЕГ КАМЫ…

…На пространстве тесной рамы

Обозначен мне предел… Я ходил на берег Камы, Долго в быструю смотрел. На ее волнах широких Видел множество чудес, В бездне вод ее глубоких Чуял таинство небес.

Николай Павлов Л. С. Хомякову

Лучший день весны мгновенной,

Лучший праздник у Москвы,

Где премудро и смиренно

В этот час шумите вы,

С ясной мыслью, с чувством чистым,

Я встречал в кругу друзей

За вином твоим душистым

И под звук твоих речей.

Вешней прелестью своею

Не затем он сердцу мил,

Что сбираться в ассамблею

Немец русского учил;

Что Сокольничее поле

Сохранило память дел,

Как наш предок поневоле

Забавлялся, пил и ел.

Что мне эти все преданья?

Говор славы иль позор?

Первый крик твой, крик страданья,

На земле твой первый спор…

Этот день за то мы чтили

И за то нам дорог он,

Что тебя благословили

Златоуст и Аполлон.

Сердца скорбные усилья

Растревожили мой мир:

Где бы взять для воли крылья

237

И примчаться к вам на пир? На пространстве тесной рамы Обозначен мне предел… Я ходил на берег Камы, Долго в быструю смотрел. На ее волнах широких Видел множество чудес, В бездне вод ее глубоких Чуял таинство небес. Я желал, смятенья полный, Наклоняяся над ней, Лечь на ласковые волны, К цели донестись скорей. Шлю тебе привет печальной, Поздравленье пермяка; Из ворот Сибири дальной, Из кочевьев Ермака; От богатого Урала, От страны бессонных грез, Где земная почва стала Нивой золота и слез. Но пленительных для глаза От меня не жди даров, Не для перлов и топаза В край попал я рудников. Не корысти жадной рану На душе я притаил, И за золотом к шайтану Я с молитвой не ходил. Ты не взглянешь как на чудо На сокровища мои, Да и взял я не отсюда Столько горя и любви. В эту землю роковую, Сердца вечную грозу, Внес я дань недорогую, —

• •

Примешал я и слезу.

I мая 1853 года. Пермь.

На исходе вечера.

238

Н. Ф. Павлов был сослан в Пермь по доносу своей жены, известной поэтессы Каролины Павловой.

К 1853 году личные отношения в семье Павловых сильно расстроились, в чем современники винили обоих — и Каролину Карловну, и Николая Филипповича. Подобно тому, как два медведя не могут жить в одной берлоге, так не ужились под одной крышей два поэта.

Небезынтересно, что и первый намечавшийся, но расстроившийся брак сулил Каролине быть женой выдающегося поэта — поляка Мама Мицкевича, но богатый дядюшка невесты, завещавший ей свое состояние, воспротивился «браку с бедным и незнатным литвином».

Каролина Карловна Яниш, дочь обрусевшего немца, преподавателя Московской медико-хирургической академии, несмотря на скромный достаток в семье, получила прекрасное домашнее образование, и еще совсем юной она бывала в салоне 3. Н. Волконской, ее знали В. А. Жуковский, П. А. Вяземский, А. С. Пушкин, Е. А. Баратынский, Д. В. Веневитинов, А. А. Дельвиг, И. И. Козлов, П. Я. Чаадаев. В этом кругу 19-летняя поэтесса впервые увидела великого польского поэта Адама Мицкевича. Они познакомились. Каролина изъявила желание изучать польский язык, и Мицкевич охотно согласился давать ей уроки. Между ними вспыхнула любовь. Вскоре Мицкевич попросил руки Каролины. Отец дал согласие, но категорически против был его брат, от которого зависело будущее всей семьи. И девушке пришлось подчиниться воле родных.

Мицкевич продолжал надеяться и ждать. Перед отъездом за границу, находясь в Москве, поэт вписывает в альбом возлюбленной стихи, в них он сравнивает себя с перелетной птицей, которая еще вернется на север.

Когда пролетных птиц несутся вереницы От зимних бурь и вьюг и стонут в вышине, Не осуждай их, друг! Весной вернутся птицы Знакомым им путем к желанной стороне. Но, слыша голос их печальный, вспомни друга! Едва надежда вновь блеснет моей судьбе, На крыльях радости промчусь я быстро с юга Опять на север, вновь к тебе!

6 апреля 1829 года

239

Они больше не увидятся никогда. 17 апреля 1829 года Каролина Карловна напишет письмо: «Прощай, мой друг. Еще раз благодарю тебя за все — за твою дружбу, за твою любовь… И все же, когда я думаю, что я, может быть, никогда не скажу тебе ни слова, мне так тяжело закончить письмо. Но так должно быть. Прощай мой, друг. Я ведь знаю, что ты любишь меня. Прощай».

После смерти дяди Каролина Яниш получила богатое наследство: дом в Москве, приличный капитал и тысячи душ крепостных в подмосковной деревне, дающей сорок тысяч рублей в год. А в 1837 году она вышла замуж за прозаика и поэта Николая Филипповича Павлова, который, между прочим, по словам его друга, сознался, что «этот брак был заключен не по любви, а по расчету. Сам Павлов говорил мне, что он в жизни сделал одну гадость: женился на деньгах».

А брак без любви недолговечен.

Правда, на первых порах все складывалось хорошо. Молодые зажили широко, не стесняя себя в средствах: вечера, приемы, картежные игры. Каролина Карловна стала хозяйкой литературного салона, который посещали Аксаковы, Киреевские, Хомяков, Шевырев, Чаадаев, Вяземский. Здесь в мае 1840 года перед отъездом на Кавказ провел свой последний вечер М. Ю. Лермонтов.

Но чем дальше, тем шире становилась трещина в отношениях супругов Павловых. Дошло до того, что Каролина Карловна (а по другим источникам — ее отец, не без ведома дочери) подала на имя московского генерал-губернатора графа Закревского жалобу на мужа (зятя), обвинив его в разорении картежной игрой ее имения. А Закревский давно точил зуб на Павлова за едкую эпиграмму на него, написанную еще в 1849 году, где были такие строки:

Мы люди смирные, не строим баррикад

И верноподдано гнием в своем болоте!

Припомнили Павлову и то, что три его повести, вышедшие в 1835 году, вызвали резкое неудовольствие Николая I. К тому же при обыске в доме Павлова были обнаружены запрещенные книги и письмо Белинского к Гоголю, что дало право Закревскому придать делу политическую окраску. «По высочайшему повелению» Павлова в 1853 году выслали в Пермь, где он пробыл до конца года.

В Перми Н. Ф. Павлов, слушавший во время своей учебы в Московском университете лекции А. Ф. Мерзлякова, вошел в знакомство с его родственниками, интересовался архивными материалами,

240

однако ничего не добился, поскольку бумаги покойного поэта, хранившиеся после его смерти у И. Ф. Мерзлякова, сгорели во время пожара в Перми в 1842 году. Здесь же Павлов работал над повестью «Слепой».

Каролина Павлова оставила в литературе более яркий след, чем Николай Павлов, — она была известной поэтессой, одной из немногих пишущих женщин в XIX веке. Но проза ее известна мало, в то время как «Три повести» ее мужа, с которым она развелась в 1853 году, остались в истории русской литературы. А отзвук семейной драмы Павловых остался в стихах. В 1839 году Каролина написала стихотворение «Да иль нет», в котором вспоминает юность и тревожный, смутный момент, когда надо было делать выбор: «На сердечное гаданье будет да мне или нет?» И поэтесса сама ответила на вопрос:

…Стихнут жажды молодые; Может быть, зашепчут вновь И мечтанья неземные, И надежда, и любовь. Но на зов видений рая, Но на сладкий их привет Сердце, жизнь воспоминая, Содрогнувшись, молвит: нет!

Похоже, это ответ на стихи Николая Павлова, которые были положены на музыку Верстовским.

Не говори ни да ни нет, Будь равнодушной, как бывало, И на решительный ответ Накинь густое покрывало. Как знать, чтоб да и нет равно Для сердца гибелью не стали? От радости ль сгорит оно, Иль разорвется от печали…

Впрочем, поэтическая перекличка шла и с Адамом Мицкевичем. Ему Каролина Павлова посвятила немало строк, потому что всегда помнила и хотела, чтобы он помнил:

241

…Как я, при шуме бала, безмолвно назвалась твоей…

В 1854 году, порвав со всей прошлой любовью, Каролина Павлова напишет признание в любви к поэзии:

…Моя напасть! Мое богатство! Мое святое ремесло!

Эти строчки возьмет эпиграфом к своим стихам молодая Марина Цветаева и одну из своих поэтических книг назовет «Ремесло».

Антон Павлович

Чехов

(1860–1904)

Русский писатель и драматург. В 2004 году исполнилось 100 лет со дня его смерти, и год был объявлен Чеховским. Во многих театрах мира уже третий век ставят его пьесы, лучшие режиссеры и актеры до сих пор пытаются разгадать тайну пьес русского драматурга.

Чехов был в Перми дважды: первый раз — в апреле 1890 года во время путешествия на Сахалин, второй раз — двенадцать лет спустя проездом во Всеволодо- Вильву, в имение известного русского предпринимателя Саввы Морозова, на торжественное открытие школы.

В первый приезд Чехов был в городе лишь несколько часов, погода стояла скверная, и впечатления писателя оказались мрачными, хотя он и пытался в письмах родным смягчить их юмором: «…земля белая, деревья покрыты инеем <…> Ну не возмутительно ли? Калош у меня нет, натянул я большие сапоги и, пока дошел до буфета, продушил дегтем всю Уральскую область».

Летом 1902 года лето было чудесное, но Чехов был уже тяжело болен. Впрочем, Каму он на этот раз оценил.

РОДНИК

Кама — чудесная река. Надо бы нам как-нибудь нанять для всего

семейства пароходик и поехать не спеша в Пермь и потом обратно, и это была бы дачная жизнь самая настоящая, какая

нам и не снилась…

Антон Чехов

О. Л. Книппер. 22 июня 1902. Пермь.

«Милый мой дусик, палочка, я уже в Перми. Приехал сюда вчера, переночевал в клубной гостинице, сегодня в 12 часов дня уезжаю на пароходе вверх по Каме в Усолье, оттуда в имение Морозова. <…>

243

Кама — чудесная река. Надо бы нам как-нибудь нанять jy\я всего семейства пароходик и поехать не спеша в Пермь и потом обратно, и это была бы дачная жизнь самая настоящая, какая нам и не снилась. <…>

Каждый день ем стерляжью уху».

Вл. И. Немировичу-Данченко.

25 июня 1902, Всеволодо-Вильва.

«…Пишу тебе сие черт знает откуда, из северной части Пермской губернии. Если проведешь пальцем по Каме вверх от Перми, то уткнешься в Усолье, так вот я именно возле этого Усолья.

…Жизнь здесь, около Перми, серая, неинтересная, и если изобразить ее в пьесе, то слишком тяжелая».

Трудно сказать, почему Чехов согласился на эту поездку. Был он болен, недуг его прогрессировал, и как врач Антон Павлович знал, что ему немного отпущено. Видимо, чтобы хоть как-то отвлечь Чехова от тяжелых дум, Савва Морозов уговорил его поехать на Урал.

До Перми плыли на пароходе. Из Усолья во Всеволодо-Вильву прибыли поездом. Гостей встречала делегация служащих во главе с управляющим имением К. И. Медведевым. Станцию украшали флаги и пихтовые гирлянды. Когда Морозов с Чеховым сошли со ступенек вагона, многие встречающие сняли фуражки.

— А в колокол звонить не будут? — спросил, улыбаясь, Чехов.

На что Савва Тимофеевич ответил:

— Колокола-то у нас, Антон Павлович, для вас малы!

В те дни, когда Савва Морозов отлучался осматривать свое обширное имение, он оставлял гостю в собеседники студента Горного института А. Н. Тихонова (настоящая его фамилия Серебров), проводившего в ту пору разведки на каменный уголь и написавшего впоследствии в своих воспоминаниях несколько страниц о пребывании Чехова во Всеволодо-Вильве. Антон Павлович бродил со студентом в березовом парке или с утра до вечера рыбачил на Вильве. В воспоминаниях А. Сереброва (Тихонова) картина посещения Чеховым имения Морозова описана далеко не благостно. Чехову было тяжело. Но «под зелеными сводами парка он ожил, сказал со вздохом и нараспев:

— Хорошо у вас тут… Бе-ре-зы… Не то, что у нас в Ялте…»

Был июнь. Обильно цвел шиповник. А это первая примета — хорошо клюет окунь, голавль, хариус. Иногда клевали и щуки.

244

Погостил Чехов у Морозова всего пять дней. Здоровье его резко ухудшилось, и он раньше времени уехал в Москву. Савва Морозов проводил его до Перми и вернулся в имение.

… В 1965 году, будучи в командировке во Всеволодо-Вильве, я пошел смотреть дом с мезонином, где останавливался Чехов, по дороге разговорился с прохожим и узнал, что неподалеку живет бывшая горничная управляющего имением Саввы Морозова Ксения Игнатьевна Ожгибесова, ухаживавшая за больным Чеховым. Прохожий и показал мне ее дом.

Меня встретила дородная, величественная женщина, больше похожая на бы вшу ю графиню, чем на горничную. Я представился. Она как-то странно улыбнулась, во всяком случае, ее улыбку нельзя было назвать ласковой.

— Простите, — сказала Ксения Игнатьевна, — но я терпеть не могу газетчиков.

— За что?

— За неправду, если не сказать больше.

Я прекрасно понимал, что это еще мягко сказано.

— Тут приезжал один из ваших, так он наплел про меня такую чепуху, что диву даешься.

— Да что же он наплел?

— Да будто я варила Чехову уху из той рыбы, которую он ловил. Глупости все это. К приезду Морозова управляющий пригласил из Москвы повара. Разве ж мне, горничной, позволили бы варить уху такому высокому гостю? Да знаете ли вы, что Савва Морозов ел только со своей посуды? Она всегда его ждала запечатанная под пломбой. И постельное белье, на котором он спал, после стирки закрывалось под пломбу. И белье это стирала только немушка Марфа. А вы говорите — уху варила!

— Ксения Игнатьевна, я так не говорил, — взмолился я, боясь, что она меня отчитает и не станет говорить со мной о Чехове.

— Но уха — еще куда ни шло. Но там было написано, что будто бы Чехов оставил автограф на скале. Представляете себе интеллигентного Чехова, лезущего на скалу с ведром краски? «Безвестные труженики Урала, я преклоняюсь перед вами. А. Чехов». Ну скажите, не глупости ли это? Я не перестаю удивляться нашим газетам. Допустим, написать можно что угодно. Но зачем это печатать? Почему в редакции никого не смутил автограф Чехова на обрывистой скале? Да Чехов-то ходил по земле деликатно, как по больнице…

245

И все-таки мы поговорили. Ксения Игнатьевна вспоминала. Ей было тогда шестнадцать лет. В ее обязанности входило прибирать и проветривать комнаты Чехова, следить, чтобы на столе была минеральная вода, а ночью дежурить и при необходимости менять подушки.

Звал ее Чехов ласково — Ксюша.

Ксении Игнатьевне хорошо запомнился один яркий день. Накануне Чехов гулял за рекой Вильвой и нашел родник. Видимо, Антону Павловичу там очень понравилось, и вот туда перевезли стол, самовар, наполнили его ключевой водой и устроили чаепитие. Кстати, на Урале в старое время было принято по праздникам чаевничать возле родников. Приходили целыми семьями со своими самоварами и шаньгами. Теперь эта традиция напрочь забыта.

Чехов был весел в этот день, словно совсем забыл о своей болезни, шутил, пил с удовольствием чай с шаньгами, поглядывал на родник и восхищался его чистой водой. Все радовались его хорошему настроению.

По рассказу Ксении Игнатьевны я нашел тот родник в Подшабур- ном — так назывался другой берег реки. Ключ бил из-под густых зарослей ивняка. По маленькому уже сгнившему желобку тихо струилась вода и, петляя в траве, убегала в Вильву.

Почему-то не верилось, что когда-то здесь стоял живой Чехов.

Расставались мы с Ксенией Игнатьевной по-доброму. Меня спасло в ее глазах, возможно, то, что я безошибочно угадал автора бойкой, но сомнительной статьи. Она принадлежала перу известного, ныне уже покойного краеведа, любившего приукрашивать свои писания домыслами. А может быть, ей понравилось, что я не поленился искать родник Чехова. Видимо, для нее, как и для меня, это имело значение.

На прощание Ксения Игнатьевна подарила мне письмо — вдруг оно пригодится мне в поисках.

«Дорогая Ксения Игнатьевна!

Передо мной лежит заметка из пермской областной газеты «Звезда». Вот из этой заметки я узнала Ваше имя. Я дочь Анны Ивановны и Константина Ивановича Медведевых (К. И. Медведев — управляющий имением. — В. М.) Помните их?

Зовут меня Ниной Константиновной Медведевой, по мужу Калининой. Живу я в Перми. Давно имею желание побывать в Вильве, но как-то не знаю, к кому обратиться.

246

…Жив ли дом и сад, где мы жили? Вот дом я помню так ясно, даже мебель каждой комнаты помню. Помню сад, баньку в конце сада и речку Кичигу. Помню, как сидела у Чехова Антона Павловича на коленях, и он давал мне и брату Володе цветные мятные лепешки, которыми он, видимо, заглушал приступы кашля. Вы, наверное, эти лепешки тоже знали? Снимки с А. П. Чехова, сделанные моим папой, с чеховскими автографами до сих пор находятся у моей мачехи».

Ксения Игнатьевна не советовала беспокоить Нину Константиновну посещением, а лучше написать ей. Я так и сделал. Нина Константиновна быстро откликнулась и сообщила мне адрес своей мачехи Апполинарии Алексеевны Медведевой, проживающей в Свердловске. К сожалению, Апполинария Алексеевна мне не ответила, а выехать к ней я так и не смог. Стало быть, фотографии А. П. Чехова, имеющие отношение к Прикамью, осели там.

А Ксению Игнатьевну Ожгибесову я запомнил навсегда — высокую, исполненную чувства собственного достоинства женщину с грустной улыбкой, с умным взглядом.

К приезду Чехова управляющий дал ей прочитать «Вишневый сад», и это было ее первое знакомство с творчеством Чехова, но потом ее постоянно тянуло к его прозе, и она несколько раз перечитала полное собрание сочинений, добираясь постепенно к самому многотомному.

Когда она говорила о Чехове, лицо ее светилось. Ксения Игнатьевна видела Чехова всего пять дней, но чеховского света ей хватило на всю жизнь.

Михаил Андреевич Осоргин (Ильин)

(1878–1942)

Среди русских писателей двадцатого столетия, вернувшихся к своему читателю из дальнего зарубежья, — Михаил Андреевич Осоргин (настоящая фамилия Ильин), уроженец Перми. Первый писательский успех пришел к нему в Москве в 1921 году, когда по просьбе режиссера Е. Б. Вахтангова он сделал поэтический перевод с итальянского пьесы Карло Гоцци «Принцесса Турандот». Блестящая постановка ее в Вахтанговском театре принесла переводчику широкую известность. Но осенью 1922 года Осоргин был выслан из России с первой группой философов, литераторов, деятелей науки и культуры, неугодных советской власти, на «философском пароходе».

Жил М. А. Осоргин в Париже, где создал более двадцати книг, главная из которых, по мнению самого автора, — роман «Сивцев Вражек», выдержавший во Франции подряд два издания и переведенный на многие языки, а в США удостоенный специальной премии.

Будучи первоклассным публицистом, Осоргин умел высказывать в своих очерках такое глубокое понимание современной ему жизни, что они не теряли своей актуальности и со временем составляли целую книгу.

До конца своих дней он оставался нежным сыном Прикамья и был его пламенным певцом. В мемуарной книге, изданной уже после смерти писателя, М. А. Осоргин с подкупающей искренностью рассказывает о своем пермском детстве, где родная Кама была ему купелью и колыбелью. И в свою веру он был крещен камской волной.

248

КРЕСТНИК КАМЫ

…Кама для меня как бы мать моего мира… У нас, людей речных, иначе видят духовные очи: для других река — поверхность и линии берегов, а мы свою реку видим и вдаль, и вширь, и непременно вглубь, с илистым дном, с песком отмелей, с водорослями, раками, рыбами, тайной подводной жизни, с волной и гладью, прозрачностью и мутью, с облаками и их отражением, с плывущими плотами и судами… Воду, которую мы отпили и в которой до локтя мочили руку, перегнувшись через борт лодки, — мы эту воду потом пьем всю жизнь, куда бы нас судьба ни забросила, и подливаем ее для цвета, вкуса и сравнения и в море, и в горное озеро Неми близ Рима, и в священный Иордан, и в Миссисипи, и в светлый ручей, и в Тихий океан, и в Рейн, и в каждую европейскую

лужу, если в ней отражается солнце.

Михаил Осоргин

«В этом месте Кама шириной в версту с четвертью; левый берег гористый, правый отлогий. Вода цвета стали, к берегам зеленее, к середине молочнее.

Мы, прикамские, относимся к Волге с ласковой снисходительностью: приток, как всякий другой; течет себе от Твери до Казани; Кама же — от Урала до Каспия. Кама — матушка, Волга — дочь. Ни камских глубин, ни могучести камской нет у обмелевшей, глинистой, пропахнувшей нефтью Волги. Чтобы сделать Волгу красивой, понадобились живописные берега; в Каме же красива сама вода и расписной рамки ей не требуется. По Волге едет человек, посмеиваясь, обычно под хмельком. На Каме же все серьезны, она сама — хмель. Вода камская пахнет водой и живой белужиной, а не вяленой воблой и не

и О

жильем человеческим, — как водой, а не портом пахнет открытый океан.

Лодочка моя называлась «Ася» — в честь Аси тургеневской. Сам вывел это имя синей краской по серому фону на носовой части борта. Лодочка-плоскодонка, вертлявая и легкая, как листок серебристого тополя. Можно плыть на ней и вдвоем, но тогда рулевой должен сесть на дно и вытянуть ноги, иначе лодка может перевернуться…

…На этом тополевом листочке, с одним кормовым веслом в руках, переплывал я Каму еще мальчиком, от берега до берега, минут в восемь, в десять.

Сам плавать умел плохо, а на лодке в любую волну чувствовал себя, как дома. Часто бывало, что беляки забрасывали в лодку свой

249

гребешок, и тогда наливало ее водой до половины. Но со мной всегда было ведерышко для вычерпывания воды, а досок на дне не было, — только крепкий упор для ног. Лодочка перекатывается с волны на волну, любая ее подбрасывает, только вот гребешки иногда хлопают через низкий борт. Всегда весело, лишь держи равновесие и не теряйся. С берега смотрят и думают: ну, пропал пловец! А пловец с одной волны скатился — а на другой вынырнул, немного бочком, чтобы не зарылся нос».

С этой легкой лодочки, танцевавшей на камской волне, Михаил Осоргин рано бросился в пучину житейского моря. Он много странствовал, много работал, писал, боролся, сидел в тюрьмах и наконец отплыл навсегда от родных берегов на печально знаменитом «философском пароходе».

Вообще-то «философских пароходов» было несколько. Первые два — «Обербургомистр Хакене» и «Пруссия» — доставили из Петрограда в Германию в сентябре — ноябре 1922 года в общей сложности, как констатировало собрание изгнанников в Берлине, «33 москвича и провинциала и 17 петербуржцев, с семьями же около 1 15 человек». Кроме этого, было изгнано в сентябре того же года неизвестное число профессоров из Одессы в Константинополь, затем в октябре — 12 ученых в Варну, есть сведения о группе высланных из Грузии, Киева, Харькова, Нижнего Новгорода и Ялты. Затем следуют так называемые досылки тех, кто был в общих списках, но по некоторым причинам не выехал. Кажется, последним замыкающим был писатель Е. И. Замятин, выехавший в 1931 году, а его высылка предполагалась в 1922-м, но была отменена.

Беспрецедентное событие, именуемое «высылкой ученых», затронуто в ряде статей и капитальных работ, в том числе и в «Архипелаге» А. Солженицина, где число высланных (около трехсот человек) расходится с данными других источников (около двухсот человек).

Первый «философский пароход» «Обербургомистр Хакене» прибыл из Петрограда в Штеттин 30 сентября 1922 года и высадил на берег около 70 человек. В этом рейсе среди выдворенных из России были Михаил Андреевич Осоргин, Николай Александрович Бердяев, Семен Людвигович Франк, профессор Александр Иванович Угримов, соратник Осорги- на по Комитету помощи голодающим Поволжья, за участие в котором их сначала посадили в тюрьму, а потом выдворили из России.

Пароход был в плавании три дня. В море отмечали именины — день святых Веры, Надежды, Любови и их матери Софии — видимо, день

250

ангела был у дочери профессора Угримова, пассажирки этого парохода Веры Александровны Резчиковой. По этому поводу Михаил Осор- гин произнес речь: «С нами мудрость (София), Вера, Надежда, но нет Любви, Любовь осталась там… в России…»

Профессор А. И. Угримов жил в особнячке на Сивцевом Вражке, и, возможно, в романе «Сивцев Вражек» Михаил Осоргин описал особнячок старого профессора и его прелестную дочь Таню. Возможно, вполне возможно… Но какое это имеет теперь значение.

В эмигрантских кругах изгнанников приняли по-разному. Но, как вспоминал Н. А. Бердяев: «Большая часть эмиграции встретила группу высланных подозрительно и недоброжелательно. Были даже такие, которые позволяли себе говорить, что это не высланные, а подосланные для разложения эмиграции».

Кого же большевики выдворили из России? Современный философ, доктор физико-математических наук Сергей Хоружий пишет: «Все предреволюционные годы философия в России развивается с удивительной активностью и достигает небывалого прежде уровня. У нас впервые создается самобытная метафизика, подвергающая осмыслению исторический, религиозный, культурный опыт российского бытия. Начатки ее были уже у славянофилов, но теперь, в трудах последователей Вл. Соловьева, это зрелое философское течение, заметное и важное в мировом масштабе. Рядом с этим течением развивались и другие, общие с западной мыслью; такой насыщенной философской жизни, такого круга больших мыслителей в России не было еще никогда».

Это был высокий взлет отечественной мудрости, центр мировой философской мысли. Первая эмиграция оставила России богатейшее наследство. Как-то один из журналов привел данные, что 45 изгнанных мыслителей написали за рубежом 470 работ. Из них Н. А. Бердяев — 26, С. Н. Булгаков — 27, И. А. Ильин — 27, Н. О. Лосский — 17.

Вопросы, поднятые русскими мыслителями в зарубежье, настолько универсальны, что многие выводы и оценки русской философии сохранят свое значение в будущем.

Русская эмиграция — уникальное явление, обогатившее мировую культуру, науку, образование, искусство. Кстати, известный всем Голливуд возник в результате первой волны эмиграции и имеет к России самое непосредственное отнон]ение. Подумать только, сколько гениев изгнала Россия из своих пределов, отдала другим странам, какой объем плодов их труда потеряла!

251

По словам русского американца, родившегося в Харбине, профессора В. П. Петрова, написавшего несколько книг по истории Русской Америки, после революции эмигрировало в США немногим больше 63 тысяч человек. «Но что это были за люди! — воскликнул он в интервью. — Для Америки — звездопад».

Без плодов труда этих звездных людей нельзя даже представить современную жизнь. Разве можно ее представить без чуда века — телевизора? А ведь его подарил миру русский ученый — эмигрант Владимир Кузьмич Зворыкин. А еще один русский в Америке, став- рополец Михаил Трофимович Зарочинцев, изобрел систему замораживания продуктов, построил промышленные холодильники и первые вагоны-рефрижераторы, позволившие поставлять американские продукты в любой уголок планеты.

Не отставали от инженеров-соотечественников и русские гуманитарии. Замечательный социолог Питирим Сорокин, чудом избежавший расстрела в Вологде, высланный за границу с группой ученых на одном из «философских пароходов», преподавал в Пражском университете, но американцы прибрали его к себе, в Гарвард, где его слушали будущий президент США Джон Кеннеди, госсекретарь Дин Раек и другие видные люди этой страны. Так что Америка и Европа должны быть благодарны России за «звездопад». А мы, наверное, никогда не узнаем, во что обошелся нашей обездоленной родине хотя бы один «философский пароход».

Русская культура была безжалостно разорвана в начале XX века. Красно-белый разлом Гражданской войны грубо прошел по ее живому древу. Живые его побеги душили здесь, на родине, они задыхались без родного воздуха там, в эмиграции, мыслители, писатели и поэты остались без своих читателей, читатели лишились высоких достижений мысли и слова… Эти потери обошлись стране так дорого, что измерить их мы и до сих пор не состоянии. Только на исходе XX столетия ветви великого древа культуры стали соединяться в нашем сознании, хоть и не до конца.

А ведь они окликали нас все время, эти звездные люди, — из того

далека, где оказались не по своей воле:

*

О тебе, моя высь, Говорю — отзовись!

Марина Цветаева

252

#

…И забуду я все — вспомню только вот эти Полевые пути меж колосьев и трав…

Иван Бунин

*

Я любил вознесенное сказками древо, На котором звенели всегда соловьи…

Константин Бальмонт

*

…А я с собой свою Россию в дорожном уношу мешке.

Владислав Ходасевич

#

…И только ты споешь про жалость к падшим, Про вечную любовь — и без ответа.

Борис По плавекий

*

Мы — умрем, а молодняк поделят Франция, Америка, Китай.

Арсений Несмелое

*

Христианская любовь к родине не может ставить высшей целью служение ее интересам и ее могуществу — но ее духовный рост, творчество, просветление, святость.

Георгий Федотов

*

…Зарубежная русская литература есть временно отведенный в

сторону поток общерусской литературы, который — придет время — вольется в общее русло этой литературы. И воды этого отдельного, текущего за рубежами России потока, пожалуй, больше будут содействовать обогащению общего русла, чем воды внутрироссийские.

Глеб Струве

Случилось именно так, как предсказал Глеб Струве в своей книге «Русская литература в изгнании». А время все расставило по местам, и рухнули ложные авторитеты, и засияли истинные звезды. Но мы все еще не прочитали до конца книги больших русских писателей трагического XX столетия, даже не все издали. Конечно, сегодня уже напечатаны в России крупные произведения М. А. Осоргина: «Сивцев Вражек», «Времена», «Свидетель истории», опубликована в Перми его мемуарная проза. Но ведь можно же издать на родине писателя, в его любимой Пермской губернии, и рассказы из сборника «Там, где был счастлив», и повесть «Вольный каменщик», и «Происшествия зеленого мира» — книгу о природе, и его газетные публикации, и «Повесть о сестре…»

Кстати, на эту повесть в 1931 году написал рецензию А. И. Куприн. В эмиграции Куприн писал о многих событиях литературной жизни, но с особой теплотой — об авторе «Лета Господня» И. С. Шмелеве и о прозе М. А. Осоргина. Отклик Куприна на «Повесть о сестре» был опубликован в парижской «Новой газете». К 130-летию Куприна эту малоизвестную публикацию поместила на своих страницах «Независимая газета». Приведем здесь выдержки из этой рецензии.

«Не только необходимо, но и радостно писать об Осоргине, следя за тем, как в зрелые годы, знаменующие поворот к спокойной мудрости, растет, крепнет и расширяется его бодрый и добрый талант. Сама судьба, знающая всю мощную силу первичных жизненных восприятий, милостиво позаботилась о Михаиле Андреевиче, окружив его детство, отрочество и юность благодатными условиями и богатыми впечатлениями, которые впоследствии обратятся для писателя в обширный словарь и в неиссякаемый материал.

В ранние полусознательные годы — свободная, привольная жизнь в дружной, ласковой, заботливой семье; глубокая дальняя провинция, Прикамский край, отроги Уральский гор. <…> Полноводная Кама, одна из прекраснейших русских рек. <…> Великолепные хвойные леса, горы, обширные поля, тенистые островки. Великое множество зверья, птиц, цветов, ягод, грибов. <…> Чистый воздух, прозрачное небо… Нет! Горе тем русским писателям нового поколения, детство которых протекает в тесных городских каморках с единственным видом из окна на соседний брандмауэр. <…>

Сегодня я вторично прочитал «Повесть о сестре». Прочитал с вниманием, гораздо более глубоким, чем в первый раз, и твердо знаю,

254

что пройдет некоторое время, и я снова разверну эту книжку в синем переплете, и опять унесусь воображением в чужую мне семью, к незнакомым мне людям. Не это ли притягательное свойство книги больше и яснее всяких критических мудрствований свидетельствует о ее прочной добротности? <…>

Честь, хвала и благодарность М. А. Осоргину за его любовную и тщательную работу. «Повесть о сестре» оказалась превосходной книгой: чистой, понятной, написанной свободным пером, и потому незабываемой…»

Не будем же забывать и мы богатое наследие своего талантливого земляка. Стоит, наверное, издать в Перми собрание его сочинений. В предисловии к «Мемуарной прозе» Осоргина составитель книги О. Ласунский писал: «Лучшие и самые целомудренные страницы его творчества посвящены неповторимому уральскому отечеству, триединому царству вод, лесов и гор». А сам Михаил Андреевич, вспоминая город Пермь, признавался: «Я радуюсь и горжусь, что родился в глубокой провинции, в деревянном доме, окруженном несчитанными десятинами, <…> и что голубая кровь отцов окислилась во мне независимыми просторами, очистилась речной и родниковой водой, окрасилась заново в дыхании хвойных лесов и позволила мне во всех скита- ньях остаться простым, срединным, провинциальным русским человеком…»

Александр Степанович Гриневский (Грин)

(1880–1932)

Русский писатель-романтик и непревзойденный фантазер-мечтатель с верой в чудесное, создавший свою собственную страну «Гринландию». Несмотря на фантастические и сказочные сюжеты, в его произведениях земная жизнь отражается более правдиво, чем у некоторых писателей-реалистов. Достаточно вспомнить хотя бы только обжигающий душу разговор капитана Грэя с его помощником Пантеном из феерии «Алые паруса» о прекрасно-несбыточном, «что, по существу, так же сбыточно и возможно, как загородная прогулка». Надо только быть на «счастливой высоте духовного зрения». Благодаря любви к Ассоль капитан Грэй понял одну нехитрую истину: «Она в том, чтобы делать так называемые чудеса своими руками. Когда для человека главное — получать дражайший пятак, легко дать этот пятак, но когда душа таит зерно пламенного растения — чуда, сделай ему это чудо, если ты в состоянии. Новая душа будет у него и новая у тебя».

Так писатель вселял несбыточное в обыденную жизнь и тем самым высвечивал ее великолепие и то, как люди могут ее уродовать. Читая Грина, невольно приходишь к мысли, что рай есть на земле, только мы не умеем жить.

256

РОЖДЕНИЕ БЛИСТАЮЩЕГО МИРА

Переезжая из города в город, из страны в страну, я повиновался

силе более повелительной, чем страсть или мания. Рано или поздно, под старость или в расцвете лет, Несбывшееся зовет нас, и мы оглядываемся, стараясь понять, откуда прилетел зов. Тогда, очнувшись среди своего мира, тягостно спохватясь и дорожа каждым днем, всматриваемся мы в жизнь, всем существом стараясь разглядеть, не начинает ли сбываться Несбывшееся? Не ясен ли его образ? Не нужно ли только протянуть руку, чтобы

схватить и удержать его слабо мелькающие черты?

Александр Грин

Жизнь Александра Грина была полна невзгод, мытарств и приключений. В 1900 году Грин работал в Перми в железнодорожном депо, а затем на золотых приисках графа Шувалова в окрестностях поселка Пашия Горнозаводского района Пермской губернии. Кажется, именно там, на прииске, Грин родился как писатель. В «Автобиографической повести» он писал об этом времени так:

«…Я отправился на вокзал, где договорился с кондуктором товаро-пассажирского поезда. Я дал ему сорок копеек; он посадил меня в пустой вагон и запер его. У меня были хлеб, колбаса, полбутылки водки. Пока тянулся день, я расхаживал по вагону, мечтал, и курил, и не зяб, но вечерам ударил крепчайший мороз, градусов 20. Всю ночь я провел в борьбе с одолевающим меня сном и морозным окоченением; если бы я уснул, в Перми был бы обнаружен только мой труп. Эту долгую ночь мучений, страха и холода в темном вагоне мне не забыть никогда.

Наконец, часов в 7 утра поезд прикатил в Пермь. Выпуская меня, кондуктор нагло заметил: «А я думал, что ты уж помер», — но, радуясь спасению, я только плюнул в ответ на его слова и, с трудом разминая закоченеви^е ноги, побежал на рынок в чайную. <…>

Как у меня не было денег, то я обменял свою баранью шапку на старую из поддельной мерлушки, получив 20 копеек придачи, и напился чаю с баранками, а затем, около 9 часов, пошел с письмом отца к Ржевскому, магазин которого находился на главной улице города.

Прочтя письмо отца, Ржевский, замкнутый, спокойный поляк лет сорока, пошептался с женой, и она передала меня какому-то старичку, может быть, ее отцу или отцу Ржевского. <…>

Наконец, я был в столовой… Я выпил стакан чая с молоком в серебряном подстаканнике, съел колбасы, сыру, и, когда, куда-то уйдя,

257

человеку проникнуть в глубину души своей и вынести оттуда убеждение, что в нем существует нечто заветно-светлое.

На простодушном Илье выверял свои фантазии Александр и невольно приходил к уверенности в своем праве на вымысел. Дурная выдумка не могла бы вызвать сочувствия у отзывчивого и добродушного Ильи.

Может быть, так и приходит к человеку призвание. Он что-то сделал первый раз. И получилось. И кому-то это понравилось. Кто- то тебя признал, поверил в тебя. И появилась вера в себя, в свое умение.

Как знать, возможно, там, в тайге, в нескольких верстах от Па- шии, в бревенчатой избе под могучим разлапистым кедром, и родился небывалый писатель Грин, автор несравненных «Алых парусов», «Бегущей по волнам», «Блистающего мира».

Борис Леонидович

Пастернак

(1890–1960)

Русский поэт. В 1958 году ему была присуждена Нобелевская премия в области литературы «За выдающиеся достижения в современной лирической поэзии и на традиционном поприще великой русской прозы».

Пастернак, один из немногих, не жертвовал лицом ради положения, а достойно исполнял свою миссию художника. Ему приходилось тяжело: до самой смерти его травили, но он помнил — и декларировал: «Дарование учит чести и бесстрашию, потому что оно открывает, как сказочно много вносит честь в оощедрамати- ческий замысел существования».

В 1916 году Борис Пастернак приехал в Пермскую губернию. Он жил во Всеволодо-Вильве, потом в Тихих Горах на Каме. Молодой поэт навсегда запомнил и могучую реку, которая «выходила с севера вся разом», и звезды морозной ночи над снежным полем, и ямской стан в лесу, и огни Мотовилихи, и вид на Каму с виадука, и Любимовские пристани. Он вобрал в свою память уральские реки, тихие пристани, леса, шиханы, поселки, города — весь «Урал впервые». И все это потом очнулось, ожило в стихах, в прозе, в романе «Доктор Живаго». А роман будет опубликован огромными тиражами в разных странах мира, позднее всего — в России.

Во Всеволодо-Вильве, судя по письмам Пастернака к отцу, был сделан окончательный выбор: не музыка, а литература станет делом жизни Бориса Леонидовича. Он пишет замечательные стихи: «Марбург», «На пароходе». Кама блистательно входит в русскую поэзию. Потом под именем «Рыньва» она чуть было не стала названием знаменитого романа — сохранился лист черновика с названием «знаменитой судоходной реки», на которой стоит город Юрятин. Речное имя Пастернак составил сам из наречия «рын» — «настежь», встречающегося в языке коми, и существительного «ва» — «вода». Река, распахнутая настежь, река жизни — поэтическая метафора.

Вот именно соотнесение речного простора с Вечностью и выделило прозу Пастернака из потока другой памятливой на детали прозы. Ибо мало запомнить. Мало даже суметь передать свои чувства и наблюдения. Пастернак с юности знал: «Книга есть кубический кусок горячей дымящейся совести… Без нее духовный род не имел бы продолжения».

Урал поразил Бориса Пастернака. «Соликамский один уезд — целая Франция по площади», — пишет он. И далее: «Бог привел меня побывать в шахтах. Это я запомню на всю жизнь»… И далее: «…Перед тобой выра-

261

стает каменная гряда, похожая на цепь бойниц… Влезаешь, ничего еще не зная — на площадку и заглядываешь через край… на дне речка и долина, видная верст на тридцать кругом, поросшая лесом — никому неведомая… Целый мир со своими лугами и борами, и горами по горизонту, и со своим небом…»

Вся эта ширь и высь космической метафорой вошла в творчество Бориса Пастернака, в пространство знаменитого романа и неповторимый строй лирики. Жители нашего края могут ходить и ездить по тем улицам, тропам, дорогам, где бывал сам поэт и куда он поместил своих героев, и если захотят, они найдут гору Дресва у поселка Ивака, дом, где Юрий Живаго снова увидел Лару, овраг, где пели соловьи…

ЧЕРЕМУХОВЫЕ ХОЛОДА

Был утренник. Сводило челюсти, И шелест листьев был как бред.

Синее оперенья селезня Сверкал за Камою рассвет… Седой молвой, ползущей исстари,

Ночной былиной камыша Под Пермь, на бризе, в быстром бисере

Фонарной ряби Кама шла…

Борис Пастернак

Огни заката догорали. Распутицей в бору глухом В далекий хутор на Урале Тащился человек верхом… А на пожарище заката, В далекой прочерни ветвей, Как гулкий колокол набата, Неистовствовал соловей…

В тот майский вечер Борис Леонидович по служебным делам оказался в деревне и возвращался во Всеволодо-Вильву верхом кратчайшей дорогой через лес уже в сумерках. Мерин шел домой бойко, но в низине, курившейся еще молодым, не набравшим силу туманом, Ездруг

насторожился, замотал головой и стал как вкопанный. Не пошел он, когда верховой спешился и решил его повести под уздцы. Конь еще

262

больше заартачился после того как в овраге вдруг защелкал соловей, да так гулко и пронзительно, что казалось, будто он не мог соразмерить громкость своего голоса с окружающим пространством. Вот уж верно: мал соловей, а голос велик — заголосит — лес дрожит! Борис Леонидович заслушался, различая коленца песни: были тут и кликанье, и раскат, и бульканье, и лешева дудка. Однако пение соловья сеяло в душе смутную тревогу — того гляди беда случится. Или это передавалось беспокойство заупрямившейся лошади? Соловей словно просил: «Вер-нись! Вер-нись!»

В 1954 году Борис Леонидович опубликует стихотворение «Весенняя распутица», две строфы из которого взяты эпиграфом, и где соловьиное пение передано так:

Какой беде, какой зазнобе Предназначался этот пыл? В кого ружейной крупной дробью Он по чащобе запустил? Казалось, вот он выйдет лешим С привала беглых каторжан Навстречу конным или пешим Заставам здешних партизан. Земля и небо, лес и поле Ловили этот редкий звук, Размеренные эти доли Безумья, боли, счастья, мук.

К пению уральского соловья Борис Леонидович вернется в романе «Доктор Живаго». Стихотворение «Весенняя распутица», вошедшее в тетрадь стихов главного героя романа, послужило ему этюдом. «В области слова я больше всего люблю прозу, а вот писал больше всего стихи, — говорил Пастернак, предваряя чтение первых глав романа друзьям. — Стихотворение относительно прозы — это то же, что этюд относительно картины».

Да, это стихотворение послужило автору этюдом, и в стихотворении «Белая ночь» из тетради Юрия Живаго поют уральские соловьи. Именно прикамские — ведь дело происходит белой ночью.

…Там, вдали, по дремучим урочищам, Этой ночью весеннею белой,

263

Соловьи славословьем грохочущим Оглашают лесные пределы. Ошалелое щелканье катится, Голос маленькой птички ледащей Пробуждает восторг и сумятицу В глубине очарованной чащи. В те места босоногою странницей Пробирается ночь вдоль забора, И за ней с подоконника тянется След подслушанного разговора. В отголосках беседы услышанной По садам, огороженным тесом, Ветви яблоневые и вишенные Одеваются цветом белесым. И деревья, как призраки, белые Высыпают толпой на дорогу, Точно знаки прощальные делая Белой ночи, видавшей так много.

Теперь послушаем, как поют соловьи в романе. Об этом пишет в своем дневнике доктор Живаго: «Мы приехали в Варыкино раннею весной. Вскоре все зазеленело, особенно в Шутьме, как называется овраг под Микулицынским домом, — черемуха, ольха, орешник. Спустя несколько дней защелкали соловьи.

И опять, точно слушая их в первый раз, я удивился тому, как выделяется этот напев из остальных птичьих посвистов, какой скачок, без постепенного перехода, совершает природа к богатству и исключительности этого щелканья. Сколько разнообразия в смене колен и какая сила отчетливого, далеко разносящегося звука! У Тургенева описаны где-то эти высвисты, дудка лешего, юлиная дробь. Особенно выделялись два оборота. Учащенно-жадное и роскошное «тёх-тёх- тёх», иногда трехдольное, иногда без счета, в ответ на которое заросль, вся в росе, отряхивалась и охорашивалась, вздрагивая, как от щекотки. И другое, распадающееся на два слога, зовущее, проникновенное, умоляющее, похожее на просьбу или увещание: «Оч-нись! Оч-нись! Оч-нись!»

Автор «Доктора Живаго» дважды бывал на Урале: в 1916 году зиму и весну жил в Прикамье, а летом 1932 года находился в командировке под Екатеринбургом. Но в середине лета соловьи не

264

поют, и соловьиное пение услышал он на Западном Урале, в птичьи брачные ночи.

Почему же так глубоко запало в душу поэта именно это пение, а точнее, почему он обратил на него обостренное внимание? Ведь почти четыре десятка лет спустя Пастернак дважды описал его — в стихах и в прозе, словно бы кроме тогдашних трелей он слыхом не слыхивал соловья. Или это было особое пение?

Несомненно, двадцатишестилетний Пастернак слушал в Прикамье настоящих, больших мастеров соловьиной песни, побудивших поэта облечь это мимолетное явление в стихи. И какая блестящая поэтическая находка: многозначность слова «дробь» — это и свинцовые шарики для стрельбы из охотничьего ружья, и частые прерывистые звуки, и название колена соловьиной песни.

В кого ружейной крупной дробью Он по чащобе запустил?

265

Когда слушаешь соловья под сводами тайги ночью в одиночестве — озноб берет. Вот что он выделывает! Здесь вспомнишь строки из рассказа И. С. Тургенева «О соловьях»: «У хорошего соловья каждое колено длинно выходит, отчетливо, сильно, чем отчетливей, тем длинней. Дурной спешит: сделал колено, отрубил, скорее другое — и смешался. Дурак дураком и остался. А хороший — нет! Рассудительно поет, правильно. Примется какое-нибудь колено чесать — не сойдет с него до истомы, проберет хоть кого».

Когда-то славились знаменитые курские соловьи, но часто самых лучших певунов подслушивали и вылавливали — на продажу соловьиного пения. Это продолжалось, несмотря на то что еще в 1737 году, при государыне Анне Иоанновне, был указ о запрещении частным лицам продавать певчих птиц. Вот и повылавливали, вот, говорят, и перевелись видные певцы среди курских соловьев, остались только заурядные. Не у кого стало учиться мастерству.

К счастью, на Урале, заселенном вольным и беглым людом, не было обычая держать в неволе певчих птиц, ловить их да торговать ими. Ибо народная мудрость гласит: поется там, где и воля, и холя, и доля. Так сохранились в Прикамье выдающиеся соловьи- песнопевцы.

Откроем книгу широко известного ученого, одного из лучших знатоков экологии, поведения и песен птиц, профессора МГУ Г. Н. Симкина «Певчие птицы»: «В пойме реки Камы, на ее поросших кустарниками и лиственным лесом островах, в середине и в конце мая нам приходилось слышать по 20–40 поющих самцов… Среди этих самцов иногда встречаются певцы небывалого совершенства, силы и строя. Это так называемые ночные соловьи, нередко первыми начинающие вечернее пение около 22 часов, часто поющие в тишине, до начала пения всех птиц, и как бы задающие тон всему огромному лесу. Песни этих птиц выделяются не только сложностью, стройностью и совершенством. Поют эти самцы неторопливо, размеренно, удивительно сочетая полные, спокойные, чуть удлиненные по сравнению с обычной нормой звуки. У таких певцов издавна ценился и необычный строй песни, и совершенство главных колен, и полнота, и глубина звука, и чистота фраз, и удивительное умение чередовать песни своего репертуара, недоступного для ординарных певцов».

Вот какого соловья-песнопевца слушал молодой Пастернак в мае 1916 года, когда

266

Распутицей в бору глухом В далекий хутор на Урале Тащился человек верхом.

Тогда конь так и не пошел через лес. Пришлось вернуться и ехать полевой дорогой, давая кругаля версты три лишних.

Вскоре показался поселок. Конь пошел быстрее. Борису Леонидовичу нравилась Всеволодо-Вильва. За зиму он уже привык к ней, полюбил ее за тишину, за то, что здесь был Чехов. Это имело для него значение. Но здешние места ему казались не только чеховскими, но и пушкинскими. Позже в «Охранной грамоте» он напишет: «Еще естественнее, чем в столицах, разместились мои мысли о нем (о Маяковском. — В. М.) в зимнем полуазиатском ландшафте «Капитанской дочки» на Урале и в пугачевском Прикамье». А главный герой романа Юрий Андреевич Живаго в своей тетради напрямую признается в

любви к Пушкину и Чехову: «Изо всего русского я теперь больше всего люблю русскую детскость Пушкина и Чехова, их застенчивую неозабоченность насчет таких громких вещей, как конечные цели человечества и их собственное спасение…»

…Сдавая конюху мерина, Борис Леонидович рассказал о случившемся. Поведение коня старик объяснил просто:

267

— Он, ваше благородие, не дурак ходить сейчас в лес — черемуха цветет, рябина. Запах зверя перебивает. Стало быть, нельзя. Медведь проснулся, волки шастают.

Это было похоже на правду. Вокруг неистово, словно в белой пурге, цвели черемухи и дурманили своим терпким духом. Конь не доверял лесу в пору его цветения — хоть ты умри — а старался держаться открытых мест, откуда хорошо видно во все стороны.

Ай да конь, ай да молодец!

На прощание Борис Леонидович погладил мерина по голове, в свете фонаря в большом конском зрачке увидел свое отражение и вспомнил, что, начиная с гимназии, многие его друзья говорили ему, что он сам обличьем похож на лошадь.

Глава шестая

ВОДА АПЛОДИРУЕТ

Мария Николаевна Волконская

(1805–1863)

Жена декабриста князя Сергея Григорьевича Волконского, последовавшая в Сибирь за своим сосланным в каторгу мужем, дочь героя Отечественной войны 1812 года генерала Н. Н. Раевского.

Существует легенда, что зеленый минерал волконскоит, найденный в нашем крае в XIX веке, назван в ее честь. Эта легенда порождена желанием связать благородный цвет волконскоита и его ценность с именем благородной русской женщины, не побоявшейся бросить вызов в жестокие времена царскому двору и трусливо молчавшему свету. Она исполняла свой долг и первой решительно отправилась в трудный далекий путь за Уральский хребет, в Сибирь, чтобы поддержать духовно своего мужа и его товарищей, рискнувших установить в России конституционный строй и отправленных после неудачного выступления на Сенатской площади в рудники Сибири.

269

ЗАГАДОЧНЫЙ МИНЕРАЛ

Окруженную голубым покоем невинность Лишь зелеными брызгами потревожит волна

Ударившая о темно-зеленую стену И окропившая ее салатовой страстью И повлекшая за собой мутно-желтые воды забвенья

На край земной прохлады Где веет песчаный ветер

И его завыванье Отзывается эхом В полуденном зное Земли.

Пабло Пикассо

Пермский край — родина волконскоита. Здесь он был найден впервые в мире. «Горный журнал» за 1830 год сообщал: «Описание месторождения ископаемого зеленого цвета, открытого в удельном имении Пермской губернии и названного в честь господина министра императорского двора «волконскоитом». Волконскоит найден в июле 1830 года в Пермской губернии Оханского уезда в удельных дачах Частинского приказа в одной из гор. Гора сия носит название Ефи- мятской; подошва оной омывается речкою Малою Полуденкою. Волконскоит имеет излом раковистый и в больших кусках делится по длине на слом. Цвет его травяной, к луково-зеленому приближающийся… в технике же можно употреблять оный с выгодою, или в настоящем зеленом цвете его на краску, в замену дорогих материалов (малахита и яри-медянки), или извлекать из него химически дорого же ценимую оранжевую краску хромит».

Долгое время открытие нового минерала приписывалось чиновнику Пермской удельной конторы А. П. Волкову. Только через сто лет пермские геологи установили подлинное имя первооткрывателя. Им оказался бежавший из ссылки крестьянин Егор Бормант. В одну из ночей он укрывался в старой каменоломне близ деревни Ефимята. Утром в стене он увидел пласт зеленого цвета. Его осенила догадка, что это, возможно, какой-то еще неизвестный минерал. Набрав его с полмешка, каторжанин принес руду к главе Частинского приказа и предложил свою находку за деньги. Но его тут же арестовали.

В тот же день в селе Частые находился чиновник удельной конторы, горный инженер А. П. Волков. Он-то и воспользовался открытием Егора Борманта. Вдень 50-летия министра императорского двора и уделов П. М. Волконского ему вручили описание нового минерала

270

с просьбой дать согласие назвать минерал «волконскоит». Князь любезно дал такое разрешение. Но в историю названия горного минерала жизнь словно бы пытается внести поправку. В Прикамье по сей день живет легенда, что минерал назван в честь жены декабриста М. Н. Волконской, дважды проезжавшей через Пермскую губернию.

Интерес к волконскоиту проявился не сразу. После его открытия прошло без малого сто лет, прежде чем нашлось ему применение. В 1927 году Высший художественный институт впервые выпустил краску под названием: «Зеленая земля — минерал волконскоит». Она имела громадный успех у живописцев, как у нас, так и за границей. Специалисты писали, что волконскоитовая краска «подобна тем краскам, которые употреблялись художниками Возрождения и нашими русскими мастерами старых школ». Она имела прозрачный глубокий тон, обладала богатыми оттенками и высоким лессировочным свойством, особенно желанным в технике живописи, не изменялась от света и атмосферных влияний. Оказалось, что из волконскоита можно изготовлять не менее шестнадцати художественных красок различных цветов. Кроме того, этот минерал может успешно применяться в керамическом производстве для изготовления майоликовой глазури, эмалей, а также при очистке и рафинировании масел и для устранения жесткости воды.

К сожалению, волконскоит используется лишь для изготовления «Зеленой земли»… Пожалуй, только мировая слава уникальной краски не позволила прекратить ее выпуск. В своей время в Союз художников СССР обратился известный французский художник Пабло Пикассо с просьбой войти с ходатайством в хозяйственные органы и возродить былую славу признанной во всем мире русской зеленой краски. Другие краски этого цвета его не удовлетворяли скудостью зеленых оттенков. И тут поневоле напрашивается вопрос: не русской ли краской написаны его картины, где так много зеленого: «Зеленая миска и черная бутылка», «Домик в саду», «Фермерша», «Букет цветов в сером кувшине», «Королева Изабо», «Нищий мальчик»?..

Волконскоит — истинно русский минерал. Предуралье является единственной в мире провинцией, где он обнаружен в промышленных скоплениях (его месторождения найдены в Кировской области и Удмуртской АССР).

Первым автором в советской литературе, уделившим большое внимание волконскоиту, был академик А. Е. Ферсман. В своей книге «Геохимия России» он назвал его любопытным и загадочным: «И

271

генетически, и геохимически образование этого минерала нам кажется загадочным…».

Волконскоит — речного происхождения. Его отложения созданы водным потоком, протекавшим двести с лишним миллионов лет назад. И кажется, минерал вобрал в себя всю зелень древних вод. И не потому ли волконстоитовая краска имеет на холсте столько изумительных оттенков, глубину и прозрачность?

Пабло Пикассо даже написал стихотворение об этом необычном цвете. И так удивительно соединились во времени и пространстве история открытия волконскоита, легенда о прекрасной русской женщине Марии Волконской и творчество великого художника Испании.

Иван Петрович Ларионов

(1830–1889)

Русский музыкант, композитор, уроженец Перми. После службы в армии вышел в отставку и жил в Саратове. Там на любительской сцене ставили музыкальные спектакли, музыку к которым писал И. П. Ларионов. Он собирал мелодии народных песен. Преподавал в классах русского музыкального общества, создал в Саратове хор. Был музыкальным рецензентом, корреспондентом московского «Музыкального обозрения», писал беседы о музыке для широкого круга читателей, а также специальные труды о музыкальном искусстве.

Ларионов — автор многих романсов, оперы «Барышня-крестьянка» по сюжету повести А. С. Пушкина и других музыкальных произведений. Многие его творения затерялись, но одно стало всемирно известным: это мелодия песни «Калинка» — мелодия настолько русская по духу, что она давно отделилась от имени автора и стала народной, — а это высшая оценка творчества композитора.

КАЛ И Н КА

Если бы не волшебный мир музыки, жизнь наша была бы еще

безотрадней, чем она есть.

Иван Ларионов

В год кончины А. Ф. Мерзлякова, в 1830-м, словно ему на смену, в Перми в дворянской семье Ларионовых родился сын Ваня. Девяти лет мальчика определили в Первый Московский кадетский корпус. По окончании его 19-летний офицер пехотного полка Иван Петрович Ларионов принял участие в Венгерской кампании. Тогда же, в походе, он написал несколько романсов: «В поле ветер веет», «Чувства художника», «Звуки», «Прости» и другие. Некоторые из них были опубликованы в печати, а романс «Звуки» долгое время исполняла на своих концертах популярная певица С.-Петербургской оперы Д. М. Леонова.

273

В 1858 году в чине штаб-ротмистра (капитанский чин) Ларионов выходит в отставку и переезжает в Саратов, и здесь он увлекается собиранием мелодий русских народных песен. Поездив по России, он стал обладателем уникальной коллекции — четырехсот русских песен. К большому сожалению, коллекция эта теперь утрачена. Будем надеяться, что рукопись нот и слов чудных народных мелодий, поискам которых Иван Петрович посвятил многие годы своей жизни, не пропала бесследно и грядущая находка еще порадует нас.

В 1860 году в Саратове на любительской сцене был поставлен акт из драмы «Бобыль» под названием «Васильев вечер», музыку к нему написал Ларионов. В числе вставных номеров была песня «Калинка», исполненная автором. Никто не знал тогда, что песня эта станет знаменита на весь мир.

Знатоки народного музыкального творчества утверждают: если песня теряет авторство, то она делает первый шаг к бессмертию, переходя в ранг народной. Так случилось и с «Калинкой». Вскоре после премьеры в Саратов на гастроли приехал хор народной песни. В его репертуар попала «Калинка» и начала свое путешествие по городам и весям страны.

Сейчас приходится удивляться тому, что слова и музыка «Калинки» более столетия считались народными, хотя авторство этой песни не скрывалось за семью печатями и чтобы обнаружить его, не надо было долго копаться в архивах: И. П. Ларионов жил в Саратове и умер в 1889 году. Еще при его жизни там вышла книга по истории города, в коей подробно было рассказано о творчестве композитора. Однако только в 1999 году в самом центре Саратова, на старинном здании по проспекту Кирова, где более ста лет назад помещалась редакция «Саратовского справочного листка», музыкальным рецензентом которого был Иван Петрович Ларионов, в его честь открыта мемориальная доска. В камне увековечен и облик композитора, и веселый характер его удивительной песни, ставшей символом России, раздолья и широты русской души.

Лотошные исследователи из русских эмигрантов установили, что каждые пять минут в мире звучит русская музыка или песня. Самые популярные песни — «Катюша», «Подмосковные вечера» и «Калинка».

«Калинку» возил по всему белому свету Краснознаменный ансамбль песни и пляски Советской армии имени А. Александрова, а «закодировала» ее навечно в сознании жителей земного шара фигу-

274

ристка Ирина Роднина, которая одержала блестящую победу на льду под ее безбрежное звучание.

В 1867 году И. П. Ларионов покинул Саратов, поскольку его избрали мировым судьей Сарапульского уезда Вятской губернии. Там он написал оперу «Барышня-крестьянка» (по А. С. Пушкину), которая успешно шла в С.-Петербурге в клубе художников, где автора несколько раз публика вызывала на сцену.

Восемь лет спустя Иван Петрович возвратился в Саратов и целиком отдался педагогической деятельности. Он преподавал сольное пение в классах русского музыкального общества и женского института. Созданный им хор в составе 90 певцов и певиц был гордостью Саратова. Концерты проходили в переполненных залах.

Одновременно Ларионов становится ярким музыкальным рецензентом. В «Саратовском справочном листке» начали постоянно появляться его рецензии на концерты заезжих симфонических оркестров, певцов, на спектакли оперных театров, а также музыкальные беседы и арабески. 125 рецензий и бесед было опубликовано только в этой газете (а Ларионов еще являлся корреспондентом центрального «Музыкального обозрения»). Труды его поражают своей глубиной и говорят о блестящем таланте. Они по сей день несут в себе высокий образовательный элемент, автор выступает и как нравственный учитель читателя, воспитатель чувств, защитник подлинного искусства от фальши и невежественного суждения о нем.

Приведем выдержку лишь из одной музыкальной беседы с подзаголовком «Крупная музыкальная новость». В Саратов на гастроли приехал фольклорист и пианист Ю. Н. Мельгунов, чьи сборники песен, записанных по особой системе, стали первым опытом воспроизведения многоголосой фактуры русских народных песен. Ларионов писал: «Помнится нам, что Глинка первый заговорил о необходимости построения русской песни не на мажорно-минорной системе, а на так называемых древнегреческих или церковных ладах. (Мысль эту подхватил известный критик, профессор Московской консерватории Г. Ларош, а впоследствии — композитор М. А. Балакирев)… Но мы находим, — писал далее Ларионов, — что система г-на Мельгунова есть полное совершенство, лучше которого и желать нельзя.

Система эта заключается в следующем. Г-н Мельгунов, записывая первый куплет песни, замечает, каким изменениям она подверга-

275

ется в последующих. Отмечая эти изменения и в виде вариантов записывая отдельно на бумагу, он всю массу этих вариантов связывает контрапунктически с мелодией, и таким образом из общего соединения всех мелодических голосов (по исправлении, конечно, некоторых неправильных ходов) выходит в четырехголосном сложении необыкновенно стройная и полная народной души симфоническая картина, состоящая не из выдуманного собирателем, а из созданного самим народом гармонического голосоведения.

Кто бы мог подумать, чтобы варианты могли так гармонично согласоваться между собой! А между тем это факт. И честь этого, может быть, случайно открытого факта принадлежит г-ну Мельгунову! Неправда ли — и просто, и остроумно!

Такое открытие может повести к удивительным результатам в ходе

О о

всего музыкального искусства, а для русской музыки это до такой степени важно, что всех последствий его и предвидеть нельзя. Изобретение это, которое можно назвать фонографией самих задушевных

fj

чувств народа, дает, между прочим, музыкантам всех стран истинныи

О U

ключ к разъяснению таинственно-историческои загадки о свойстве древнегреческой музыки. Сущность этой музыки должна теперь воскреснуть перед нашими глазами.

Мы имели наслаждение слышать эти записанные г-ном Мельгу- новым песни. Что за пленительная музыка! Сколько встречается свободы, изящества и необыкновенной оригинальности в этой народной гармонии. Какие самобытные ходы, обороты, аккорды, мелодические рисунки попадаются в этой музыке! И все это одушевлено одной

О О о о

мыслью, одной идееи — идееи народной жизни…

Особый цикл этих песен (именно духовные стихири) поразил нас выражением своего величественного и торжественного чувства».

Приведенная цитата позволяет убедиться, как благоговейно, с глубоким пониманием относился Иван Петрович к песенному народному творчеству. Только постигнув душу народа, вслушавшись в звучание ее порывов, можно было сочинить песню, которую народ воспринял как свою, даруя ей бессмертие. А в мелодии «Калинки» слились и удаль молодецкая, и тоска по воле при почти трехсотлетнем крепостном праве. Напомним — песня родилась в 1860 году — за год до отмен ы крепостничества.

Пройдя народную «корректуру», мелодия песни, возможно, несколько изменилась. По воспоминанию внука композитора, музыкан-

276

та-любителя, державшего в детстве рукописные ноты «Калинки» и смутно запомнившего вступительный наигрыш, звучал он в бодрой танцевальной манере. Теперь его не восстановишь, поскольку ноты затерялись. По семейному преданию, Ларионов написал музыку к стихотворению А. Н. Толстого «Колокольчики мои».

Полноценный очерк о жизни и творчестве композитора и музыканта И. П. Ларионова пока не создать: многое еще не найдено, слова и ноты его романсов затерялись, уникальная коллекция записанных им мелодий народных песен утрачена. Не совсем пока ясно, что значат слова дочери композитора Елизаветы, обращенные к сестре Марии: «Дала доверенность на ноты «Барышни», а партитуру ни за что не пошлю, чтобы не повторилась история с песнями».

Правда, слова двух романсов — «Прости» и «Звуки» — с большой долей вероятности можно предположить, что найдены. Одноименные стихотворения нашлись у известного поэта А. Н. Плещеева, дружившего с Ларионовым. Название стихов и их песенность обнадеживают. Вот строки из стихотворения «Прости»:

О, дай усталой головою Еще на грудь твою прилечь, В последний раз облить слезою И шелк волос, и мрамор плеч…

А вот последняя строфа из романса «Звуки»:

Так пой же! Легче дышит грудь, И стихли в ней сомненья муки… О, если б мог когда-нибудь Я умереть под эти звуки!

Как уже упоминалось выше, романс «Звуки» долго находился в репертуаре популярной певицы С.-Петербургской оперы Д. М. Леоновой. Одной строчки об исполнительнице романса казалось достаточно до тех пор, пока не нашлись слова романса, и тогда вдруг возник настойчивый интерес к певице: кто она, почему выбрала этот романс, что в нем ее пленило — слова или мелодия, не о себе ли, владеющей дивным голосом, она пела, что думали о ней современники? Вот несколько отзывов о ее редком таланте:

277

«Она пела так, как могла петь только богиня пения, которая своим голосом укрощала не только людей, но и зверей. И эта певица пела так, что рыбки на дне моря встрепенулись… Ей так хлопали в ладоши, такой шум был в зале, точно тысячи журавлей слетелись и коло-

О

тили своими носами в пол», — писала газета города Иокагама о гастролях Дарьи Михайловны Леоновой в Японии. Во второй половине 70-х годов XIX века знаменитая русская певица потрясала слушателей Европы, Японии, Китая, Америки своим божественным контральто. «Леонова владеет обширным звонким голосом: две октавы с половиною, от нижнего «соль» до верхнего «до», — писал М. И. Глинка. «У Леоновой, — замечал А. Н. Серов, — несравненно больше таланта, больше божественного огня, чем у многих артисток, пользующихся европейской славой».

Даже за давностью лет приятно сознавать, что овеянная мировой славой певица исполняла на своих концертах романс, написанный уроженцем Перми. Стало быть, романс стоящий.

А стихи А. Н. Плещеева, ставшие романсами, поэт написал в 1846 году, когда Ларионов еще учился в Московском кадетском корпусе и ему было 16 лет. Он мог их прочитать, а они — запасть ему в душу, и три года спустя, уже будучи офицером, в походе молодой композитор положил стихи на музыку. Возможно, так и началась дружба Ларионова и Плещеева.

У них было сходство судеб. И тот и другой в молодости служили в армии, участвовали в военных походах. Оба рано овдовели и каждый воспитывал троих своих детей. Ларионову жилось крайне трудно. Его одолевали болезни. Не случайно в одной из музыкальных бесед из-под пера рецензента вырвалась фраза о том, что если бы не волшебный мир музыки, «жизнь наша была бы еще безотраднее, чем она есть…»

Когда Ларионов заболел, Плещеев выхлопотал ему пособие от литераторов столицы, а после смерти друга поддерживал материально трех его дочерей.

Не красна была жизнь и у А. Н. Плещеева. Он стоял на эшафоте Семеновского плаца в ожидании смертной казни рядом с Ф. М. Достоевским, осужденный за участие в кружке Петрашевского. В последнюю минуту Достоевскому казнь заменили каторгой, Плещееву — лишением дворянства и солдатчиной, которую он отбывал в Уральске, затем — в Средней Азии, где при взятии крепости Ахмечеть отличился и был произведен в унтер-офицеры, позже — в прапорщики.

278

Ему были возвращены права потомственного дворянства. Выйдя в отставку, Плещеев женился, но через семь лет овдовел, оставшись с тремя мал мала меньше детьми.

Только под старость ему повезло — неожиданно он получил наследство, из которого внес значительную сумму в Литературный фонд, учредив пособия имени Белинского и Чернышевского для поощрения талантливых писателей.

Еще при жизни Ларионова поэт посвятил ему стихотворение «Завтра». Плещеев пережил друга на четыре года. Старшая дочь И. П. Ларионова Елизавета, драматическая актриса, писала сестре Марии, учившейся на Высших женских курсах в Петербурге: «И Плещеев скончался, так что помочь-то тебе, голубушка моя, некому…» Лишилась помощи и младшая сестра Ольга, учившаяся в Саратовском Мариинском институте благородных девиц.

В настоящее время в Саратове живет внучка Марии и правнучка Ивана Петровича, Т. Н. Петриченко. Ее сын стал профессиональным музыкантом. Окончив Саратовское музыкальное училище по классу кларнета, он с 1987 по 1993 г. играл в военном оркестре в артиллерийском училище имени Лизюкова. Позже его рукоположили в диаконы, а затем он принял сан священника. Ныне прапраправнук композитора — настоятель храма Архистратига Михаила в селе Перелюб. О. Ф. Дробенкова, внучка младшей дочери Ларионова Ольги, живет в Москве с дочерью Катериной.

И. П. Ларионов работал до конца своих дней преподавателем сольного пения в Саратовском институте благородных девиц и в классах Русского музыкального общества, был дирижером созданного им любительского хора, музыкальным обозревателем городской газеты. Он оказал огромное влияние на музыкальное образование жителей города.

В одной из своих бесед — «Два слова о ходе музыкального дела в Саратове» — Ларионов писал об отчетном концерте учащихся музыкальных классов и радовался, что все десять номеров программы — и соната для фортепиано и скрипки Моцарта, и трио Гайдна, и вокальные хоры Мартини, Вебера, Воротникова и Мендельсона — прослушаны были с большим внимание. Внимание это исполнители заслужили не только отчетливой и чистой игрой на фортепиано, но и очень хорошим исполнением номеров хорового и сольного пения. «Как видно, — продолжал далее La (так подписывал Ларионов все свои музыкальные рецензии, беседы и арабески), — дела нашей маленькой му-

279

зыкальной консерватории стали продвигаться теперь вперед… Искренно, искренно радуемся успеху у нас музыкального дела».

И. П. Ларионов предвосхитил события: в 1895 году музыкальные классы были преобразованы в музыкальное училище, а в 1912 году на базе училища открылась Саратовская консерватория.

По ряду причин Иван Петрович Ларионов долгое время пребывал в числе «без вести пропавших». Но теперь, когда он нашелся, Пермь не должна терять из виду своего славного сына, такого неординарного деятеля культуры — композитора, музыканта, музыкального педагога, хорового дирижера, собирателя фольклора, музыковеда — в Советской музыкальной энциклопедии он упомянут как музыкальный критик. Его песни и романсы, опера, музыкальные рецензии, фельетоны, беседы и арабески, рефераты «О преподавании пения в средних учебных заведениях», «О церковном пении вообще и о саратовском в особенности», «Пение как элемент развития и как искусство популярное» — все это, на наш взгляд, интеллектуальная собственность Перми, ее золотой капитал.

Много интересного нашли бы в его наследии музыканты, композиторы, солисты и хоровики, дирижеры и журналисты, педагоги и студенты музыкальных школ, училищ, вузов. Ибо в мире культуры существует вечное наследование и вечное обновление унаследованного. Будут всегда колебаться условные ценности, но подлинные произведения искусства, в том числе и песня «Калинка», сохранят достоинство на века. И почему бы ее первым аккордам не стать позывными Перми, с которых начинались бы передачи областного радио, начиналось утро?

Мария Гавриловна

Савина

(1854–1915)

Выдающаяся русская актриса. Основательница Русского театрального общества. Некоторое время жила в Пермской губернии, в имении своего мужа Н. Н. Всеволжского в Сиве. Здесь она начала писать свои воспоминания, что давно ей советовал И. С. Тургенев. Он подарил артистке для этой цели красивую с золотым обрезом тетрадь в синем переплете, с ключиком и замочком. Синюю тетрадь она благоговейно берегла нетронутой, а все, о чем вспоминалось в Сиве, записывала в другую тетрадь. В старинном барском доме,

расположенном в необъятном парке, в тишине, нарушаемой лишь пением птиц, М. Г. Савина вывела пером название главы: «Мое детство» и поставила дату «Сива, 2 июля 1883 года».

Так начала рождаться книга, получившая впоследствии название «Мои скитания».

песнь торжествующей любви

Я всегда применяю к Сиве слова Кречинского: а даль-то синяя и

то моя. Невообразим простор и замечательно красивые, благодаря горам, виды, глаза тонут в пространстве, а воздух пьешь как животворную влагу. Я восхищаюсь природой в полном

смысле этого слова, до умиления, до слез.

15 июня 1885 г. Сива. Пермская губерния. Оханский уезд.

Мария Савина

Мария Гавриловна Савина, известная всей России артистка Санкт-Петербургского императорского Александринского театра, прибыла в пермское имение Никиты Никитича Всеволжского в июле, когда на Урале стояли белые ночи, не менее прекрасные, чем на Неве. Все ей нравилось в Сиве: и большой барский дом, обставлен-

281

ный роскошной мебелью, и старинный парк с оранжереями, и тихая ласковая речка Сива. Но странное дело, душой и сердцем Мария Гавриловна находилась в другом родовом имении, в Спасском-Луто- винове, где несколько дней назад она гостила у Тургенева. Боже мой, как там было хорошо! Какой там чудный сад с изумительными липами! А дуб! Как-то часа в два ночи Иван Сергеевич предложил идти слушать ночные голоса. Мария Гавриловна первой вызвалась, и, несмотря на то что шла она под руку с Тургеневым, ей было страшно от темноты, от огромных очертаний деревьев в небе. А вокруг — в дуновении ветра, в трепете листвы, во всплесках и шорохах — слышалась ночная мелодия.

В один из тех дней Тургенев подарил ей синюю с золотым обрезом тетрадь.

— Вот вам, — сказал Иван Сергеевич, — извольте писать.

— Но что же я буду писать? — улыбнулась она.

— Пишите, что рассказывали мне и как рассказывали. Превосходно… Так, как… вы славно говорите. У вас должен быть прекрасный с л о г.

Ей было о чем писать. Судьба не баловала Марию Гавриловну. Она родилась на Украине, в Каменец-Подольске, в семье провинциальных актеров Подраменцовых, и в 15 лет начала играть в спектаклях. В юности Мария Гавриловна не получила должного образования, но ее природный ум и трудолюбие помогли ей обрести знания и овладеть подлинным сценическим мастерством. В 20 лет она покорила Петербург, вошла в состав труппы знаменитого Александринского театра и стала великой русской актрисой.

Савина гостила у Тургенева в Спасском пять дней и уехала 18 июля 1881 года, а 10 августа он получил от нее письмо из Перми (Сивы), написанное 29 июля, из которого стало ясно, что Мария Гавриловна, видимо, все-таки выйдет замуж за Всеволжского. Отвечая ей, Иван Сергеевич писал: «Сообщенная Вами новость меня очень заинтересовала, так как дело идет о Вашем будущем, в котором я, по искренней моей привязанности к Вам, принимаю живейшее участие. Новость эта не слишком меня удивила: она была почти неизбежной с того мгновения, как Вы решились ехать в Пермь».

В мартовском письме из Парижа Тургенев допытывался о том же: «И eu_Le вопрос: я вижу, что Ваш развод продвигается (развод с первым мужем, актером Савиным. — В. М.). Ведь Вы для чего это дела-

282

ете, чтобы выйти замуж за господина В-о!? Будьте так любезны — ответьте мне и на это. Или, может быть, Вам только хочется получить свободу?»

Мария Гавриловна познакомилась с Тургеневым два года назад, в 1879 году. Его почти тридцатилетней давности комедию «Месяц в деревне» Мария Гавриловна выбрала для своего бенефиса. Сперва она послала ему телеграмму в Париж, прося у автора разрешения сократить некоторые места. Он ответил согласием, но сожалел, что пьеса писана не для сцены и недостойна ее таланта. А после шумной премьеры Мария Гавриловна получила от писателя депешу: «Успех приписываю вашему прекрасному таланту и скоро надеюсь лично поблагодарить Вас». И правда, он не заставил себя долго ждать, приехал в Петербург. Когда Савина предстала перед ним в номере «Европейской гостиницы», Тургенев — большой, седой, красивый — пошел ей навстречу, взял ее за руки и сказал:

— Так вот вы какая молодая! А я представлял вас себе совсем иной. Да вы и не похожи на актрису!

Он был крайне удивлен тем, что Савина в его пьесе играла не главную героиню — Наталью Петровну, а Верочку. Что же там играть? Однако спектакль заставил его взглянуть на Верочку по-иному, настолько Савина, проникнув в тайну замысла автора, угадала в ней едва намеченный и оставленный на втором плане образ незаурядной и целомудренной девушки, имеющей большее право на любовь, нежели ее соперница, замужняя Наталья Петровна.

Первое действие Иван Сергеевич сидел в директорской ложе незамеченный. Но со второго акта его узнали, и начались бурные овации. Его вызвали. Он кланялся, подавал понять, что на сцену не выйдет, поскольку драматургом себя не считал. После спектакля, взволнованный теплым приемом зрителей, Тургенев пришел к Савиной в гримерную и, пристально глядя ей в глаза, произнес:

— Верочка… Неужели эту Верочку я написал?! Я даже не обращал на нее внимания, когда писал… Все дело в Наталье Петровне… Вы живая Верочка… Какой у Вас большой талант!

С этих двух встреч и началась у них дружба, переросшая затем у Тургенева в нежное чувство. Им были полны и новые свидания, и письма из Парижа. В свой следующий приезд в Россию Иван Сергеевич провожает Савину, едущую на гастроли в Одессу, от Мценска до Орла и вдогон пишет ей письмо.

283

Спасское-Лутовиново, Орловской губ. г. Мценска,

понедельник, 19 мая 1881 г.

«Милая Мария Гавриловна.

Однако, это ни на что не похоже. Вот уже третий день, как стоит погода божественная; я с утра до вечера гуляю по парку или сижу на террасе, стараюсь думать, да и думаю о разных предметах, а там где- то, на дне души, все звучит одна и та же нота — и вдруг замечаю, что мои губы шепчут: «Какое бы это могло быть счастье!.. А что было бы потом? — А Господь ведает!» И к этому немедленно прибавляется сознание, что этого никогда не будет — и я так и отправлюсь в тот

и и

«неведомый край», не унеся воспоминания чего-то мною никогда не испытанного. Мне почему-то иногда сдается, что мы никогда не увидимся: в Ваше заграничное путешествие я не верил и не верю, в Петербург я зимою не приеду — и Вы только напрасно укоряете себя, называя меня «своим грехом». Увы! Я им никогда не буду. А если мы увидимся через два, три года, то я уже буду совсем старый человек, а Вы, вероятно, вступите в окончательную колею Вашей жизни, и от прежнего не останется ничего. Вам это с полугоря, вся Ваша жизнь

О

впереди, моя — позади — и этот час, проведенный в вагоне, когда я чувствовал себя чуть ли не двадцатилетним юношей, был последней вспышкой лампады. Мне даже трудно объяснить самому себе, какое чувство Вы мне внушили. Влюблен ли я в Вас — не знаю; прежде это у меня бывало иначе. Это непреодолимое стремление к слиянию, к полному отданию самого себя, где даже все земное пропадает в каком-то тонком огне. Я, вероятно, вздор говорю, но я был бы несказанно счастлив, если бы… если бы… А теперь я знаю, когда я знаю, что этому не бывать, я не то что несчастлив, я даже особенной меланхолии не чувствую, но мне глубоко жаль, что этот прелестный миг так и утерян навсегда, не коснувшись меня своим крылом… Жаль для меня — и осмелюсь прибавить — и для Вас, потому что уверен, что и Вы бы не забыли того счастья, которое дали бы мне. Я бы всего этого не писал, если бы не чувствовал, что это письмо прощальное. И не то чтобы наша переписка прекратилась, — о нет! Я надеюсь, мы часто будем давать весть друг другу, но дверь, раскрывшаяся наполовину, эта дверь, за которой мерещилось что-то таинственно-чудесное, захлопнулась навсегда… Что бы ни случилось — я уже не буду таким, да и Вы тоже.

Ну, а теперь довольно. Было (или не было) да сплыло — и быльем поросло. Что не мешает мне желать Вам всего хорошего на свете и

284

мысленно целовать Ваши милые руки. Можете не отвечать на это письмо… но на первое ответьте.

Ваш Иван Тургенев.

Пожалуйста, не смущайтесь за будущее. Такого письма Вы уже больше не получите.»

Прочитав это признание, Мария Гавриловна пришла в такое волнение, что в порыве растерянности едва не бросила письмо в огонь. И, право, какой ответ она могла дать Тургеневу, когда ей в ту пору было 26 лет, а ему 62? Да, слов нет, она любила его как писателя. «Кроме увлечения произведениями Тургенева, — пишет в своих воспоминаниях большой друг Марии Гавриловны известный русский юрист А. Ф. Кони, — и им самим, насколько он в них сказывался, Савину связывала с писателем и ее страстная любовь к природе, которою она, «живя всю жизнь в бутафорском лесу и дыша пылью кулис, восхищалась до умиления, до слез».

Нам неизвестно теперь, что ответила Савина Тургеневу, поскольку ее письма к нему после его смерти не были ей, как это положено, возвращены. Есть только предположение, что они остались или у Полины Виардо, или, скорей всего, у Анненкова и по сей день не найдены. А обжигающее письмо-признание И. С. Тургенева Мария Гавриловна отдала на хранение Анатолию Федоровичу Кони. Она помнила письмо наизусть всю жизнь, и мы к нему еще вернемся.

В 1882 году Мария Гавриловна вышла замуж за гвардейского офицера, одного из адъютантов великого князя, Никиту Никитича Все- волжского. С того времени Мария Гавриловна не одно лето приезжала в имение мужа — вместе с ним и без него. Ей нравилась тихая речка Сива, что, кажется, означает «травяная вода», живительный воздух, настоянный на хвойных лесах Урала, и умиротворяющая тишина. Вот уж где она отдыхала так отдыхала, набираясь сил для зимних перевоплощений на сцене лучшего театра Петербурга.

«Пермские ведомости» писали о ней: «Живя в Сиве, она не чужда была религиозности и благотворительности. Усердно посещала храм, мозаикой и архитектурой коего она восхищалась, и не пропускала ни одной службы. Неизменно молилась перед Нерукотворным образом Христа Спасителя, который привезла с собою. Этот ее дар высокой ценности, с соответствующей надписью доселе служит украшением храма и располагает молящихся к глубокому религиозному чувству. Счастлив был тогдашний состав служителей храма: Мария Гаврилов-

285

на видела их нужду и щедро награждала деньгами, облачением и прочим. Не меньшее внимание обращала она на бедных. Благодаря ее щедротам некоторые построили себе жилища, многие получили пособия деньгами, вещами и продовольствием. Затем, как было известно, Мария Гавриловна повлияла на своего супруга не взыскивать оброчные недоимки со своих бывших дворовых людей… Сивинцы очень полюбили Марию Гавриловну за ее красоту, простоту и обхождение. Каждый раз по приезде в Сиву она имела обыкновение делать подарки за радушную встречу, а потому для встречи ее собиралась чуть не вся округа…»

О щедрой душе актрисы писал и Анатолий Федорович Кони: «…А знаете ли вы о том, как Савина, приезжая в имение своего непутевого мужа Н. Н. Всеволжского, прежде всего бежала в деревню лечить больных детей, старух, как она принимала детей у рожениц, как она помогала бедным старухам, как она раздавала лес крестьянам, как добивалась у мужа прекращения всяких взысканий с крестьян за самовольные порубки леса?».

Мария Гавриловна занималась благотворительностью не только в Сиве. Она устраивала концерты, сборы от которых шли в фонд помощи престарелым и больным артистам, оказывала материальную помощь Высшим женским курсам в Петербурге. Ей удалось осуществить заветную мечту бесправных провинциальных актеров — основать Русское театральное общество, выросшее в мощную организацию — Всероссийское театральное общество. После первого съезда сценических деятелей, состоявшегося в 1896 году, в фонд Русского театрального общества стали поступать средства. Мария Гавриловна присмотрела на Петровском острове уютный участок земли под строительство приюта для старых актеров и актерских детей-сирот, где вскоре вырос красивый двухэтажный каменный дом, торжественное открытие которого состоялось в 1902 году. Это здание — Дом ветеранов сцены — существует и сейчас и носит название Савинского корпуса, так как позже были построены и другие корпуса…

Но это будет потом.

А сейчас идет 1883 год. Второе замужество Марии Гавриловна оказалось тоже неудачным. Ее муж настойчиво требовал, чтобы она ушла из театра. Ему не нравилось, что Мария Гавриловна уезжала на гастроли. Он ревновал ее к успеху, к аплодисментам, к цветам, которыми забрасывали актрису почитатели ее таланта.

А 22 августа 1883 года после тяжелой болезни в Париже скончал-

286

ся И. С. Тургенев. Там состоялась погребальная церемония, а затем гроб с телом покойного был отправлен в Россию.

В ожидании доставки тела усопшего друга Мария Гавриловна молится в храмах, заказывает панихиды. 30 августа она отслужила раннюю (чтобы никого не встретить) обедню в Невской Лавре. 1 1 сентября она пишет А. Ф. Кони: «Вчера я была в Казанском соборе и, понятно, не могла не заплакать. Хотя я стояла за толпой, в темном углу, закутанная вуалыо, и никто меня видеть не мог, тем не менее кому-то понадобилось сообщить в газетах о моем волнении. Кажется, это переходит за пределы моей сценической деятельности. Неужели актер всегда и везде принадлежит публике? <…> Решила не быть на похоронах. Не потому, чтобы я жалела своих слез, а чтобы не дать повода заподозрить меня в притворстве и тем оскорбить память дорогого покойного. Я придумала средство проститься с ним и для этого сделаю все, даже невозможное».

Когда читаешь это горестное письмо, так и хочется прокричать сквозь столетие: «Журналюги, сойдите со следа славной женщины!», чтобы и наши нынешние газетчики помнили об этике журналистики и поняли, что нельзя бесцеремонно вторгаться в личную жизнь известных людей.

Мария Гавриловна была все-таки на похоронах Ивана Сергеевича, но ушла, как только над могилой начались речи. Вечером ей предстояло в Александрийском театре исполнить роль Верочки в спектакле «Месяц в деревне», с которого четыре года назад и началась дружба автора пьесы с «чаровницей русской сцены».

Посмотрите еще раз на прекрасный портрет Марии Гавриловны в этой роли. Такой впервые ее увидел Тургенев и на протяжении пяти актов, потрясенный, с волнением следил, как второстепенное действующее лицо, девушка с гладко причесанными волосами, в длинном детском переднике преображается, озаренная первой любовью, и выходит в спектакле на главенствующее место. Именно в этот вечер в сердце старого писателя родилось робкое чувство настоящей и большой любви. Тургенев понимал, что ему много лет, что он тяжело болен, но писал и оправдывался: «Милая Мария Гавриловна, я Вас очень люблю, гораздо больше, чем следовало, но я в этом не виноват». А в другом письме ему хотелось верить, «что, столкнись их жизни раньше»… и, боясь быть самоуверенным, он не заканчивает предложения.

Мария Гавриловна никогда не забывала об этой любви, о том письме, которое она в замешательстве хотела сжечь. 15 июня 1885 года она

287

писала А. Ф. Кони из Сивы: «…что Вы скажете о письме? Совесть упрекает меня — и хотя я совершенно согласна с Вами, что такие письма не жгут (почему я и решилась отдать его Вам), но все-таки… Жду от Вас с большим нетерпением хотя словечка по этому поводу…».

И Анатолий Федорович Кони, самый близкий и верный друг Савиной, ответил ей следующее: «Начну с вопроса о письме Тургенева. Это одно из ненапечатанных стихотворений в прозе — и если бы Вы не были Савина, то одного этого письма было бы довольно, чтобы впоследствии с гордым сознанием того, чем Вы, хотя бы в частной жизни были, протянуть такое письмо Вашим внукам и сказать им: «Вот!».

Слава Богу, Вы в этом не нуждаетесь, и свет изящества и ума, в связи с талантом, проливаемый планетою, называемой Марией Гавриловной, вовсе не нуждается в заимствовании от лучей солнца, именуемого Тургеневым. Но тем дороже это письмо! Сколько в нем «дерзостной чистоты» помыслов, какой язык и какая реальная поэзия. Он весь тут — этот гигант, этот Монблан русской литературы с ребячески чистым и воспламеняющемся ко всему прекрасному сердцем… Но Вы, Мария Гавриловна, Вы выходите из этого письма, как античная статуя из рук ваятеля. Вы ослепляете, через передачу Тургенева, всякого читателя, Вы оставляете в нем гармоническое и цельное, привлекательное и… холодное, недоступное, как недоступна Милосская богиня, смело открывающая смертному чары своих божественных форм… И я рад этой недоступности. Все иное было бы банально, было бы недостойно и Вас, и Тургенева. Вы были с ним, как Эллис его призраков — и в его памяти остались такою же, как она, — бестелесною и увлекательною.

Это письмо — Ваше право на гордость, на сознание своего превосходства над многими…

Благодарю Вас очень, что Вы мне его дали. Я умею ценить такое доверие. Но если вздумаете — скажите слово, и письмо в сохранности ляжет к Вашим ногам, как оно и было когда-то положено…».

Прошло четверть века со дня кончины И. С. Тургенева. В большом зале Академии наук открылась выставка, посвященная жизни и творчеству писателя. «Перед большим и лучшим портретом Тургенева постоянно обновлялся роскошный букет светлых роз, как символ неувядающих воспоминаний. Эти розы привозила ежедневно Мария Гавриловна Савина…».

288

Когда Мария Гавриловна гостила в имении Тургенева, он однажды вечером пригласил ее и гостивших у него известного поэта Якова Полонского с женой в кабинет прочитать им свою новую вещь. Это была «Песнь торжествующей любви».

Тургенев заканчивал рассказ в ожидании приезда Савиной, нарушив твердое решение прекратить литературную деятельность. Его полностью захватило желание во что бы то ни стало дописать лебединую «Песню…» в свое последнее пребывание в России.

Рассказ не был похож на все созданное им раньше. Здесь автор отошел от реализма и обратился к фантастическим мотивам, позволявшим прибегнуть к волшебству, магии. Все в нем было загадочно, начиная с эпиграфа, взятого из Шиллера: «Дерзай заблуждаться и мечтать».

Читая рассказ, Иван Сергеевич очень волновался. Он был неузнаваем в том торжествующем чувстве, что всецело захватило его.

Закончив чтение, Тургенев посмотрел вопросительно на каждого из своих слушателей, пытаясь по выражению лиц определить их мнение о рассказе.

Мария Гавриловна догадалась, что рассказ читался для нее, и ей предстояло говорить первой. Но что она могла сказать? Если честно, то Мария Гавриловна не все поняла на слух, тем более что сам автор, судя по всему, сознательно устранял в тексте возможность какого-либо определенного суждения о происходящем, оставляя загадку, стремился сохранить и даже подчеркнуть неясность. И хотя рассказ ей понравился своим глубоко трогающим драматизмом — в нем было что играть на сцене — она все-таки не осмелилась высказать свое суждение.

А Яков Полонский прямо сказал:

— Нехорошо. Я тебе не советую печатать. Не поймут и выругают.

Иван Сергеевич огорчился. То настроение, с которым он читал рассказ, как ветром сдуло. Марии Гавриловне хотелось его утешить. А женское чутье ей подсказывало, что словами тут не поможешь — не лучше ли всем пойти в сад. Иван Сергеевич и Полонские с радостью согласились, и они гуляли до самого рассвета.

Пройдет много лет, и, рассказывая друзьям о той прекрасной ночи, Мария Гавриловна произнесет: «Ведь «Песнь торжествующей любви» замечательна! Теперь бы я ему сумела объяснить, почему она мне понравилась!»

«Теперь бы» — да. А тогда, 1881 году, молоденькая актриса робе-

289

ла перед великим писателем, боялась показаться ему смешной, сказать и сделать что-то не так, и решила, что лучше промолчать.

Тургенев влюбился в нее по-юношески самозабвенно, а Мария Гавриловна, при всем ее глубоком уважении к Ивану Сергеевичу, не могла ответить ему взаимностью, так как она любила блестящего знатного лейб-гвардейца Никиту Всеволжского. «Не веря ни слову, — писала Савина, — не уважая его, иногда даже ненавидя, я любила его без памяти, и не было жертвы, перед которой я остановилась бы».

Всеволжский около четырех лет настойчиво ухаживал за Савиной, и поскольку в высшем свете брак с актрисой считался предосудительным, чтобы жениться, ему пришлось уйти в отставку. При разделе наследства Всеволжскому досталось крупное имение в Сиве Пермской губернии, в 94 тысячи десятин.

Здесь, в Сиве, Мария Гавриловна начала писать свои воспоминания.

Всеволжский промотал свое состояние, и Савина, по ее словам, работала как лошадь, за то, что нечаянно, неосторожно попала на «ярмарку тщеславия». Деньги на уплату долгов удерживали из ее жалованья. С мужем она рассталась.

На склоне лет, вспоминая свои роли, Мария Гавриловна Савина называет трех великих писателей, чьих героинь воплощала на сцене, и с гордостью пишет: «…Мария Антоновна в «Ревизоре», Верочка в «Месяце в деревне», а теперь Акулина во «Власти тьмы». Имена Гоголя, Тургенева и Толстого велики, и я счастлива, что могла олицетворить их типы. Этих трех ролей достаточно для всей моей карьеры, и они служат мне щитом».

Сергей Павлович Дягилев

(1872–1929)

Русский театральный и художественный деятель, уроженец Перми. Один из создателей (вместе с А. Н. Бенуа) художественного объединения «Мир искусства». Прославили это направление художники Л. С. Бакст, М. В. Добужинский, Е. Е. Лансере, А. П. Остроумова-Лебедева, К. А. Сомов и др. Журнал объединения также на- щ зывался «Мир искусства», и Дягилев был на первых порах его редактором.

Дягилев стал организатором художественных выставок, а с 1907 по 1929 год — организатором «Русских сезонов» театрального искусства в Европе и Америке. Он создал труппу «Русский балет» и руководил ею до конца жизни. Его неутомимая деятельность способствовала блистательному успеху русского искусства за рубежом, он привлек к работе в своей труппе многих западных художников, композиторов, музыкантов, артистов, и Дягилевские сезоны стали началом новой эпохи, открыли принцип синтеза искусств и соединения культур разных веков и народов.

ГРАЖДАНИН ПЕРМИ

Я хотел изобразить современную Россию, которая живет,

дышит, имеет собственную физиономию.

Сергей Дягилев. 1927 год

Так смолкают оркестры. Город сродни попытке воздуха удержать ноту от тишины, и дворцы стоят, как сдвинутые пюпитры, плохо освещены.

Только фальцет звезды меж телеграфных линий — там, где глубоким сном спит гражданин Перми. Но вода аплодирует, и набережная — как иней, осевший на до-ре-ми, —

писал Иосиф Бродский в «Венецианских строфах». К этому стихотворению есть примечание: гражданин Перми — Сергей Дягилев.

291

«Величайший импресарио всех времен» — так называли организатора «Русских сезонов» в Париже Сергея Дягилева. Его жизнь представлялась сплошным триумфом, звездной дорогой… На самом же деле он начинал без средств, всегда балансировал на грани банкротства и умер в безденежье», — так представил журнал «Спутник» в своем пятом номере за 1998 год Сергея Павловича Дягилева.

Его детство и юношеские годы прошли в Перми. В гимназии он охотно принимал участие в концертах, пробуя свои силы в пении, в драме, в сочинении музыки. Сохранились ноты его романса, написанного им в 15 лет на слова А. К. Толстого «Ты помнишь ли, Мария».

Окончив гимназию, Сергей Дягилев в 1890 году поступил в С.-Петербургский университет, где встретился с А. Н. Бенуа, В. Ф. Ну- велем, В. Д. Философовым и вошел в их кружок. Они создают художественное объединение «Мир искусства» и начинают издавать журнал того же названия, где было много молодого задора и страстной полемики. В литературном отделе журнала сотрудничали такие неординарные личности как философы Лев Шестов и Василий Розанов, писатели Дмитрий Мережковский и Николай Минский, поэты Зинаида Гиппиус и Андрей Белый.

Кроме того, «мирискусники», и прежде всего Дягилев, устраивают выставки — знакомят русскую публику с английскими и немецкими акварелистами, с картинами скандинавских живописцев, а в 1905 году всех удивляет историко-художественная выставка русских портретов — более шести тысяч экспонатов за два века!

Вскоре Дягилеву с его неиссякаемой энергией и выдающимися организаторскими способностями мир С.-Петербурга становится тесным, и у него созревает идея помочь русскому искусству обрести всемирное признание. С этой целью он устраивает в 1906 году в Париже грандиозную по масштабам и блестящую по экспозиции выставку русских художников и ваятелей — иконы, живопись, скульптура. Затем выставка показана в Берлине и Венеции. Это было первым шагом к знаменитым «Русским сезонам».

Мировой балет многим обязан С. П. Дягилеву.

Его именем названа площадь в Париже, но почему-то ее до сих пор нет в Перми, которую он любил. Он писал Е. В. Дягилевой, своей приемной матери:

«… Так часто со слезами в горле вспоминал гимназию и особенно последние годы. Конечно, я не хотел бы, чтобы они снова вернулись,

292

но все-таки в воспоминаниях о гимназии у меня остается столько родного чего-то, такого, что, я уверен, уже не повторится».

Сергей Дягилев не вернулся ни в Пермь, ни в Россию. Но мир узнал гражданина Перми. В своих воспоминаниях Ф. И. Шаляпин писал: «В один поистине прекрасный день ко мне приехал С. П. Дягилев и сообщил, что предлагает мне ехать в Париж, где он хочет устроить ряд симфонических концертов, которые ознакомили бы французов с русской музыкой в ее историческом развитии. Я с восторгом согласился. <…>

Когда я приехал в Париж, я сразу понял, что затеяно серьезное дело и что его делают с восторгом. Вокруг Дягилева движения и жизни было едва ли не больше, чем на всех улицах Парижа. <…> Он рассказал, что в концертах примет участие Н. А. Римский-Корсаков, что в Париже Рахманинов, Скрябин и еще много русских композиторов. Дирижерами концертов выступят Римский-Корсаков, Блюмен- фельд и Никиш. <…>

Успех концертов был солиден, и это подало нам мысль показать в будущем сезоне в Париже русскую оперу. <…> Когда было объявлено, что опера Дягилева будет играть «Бориса Годунова», парижская пресса заговорила о русском сезоне, как о «сезоне гала»… Публика вела себя удивительно — кричали, обнимали нас, выражали свою благодарность артистам, хору, дирижеру, дирекции».

Дягилев стал душой и организатором дерзкого и трудного дела. По словам Бенуа, среди руководителей предприятия под названием «Русские сезоны» не было ни одного чиновника, а все участники, от директора до последнего помощника, были художниками или людьми искусства. С 1909 года начались триумфальные постановки балетов. Пресса писала об открытии нового мира, о художественном откровении, о наступлении новой эры в балетном искусстве.

Спектакли русского балета и оперы имели головокружительный успех и положили начало «русской моде». С 1907 по 1929 год Дяги- левские сезоны покоряли Европу и Америку, оказав огромное влияние на всю мировую культуру, способствуя возрождению балета там, где он находился в упадке. Дягилев сумел сохранить труппу и в годы Первой мировой войны. Он создал новый художественный центр, и над постановками балетов с увлечением работали русские художники А. Бенуа, Л. Бакст, Н. Гончарова, М. Ларионов, К. Коровин, В. Серов, Г. Якулов, С. Судейкин, М. Врубель, В. Борисов-Мусатов,

293

Н. Рерих, балетмейстеры М. Фокин, Л. Мясин, композиторы А. Лядов, И. Стравинский, С. Прокофьев, балерины и танцовщики А. Павлова, Т. Карсавина, В. Нижинский, С. Лифарь и др. Привлек он к работе и людей искусства других стран — П. Пикассо, А. Матисса, Ж. Кокто, Ж. Брака, М. Равеля, К. Дебюсси, Э. Сати, Дж. Баланчи- на… И все они помнили, как интересно было работать в «Русских сезонах» с Дягилевым. Вот несколько свидетельств.

Занавес на спектаклях Дягилевских сезонов. Рисунок П. Пикассо

«Никто и никогда не обладал его гением угадывания и поощрения таланта».

Леонид Мясин

«Профессор энергии и воли, который дал плоть и кровь идеям других».

Пьер Вормс

294

«Дягилев оказался не только антрепренером, но и тонким человеком искусства. Он мог до дна разбираться и в музыке, и в живописи, и в хореографии. Суждения его были остры и парадоксальны».

Сергей Прокофьев

«У него было какое-то исключительное чутье, необыкновенный дар мгновенно распознать все, что свежо и ново».

Игорь Стравинский

«Спектакли Дягилева, состоявшиеся исключительно благодаря фантастической энергии этого единственного деятеля <…>, были не только апофеозом русского искусства в мировой столице, но и особым этапом в истории развития этого самого искусства».

Александр Бенуа

«Он является центральной звездой, и все в Русском балете вращается вокруг него. Он — его творец, его душа и его ум. В репертуаре нет такого балета, которого не вызвал бы к жизни Дягилев».

Лев Бакст

«Дягилев, несравненный Дягилев был магом и чародеем. Едва достигнув успеха, он сжигал все, чем восхищался (по крайней мере внешне это выглядело так), чтобы продолжать стремительное движение вперед».

Фра нсис Пулен к

«Изо всех людей, которых я знал, Дягилев имел для меня наиболее значение. Это был гений, самый великий организатор, искатель и открыватель талантов, наделенный душой художника и манерами знатного вельможи, единственный всесторонне талантливый человек, которого я мог бы сравнить с Леонардо да Винчи».

Вацлав Нижи некий

295

Вот таков был масштаб личности гражданина Перми, смело соединявшего в спектаклях своей труппы поиски художников разных стран мира, модернистское искусство XX века с музыкой прошлых веков, стремившийся к органическому синтезу танца, живописи, музыки.

А теперь несколько слов о тех «странных сближениях», которые поминал еще А. С. Пушкин.

Мир все-таки тесен, а Земля круглая, и на ней легко встретиться, если не лицом к лицу, то заочно: в поэзии, в музыке, и даже, если хотите, аромат знаменитых духов «Шанель номер 5» может способствовать трогательной встрече с человеком, о котором пойдет сейчас речь. Нужно только добавить, что духи названы по фамилии удивительной и почти мифической женщины, француженки Габриэль Шанель, она же Коко. Но о ней несколько позже.

Русский «Нобель» (как теперь называют лауреатов Нобелевской премии) Иосиф Бродский в своих «Венецианских строфах» упомянул место, «где глубоким сном спит гражданин Перми», но не думал тогда, что и сам ляжет в сырую землю венецианского кладбища Сан- Микеле. Там в десяти шагах от Сергея Дягилева покоится еще один знаменитый русский — Игорь Стравинский.

У них почти одинаковые судьбы: покинули Россию, достигли мировой славы на чужбине и нашли вечный покой на небольшом острове в Венецианской лагуне.

Правда, друзья поэта были недовольны, что Иосиф Бродский похоронен не рядом с Дягилевым и Стравинским, а на протестантском участке, рядом с Эзрой Паундом, американским поэтом, основоположником американского модернизма. Паунд некогда сотрудничал с Муссолини, за что, видимо, Бродский его недолюбливал.

Нет, Иосиф Бродский не собирался обрести пристанище на Сан- Микеле. В 60-х годах он писал:

Ни страны, ни погоста не хочу выбирать.

На Васильевский остров я приду умирать.

Но вдова поэта Мария, знатная итальянка русского происхождения, несмотря на любезное предложение главы С.-Петербурга похоронить Бродского в родном городе, склонилась к другому варианту и

296

похоронила мужа «там, где глубоким сном спит гражданин Перми».

Так встретились выдающиеся соотечественники — Сергей Дягилев и Иосиф Бродский — сначала в «Венецианских строфах», затем на острове Сан-Микеле.

Непревзойденный импресарио умер перед рассветом 20 августа 1929 года в любимой им Венеции. Умер, как умирают многие великие люди, в нищете. И слава Богу, что в то время в Венеции оказалась Габриэль Шанель, похоронившая его на свои деньги.

Она и при жизни не раз выручала Дягилева, когда он находился на дне финансовой пропасти. Дягилев готовил к началу сезона «Весну священную» (музыка Игоря Стравинского, декорации и костюмы Николая Рериха) и не знал, где найти деньги на постановку, как вдруг к нему явилась добрая фея и протянула чек с большей суммой, чем требовалось.

Огромные доходы от спектаклей труппы целиком уходили на содержание артистов, художников, композиторов, балетмейстеров. В 1921 году в Лондоне при постановке «Спящей красавицы» П. И. Чайковского назревала почти финансовая катастрофа. Чтобы избежать полного провала, Дягилев прерывает гастроли, отправляет артистов в отпуск, а сам уезжает в Париж. И здесь к нему опять приходит непостижимая Шанель. Она вспоминала: «Он сходил с ума, не зная, что предпринять. Я осмелилась: «Сколько вам нужно, чтобы уладить дела в Лондоне?» Он назвал какую-то сумму, не помню, какую. Я тут же дала ему чек».

Не правда ли, какое великодушие, какое благородство не назвать сумму! А ведь чек был на 200 тысяч франков золотом.

Габриэль Шанель выбилась из самых низов французской глубинки и стала модельером с мировой славой. Она была первой, кто принял на работу в свои ателье и магазины русских женщин-дворянок, в том числе великую княгиню Марию Павловну.

Русские эмигранты сыграли в судьбе Коко немаловажную роль, впрочем, как и она в их судьбах. Влюбленный в нее великий князь Дмитрий Павлович, скажем, был причастен к замыслу знаменитых духов «Шанель номер 5», дав ей адрес парфюмера — Эрнеста Бо, выходца из России. А русская рубашка с расшитым воротником и манжетами из гардероба князя благодаря Габриэль стала модной в Париже. Такие рубашки носили с прямой юбкой и перетягивали рубашку тонким пояском.

Габриэль Шанель в 20-е годы участвовала в подготовке одного из

297

балетов труппы Дягилева. Она делала эскизы спортивных костюмов и купальников к спектаклю «Синий экспресс» (музыка Д. Мийо, сценарий Ж. Кокто).

В нее, в прелестную Шанель, были безумно влюблены Игорь Стравинский и танцор Сергей Лифарь. Очаровательная Коко на протяжении двадцати лет в трудную минуту сама приходила на помощь «Русским сезонам». Она же на свои деньги со всеми почестями проводила гражданина Перми в последний путь. И в знак благодарности за доброе отношение к нашим соотечественникам была издана в России книга французской журналистки и писательницы, лауреата Гонкуровской премии, Эдмонды Шарль-Ру «Непостижимая Шанель».

о

В июле 1997 года в Нью-Йорке скончалась прославленная русская прима-балерина Александра Данилова, последняя прима Дягилевской антрепризы, дожившая до наших дней. В том же году, двумя месяцами раньше, в российском посольстве в Париже прошел торжественный вечер, посвященный 125-й годовщине со дня рождения Сергея Дягилева. Юбилейный вечер открыла знаменитая балерина Ольга Лепешинская. Она говорила о великом балете, открытом для Европы Дягилевым, и о продолжении начатых им традиций. В программе вечера были выступления артистов русского балета из Большого и Мариинского театров. В тот вечер парижане открыли для себя новое поколение русского балета, и, как много лет назад, это открытие было связано с именем Дягилева.

В Перми, конечно, помнят своего знаменитого соотечественника. И хотя творческое наследие «Русских сезонов» впрямую повторить невозможно, есть, наверное, пути вернуть современному зрителю часть тех балетов, что ставила труппа в 20-е годы: «Стальной скок», «Шут», «Лисица», «Свадебка», «Ночь на Лысой горе»… Ведь музыку к ним писали великие русские композиторы. И не забудем: последний балет, над которым работал С. Дягилев, назывался «Блудный сын» (музыка С. Прокофьева). Все-таки гражданин Перми тосковал по родине…

Галина Сергеевна

Уланова

(1909–1998)

Великая русская балерина. В годы Великой Отечественной войны в Пермь был эвакуирован Ленинградский академический театр оперы и балета. Среди артистов театра находилась неповторимая Галина Сергеевна Уланова, тогда еще народная артистка РСФСР, а в будущем — народная артистка СССР, дважды Герой Социалистического Труда, четырежды лауреат Государственной премии (1941, 1946, 1947, 1950), лауреат Ленинской премии (1957), единственная, кому еще при жизни поставили два памятника — один по решению ЮНЕСКО в Стокгольме, другой — в Ленинграде на Аллее Героев.

Свою первую Государственную (Сталинскую) премию Уланова получила в Перми.

НЕОБХОДИМАЯ УЛАНОВА

…Мы живем и работаем в городе, наполненном дыханием героического, вдохновенного труда, труда для фронта, во имя разгрома варваров, во имя торжества человеческой свободы. Это окрашивает в особые, неповторимые тона и наше творчество. Коллектив театра всегда опиичался дисциплинированностью,

трудолюбием. Но ничто не может идти в сравнение с отношением к труду, какое утвердилось среди наших товарищей

теперь.

Галина Уланова. 1942. Пермь

Ее фотографию брали с собой солдаты и офицеры на фронт. Ее именем называли сорта роз и тюльпанов. Ее портреты тиражировали почтовые марки и открытки. В образе «Улановой-Лебедя» отливали статуэтки каслинского литья. Ей, единственной балерине, поставили два памятника еще при жизни, нарекли сенсацией XX века, великой артисткой, самым ярким явлением в истории русской и мировой куль-

299

туры. Пресса писала: «Маловероятно, что нам выпадет такое счастье еще раз — так любить балерину, как любили Уланову…»

Галина Сергеевна Уланова явилась миру на сцене в 1928 году в выпускном спектакле «Шопениана» Ленинградского хореографического училища. А всемирная ее слава достигла апогея в 1956 году, когда Большой театр впервые выехал на гастроли в Англию, где еще помнили «Дягилевские сезоны» и непревзойденных русских прим-балерин — Анну Павлову, Тамару Карсавину, Ольгу Спесивцеву. Большой театр представил зрителям Лондона «Жизель», «Бахчисарайский фонтан», «Лебединое озеро», «Ромео и Джульетту», где главные партии танцевала неизвестная зарубежной публике Уланова, ставшая вскоре легендой. Вот как описывала триумф Улановой почти полвека спустя «Независимая газета»: «После «Ромео и Джульетты» публика столпилась у служебного входа Ковент-Гарден. Увидев Уланову, устроила овацию, а потом протащила автомобиль с балериной — «нашей Джульеттой», как называла ее пресса, — на руках. Лондон разжег страсти по Улановой. Началась эпоха уланомании.

Уланова стала манией, болью, любовью. Об Улановой писали. Об Улановой говорили… Складывалось такое впечатление, что не было в мире больше балерин, кроме Улановой».

Автомобильный магнат и поклонник балерины Генри Форд III подарил ей «линкольн» ручной сборки, другая поклонница — «пежо» и взяла из-за Улановой псевдоним Анна Галина, а в конце жизни завещала ей личную коллекцию живописи конца XIX — начала XX века, которую Галина Сергеевна передала в дар нашему государству.

В том 1956 году на гастролях Большого театра в Лондоне Жизель и Джульетта Улановой ошеломили зрителей. Такого пробега, такого взлета плаща с хрупких плеч бегущей за ядом Джульетты им никогда уже не увидеть. А видевшие рассказывают: «Когда Уланова-Джульетта бежала через всю сцену за ядом, то из-за оваций в зале оркестра не было слышно! Она ведь не танцевала! Она действительно бежала! И дала тот образ, который стремится к своему несчастью как к счастью. Джульетта стала символом танца Улановой. Ее характерный жест — отторжения тыльной стороной ладони всего этого (не своего!) безумного мира от себя — метафора ее жизни».

В другом номере «Независимой газеты» найдем продолжение этой же мысли: «К ее задумчивым героиням словно не могло пристать «мировое зло». Их поэтическое сопротивление и было тем волшебством, которое делало улановский танец насущно необходимым вре-

300

мени. Когда весь мир жил в жестком цейтноте, методом проб и ошибок выбирая пути, улановское искусство исподволь, ненавязчиво убеждало в существовании полузабытых потребностей души: деликатности, задушевности — и (что было особенно ощутимо в годы Великой Отечественной войны) — воли в борьбе за правду».

О необходимости творчества Галины Сергеевны писали автор книги «Галина Уланова» Б. Львов-Анохин: «Уланову нередко называли балериной 30-х годов. Именно тогда происходило ее творческое формирование. Это были страшные годы. Людей заставляли отрекаться от близких, подписывать ложные показания, клеветнические коллектив-

301

ные письма, произносить фальшивые патетические речи. В те годы вдохновенное отчуждение Улановой невольно противостояло помпезности советско-имперского стиля.

Тема актрисы — сила великого терпения, молчаливой неуступчивости, нерушимой замкнутости перед лицом насилия, неволи, угрозы. Духовный скорбный подвиг русских женщин тех лет странным образом воплотился в беззащитных, но неподкупных героинях Улановой. В то время как во многих спектаклях и балетах воспевались бури революционных мятежей и восстаний, Уланова говорила о непоколебимой силе противостояния, о непреклонной обороне души».

Биография Галины Сергеевны вместила самые трудные периоды жизни страны. Революция, Гражданская война, раскулачивание, разрушение храмов, репрессии, запрещение генетики и кибернетики, творчества Анны Ахматовой и Михаила Зощенко, других талантливых писателей, распад Союза, перестройка. Жизнь не могла не отразиться в движении и танце трагической балерины, выражавшей так явственно безмолвный протест против вершившихся злодеяний и безрассудства.

Когда Уланова уезжала после гастролей из Парижа, дорогу перед ней усыпали живыми цветами от Гранд-Опера до аэропорта Орли. Но ее жизненный путь не был устлан розами.

Четыре года спустя после зарубежного триумфа, в 1960 году, Галине Сергеевне исполнилось 50 лет, она станцевала в Большом театре репертуарный спектакль «Шопениана» (свой выпускной спектакль 1928 года в училище) и навсегда сошла со сцены. Однако вне театра и балетного класса Уланова уже не могла себя представить и много лет продолжала приезжать на репетиции в качестве педагога.

Наступали другие времена. Появлялись иные люди. В театре царило новое поколение артистов. «Оно не понимало Уланову. Уланова не принимала новое поколение. Она удивлялась, как это можно не поздороваться при встрече или повернуться спиной при разговоре. Уланова говорила: «Сейчас артисты приходят на репетицию, но голова занята другим: гастроли, машина, дача… Я это не осуждаю. Просто я жила совсем в другое время. Мы думали о том, как бы съесть кусочек хлеба от четвертушки… Так я провела молодость, едва ли не самую страшную по своей тяжести. Как мы вообще остались живы?!»

В свои 86 лет Уланова начинала каждый свой день с балетного станка и являлась в театр в строго определенное время безукоризненно одетой, подтянутой и стройной, тогда как молодые люди в дань

302

моде одевались нарочито небрежно. Однако никому в голову не приходило осудить приверженность Улановой к своему собственному стилю. «Слишком мелкими казались эти женские штучки рядом с Улановой, — вспоминают те из женщин, кто ее хорошо знал. — В общении она была деликатна, доброжелательна. И недосягаема, как горизонт».

Уланова заключала в себе тайну, нечто никем не разгаданное. Никто не знал, какова ее земная жизнь.

Но зато как она раскрывалась на репетициях! Режиссер Борис Львов-Анохин вспоминает: «Уланова в 1996 году ездила в Петербург, в Мариинском театре репетировала Джульетту с молоденькой танцовщицей Майей Думченко. Ромео был Андрис Лиепа. Эта поездка обернулась для нее большой радостью. Ей понравились балерины Мари- инки и их педагоги. На репетиции она, к удивлению и восхищению всех, показала знаменитую поддержку из «Ромео и Джульетты». Она поднялась на руках Андриса Лиепы, оказалась у него на груди, лицо в лицо, и изумленно вгляделась в него, удивленно развела руки. Сама Уланова говорила об этом моменте так: «Джульетта, еще беспечная, беззаботная девочка, шаловливо срывает маску с Ромео, впервые видит его лицо — и будто молния сверкнула, выстрел раздался. Она подбегает к нему… Движение губ должно говорить: что случилось со мной? Кто ты? Что с нами произошло?» И все это Уланова сыграла в репетиционном зале Мариинки, и не только сыграла, но и легко показала сложную поддержку. А ей было уже 86 лет».

На ее репетициях были уникальные моменты. Однажды, показывая, как нужно двигаться, она станцевала мужской танец для своего ученика. А ее ученик, народный артист СССР, художественный директор Большого театра Владимир Васильев, на одном из вечеров поведал, как потрясающе показывала Уланова, казалось бы, далекие от ее собственных ролей моменты актерства, — например, как Ивану Грозному нужно вцепиться в подлокотник трона, чтобы было ощущение жути.

Нежно, по-матерински относилась Уланова к своим ученикам, большинство из которых стали звездами балета — народные артисты СССР Екатерина Максимова, Людмила Семеняка, Малика Сабирова, Нина Тимофеева, Владимир Васильев. Максимовой и Васильеву после их дебюта в «Роме о и Джульетте» она подарила тончайшей резьбы по кости сувенир — сцену на балконе из этого балета — с надписью: «Кате, Володе. Я отдала вам все, что во мне было. Г. Уланова».

303

Питомцы Галины Сергеевны отвечали ей нежной взаимностью. Балерина Н. Тимофеева как-то сказала о ней: «Глядя на Одетту, Аврору, Джульетту Улановой, почему-то всегда думалось о красоте России, о ее березах, полях, северных белых ночах. Что бы ни танцевала Уланова, она была всегда русской, в ней именно русское очарование, русская застенчивость, русская духовная сила, русская «меланхолия». Наверное, потому она и есть наша национальная гордость».

Уланова, при всей ее вселенской славе, была поразительно скромной. Многие отказывались верить в то, что у нее не было дачи, что она не отдыхала на фешенебельных заморских курортах, а проводила свои отпуска в полусанаториях-полупансионатах, таких как «Барвиха», а в молодости много месяцев провела на Валдае в деревне Неприе на берегу озера Селигер, где все дни коротала за веслами на байдарке, к чему еще в детстве ее приучил отец, балетный актер и режиссер, бравший ее с собой на рыбалку и научивший свою дочь любить стихию природы — воду, восходы солнца и закаты на ней, отчего в те годы будущей великой балерине хотелось быть мальчиком и моряком.

Когда в Стокгольме перед Королевской академией танца по решению ЮНЕСКО в присутствии Улановой открывали ей монумент, она прятала лицо в мех воротника и оправдывалась: «Памятник не мне, а балету».

Кто-то сказал верно, что симпатии, испытываемые людьми ко всем живым существам, делают их такими, какими они должны быть по Божьему замыслу. Таким человеком, добрым и внимательным ко всему живущему на земле, была Уланова. В книге о ней со слов замечательной певицы Елены Образцовой рассказан случай в доме отдыха, где она была в одно время с Галиной Сергеевной. Жил там бездомный пес. Но кому-то из отдыхающих он не понравился, и хотя четвероногий бомжик никому не мешал, было решено от него избавиться. Спасла его от живодеров именно Уланова. Она пошла в милицию и добилась, чтобы для бродяжки дали номерок, ошейник и законно приписали его к дому отдыха.

Во время гастролей в Англии поклонники подарили Улановой пуделя по имени Болыиик, названного в честь Большого театра. Кто был вхож в дом Галины Сергеевны на Котельнической набережной, тот не раз видел, какие импровизированные концерты с мячом устраивал Болыиик со своей хозяйкой, когда ей приходилось залезать под стол или на шкаф за мячиком, и все это было не менее изящно, чем на сцене.

304

Когда Болыиика, последнего из близких, не стало, Галина Сергеевна, в плену своих утрат и печалей, часто ходила по тем местам, где когда-то прогуливала его. Теперь она осталась совсем одна. Давно умерли родители, давно умерли возлюбленные — И. Н. Берсенев (1951 г.), Ю. А. Завадский (1977).

8 января 1998 года Улановой исполнилось 88 лет. В такие годы уже нельзя не думать о своей кончине. И Галина Сергеевна бесстрашно готовилась к неизбежному. Уже в последнее время она передала в Петербургский театральный музей и в музей Петербургского училища то, что у нее давно просили — свои балетные туфли, театральные костюмы.

Она говорила: «Я хочу уйти из жизни на ногах. Уйти достойно. Я хочу, чтобы было все чисто, от всего освободиться». Незадолго до смерти Уланова уничтожила свой дневник, отражавший душевную жизнь самой загадочной женщины века. Может, прав был Тютчев, советуя:

Молчи, скрывайся и таи И чувства и мечты свои, Пускай в душевной глубине Встают и заходят оне, Безмолвно, как звезды в ночи, — Любуйся ими — и молчи.

21 марта 1998 года сердце первой балерины мира перестало биться. Улетела от нас белая Лебедь XX века. Ушла «покорная обстоятельствам и верная себе чистота» (Б. Пастернак), «Гений русского балета» (С. Прокофьев), «Человек другого измерения» (С. Эйзенштейн).

В тот печальный день на встрече с журналистами художественный директор Большого театра Владимир Васильев сказал о покойной: «Она — пример редкостной порядочности в отношении к профессии. Это было образцовое служение — немногословное, без интриг, без шумной общественной жизни, без подписания «обращений»…

После реконструкции Большого театра в нем появится мемориальный зал Галины Улановой, будет создан фонд ее имени. Ее квартира на Котельнической набережной станет представительской квартирой ГАБТа, куда будут приходить официальные гости Большого театра — так будет длиться память.

305

Память о Галине Сергеевне Улановой должна жить и в Перми, в городе всему миру известного пермского балета, в городе, который приютил великую балерину в тяжелые годы Великой Отечественной войны. Память должна жить в назидание потомству, ибо смелое и честное деяние почитаемого человека вызывает ответное желание смело и честно действовать.

Галина Сергеевна не раз вспоминала в своих беседах о Перми: «Никогда мне не забыть письма, полученного в Перми, где работал наш театр им. Кирова во время эвакуации. Мой корреспондент писал, как в каком-то домике, в деревне, откуда только что выбили фашистов, «я нашел вашу фотографию в роли Одетты из «Лебединого озера». Фотография в нескольких местах прострелена, но бойцы забрали ее себе, и, пока мы на отдыхе, у дневального появилась дополнительная обязанность, вступая в дежурство сменять цветы, которые ежедневно ставятся возле этой фотографии. Ваш Алексей Дорогуш».

Может быть, у входа в Пермский театр оперы и балета и надо установить мемориальную доску, отлитую в виде этой простреленной фотографии со словами письма, возле которой на полочке можно было бы положить живые цветы.

Во всяком случае, пермяки от мала до велика должны знать о достоянии и гордости России — Галине Улановой, делившей некогда вместе с жителями Перми тяжелые невзгоды военного лихолетья. «Чем больше человек знает, — писал К. Паустовский, — тем резче, тем сильнее он видит поэзию земли»…

Андрей Иванович

Кузнецов

(? - 1919)

Год его рождения неизвестен. Он и его брат Петр родились в городе Осе, в купеческой семье. Оба стали музыкантами: Андрей играл на гуслях, Петр — на скрипке. Оба были еще совсем молоды, когда началась революция. Их убили в 1919 году — ни за что. И музыка оборвалась.

ОБОРВАННЫЕ СТРУНЫ

Как во славном Новогороде Был Садко, веселый молодец;

Не имел он золотой казны,

«

А имел лишь гусельки яровчаты; По пирам ходил-играл Садко, Спотешал купцов, людей посадских…

Былина о Садко

Как-то недавно на телевидении промелькнули редкие для нашего времени кадры: молодой человек лет двадцати пяти перебирал струны полузабытого струнного музыкального инструмента — гуслей, или, как пишется в словаре В. Даля, «лежачей арфы в четыре октавы». Непривычные для слуха звуки, которые я слышал впервые, впечатляли. К сожалению, я увидел не всю передачу, а только конец сюжета с титрами. Но это мимолетное видение напомнило мне, что в моем старом блокноте есть подробная запись о трагической судьбе талантливого гусляра из Осы Андрея Кузнецова и его брата Петра, тоже музыканта, скрипача, что у меня хранится афиша с его портретом и репертуаром, фотография брата и текст отрывка из былины «Добры- ня Никитич» (прощание с матерью), написанный рукой гусляра и подписанный некогда «Другу Алеше Ожгибесову на добрую память от Андрея Кузнецова». Росчерк размашистый, с молодецкой удалью.

307

Вспомнив все это, я подумал: а что если я последний из тех, кто знает о гусляре, владеет его архивными документами и до сих пор не написал о нем? Ведь и меня ждет неминуемый мрак могилы — отдам Богу душу, и уже никто никогда не узнает о замечательном гусляре Прикамья. Плоха армия, оставляющая своих солдат на поле брани.

А предыстория была такова. В декабре 1975 года я уволился из редакции газеты «Молодая гвардия» и стал работать егерем в Беляевском охотничьем хозяйстве Осинского района. Жил я на лесном кордоне в полутора верстах от села Монастырки, расположенного на берегу Камы напротив Осы, там постоянно бродил поперек реки старенький самоходный паром.

С моим напарником Петей Коробейниковым мы летом заготовляли и вялили под навесом ивовые веники для зайцев на случай зимней гололедицы, когда стволы деревьев и кустов становятся неприступными для них и начинается голод; для глухарей и тетеревов на тот случай мы сеяли овес, скашивали его и вязали в снопы, ну а для лосей, особенно для лосят, вырубали заросли осин. Так мы защищали интересы птиц и зверей.

Среди наших охотничьих угодий находилось несколько заброшенных деревень. В некоторых из них, не так давно покинутых, двери и окна были заколочены — хозяева надеялись вернуться или продать их. В избах других селений были порушены стены, потолки, полы и полати, но в укромных закутках можно было найти пестерь, туесок, конопатку, подкову, заржавленный серп и другие предметы домашнего обихода, инструменты, названия и назначения которых я не знал. Именно это побудило меня собирать их и открыть у себя на кордоне под навесом, где хранились дрова и веники ивовые, что-то вроде выставки. Мой напарник согласился пособлять мне.

Однажды я нашел инструмент, похожий на шило, но вместо толстой иглы в рукоятку была вмонтирована железная лента в полсантиметра шириной и с изящным изгибом, однако что это такое, я так и не догадался. А возвращаясь с обхода охотничьих угодий, я встретился в Монастырке с жительницей этого села Валентиной Ивановной Чераневой и показал ей свою находку.

— Это коточик, — ответила она, — лапти трехковырные плести, в три переплета, а коточик помогает протолкнуть в прогал лыко.

Узнав, что я собираю всякую старинную утварь, она сказала, что у нее такого добра — пруд пруди и тут же пригласила посмотреть его. Среди вещей, принадлежавших некогда ее деду и отцу, особую ценность представляли кросна для тканья, самопрялка, лучник (светец)

308

для вставки горящей лучины, кровать, домотканые скатерти, борчат- ка, тулуп, всевозможные бадейки и туески.

Ее отца, Ивана Фроловича Коробейникова, жители Монастырки вспоминали только добрым словом. А был он, как в той русской пословице, и швец, и жнец, и на дуде игрец. Он мог действительно тачать сапоги, шить одежду, занимался резьбой по дереву, слыл неплохим жестянщиком, прекрасно играл на струнных инструментах, сочинял частушки, в тридцатые годы возглавлял драмкружок местного клуба, работал бухгалтером, любил природу, учил своих детей понимать, ценить и беречь ее. И то, что дочь его Валентина Ивановна из любви и уважения к деду и отцу сберегла вещи, сделанные их руками, а затем передала на хранение в Пермский областной краеведческий музей, — это ведь тоже результат его воспитания. Этот поступок Валентины Ивановны оставил след в душе ее сына Бориса и внуков. Она же и поведала мне о трагической судьбе гусляра, подарила афишу с репертуаром и его портретом, фотографию его брата Петра и два письма.

Нужно сразу оговориться, что выяснить подробности их жизни мне не удалось в силу того, что даже осинские краеведы ничего толком не могли сказать об Андрее Кузнецове, кроме того, что был такой гусляр в Осе и что в местном музее долго хранился его футляр для гуслей, но потом и он исчез.

Причиной забвения представителя такой редкой музыкальной профессии — певца-гусляра — послужило, скорей всего, негативное отношение к купеческому сословию, из которого вышли гусляр и его брат. Оба сына осинского купца Ивана Кузнецова не пошли по стопам отца, и оба увлекались музыкой: старший — Петр — скрипкой, а младший — Андрей — гуслями. В этом нет ничего удивительного. Еще со времен сказочного Садко и хождения за три моря Афанасия Никитина купцы делали Россию не только богатой, но развивали ее культуру, дарили ей картинные галереи (Третьяков), театры (Морозов), помещения для первого на Урале университета (Мешков). Прадед Д. И. Менделеева, купец первой гильдии В. Я. Корнильев, завел в 1785 году в Тобольске первую в Сибири типографию. А отец осинского гусляра И. А. Кузнецов, к его чести, содержал типографию в Осе, что значится в выходных данных на той же репертуарной афише сына: «Оса. Типография И. А. Кузнецов — Нцы».

Неизвестно, где сыновья Кузнецова получили музыкальное образование — в консерватории, музыкальном училище, или это были самоучки. Но в Осе сохранились слухи, что Андрей Кузнецов блестяще вла-

309

дел гуслями, обладал прекрасным голосом и слыл виртуозом. Во всяком случае, концерты его в Осе проходили с полным аншлагом.

Гусляр ставил гусельки себе на колени, пальцами левой руки глушил те струны, что не должны звучать, а пальцами правой руки ударял по живым струнам. Под перезвон гуслей шло пение, звучали сказы, былины, духовные стихи и разбойничьи песни, слышанные певцом-гусляром на реке Каме. И оживала буйная камская вольница, когда на реке промышлял Оська, сухой и длинный, как оглобля, разбойничий атаман по кличке Змей, прозванный так за неспокойно блестевшие при виде звонкого золотишка и соболиных мехов глаза.

Гусли — старинный славянский инструмент. Стоит вспомнить сказы, былины, песни, где гусли наделяли чудодейственной силой: «И ударил в гусли Садко, новгородский гость, и заплясало все царство подводное»; «И заиграл Чурило на гуслях, заслушался той игры бу- сурманский царь, не повелел казнить Чурилу, а помиловать…»; «А и все богатыри на миру поутихли, заслушались той игры на гуслях неслыханной, и сказал Добрыне Владимир, Солнце-князь: — За игру твою за великую дам тебе три места по выбору: одно место — рядом со мной, другое место — супротив, а третье — где сам захочешь сядь!»

Кстати, далеко не все знают, что Садко, с именем которого связано столько песен и легенд, видимо, существовал. При раскопках церкви в Новгородском Детинце выяснилось, что ее заложил Сотко Сытинич.

Гусляры, как и кобзари на Украине, — не просто певцы, а, прежде всего, национальные мыслители, песняры-философы, выражающие в своих песнях и сказах думы народные, облагораживая сердца и души простых людей.

Широкой популярностью пользовался и гусляр Андрей Кузнецов не только в своем городе, но и в других уездных городах Прикамья. Уже сам перечень народных песен, гармонизации произведений Балакирева, Лядова, Римского-Корсакова, перечисленные в афише, говорит о высоком цензе музыкального образования певца-гусляра. Поэтому, видимо, не случайно сохранились слухи, что Андрея Кузнецова приглашали в знаменитый оркестр народных инструментов, но он отказался из-за своего любимого брата-горбуна, постеснявшегося ехать с ним в первоуральскую столицу. Как ни заманчиво было приглашение, сулившее ему блестящее будущее, молодой гусляр осилил свое самолюбие ради родного брата, отягощенного природным изъяном.

Благо, он был молод. Ему предстояла целая жизнь. Но увы! Грянула революция, а за ней разразилась Гражданская война. Россия

310

разделилась на два враждебных лагеря. В Прикамье сражались части Красной армии с Сибирской армией Колчака, чтобы отвоевать Пермь.

Когда красные захватили Осу, братья Кузнецовы стали жить на даче в Монастырке. По утрам они частенько рыбачили на излучине реки у крутого обрывистого берега. Там бил родник, тек ручей. От этого ручья начиналась тропа Пугачева. По преданию, когда Емельян Иванович не смог взять приступом Осу, он ходил по противоположному высокому берегу Камы, откуда крепость была видна как на ладони, и прикидывал, с какой стороны лучше ворваться в нее.

Это предание, бытующее в Монастырке, полностью совпадает с тем, как А. С. Пушкин описывает взятие Осы в своей «Истории Пугачева» по фактам, извлеченным им из исторических архивов: «18 июня Пугачев явился перед Осою. Скрипицын выступил противу его; но, потеряв три пушки в самом начале сражения, поспешно возвратился в крепость. <…>

На другой день Пугачев со своими старшинами ездил по берегу Камы, высматривая места, удобные для переправы…»

А далее идет текст, который в повести «Капитанская дочка» преобразился под пером Пушкина в картину взятия Белогорской крепости.

Эту параллель между картинами взятия Осы в «Истории Пугачева» и взятия Белогорской крепости в «Капитанской дочке» усмотрел в свое время Борис Пастернак, написавший в «Охранной грамоте»: «Еще естественнее, чем в столицах, разместились мои мысли… в зимнем полуазиатском ландшафте «Капитанской дочки» на Урале и в пугачевском Прикамье». Но параллели наблюдаются и дальше. Вернее, даже не параллели, а повторение истории, повторение пройденного.

Когда идешь теперь, много лет спустя, по высокому берегу Камы, где некогда шел предводитель крестьянского восстания, донской казак Емельян Пугачев, невольно приходит мысль, что тропа Пугачева, как названа она в предании, — это тропа войны, тропа бунта, а «русский бунт, — пришел к выводу Пушкин, — бунт бессмысленный и беспощадный». В «Капитанской дочке», в черновой главе, Гринев говорит: «Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты, или молоды, или не знают нашего народа, или уж люди жестокосердные, коим и своя шейка — копейка, и чужая головушка — полушка». Мы в этом, любезный читатель, кажется, не раз убеждались и чуть дальше еще раз убедимся.

В тот злополучный год, когда сыновья осинского купца Кузнецова последний раз рыбачили на облюбованном ими месте у подножия тропы Пугачева, где на ямине водилась стерлядка, на тропу Гражданской

31 1

войны вышла почти вся Россия. И точно так же, как полтора века назад, 19–20 июня 1773 года, Осу захватили пугачевские мятежники, примерно в середине июня 1919 года ее занял красноармейский отряд, в тревоге ожидавший ответного удара Сибирской армии А. В. Колчака. А на другом берегу реки, напротив Осы, у Монастырки, в сумерках загорелся костер, на котором братья Кузнецовы собирались запекать завернутых в тонкие слои замешанной глины стерлядей. Уже совсем смеркалось, когда к ним приплыли на лодке три красноармейца из Осы, и вскоре прогремело несколько выстрелов. В селе уже не помнят, кто именно, но несколько монастырских мужиков кинулись в сторону стрельбы, а к месту несчастья подойти не смели, пока красные стрельцы не скрылись за густым речным туманом. А когда подошли, братья Кузнецовы были бездыханны, а костер залит водой.

Многие жители Монастырки в ту ночь не спали до утра, ждали, что может случиться еще, прислушивались, а из-за излучины реки разносились ржанье лошадей, топот копыт. Тогда люди догадались, что произошло. На заливные луга из соседних деревень выгнали в ночное

U

коней, и они разыгрались-разгулялись на приволье, как сумасшедшие, и этот гул легко достиг противоположного берега и был принят за наступление кавалерии Сибирской армии, а горевший костер братьев Кузнецовых красноармейская разведка сочла за сигнал: здесь брод для переправы. Эта догадка жителей Монастырки полностью подтвердилась, когда отец погибших сыновей выяснял у комиссара отряда, за что их, безвинных, так безжалостно расстреляли, когда колчаковских подразделений возле Осы и в помине не было.

Как ни давно это было, а все равно горе отца, потерявшего сразу двух сыновей, и сейчас вызывает печаль и сострадание. Купец Кузнецов зря искал правды и сочувствия: в те времена без зазрения совести могли ни за понюшку табаку расстрелять и его самого. Была ведь установка вождя революции Ленина: «Партия — не пансион благородных девиц… Иной мерзавец, может быть, для нас именно тем полезен, что он мерзавец».

О, матери бесславных сыновей, лучше бы вы не рожали их, внедривших в жизнь такое беззаконие, которому и сейчас не видно берегов, тех, кто так легко и чудовищно бессмысленно лишает жизни людей! Так вот и погибли замечательный и, возможно, единственный гусляр Прикамья Андрей Кузнецов и его брат Петр.

История их гибели не раз всплывала в моей памяти при стечении каких-либо обстоятельств. Однажды я встретил человека, который, на мой взгляд, мог бы стать гусляром. Меня с ним познакомил наш не-

312

забвенный Алексей Решетов. Это был молодой березниковский поэт Юрий Марков, мы с ним быстро подружились. Может, всех троих сплотило наше сиротское детство. Нас с Алешей воспитывали бабушки, а Юра — детдомовец. Он обладал хорошим голосом, играл на гитаре и писал свои песни, которые нравились всем, запоминались с первого раза и поэтому сразу становились в Березниках народными, так сказать, еще при здравствующем авторе. Даже специалисты высокого класса, такие как регентша архиерейского хора Перми Тамара Петровна Целебров- ская, воспитанница консерватории по двум специальностям — соло и дирижирование, блестящая певица, находили в песнях Юры самобытность. Когда к Льву Ивановичу Давыдычеву приезжали гости из Москвы, он приглашал из Березников Юру, и столичные писатели рекомендовали ему принимать участие в фестивалях авторской песни.

Но однажды он спел нам песню «Гусляры»:

Гусляры, гусляры — менестрели, По Руси, по дорогам в пыли Много песен вы людям пропели, Но утешить никак не смогли…

— Юра, — радостно вскрикнул я, — стань гусляром!

— У меня нет гуслей, — отшутился он.

— Я тебе их куплю.

— Они очень дорого стоят.

— Последние штаны продам, но куплю!

— Мы скинемся, — вмешался Алеша.

Одним словом, Юра отказался. То ли постеснялся древней музыкальной профессии, то ли не хотелось быть артистом, а только поэтом. Так и нет у нас в Прикамье гусляра. Все у нас свое: и золото, и платина, алмазы, калий и магний, уголь и нефть, лес и бумага, есть свой пермский период Земли, пермские боги, пермский звериный стиль, пермский балет, пермские моторы, пермские пушки, короче, все, что надо, у нас есть, вот только нет своего гусляра.

Список литературы

Здесь перечислены литературные, архивные и иные источники, на которые автор ссылается или которые он цитирует в своих новеллах. Разумеется, не все книги, какие прочитал автор в процессе долгой работы над книгой и какие помогли ему в ее создании, упомянуты в списке, а лишь основные, которые могут заинтересовать любознательных читателей или новых исследователей. Список выстроен в порядке расположения глав и текста новелл — по персоналиям, и не в алфавитном порядке, а в порядке, соответствующем цитированию или отсылке, хотя от знаков сносок мы отказались — повествование все же художественное, а не научное. Цитирование начинается с эпиграфов, и почти к каждому из них есть отсылка в списке литературы.

Глава 1. Из породы вечных работников

В. Н. Татищев. Новый русский человек.

Архив АН СССР. Разд. Ill, on. 1, № 207, Л. 178–179.

Вопросы истории естествознания и техники. М., 1957. Вып. 1.

Горный журнал. 1826, № 3.

Горный журнал. 1828, № 3.

Русская старина. 1887, № 4.

Экономика. 1923, № 5.

Иванов А. И. В. Н. Татищев как исследователь карстовых явлений. В кн.: Вопросы истории естествознания. М., 1957. Вып. 4.

Безобразов В. Т. В. Н. Татищев. Очерк о его деятельности. // Наблюдатель.

1896, № 5.

А. Н. Воронихин. Академик перспективной живописи.

Тынянов Ю. Н. Гражданин Очёр. Пермь, 1990.

Колмаков Ю. И. Памяти графа А.С. Строганова. // Сын Отечества. СПб., 1884, № 12.

П. А. Строганов. Гражданин Очёр.

Тынянов Ю. Н. Гражданин Очёр. Пермь, 1990.

Пушкин А. С. Незавершенное, отрывки, наброски. Собр. соч. в 10 т. М.,1959. т. 1.

И. Ф. Журавлев. Крещеный товар.

Лонгинов М. Н. Новиков и московские мартинисты. СПб., 1876.

Русский архив. 1873, Т.З.

Маркин В. Л. П. А. Кропоткин. 1842 — 1921. М., 1985.

РГАДА. Ф. 271, кн. 1349, Л. 149 — 158.

Вологдин И. Пермские губернские ведомости, 1878, № 49.

Русский вестник. 1851, № 19.

Русская старина. 1873, Т. 7.

К. Т. Хлебников. Скажи, кто твой друг…

Головнин В. М. Замечания о Камчатке и Русской Америке в 1809, 1810, 1811 годах. Приложение к «Морскому сборнику». 1861, № 2.

АГО. Р-98, он. 1, л. 20.

314

ГАПО. Ф. 445, д.5, л. 3. ГАПО. Ф. 445, on. 1, д. 161, л. 14.

Вишневский Б. Н. Путешественник Кирилл Хлебников. Пермь, 1957.

Русский вестник. 1889, № 2, Т. 65.

ГАПО. Ф. 445, on. 1, д. 169, л. 1.

Сын Отечества. 1838, Т. 4, отд. 1У. /

Сборник материалов для ознакомления с Пермской губернией. Пермь, 1892, Вып. 4.

Е. Д. Ильина. Генетика и селекция пушных зверей. М., 1935. П. М. Бородин. Этюды о мутантах. М., 1983. П. Я. Чаадаев. Завещание Чаадаева.

Чаадаев П. Я. Апология сумасшедшего. Полное собр. соч. и избранные письма в 2-х т. М., 1991. Т. 1.

Чаадаев П. Я. Воскресная беседа сельского священника Пермской губернии села Новых Рудников. Там же, Т. 2.

Сочинения и письма Чаадаева. М., 1913.

Глава 2. Дети Солнца

Р. И. Мурчисон. Система пермская.

Мурчисон Р. И. Геологическое описание Европейской России и хребта Уральского. СПб., 1849/ пер. с англ. А. Озерского. Русская старина. 1890. Т. 66, № 4. Ваксман С. И. Условный знак — Пермь. Пермь, 1991. Правда, 1993, 29 дек. Н. Г. Славянов. Истоки, или Дети Солнца. Записки Русского технического общества. М., 1892. Баньковский Л. В. Созидающее пламя. Пермь, 1977.

— С. Попов. Вселенная Попова.

Никитин Е. Н. Изобретатель радио А. С. Попов. М., 1995. Вестник связи. 1945, № 5.

Данилевский В. Изобретатель радио А. С. Попов. Пермь, 1955.

— И. Вернадский, Г. В. Вернадский. «Жизнь бесконечно сложна и прекрасна» Вернадский В. И. Очерки и речи. М., 1922.

Известия Российской АН. 1922, Т. 16. ГАФР. Ф, 1 137, on. 1, д. 431.

Костиков В. В. Не будем проклинать изгнанье… М., 1990. Минувшее: альманах. М.-СПб., 1994, вып. 16.

Анналы по истории Восточной Европы. Висбаден, 1974. Т.22. вып. 3. Личный архив А.В. Шилова.

Вернадский Г. В. Воспоминания. // Вопросы истории. 1995, № 1.

П. И. Преображенский. Знающий Землю.

Слово о пермской нефти. Пермь, 1999.

Ваксман С. И. Условный знак — Пермь. 1991.

Независимая газета: приложение «Наука». 1997,4 дек.

Кузнецов В. И., Максименко А. М. Владимир Николаевич Ипатьев. М.,1992.

В. Г. Хлопин. Гроза бьет по высокому дереву.

315

Андрей Белый. Первое свидание: поэма. Пермь, 1993.

Вернадский В. И. Речь на открытии заседания отделения физико-математических наук Российской АН 25 января 1922 г. // Известия Российской АН. 1922. Т. 16, № 1/18.

Ленин В. И. Собр. соч. в 50 т. Т. 50.

Богоявленский Л. Н. Радий. Как его добывают и измеряют. М. — Л., 1923. Черейский Л. А. Пушкин и его окружение. АМН, Ленинградское отд., Ф. 132, д. 138, л. 168.

Химия и жизнь. 1969, № 4. Природа. 1930, Т. 23, № 7. Вопросы онкологии. 1977, Т. 23, № 7.

А. Д. Швецов., П. А. Соловьев. АШ и ПС — два секретных конструктора. Галлай М. Л. Третье измерение. М., 1979.

Киселев В., Калинина Л. Двенадцать глав из жизни Павла Соловьева. Пермь, 1977.

О. К. Хомутов. Лечу к земле…

Галинская П. Л. Загадки известных книг. М., 1969.

Глав 3. Святые — соль земли

Стефан Пермский. Божественное озарение.

Святитель Стефан Пермский. СПб., 1995.

Преподобный Трифон Вятский. Пыскорский пустынник

Труды Пермской ученой архивной комиссии. Пермь, 1893, вып. II.

Архиепископ Андроник. Пермская Голгофа.

Речь, произнесенная Андроником при вступлении на пермскую кафедру 18 августа 1914 года. // Пермские епархиальные ведомости. 1914, № 25. Там же, 1916, № 19. Там же, 1916, №№ 29–30.

И. К. Сурский. Отец Иоанн Кронштадтский. СПб., 1994. Мученики Православной церкви. В 2-х кн. Тверь, 1966, кн. 2. Тобольские епархиальные ведомости. 1919, № 117. ГАПО, ф. 732, оп.1. д. 140. Прямой путь // Москва, 1966, № 1. Святая преподобномученица Елисавета. Скорбный путь. Пермский епархиальные ведомости. 1916, № 19. Вдали от мирской суеты. Нижний Новгород, 1996. Пермские епархиальные ведомости. 1914, №№ 21–22. Голос долга. Пермь, 1915.

Материалы к Житию Святой преподобномученицы Елисаветы. Письма, дневники, воспоминания. М., 1996.

Глава 4. На пути катастроф

А. В. Колчак. Горькая звезда адмирала. Освобожденная Россия. 1919, 20 февр. Там же, 1919, 1 июня. Допрос Колчака. М., 1925. Обожаемая моя Анна Васильевна. М., 1966.

316

А. Н. Пепеляев. Пермская катастрофа. Исторические записки. 1949, № 30. Родина. 1996, № 9. Освобожденная Россия. 1919, 11 янв. Комсомольская правда. 1988, 24 февр.

Глава 5. Доли безумья, боли, счастья, мук…

Г. Р. Державин. Театр представляет собой Рифейские горы.

Державин Г. Р. Стихотворения. Библиотека поэта. Большая серия. Л., 1957.

Благой Д. Г. Гаврила Романович Державин. / Вступительная статья. Там же.

А. Ф. Мерзляков. Среди долины ровныя…

Песни русских поэтов. В 2-х т. Л., 1988, Т. 1.

Дмитриев М. А. Московские элегии. Стихотворения. Мелочи из запаса моей памяти. М., 1985.

Московский телеграф. 1833, № 18.

Рукописный отдел ИРЛИ АН СССР. Архив братьев Тургеневых. № 618, Л. 24. Лонгинов М.1 Заметки о Лермонтове. В кн: М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. М., 1964.

Кюхельбекер В. К. Обозрение российской словесности. 1824. Литературные портфели. Время Пушкина. Петроград, 1923. Телескоп. 1831, № 5.

Жихарев С. И. Записки современника. М. — Л., 1955.

П. А. Вяземский. Таинственная Певцова.

Вяземский П. А. Избранные стихотворения. М. — Л., 1935.

Гиллельсон. М. И. П. А. Вяземский. Жизнь и творчество. Л., 1969.

Русский биографический словарь. Петроград, 1916.

Русская старина. 1898. Т.88.

Русский архив. 1891, № 12.

Н. Ф. Павлов. Я ходил на берег Камы.

Мицкевич А. Собр. соч. в 5 т. М., 1954, Т. 5.

Чичерин Б. Н. Воспоминания. Москва 40-х годов. М., 1929.

Павлов Н. Ф. Сочинения. М., 1985.

Пушкин А. С. Собр. соч. в 10 т. М., 1962, Т. 6.

Песни русских поэтов в 2-х т. Л., 1988, Т. 2.

Русская поэзия XIX века. М., 1974.

А. П. Чехов. Родник.

Чехов А.П. Полное собр. соч. и писем. М., 1950, Т. 19. А. Г1. Чехов в воспоминаниях современников. М., 1955. Мих. Осоргин (Ильин). Крестник Камы.

Мих. Осоргин. Времена. Автобиографическое повествование. М., 1989.

Мих. Осоргин. Мемуарная проза. Пермь, 1992.

Литературная газета. 1990, 6 июня.

Русское зарубежье. Хрестоматия. Пермь, 1995.

Независимая газета. 2000, 8 септ.

А. С. Грин. Рождение блистающего мира.

Грин А. С. Бегущая по волнам. Собр. соч. в 6 т. М., 1980, Т. 5.

317

Грин А. С. Алые паруса. Там же, Т. 3.

Грин А. С. Автобиографическая повесть. Там же, Т. 6.

Б. Л. Пастернак. Черемуховые холода.

Пастернак Б. Л. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта, большая серия.

М. — Л., 1965.

Борисов В. М., Пастернак Е. Б. Материалы к творческой истории романа «Доктор Живаго». // Новый мир, 1988, № 6.

Начало пути. Письма Бориса Пастернака к родителям (1907–1920). // Знамя. 1988, № 4.

Пастернак Б. Л. Люди и положения. В кн.: Воздушные пути. М., 1983. Пастернак Б. Л. Доктор Живаго. Пермь, 1990. Симкин Г. Н. Певчие птицы. М., 1990.

Глава 6. Вода аплодирует…

М. Н. Волконская. Загадочный минерал. Прометей, 1966, Т. 1. И. П. Ларионов. Калинка.

Ларионов И. П. Статьи о музыке. // Саратовский справочный листок. 1875.

М. Г. Савина. Песнь торжествующей любви.

Савина М. и Кони А. Переписка. 1883–1915. Кн. 1, Т. 13.

Кони А. Ф. Тургенев и Савина. Петроград, 1918.

Тургенев И. С. Собр. соч. в 15 т., Т. 13, М. — Л., 1963.

Пермские ведомости. 1915, 29 сент.

Шнейдерман И. Мария Гавриловна Савина. Л. — М., 1956.

С. П. Дягилев. Гражданин Перми.

Материалы первых Дягилевских чтений. Пермь, 1989.

Бродский И. Часть речи. Избранные стихи 1962–1989. М., 1990.

Шаляпин Ф. И. Литературное наследство. В 2-х т. М., 1959, Т. 1.

Русские сезоны в Париже. 1908–1929. М., 1988.

Спутник. 1998. № 5.

Г. С. Уланова. Необходимая Уланова.

Уланова Г. С. Патриотический долг. // Звезда, Пермь, 1942, 12 февр.

Независимая газета. 1998, 24 марта.

Львов-Анохин Б. Галина Уланова. М., 1984.

А. И. Кузнецов. Оборванные струны.

Народная свобода. 1917, 3 окт.

В главе «Черемуховые холода» испльзованы рисунки Л. О. Пастернака.

содержание

Н. Гашева. «И звездное небо над нами…» 3

Глава I. «Из породы вечных работников» 5

В. Н. Татищев. Новый русский человек 5

А. Н. Воронихин. Академик перспективной живописи 14

П. А. Строганов. Гражданин Очёр 23

И. Ф. Журавлев. Крещеный товар 30

К. Т. Хлебников. Скажи, кто твой друг 45

П. Я. Чаадаев. Завещание Чаадаева 60

Глава 2. Дети Солнца 69

Р. И. Мурчисон. Система пермская 69

Н. Г. Славянов. Истоки, или Дети Солнца 75

A. С. Попов. Вселенная Попова 82

B. И. Вернадский, Г. В. Вернадский. Жизнь бесконечно сложна и прекрасна 91

П. И. Преображенский. Знающий Землю 105

B. Г. Хлопин. Гроза бьет по высокому дереву 1 13

А. Д. Швецов, П. А. Соловьев. АШ и ПС — два секретных конструктора 125

О. К. Хомутов. Лечу к земле 135

Глава 3. Святые — соль земли 153

Стефан Пермский. Божественное озарение 153

Преподобный Трифон Вятский. Пыскорский пустынник 158

Архиепископ Андроник. Пермская Голгофа 175

Святая преподобномученица Елисавета. Скорбный путь 166

Глава 4. На пути катастроф 191

А. В. Колчак. Горькая звезда адмирала 191

А. Н. Пепеляев. Пермская катастрофа 200

Глава 5. Доли безумия, боли, счастья, мук 209

Г. Р. Державин. Театр представляет собой Рифейские горы 209

А. Ф. Мерзляков. Среди долины ровныя 216

П. А. Вяземский. Таинственная Певцова 226

Н. Ф. Павлов. Я ходил на берег Камы 236

А. П. Чехов. Родник 243

Мих. Осоргин (М. А. Ильин). Крестник Камы 248

А. С. Грин (Гриневский). Рождение блистающего мира 256

Б. Л. Пастернак. Черемуховые холода 261

Глава 6. Вода аплодирует 269

М. Н. Волконская. Загадочный минерал 269

И. П. Ларионов. Калинка 273

М. Г. Савина. Песнь торжествующей любви 281

C. П. Дягилев. Гражданин Перми 291

Г. С. Уланова. Необходимая Уланова 299

А. И. Кузницов. Оборванные струны 307

Список литературы 314

Литературно-художественное издание

Владимир Максимович Михайлюк Пермская шкатулка Пермь и Пермский край в судьбе России

Автор приносит благодарность за финансовую поддержку издания

Департаменту культуры и искусства Пермской области

ООО «Лира-2» (Директор Г.И. Жмыхова)

Пермскому футбольному клубу «Амкар» (Президент В.М. Чупраков)

ЗАО «Алендвик» (Генеральный директор А.П. Никифоров)

Уральскому научно-исследовательскому и проектному институту «Галургия» (Генеральный директор А.Я. Гринберг)

ООО «Панорама» (Генеральный директор А.Г. Флегинский)

Научному центру порошкового материаловедения (Научный руководитель, академик РАН В.Н. Анциферов)

Автор выражает благодарность Пермской областной библиотеке им. Горького за предоставленные иллюстративные материалы.

Редактор Н. Гашева Художественный редактор С. Можаева

Корректор В. Смородинова Компьютерная верстка — Ф. Назаров

Подписано в печать 02.03.2007. Формат 60х847_16. Печать офсетная. Бумага для ВХИ. Усл. печ. л. 18,6.

Тираж 1000 экз. Заказ № 824.

ИД «Пермские новости» г. Пермь, ул. Сибирская, 19. Тел.(342)212-46-22.

Отпечатано в полном соответствии с качеством предоставленных

заказчиком файлов в ОАО «ИПК «Звезда». 614990, г. Пермь, ГСП-131, ул. Дружбы, 34.

Content

Михайлюк Владимир Максимович Пермская шкатулка