Тилли Коул

Мечта для нас

Tillie Cole

A Wish For Us

© 2018 by Tillie Cole

© Ефимова Е., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Роману, который заставляет мое сердце биться.

Музыка дает душу вселенной, крылья разуму, полет воображению и жизнь всему.

Платон

Глава 1

Кромвель

Брайтон, Англия

Клуб, точно единый организм, пульсировал в такт каждому моему движению. Вскинутые руки, раскачивающиеся в диком ритме бедра, широко распахнутые глаза, бессмысленные взгляды – музыка вливалась в уши толпы ревущим потоком, контролируя каждое ее движение. Воздух стал тяжелым и вязким, одежда липла к взмокшим телам: ради возможности послушать меня в клуб набилась огромная толпа.

Я смотрел, как цветные прожекторы скользят по морю танцующих тел, наблюдал, как люди растворяются в звуке. Кем были все они днем – студентами, копами, сотрудниками call-центров? – Какая, к черту, разница. Прямо сейчас, в этом клубе, они – рабы моих ритмов. В данный момент вся их жизнь заключается в моей музыке. Сейчас лишь это имеет для них значение, и они в экстазе запрокидывали головы и плыли по волнам нирваны, в которую погрузил их я, тот, кто стоял на сцене.

Зато меня чувства не касались, разве что оцепенение, подаренное плескавшимся у меня в животе алкоголем.

Кто-то обнял меня за талию. Горячее дыхание обожгло ухо, и пухлые губы впились в шею. В последний раз пробежав пальцами по кнопкам, я схватил бутылку «Джек Дэниелс», что стояла рядом, и сделал большой глоток прямо из горлышка. Потом, даже не глядя, с размаху поставил виски обратно на сцену и снова потянулся к ноутбуку, чтобы замиксовать следующую композицию. Пальцы с острыми ноготками зарылись мне в волосы, потянули за черные пряди. Я стучал по клавишам, приглушая музыку, замедляя ритм.

Дыхание мое стало тише, а толпа замерла в ожидании, приготовилась к прыжку – я уверенно заставлял ее двигаться медленнее, подводил к кульминации – впереди нас ждет гигантская волна ударных, безумная смесь звуков, которую я приготовил. Оторвав взгляд от экрана ноутбука, я оглядел толпу и усмехнулся при виде застывших в ожидании лиц. Полет над пропастью… ожидание…

Сейчас.

Прижав наушники к левому уху, я резко ударил по кнопкам, и на танцпол накатил, обрушился громоподобный вал электронной музыки. В воздухе сверкнули неоновые вспышки; у меня перед глазами запрыгали зеленые, синие и красные пятна, они накрыли все лица подобно неоновым щитам.

Руки крепче обхватили мою талию, но я не обратил на это никакого внимания. Снова потянулся к бутылке «Джек Дэниелс», потому что она прямо-таки выкрикивала мое имя. После очередного глотка напряженные мышцы стали расслабляться, руки танцевали над клавиатурой ноутбука и микшером.

Я поднял глаза, дабы удостовериться, что толпа по-прежнему принадлежит мне.

Так оно и было.

Мое внимание привлекла девушка, стоявшая в центре зала. Собранные в хвост, длинные каштановые волосы, фиолетовое платье с высоким воротником – надо же было так одеться для похода в клуб. В отличие от остальных на танцполе, ее окружали не яркие цвета, а бледно-розовый и лавандовый. Спокойные, безоблачные. Когда я ее заметил, мои брови сами собой нахмурились. Глаза девушки были закрыты, но она не двигалась, просто оставалась на месте, и из-за этого казалась бесконечно далекой от окружавшей ее толпы. Она стояла, слегка вздернув подбородок, ее лицо казалось предельно сосредоточенным, будто она внимательно прислушивалась к каждому звуку.

Я ускорил ритм, чтобы посильнее раскачать толпу, но девушка не шевельнулась. Ну, надо же. Обычно я мог завести всех и каждого, легко управлял настроением посетителей клуба, контролировал каждое их движение. Так опытный кукловод дергает за ниточки, и марионетки ему послушны.

Очередной глоток виски обжег мне горло. Следующие пять треков девица по-прежнему стояла на месте, как статуя; мои забористые ритмы оставляли ее совершенно безучастной. Ни улыбки, ни эйфории, только… глаза закрыты, и на лице это сосредоточенное выражение, будь оно неладно.

Розовый и лавандовый цвета так и обволакивали ее сияющим ореолом.

– Кромвель, – проворковала на ухо повисшая на мне блондинка.

Ее пальцы приподняли край моей футболки, нащупали ремень и скользнули за пояс джинсов, царапая кожу длинными ногтями.

Однако я все смотрел на девушку в фиолетовом платье.

Каштановые волосы у нее на висках уже завивались колечками от пота – виновата царившая в клубе жарища. Блондинка, совершенно не стесняясь того, что мы на виду у всего клуба, вцепилась мне в ширинку. Запустив следующий микс, я перехватил ее руку, отбросил от себя и застегнул брюки. Красотка, решив так просто не сдаваться, немедленно запустила пальцы мне в волосы. Я застонал и посмотрел на своего напарника, который стоял за соседним пультом.

– Ник! – Я указал на свой пульт. – Присмотри тут, только не запори все дело.

Ник непонимающе нахмурился, потом заметил прижимающуюся девицу и улыбнулся. Он снял наушники и занял мое место, чтобы держать под контролем плей-лист, который я запустил. Стив, владелец клуба, всегда позволял уединяться с девушками за сценой. Я никогда ничего не требовал от поклонниц, но и не давал им от ворот поворот. С чего мне отказывать горячим, на все готовым цыпочкам?

Я схватил «Джек Дэниелс», а блондинка прижалась губами к моим губам и потянула меня за футболку. Слегка оттолкнув ее, я приложился к бутылке. Девушка утащила меня в темный угол за сценой, опустилась на колени и расстегнула ширинку. Я закрыл глаза и позволил ей делать свое дело.

Снова глотнув виски, откинул голову, прижавшись затылком к стене, и попытался хоть что-то почувствовать. Глянул вниз, на движущуюся светлую макушку.

Однако оцепенение, с которым я жил уже много дней, не покидало меня. В основании позвоночника возникло давление, мои бедра напряглись, и все закончилось.

Блондинка встала и посмотрела на меня сияющим взглядом.

– Твои глаза. – Она провела пальчиком по моему виску. – Такой необычный цвет, темно-темно-синий.

Верно подмечено. Вкупе с черными волосами мои синие глаза всегда привлекали внимание, как и тот факт, что я – один из самых крутых диджеев Европы. Ладно, возможно, глаза играли не такую важную роль, как мое имя: Кромвель Дин. Этим летом оно гремело на самых крупных музыкальных фестивалях и в самых шикарных клубах.

Я застегнул ширинку и повернулся посмотреть, как там справляется Ник. Увы, я тут же поморщился, потому что он не смог сделать переход между двумя треками так, как сделал бы я. На танцполе клубился темно-синий дым.

Я никогда не использовал темно-синий.

Я протолкнулся между стеной и блондинкой, бросив ей на прощание: «Спасибо, детка», и не обратил внимания, когда она прошипела в ответ: «Придурок!» Сняв с головы Ника наушники, я надел их сам. Несколько щелчков по клавиатуре – и толпа снова у меня в руках.

Неосознанно я вновь посмотрел на то место, где недавно стояла девушка в фиолетовом платье.

Ее не было, так что бледно-розовый и лавандовый отблески тоже исчезли.

Я опять глотнул «Джек Дэниелс», замиксовал очередной трек, а потом отключился.

Песок холодил мои ступни. Наступление лета здесь, в Соединенном Королевстве, вовсе не означает, что, высунув нос на улицу, вы не отморозите себе все на свете. Сжимая в руках бутылку и пачку сигарет, я рухнул на песок, закурил и стал смотреть в черное небо. В кармане завибрировал мобильный… уже в который раз. Он трезвонил всю ночь не переставая.

В конце концов его жужжание меня достало, так что пришлось пошевелить рукой и достать телефон. Три пропущенных вызова от профессора Льюиса, два от мамы и пара сообщений.

МАМА: Профессор Льюис снова пытался с тобой связаться. Что ты собираешься делать? Пожалуйста, позвони мне. Знаю, ты расстроен, но речь идет о твоем будущем. У тебя есть дар, сынок. Возможно, в этом году пора начать все сначала. Не упусти эту возможность только из-за того, что злишься на меня.

На меня накатила волна обжигающей ярости. Захотелось швырнуть телефон в чертово море и смотреть, как он идет на дно вместе с хаосом, царившим у меня в голове. Но я успел увидеть сообщение от профессора Льюиса.

ЛЬЮИС: Предложение еще в силе, но ответ мне нужен не позднее следующей недели. Для перевода все готово, не хватает только вашего согласия. У вас выдающийся талант, Кромвель, не растрачивайте его впустую. Я могу помочь.

На сей раз я все-таки бросил телефон рядом с собой и снова плюхнулся на песок. Затянулся, так что дым наполнил мои легкие под завязку, и закрыл глаза. Некоторое время я лежал, слушая доносившуюся откуда-то музыку. Какая-то классика. Моцарт.

Мой одурманенный алкоголем разум немедленно скользнул в прошлое, в то время, когда я был ребенком…

– Что ты слышишь, Кромвель? – спросила мама.

Я зажмурился и прослушал музыкальный отрывок. Перед глазами у меня танцевали разноцветные круги.

– Пианино. Скрипка. Виолончель. – Я глубоко вздохнул. – Слышу красный, зеленый и розовый.

Я открыл глаза и посмотрел на отца, сидевшего на моей кровати. Отец пристально глядел на меня сверху вниз, на лице его застыло странное выражение.

– Ты слышишь цвета? – спросил он. Казалось, он совершенно не удивился. Я почувствовал, как щеки опалило жаром, и спрятался с головой под одеяло, но отец стащил его с моей головы и взъерошил мне волосы.

– Это хорошо, – заверил он меня своим низким голосом. – Это очень хорошо.

Мои глаза распахнулись. Рука вдруг заболела, и, опустив глаза, я увидел, что костяшки моих пальцев, сжимающих горлышко бутылки, побелели. Я сел. Голова шла кругом от выпитого. В висках пульсировало, и я сообразил, что виной тому не алкоголь, а льющаяся над берегом музыка. Откинув со лба волосы, я посмотрел направо.

Всего в нескольких футах от меня кто-то сидел на песке. Я прищурился: летом солнце встает рано, темнота уже начинала рассеиваться, и я смог разглядеть человека на берегу, черт его дери. Это оказалась девушка. Она куталась в одеяло, рядом с ней лежал телефон, негромко проигрывающий концерт Моцарта для фортепиано.

Очевидно, девушка почувствовала мой взгляд и повернула голову. Я нахмурился, гадая, где видел ее лицо, а потом:

– Ты – тот самый диджей, – сказала она.

Меня озарило: это же та девушка из клуба, в фиолетовом платье.

Она плотнее закуталась в одеяло, а я еще раз проиграл в уме ее слова. Американка, из Библейского пояса[1] – если судить по акценту.

Она говорила в точности как моя мама.

На ее губах заиграла улыбка, а я молчал. Я вообще не разговорчивый, особенно если под завязку накачался «Джеком Дэниелсом», и совершенно не горю желанием заниматься светской болтовней с незнакомой девчонкой в четыре часа утра на холодном брайтонском пляже.

– Я слышала о тебе, – сообщила она.

Я снова уставился на море: вдалеке шли корабли, их огни то вспыхивали, то гасли, словно крошечные светлячки. Я безрадостно рассмеялся. Просто отлично: очередная девица вознамерилась подцепить знаменитого диджея.

– Повезло тебе, – проворчал я и глотнул виски. По горлу разливалось привычное обжигающее тепло. Вот бы эта курица свалила куда подальше или, по крайней мере, оставила попытки меня разговорить. Голова и так раскалывалась от шума.

– Не сказала бы, – возразила девушка.

Я посмотрел на нее, озадаченно хмурясь. Она сидела неподвижно – колени подтянуты к груди, подбородок упирается в скрещенные на коленях руки – и смотрела на волны. Одеяло сползло с ее плеч, открыв моему взору знакомое фиолетовое платье. Не поднимая головы, девушка слегка повернулась и посмотрела в мою сторону. Меня окатила волна жара. Девица оказалась прехорошенькая.

– Я слышала о тебе, Кромвель Дин. – Она пожала плечами. – Решила достать билет и посмотреть, что ты из себя представляешь, прежде чем вернуться домой.

Я зажег вторую сигарету, и девушка сморщила нос – явно не любила запах дыма.

Ну, ей же хуже. Не нравится – пусть идет в другое место. Насколько я помню, Англия – свободная страна. Девица не двинулась с места и ничего не сказала.

Я поймал на себе ее пристальный взгляд. Она прищурила карие глаза, так, словно изучала меня, хотела прочесть то, что я прятал ото всех.

Никто и никогда не смотрел на меня так близко, ведь я не давал людям такой возможности. Отлично чувствовал себя на сценах в клубах, потому что остальные люди находились далеко внизу, на танцполах, и никто не видел настоящего меня. От пристального взгляда этой девушки мурашки побежали по коже.

Ничего подобного мне сейчас не нужно.

– Мне сегодня уже отсосали по полной программе, детка. Второго раунда не требуется.

Девушка захлопала глазами, и в свете восходящего солнца я заметил, как покраснели ее щеки.

– Твоя музыка бездушна, – выпалила она.

От неожиданности я замер, успев затянуться сигаретой. Что-то в ее словах задело меня, достало до печенок, но я подавил это новое чувство, постарался нырнуть в привычное оцепенение.

Затянувшись, я небрежно обронил:

– Неужели? Ну, что поделаешь.

– Я слышала, будто ты становишься мессией, когда поднимаешься на сцену, но вся твоя музыка искусственна – просто повторение скучных ритмов.

Я засмеялся и покачал головой. Девушка посмотрела мне в глаза.

– Это же электронная танцевальная музыка, а не симфонический оркестр. – Я развел руками. – Ты же сама призналась, что слышала обо мне, знаешь, какие треки я запускаю. Чего ты ожидала? Моцарта? – Я покосился на ее телефон, из которого по-прежнему доносился проклятый концерт.

Я снова откинулся назад, упершись в песок ладонями, удивляясь самому себе. Когда я в последний раз беседовал с кем-то так долго? Я затянулся, выдохнул дым.

– И выключи наконец эту штуку, а? Кто в здравом уме идет на дискотеку послушать диджея, а потом отправляется на берег моря, слушать классическую музыку?

Девушка нахмурилась, но музыку выключила. Я упал спиной на холодный песок и закрыл глаза. Волны с тихим шуршанием наползали на берег, и моя голова заполнилась бледно-зеленым цветом. Я слышал, как девушка пошевелилась, и понадеялся, что она сейчас уйдет, но, увы, она села рядом со мной. Мой мир потемнел: я начал потихоньку отключаться из-за виски и привычного недосыпа.

– Что ты чувствуешь, создавая свою музыку? – спросила девушка.

Причина, по которой она решила, что сейчас самое время для маленького интервью, осталась за рамками моего понимания. И все же я с удивлением услышал собственный голос:

– Я не чувствую.

Девушка молчала, и тогда я приоткрыл один глаз и взглянул на нее. Она смотрела на меня сверху вниз. Никогда еще не встречал девушку с такими большими карими глазами. Темные волосы, собранные в хвост, гладкая кожа, пухлые губы.

– Тогда проблема именно в этом. – Она улыбнулась очень грустной улыбкой. С жалостью. – Музыку должен прочувствовать и создатель, и слушатель. Каждую ноту нужно пропустить сквозь призму чувств.

Какое-то странное выражение появилось на ее лице, но что оно означало, я, хоть убей, не понимал.

Каждое слово ранило меня, как острый нож. Я не ждал такого жесткого комментария и уж тем более не думал, что после него в сердце возникнет такая тупая боль, словно эта девица взяла мясницкий нож и располосовала мою душу.

Меня так и подмывало подняться и сбежать, вырвать из памяти ее оценку моей музыки. Однако вместо этого я принужденно засмеялся и выплюнул:

– Отправляйся домой, крошка Дороти. Иди туда, где музыка что-то значит и где ее чувствуют.

– Дороти была из Канзаса. – Девушка отвела взгляд. – А я – нет.

– Ну, так и катись туда, откуда приехала! – рявкнул я. Потом демонстративно скрестил руки на груди, уселся поудобнее и закрыл глаза, стараясь не обращать внимания на пронизывающий холодный ветер и ее слова, засевшие глубоко в сердце.

Я никогда и никому не позволял так себя доставать. И больше не позволю. Мне просто нужно немного поспать. Мне не хотелось возвращаться в дом матери в Брайтоне, а до моей лондонской квартиры довольно далеко. Так что оставалось надеяться, что копы не найдут меня здесь и не прогонят с пляжа пинками.

Не открывая глаз, я сказал:

– Спасибо за полуночную критику, но мне всего девятнадцать, а популярность моя растет как на дрожжах, и лучшие клубы Европы стоят в очереди, умоляя выступить на их сценах, так что, думаю, я проигнорирую твое всеобъемлющее заключение и продолжу наслаждаться этой дерьмовой жизнью.

Девушка вздохнула, но ничего не сказала.

Когда я снова пришел в себя, мне в глаза бил яркий свет. Я вздрогнул: над морем кружились стаи чаек, их пронзительные крики били по ушам. Я сел и оглядел пляж; солнце стояло высоко в небе. Я провел рукой по лицу и застонал: голова трещала от похмелья. В животе заурчало – мне срочно требовался добрый английский завтрак, в котором обязательно будет присутствовать большая чашка черного чая.

Я встал, и что-то упало с коленей на песок: у моих ног лежало одеяло.

То самое одеяло, в которое вчера ночью куталась американка в фиолетовом платье.

Подобрал его и ощутил легкий аромат, сладковатый и соблазнительный. Я огляделся: девушка исчезла.

Она оставила свое одеяло. Нет, она меня им укрыла.

«Твоя музыка бездушна».

При воспоминании об этих словах внутри все сжалось, поэтому я выбросил их из головы, как поступал со всем, что заставляло меня чувствовать, закопал неприятное воспоминание поглубже.

И потащил свою задницу домой.

Глава 2

Кромвель

Университет Джефферсона Янга,

Южная Каролина

Три месяца спустя…

Я постучал в дверь.

Мне никто не ответил.

Тогда я бросил сумку на пол, повернул дверную ручку и вошел. Одну стену комнаты полностью закрывали плакаты: афиши музыкальных групп, рисунки, картинка с Микки-Маусом, бледно-зеленый трилистник – чего тут только не было. Никогда не видел такого разнообразия тем. На кровати уже кто-то успел поваляться, вероятно, не большой любитель порядка: скомканное черное одеяло лежало кое-как. На маленьком письменном столе возвышалась гора пакетов из-под чипсов, присыпанная смятыми обертками от шоколадных батончиков. На подоконнике пестрели разбросанные тюбики с краской и кисти.

Я, конечно, тоже порядочный грязнуля, но не до такой же степени.

Слева стояла вторая кровать, предположительно моя. Опустив переполненную сумку на пол, я с наслаждением улегся. Кровать оказалась маленькой, и мои ноги почти свисали с нее. Сняв с шеи наушники, я нацепил их на голову.

Смена часового пояса не прошла бесследно, вдобавок ныла шея – затекла, пока я спал в неудобной позе во время перелета.

Не успел я включить музыку, как дверь распахнулась, и в комнату влетел высокий парень с белокурыми, всклокоченными волосами. На нем были бермуды и майка.

– Ты здесь! – провозгласил он, уперся ладонями в колени и попытался отдышаться.

Я лишь вопросительно приподнял бровь. Парень вскинул вверх руку, призывая меня подождать, потом шагнул ближе и протянул открытую ладонь. С неохотой я ответил на рукопожатие.

– Ты – Кромвель Дин, – сообщил мне этот удивительный человек.

Я рывком поднялся и спустил ноги с кровати. Незнакомец ухватился за стоявший возле стола стул, вытащил его на середину комнаты и сел, положив руки на спинку.

– А я – Истон Фаррадей, твой сосед по комнате.

Я кивнул, потом указал на его половину комнаты.

– Декор у тебя очень… эклектичный.

Истон подмигнул и широко улыбнулся. Я не привык, чтобы люди так улыбались. Никогда не понимал эту моду лыбиться по поводу и без.

– Полагаю, это определение можно считать комплиментом. – Он встал со стула. – Пошли.

Я почесал затылок и тоже поднялся.

– И куда, скажи на милость, мы идем?

Истон рассмеялся:

– Черт, придется мне привыкнуть к твоему акценту, старина. Местные девчонки придут от него в буйный восторг. – Он подтолкнул меня локтем в бок и поиграл бровями. – Как и от возможности пообщаться со знаменитым диджеем. Небось красотки ломятся к тебе в постель толпами, а?

– Не жалуюсь.

Истон положил руки мне на плечи и проникновенно сказал:

– До чего же ты счастливый засранец! Научи меня своим уловкам! – Он зашагал к двери. – Вперед! Истон Фаррадей устроит тебе фирменную экскурсию по Университету Джефферсона Янга.

Я посмотрел в окно, на внутренний двор. Солнце припекало по-летнему. В Англии, откуда я приехал, такая жара в диковинку. Строго говоря, моя родина – это Южная Каролина: моя мама оттуда, но я совершенно не помнил то место. Мы переехали в Соединенное Королевство, когда мне было всего семь недель от роду. Я мог бы стать урожденным американцем, но в итоге был британцем до мозга костей.

– Почему бы и нет? – сказал я, и Истон повел меня на экскурсию.

Покинув комнату, мы пошли по коридору; почти все студенты, мимо которых мы проходили, здоровались с Истоном. Мой новый сосед по комнате хлопал ребят и девушек по протянутым ладоням, обнимал знакомых, подмигивал направо и налево. Некоторые парни провожали меня странными взглядами: одни явно пытались сообразить, где видели меня прежде, другие сразу узнавали.

Истон кивком указал на приближающихся к нам парня и девушку. Парень уставился на меня в упор.

– Вот это номер! Кромвель Дин! Истон говорил, будто ты приедешь, но я грешным делом решил, что он заливает.

Он покачал головой.

– Какого черта ты забыл в Университете Джефферсона Янга? Все только об этом и болтают.

Я открыл было рот, но Истон ответил за меня:

– Из-за Льюиса, верно? Все, кто хоть раз брал в руки клятый музыкальный инструмент, приперлись сюда ради него.

Парень кивнул с таким видом, словно на его вопрос ответил именно я, а не Истон.

– Я – Мэтт, друг Истона. – Мэтт рассмеялся. – Скоро ты поймешь, что твой сосед по комнате – самый популярный парень в универе. Он у нас такой говорливый, что все остальные на его фоне просто блекнут. И трех недель не прошло с начала учебного года, как все, от первокурсников до выпускников, уже знали его имя.

– Сара, – представилась рыженькая девушка, стоявшая рядом с Мэттом. – Не сомневаюсь, ты вольешься в нашу компанию.

– Ты просто обязан покрутить вертушку в пятницу, – подхватил Мэтт.

Истон застонал и стукнул Мэтта кулаком в плечо.

– Мэтт, у меня есть план. Ты просто обязан заслужить эту честь, прежде чем просить о таком.

Я быстро переводил взгляд с Мэтта на Истона и обратно. Сара подняла глаза к потолку, а Истон повернулся ко мне:

– В паре миль от кампуса есть заброшенный не то сарай, не то амбар, не то склад. Лачугой и землей, на которой она стоит, владеет старый выпускник универа, он разрешает нам использовать развалюху под вечеринки. В округе не так много мест, где можно повеселиться, так что приходится подключать фантазию. Там есть все необходимое – один чувак, выпустившийся год назад, нас спонсировал, и теперь там приличное освещение, танцпол и сцена. Парень хотел отомстить папаше за свою мать – папочка ей изменяет. И теперь это место – просто мечта студента.

– А копы? – усомнился я.

Истон пожал плечами:

– Это же просто колледж в небольшом городке, тут большинство студентов из местных. Джефферсон всегда старался сделать обучение недорогим, так было до приезда в этом году Льюиса. Большинство здешних копов ходили в одну школу с кем-то из студентов или членов их семей. Тут все старые друзья, нас никто не побеспокоит.

– Проще говоря, действует круговая порука, когда дело касается полиции. Амбар довольно далеко от цивилизации, так что на шум никто не жалуется, – добавил Мэтт.

У меня болела голова, мне хотелось выкурить сигарету и завалиться спать часов на четырнадцать. Три пары глаз выжидательно уставились на меня, и я сказал:

– Конечно.

– Зашибись! – Мэтт радостно усмехнулся и приобнял Сару за плечи. – Не могу поверить! В Амбаре выступит сам Кромвель Дин! – Он повернулся к Истону: – Это будет улетно.

Истон отсалютовал приятелю, потом положил руку мне на плечо.

– Я обещал Кромвелю провести экскурсию. Увидимся позже. – Я потащился следом за парнем вниз по лестнице, которая вывела нас во внутренний двор. Мне в лицо ударила волна свежего воздуха, а Истон шумно втянул носом воздух и раскинул руки в стороны. – Итак, Кромвель, это наш двор.

На траве тут и там сидели студенты, из телефонных динамиков лилась приглушенная музыка. Одни читали, другие просто болтали.

И вновь все без исключения здоровались с Истоном. На меня откровенно таращились. Наверное, все эти ребята вдруг почувствовали, что перенеслись из второсортного колледжа в первоклассный иностранный университет.

– Это двор. Тут можно болтать, прогуливать занятия и все такое прочее, – объявил Истон.

Я проследовал за ним в кафешку, потом – в библиотеку, куда, по словам моего соседа по комнате, студенты наведывались не читать книги, а перепихнуться за стеллажами. Наконец мы подошли к машине.

– Садись, – предложил Истон.

Будучи не в силах спорить, я плюхнулся на сиденье. Истон вырулил на дорогу, и мы покинули территорию университета.

– Ну что? – спросил он, когда я зажег сигарету и наполнил дымом легкие. Я закрыл глаза и выдохнул. Чуть не скопытился за девять часов без никотина.

– Поделись, Кром, – попросил Истон.

Я передал ему сигарету, опустил стекло и стал смотреть на спортивные площадки и небольшой стадион для американского футбола.

– Ну что? – повторил Истон. – Я так понял, тебя сюда затянуло имя Льюиса, и все же жизнь-то твоя и так, считай, сложилась, а?

Я откинул голову и слегка повернулся, чтобы взглянуть на Истона. На руке у него темнела татуировка, нечто вроде звезды. Никогда не понимал, как можно ограничиться всего одной. Едва сделав себе первую тату, я сразу же договорился о втором визите к мастеру. С тех пор татуировок у меня значительно прибавилось, но останавливаться на достигнутом я не собирался, подсел на это дело основательно.

Автомобильные динамики выводили музыку с телефона Истона. Тут, как по заказу, заиграл один из моих миксов. Истон засмеялся.

– Если ты сомневался, то имей в виду: Боженька поддерживает меня, вон, знак подал.

Я закрыл глаза, наслаждаясь запахом дыма.

– Я отучился год в лондонском универе. Все было тип-топ, но мне надоело быть англичанином. Льюис пригласил меня сюда, учиться под своим началом. Вот я и приехал.

Последовала пауза.

– Все равно не понимаю. Зачем тебе вообще учиться? Карьеру ты сделал, к чему вся эта морока с колледжем?

Мне словно нож в живот воткнули, в горле разом пересохло. Отвечать я не собирался, поэтому просто сидел, закрыв глаза.

Истон вздохнул:

– Ладно, сохраняй налет таинственности. Добавим это в тот и без того длинный список твоих достоинств, от которых тащатся цыпочки. – Он пихнул меня локтем. – Открывай глаза. Как же мне показывать тебе достопримечательности, если ты ничего не видишь?

– Можно ограничиться только звуковой частью. Коль скоро рот у тебя ни на секунду не закрывается, думаю, ты сумеешь так все описать, что и смотреть не придется.

Истон расхохотался:

– И то верно. – Он указал вперед – мы въезжали в маленький городишко. – Добро пожаловать в Джефферсон. Основан в тысяча восемьсот двенадцатом году, население – две тысячи душ. – Он повернул, и я предположил, что теперь мы едем по главной городской улице. – Тут у нас все, как везде. – Сказано это было с чудовищным британским акцентом, очевидно, парень изо всех сил пытался меня развлечь. – «Дэери Квин», «Макдоналдс» и все такое. Пара деревенских баров, несколько мелких закусочных. Кофейня – там проходят неплохие музыкальные вечера, если хочешь взбодриться, их организует какой-то местный талант. – Еще мы проехали мимо кинотеатра на четыре зала и каких-то сувенирных лавочек для туристов, пока наконец не добрались до Амбара. Снаружи – сарай сараем, как и описывал Истон, вот только он обещал, что внутри все по первому классу, не хуже, чем в клубах на Ибице. Мне случалось выступать в клубах Ибицы, и я сильно сомневался, что в Амбаре все на таком же уровне. С другой стороны, здесь можно играть, а это уже что-то, принимая во внимание общее состояние городка.

– А на кого ты учишься? – поинтересовался я.

– Изучаю искусство, – ответил Истон. Я вспомнил многочисленные плакаты и картины в нашей комнате. – Мне нравятся разные изобразительные средства, лишь бы было ярко и выразительно. – Он кивнул в мою сторону. – В пятницу я буду отвечать за свет. Ты на сцене, я обеспечиваю освещение. Будет полный отпад. – Он поиграл бровями. – Только подумай, сколько цыпочек упадет к нашим ногам.

Прямо сейчас мне хотелось лишь одного: поспать.

Глава 3

Кромвель

Когда мы подъехали к Амбару, Истон разве что не прыгал от нетерпения на сиденье своего пикапа. Было часов десять вечера. Я не привык начинать выступление раньше полуночи.

Истон оказался прав: деревянный склад буквально ходил ходуном, вокруг него на траве разместились те, кому не хватило места. Внутри грохотала танцевальная музыка. Я поморщился: один ужасный микс наслаивался на другой.

Вероятно, Истон заметил выражение моего лица, потому что быстренько припарковался и коснулся моего плеча.

– Ты наш спаситель, Кром. Видишь, с чем нам приходится мириться? Предупреждаю, Брайс трясется над своими пультами, как наседка над цыплятами.

Я закурил и вылез из машины. С тех пор как мы приехали, глаза всех собравшихся были прикованы к ней, а стоило мне выбраться наружу, все стало еще хуже. Не обращая внимания на шепотки и изучающие взгляды, я направился к багажнику пикапа, вытащил сумку с ноутбуком и повесил на плечо. Майка липла к груди. Местная погода навевала мысли о постоянном пребывании в сауне, мне было жарко в джинсах. Истон направился ко входу в амбар, и я двинулся следом. Все девушки провожали меня взглядами. Мои руки и шею сплошь покрывали татуировки, при виде которых одни девчонки откровенно пускали слюни, а другие морщили носы и надували губы. Судя по взглядам местных барышень, речь, скорее, шла о первом варианте.

Какая-то брюнетка преградила мне дорогу, вынудив остановиться. Истон рассмеялся. Девица толкнула его в плечо и сказала:

– Я – Кейси. А ты – Кромвель Дин.

– Тонко подмечено, – ответил я.

Девушка улыбнулась. Я облизнул губы и заметил, как блеснули ее глаза при виде пирсинга у меня в языке.

– Я… М-м-м… – Она покраснела. – С нетерпением жду твоего выступления. – Девица глотнула пива и нервным жестом заправила за ухо волосы. – У меня в телефоне есть несколько твоих миксов, я их слушаю во время пробежек, но, слышала, запись не идет ни в какое сравнение с исполнением вживую.

Я посмотрел на Истона.

– Если хочешь, чтобы я избавил всех от миксов Брайса, от которых кровь из ушей идет, нам лучше поторопиться.

– Увидимся позже, Кейси, – подхватил Истон. Я кивнул Кейси и прошел мимо нее к двери. Истон пихнул меня локтем. – Она ничего. – Его улыбка стала шире. – И довольно горячая штучка, а?

Я кивнул и сильнее наклонил голову, прячась от обращенных на меня взглядов. Внимание я ненавидел. Знаю, звучит глупо: диджей не любит внимание. Но мне хотелось, чтобы люди интересовались моей музыкой, а не мной. Мне просто хотелось играть.

Играть, чтобы не сойти с ума.

С остальным приходилось мириться.

Все равно кроме музыки во мне мало хорошего, я не тот человек, которого хочется узнать поближе.

Истон явно заметил, что мне неуютно от излишнего внимания, рассмеялся и обхватил меня за шею. Позеру вроде него ни за что меня не понять, вдобавок этот урод, похоже, слыхом не слыхивал о личном пространстве. И все же он мне нравился. У меня не было друзей, к тому же я подозревал, что Истон не отвяжется от меня, даже если его об этом попросить.

– Черт возьми, Кром. Чувствуешь себя животным в зоопарке? У нас в Джефферсоне не так часто появляются знаменитости.

– Да какая я знаменитость, – буркнул я, позволяя Истону подвести себя к сцене.

– В мире электронной танцевальной музыки ты знаменитость. И здесь, в Университете Джефферсона Янга, ты тоже звезда. – Он наклонился к одной из девушек, стоявших возле сцены. Держу пари, он притягивал девиц как магнит. – Что будешь пить?

– «Джек Дэниелс», целую бутылку.

– Заметано. – Истон одобрительно улыбнулся.

Девушка куда-то умчалась. Я открыл сумку и вытащил наушники. Повертел головой, разминая шею, и достал ноутбук. Истон наблюдал за мной с таким видом, словно у него на глазах проходил какой-то важный научный эксперимент. Я поднял бровь.

– Приятно лицезреть работу мастера, знаешь ли, – пояснил он.

Истон похлопал по плечу диджея. Брайс. Тот поднял голову, заметил меня, а в следующую секунду его словно ветром сдуло со сцены. Истон рассмеялся, наблюдая, как помрачневший придурок протискивается мимо меня. Я поднялся, поставил на стол ноутбук, подключил его к микшеру и только потом позволил себе оглядеться.

Народу в Амбар набилось тьма-тьмущая. На меня таращились сотни глаз. Я набрал в легкие побольше воздуха; жар разгоряченных тел согревал мне кожу, свет цветных прожекторов бил по глазам.

Рядом словно из ниоткуда возникла бутылка «Джек Дэниелс». Я сделал большой глоток и с размаху поставил бутылку на пол справа от себя. Истон, занявший место слева, кивнул мне. Он хлестал из бутылки текилу так, словно это вода. Я сосредоточил внимание на мониторе своего ноутбука, а на танцполе стройными рядами в ожидании замерли сотни тел.

Я жил ради этого момента. Пауза. Затаить дыхание за миг до начала хаоса.

Я пробежался пальцами по клавиатуре, настроил мотив, а потом одним движением руки погрузил толпу в эйфорию. Истон залил Амбар ядовито-зеленым светом, прожекторы подхватили заданный ритм, так что казалось, будто танцующая толпа движется медленно. Народ пил и курил.

Истон запрокинул голову и расхохотался:

– Это просто безумие! Кромвель Дин в Амбаре!

Грохот ударных вторил ритму моего сердца, отражался от стен сарая. Истон не соврал: здесь действительно оказалось неплохо. Я то и дело прикладывался к бутылке.

Истон лакал текилу с такой скоростью, словно боялся, что алкоголь испарится, стоит ему только на минутку ее отставить.

Я пожал плечами. Это его жизнь, и его похмелье, от которого у него завтра глаза будут квадратные. Я покосился на собственную бутылку. Кого я обманываю? Я и сам завтра буду никакой.

Истон пихнул меня локтем и кивнул куда-то в сторону. Я посмотрел туда.

Кейси, брюнетка, которую мы встретили снаружи, стояла у сцены и смотрела на меня снизу вверх. Она улыбнулась, и я улыбнулся в ответ. Оглядев толпу, я заметил, что многие собрались группками, тут и там целовались парочки, все танцевали. У меня никогда не было ничего подобного. Зато была музыка. Только и всего. Я вдруг почувствовал щемящую пустоту в груди, и это чувство застигло меня врасплох. Я немедленно постарался от него избавиться.

Ни за что не позволю ему донимать меня.

Я снова сосредоточился на музыке и добавил к миксу несколько звучных ритмов.

Бас-барабаны грохотали так, что тряслись стены. Истон перегнулся через меня и сцапал микрофон. Я всегда молчал во время выступления, потому что за меня говорила моя музыка. Под мои мелодии никто даже не пел. Только бой ударных и ритм.

– И это вы называете «оторваться»? – выкрикнул Истон, и толпа завизжала.

Он вскочил на стол. Я покачал головой и усмехнулся, глядя на это ходячее эго по имени Истон Фаррадей.

– Я говорю… – Он сделал паузу, а потом пронзительно завопил: – Это вы называете «оторваться», мать вашу?!

Тут я врубил настолько громкую и частую барабанную дробь, что толпа содрогнулась, не в силах противиться зажигательному ритму. Тела танцующих бились друг о друга, люди подпрыгивали, пили, некоторые чуть ли не бились в судорогах на полу. Я растворился в этом хаосе, как происходило всегда, когда я стоял на сцене и играл. Забыл о тьме, сгустившейся у меня в голове, и нырнул в эту эйфорию. Да здравствует отупляющая нирвана.

Я закрыл глаза, чтобы спрятаться от прыгающего света прожекторов, которыми управлял Истон. Мои кости вибрировали в такт музыке, звук заполнял мои уши, проникал в вены, словно инъекция. Перед опущенными веками танцевали красные и желтые круги. Я распахнул глаза и увидел, как Истон, шатаясь, слезает со сцены. Он обнимал за шею какую-то девушку, а та, очевидно, вознамерилась сжевать его губы. Истон увлек ее за собой, и парочка улизнула на улицу.

Несколько часов пронеслись как одна секунда. Я играл, пока у меня не закончились миксы. Брайс, местный бездарный «диджей», рванул на мое место, не дождавшись даже, пока я спущусь со сцены. Я забрал свой виски, прихватил немного закуски и вышел наружу; взбудораженная, очумевшая толпа и не заметила, что диджей поменялся.

Это был полный крышеснос.

Вырвавшись на свежий воздух, я приметил тихое местечко возле одной из стен Амбара, обессиленно опустился на землю и закрыл глаза, но практически сразу же раздался взрыв смеха, и я неохотно приподнял веки.

Это место не шло ни в какое сравнение с моим лондонским универом. Джефферсон Янг был крохотным, и здесь все друг друга знали. Университет, в котором я учился в Лондоне, был огромным, там не составляло труда затеряться в толпе. Я жил один – никакого общежития, лишь просторная квартира-студия недалеко от кампуса. Никаких друзей.

Я словно попал в другой мир, к тому же совершенно мне незнакомый.

Первые несколько дней я почти не выходил из комнаты, отсыпался и готовил миксы для сегодняшней ночи. Истон пытался уговорить меня потусоваться с ним и его приятелями, но я, будучи глубоко асоциальным человеком, отказался. Одиночество меня вполне устраивало.

Я снова закрыл глаза, но уже в следующую секунду ощутил прикосновение теплого плеча. Кейси уселась рядом со мной, сжимая в руке бутылку пива.

– Оторвался?

– Вымотался, – ответил я.

Она тихонько рассмеялась – наверное, ее веселил мой акцент. Во всяком случае, Истон постоянно хохотал, стоило мне открыть рот.

– Ты выступил просто потрясающе.

Я посмотрел на нее, и она опустила голову.

– Тебе, наверное, кажется, что ты в миллионах миль от дома, да? Джефферсон – это тебе не Лондон, верно? В смысле, сама-то я там не была, но… все же.

– Расстояние изрядное.

Кейси кивнула так, будто понимала мои чувства. Ни черта она не понимала.

– Ты учишься на музыкальном отделении? – Она покачала головой. – Да ладно. А где же еще? – Кейси бросила взгляд на вывалившуюся из Амбара толпу. На их месте я бы тоже сбежал, чтобы не слышать ту жуткую хрень, которую местный диджей считал музыкой. – Я учусь на отделении английского языка.

Я не ответил, лишь сделал глоток виски, а Кейси отхлебнула пива. Несколько минут спустя к нам подошли Мэтт и Сара.

Мэтт присел на корточки рядом с Кейси и принялся что-то настойчиво ей шептать. Девушка вздохнула.

– Я должна ей позвонить?

Мэтт кивнул.

– Господи Иисусе. – Кейси вытащила мобильный и встала.

– Что такое? – спросил я.

– Истон, – ответил Мэтт. – Напился в хлам и отказывается двигаться. – Он указал на Кейси. – Вот, приходится звонить его сестре, кроме нее с ним никто не справится. Кретин начинает страшно буянить, стоит хоть кому-нибудь пальцем его тронуть. Любит покутить, но совершенно не умеет пить.

– Р-разойдись! – прозвенел над полем пьяный голос Истона. Потом показался и сам парень: он шел, сильно шатаясь, и размахивал пустой бутылкой из-под текилы. Народ обходил его стороной.

– Кромвель! – Истон добрел до нас и повис у меня на шее. – Это просто огонь! – выкрикивал он заплетающимся языком. – Не могу поверить, что ты здесь, чувак! В Джефферсоне! В этой дыре никогда ничего не происходит! Скука смертная, мать ее!

Он грузно плюхнулся на землю. Мэтт попытался поставить его на ноги.

– Отвали! – рявкнул Истон. – Где Бонни?

– Уже едет.

Голова Истона упала на грудь, но он вяло кивнул, показывая, что все понял.

– Это он меня сюда привез, – шепнул я Мэтту.

– Вот дерьмо. Наша машина под завязку. Бонни подбросит тебя до дома, все равно ей везти Истона, а вы живете в одной комнате. Она милая и не будет против.

– Пойду заберу свои вещи.

Я юркнул обратно в сарай и взял свой ноутбук. Снова выбравшись наружу, я откинул со лба волосы и огляделся. Последние несколько дней я надеялся, что, приехав сюда, настроение улучшится, что черная яма, прочно угнездившаяся где-то в животе, исчезнет. И вот я попотчевал огромную толпу народа музыкой, поболтал с людьми и все равно чувствовал, как щемящая душу тоска рвется наружу, готовится поглотить меня, похоронить в прошлом.

С тем же успехом можно было сюда и не приезжать.

Прямо передо мной остановился серебристый автомобиль, на миг меня ослепил свет фар. Я подошел ближе. Башка у меня уже трещала по полной программе. Мэтт тянул Истона за руку, помогая подняться, а за другую руку тянула какая-то девчонка в обтягивающих джинсах и белом кардигане.

Очевидно, это и есть его сестра. Я подошел к машине, когда Мэтт уже захлопнул дверь.

Истон раскинулся на заднем сиденье – похоже, пребывал в глубокой отключке.

– Ты подбросишь его до дома? – спросил Мэтт у девчонки, потом быстро обнял ее. Сара последовала его примеру.

– Ага, – кивнула она.

– Кромвель! – Мэтт взмахнул рукой, призывая меня подойти ближе. Я подошел к ним, но сестра Истона даже не обернулась. Мне показалось, что она напряглась.

– Давай сюда, – сказал Мэтт. – Бонни забирает Истона домой. – Ты же не против подвезти Кромвеля, правда? В нашей машине мест нет. Это Истон его сюда привез.

Ответа я не услышал, поэтому просто прошел мимо нее к багажнику и положил туда свои вещи. Мэтт помахал мне на прощание и отчалил, увлекая за собой Сару. Кейси тронула меня за руку.

– Было приятно с тобой познакомиться, Кромвель. – Она двинулась вслед за остальными, а по пути один раз обернулась.

Я уже собирался открыть дверь со стороны пассажирского сиденья, но тут сестра Истона повернулась ко мне лицом, и в первое мгновение я не поверил своим глазам.

Потом из глубины памяти поднялось смутное воспоминание о теплом бризе, и меня словно холодной водой окатило.

«Твоя музыка бездушна»…

При виде моего перекосившегося лица девушка вздохнула и сказала:

– И снова здравствуй.

– Ты, – выдохнул я и холодно рассмеялся: до чего нелепую шутку сыграло со мной подлое мироздание!

– Я, – согласилась она, пожимая плечами. Моя реакция явно ее забавляла. Темные волосы, как и в прошлый раз, были собраны в хвост, спускающийся почти до талии. Она села в машину и опустила оконное стекло со стороны пассажирского сиденья.

– Так ты садишься или пойдешь домой пешком?

Я перекатил во рту пирсинг, пытаясь разжать кулаки. Ни в коем случае нельзя показать, как сильно обидели меня ее слова, небрежно брошенные на холодном утреннем пляже Брайтона. Ни за что нельзя позволить ей снова задеть меня за живое.

Бонни – кажется, именно так ее звали – завела мотор. Не в силах поверить в происходящее, я рассмеялся и открыл заднюю дверь. Истон вовсю храпел, его руки и ноги занимали все сиденье.

Бонни обернулась и посмотрела на меня:

– Похоже, тебе придется сесть рядом со мной, суперзвезда.

Стиснув зубы, я сделал глубокий вдох, повернулся и бросил взгляд на то место возле Амбара, где недавно сидел. Бутылка виски стояла на земле. Я быстро сбегал за ней, вернулся и уселся на переднее сиденье.

Без алкоголя мне эту поездку не выдержать.

– «Джек Дэниелс», – прокомментировала Бонни. – Похоже, вы с ним близкие друзья.

– Лучшие, – отрезал я.

В машине воцарилась оглушительная тишина. Я протянул руку и включил радио – заиграл какой-то фолк. Ну уж нет, спасибо. Я включил следующий трек ее плей-листа. Зазвучала Пятая симфония Бетховена, и я решил, что лучшим решением будет выключить эту проклятую шарманку.

– Твои музыкальные вкусы оставляют желать лучшего. – Я основательно приложился к бутылке. Не знаю, с чего я вообще открыл рот – никогда не стремился первым начинать разговор. Вот только стоило мне вспомнить тот разговор на пляже, и во мне закипела такая злость, что слова вырвались сами собой.

– Ах да, точно. Никакой классики. А теперь, выходит, и фолк под запретом. Приятно знать, что хорошая музыка оскорбляет твой слух. – Девушка на секунду отвлеклась от дороги и взглянула мне в глаза. Она хмурилась. – Ты здесь из-за Льюиса, верно? Иначе зачем тебе приезжать в Джефферсон?

Проигнорировав вопрос, я сделал еще глоток. Мне не хотелось обсуждать с этой фифой музыку, мне вообще не хотелось с ней разговаривать, и точка. Я вытащил из кармана сигарету, зажал ее в зубах и уже собирался закурить, как вредная девчонка сказала:

– Никакого курева в моей машине.

Я все равно зажег сигарету и от души затянулся. В следующую секунду машина так резко затормозила, что я едва не выронил бутылку.

– Сказала же, никаких сигарет в моей машине! – рявкнула Бонни. – Выброси ее или выметайся. Выбирай, Кромвель Дин.

Я весь напрягся. Еще никто не разговаривал со мной таким тоном. Я посмотрел ей в глаза, наполняя легкие дымом и выбросил сигарету в открытое окно. Впервые я смотрел на нее в упор, на эти темно-карие глаза и пухлые губы. Я примирительно вскинул руки.

– Слушаюсь, Бонни Фаррадей.

Она снова завела мотор, и мы во мгновение ока оказались на главной улице.

Студенты группками расползались по домам, возвращались в общежитие после вечеринки в Амбаре. Мне не хотелось говорить с Бонни, но терпеть напряженное молчание оказалось еще сложнее. Я сжал руками колени и сдержанно поинтересовался:

– Вечеринки не для тебя?

– Сегодня я была занята: готовилась к началу занятий в понедельник. – Не оборачиваясь, она указала на своего брата, храпевшего на заднем сиденье. – Ну, во всяком случае, пыталась заниматься, пока мой брат-близнец все не испортил.

Мои брови сами собой взлетели вверх. Бонни заметила это и пояснила:

– Ага, Истон старше на четыре минуты. Мы с ним совершенно не похожи, правда? Абсолютно разные. Но он мой лучший друг, поэтому вот она я, служба такси имени Бонни.

– Истон сказал, что вы местные.

– Ага, из Джефферсона. Самые что ни на есть уроженцы Южной Каролины. – Я ощутил ее взгляд. – Странно, правда? Ты здесь, после нашей встречи в Англии.

Я пожал плечами. А ведь и впрямь странно. Вероятность такой встречи – один на миллион.

Бонни остановила машину перед общежитием, потом обернулась и взглянула на брата.

– Придется тебе помочь мне поднять его по лестнице.

Я вылез из машины, подошел к заднему сиденью, выволок Истона наружу, взвалил на плечо и распорядился, кивнув на багажник:

– Мой ноутбук.

Бонни достала из багажника мои вещи. Я кое-как втащил Истона вверх по лестнице, довел до комнаты и сгрузил на кровать.

Пока мы поднимались по ступенькам, Бонни тяжело топала следом и теперь пыхтела, с трудом переводя дыхание.

– Может, тебе спортом заняться? Знаешь, кардио и все такое. Неужто так трудно взобраться по лестнице?

Я вел себя как отменная сволочь, знал это, но ничего не мог с собой поделать. Уж очень она меня взбесила той ночью в Брайтоне, и я никак не мог спустить ей это с рук.

Проигнорировав издевку, Бонни положила мои вещи на стол, потом взяла с прикроватной тумбочки брата пустой стакан и вышла из комнаты. Через несколько минут девушка вернулась, поставила стакан воды обратно на тумбочку, а рядом положила пару таблеток. Наконец она чмокнула Истона в макушку и пробормотала:

– Позвони мне завтра.

Я лежал на своей кровати, поглаживал пальцем наушники на шее и мечтал отрубиться. Проходя мимо меня, Бонни остановилась, в последний раз посмотрела на брата, и мне показалось, что ее взгляд стал нежнее. Сейчас она выглядела… милее, чем обычно.

– Будь добр, присмотри за ним, ладно?

Я решительно отмел эту идею.

– Истон уже большой мальчик, уверен, он сам о себе позаботится.

Бонни резко вскинула голову и потрясенно на меня уставилась, а потом ее лицо будто окаменело.

– Вижу, ты все такой же очаровательный, Кромвель. Спокойной ночи.

Бонни ушла, а Истон заворочался, приоткрыл один глаз и позвал:

– Бонни?

– Она ушла, – сказал я, снимая рубашку. Оставшись в трусах, я забрался в постель.

Истон перевернулся на другой бок.

– Это моя сестра. Она тебе сказала?

– Сказала.

Через пару секунд он уже вновь храпел.

Я взял свой телефон, включил музыку, как делал каждый вечер, и позволил успокаивающим танцевальным ритмам заполнить мое сознание. С электронной музыкой цвета у меня в голове были совершенно другими. С ней я не замечал тех оттенков, которые заставляли меня вспоминать.

И я был чертовски благодарен за это уж и не знаю кому – Богу или кто там над мирозданием главный.

Глава 4

Бонни

Я захлопнула дверь внедорожника и направилась в свою комнату. Кромвель Дин никак не выходил у меня из головы. Разумеется, я знала, что он здесь: с той минуты как Истон услышал, что будет делить комнату со знаменитым диджеем, то больше ни о чем другом не мог говорить.

И все же я не верила своим ушам.

Истон понятия не имел о том, что я случайно столкнулась с Кромвелем в Брайтоне. Я вообще никому об этом не рассказала. Честно говоря, у меня в голове не укладывалось, что я говорила с заезжей звездой таким тоном, но ведь и он… вел себя со мной как с прислугой. Кромвель Дин был просто невероятно груб, но тут уж ничего не поделаешь. Я видела, как он, шатаясь, брел по пляжу с бутылкой «Джек Дэниелс» в руке. Видела его в том битком набитом клубе. Видела, как народ двигался под его музыку, точно околдованный. И чувствовала при этом лишь…

Разочарование.

Кромвель Дин. Мир знал его как диджея, но мне удалось увидеть в нем кое-что еще. Я знала его как гения классической музыки. Кромвель Дин и не догадывался, что я давно за ним наблюдаю. Я видела, как он еще ребенком создал такую великолепную симфонию, что вдохновил меня – мне хотелось совершенствоваться как музыканту. Я видела любительскую видеосъемку, запечатлевшую простого английского мальчика, наделенного талантом Моцарта.

На одном из частных уроков фортепиано моя учительница показала мне видеозапись с ним, чтобы продемонстрировать, на что может быть способен ребенок моего возраста, показать, что в мире есть и другие люди, так же, как и я, пропитанные любовью к музыке. Кромвель Дин стал моим лучшим другом, хоть и не подозревал о моем существовании. Он был моей надеждой, надеждой на то, что за пределами нашего городка есть люди, в сердцах которых, как и в моем сердце, живет любовь к музыке. Не только я одна грежу нотами, мелодиями и концертами.

Кромвель выиграл главный приз BBC в соревновании юных композиторов, когда ему было шестнадцать. Музыку его сочинения исполнял симфонический оркестр в последний вечер конкурса. Я смотрела тот показ глубокой ночью со своего ноутбука, и по моему лицу текли слезы при виде взволнованного лица Кромвеля – камера показывала его крупным планом, он не отрывал взгляда от оркестра. Тогда парень показался мне таким же прекрасным, как и его симфония.

А потом, спустя всего пару месяцев, он исчез. Больше не писал музыку, и она умерла вместе с его именем.

Но все то время, пока Кромвель отсутствовал, я его не забывала, поэтому, когда он вновь стал заниматься музыкой, восторгу моему не было предела.

До тех пор, пока я не услышала его выступление в клубе.

Вообще-то, я ничего не имею против танцевальной электронной музыки. Но когда я услышала, как человек, долгие годы остававшийся моим кумиром, запускает искусственные миксы, вместо того чтобы работать с настоящими инструментами, мое сердце чуть не разорвалось от боли.

Поэтому до отъезда из Англии я пошла послушать его – ничего не смогла с собой поделать. Я затерялась в толпе и закрыла глаза, но ничего не почувствовала. Открыв глаза, я стала смотреть на него, чувствуя лишь симпатию к мальчику, который однажды на моих глазах дирижировал оркестром, который исполнял написанную им потрясающую музыку. Его руки метались, как птицы, палочка буквально порхала, и было видно, что он полностью поглощен пением струн и плачем духовых инструментов. Та музыка лилась из глубины его души, словно отпечаток его сердца, которое он дарил слушателям. Аудитории посчастливилось слышать то выступление вживую.

Когда он стоял на сцене в том клубе, его взгляд был безжизненным. Он не вложил свое сердце в те ритмы, не говоря уже о душе. Пусть даже в Европе его популярность как диджея взлетела до небес, но то, чем он занимался, не было его страстью и целью.

Меня не одурачить.

Тот Кромвель Дин, за которым я наблюдала, пока он был ребенком, умер, потому что исчез тот внутренний стержень, который побуждал его создавать музыку, способную изменять жизни людей.

– Бонни?

Я моргнула и обнаружила, что стою возле двери своей комнаты и таращусь на ее деревянную поверхность. Обернувшись, я увидела Кейси – та входила в свою комнату, она жила по соседству.

– Привет, – пробормотала я и потерла лоб.

– Все в порядке? Ты уже несколько минут стоишь вот так и держишься за дверную ручку.

Я засмеялась и покачала головой.

– Слишком глубоко задумалась.

Кейси улыбнулась:

– Как там Истон?

Я подняла глаза к потолку:

– Пьян в стельку, но, слава богу, мирно спит в своей кровати.

Кейси подошла ближе.

– Подвезла Кромвеля до дома?

– Ага.

– И какой он? Вы с ним говорили?

– Немного.

Я вздохнула, пытаясь побороть внезапно навалившуюся усталость. Спать хотелось страшно.

– И?

Я посмотрела на Кейси и покачала головой:

– Честно говоря, он тот еще козел. Грубый и наглый.

– Но горячий парень.

Кейси покраснела.

– Мне кажется, он не тот человек, с которым стоит встречаться, Кейси.

Я вспомнила девушку, с которой Кромвель улизнул за сцену в том клубе прямо в разгар выступления. И его пошлые слова на пляже: «Мне сегодня уже отсосали».

Не сказать, чтобы мы с Кейси дружили, она просто жила в соседней комнате. И все же она казалась мне милой и славной. Я нисколько не сомневалась, что после того как Кромвель Дин получит от нее то, чего хочет, он прожует ее и выплюнет – во всяком случае, парень производил именно такое впечатление.

– Ага, – ответила Кейси. Я видела, что она соглашается исключительно из вежливости, а на самом деле пропускает мое предупреждение мимо ушей. – Пойду-ка я спать. – Она склонила голову к плечу. – И тебе тоже стоит лечь, солнце. Вид у тебя помятый.

– Спокойной ночи, Кейси. Увидимся завтра.

Я вошла в комнату, благо жила одна и не рисковала разбудить соседку, уронила сумочку на пол, надела пижаму, забралась в постель и попыталась уснуть. Я устала, все тело болело, но голова никак не желала отключаться.

Мысли снова и снова возвращались к Кромвелю. И, что еще хуже, я знала, что увижу его в понедельник. Нам придется ходить на одни и те же занятия. Я училась на музыкальном отделении, потому что никогда не видела для себя иного пути. Знала, что и Кромвель поступил на это отделение, Истон мне рассказал.

Я закрыла глаза, и перед моим мысленным взором немедленно появился Кромвель, развалившийся на пассажирском сиденье моей машины с бутылкой виски в руке. Кромвель с сигаретой после того, как я попросила его этого не делать. Татуировки и пирсинг.

– Кромвель Дин, что же с тобой случилось? – прошептала я в темноту.

В конце концов я потянулась к телефону, включила то самое видео, так прочно засевшее в моем сердце, и нажала на кнопку «проиграть». Вступили струнные, затем духовые подхватили мелодию, а я закрыла глаза, и мной наконец овладел сон.

Интересно, сможет ли подобная музыка когда-нибудь вновь найти путь к сердцу Кромвеля Дина?

– Сестренка?

Я повернулась на стуле и увидела, что в комнату входит Истон.

– Ну, привет, – откликнулась я. Истон рухнул на мою кровать, погладил лежавшую на ней гитару и переложил инструмент на пол.

– Извини за прошлую ночь, – сказал он и заглянул мне в глаза. – Кромвель впервые выбрался на вечеринку, и в Амбаре царил полный дурдом. Меня засосала атмосфера всеобщего безумия. – Он пожал плечами. – Ты же меня знаешь.

– Ага, я тебя знаю. – Я подошла к маленькому холодильнику в углу комнаты, достала банку газировки и протянула брату.

– О, сахар. Спасибо, Бонни. Только ты умеешь меня подбодрить.

– Ты же знаешь, я вообще не пью эту отраву и держу ее здесь исключительно ради того, чтобы скрасить тебе похмелье.

Брат подмигнул мне:

– Кромвель сказал, ты привезла нас домой. – Я кивнула. – Что ты о нем думаешь?

Я заставила Истона убрать ноги с кровати и села рядом.

– Что я о нем думаю?

– Ага. – Истон прикончил газировку, встал, взял себе еще банку и снова сел. – Понимаю, он может показаться грубоватым, но мне этот парень нравится. Не похоже, что у него много друзей.

– Он только что приехал сюда.

– Я имею в виду вообще, в Англии. Ему никто не звонит. Я увидел пару смс, но Кромвель сказал, что они от мамы.

– Тогда ему не стоит быть таким грубым, не находишь?

– Он тебе грубил?

– Он был пьян, – ответила я. О том, что при нашей последней встрече Кромвель вел себя просто беспардонно, я умолчала.

Истон кивнул.

– Жаль, тебя там не было, Бонни. У этого парня просто бешеный талант. Кажется, он уходит глубоко в себя и играет от всей души. Вот черт, он же будет в твоем классе, да? Присматривай за ним.

– У меня сложилось впечатление, что ему не требуется опека.

– И все-таки. – Истон соскочил с кровати и протянул мне руку: – Идем. Мама с папой, наверное, уже в закусочной.

Я взяла его за руку и встала. Брат внимательно посмотрел на меня:

– С тобой все в порядке? Выглядишь усталой. Этим летом ты сидела дома больше обычного.

Я закатила глаза:

– Истон, я действительно устала. Мне пришлось ехать за тобой посреди ночи. – Я ощутила, как жар приливает к щекам из-за того, что приходится оправдываться. – В понедельник я хочу произвести впечатление на Льюиса, ясно? Не каждый день выпадает удача поучиться у такого талантливого преподавателя.

Истон приобнял меня за плечи:

– Ну ты и заучка.

Я оттолкнула брата и швырнула в него пачку мятных леденцов.

– Съешь парочку, прежде чем мы отправимся на встречу с мамой и папой. От тебя несет, как от винной бочки.

Истон поймал леденцы и открыл передо мной дверь.

В понедельник начнутся занятия. Уверена, Кромвель Дин даже смотреть не будет в мою сторону. Истон ошибается: за этим парнем не нужно присматривать.

Я нисколько не сомневалась, что даже попытайся я наладить с ним отношения, Кромвель будет вести себя как законченный моральный урод.

Глава 5

Бонни

Класс гудел точно потревоженный пчелиный улей. В прошлом году такой бешеной энергией и не пахло. Группа у нас маленькая, но всеобщая взбудораженность ощущалась отчетливо – так бывает, когда стоишь на трибуне переполненного стадиона.

Мой друг Брайс наклонился ко мне.

– Странно, да? Столько шуму из-за какого-то профессора.

Вот только к нам пожаловал не «какой-то профессор»: Льюис был известнейшим композитором. Он объездил весь мир, выступал в концертных залах и театрах, и человек вроде меня мог лишь мечтать о подобной встрече. Все знали, что у него проблемы с наркотиками и алкоголем – именно из-за них он прервал работу всей своей жизни и вернулся в Джефферсон, свой родной город. В интервью для школьной газеты он сказал, что испытывал необходимость единения с корнями, в знакомой с детства обстановке. Сказал, что хочет помогать своим землякам, преподавая в университете.

Какая потеря для мировой музыки, но какое приобретение для нас!

Я покачала ручкой над тетрадью. Открылась дверь, и в аудиторию вошел человек, которого я бессчетное количество раз видела по телевизору. Студенты притихли, наблюдая, как он шагает к столу. Он оказался молодым – на экране телевизора он выглядел старше. У него были темные волосы и добрая улыбка.

Едва мужчина открыл рот, как дверь распахнулась, и в аудиторию вошел высокий парень, с ног до головы покрытый татуировками.

Кромвель.

Прибытие профессора Льюиса сопровождалось благоговейной тишиной, но приход Кромвеля Дина вызвал волну перешептываний, пятнадцать пар глаз с любопытством уставились на него.

Знаменитый диджей неторопливо поднялся по ступенькам и сел на один из последних рядов. В отличие от всех остальных я не стала оборачиваться, чтобы на него поглазеть, а смотрела на озабоченно нахмурившегося профессора Льюиса.

Преподаватель откашлялся.

– Мистер Дин, рад, что вы к нам присоединились.

На этот раз я повернула голову и бросила взгляд на Кромвеля: мне стало интересно, не выкажет ли он хоть каплю раскаяния. Юноша развалился на сиденье и смотрел на Льюиса с выражением полного безразличия. Он показался мне живым воплощением наглости с этим своим пирсингом в языке. С пояса его черных джинсов свисала цепь, короткие рукава простой белой футболки плотно облегали мускулистые предплечья. Татуировки обвивали руки подобно виноградным лозам.

Наверное, кто-то посчитал бы эти татуировки произведением искусства, но мне казалось, что они душат Кромвеля.

Волосы юноши пребывали в полном беспорядке, растрепанная челка ниспадала на лоб. В ушах сверкали серебряные сережки, еще одно кольцо он носил в левой ноздре.

Я уже хотела отвернуться, как вдруг наши взгляды встретились. Глаза у него были очень странного цвета – не небесно-синие, нет, скорее они напоминали об опасных морских глубинах, в которых так легко сгинуть. Кромвель тяжело вздохнул. Уверена, это мое присутствие так его напрягало. Я ведь не сказала ему, что тоже учусь на музыкальном отделении.

– Мистер Дин? Мы можем начать? – спросил Льюис.

Кромвель кивнул:

– Я вам не препятствую.

У меня округлились глаза. По сравнению с южно-каролинским произношением Льюиса, английский акцент Кромвеля резал слух. Можно подумать, он нарочно так говорил, чтобы лишний раз выделиться, как будто не достаточно его татуировок и мрачного выражения лица. Я надела свитер, который перед началом занятия повесила на спинку стула. В аудитории вдруг стало очень холодно.

– Давайте не будем ходить вокруг да около, – сказал Льюис и осмотрел класс. – Я составил обширную программу и жду от вас полной отдачи и усердной работы. – Он подошел к своему столу, присел на столешницу и продолжил: – Вы все уже должны были ознакомиться с программой курса и знаете, что больше всего времени отводится на создание музыкальной композиции. Над этим проектом следует работать в паре. – Он улыбнулся, глаза его горели радостным предвкушением. Мне показалось, что он быстро взглянул на Кромвеля, но, возможно, у меня просто разыгралось воображение.

– Я уже разбил вас на пары. – Он потянулся к лежащей на столе папке и извлек из нее лист бумаги. – В конце занятия вы увидите, с кем вам предстоит работать. И, прежде чем вы спросите, отвечаю: нет, состав пар изменить нельзя. И, да, вам вдвоем с напарником придется либо выполнить задание, либо провалить его. Никто ведь не хочет испортить себе аттестат.

Он обошел стол, щелкнул выключателем проектора, и помощник преподавателя погасил свет.

– Каждый из вас получит возможность заниматься со мной лично пятнадцать часов в семестр. – Он обернулся через плечо и сурово взглянул на нас. – Не пропускайте эти занятия.

Я покосилась на Брайса, чувствуя, как кровь начинает быстрее бежать по венам.

– Персональные занятия, – восторженно прошептала я, и Брайс в ответ широко улыбнулся.

– Раз в две недели у нас будут семинары, на которых мы будем обсуждать ваши музыкальные композиции, как индивидуальные, так и те, что вы создадите, работая в паре, потому что эти занятия полностью посвящены созданию музыки.

Льюис улыбнулся и на миг сбросил маску строгого преподавателя.

– В этой комнате я намереваюсь сделать из вас настоящих маэстро, и все вы познакомитесь с моими личными демонами.

Я затаила дыхание. Все знали о его проблемах, но я не думала, что он заговорит об этом в классе.

– Я изо всех сил пытался подарить свою музыку миру, но оказалось, что мое предназначение не в этом.

Он снова улыбнулся, и его лицо стало на удивление умиротворенным.

– Я обрел счастье, помогая другим реализовать их таланты. Похоже, у меня на роду написано учить, помогать другим находить свое предназначение в этом мире, свое страстное увлечение.

В комнате повисла тишина. Я моргнула, вдруг осознав, что мое сердце переполнено, а на глаза навернулись слезы.

– В конце года мы устроим презентацию, в ходе которой исполнят ваши произведения. – Льюис встал и опустил руки в карманы брюк. – Я должен научить других тому, чему сам не смог научиться, будучи композитором: обмениваться идеями и побуждать друг друга совершенствовать свое искусство. – Он указал на класс. – Все вы здесь, потому что талантливы. Но у меня для вас новости: миллионы людей обладают талантом. Этот проект поможет вам учиться друг у друга и оттачивать свое мастерство. Эта работа интригует меня больше всего.

Профессор Льюис повернулся к экрану и продолжил перечислять требования к студентам этого курса. Закончив, он сказал:

– Все свободны. Полагаю, вам хочется узнать, кто будет вашим партнером, а также выпить кофе и размять ноги. Используйте время с пользой, постарайтесь лучше узнать своего партнера. – Он усмехнулся. – Ведь весь этот год вы будете проводить вместе довольно много времени.

Одни студенты сгрудились перед листком бумаги, который помощник преподавателя разместил на стене, другие поспешили представиться Льюису. Брайс нашел в списке свое имя и подошел к Томми Уайдеру. Я нахмурилась: обычно мы с Брайсом работали вместе. Проходя мимо меня, он покачал головой.

– На этот раз команда мечты не сложилась, Бонни.

Мне стало грустно. По глазам было видно, что Брайс тоже огорчен. С ним я чувствовала себя комфортно: талантом он не блистал, зато был милым. Я знала, что нравлюсь ему, что это не просто дружеская привязанность и что у нас с ним никогда ничего не получится. И все же рядом с ним мне было спокойно, потому что парень не задавал много личных вопросов.

Я дождалась, пока толпа разойдется. Некоторые студенты странно поглядывали на меня, покидая аудиторию. Интересно, почему? Прочитав список, я все поняла.

Я чуть не ахнула от неожиданности, увидев рядом со своим именем имя Кромвеля Дина.

Обернувшись, я обнаружила, что в классе остался только профессор Льюис.

– Бонни Фаррадей, я полагаю?

Он держал в руках анкету с моей фотографией.

– Да, сэр. – Я закусила губу. – Знаю, вы сказали, что состав пар для работы над проектом не обсуждается…

– Сказал. И это не обсуждается.

Мое сердце замерло.

– Хорошо.

Я повернулась, намереваясь уйти.

– Вы лучшая в группе, Бонни, – сказал Льюис. – Кромвель новенький в колледже. – Он присел на край стола рядом со мной. Сейчас, когда он был так близко, я заметила в его темных волосах проблески седины. Я предположила, что ему немного за сорок. – В Великобритании он был одним из лучших учеников в школе. Он очень умный и талантливый. Но освоиться в новом колледже всегда нелегко, даже если новенький этого не показывает. – Он скрестил руки на груди. – В учебной части посоветовали поставить вас к нему в пару.

– Да, сэр, – повторила я. Впервые в жизни я злилась на то, что преподаватели считают меня надежной и добросовестной.

Перед тем как покинуть класс, я сказала:

– Добро пожаловать обратно в Джефферсон, профессор. Здесь вы для многих пример и источник вдохновения.

Он улыбнулся и снова вернулся к работе.

Я вышла и начала настороженно озираться, высматривая Кромвеля, но его нигде не было, и я вздохнула. Очевидно, знаменитый диджей сбежал, даже не удосужившись заглянуть в список. Держу пари, он не знает, что его партнером буду я.

Чувствуя себя совершенно обессиленной, я прислонилась к стене. Впереди у меня было две свободные пары, и я твердо намерена отыскать этого типа.

Я не дам этому грубияну загубить мою учебу. Раз приходится с ним работать, ничего не поделаешь, придется. Вот только я всерьез опасалась, что из этого сотрудничества не выйдет ничего хорошего.

Абсолютно ничего.

Глава 6

Кромвель

Я подошел к столу и включил ноутбук. Истон был на занятиях, так что я плюхнулся на стул, включил свои микшерные пульты, надел наушники и запустил на полную громкость микс, который начал составлять пару дней назад.

Закрыл глаза и всем телом впитывал ритм ударных. Перед глазами мелькали розовые и зеленые вспышки. Протянув руку, я, не глядя, коснулся пульта, ускорил темп, и мое сердце забилось чаще, в такт барабанам. Передо мной танцевали треугольники и квадраты, образуя причудливые узоры. А потом…

Наушники сдернули у меня с головы. Я резко выпрямился и подпрыгнул от неожиданности. Передо мной стояла Бонни Фаррадей с наушниками в руках. Меня немедленно окатила волна леденящей душу ярости, однако когда я посмотрел на девушку, негатив улетучился. Это меня удивило. В последнее время только злость меня и подпитывала, я не мог понять, почему вдруг успокоился.

Мне не нравилось чувствовать смущение.

Я протянул руку.

– А ну, верни.

Бонни медленно прижала наушники к груди. Я зажмурился, пытаясь взять себя в руки. Когда я снова открыл глаза, Бонни стояла передо мной, скрестив руки на груди.

На ней были обтягивающие джинсы и белая футболка. На плечи она накинула свитер, как те богатенькие ребята, что важно расхаживают по улицам Челси летом. Каштановые волосы снова собраны в длинный хвост. Взглянув ей в лицо, я обнаружил, что девушка встревоженно хмурит брови.

– Что ты здесь забыла? – поинтересовался я и не глядя потянулся выключить микс, который теперь грохотал из динамиков. Я его еще не закончил. До сих пор еще никому не удавалось услышать мои незаконченные миксы. Прямо сейчас я работал над новой композицией, которую собирался выложить в Интернет, а малышка Бонни Фаррадей нарушила мои планы.

– Ты хотя бы видел список пар, которые составил профессор?

Я нахмурился:

– Какой еще список?

Карие глаза Бонни гневно блеснули.

– Тот самый, о котором Льюис распинался большую часть занятия.

Она шагнула ко мне и с размаху припечатала наушники к моей груди. Я автоматически подхватил их и сосредоточил взгляд на девушке. Росту в ней было метр шестьдесят от силы. С высоты моих метра восьмидесяти восьми она казалась крохотной. Истон, к примеру, был ниже меня на пару-тройку сантиметров. Очевидно, он забрал себе все самое лучшее, пока они с сестрой находились в материнской утробе.

– Так вот, суперзвезда, мы с тобой партнеры на занятиях по музыкальной композиции на весь следующий год.

Я уставился на нее как баран на новые ворота. В ее карих глазах запросто можно было утонуть, и я явственно ощутил, как судьба смеется надо мной. Похоже, мне не сбежать от этой девушки.

– Ну конечно, – вздохнул я и снова повернулся к компьютеру. Однако не успел я нажать кнопку, чтобы вывести экран из спящего режима, как Бонни захлопнула крышку ноутбука и прижала ее ладонью.

Не поднимая взгляд, я процедил сквозь зубы:

– Бонни. Говорю один раз, повторять не стану: руки прочь от моего ноутбука. И уходи. Я работаю.

Девушка не двинулась с места и не убрала руку.

– Не порти мне жизнь, – потребовала она спокойно. На ее лице не дрогнул ни один мускул, но ее слова с этим деревенским, тягучим акцентом выдали ее. В голосе я уловил дрожь, и от этого у меня неприятно кольнуло в груди.

Отбросив это чувство, я приподнял брови и спросил мерзким тоном:

– И как именно я порчу тебе жизнь, Фаррадей?

Я знал, что говорю снисходительно, но эта девушка начинала меня бесить.

У Бонни дрогнула щека, но она по-прежнему не убирала руку с ноутбука.

– Я вкалывала как проклятая, чтобы поступить сюда, и не позволю легкомысленному типу вроде тебя все испортить.

Мне показалось, что она в отчаянии. И все же у меня в душе разгорелся огонь.

– Ты ничего обо мне не знаешь.

– Не знаю, – парировала она. – И не хочу знать. Мне плевать, нравлюсь я тебе или нет, но так уж сложилось, что мы будем выполнять эту работу вместе. – Она сглотнула, потом ее голос смягчился. – Для меня учиться у такого специалиста, как Льюис, – это предел мечтаний. – Она медленно убрала руку с ноутбука, а я уставился на то место, где только что находились ее пальцы. – Не отнимай у меня эту возможность. – Теперь в ее голосе звенела мольба.

Не знаю почему, но у меня в животе снова проснулась та колкая боль, что так часто мучила меня. Бонни запустила руку в сумку и вытащила листок бумаги.

– Помощник преподавателя раздал нам это, когда занятие закончилось, но ты ушел раньше и не забрал свою копию.

Она положила листок на мой стол, но я даже не взглянул на него.

Бонни разочарованно вздохнула:

– Там написано, что мы должны представить примерный план своего проекта на пятничном семинаре. – Она заправила за ухо прядь волос. – Меня не будет здесь несколько дней, так что нам нужно обсудить это сейчас.

При мысли о том, чтобы работать вместе с Бонни, мной завладели смешанные чувства. Мне не хотелось ничего чувствовать и вполне устраивало оцепенение. Но Бонни Фаррадей каким-то чудом удалось вдохнуть жизнь в мою мертвую душу.

– Я занят.

Я развернулся, надел наушники и включил звук, но уже в следующую секунду крышку моего ноутбука снова захлопнули, на этот раз довольно сильно. Мне пришлось сосчитать до десяти… Очень, очень медленно.

Злоба, с которой я жил изо дня в день, опять просыпалась.

Я стянул наушники с головы и повесил на шею. Повернулся. Бонни по-прежнему стояла передо мной и только что не дымилась от гнева.

Она закрыла глаза, ее плечи поникли.

– Прошу тебя, Кромвель. Знаю, ты сердишься из-за того, что я сказала тебе тогда, в Брайтоне, я это понимаю по твоему раздраженному тону. Но нам нужно составить этот план.

При одном лишь упоминании о том случае на пляже кровь закипела у меня в жилах.

– Я на тебя не сержусь. Я вообще ничего к тебе не испытываю, – холодно заявил я. Мне не хотелось, чтобы она думала, будто ее слова имеют для меня какое-то значение, не хотелось показать, как сильно она меня задела.

– Да. Ну, тогда…

Она принялась потирать руки друг о друга, словно я ее ударил, и я стиснул зубы. То раздражающее колкое чувство в животе вернулось. Девушка шагнула было к двери, потом замерла как вкопанная, резко повернулась и посмотрела на меня, вздернув подбородок.

– Пойдем со мной, выпьем кофе. Это не займет много времени. Я набросаю план, тебе и делать-то ничего не придется, будешь просто подавать идеи. Нам всего лишь нужно решить, что мы будем делать.

Я шумно выдохнул. Хотелось лишь одного: чтобы меня оставили в покое.

– Пожалуйста, пойдем. А потом можешь снова вернуться к своим барабанам.

Мне страшно не хотелось никуда идти, но, странное дело, я обнаружил, что поднимаюсь с места.

– У тебя один час.

Когда я шел к двери вслед за Бонни, ее плечи расслабленно опустились. Я запер дверь комнаты на ключ и, повернувшись, понял, что она догадалась, о чем я думаю.

– Истон дал мне ключ. Обычно именно я забираю его и подвожу домой после вечеринок, так что ключ мне необходим. – Она опустила глаза. – Я больше не буду использовать его без разрешения.

Что-то шевельнулось в моей душе после ее взгляда, но я привычно подавил ненужное чувство.

Бонни повела меня через двор; она шла не рядом, а чуть впереди, и меня это полностью устраивало. Несколько девушек мне улыбнулись, и я решил, что на этой неделе у меня непременно будет секс. Похоже, здесь мне не составит труда подцепить какую-нибудь цыпочку. Я и так слишком долго воздерживался, так что теперь заводился с полоборота. Вот только меня отвлекли.

В основном меня всегда отвлекала Бонни.

Она остановилась возле своего автомобиля.

– Раз у меня всего час, поедем на машине, так быстрее.

Когда Бонни выезжала с территории кампуса, студенты провожали нас заинтересованными взглядами.

– Начиная с сегодняшнего вечера мы официально встречаемся. Это так, к сведению, – сообщила она.

Я резко повернул голову и уставился на Бонни, прищурив глаза.

– Это ты о чем?

Она указала на студентов.

– Минусы жизни в маленьком городке. Сплетни распространяются со скоростью света.

Я откинулся на спинку сиденья и стал смотреть на здания главной улицы.

– Отлично. Это очень мне поможет, если я захочу с кем-то перепихнуться.

Бонни безрадостно рассмеялась:

– Не унывай. Ты для них как новая, блестящая игрушка. Если девушки будут думать, что у тебя уже есть подружка, это сделает тебя еще привлекательнее в их глазах.

– Какое облегчение.

Бонни припарковалась перед кофейней «Джефферсон», вылезла из машины и забросила на плечо рюкзак, набитый тетрадками и бог знает чем еще. У меня в кошельке лежало десять долларов, а помимо кошелька в моих карманах ничего не было – разве что я засунул в них руки.

Я путешествовал налегке.

В этом заведении я еще не бывал, но оно ничем не отличалось от всех прочих кафешек в стиле хиппи, где мне случалось бывать: красные стены, в глубине зала притулилась маленькая сцена.

– Привет, Бонни! – воскликнуло сразу несколько голосов. Девушка провела меня к столику в конце зала, попутно улыбаясь знакомым, но когда мы сели, милая улыбка исчезла с ее лица.

Я стиснул кулак: эта перемена мне не понравилась, и меня страшно злил тот факт, что я вообще обращаю внимание на такую ерунду.

К нашему столику подошел какой-то парень.

– Как обычно, Бонни?

– Ага. Спасибо, Сэм.

– Ты сегодня без Брайса? Раньше я тебя без него не видел в дни занятий.

– У меня новый партнер.

Она сказала это таким тоном, будто сообщала о чьей-то внезапной кончине.

Парень поглядел на меня и кивнул так, будто понял причину разочарования Бонни. Козел.

– Мне самый большой кофе, какой у вас есть, – сказал я. – Черный.

Бонни открыла тетрадь.

– Итак. Думаю, нам следует начать с того, что мы можем сыграть. Это поможет понять свои сильные стороны.

– Я занимаюсь только электронной музыкой, так что у меня есть мой ноутбук. Драм-машина и все такое.

Бонни посмотрела на меня с каменным лицом.

– Мы не можем сочинить музыкальное произведение с помощью твоего компьютера и искусственно синтезированных ритмов.

Я закинул руки на спинку сиденья.

– Ничего другого предложить не могу. Я работаю с электроникой, и Льюис об этом знает. Он сам предложил мне тут учиться, сам меня выследил. Думаешь, я по собственной воле выбрал бы эту вонючую дыру?

– А больше ты ни на чем не играешь? Как насчет настоящих музыкальных инструментов?

Был в ее вопросе какой-то подтекст, словно она что-то обо мне разузнала, то, что я предпочел бы скрыть. Это напрягало.

Покачав головой, я потянулся и заложил руки за голову. Хотелось сказать, что создание электронной музыки сравнимо с игрой на музыкальном инструменте, но я даже рта не раскрыл.

– Я играю на пианино и гитаре. Еще на скрипке, но совсем чуть-чуть, получается не очень. – Она хитро смотрела на меня, будто изучала. Проверяла. – Но ты же умеешь читать ноты и писать музыку, да?

Я кивнул и поблагодарил Господа Бога, когда принесли кофе: Бонни наконец заткнулась. Я махнул свой кофе залпом, как газировку. Сэм поглядел, как я пью, и пробормотал, что принесет еще.

– Льюис хочет, чтобы мы, по крайней мере, придумали какую-то тему. О чем будет музыкальное произведение, что мы пытаемся сказать. – Девушка склонила голову. – Есть идеи?

– Не-а.

– Я подумала, может, что-то вроде времен года? Что-то связанное с природой? Тема: время летит, а мы, люди, не в силах остановить его бег.

Я закатил глаза.

– Да это будет просто бомба. Я прямо-таки слышу, как сквозь ударные ритмы, льющиеся из моего ноутбука, пробивается пение птиц.

Я опять вел себя как полный моральный урод, в смысле, еще хуже, чем обычно. Рядом с Бонни я не мог сдержаться.

Она устало потерла глаза.

– Кромвель. Нам нужно принять решение, окей? Необязательно делать это с радостью, но мы же можем работать вместе. Так поступают и поступали многие музыканты, и они создавали хорошую музыку. – Она отхлебнула кофе. – Мне нравится идея смены времен года, это позволит нам задействовать больше инструментов и темпов.

– Ладно, – фыркнул я.

Тут вернулся Сэм и снова наполнил мою кружку.

Бонни откинулась на спинку и сделала еще глоток, глядя на меня поверх кружки.

– Любуешься? – Я насмешливо ухмыльнулся.

Она пропустила издевку мимо ушей.

– Льюис сказал, в Лондоне ты был первым в классе.

Я замер, чувствуя, как напряглось все тело.

– Хорошо бы кто-то посоветовал Льюису попридержать свой гребаный язык.

– Можешь сам это сделать, если так хочется. – Она подперла рукой подбородок. – Слушай, а как ты сюда приехал? У тебя есть виза?

– Двойное гражданство. Я родился здесь, в Чарльстоне.

– Так ты американец? – потрясенно спросила она. – Не знала.

– Нет, я британец.

Девушка разочарованно фыркнула.

– Ты же понял, о чем я. Ты здесь родился?

– И меня увезли в Англию в возрасте семи недель. С тех пор я сюда не возвращался. Так что я такой же американец, как старушка Лиз.

– Кто?

– Королева.

Бонни даже не улыбнулась.

– Выходит, твои родители – уроженцы Южной Каролины?

– Только мама.

– А папа?

– Может, хватит расспросов? – рявкнул я. Мне совершенно не хотелось обсуждать свою семью. Я указал на лежавшую перед Бонни открытую тетрадь. – Времена года. Много инструментов, смена темпов. Вероятно, из всего этого получится то еще дерьмо, но ничего другого у нас нет. Мы закончили.

Бонни отшатнулась, ее рот приоткрылся, глаза округлились. При виде ее побледневшего лица меня кольнуло чувство вины, но я привычно подавил эмоции. В последнее время я в этом преуспел.

– Ладно, как хочешь, Кромвель, – сказала она. Похоже, взяла себя в руки. – Дальше я справлюсь сама.

Я встал и бросил на стол свои десять долларов. Мой стул жалобно скрипнул от резкого движения, и вся кофейня уставилась на нас. Не дожидаясь, пока Бонни предложит отвезти меня домой, я поспешил уйти.

Переулок вывел меня прямо к парку, за которым находилась территория университета. Меня трясло. Вытащив из кармана сигареты, я закурил, не обращая внимания на осуждающие взгляды проходивших мимо мамаш с детьми. Когда я вышел на большую лужайку, то успел выкурить уже три сигареты. Я сел под деревом, прислонился спиной к стволу и стал наблюдать за парнем, который занимался чем-то вроде тайцзи.

Он неплохо смотрелся бы на открытке.

Я поглядел на солнце. Ветра не было, в ветвях у меня над головой чирикали птицы, и я невольно рассмеялся иронии судьбы.

Птицы.

– Времена года, – пробормотал я.

Что за дерьмо.

И все же пока я сидел там, пытаясь выбросить из головы идею о быстротечности времени и прочей хрени, мое воображение добавило к окружающему меня пасторальному пейзажу быстрое, звонкое пение флейты. Я точно наяву увидел, как на лужайке стоит одинокий скрипач и начинает играть основную мелодию.

Весна.

Желтый цвет. Все оттенки желтого.

Я открыл глаза и так сильно сжал кулаки, что заныли пальцы. Резко повернувшись, я с размаху всадил кулак в древесный ствол, медленно отвел руку и стал смотреть, как по ладони стекает кровь, – твердая кора рассекла кожу на костяшках.

Я подскочил как ужаленный и зашагал обратно в общежитие, оставляя за собой след из кровавых капель. Мне срочно требовались зажигательные электронные ритмы.

Мне нужно было забыть.

Сорвав с шеи наушники, висевшие там все это время, я нахлобучил их на голову и врубил музыку на полную громкость, чтобы в голове не осталось ярких цветов, мыслей и образов.

Звучал новый плей-лист, и я растворился в тяжелых звуках гаражного рока и грайма. Эту музыку создал не я, она мне даже не нравилась – просто нужно было забыть о Льюисе, своих родителях и Бонни Фаррадей с ее вопросами.

Когда я вошел в комнату, Истон лежал на своей кровати. Я снял наушники. Парень встал, тихо присвистнул и покачал головой.

– Как ты умудрился так довести мою сестру, старик?

– Пустил в ход свое очарование. – Я открыл ноутбук и продолжил было колдовать над миксами, от которых меня отвлекла Бонни, но перед глазами так и стояло ее огорченное лицо, и мои пальцы замерли над клавиатурой.

Истон улегся на мою кровать и стал подбрасывать и ловить мяч для американского футбола.

– Ага. Ну, если ты планировал довести ее до белого каления, у тебя получилось. – Он перестал играть с мячом. – Стало быть, вам придется работать вместе?

– Похоже на то.

Я добавил тихое звучание скрипки к ритму, над которым бился. Скрипка. Звук идеально вписывался в общую канву. До сих пор я еще ни разу не открывал файл с записями настоящих музыкальных инструментов и уж тем более не добавлял их к своим миксам.

Я глубоко вздохнул.

До сего момента.

Собственный поступок так меня поразил, что я совершенно забыл про Истона и вздрогнул от неожиданности, когда тот сказал:

– Знаю, Бонни порой бывает надоедлива, но будь с ней помягче, ладно? – Он сказал это довольно требовательным тоном. – Не уверен, что она выдержит твои вспышки безумия. – Он пожал плечами. – Девушка выросла в маленьком городке и все такое.

Истон рывком спустил ноги с кровати.

– Сегодня вечером мы идем в бар, и на этот раз ты не отвертишься, синдром смены часовых поясов у тебя уже прошел. Хватит тут киснуть, пора выйти в народ. Ты ведешь себя как глубоко асоциальный элемент, и я не могу с этим мириться. Мне нужно поддерживать свою репутацию.

– Если там будут девчонки, то я в деле.

Неужели я только что согласился?

Вот только у меня перед глазами по-прежнему стояло лицо Бонни, и нужно срочно с этим что-то делать. Мне надо с кем-то переспать, наверняка она мне мерещится из-за долгого воздержания.

– Наконец-то! – воскликнул Истон и хлопнул меня по спине. – Вот за это ты мне и нравишься. – Он швырнул мяч через всю комнату, прямо в корзину на стене. – Только, чур, пойдешь инкогнито. Из тебя получится отличный «второй пилот». – Он с радостным видом потер руки. – Наконец-то я увижу мастера в деле, жду не дождусь, чтобы перенять у тебя все секреты.

– Не уверен, что тебе нужна моя помощь.

Истон сделал вид, что размышляет.

– Ясен перец, не нужна, братан, но вместе мы с тобой выйдем на новый уровень съема цыпочек.

Я прошел к своему шкафу, достал чистую майку и ладонью поправил непокорные волосы.

Сегодня вечером я обязательно перепихнусь, хорошенько напьюсь и забуду об остальном мире.

И все же огромные карие глаза и звуки скрипки еще долго не выходили у меня из головы.

Глава 7

Бонни

– Бонни, Кромвель, мне нужно поговорить с вами после занятия.

Услышав голос Льюиса, я подняла глаза от конспекта и поглядела на Кромвеля, сидевшего в последнем ряду.

После нашей встречи в кофейне он вообще на меня не смотрел; по правде говоря, мне казалось, что он меня избегает. Вот и сейчас он игнорировал меня, сидел, расслабленно откинувшись на спинку стула, и, казалось, пропустил слова преподавателя мимо ушей.

Занятие окончилось, студенты потянулись к выходу, и я собрала свои вещи.

– Как ты? – спросил Брайс, бросая на Кромвеля обвиняющий взгляд.

– В порядке.

Я предполагала, что Льюис хочет поговорить о нашем с Кромвелем совместном проекте. Сдавая план, я знала, что он весьма слаб. Я натянуто улыбнулась Брайсу и обняла его.

– Увидимся позже, ладно? – Брайс опять покосился на Кромвеля. – Со мной все будет хорошо, – повторила я.

– Мистер Маккарти, это приватный разговор, – с улыбкой сказал Льюис.

Брайс кивнул профессору и вышел из класса. Я подошла к преподавательскому столу и села на один из стоявших перед ним стульев. Послышались тяжелые шаги: Кромвель, не торопясь, спускался по лестнице. Наконец он развалился на соседнем стуле, и мне в нос ударил запах его одеколона – глубокий аромат, отдающий какими-то пряностями.

Я впервые оказалась на персональном собеседовании с профессором, наши индивидуальные занятия должны были начаться только на следующей неделе. Льюис взял лист, который я ему недавно сдала, и положил на стол перед нами.

– Мне хотелось бы поговорить с вами двумя о плане вашего музыкального произведения.

Я сглотнула, чувствуя, как в животе сжимается комок нервов.

– Замысел неплох. План хорошо составлен. – Он посмотрел на меня так, словно знал наверняка, что план написала я. – Но в общем и целом не хватает… как бы это лучше сформулировать… чувства.

Я резко втянула в себя воздух, принимая этот удар. На Кромвеля я не смотрела. Именно это я сказала про его музыку тогда, в Брайтоне.

Льюис провел ладонью по лицу и повернулся к Кромвелю – тот смотрел в пол. У меня в душе закипала злость. Кажется, этому типу на все наплевать. Как он вообще попал сюда с таким отношением к музыке и почему учится у Льюиса, было выше моего понимания.

– Самая знаменитая работа Вивальди – это «Времена года», – зачитал профессор цитату из моего плана. – Я хочу, чтобы мои студенты проявили оригинальность, хочу, чтобы вы научились самовыражаться через свои работы. Мне не нужно, чтобы вы повторяли произведения других. – Он подался вперед, и его глаза сверкнули – он был страстно увлечен своим предметом. – Я хочу, чтобы это была ваша работа. Подойдите к делу с душой, переложите на музыку свои тревоги и переживания. – Он вновь откинулся на спинку стула. – Расскажите мне, кто вы, вложите самих себя в это произведение.

– Мы сделаем лучше, – пообещала я. – Правда, Кромвель?

Этот гад ничего не ответил, и мне захотелось завыть от разочарования.

Льюис поднялся с места.

– Можете заниматься в этом классе, до завтрашнего дня тут никого не будет. Посмотрим, сможете ли вы придумать что-то другое.

Льюис вышел, и в помещении воцарилась оглушительная тишина. Я закрыла лицо руками и сделала глубокий вдох, но это совершенно не помогло мне успокоиться. Зато когда я подняла глаза на Кромвеля и посмотрела на его безразличную физиономию, мое сердце облилось кровью при мысли о том, что я считала его гениальным музыкантом, каковым он, очевидно, не являлся.

– Неужели тебе действительно все равно? – прошептала я.

Наши взгляды встретились, и его глаза показались мне безжизненными и холодными.

– Абсолютно.

Из-за акцента ответ Кромвеля показался мне насмешливым и снисходительным.

– Тогда зачем ты вообще здесь? – Я встала и машинально прижала руку к груди, потому что сердце ныло от разочарования и боли. – Ты не играешь на музыкальных инструментах, не проявляешь ни малейшего интереса к написанию музыки. Я видела, что на других занятиях ты сидишь с таким же безразличным видом, как и на уроках Льюиса. – Я завелась и потеряла контроль. Не в силах усидеть на месте, я прошлась взад-вперед, потом заставила себя остановиться и уперла руки в бока. – На этой неделе я трижды просила тебя со мной встретиться, и каждый раз ты отказывался, прикрываясь занятостью, хотя мне известно, что ты вместе с моим братом ходишь на вечеринки, напиваешься и уже перепихнулся с половиной студенток.

Кромвель поднял бровь, его губы скривились в некоем подобии улыбки. Большая ошибка. Это стало последней каплей.

– Я слышала твое выступление, Кромвель, не забывай. – Я засмеялась. А что еще мне оставалось? У меня на глазах мои мечты исчезали, точно песок в песочных часах. – Я специально села на поезд до Брайтона, чтобы тебя послушать, а в итоге получила сплошное разочарование. – Я схватила сумку. – Судя по тому, что я услышала, в тебе нет любви к музыке, нет страсти. Ума не приложу, зачем ты сюда приехал. Не знаю, что видит в тебе Льюис, но его ждет горькое разочарование. – Я посмотрела ему прямо в глаза. – Я в этом уверена.

Выпустив пар, я немного успокоилась и сказала:

– Давай встретимся сегодня в кофейне «Джефферсон». Можно попытаться все исправить, чтобы хотя бы натянуть на зачет. Встречаемся в семь.

Я ушла, не дожидаясь ответа. Никому еще не удавалось настолько вывести меня из себя. Выбежала на улицу, и мне в глаза ударил яркий солнечный свет; небо было ясным, но осень уже вступала в свои права и дул прохладный ветерок. Облокотившись рукой о стену, я немного постояла, переводя дыхание; у меня за спиной раздались веселые голоса, и тогда я наконец отлепилась от стены. Медленно, пытаясь унять отчаянно колотящееся сердце, дошла до общежития, вошла в комнату и рухнула на кровать. Я зажмурилась, но перед глазами все равно стояло насмешливое лицо Кромвеля.

В памяти возникла видеозапись, которую я так часто пересматривала все эти годы. Куда же делся тот мальчик, что с ним случилось, отчего он утратил страсть к музыке? Похоже, тот ребенок, вдохновлявший меня столько лет, умер.

Когда-то он играл с таким рвением, вкладывал всю душу в музыку, а сейчас он словно покрыт толстой ледяной коркой, и его музыка совершенно бессмысленна. Слушая ее, я ничего не чувствую, потому что она ничего не несет миру.

А моя мечта учиться музыке теперь полностью в руках этого бездушного типа.

– Еще кофе, Бонни?

Я отвела взгляд от окна и посмотрела на застывшего возле моего столика Сэма – тот указывал на почти опустевший кофейник.

– Нет. – Я натянуто улыбнулась. – Думаю, меня продинамили… Снова.

– Кромвель?

– Как это ты догадался?

– Просто предположил. – Сэм улыбнулся. – По крайней мере, ты пила кофе без кофеина. Будь он настоящим, ты бы всю ночь глаз не сомкнула.

Я снова улыбнулась, но Сэм явно заметил грусть в моих глазах.

– Сейчас соберу вещи и пойду. Кстати, который час? – Быстро оглядевшись по сторонам, я сообразила, что кофейня закрывается: перевернутые кверху ножками стулья стояли на столах, пол уже был частично вымыт. – Извини, Сэм. Нужно было раньше мне сказать.

– Это не проблема. Мне показалось, ты с головой ушла в работу, не хотел тебя прерывать.

– Спасибо.

– Сейчас половина двенадцатого, кстати говоря, – просто на случай, если ты не знала.

Я снова натянуто улыбнулась Сэму, потом забросила сумку на плечо, предварительно надев свитер. Мне было холодно, а еще я устала, потому что пришла сюда из общежития пешком – в тот момент мне хотелось подышать свежим воздухом и размяться.

Я зашагала по главной улице, но, проходя мимо «Вуд-Нокса», остановилась. Это был самый посещаемый бар города, а в подвале под ним располагался небольшой клуб, открывавшийся после полуночи. Студенты отрывались либо в Амбаре, либо в «Вуд-Ноксе». Танцы, дешевое пиво и возможность затеряться в толпе, пофлиртовать и найти партнера для секса на одну ночь.

– Пьем, мать вашу!

Я тут же узнала голос брата. Заглянув в окно, я увидела, что Истон стоит на столе и ревет белугой, аж стены трясутся. Неужели снова нализался до зеленых чертиков? В голове не укладывается. Кутежи брата всерьез меня беспокоили, в последнее время он слишком много пил.

– Кромвель, тащи сюда свою задницу! – выкрикнул Истон с ужасным английским акцентом. Он обвел толпу мутным взглядом. – Где он?

С моих губ невольно сорвался смешок. Я пошла прочь, не в силах смотреть, как брат будет искать своего «лучшего друга» в толпе. А главное, мне не хотелось видеть лицо Кромвеля. Если я сейчас его увижу, то наверняка не сдержусь и начну сыпать обвинениями, дескать, я впустую прождала его в кофейне пять часов, сделав всю работу в одиночку, хотя нам полагалось бы делать ее вместе… И тем самым выставлю себя полной дурой.

Я быстрым шагом направилась в общежитие, то и дело переходя на бег. Уже у комнаты я потянулась было к дверной ручке, но в последнюю секунду передумала, повернулась и отправилась на кафедру музыки. Даже до прибытия в колледж Льюиса студентам разрешалось посещать музыкальные классы круглосуточно. Руководство университета понимало, что вдохновение может снизойти на человека в любое время дня и ночи. Большинство творческих людей – совы, во всяком случае, среди моих знакомых таковых большинство.

Шлепнув карточкой по электронному замку, я вошла в коридор и направилась к комнате для репетиций. Уронила на пол сумочку и вдруг услышала звуки пианино.

Остановившись у двери, я закрыла глаза, и мои губы сами собой расплылись в улыбке. Так случалось со мной всегда: стоило мне услышать музыку, как все переворачивалось внутри. Музыка действовала на меня, как теплый ветерок в холодный день, я чувствовала ее каждой клеточкой тела.

Ничто в мире не доставляло мне столько радости, как совершенная игра на музыкальном инструменте, каковую я слышала сейчас. Мне нравились все виды инструментов, но звуки фортепиано неизменно наполняли мою душу особенно сильным восторгом. Возможно, дело было в том, что самой мне никогда не сыграть так же здорово, как играл сейчас невидимый музыкант. Не знаю. Мелодия, вливавшаяся в тот момент в мои уши, полностью захватила мое сердце, мне хотелось слушать ее вечно.

Пианист перестал играть. Я открыла глаза и уже хотела было войти в другую комнату, чтобы тоже поиграть на пианино, как вдруг коридор наполнился звуками скрипки. Я остановилась как вкопанная, едва осмеливаясь дышать. Скрипач играл идеально. Каждое движение смычка было выверенным. Я прислушалась внимательнее, пытаясь определить, что это за произведение и кто композитор, но не смогла.

В следующую секунду я нутром почувствовала: это было чье-то оригинальное сочинение.

Когда скрипка замолчала и заиграл кларнет, я сообразила, что звуки исходят из самого большого класса, где хранились инструменты, на которых обычно тренировались старшекурсники. Я стояла закрыв глаза и слушала, как тот, кто находился в классе, играет на всех инструментах по очереди.

Не знаю, сколько времени я так стояла, но когда наконец все стихло, у меня заболели уши от этой тишины. Я еще никогда не слышала настолько очаровывающей музыки. От нее захватывало дух, и я судорожно перевела дыхание, мне казалось, все это время я вообще не дышала.

Кто же скрывается за этой закрытой дверью? Стеклянная панель в двери была закрыта жалюзи. Пока я пыталась собраться с мыслями, вновь зазвучало фортепиано, но в отличие от всех предыдущих мелодий эта оказалась невероятно мрачной, тяжеловесной. В горле у меня встал ком – до чего же печальная мелодия!

Невидимый музыкант все играл, а у меня буквально загорелись глаза. Ноги сами собой понесли меня к той аудитории, рука легла на дверную ручку, но не повернула ее.

Я не сделала этого, потому что дверь была чуть приоткрыта, и в щелочку я видела пианино. Из моих легких будто выкачали весь кислород, я забыла, как нужно дышать: я увидела того, кто сидел за пианино, того, кто порождал все эти потрясающие звуки.

За свою жизнь я видела так много выступлений, и все же ни одно из них не сравнилось бы с тем, что я услышала сегодня. Словно зачарованная я наблюдала, как пальцы пианиста порхают по клавишам, точно птицы над озером. Мой взгляд медленно скользил по татуированным рукам, белой майке, покрытым щетиной щекам и серебряным колечкам пирсинга.

Потом я увидела, что по загорелой щеке пианиста катится одинокая слеза и падает на клавиши. Изливавшаяся из пианино трагическая мелодия так и кричала о боли, страдании и сожалениях.

У меня щемило в груди, пока я слушала историю, которую без слов рассказывала музыка. Я смотрела на лицо Кромвеля и видела его словно в первый раз. Исчезли заносчивость и злость, которыми он прикрывался словно щитом. Барьер растворился, и скрывавшийся под ним юноша предстал передо мной совершенно беззащитным.

Я еще никогда не видела никого столь же прекрасного.

Замерев, чувствуя, что сердце колотится где-то в горле, я стояла и слушала, как Кромвель играет; его лицо словно окаменело, но слезы на щеках выдавали его боль. Пальцы юноши ни разу не промахнулись мимо нужной клавиши, он играл идеально и своей игрой рассказывал мне историю, которую я могла бы никогда не узнать, но которую полностью понимала.

Под конец его пальцы стали двигаться медленнее, и, приглядевшись, я увидела, что они дрожат. Вот его руки в последний раз взметнулись над клавишами, выводя финальный, трагический аккорд, и прекрасная мелодия подошла к концу.

Парень опустил голову, его плечи задрожали. У меня затряслись губы – я чувствовала глубину его отчаяния. Он вытер слезы и поднял голову.

Я наблюдала за ним затаив дыхание, смотрела, как он замер за инструментом, и испытывала благоговение, потому что осознавала: Кромвель Дин – это та самая надежда, о которой я мечтала.

Парень глубоко вздохнул, и при виде этого зрелища мое сердце заколотилось как сумасшедшее. Дверная ручка под моей рукой качнулась, и деревянная дверь со скрипом открылась.

Этот звук показался мне раскатом грома, увенчавшим трагическую симфонию Кромвеля. Он поднял голову, наши взгляды встретились, и кровь отлила от его лица.

Я сделала шаг вперед.

– Кромвель, я…

Он так резко вскочил с табурета, что тот перевернулся и упал на пол. Кромвель повернулся ко мне, его руки безвольно висели вдоль туловища, синие глаза смотрели потерянно. Он открыл рот, как будто хотел что-то сказать, но не издал ни звука. Юноша оглядел аудиторию, будто музыкальные инструменты выдавали его с головой.

– Я слышала, как ты играл. – Я шагнула вперед, нижняя губа у меня тряслась от страха. Меня пугал не Кромвель, а вся эта ситуация, то, кем на самом деле был Кромвель Дин, его внутренняя суть.

То, кем он мог бы стать.

– Твой талант… – Я покачала головой. – Кромвель, я и представить себе не могла…

Парень отвернулся от меня и сделал несколько шагов в глубь комнаты, словно пытаясь сбежать. Я протянула руку, желая коснуться его, утешить, потому что его дыхание участилось, а взгляд отчаянно метался – юноша пытался решить, что делать дальше. Наконец он бросился туда, где стояла я – к единственному выходу. Его синие глаза казались огромными на бледном лице. Он остановился всего в нескольких футах от меня: плечи поникли, вся поза так и кричала об отчаянии.

Он выглядел совершенно сломленным.

В тусклом свете пирсинг Кромвеля отбрасывал блики, точно отблеск сценического прожектора, который не осмеливался сиять слишком ярко на музыканте, что скрывает свой талант.

Теперь я разглядела, что щеки юноши блестят от слез. Он подошел ближе, подбираясь к выходу. Никогда еще я не видела его в таком состоянии. Исчезли наглость и его вызывающее поведение.

Остался только Кромвель Дин.

Моего лица коснулось его дыхание. Мята и табак.

– Бонни, – прошептал он. Мое имя на его губах резануло слух, потому что хриплый голос звучал как крик о помощи.

– Я слышала, как ты играл.

Я посмотрела в его полные слез глаза. Повисшее в комнате молчание было таким глубоким, что я слышала, как бьются в разном ритме наши сердца.

Кромвель отшатнулся, попятился и ударился спиной о стену. Взгляд его остановился на стоящем в центре комнаты пианино, и я не смогла по его глазам понять, смотрит ли он на инструмент как на врага или как на спасителя.

Парень вдруг сорвался с места, бросился к пианино, схватил какой-то предмет, лежавший на крышке, после чего попытался пройти мимо меня, но я поймала его за руку. Юноша остановился как вкопанный и низко опустил голову, его широкие плечи поникли. У меня на глаза навернулись слезы, жаль было видеть его в таком состоянии.

Он казался раздавленным и беззащитным.

– Пожалуйста… Отпусти, – попросил он.

Это прозвучало так жалобно, что у меня защемило сердце. Следовало его отпустить, но я продолжала крепко держать его за руку. Я не могла отпустить его, когда он так подавлен. А еще я вдруг поняла, что не хочу его отпускать.

– Ты можешь играть настолько… – Я покачала головой, не в силах произнести ни слова.

Кромвель прерывисто вздохнул, потом прижал что-то к груди. Отступив на шаг, я увидела, что он сжимает дрожащей рукой несколько солдатских жетонов. Он стискивал их так сильно, что побелели костяшки пальцев.

Кромвель зажмурился, и все мое тело напряглось от сочувствия, когда по щеке юноши скатилась слеза. Мне хотелось стереть ее, но я не осмелилась, потому что полагала, что он не позволит мне зайти так далеко. Когда он открыл глаза, на его лице явственно отразилось страдание.

– Бонни… – прошептал он со своим ужасным акцентом и посмотрел мне в глаза. Раньше из-за произношения его тон казался мне покровительственным, но сейчас, когда юноша говорил хрипло и жалобно, его голос показался мне очаровательным.

Потом парень вырвался и побежал к двери.

– Кромвель! – закричала я ему вслед.

Он остановился в дверях, но не обернулся. Мне хотелось, чтобы он остался. Я не знала, что сказать, но мне не хотелось его отпускать. Казалось, прошла вечность, пока он стоял в дверях, а я ждала, что он сделает – уйдет или вернется ко мне. Но потом дверь открылась и закрылась. Я осталась одна.

Я пыталась перевести дыхание, хотела сдвинуться с места и догнать юношу, но ноги словно приросли к полу. Перед глазами до сих пор стояла картинка: сломленный Кромвель за пианино. Только сделав десять глубоких вдохов, я снова обрела способность двигаться.

Подошла к пианино, подняла табурет, поставила на место, села и провела пальцами по клавишам. Они еще хранили тепло его пальцев.

Что-то мокрое коснулось моего пальца – слеза Кромвеля.

Я не стала ее вытирать, вместо этого заиграла мелодию собственного сочинения. Закрыв глаза, я открыла рот и запела, давая выход охватившей меня огромной радости. Ответная мольба, стихи, положенные на музыку, изливались из моего сердца, из глубины души.

Я пела тихо – эту песню я написала лишь для себя. Сейчас она пришлась как нельзя кстати, потому что смысл идеально вписывался в величие момента. Эта песня помогала мне оставаться сильной.

Вообще-то ее полагалось исполнять под гитару, и все же, сама не знаю почему, я сидела здесь, за этим прекрасным инструментом. Мои натренированные пальцы уверенно перебирали клавиши, но когда песня подошла к концу и я опустила крышку пианино, то знала: моя игра не шла ни в какое сравнение с той музыкой, которую извлекал из инструмента Кромвель Дин.

Я посмотрела на дверь: мне до сих пор мерещился срывающийся голос Кромвеля, его загнанный взгляд. Глубоко вздохнув, я попыталась воскресить свою недавнюю неприязнь к этому парню, которую испытывала с нашей первой встречи.

Тщетно: она исчезла. Не помогали даже воспоминания о его грубом и наглом поведении. Теперь-то я знала: за этими синими глазами, татуировками и темными волосами скрывалась боль. Одно мгновение – и я уже не могла думать о Кромвеле так же, как думала раньше.

По щеке скатилась слеза. Кромвель Дин перенес такую сильную травму, что лишился способности наслаждаться музыкой. От боли он даже заплакал.

Сердце сжалось, потому что я и сама знала, каково это: страдать.

Кто бы мог подумать, что у нас с Кромвелем найдется что-то общее? Но захочет ли он разделить со мной этот секрет?

Я вздохнула.

Вероятно, не захочет.

Глава 8

Кромвель

Я промчался через двор, мимо установленной в центре чугунной статуи какого-то знаменитого выпускника, а холодный ветер хлестал меня по щекам. Мой взгляд метался по сторонам, выхватывая из темноты то кусок газона, то скамейки, освещенные старомодными фонарями.

Я вдохнул сигаретный дым, задержал дыхание, ожидая, что приток никотина меня успокоит, но желаемого эффекта не было. Я побрел куда глаза глядят, но дрожь в руках все не проходила, а сердце колотилось как сумасшедшее, и гребаные слезы все текли и текли из глаз.

Я так крепко сжимал металлические жетоны, что пальцы сначала ныли от боли, а потом онемели, и я вяло подумал, обретут ли они вообще чувствительность. Я шагал и шагал вперед, пока не оказался на берегу озера. Здесь было тихо, никаких признаков жизни, только у причалов на воде покачивались пришвартованные лодки, а на противоположном берегу тускло светились окна бара. Ноги сами понесли меня к концу пристани, потом вдруг разом подкосились, и я упал на колени.

Тихий плеск воды у деревянных свай причала раздражал мои уши. Перед глазами поплыли бледно-фиолетовые круги, и я ощутил во рту вкус корицы. Я тихо застонал от бессилия, потому что не хотел видеть этот цвет и ощущать этот вкус. Я вообще не хотел ничего чувствовать…

– Сын, – прошептал он. Глаза его сияли. – Как… Как ты смог это сыграть?

Я пожал плечами и убрал руки с клавиш пианино. Отец погладил меня по голове и присел рядом на корточки.

– Тебя кто-то научил?

Я покачал головой.

– Я… – Я тут же прикусил язык.

– Ты – что? – Отец улыбнулся. – Ну же, дружище, обещаю, что не стану сердиться.

Я не хотел злить отца; он долгие месяцы провел в армии и только что вернулся. Мне хотелось, чтобы он мной гордился, а не сердился на меня.

С трудом проглотив ком в горле, я пробежал пальцами по клавишам.

– Просто я могу играть, – прошептал я и, с опаской покосившись на папу, поднял руки. – Пальцы сами знают, что делать. – Я указал на свою голову. – Я просто следую за цветами и вкусами. – Я поочередно указал на свои грудь и живот. – Я делаю так, как чувствую.

Папа часто заморгал, а потом вдруг крепко меня обнял. Когда он отстранился, мне захотелось, чтобы он никогда меня не отпускал. Без папы мне было плохо. Он сказал:

– Сыграй еще раз, Кромвель. Я хочу послушать.

И я сыграл.

В тот день я впервые увидел, как папа плачет.

И я играл еще и еще…

Я ахнул, судорожно втянул в себя сырой воздух и поднялся, ударившись спиной о деревянный столб. Вдали виднелась лодка с одиноким гребцом. Какого черта он притащился сюда ночью? Может, он такой же, как я? Закрывает глаза, а покоя не находит, зато постоянно вспоминает о том, что стало его погибелью. Я смотрел, как по водной глади расходятся круги там, где ее касались весла, и вдруг захотел оказаться на месте этого человека: тогда можно было бы просто грести, двигаться вперед без какой-то определенной цели.

В памяти снова появилось лицо Бонни, и я почувствовал, как впиваются в ладонь металлические жетоны. Я поглядел на свои пальцы и представил, как они перебирают клавиши пианино. Выбитые на руках татуировки – черепа, идентификационный номер, важнее которого в мире ничего не было – вдруг показались мне до крайности забавными.

Надо же было такому случиться, что в аудиторию зашла именно Бонни Фаррадей. В полночь, когда все остальные либо сидели в баре, либо спали в своих постелях, именно она появилась в дверях класса. Та самая девушка, умудрившаяся задеть меня, заставившая чувствовать то, что мне не хотелось чувствовать. Я покачал головой и с силой потер лицо свободной рукой.

Все началось с письма в моем электронном почтовом ящике.

Приходите в мой кабинет к пяти часам.

Профессор Льюис

В назначенное время я притащился в кабинет и сел на стул перед преподавательским столом. Профессор молча смотрел на меня. До сих пор я встречался с ним всего пару раз за всю жизнь, главным образом, когда был еще совсем юным… и еще раз, накануне тех событий.

Я познакомился с ним в Альберт-холле: мы вместе с родителями пришли туда послушать выступление оркестра, которым он дирижировал. Профессор Льюис услышал обо мне и специально пригласил нас на тот концерт.

С тех пор прошло несколько лет, и все это время я не получал от Льюиса никаких вестей, да и не ждал их вообще-то.

Так что я едва знал сидевшего передо мной человека.

– Как поживаете, Кромвель? – спросил Льюис. Его акцент напоминал произношение моей мамы. Правда, ее акцент почти исчез за годы, проведенные в Англии.

– Отлично, – проворчал я и покосился на дипломы на стене. Мой взгляд задержался на фотографии: на ней профессор Льюис дирижировал оркестром в Альберт-холле во время променадного концерта Би-би-си.

Я вспомнил запахи того концертного зала: дерево и канифоль от смычков.

– Как вам в Джефферсоне?

– Скука смертная.

Льюис вздохнул, потом подался вперед, на его лице отразилась тревога. И спустя секунду я понял причину его обеспокоенности.

– Утром я посмотрел на календарь. – Он помолчал. – Сегодня годовщина смерти вашего отца… – Он откашлялся. – Знаю, я встречал его всего пару раз. Он… он так в вас верил.

Я побледнел. Вот уж не знал, что отец часто беседовал с Льюисом. Я на миг зажмурился и глубоко вдохнул.

Разузнать, как и когда все это случилось, очень легко, достаточно ввести запрос в Гугл. Люди, которых я не знал – или едва знал, – могли запросто выяснить все, достаточно лишь знать имя моего отца. Они могли узнать о его смерти, как будто были с ним знакомы, как будто сами там присутствовали, когда это произошло…

Но прямо сейчас я не мог обсуждать это с профессором, которого совершенно не знал. Пусть он и предложил мне стипендию, но я ему не доверяю. У него нет права совать свой нос в мою жизнь.

Я вскочил и бросился к двери.

– Кромвель!

Окрик Льюиса нагнал меня уже в коридоре.

Студенты шарахались в стороны, давая мне дорогу, и все же на бегу я задел плечом какого-то урода, и тот бросился на меня.

– Смотри, куда прешь, сволочь!

Я схватил его за грудки и с размаху впечатал в стену.

– Это ты смотри, баран, пока я тебе рожу не начистил!

Мне страшно хотелось его ударить, нужно было как-то выпустить пар, прежде чем я сделал что-то, о чем потом пожалею.

– Кромвель!

Крик Льюиса перекрыл гул собравшейся толпы. Я швырнул так некстати подвернувшегося под руку придурка на землю, и тот поглядел на меня снизу вверх совершенно круглыми глазами. Я повернулся и помчался к двери, бросая взгляды направо-налево, пытаясь сообразить, куда бежать.

Меня догнал Истон и преградил путь.

– Истон, Богом клянусь, лучше уйди с дороги.

– Идем со мной, – предложил он.

– Истон…

– Просто пойдем со мной.

Я пошел за ним.

Какая-то цыпочка помахала мне ручкой.

– Привет, Кромвель!

– Не сейчас! – огрызнулся я, запрыгивая в машину друга. Истон выехал с территории универа; впервые в жизни ему хватило здравого смысла помалкивать.

У меня в кармане завибрировал телефон: звонила мама. Она пыталась дозвониться до меня целый день. Стиснув зубы, я ответил на звонок.

– Кромвель, – сказала она, и в ее голосе явственно прозвучало облегчение.

– Что?

Последовала пауза.

– Просто хотела проверить, все ли с тобой в порядке, солнышко.

– Я в порядке, – пробормотал я и поерзал на сиденье. Мне захотелось как можно скорее выбраться из машины.

Мама шмыгнула носом, и меня накрыла волна ледяной ярости.

– Сегодня тяжелый день для нас обоих, Кромвель.

Я оскалился от отвращения.

– Ага. Ну, у тебя ведь есть новый муж, он скрасит этот тяжкий момент, так что можешь всплакнуть у него на груди.

Истон остановился возле зеленой рощи, а я нажал отбой, выпрыгнул из пикапа и помчался вперед, не зная толком, куда направляюсь. Вбежав в рощу, я какое-то время петлял между толстыми стволами деревьев, пока не оказался на берегу озера.

Я закрыл глаза и с минуту стоял неподвижно, пытаясь успокоиться, глубоко дышал, напрягая мышцы живота, чтобы почувствовать всю ту боль, которая – я в этом не сомневался – обрушится на меня сегодня.

Наконец я сел на землю и стал смотреть на воду. Кто бы мог подумать, что совсем рядом с кампусом есть такое место.

Истон плюхнулся на траву рядом со мной. Я постарался выбросить из головы телефонный разговор с мамой, постарался не думать о назойливом ублюдке Льюисе и сосредоточился на дыхании.

– Я прихожу сюда, когда меня накрывает – как тебя сейчас. – Истон сгорбился, обнял руками колени и уткнулся в них подбородком. – Знаешь, тут так спокойно, кажется, будто в целом мире остался ты один. – Он коротко рассмеялся. – Ну, в данный момент остались мы двое.

Я запустил пальцы в волосы, опустил голову и зажмурился, но перед глазами все равно стояло лицо отца. В памяти звучал наш последний разговор. Мне вспомнилось выражение его лица в тот момент, когда я повернулся и ушел. Просто невыносимо.

Я посмотрел на гладь озера. Я родился в этом штате, и все же меня с ним совершенно ничего не связывало. Раскинувшийся вокруг пейзаж абсолютно не напоминал мне о доме. Слишком мало зелени, вода слишком теплая. Впервые за все время пребывания здесь меня захлестнула тоска по дому.

Отношения с матерью у меня испортились, друзей не было. Во всяком случае, настоящих.

Прошла, кажется, вечность, прежде чем я успокоился. В какой-то момент Истон исчез, а потом вернулся с упаковкой из шести банок пива в руках. Он поставил их на землю между нами. Я взял одну и зубами потянул за кольцо. Когда прохладная пенная жидкость коснулась моих губ, я выдохнул.

– Лучше? – спросил Истон.

Я кивнул. Он со щелчком открыл свою банку.

– Сегодня вечером в «Вуд-Ноксе». Оторвемся по полной. Это поможет тебе забыть.

Я снова кивнул, после чего выпил еще три банки.

В тот миг я был готов пойти на все ради возможности забыться.

Руки какой-то красотки гуляли по моему торсу и наконец скользнули за пояс джинсов. Я запрокинул голову и уткнулся затылком в стену. Губы девушки впились в мою шею.

– Кромвель, – прошептала она. – Будет здорово.

Я обвел взглядом темную комнату: какая-то раздевалка, где студенты оставляют зимние куртки. Пол усыпан опилками и арахисовой шелухой. Девица прижималась ко мне, ее губы оставляли влажные следы на моей шее, и это раздражало.

– Ты такой горячий, – прошептала она.

Все, с меня хватит.

Я закатил глаза, оттолкнул девушку и отвел от себя ее руки, после чего вынырнул из раздевалки и вклинился в толпу студентов, которых Истон, похоже, собрал всего за час – во всяком случае, я не сомневался, что с озера мы вернулись менее часа назад.

Над толпой весело звенел пронзительный голос Истона. Я выскочил на главную улицу и огляделся. Вокруг никого не было, кажется, все находились внутри.

Выстроившиеся вдоль улицы магазины и кафешки слегка накренились. Я потер лицо ладонью. Слишком много я выпил.

– Где Кромвель? – раздался из-за двери женский голос.

Шатаясь, я двинулся в сторону кампуса – не хватало еще, чтобы кто-то обнаружил меня в таком невменяемом состоянии. Ноги налились тяжестью и двигались с трудом. Оказавшись у общежития, я понял, что это последнее место, где хотел бы сейчас находиться.

В голове было пусто, я совершенно не думал, куда иду, пока не осознал, что стою перед музыкальным классом. Я уставился на закрытые двери и на считыватель карточек, позволяющий попасть внутрь. Тяжело дыша, как будто только что пробежал марафон, я повернулся, чтобы уйти, но ноги меня не слушались.

Голова сама собой опустилась, я уткнулся лбом в дверь и закрыл глаза.

Я занес руки над пианино и зажмурился. Когда я играл, мои мысли неизменно уплывали куда-то далеко, сознание трансформировалось, в голове оставались только цвета и формы. Лишь когда мелодия умолкала, мир перед моими глазами снова становился прежним.

Зрительный зал взорвался аплодисментами. Я встал, оглядел толпу и увидел маму – она стояла и хлопала в ладоши, в ее глазах блестели слезы. Я слегка улыбнулся ей, потом сошел со сцены.

Когда я ослаблял галстук, директор концертного зала похлопал меня по плечу.

– Потрясающе, Кромвель, это было просто потрясающе. Поверить не могу, что тебе всего двенадцать.

– Спасибо, – поблагодарил я и отправился за сцену, где можно было переодеться.

Я шел, глядя себе под ноги. Присутствие мамы меня радовало, но человека, которого я по-настоящему хотел сегодня увидеть, здесь не было.

Он никогда не приходил.

Когда я повернул за угол, мое внимание привлекло какое-то движение. Я поднял голову.

Первой моей мыслью было: цвет хаки. У меня округлились глаза.

– Папа?

– Кромвель, – сказал он. Я не верил своим глазам. Сердце забилось быстрее. Я бросился отцу на шею.

– Ты сегодня был великолепен, – сказал он и тоже меня обнял.

– Ты видел?

Он кивнул.

– Такое я бы не пропустил.

Когда я наконец поднял голову, то уже был внутри здания, а в руке держал пластиковое студенческое удостоверение. Я находился в музыкальном классе, а прямо передо мной лежали и стояли всевозможные инструменты.

У меня разом зачесались руки, так сильно мне захотелось прикоснуться к инструментам. Сейчас я был готов винить кого угодно, но ни за что не признал бы, что пришел сюда, потому что мне это было нужно. Мне нужны были эти инструменты.

Я медленно подошел к пианино и провел кончиками пальцев по крышке. Меня словно разрывало надвое, я отдернул руку, в надежде, что смогу устоять. И не смог. Я сел на табурет и поднял крышку. На меня смотрели черные и белые клавиши. И, как это всегда со мной происходило, я мог их читать. Для меня они умели говорить, я видел, что каждая наполнена нотами, музыкой и цветом.

Руки сами потянулись к клавишам, уголок рта пополз вверх. Я отдернул руку и рявкнул на самого себя:

– Нет!

Мой голос стих, не породив эха.

Я закрыл глаза, пытаясь унять боль, что терзала мою душу последние три года. Я мог ее сдерживать, теперь я научился это делать. Боль можно вытолкнуть из груди. Вот только начиная с сегодняшнего утра эта борьба давалась мне куда труднее обычного. Боль убивала меня весь день.

Отражать ее удары становилось все сложнее.

«Играй, сын, – прошептал отцовский голос у меня в голове. Я невольно сжал кулаки. – Играй…»

Я ахнул и сдался, отказался от раздиравшей мою душу борьбы.

В аудитории было тихо, она была как белый лист, ждущий, что его насытят красками. Мои пальцы легли на клавиши, я затаил дыхание, а потом нажал на одну из них. Звук оглушил меня сильнее пожарной сирены, перед глазами взорвалось пятно яркого зеленого цвета, по краям окаймленное неоном. Следующая клавиша – и у меня перед глазами расцвел красный бутон. Не успел я опомниться, как мои руки уже летали над клавишами так, словно я и не прекращал играть на долгих три года.

Я играл «Токкату и фугу ре минор» Баха; нотная запись мне не требовалась, в голове отпечатались все ноты до последней. Я просто следовал за цветами. Вибрирующий красный, бледно-голубой, охровый, ореховый, лимонно-желтый – один за другим они сплетались у меня в голове в яркое полотно.

Закончив «Токкату», я повернулся и встал с табурета. На этот раз не раздумывал и не терзался внутренней борьбой; я просто пересек комнату и взял то, что первым попалось на глаза. Едва смычок коснулся струн скрипки, я закрыл глаза и последовал за музыкой.

На этот раз я играл мелодию собственного сочинения.

Я переходил от одного инструмента к другому, не мог остановиться. Меня захлестнули цвета, вкусы, а в крови бурлил адреналин.

Не знаю, сколько прошло времени. Наконец я ощутил каждый инструмент и шагнул было к двери, но охватившая меня жажда музыки не проходила. Мне хотелось оставить все это в прошлом, хотелось списать свой поступок на опьянение.

Вот только я больше не чувствовал ставшего уже привычным оцепенения. Сейчас мною двигал вовсе не алкоголь, а я сам, и я это знал.

Фортепиано притягивало меня как магнит. Я снова вернулся к нему, сунул руку в карман и вытащил отцовские жетоны. Я не мог заставить себя посмотреть на его имя, просто положил их на верхнюю крышку пианино – пусть будут рядом.

Пусть он будет рядом со мной.

Я вдохнул и выдохнул пять раз, прежде чем коснуться клавиш. Сердце стучало в груди, точно басовый барабан. Я позволил музыке вести меня за собой и чувствовал себя при том так, будто мне в грудь вонзили кинжал.

До сегодняшней ночи я играл эту вещь лишь раз, а именно три года назад. Я так и не сделал нотную запись – не видел необходимости. Это была мелодия-посвящение, каждая ее нота, каждый цвет, каждое чувство звучали в память о нем.

Вся композиция состояла из темных цветов, низких нот и тонов. Скорбные звуки заполнили комнату, а я вспоминал, как мама вошла в мою спальню в три часа ночи.

– Малыш… – прошептала она. Руки у нее тряслись, залитое слезами лицо побледнело. – Его нашли… его больше нет.

Я тогда уставился на нее, не в силах пошевелиться. Неправда. Это не может быть правдой. Отец пропал, от него уже долго нет вестей, но с ним все будет хорошо. Так должно быть. Не может быть, что все вот так закончилось, учитывая, как мы с ним расстались. Он должен быть жив.

Но, глядя на перекошенное от горя лицо мамы, я понял, что она говорит правду. Отца больше нет.

С восходом солнца я пришел в комнату, где стояло пианино – подарок на мой двенадцатый день рождения, – и стал играть. И пока я играл, реальность начала меркнуть.

Папы больше нет.

Мои руки метались над клавишами, а спина все сильнее горбилась, и под конец я совсем согнулся, потому что не мог выносить боль в животе. Я играл мрачную, медленную мелодию – прежде я еще не сочинял ничего подобного. Неужели жизнь так несправедлива?

«Его больше нет», – эхом звучал у меня в голове мамин голос. Дойдя до крещендо, я по-звериному завыл, из глаз потекли слезы, но пальцы били по клавишам, не останавливаясь, как будто не могли остановиться.

Я должен был играть.

Мои пальцы будто знали, что больше я никогда не сяду за пианино.

Когда мелодия закончилась и затихла последняя нота, я открыл глаза и уставился на свои руки. На меня обрушилось все сразу. Мои руки на клавишах. Я играл после трехлетнего перерыва. Цвета, привкус металла… огромная дыра у меня в груди.

На клавиши стали падать слезы. Перед глазами у меня стояло лицо отца. В последний раз, когда я его видел, на его лице были боль и грусть.

Он забрал музыку с собой.

Мои руки соскользнули с клавиш, я не мог дышать. В комнате было слишком тихо, казалось, даже воздух застыл, и…

Скрип открывающейся двери заставил меня поднять глаза. Увидев, кто стоит на пороге, я почувствовал, как кровь отлила от лица. Бонни Фаррадей смотрела на меня, ее карие глаза на побледневшем лице были печальны. Это меня добило. В тот миг мне не хотелось оставаться одному, но опереться было не на кого, не к кому было обратиться, я всех оттолкнул.

И вдруг появляется она, и в глазах у нее слезы. Бонни была рядом со мной, в то время как я распадался на части. Я не знал, что делать, чувствовал, что нужно убежать, оттолкнуть ее тоже. В этой жизни мне никто не нужен, одному быть лучше. Но в тот миг мне хотелось, чтобы она была рядом. Потом она коснулась моей руки, и я едва не сдался.

Когда я посмотрел в ее глаза, в то время как из моих собственных глаз текли слезы, я понял, что нужно убираться. Я бросился бежать и еще успел услышать, как Бонни меня зовет. Я бежал, пока не добрался до полянки, которую днем показал мне Истон. Там я упал на траву и, позволив теплому ветру согревать мою кожу, зажег сигарету и стал рассматривать свои руки.

Казалось, они выглядят иначе, чем утром. Пальцы будто освободились, словно я наконец дал им то, чего они жаждали годами.

Я только что играл, позволил музыке вернуться.

Затянувшись, я попытался выбросить все чувства из головы, но эхо нот все еще гремело у меня в ушах, тени цветов еще жили в моем сознании, а пальцы помнили, как касались клавиш, и от этого зудела кожа.

Не так-то легко избавиться от мышечной памяти.

Разочарованный, я вытянулся и стал смотреть в ночное небо, усыпанное яркими звездами, потом зажмурился и снова попытался забыть о случившемся, вернуться к привычной пустоте, в объятиях которой прятался так долго. Не вышло. Чувства, цвета, звуки – ничто не отпускало меня.

Особенно южный акцент Бонни Фаррадей и взгляд ее карих глаз.

Ее голос был фиолетово-синим.

Я закрыл глаза.

Больше всего я любил слышать именно этот цвет.

Глава 9

Кромвель

Я смотрел на нее: она сидела рядом с этим придурком Брайсом, улыбалась и смеялась вместе с ним, пока Льюис готовился к лекции. «Хватит пялиться, идиот!» – одернул я себя и отвернулся. Но не прошло и минуты, как снова зазвенел ее смех, и мой взгляд вновь устремился к ней.

Смех у нее был нежно-розовым.

Так я и смотрел на нее, чувствуя, как в животе завязывается тугой узел. Вытащив мобильный, я нажал кнопку разблокировки и пробежал глазами появившееся на экране простое сообщение, на которое то и дело посматривал все выходные.

БОННИ: Ты в порядке?

Из-за этого простого вопроса в моей душе творилось что-то невероятное; казалось, чем больше я перечитываю смс, тем сильнее моя душа раскалывается надвое. «Ты в порядке?»

Я не видел Бонни все выходные. Она не зашла повидаться с Истоном, а тот почти все время дрых, измученный тяжким похмельем после пятничной вечеринки. Я то и дело отрывал глаза от экрана ноутбука и посматривал на дверь, каждую минуту ожидая, что Бонни вот-вот появится. Я ждал, что Истон очухается и отправится навестить сестру. Но Бонни так и не пришла, а Истон выполз из комнаты лишь однажды, купить еды.

Это к лучшему, уговаривал я себя, мне вовсе не хочется видеть ее после идиотского представления. И все же я всю ночь пролежал без сна, снова и снова перечитывая ее простое сообщение.

«Ты в порядке?»

Тогда я решил с головой уйти в работу: обновил свои миксы, хотя они и так находились в топе всех рейтингов. Мне бы радоваться, но всякий раз прослушивая их, я видел лишь пустоту в сознании. После того как я прикоснулся к инструментам, которые некогда так любил, электронная музыка казалась безжизненной.

Следовало забыть о случившемся, однако всякий раз при виде милого лица Бонни и ее густых темных волос я будто снова оказывался в той комнате и рука девушки сжимала мою руку.

Когда сегодня я вошел в класс, она попыталась заговорить со мной, но я прошел мимо, не сказав ни слова. Мне казалось, что стоит только взглянуть на нее, и я немедленно провалюсь сквозь землю.

Но потом мне все же пришлось на нее посмотреть… И я уже не мог отвести глаз.

Я откинулся на спинку сиденья и заставил себя прислушаться к негромкому голосу Льюиса – профессор объяснял, как важна смена темпа в композиции. Мне не хотелось учить эту муть.

Под конец я почувствовал, что засыпаю, и посмотрел на часы. До конца занятия оставалось десять минут. Мой телефон, лежавший на столе, завибрировал, и у меня в животе все перевернулось, когда я увидел, кто прислал мне сообщение.

БОННИ: Мы можем встретиться после занятия?

Сердце отчаянно заколотилось в груди. Я посмотрел на нее – она сидела несколькими рядами ниже, но на меня не смотрела. Идти определенно не следует. Какого лешего я ей скажу? Если она только вспомнит события той ночи, мне придется встать и спасаться бегством. О чем тут вообще говорить? Я напился, только и всего. Буду придерживаться этой версии.

Я не хотел и не мог говорить о случившемся, поэтому взял мобильный, намереваясь ответить отказом. И обнаружил, что печатаю: «АГА».

– Индивидуальные уроки начинаются на этой неделе, – сказал Льюис. Это привлекло мое внимание, и я посмотрел на преподавателя: тот указывал на стену. – Вон там висит график занятий. Заполните его, прежде чем уйдете. – Я попытался успокоить отчаянно бьющееся сердце, но при мысли о том, что сейчас придется встретиться лицом к лицу с Бонни, пульс только учащался.

Студенты бросились разбирать время. Я остался на месте и стал неторопливо собирать вещи. Бонни тоже еще сидела рядом с Брайсом.

– Давай вечером сходим попить кофе, Бонни, – донесся до меня голос Брайса.

Почему-то при мысли о том, что Бонни пойдет на свидание с этим типом, в моей груди вспыхнул огонь.

Бонни заправила за ухо прядь волос и тоже направилась к листку с расписанием. Вписав туда свое имя, она снова повернулась к Брайсу.

– Я… Я не уверена, успею ли, – запинаясь, пробормотала она.

Этот урод сцапал ее за руку, и я едва не взорвался. Бонни опустила глаза, взглянул на его пальцы, сжимающие ее руку, и я похолодел, гадая, что она станет делать.

– Ну же, Бонни. Я тебя с прошлого года уламываю.

Она посмотрела на него с улыбкой, и Брайс состроил такую слащавую мину, что мне захотелось ему врезать.

– Фаррадей, – брякнул я, не задумываясь. Бонни подняла голову и удивленно посмотрела на меня. – У меня время не казенное. Если хочешь встретиться, пошли сейчас. Не хочу смотреть, как ты его отшиваешь.

Бонни вспыхнула, а Брайс бросил на меня полный ненависти взгляд, будто хотел убить. С интересом посмотрел бы, как это у него получится. Бонни высвободила руку и проговорила слегка дрожащим голосом:

– Увидимся завтра, Брайс.

Судя по тому, как нервно Бонни на меня посмотрела, она тоже понятия не имела, что сказать о событиях пятничной ночи.

Брайс кивнул и пошел к двери, но перед этим ожег меня еще одним злобным взглядом. Урод. Бонни подошла ко мне.

– Кромвель, не обязательно так с ним разговаривать.

Я поймал себя на том, что у меня раздуваются ноздри. Мне не понравилось, что она защищает этого дебила. С какой это радости? Неужели он ей нравится?

– Ты хотела встретиться. – Я указал на папку, которую она держала в руках. На папке черным по белому было написано: «Проект по композиции». Я провел ладонью по волосам. – Он нас задерживал.

Бонни глубоко вздохнула, потом наконец посмотрела мне в лицо. В ее огромных карих глазах читалось сочувствие, и мне сразу стало неловко. Я сунул руку в карман и вытащил пачку сигарет.

– Пойду покурю. Буду снаружи.

Нахлобучив на голову наушники, я бросился к двери. Выкурил полсигареты, как вдруг ко мне подошла… Стейси? Соня? В общем, какая-то девица, с которой я в последний раз обжимался.

– Привет, Кромвель. Как жизнь?

В ее голосе явственно сквозило приглашение.

Я снова затянулся и выдохнул дым. В этот момент, как по заказу, из дверей вышла Бонни.

– Привет, Сьюзи, – поздоровалась она с девчонкой, потом посмотрела на меня: – Так мы идем?

Бонни смотрела на меня неуверенно, и внутри у меня все перевернулось.

Я поглядел на Сьюзи и пожал плечами:

– У меня планы.

Сделав последнюю затяжку, я вслед за Бонни направился к ее машине. Вероятно, мы сейчас поедем в кофейню – похоже, Бонни там чуть ли не жила. Когда дверь закрылась, я напрягся: мне не хотелось, чтобы девушка упоминала события той ночи. Я мысленно взмолился: пусть она промолчит.

Прежде чем завести машину, Бонни посмотрела в окно.

– Кромвель…

Я чуть не рявкнул на нее, чуть не велел ей убираться, как я поступал со всеми, кто осмеливался лезть мне в душу. Но потом она взглянула на меня своими карими глазами, и я увидел на ее лице сочувствие. Моя злость тут же испарилась.

– Не надо… – прошептал я, и собственный голос показался мне оглушительным. – Просто оставь это.

У Бонни подозрительно блеснули глаза, она кивнула и взялась за руль, но прежде чем завести мотор, попросила:

– Хотя бы скажи, что с тобой все в порядке. – Она не смотрела на меня. – Мне нужно знать, все ли с тобой в порядке.

Эти слова меня потрясли, потому что прозвучали так искренне, словно она действительно за меня волновалась. Дрожь в ее голосе… окружающий ореол цвета лаванды подсказывали, что Бонни и впрямь за меня переживает.

– Ага, – ответил я, и девушка заметно расслабилась.

По правде говоря, я был далеко не в порядке, но петля внутри, которая заставляла меня отталкивать людей, натянулась, и я не смог издать ни звука.

Туже всего эта удавка затягивалась, когда я находился рядом с Бонни.

Девушка улыбнулась, и петля на моем горле сразу ослабла. Пока мы выезжали с территории кампуса, Бонни молчала, и я успел немного успокоиться.

Прибыв в кофейню «Джефферсон», мы сели за тот же столик, что и в прошлый раз – похоже, это было персональное место Бонни.

Сэм, парень, который уже обслуживал нас, подошел с напитками в руках.

– Сдается мне, вам то же, что и в тот раз, – сказал он, наливая мне крепкого черного кофе.

Когда парень отошел от столика, я посмотрел на сидевшую напротив Бонни. Она пожирала меня глазами, но, заметив, что я на нее смотрю, поспешно опустила взгляд и вытащила из сумки папку. Открыв ее, девушка извлекла листок с нотной записью и положила на стол передо мной. Вид у нее стал до крайности смущенный.

– Я… Я тут размышляла над вступлением к нашему совместному произведению. Эта мелодия уже какое-то время крутится у меня в голове. – Она нервно отхлебнула кофе. – Знаю, мы еще не определили тему, но я решила показать тебе это.

Я покосился на листок, пробежался глазами по нотам, но ничего не сказал.

– Так ужасно?

Я оторвал глаза от листка. Не ужасно, просто… В этой мелодии не было ничего выдающегося. Она не пробуждала к жизни цвета. Как если бы на стене висела репродукция картины: она не плоха, но в душе ничего не переворачивается.

Я решил вообще ничего не говорить, чтобы не огорчать Бонни. С каких это пор мне страшно ее огорчить?

Я стиснул зубы и заложил руки за голову. Бонни наблюдала за мной и, кажется, затаила дыхание. Когда наши взгляды встретились, она опустила глаза и посмотрела на свое сочинение.

– Все настолько плохо?

– Не плохо.

– Но и не хорошо, – заключила девушка понимающим тоном и откинулась на спинку стула. Вид у нее был подавленный. Вот она открыла рот, определенно намереваясь что-то сказать. Я не сомневался: сейчас она заговорит о ночи пятницы. Во мне тут же начала закипать злость.

Видимо, Бонни прочитала что-то на моем лице и сказала:

– Кромвель, думаю, нам нужно подойти к Льюису и попросить подобрать нам новых партнеров. Ничего не получается.

Она взмахнула руками, как бы очерчивая разделяющее нас пространство, потом опустила глаза.

– Мы не на одной волне, когда речь заходит о музыке. – Она поводила по столу кончиком пальца. – Ты… Ты и впредь хочешь заниматься только электронной музыкой или передумал?

Я закрыл глаза и глубоко вздохнул. Просил же не касаться этой темы. Я не мог говорить об этом, черт побери.

А ведь Бонни права. Мы совершенно не подходим друг другу. У нас разные вкусы. Я ни за что не стану снова заниматься классической музыкой. И, несмотря на все это, каждая клеточка моего тела протестовала при мысли о том, что Бонни будет работать с новым партнером, например, с кем-то вроде Брайса.

– Меняться нельзя.

Бонни подалась вперед.

– Тогда помоги мне. – Она потерла лоб ладонью. Вид у нее был усталый. Наконец она тяжело вздохнула. – Спрошу еще раз: ты со своей стороны хочешь заниматься исключительно электронной музыкой?

– Да, – процедил я сквозь зубы.

Теперь в ее глазах читалось разочарование.

– Кромвель… – Бонни покачала головой. – То, как ты можешь играть… – Она протянула руку и коснулась моих пальцев. Ее ладонь была такой теплой, голос тихим, успокаивающим и грустным. – Не знаю, почему ты отказываешься, но твоя игра, которую я слышала той ночью… – Глаза девушки заблестели от слез, она прижала свободную руку к сердцу. – Твоя игра меня тронула, и очень сильно.

Сердце у меня застучало как сумасшедшее, и я никак не мог успокоиться, пока рука Бонни касалась моей руки. «Твоя игра меня тронула». Ее милое лицо осветилось робкой надеждой.

Она надеялась, что я с ней поговорю, соглашусь вместе писать классическую музыку.

Потом у меня перед глазами появилось лицо отца, и я словно покрылся ледяной коркой, как ветка дерева после бурана. От злости в кровь хлынул адреналин, я отдернул руку и перекатил во рту пирсинг, стараясь не взорваться.

– Этого не случится.

– Кромвель, почему?..

– Я сказал, этого не случится!

Бонни замерла. Я окинул взглядом кафешку – все на нас таращились. Тогда я наклонился ближе:

– Я же просил забыть о том, что ты видела, и никогда не поднимать эту тему. – Я смял в кулаке салфетку. – Почему ты не можешь сделать, как я прошу?

Я намеревался произнести это резко, чтобы напугать девушку, но вместо этого мой голос сорвался и прозвучал почти жалобно.

– Потому что я еще никогда не видела такого талантливого человека, Кромвель.

Каждое ее слово, сказанное мягким, тихим голосом, ранило меня, подобно пуле, и под этими ударами стена, за которой я прятался, затрещала.

– Забей, – посоветовал я девушке. Невидимая петля, сжимающая мое горло, затянулась туже.

Рядом со столиком кто-то деликатно прокашлялся, нарушая повисшее напряжение. Закипая от злости, я заставил себя отвести взгляд от Бонни, а Сэм, этот мерзавец с кофейником, спросил:

– Все в порядке, Бонни?

– Ага, – ответила она и улыбнулась.

Внутри все снова перевернулось. На моих глазах она улыбалась уже второй раз за день, и снова не мне.

Эта мелочь донимала меня сильнее, чем следовало бы.

Я чувствовал на себе взгляд Сэма.

– Идешь на концерт в эти выходные? – спросил он.

– Ага, – ответила Бонни. – А ты?

– Буду работать. О, пока не забыл: Харви хотел с тобой поговорить.

Бонни встала и направилась следом за Сэмом. И кто такой этот Харви, скажите на милость? Я допил кофе и посмотрел на лист с нотами, глядевший на меня со столешницы. Мои пальцы сами собой постукивали по столу, пока я читал мелодию Бонни. Оглядевшись, я увидел, что девушка стоит у входа в служебное помещение и с кем-то разговаривает. Некоторое время я боролся с желанием схватить ручку и внести правки, и в конце концов это желание победило. Я вычеркнул часть нот, заменив их другими, которые звучали лучше.

Закончив, я пробежал глазами написанное и вскочил с места. Сердце так и частило. Не следовало мне прикасаться к нотам, но я просто должен был записать возникшую в голове мелодию.

Нужно было уходить, а этот листок скомкать и выбросить в мусорку.

– Дерьмо! – прошипел я, уже выбежав за дверь. Листок остался лежать на столе, я забыл его взять. Посмотрел по сторонам, решая, куда пойти, но тут мне пришла эсэмэска.

СЬЮЗИ: Ты неподалеку? Моя соседка по комнате свалила на весь день.

Поглядев в окно кафе, я увидел, как Бонни возвращается к столу, берет листок с исправленной нотной записью и впивается в него взглядом. У меня перехватило дыхание. Девушка прижала руку к груди, а я сжал кулак. Наконец она подняла голову и оглядела кафе: определенно искала меня. Участился пульс, меня так и подмывало вернуться в кофейню и работать вместе с Бонни, показать ей, на что вдохновила меня ее музыка. Я показал бы ей, как можно продолжить начатый ей отрывок, мы обсудили бы, какие музыкальные инструменты можно использовать, чтобы исполнить эту мелодию. Я показал бы ей, как я дирижирую.

Однако невидимая удавка на шее, та, что всегда управляла мною и запрещала делиться своими чувствами с другими людьми, туго затянулась, и я не сдвинулся с места. Вся моя злость так и осталась кипеть в душе.

Телефон снова завибрировал.

СЬЮЗИ: ???

Я снова посмотрел на Бонни, на ее красивое лицо. Девушка прикипела взглядом к нотам. Именно она пошатнула стены, которые я тщательно возводил вокруг себя на протяжении последних трех лет.

Следовало прекратить все это, потому что если они рухнут, я могу не справиться с тем, что хлынет наружу.

Я: Дай мне пятнадцать минут.

Я опустил телефон в карман и, постаравшись выбросить все случившееся из головы, отправился обратно в кампус, пока Бонни снова меня не нашла. Я изо всех сил старался погрузиться в привычное оцепенение и выбросить девушку из головы, но, не пройдя и нескольких метров, увидел на фонарном столбе плакат, сообщавший, что в эти выходные в парке состоится концерт. Филармония Южной Каролины. Я моментально ощутил страстное желание сходить на это выступление и стиснул зубы.

Бонни наверняка будет там – это веская причина, чтобы обойти парк стороной. Нужно держать эту девушку на расстоянии, хватит и того, что мы вынуждены вместе работать над проектом. Она видела достаточно и знает слишком много моих тайн.

Нужно просто вернуться к моим миксам и укрыться за высокими стенами, куда никто посторонний не проникнет.

Вот что мне нужно сделать.

– Вы не записались.

Я сидел в кабинете Льюиса. В углу стоял рояль, на стене висела старинная скрипка – лакированная поверхность вся в трещинах, струнодержатель явно очень хрупкий. На подставке стояла гитара, а рядом, у дальней стены, на боку лежала виолончель.

Все эти предметы напоминали мне о доме, так что я отвел глаза и стал рассматривать фотографию, на которой Льюис дирижировал оркестром. А ведь он начал свою музыкальную карьеру совсем молодым, понял я вдруг. Интересно, он всегда любил музыку, как и я когда-то, дышал ею одной?

– Кромвель, – сказал профессор.

Его голос вывел меня из задумчивости.

– Мне не нужны персональные уроки.

На щеке преподавателя дернулся мускул, он облокотился о стол.

– Кромвель, я знаю, вы уже какое-то время занимаетесь исключительно электронной музыкой. Если хотите сосредоточиться лишь на ней – ладно. Мы сфокусируемся в этом направлении.

– Собираетесь учить меня электронной танцевальной музыке?

Льюис взглянул на меня с прищуром.

– Нет, но я знаю музыку и могу объяснить вам, какие приемы в ней действуют, а какие – нет. – Он помолчал, оценивающе глядя на меня. – Либо мы можем работать с вашими старыми сильными сторонами. – Он указал на инструменты. – Фортепиано. Скрипка. – Он издал короткий смешок. – Да с чем угодно.

– Нет, спасибо, – пробормотал я и поглядел на часы. До начала выходных оставалось всего ничего. По окончании этой встречи меня ждет бутылка «Джек Дэниелс». Неделя выдалась непростая, и я собирался как следует оторваться, напиться и отрубиться.

– Вы по-прежнему пишете музыку?

Я заложил руки за голову.

– Не-а.

Льюис склонил голову набок:

– Я вам не верю.

Я весь напрягся и огрызнулся:

– Верьте, во что хотите.

– Я имел в виду, что, на мой взгляд, вы не смогли бы перестать сочинять. – Он постучал себя по виску указательным пальцем. – Неважно, как сильно мы хотим избавиться от этой потребности, она никуда не исчезает.

Он сцепил руки в замок и положил на стол.

– Даже когда я доводил себя до ручки выпивкой и наркотиками, то продолжал сочинять. – Он улыбнулся, но в его глазах не было веселья, только печаль. Я вполне разделял его грусть. – А за время реабилитации написал целую симфонию. – Вымученная улыбка исчезла с его лица. – Даже если вы по какой-то причине ненавидите музыку, эта же самая причина может подтолкнуть вас к созданию великого произведения.

– Глубокая мысль, – проворчал я.

Льюис заметно приуныл. Я снова вел себя как последняя сволочь, но на этой неделе чаша моего терпения просто переполнилась. Я устал и чувствовал себя выжатым как лимон.

Мне требовалась чертова передышка.

Забавно. Не знаю, то ли из-за присутствия Льюиса, то ли по какой-то другой причине я вдруг подумал об отце: узнай он, как я тут выделываюсь, это разбило бы его сердце.

«Вежливость ничего не стоит, но приносит много, сынок. Всегда будь любезен с теми, кто хочет тебе помочь».

Вот только отца больше нет рядом, и я справлялся с его смертью единственным известным мне способом. Я снова посмотрел на часы:

– Теперь я могу идти?

Льюис сделал то же самое, вздохнул и сказал, когда я уже поднимался со стула:

– Я не пытаюсь читать вам нотации, Кромвель. Я лишь хочу, чтобы вы реализовали свой дар.

Я насмешливо отсалютовал профессору. Ну вот, еще один желающий рассказать про мой талант. Мне и так тяжело было справляться с горевшим внутри меня пламенем, а Льюис и Бонни еще подливали в этот огонь масла.

– Отец видел ваш талант, – сказал Льюис, когда я взялся за дверную ручку.

Тут меня прорвало. Я всем корпусом повернулся к нему и прошипел:

– Еще раз заговорите о моем отце, и я больше сюда не приду. Я и так уже чертовски близок к тому, чтобы свалить из этой вонючей дыры.

Льюис поднял руки:

– Ладно. Я больше не буду его упоминать. – Он встал со стула и подошел почти вплотную ко мне. Вблизи оказалось, что он очень высокий. – Но университет вы не бросите.

Я расправил плечи:

– Да ну? Что вы вообще знаете о…

– Я знаю достаточно, чтобы понять: как бы сильно вы сейчас ни злились, вы не уйдете. – Он широким взмахом руки обвел комнату. – Это ваше поле деятельности, ваша жизнь. Просто вы сейчас слишком злы и расстроены, чтобы это признать. – Профессор пожал плечами. – Вы и сами это понимаете, но пытаетесь отрицать. – Он смотрел на меня таким понимающим взглядом, что у меня едва не подкосились ноги. – Вы хороший диджей, мистер Дин. Бог свидетель, в наши дни эта работа неплохо оплачивается, и я, несомненно, еще увижу ваше имя на горящих неоном афишах. Но с вашим даром вы могли бы стать легендой этой сцены. – Он указал на фотографию из Альберт-холла и сел. – Полагаю, только от вас зависит, какое решение вы в итоге примете.

Мгновение я пожирал глазами снимок, где облаченный в смокинг Льюис дирижировал оркестром, который играл музыку, созданную самим Льюисом. В моей груди что-то шевельнулось, словно сорвавшийся с горы снежный ком пытался пробиться через мои стены. Моя внутренняя суть, то, что прежде заставляло меня писать музыку, процарапывало себе дорогу наружу, и сопротивляться этому желанию становилось все труднее.

– Надеюсь, вы выберете верный путь, Кромвель. Бог мне свидетель, я знаю, каково это – жить под гнетом таких сожалений. – Профессор взмахнул рукой и включил свой ноутбук. – Можете быть свободны. Мне нужно прослушать кое-какие композиции. – Он взглянул на меня поверх экрана. – С нетерпением жду, когда вы с мисс Фаррадей представите свой совместный проект. Но ждать вечно я не стану.

«Козел», – подумал я, выбегая из кабинета и хлопая дверью. Я хотел пойти налево, к главному входу, но моя голова сама собой повернулась направо, потому что оттуда раздавались звуки оркестра. Я побрел по коридору. Этим путем тоже можно выйти из здания, уговаривал я себя, останавливаясь перед дверью музыкального класса, но вместо того чтобы пойти дальше, прислонился к дверному косяку и скрестил руки на груди.

Заиграла виолончель, и я позволил своим внутренним стенам на секунду опуститься и окунулся в музыку. Меня вдруг охватил покой, какого я не испытывал последние три года. Я стоял и слушал, как оркестр исполняет «Канон в ре мажоре» Пахельбеля. Не самое трудное произведение, да и музыканты звезд с неба не хватали, однако для меня это не имело значения. Главное, оркестр играл.

А я слушал. Пока тему вела виолончель, у меня перед глазами зажигались пурпурные и лососевые шестиугольники. Затем, когда вступили скрипки, к шестиугольникам добавились персиковые и кремовые вспышки, сиреневые и розовые брызги. Я ощущал на языке цветочный привкус и чувствовал, как грудь распирает от восторга.

Когда музыканты закончили, я открыл глаза и кое-как отлепился от стены. Дыхание прерывалось в груди. Я посмотрел налево и увидел Льюиса: профессор стоял у двери своего кабинета и смотрел на меня. Во мне сразу вскипела злость: с какой стати он за мной наблюдает? Я выбежал из здания и направился к общежитию. Едва я вошел в свою комнату, мне в нос ударил едкий запах краски.

– Дерьмо.

Я швырнул сумку на кровать.

Склонившийся над холстом Истон повернул голову и приветственно помахал кистью.

– Доброго утречка.

Я покачал головой.

– Придурок. Я англичанин, а не ирландец.

Рухнув на кровать, я почувствовал, как внутри все кипело. Подонок Льюис не шел у меня из головы. Еще мысли то и дело перепрыгивали на Бонни Фаррадей. Как она приложила ладонь к груди… но острее всего помнилось, как она схватила меня за руку в ночь с пятницы на субботу.

Проклятье. Казалось, все подталкивает меня к срыву, и я не мог этому сопротивляться.

– А есть разница?

Я закатил глаза, спрыгнул с кровати и подошел посмотреть, что рисует Истон. Картина буквально ослепляла и била по глазам яркими цветами, напоминая полотна Джексона Поллока.

– О господи. Истон, что это за хреновина?

Истон засмеялся, отложил палитру и развел перепачканными краской руками.

– Это я! Именно так я себя чувствую в этот солнечный день. – Он подошел ближе. – Это выходные, Кром. Весь мир в нашем распоряжении!

– Громкость прикрути. – Я уставился на свой ноутбук и понял, что растерял к чертям собачьим всякое желание заниматься сейчас миксами. – Пошли, купим еды. Хочу выбраться из этого проклятого кампуса.

– Мне нравится твой стиль.

Мы вышли из общежития и зашагали по главной улице, ибо больше тут некуда было идти.

– Твоя маменька снова прислала мейл, – сказал Истон, пока мы шли к «Вуд-Нокс». Я хмуро поглядел на приятеля, и тот примирительно вскинул руки. – Ты оставил ноут открытым, и он включался всякий раз, как она присылала письмо.

– Отлично, – проворчал я.

– У тебя новый отчим, а? – Я покосился на Истона. – Так было написано в теме сообщения. – Он ухмыльнулся. – У него день рождения перед самым Рождеством, и твоя мама интересуется, приедешь ли ты домой праздновать.

Я резко остановился и уставился на Истона.

– Ладно-ладно! – воскликнул тот. – Это все, что я прочел.

Он подмигнул мне и улыбнулся.

Разумеется, я не собирался домой на Рождество и уж тем более не планировал отмечать днюху маминого нового муженька. Одна мысль о том, что какой-то козлина поселился в доме моего отца, приводила меня в бешенство. Лучше держаться подальше оттуда.

Мы прошли мимо парка. Повсюду были огни и народ. Я прищурился, пытаясь определить, что происходит.

– Кажется, сегодня ночью будет концерт, – сказал Истон. Издалека донеслись звуки музыки – оркестр настраивался. – Думаю, Бонни туда пойдет. Но тебе это не интересно, верно, братан? Кому нужна вся эта классическая мутотень? – Он покачал головой. – Ума не приложу, как можно высидеть даже пятнадцать минут под это пиликанье.

Бонни. Целую неделю я ее не видел: последние несколько дней она не появлялась на занятиях. Из-за ее отсутствия я чувствовал себя очень… странно. Без нее класс казался пустым. Она мне даже эсэмэс не присылала, что уж говорить о встречах.

И не спрашивала, все ли со мной хорошо.

Мне… мне это не нравилось.

– Он сволочь? – спросил Истон, когда мы подходили к бару.

Я поднял бровь, вопрос поставил меня в тупик. Полностью сосредоточившись на мыслях о Бонни, я потерял нить разговора.

– Твой отчим.

Мы сели на высокие стулья, бармен нам кивнул.

– Две «Короны», – попросил Истон, потом помолчал, будто раздумывая. – И две текилы, Крис.

Он повернулся ко мне, явно ожидая ответа.

– Я мало с ним общался. Никогда не рвался узнать его получше. Вообще-то я съехал из дома до того, как мама с ним познакомилась.

Истон кивнул, но по-прежнему смотрел на меня испытующим взглядом, словно силился что-то понять.

– А с мамой ты тоже не в ладах? – Он покачал головой. – Моя маменька не потерпела бы недомолвок. Она примчалась бы в наше общежитие и потребовала, чтобы я с ней откровенно поговорил. – Он рассмеялся. – Она у нас такая, ей палец в рот не клади.

– Раньше мы отлично ладили. – Я помолчал, ожидая, пока принесут напитки, а потом первым делом глотнул текилы, даже не подумав лизнуть соли и занюхать лимончиком. – А теперь – нет.

Я терпеть не могу говорить о своей семье. Черт, да я даже думать о ней не могу.

– А что насчет твоего отц…

– Что не так с Бонни? – перебил я его, не дав закончить вопрос. При одной мысли об отце сердце начинало колотиться как сумасшедшее.

Истон, похоже, ничего не заметил, отхлебнул пива и сказал:

– Грипп. Эту неделю она жила у нас дома, чтобы мама могла за ней присмотреть. – Он рассмеялся. – Передам ей, что ты волновался.

– Не утруждайся, – рявкнул я, но натянутая пружина в груди ослабла. У Бонни просто грипп, а значит, скоро она вернется на занятия.

Истон просиял:

– По-моему, это прикольно: мой сосед по комнате и моя сестра друг друга ненавидят.

Бонни меня ненавидит? Я не осознавал, что нахмурил брови, пока Истон не сказал:

– Только не говори, что я задел твои чувства! – Он с размаху хлопнул ладонью по барной стойке. – Лопни мои глаза, мы нашли твое слабое место. Выходит, ты бесишься, если какая-то цыпочка не поддается твоим чарам.

– Вовсе нет. – Я подождал, пока Истон успокоится, и сам попытался остыть. Я не нравлюсь Бонни… – Нам приходится совместно работать на занятиях по композиции, только и всего.

Мне захотелось как можно скорее сменить тему.

– Ладно-ладно. Уже и пошутить нельзя. – Истон наклонился ко мне, положив локти на столешницу. Он наблюдал за мной. Нет, он меня изучал. – Я понял, почему вы постоянно ругаетесь.

Он помахал бармену, чтобы тот принес нам еще выпивки.

– Поделишься своими соображениями или будешь и дальше тянуть резину?

Истон ухмыльнулся и поерзал, поудобнее устраиваясь на стуле.

– Бонни всегда была очень целеустремленной. Еще когда мы пешком под стол ходили, она вечно выступала в роли организатора. Устраивала какие-то праздники, глупые игры для соседской малышни. – На мгновение взгляд у него сделался отсутствующим. – А я вечно попадал в переделки, и мне прилетало от родителей.

– И с тех пор ничего не изменилось.

– Точно. – Истон чокнулся со мной бутылкой пива и вздохнул. – Потом она влюбилась в пианино, и все. – Он щелкнул пальцами. – Она подсела на это дело капитально, повсюду таскала с собой маленький синтезатор. – Он хохотнул. – Я два года страдал от головной боли, пока она наконец не научилась более-менее пристойно играть. Ну а потом она играла не переставая, тренировалась и тренировалась. – Его улыбка померкла, и он вдруг замолчал. От этого молчания мне стало не по себе. – Бонни – хороший человек. Она моя сестра. Но для меня она значит гораздо больше. Она мой лучший друг. Черт, да она мой моральный компас, не дает окончательно сбиться с курса.

Он прикончил свое пиво и отодвинул пустую бутылку.

– Из нас двоих она лучшая. Не думай, в этом никто не сомневается. Без нее я пропаду.

Какое-то время Истон молчал, потом поглядел на меня и усмехнулся:

– А вот ты пребываешь в паршивом настроении двадцать четыре часа в сутки. Почти ничего не делаешь вовремя. Почти не разговариваешь. Ты – вещь в себе. Хуже того, ты занимаешься танцевальной электронной музыкой. Моя сестра обожает классику и фолк, а ей в пару поставили чувака, который может играть только на своем ноутбуке да на драм-машине.

Он принужденно рассмеялся. Я уставился на свое пиво, размышляя о том, что Истон крупно заблуждается на мой счет. И на счет Бонни он тоже ошибается. Она видела настоящего меня, того, что скрывался от всего мира.

Я ей не нравлюсь? Знаю, я постоянно вел себя как законченный урод. Но ведь она меня видела. При мысли о том, что я ей не нравлюсь, мне становилось не по себе.

Потому что я все яснее осознавал: Бонни мне нравится.

Дверь паба открылась, и внутрь впорхнула стайка девушек, вырвав меня из задумчивости. Истон сразу же переключил на них внимание, а глаза у него так и загорелись.

– Да, – выдохнул он. – Алекс здесь.

Как по заказу к нам подошла рыжая девица.

– Истон Фаррадей. Очень рада видеть вас здесь.

Она улыбнулась, и я расценил это как намек на то, что пора уходить.

Я допил «Корону», хлопнул еще рюмку текилы и засунул в карман драных джинсов новую бутылку пива, предварительно закрыв только что снятой пробкой, чтобы не пролить.

– Уходишь? – спросил Истон, уже обнимавший рыжую девчонку за талию. Он кивнул на двух подружек своей пассии. Одна из них, блондинка, вовсю стреляла глазами в мою сторону.

– Пойду покурю.

Я вытащил из кармана пачку сигарет.

Истон кивнул и потянул рыжую девицу к бару. Не глядя на ее подружек, я вышел на улицу, зажег сигарету, но не остановился, а двинулся дальше по улице. Возвращаться в бар я не собирался, потому что желание веселиться испарилось.

Я был сбит с толку. Не хотелось ни оставаться, ни двигаться вперед. Хотелось выпрыгнуть из кожи, какое-то время побыть другим человеком.

Меня тошнило от себя нынешнего.

На улице было многолюдно, народ шел поужинать и выпить. Проходя мимо группы студентов, я пониже опустил голову.

Люди постарше шли в сторону парка. Вскоре я обнаружил, что и сам стою перед парковой оградой. На большой поляне расположились несколько сотен человек, большинство расстелили одеяла прямо на газоне, как во время пикника. Я посмотрел туда, куда были направлены взгляды. В центре поляны установили сцену, на которой разместился оркестр. Он состоял самое меньшее из пятидесяти музыкантов. Над парком загремели аплодисменты. Я поморщился: деревья загораживали мне обзор.

Я разглядел, как дирижер поднимается на сцену. Мое сердце зачастило, когда он взмахнул палочкой, отправляя оркестру сигнал приготовиться. Смычки замерли над струнами скрипок, мундштуки – у губ музыкантов, а пианистка коснулась пальцами клавиш.

В следующую секунду музыканты разом заиграли, и концерт начался. Зазвучала Пятая симфония Бетховена, и я придвинулся ближе к ограде. Следовало немедленно уйти, мне нужно было уйти. Вместо этого я словно со стороны смотрел, как направляюсь ко входу в парк. Там стояла билетная будка, а на ней висела табличка с надписью «Все билеты проданы».

«Иди домой, Кромвель». Усилием воли я вынудил себя повернуться и двинуться в сторону кампуса, однако с каждым шагом цвета в моей голове становились все ярче. Я остановился как вкопанный, зажмурился, прислонился к забору и с силой надавил на опущенные веки ладонями. Цвета не исчезали.

Красные вспышки превращались в треугольники, сияли и переливались, окрашиваясь в зеленый, как молодая листва. Ярко-желтые фигуры загорались и становились персиковыми; длинные, вытянутые лучи, оранжевые, точно заходящее солнце, взрывались и обращались светло-коричневыми.

Я отнял руки от лица, признавая поражение, плечи расслабленно поникли. Сцена осталась где-то позади. Я огляделся, высматривая стражей порядка, но не увидел ни одного – поблизости вообще никого не было. Тогда я ухватился за забор, перекинул через него ногу и перепрыгнул на ту сторону. Приземлился я в какие-то кусты, и колючие ветки слегка ободрали мне кожу.

Уже сгущались сумерки, и под покровом темноты я беспрепятственно подобрался к поляне, вышел из-за деревьев и двинулся на звуки музыки. С каждым шагом цвета становились все ярче, и в конце концов, устав бороться с собой, я сделал то, чего не позволял себе последние три года.

Я выпустил цвета на свободу.

Разорвал невидимую удавку, которая сдерживала их, и позволил им парить.

Я стоял с закрытыми глазами и всем существом впитывал музыку, пил ее, как живую воду, а руки у меня так и чесались.

Когда четвертая часть симфонии подошла к концу, я открыл глаза и подошел ближе к поляне, туда, где расположились слушатели. Слева от меня росло высокое дерево, и я решил сесть под ним. Оркестр заиграл следующее произведение, я посмотрел на сцену… и чуть не ахнул. Прямо передо мной сидела знакомая девушка с каштановыми волосами. Мое сердце пропустило удар. Я не видел ее целую неделю, и теперь окружавшая ее аура бледно-розовых и лавандовых оттенков казалась ярче. Цвета стали насыщеннее.

Я не мог отвести глаз.

Бонни сидела одна на одеяле, а второе накинула на плечи. Это напомнило мне о пледе, которым она укрыла меня в ту ночь в Брайтоне.

Она оставила мне его, хотя в ту ночь я вел себя с ней как законченный мерзавец. У меня опять сжалось сердце. Я вскочил, пытаясь избавиться от этого чувства.

Меня переполняли эмоции.

Бонни сидела, подтянув колени к груди и обняв их руками. Даже отсюда я видел, что взгляд девушки прикован к музыкантам. Она старалась ничего не пропустить.

Оркестр заиграл один из Бранденбургских концертов Баха, а я все стоял, сжав кулаки, не в силах отвести глаз от Бонни. Девушка провела ладонью по щеке, вытирая слезу, и я обнаружил, что мои кулаки разжались, а сам я иду к ней. Я плюхнулся на траву рядом с девушкой.

Несколько секунд Бонни не шевелилась, не в силах отвести глаз от оркестра, а потом я почувствовал на себе ее взгляд. Я не повернул головы, остался сидеть неподвижно, сложив руки на коленях. Бонни по-прежнему смотрела на меня, и краем глаза я заметил на ее лице удивление.

Мой пульс тут же стал чаще. Скрипнув зубами, я вытащил из кармана бутылку пива и сделал глоток. Я все еще чувствовал на себе изумленный взгляд девушки, поэтому посмотрел на нее.

– Фаррадей.

Бонни захлопала глазами, потом ее глаза метнулись обратно к сцене. Концерт Баха закончился, и начался антракт. Музыканты покинули сцену, а слушатели отправились к ларькам с едой и напитками. Я улегся на траву, опершись на локоть. И что я здесь делаю? Истон же только что сказал, что я не нравлюсь Бонни.

Ну и наплевать. Мне все равно, нравлюсь я ей или нет, а даже если и нравлюсь, не стоит ее поощрять. И все равно я не мог выкинуть эту идею из головы. Она меня видела и знает, что я могу играть.

Перед ней мне не нужно притворяться.

– Не могу поверить, что ты здесь.

Голос Бонни дрожал. Она нервничала, это было написано у нее на лице большими буквами. Мне и самому не верилось, что я торчу здесь. Я не ответил, и Бонни потянулась к стоявшей рядом с ней корзинке. Сегодня на ней был розовый джемпер, в просторечии именуемый «свитер», и джинсы. Коричневое одеяло соскользнуло с плеч. Девушка достала из корзины пакет с конфетами, открыла его и принялась жевать длинную красную лакричную палочку.

Я поднес ко рту сигарету и хотел было закурить, как вдруг пальцы Бонни коснулись моего запястья.

– Пожалуйста, не надо, Кромвель.

Я уставился на свою руку. Пальцы Бонни сжались на том самом месте, что и в ту ночь, в музыкальном классе, когда она увидела, как я играю.

Когда она увидела меня сломленным.

Я поднял на нее глаза. Щеки девушки горели, карие глаза казались огромными. Интересно, она тоже вспомнила тот случай? Несколько секунд я смотрел ей в глаза, пытаясь понять, о чем она думает, но безуспешно. В конце концов я спрятал сигарету обратно в пачку и засунул ее в карман. Бонни выдохнула:

– Спасибо.

Она прижала ладонь к груди. Неужели ее сердце сейчас бьется так же часто, как мое?

Находясь рядом с ней, я не знал, что сказать. Во время нашей последней встречи я в пух и прах разгромил написанную ею мелодию. Тогда я говорил коротко и по существу, пытался выбросить ее из головы. Вот только как бы я ни старался, ничего не получалось.

Бонни явно старалась на меня не смотреть.

– Ты болела, – выпалил я.

Прозвучало это скорее как обвинение, а не как вопрос.

Наверное, ей тоже так показалось, потому что она посмотрела на меня изумленно, а потом усмехнулась. При виде этой насмешливой улыбки у меня в животе все перевернулось. Мне показалось, что я раздуваюсь, как воздушный шар.

– Я болела, – подтвердила она.

Я сел и оглядел собравшуюся на поляне толпу, пытаясь избавиться от этого чувства.

– Скучал по мне?

Я повернулся к Бонни. Во-первых, я не понял, с какой стати она об этом спрашивает, а во-вторых, не знал, что ответить.

Девушка улыбалась. Я озадаченно захлопал глазами, и Бонни расхохоталась. А потом похлопала меня по плечу:

– Я просто пошутила, Кромвель. – Она помахала рукой, как бы говоря: «Расслабься». – Можешь выдохнуть.

Я допил пиво, но в ушах по-прежнему звенел ее розовый смех. Она улыбалась именно мне. Никогда бы не подумал, что Бонни может так мне улыбнуться. С другой стороны, еще совсем недавно я и представить не мог, что приду сюда. Я весь напрягся, ожидая, что девушка сейчас заговорит о том случае в музыкальном классе. Задаст какой-то вопрос. Заставит меня обсуждать наш совместный проект. Ничего этого она не сделала.

– Хочешь? – Бонни протянула мне кусок лакричной палочки. Я покачал головой. – Почему? Не любишь конфеты?

– Только не американские.

– А что так? – со смешком поинтересовалась девушка. Я отвернулся и стал рассматривать сцену. Я всегда так делал. Бонни потянула меня за руку. – Нет, я должна это услышать. Ты не любишь американские конфеты?

Я опять покачал головой.

– Почему?

– Это полное дерьмо, – честно признался я.

Некоторое время с лица Бонни не сходило выражение крайнего потрясения, а потом она расхохоталась в голос. Она убрала у меня из-под носа упаковку со сладостями и прижала к груди.

У меня в животе опять появилось это странное чувство. Оно возникло внезапно, словно меня ударили ножом, а потом распространилось по всему телу. Бонни вытерла выступившие слезы. Какое-то время она тяжело дышала, а потом, возвратив способность говорить, спросила:

– Ладно. И какие же английские конфеты ты считаешь хорошими?

– Любые.

Я покачал головой, вспомнив, как впервые попробовал американские сладости. Редкостная гадость. Раз попробовав, больше я к ним не притрагивался. Скорее бы мама прислала посылку из Англии.

Бонни кивнула:

– Должна сказать, я пробовала их прошлым летом, когда была в Англии. Согласна, они потрясающие.

Музыканты начали снова подниматься на сцену, а слушатели побежали обратно, занимать свои места. Какое-то время Бонни с сосредоточенным видом наблюдала за музыкантами, потом снова посмотрела на меня:

– Значит, ты все же любишь классическую музыку. – Я замер. – Знаю, мы решили не говорить об этом. О тебе и о той ночи. – Бонни смотрела на меня с сочувствием. – И я должна уважать твое решение. – Она пожала плечами. – Но ты здесь, на концерте классической музыки.

Я сосредоточенно отскребал этикетку с бутылки пива, но все же встретился с девушкой взглядом. Ответ на ее вопрос был очевиден, поэтому я промолчал. Да, я здесь, и мое присутствие говорило само за себя.

Очевидно, Бонни поняла, что я не хочу отвечать, и указала на оркестр.

– Они потрясающе играют, я много раз видела их выступления.

Оркестр играл сносно. С некоторой натяжкой я оценил бы их на «хорошо».

– Ну? – протянула девушка.

– Что «ну»?

Бонни глубоко вздохнула.

– Тебе ведь нравится классическая музыка, правда? Уж теперь-то, после всего, ты можешь мне в этом признаться.

В ее голосе мне почудилась мольба.

Оркестр начал «Полет валькирий», и у меня в голове замелькали цвета, живо напомнив мне написанную Истоном картину.

Я попытался выбросить их из головы, но обнаружил, что они не собираются исчезать, особенно теперь, когда я сидел рядом с Бонни.

– Кромвель…

– Да, – в отчаянии выпалил я и выпрямил спину. – Мне нравится классическая музыка. – Я протяжно выдохнул и повторил, уже скорее для себя, нежели для Бонни: – Мне нравится классическая музыка.

Я посмотрел на восторженную толпу, на музыкантов, сидевших на сцене, и почувствовал себя как дома. Давненько я не испытывал этого чувства. А устремив взгляд на дирижера, представил себя на его месте, вспомнил, каково это – носить смокинг, слышать, как оркестр играет твою музыку.

С этим чувством ничто не сравнится.

– Я не могу выбросить из головы твое сочинение, – сказала Бонни, выводя меня из задумчивости. Наши взгляды встретились, и мое сердце ушло в пятки, когда я понял, о чем она говорит. – Те несколько тактов, что ты записал и оставил на столе в кофейне «Джефферсон».

В животе у меня словно завязался тугой узел.

– Кромвель, – прошептала Бонни.

Удивительно, что я вообще понял ее, ведь совсем рядом играл оркестр. Но я услышал, разумеется. Потому что ее голос был фиолетово-синим.

Пальцы сами собой сжались в кулаки. Следовало встать и немедленно уйти. Бог знает, почему я позволил этому разговору зайти так далеко. Но я не уходил, просто сидел там и смотрел Бонни в глаза.

Она сглотнула.

– Знаю, ты не хочешь, чтобы я говорила об этом… – Она покачала головой. – Но это было… – Она помолчала, явно подбирая слова. В этот самый миг вступили струнные, но прямо сейчас мне было плевать на скрипки, виолончели и контрабасы. Мне хотелось узнать, что скажет Бонни. – Мне понравилось, Кромвель. – Она улыбнулась и покачала головой. – Очень понравилось. Как ты… Неужели тебе сразу пришла в голову эта мелодия, едва ты увидел ноты?

Я сглотнул и полез в карман за сигаретами. Вытащив пачку, я закурил, и на лице Бонни промелькнула тень неудовольствия. Прежде чем она успела сказать хоть слово, я вскочил, отошел к дереву и прислонился к широкому стволу.

Теперь я наблюдал за оркестром лишь краем глаза, потому что почти все мое внимание было приковано к Бонни. Девушка снова смотрела на музыкантов, но ее хрупкие плечи поникли. Она была подавлена, и все из-за того, что я не захотел с ней говорить. Бонни опять принялась жевать конфету, но я видел, что теперь она не наслаждается музыкой.

Я украл у нее эту радость.

А ведь когда я сюда пришел, игра оркестра полностью захватила девушку. Неужели и я когда-то был таким, полностью растворялся в музыке? И ничто другое меня не заботило, я не мог думать ни о чем, кроме нот и мелодий? Да, давным-давно я был именно таким, до того как захотел возненавидеть всю эту классическую лабуду.

И вот я стоял там, полной грудью вдыхая столь необходимый мне сейчас табачный дым, и понимал, что так и не сумел разжечь в душе эту ненависть. Три года я впустую боролся с собой, хотя изначально был обречен на поражение.

«Ты рожден для этого, Кромвель. Это твое предназначение. В одном твоем мизинце больше таланта, чем в ком бы то ни было, включая меня», – прозвучал у меня в голове голос отца.

В горле встал ком. Поглядев на зажатую в пальцах сигарету, я обнаружил, что моя рука дрожит. Я в последний раз затянулся, попытался успокоиться, но в груди уже клокотала привычная раскаленная злость, а в животе образовалась пустота, так что я не мог дышать. Так всегда происходило, если я думал об отце, слышал музыку или находился рядом с Бонни.

Я не понимал, что в этой девушке особенного.

Пианистка заиграла соло, и мне захотелось стукнуть кулаком по стволу дерева. Ноги словно приросли к земле – музыка действовала на меня как гипноз, заставляла слушать и смотреть. И я видел лишь одно: как сам стою на этой сцене и исполняю произведение, которое никогда не смогу закончить. Эта мелодия преследовала меня слишком долго, причем я никогда не мог ее увидеть: цвета меркли и исчезали в темноте. Именно из-за этой мелодии я отказался от любви всей своей жизни.

– Кромвель?

Голос Бонни пробился сквозь ревущий у меня в голове белый шум, сквозь звуки пианино, что обрушивались на меня, как бомбы, под ударами которых мой отец проводил большую часть времени, пока служил в армии. Я закрыл глаза и надавил ладонями на опущенные веки. Тонкие пальцы коснулись моего запястья.

– Кромвель? – Бонни потянула меня за руки, заставив отвести их от лица. Ее огромные карие глаза смотрели на меня с тревогой. – Как ты?

Мне нужно было уйти, убежать, спрятаться, как вдруг…

– Концерт для фортепьяно с оркестром № 6, – сказала Бонни. – Моцарт.

Я сглотнул.

Это моя любимая вещь, сынок. После сочиненной тобой музыки эта – самая любимая.

Я огляделся, чувствуя себя совершенно потерянным, и Бонни крепче сжала мое запястье. Я посмотрел на свою покрытую татуировками руку и понял, что Бонни меня не отпускает.

– Идем, присядь.

Похоже, ее прикосновение всегда пробивалось сквозь мою тьму, и на этот раз я не стал противиться, не стал возражать и не убежал. Я остался и решил не переживать из-за этого.

Бонни привела меня на то место, где мы сидели раньше. В руках у меня появилась бутылка воды, и я стал жадно пить. Наконец девушка забрала у меня пустую бутылку, а вместо нее вложила мне в руку красную лакричную конфету. Подняв на нее глаза, я увидел, что она хитро улыбается. Я улегся на траву и оперся на согнутый локоть. Оркестр исполнял Шопена, концерт подходил к концу.

Мы сидели в молчании, но потом я все же откусил кусочек безвкусной конфеты и пробормотал:

– Все равно на вкус полное дерьмо.

Бонни рассмеялась.

И ко мне вернулась способность нормально дышать.

Глава 10

Бонни

Я сидела рядом с Кромвелем, не зная, что и думать.

Когда он курил возле дерева, вид у него был такой, словно он заперт в самом жутком из всех возможных кошмаров. Его трясло, он весь побелел и смотрел на пианистку так, будто увидел призрака. Тогда, в музыкальном классе, он выглядел так же. Сейчас на его лице читался тот же страх, отпечаток которого я заметила в кофейне, пока парень рассматривал написанный мной музыкальный отрывок. Как будто один вид нот или звуки музыки наводили на него дикий страх.

В такие моменты он вел себя особенно ожесточенно, становился очень грубым. Но когда он прикрывался подобным поведением, мое сердце обливалось кровью от жалости, потому что я отлично знала, до чего может довести человека страх. Я видела: что-то мучает Кромвеля, но не знала, что именно, а потому никак не могла ему помочь.

Когда оркестр закончил, я встала и принялась с энтузиазмом аплодировать. Кромвель остался сидеть на земле, и, взглянув на него, я почувствовала, как сердце учащенно колотится в груди. Он смотрел на меня своими синими глазами, татуировки на его голых руках походили на драгоценное произведение искусства. Колечки в ноздре и ушах отбрасывали металлические блики в свете прожекторов. Высокий и мускулистый, он, казалось, заполнял собой все пространство. Его присутствие будто поглощало весь воздух.

Я повернула голову и стала смотреть, как музыканты вышли на поклон, но чувствовала, что Кромвель по-прежнему смотрит на меня. Из-за этого мурашки бежали по спине, потому что всякий раз, когда я видела Кромвеля, когда мы с ним разговаривали, я слышала в его голосе страдание. Видела, как он плакал, сгорбившись перед пианино, и слышала его великолепную игру.

Сложно испытывать неприязнь к человеку, которому больно.

Когда артисты покинули сцену, зрители начали расходиться. Я наклонилась и принялась собирать свои вещи, свернула одеяла, убрала их в корзину и лишь потом поглядела на Кромвеля. Он сидел неподвижно, обняв руками колени, и смотрел прямо перед собой. Я-то думала, что он уже ушел – это было бы вполне в его духе. Вот только я совершенно перестала понимать, что им движет.

– Ты в порядке? – спросила я.

Он посмотрел на меня отсутствующим взглядом и кивнул, потом молча встал и пошел рядом со мной. Не успели мы сделать и пары шагов, как он забрал у меня тяжелую корзину. Этот поступок меня тронул.

Мне вдруг стало очень холодно, и я обняла себя за плечи.

– Я думала, ты сегодня отправишься кутить в бар или поедешь в Амбар выступать.

– Нет, – односложно ответил Кромвель.

Когда мы подошли к главным воротам, совсем рядом раздался автомобильный гудок. Я повернулась к дороге и увидела машину мамы.

– Мне туда, – сказала я Кромвелю. Тот нахмурился. – Это моя мама. – Я невольно поникла, чувствуя, как краснеют щеки. Я жила у родителей всю неделю, пока болела.

Вот невезение. Я говорила, точно ребенок, который чуть что бежит прятаться за мамину юбку. Мне уже девятнадцать. Теперь Кромвель сочтет меня великовозрастной маменькиной дочкой. Однако в его взгляде я не увидела ни капли осуждения или насмешки. Вообще-то он смотрел на меня таким пристальным, открытым взглядом, что у меня перехватывало дыхание. Кромвель всегда был настороже, держался особняком, словно одинокий остров в океане. Но сегодня он предстал передо мной в совершенно ином свете.

Я не сомневалась: если Кромвель будет со мной милым, мое сердце этого точно не выдержит. Я не готова переживать такие эмоции.

Поэтому я выхватила у него корзину и поспешно сказала:

– Спасибо, Кромвель, что помог с корзиной.

Кромвель кивнул, потом обернулся и посмотрел на группу людей, выходящих из «Вуд-Нокса». Я вздохнула. Наверняка он теперь пойдет туда, там его жизнь.

И я в эту жизнь не вписываюсь. Следует помнить об этом, чтобы не забивать себе голову ненужными мечтами.

– Спокойной ночи.

Я повернулась и зашагала к маминой машине.

– Ты вернешься на занятия на этой неделе?

Я остановилась как вкопанная, не веря своим ушам. Кромвель Дин спрашивает меня про учебу?

Я поглядела на него через плечо.

– Надеюсь. А что?

Вопрос вырвался у меня сам собой.

Кромвель потер ладонью покрытую татуировками шею, на его скулах заиграли желваки.

– Просто спросил.

– Нам нужно работать над совместным проектом, помнишь?

Он кивнул. Мне показалось, он хочет что-то сказать, но юноша промолчал. Он просто стоял и смотрел то на меня, то на дорогу. Мимо проходили люди, а он стоял на месте, как соляной столб, вместе со всеми своими татуировками, пирсингом, одеждой, темными волосами и синими глазами.

– Может, встретимся в среду? – предложила я.

Плечи Кромвеля напряглись, он покатал во рту пирсинг. Я заметила, что он всегда так делал, если сомневался, стоит ли что-то делать или нет, а еще когда его мучил душевный разлад, особенно если речь шла о музыке. Я наблюдала, как он ведет мучительную борьбу с самим собой из-за такого простого вопроса. Наконец юноша посмотрел мне в глаза и просто кивнул.

– Спокойной ночи, Кромвель, – повторила я.

Кромвель ничего не ответил, молча повернулся и зашагал в сторону бара. Я стояла и наблюдала за ним до тех пор, пока он не исчез за дверью. Когда он заходил внутрь, из бара донеслась громкая музыка. Тогда я повернулась и села в машину.

Мама тоже смотрела на бар.

– Кто это был? – поинтересовалась она, заводя мотор.

– Кромвель Дин.

У мамы округлились глаза.

– Новый сосед по комнате твоего брата?

– Ага. Еще он мой партнер на занятиях по композиции.

А еще я постоянно думаю об этом парне с тех пор, как увидела его в музыкальном классе. Этот человек за пару секунд превратил мою музыку в нечто захватывающее. И он сидел рядом со мной и слушал концерт классической музыки, а потом нес мою корзину.

Кромвель Дин был для меня настоящей загадкой.

– Ну что же, – протянула мама. – Он довольно интересный.

– М-м-м…

– Итак, как прошел концерт?

– Потрясающе.

Я сделала глубокий вдох: дышать было тяжело, и я потерла грудь.

– С тобой все в порядке? – всполошилась мама. – Очень устала? Ты же не перенапрягаешься, правда?

Я улыбнулась:

– Все отлично, я просто немного устала. Долгая выдалась неделя.

Мама ничего на это не ответила, только сжала мою руку.

– Может, тебе стоит посидеть дома еще недельку?

Именно так мне и следовало поступить. Но…

– Я вернусь к учебе со среды.

Ни за что не упущу возможность поработать на пару с Кромвелем. Я и так уже страшно отставала от остального класса. Хотя, по правде говоря, мне просто хотелось увидеть, станет ли Кромвель снова заниматься музыкой. Я словно зависла в шаге от пропасти и ждала, сверкнет ли его гений снова.

– Хорошо, золотце, только не перенапрягайся.

– Не буду.

Мы тронулись с места, и уже через десять минут я вошла в свою комнату. Сил совершенно не осталось, кровать так и манила, но вместо того чтобы лечь спать, я села за электропианино.

На пюпитре остался листок с нотами, исправленный Кромвелем. Я надела наушники, положила руки на клавиши и начала играть исправленную мелодию, как делала всю неделю. И моя душа снова наполнилась радостью, потому что музыка была прекрасна. Пальцы танцевали над клавишами, словно у них не было иного выбора кроме как повторять мелодию, созданную Кромвелем.

Музыкальный отрывок слишком быстро закончился. Я сыграла его шесть раз, пока совершенно не выбилась из сил, потом провела кончиками пальцев по листку с нотами и невольно покачала головой. Вероятно, для Кромвеля это так естественно – создавать шедевры.

Он думал, я не заметила, как он исправил нотную запись, но я все видела. Я наблюдала, как он боролся с собой, прежде чем коснуться оставленного листка.

У него подрагивали пальцы, взгляд метался от меня к листку, а потом некое отчаянное желание взяло верх. То же желание двигало им в музыкальном классе той ночью. Пока он вносил исправления, на его лице появилось такое странное выражение… потом он отшвырнул ручку и ноты на стол, словно держал в руках раскаленные угли.

Сняв наушники, я легла в постель и стала проигрывать в памяти сегодняшнее выступление оркестра. Потом вспомнила, как Кромвель сидел на траве рядом со мной, и покачала головой. Все случившееся казалось наваждением, сном.

На память снова пришел взгляд, которым Кромвель смотрел на пианистку.

Его руки дрожали.

А потом его лицо стало на удивление умиротворенным.

Как смешно он морщился, когда я дала ему конфету…

Я улыбнулась.

– В кофейню сегодня не пойдем?

Кромвель выглядел озадаченным, когда я повела его в аудиторию для занятий музыкального отделения. Пришло время нам по-настоящему взяться за работу.

Я приложила удостоверение к электронному замку класса, который заранее забронировала. Кромвель замер у двери, а я прошла к столу в центре комнаты. В углу стояло пианино.

Я достала блокнот, чистые нотные листы и карандаши, стараясь не обращать внимания на головную боль. Наконец я вытащила из сумки бутылку воды и сделала несколько больших глотков.

Кромвель плюхнулся в кресло рядом со мной. Вид у него был такой, словно его силком приволокли в пыточную камеру. Он принес с собой ноутбук. Я достала лист с нотами, которые он исправил в кафе на прошлой неделе. Кромвель взглянул на него и вздохнул, дав понять, что недоволен.

– Мне нравится. – Я коснулась листка кончиками пальцев и посмотрела Кромвелю в глаза. – Получилось прекрасно, а ведь тут всего несколько тактов. – Я не собиралась скрывать, что преклоняюсь перед его талантом. Он и так это знал: моя реакция на его игру две недели назад говорила сама за себя. Кромвель написал всего несколько тактов второпях, а получилась захватывающая дух музыка. Я улыбнулась и постаралась сделать нейтральное выражение лица. – Думаю, это отличное начало.

Кромвель мрачно смотрел на столешницу.

– О чем ты думал? – спросила я, постукивая по листку с нотами. – Когда записывал это?

– Ни о чем, – ответил Кромвель. Он снова вел себя как тогда, в самом начале нашего знакомства, когда отказывался нормально общаться. Однако после того, как я услышала его игру, мне хотелось верить, что я найду к нему подход.

– Значит, ты просто прочитал мои ноты и?.. – подсказала я.

Кромвель заложил руки за голову.

– Не знаю.

– Не знаешь? – переспросила я.

Он покачал головой, но по глазам было видно: врет.

– Ты бледная, – брякнул он вдруг ни с того ни с сего.

– Я всегда бледная.

– Нет. Бледнее обычного.

– Я болела, Кромвель. Болезнь, знаешь ли, не красит.

– В твоей музыке не было ничего нового, – выпалил он, резко меняя тему разговора.

У меня ушла секунда, чтобы сообразить, о чем он говорит. Я открыла было рот, чтобы что-то ответить, но в животе больно кольнуло, и я не смогла издать ни звука.

– Твоей музыке не хватало глубины, – продолжал Кромвель. Он говорил тихо, сквозь зубы, и это несколько смягчало критику. Казалось, юноше ужасно не хочется разносить в пух и прах мою кропотливую работу, не хочется давать ей оценку. – Ноты дополняли друг друга не идеально, можно было бы сделать лучше.

– Проще говоря, я написала плохую музыку, – подытожила я и усмехнулась, чтобы не показать, как расстроили меня его слова.

– Не плохую, просто… обычную. – Сказав это, Кромвель поморщился.

Я уставилась на него, уговаривая себя не вести себя по-детски и не обижаться. Получалось плохо. Я судорожно втянула в себя воздух.

– Ладно.

Я оглядела класс и встала. Мне требовалась минутка, чтобы успокоиться. Ноги сами понесли меня к пианино. Я села на табурет и подняла крышку.

Мои пальцы погладили клавиши. Я закрыла глаза и заиграла первое, что пришло на ум: сочиненный мною музыкальный отрывок. Закончив, я заиграла исправленную Кромвелем версию.

И тут я явно услышала разницу между двумя отрывками. Музыка Кромвеля, легкая, бодрящая, походила на сказочный сон, а моя была подобна послеобеденной дремоте. Я вздохнула и зажмурилась, руки безвольно упали на клавиши.

– Как ты это делаешь? – прошептала я, обращаясь скорее к самой себе, нежели к Кромвелю. Он наблюдал за мной, откинувшись на спинку кресла. Мне не удалось понять, что скрывается за его странным взглядом.

– Ты… – Он помолчал, явно с трудом подбирая слова. – Ты играешь бесцельно.

– Что?

Таких слов я от него не ждала.

Кромвель кивнул на пианино.

– Твоя поза. Ты слишком зажата, спина чересчур прямая. Тебе неудобно играть, а когда человеку неудобно играть, звук становится неприятным.

– Я не… Я умею играть только так.

На глаза навернулись слезы, и я возненавидела себя за это. Голос задрожал, сердце отчаянно колотилось в груди. Я всегда мечтала хорошо играть на фортепиано, но на самом деле приблизилась к идеалу, каковой воплощал собой Кромвель, разве что на йоту.

Кромвель молчал. Из соседних классов доносились приглушенные звуки музыки. Не открывая глаз, я глубоко вдохнула, потом выдохнула. Вдруг я почувствовала рядом какое-то движение и резко открыла глаза. Справа от меня стоял Кромвель.

– Подвинься, Фаррадей.

Мое сердце загрохотало, как барабан, когда парень навис надо мной, подобно башне. Мне хотелось, чтобы он сел за пианино рядом, хотелось посмотреть, что он станет делать.

Я не осмеливалась и мечтать, что Кромвель будет играть.

От его близости в животе у меня словно что-то затрепетало, но я послушно подвинулась. Кромвель помедлил, явно колеблясь; я уже было решила, что он передумал, но потом юноша опустился на табурет рядом со мной.

От него приятно пахло какими-то специями. Я ненавидела запах сигарет, но не могла не признать, что аромат табака, пропитавший его одежду, приятно оттеняет аромат одеколона. Делает его еще притягательнее.

– Твои руки слишком скованы. – Говоря это, Кромвель на меня не смотрел. Скосив глаза, я заметила, что его руки тоже напряжены. Какая ирония. Вообще-то сейчас Кромвель сидел так прямо, будто палку проглотил.

Я рассмеялась:

– Ты тоже не похож на воплощение расслабленности, Будда.

Кромвель покосился на меня. Мне показалось, что уголок его рта дернулся, но даже если я не ошиблась, движение вышло слишком быстрым, так что и не скажешь наверняка.

Юноша потянулся к моим рукам, вогнав меня в глубокий шок. Я затаила дыхание, когда он потянул меня за пальцы, заставив расположить их над клавишами. Руки у него были теплые, но ладони и подушечки пальцев жесткие. Я мельком подумала, что это, наверное, из-за того, что он много лет играл на разных музыкальных инструментах, но спрашивать ничего не стала. Если задам вопрос, Кромвель в моих глазах потеряет часть своей загадочности.

– Играй, – велел он.

Я нахмурилась:

– Что именно играть?

Юноша посмотрел на меня так, словно я вдруг начала изъясняться на иностранном языке, который он не понимает.

– То, что тебе нужно.

– Нужно?

Я озадаченно покачала головой.

– Играй. – Кромвель нахмурился. – Просто играй.

Я закрыла глаза, начала играть и тут же нервно сглотнула, осознав, что играю написанную Кромвелем мелодию. Закончив, я набрала в легкие побольше воздуха и встретилась взглядом с юношей. Он сдвинул темные брови и смотрел на меня непонимающе. И тут меня осенило.

– Ты просто играешь то, что у тебя на сердце, да? Тебе не нужны ноты, ты просто… играешь.

Лицо Кромвеля словно заледенело, и я поняла, что права. Он понятия не имел, что другие люди так не делают, потому что не могут. Я ощутила легкое головокружение при мысли о том, что Кромвель, очевидно, может сесть за фортепиано и играть собственные мелодии, которые просто пришли ему в голову в данный момент.

Руки парня запорхали над клавиатурой. Я смотрела на его покрытые татуировками пальцы: черепа и выбитые на коже цифры резко контрастировали с белыми и черными клавишами. И все же эти пальцы смотрелись здесь очень органично.

Мне стало трудно дышать. За время болезни мои легкие сильно ослабли, и мое состояние даже не думало улучшаться. Но сейчас во мне словно натянулась тугая струна, потому что я слушала удивительную, невероятную музыку, льющуюся из пианино. Моя душа словно покинула тело. Я вспомнила, как той ночью Кромвель играл нечто настолько печальное, что у меня слезы навернулись на глаза. И вот теперь я сидела рядом, наблюдала, как он играет, и чувствовала, что прикоснулась к чему-то божественному. Не могу описать это другими словами.

Наконец я набралась смелости и взглянула на его лицо. Глаза Кромвеля были закрыты, вечно насупленное выражение исчезло с его лица, сменившись чистым покоем. У меня защемило сердце, я широко открыла глаза.

Кромвель Дин был так прекрасен.

В животе у меня словно запорхали бабочки, в груди возникло странное, пугающее чувство. Я запаниковала. Захотелось прижать ладонь к груди, вскочить и убежать подальше от этого человека, из-за которого в голове рождались такие мысли. Нет, нет, нет, нет… Нельзя… нельзя позволить себе такое…

Кромвель резко изменил темп, и я отвлеклась от своих переживаний. Все его тело двигалось в такт ритму, и я не сомневалась: он даже не осознает, что движется.

Играть и творить – для него это было так же естественно, как дышать.

Я замерла, не решаясь разрушить очарование момента. Будь моя воля, я сидела бы на этом табурете до тех пор, пока Кромвель не устал бы играть. Я смогла выдохнуть, лишь когда он закончил, и эхо музыки, которую я еще никогда в жизни не слышала, смолкло.

Затихла последняя нота, и глаза Кромвеля распахнулись. Он стиснул зубы, и незамутненная радость исчезла с его лица, сменившись глубокой печалью. Он вспомнил, что находится в музыкальном классе, рядом со мной, а не в том сказочном мире, куда уносила его музыка. Он снова мучился, лицо его исказилось от боли.

Сейчас, находясь так близко, я поняла: даже во время игры он страдал.

– Кромвель… – прошептала я, борясь с внезапным желанием обнять юношу. Он выглядел таким одиноким, остался один на один со своей пустотой.

– Это было… У меня просто нет слов… Как?

– Это из-за концерта, – проговорил он так тихо, что я едва расслышала.

– Что?

Кромвель опустил голову и потер лицо ладонями.

– Я думал… – Он вздохнул. Мне показалось, он не закончит предложение, но, к счастью, я ошиблась. – Я думал о концерте. – На миг он плотно сжал губы, словно пытался сдержать рвущиеся наружу слова, но потом, кажется, решил, что должен выговориться. – Думал о той ночи… О музыке… – Он не мигая смотрел на белую стену, возле которой стояло фортепиано. – Думал о…

Я сглотнула. Хотелось спросить: «Обо мне?» Но вопрос так и не сорвался с моих губ. Только не сейчас, не после всего, что было. Нужно немедленно это прекратить, нужно уйти от Кромвеля. В самом начале нашего знакомства он вел себя очень грубо, недружелюбно, и можно было не обращать внимания на его привлекательность. Можно было не замечать, как перекатываются мышцы под его кожей, превращая татуировки в живое произведение искусства.

Но после того, как я увидела его настоящего, когда он сидел за пианино, после того, как он боролся с собой, прежде чем исправить мою работу, после того, как сегодня пытался помочь мне лучше играть… Он говорил со мной так тихо и искренне, его низкий голос был глубоким, как очередная написанная им симфония. В воздухе до сих пор витали отголоски его музыки. Трудно было не заметить настоящего Кромвеля.

Трудно было не обращать внимания на то, как он красив.

– Я… – Он откашлялся.

Этого хватило, чтобы разогнать колдовской туман у меня в голове, вызванный юношеским очарованием. Я взглянула на парня из-под полуопущенных ресниц, надеясь, что они послужат мне неким защитным слоем от внезапно нахлынувших чувств. Но Кромвель молча смотрел мне в глаза, а его щеки заметно покраснели.

– Ты – что? – прошептала я. В повисшей между нами тишине мой тихий голос прозвучал как крик.

– У меня есть еще, – проговорил он с таким видом, будто признавался в чем-то неприличном.

– Еще?

Он указал на листок, лежавший на пианино. У меня засосало под ложечкой от предвкушения.

– Идеи для композиции?

Кромвель коротко кивнул.

– Могу я послушать?

Он отвел глаза, его плечи заметно напряглись, и я затаила дыхание. Я не осмеливалась дышать, пока он скользил взглядом по комнате, избегая взгляда в сторону фортепиано. Кромвель боялся взглянуть в глаза правде, не хотел признавать, что рожден для этого.

Я смотрела на него, и на глаза наворачивались слезы. Что-то мешало юноше стать прежним, принять себя таким, какой он есть, и, что бы это ни было, оно его испепеляло.

Кажется, оно его просто убивало.

В этот момент я почувствовала, что мы с ним – родственные души. Он, конечно, никогда этого не узнает, но мы с ним… были очень похожи.

Все вышло само собой. Моя рука опустилась на плечо Кромвеля и накрыла вытатуированный на смуглой коже яркий крест. Я действовала инстинктивно, потому что испытывала потребность помочь этому замкнувшемуся в себе юноше и без слов показать, что я его понимаю.

Кромвель замер, а я не могла отвести глаз от его руки – та стремительно покрывалась мурашками. Красная роза, выглядывающая из пустой глазницы черепа, вздрогнула под моими пальцами.

Кромвель закрыл глаза и глубоко вздохнул. Я не убирала руку, на случай, если ему требовалась энергия, чтобы показать мне то, что он хотел, то, что было необходимо ему самому. Пальцы юноши опустились на клавиатуру – ему не нужно было открывать глаза, чтобы проверить расположение пальцев, он наверняка знал, каких клавиш касается. Такое знание приходит лишь после долгих лет тренировок.

Кромвель выдохнул и заиграл.

Я застыла. Словно оказалась заперта вне его мира, в который могла заглянуть, но не могла проникнуть. Моя грудь быстро поднималась и опускалась, но я не издавала ни звука. Ни в коем случае нельзя испортить своим хриплым дыханием эту мелодию, нельзя разрушить красоту, изливавшуюся из души Кромвеля.

Мне хотелось наблюдать за ним бесконечно, хотелось упиваться этим зрелищем, каковое являл собой Кромвель Дин, играющий на фортепиано. Но мои веки опустились, не оставляя мне иного выбора, кроме как полностью обратиться в слух. И я улыбнулась, потому что слышала все, что чувствовал Кромвель: печаль, заключенную в медленном темпе, вспышки радости в высоких нотах и глубокое отчаяние в низких.

Я вспомнила, как впервые увидела Кромвеля этим летом, в ночном клубе, вспомнила, как стояла и слушала его миксы. Та музыка не шла ни в какое сравнение с этой. Тогда, стоя на липком, влажном танцполе, я испытала лишь разочарование. Теперь же… я купалась в радуге чувств. Мое прерывисто бьющееся сердце, не способное работать в четком ритме, отчаянно пыталось пропустить сквозь свои слабые стенки все, что давал мне сейчас Кромвель.

А потом что-то произошло. Кромвель заиграл другую мелодию. Ритм резко изменился. Мои глаза распахнулись, и я уставилась на руки юноши – они двигались с невероятной скоростью, все его тело изгибалось и качалось в такт музыке. Я сидела неподвижно, наблюдая, как на лбу Кромвеля выступают капли пота. Глаза его были плотно закрыты, но на губах на миг появилась улыбка.

При виде этого зрелища сердце чуть не выскочило у меня из груди.

Но потом улыбка исчезла с его лица, губы горестно изогнулись. Я не знала, что делать, что думать. На моих глазах творилось что-то страшное. Звучавшая в комнате музыка не походила ни на что из того, что я когда-либо слышала.

Я никогда не испытывала ничего подобного.

По щеке Кромвеля покатилась слеза, и у меня в горле встал ком, а губы задрожали. Мне было очень жаль его. Музыка была прекрасна, она согревала душу, как лучи солнца, что пробились сквозь тучи в ветреный зимний день и несут с собой обещание скорого прихода весны.

Кромвель раскачивался всем корпусом, он словно слился с фортепиано в единое целое. Теперь они с музыкой были неразделимы.

Я не сомневалась: на миг мне открылась душа Кромвеля.

На клавишу упала слеза, и моя рука соскользнула с плеча юноши. В тот же миг глаза Кромвеля резко открылись, руки замерли на клавишах. Кромвель стремительно отпрыгнул от пианино, опрокинув табурет. Я успела вскочить, прежде чем тот опрокинулся и упал на пол, и ухватилась за пианино, чтобы удержаться на ногах. Кромвель посмотрел на меня широко распахнутыми глазами. Его зрачки настолько расширились, что почти закрыли собой темно-синие радужки.

На шее юноши вздулись вены, мускулы напряглись, так что он казался огромным. Я тяжело дышала, голова слегка кружилась от пережитого потрясения.

Кромвель метнул дикий взгляд на фортепиано, потом – на свои руки. Он сжал кулаки и весь затрясся от внезапно накатившей злости. Из его глаз потекли слезы – зримое свидетельство того, что вещь, которую он играл, разбила его сердце.

Она его сломала.

Кромвель метнулся к столу и торопливо собрал свои вещи. Я молча наблюдала за ним, не зная, что сказать.

Все дело в музыке, которую он сейчас исполнял, в которой он растворился. Она заставила его измениться, и с ней он пытался бороться. Моя ладонь еще хранила тепло его плеча. Боковым зрением я заметила, что парень замер, и посмотрела на него. Он смотрел на мою руку… эта ладонь поддерживала его, пока он играл.

По его лицу я сразу же поняла, что юноша собирается сбежать. Он шагнул к двери, но я рванулась ему наперерез и преградила дорогу. Кромвель замер, прижав к груди ноутбук словно щит.

– Не надо, – взмолилась я. Мой голос панически дрожал.

Мне не хотелось, чтобы все закончилось. Только не так. Я вглядывалась в его смущенное лицо: губы плотно сжаты, глаза широко открыты. Он весь дрожал.

Я сглотнула, чувствуя, как накалилась атмосфера. Я не понимала, что со мной происходит, и даже не позволяла себе задумываться об этом, потому что это было бессмысленно. Кромвель застыл как статуя, лишь его грудь судорожно вздымалась и опускалась при дыхании.

Дрожащими руками я потянулась к его лицу. Кромвель смотрел на меня немигающим взглядом. Чувствуя легкое головокружение, я коснулась ладонями его щек и встала на цыпочки, чтобы заглянуть ему в глаза.

– Не убегай, – прошептала я дрожащим голосом. – Все хорошо.

Он закрыл глаза, и с его губ сорвалось едва слышное рыдание. Этот звук меня подкосил. До чего же сильная боль, должно быть, терзает его сердце!

Вдруг глаза Кромвеля расширились еще больше, он шагнул вперед, нависнув надо мной, так что наши тела почти соприкоснулись.

Ноутбук с грохотом упал на пол, а юноша схватил меня за запястья.

– Я не могу этого сделать, Бонни, – прошептал он хрипло с сильным акцентом. Его щеки по-прежнему горели, глаза покраснели. – Не могу это принять. Я не могу сопротивляться чувствам, которые ты заставляешь меня испытывать. Когда ты рядом со мной, когда касаешься меня. – Лицо его исказилось, он со всхлипом втянул в себя воздух. – Я не могу справиться со всей этой болью.

Мне хотелось что-то ответить, как-то его утешить. Хотелось сказать, что я понимаю, каково это – страдать вот так. Однако с моих губ сорвалось только жалобное:

– Кромвель.

Юноша отшатнулся и, даже не взглянув на разбитый ноутбук, убежал. В комнате вдруг стало очень пусто.

Я привалилась к стене, пытаясь успокоиться и восстановить дыхание. Потом кинулась к своей сумке, вытащила бутылку воды и долго пила, пока пульс слегка не замедлился. У меня закружилась голова.

Что Кромвель делал со мной? Мне нельзя ни к кому испытывать такие чувства. Я же поклялась ни с кем не сближаться. Но когда он играл, когда смотрел на меня своими темно-синими глазами, безмолвно умоляя о помощи… этот сломленный парень пробился к моему слабому сердцу.

Чем больше я думала о нем, тем сильнее росли в душе сомнения. Я уже знала это выражение лица: когда он убегал, то смотрел на меня так… он меня отталкивал, как поступал уже бессчетное количество раз.

Я пустым взглядом посмотрела на свою ладонь, и меня накрыло внезапное осознание. Он играл, пока моя рука касалась его плеча, растворился в своей музыке, чувствуя мое прикосновение… А стоило мне убрать руку, все покатилось в тартарары.

Я сжала кулак и отвела взгляд. Что же все это значит?

И все же вот так прикасаться к нему… видеть проблеск улыбки на его лице и слышать музыку, которую он создал, будучи под впечатлением от концерта…

– Кромвель, – прошептала я.

Я еще долго сидела в пустом классе, ждала, когда успокоится сердце, и пыталась выбросить Кромвеля из головы.

Ушла я уже поздно вечером.

А мое сердце так и не успокоилось, волновалось все больше и больше, точно бушующее море.

Глава 11

Бонни

Я с трудом открыла налитые тяжестью веки. Темноту комнаты разгонял только свет стоявшего в углу ночника. Звонил мой мобильный, и я пошлепала ладонью по прикроватной тумбочке, пытаясь его нащупать.

Щурясь, поглядела на экран, и внутри меня все оборвалось.

– Мэтт?

– Бонни, – произнес задыхающийся голос в трубке. – Тебе нужно приехать. Тут с Истоном беда.

Я спустила ноги с кровати еще до того, как прозвучало имя моего брата.

– Что стряслось?

– Он сегодня хуже обычного. – Мэтт умолк, громкая музыка и смех в трубке стали тише – вероятно, Мэтт вышел на улицу. – Бонни, ты еще там?

– Ага.

Я включила громкую связь и стала натягивать джинсы.

– Он полез с кулаками на одного богатенького студента, а тот врезал ему в ответ.

Я натянула свитер.

– Как он?

– У него кровь идет, но он никого к себе не подпускает. – Мэтт помолчал. – Бонни, я еще никогда не видел его в таком состоянии. Он всех на уши поставил.

– Где вы?

Я схватила ключи от машины и мельком увидела свое отражение в зеркале. Ужасный вид. Закрутив волосы в узел на затылке, я заставила себя быстрее передвигать уставшие ноги и выбежала из комнаты.

– В Амбаре.

– Что? – переспросила я, на последнем дыхании подбегая к машине. – В среду? – Я посмотрела на часы. – Сейчас три часа ночи, Мэтт!

– Это все Кромвель. Пожелал ставить музыку. Ну, и никто из нас не хотел пропустить его выступление – такая возможность послушать его «живьем». Вечером он вернулся в общагу пьяный в дым. Истон быстренько бросил клич, и все пришли. Зажег он знатно!

При упоминании имени Кромвеля у меня перехватило дыхание. Он снова напился. Наверняка опять виски – он же постоянно поглощает его в огромных количествах.

– Бонни? Ты там?

– Буду через пятнадцать минут.

Я вырулила с территории кампуса и направилась к Амбару. Одометр отсчитывал милю за милей, а мне все сильнее хотелось спать. Приходилось отчаянно бороться с сонливостью. Я сообразила, что проспала, наверное, часа полтора, пока меня не разбудил Мэтт.

«Кромвель, что заставляет тебя так страдать?» – думала я. События сегодняшнего вечера не шли у меня из головы, а теперь приходилось беспокоиться еще и за Истона.

При мысли о брате меня накрыло чувство вины, потом нахлынул ужас, сменившийся разъедающей нутро болью. Пальцы судорожно стиснули руль, на глаза навернулись слезы, и я поспешно смахнула их, не дав пролиться.

– Не сейчас, Бонни, – сказала я себе. – Держись ради Истона.

Я покачала головой и опустила оконное стекло, чтобы глотнуть свежего воздуха. В ночном небе ярко горели звезды, и я слегка приободрилась. Вид звездного неба неизменно действовал на меня умиротворяюще.

Наконец впереди показались огни Амбара, из дверей которого как раз вывалилась толпа пьяных студентов. Внутри грохотала тяжелая музыка, и я невольно подумала: неужели это Кромвель запускает свои миксы?

К машине подскочил какой-то парень и замахал руками; приглядевшись, я увидела, что это Мэтт. Я остановилась за сараем, возле старой силосной башни. Когда я выходила из машины, меня не покидало чувство дежавю. Глубоко вздохнув, я постаралась игнорировать неприятное давление в груди, от которого стало труднее дышать. Когда я подошла к Мэтту и Саре, то сразу увидела возле силосной башни пару знакомых ног.

Оттолкнув Мэтта, я поспешила к лежавшему на траве брату и опустилась на колени.

– Истон? – Я похлопала его по щекам, потом посмотрела на Мэтта. – Что за дрянь он принял?

Мэтт покачал головой:

– Не знаю. Никогда не видел, чтобы он что-то употреблял, обычно только спиртным накачивался.

Я сдвинула кожаный напульсник, который Истон носил не снимая, и провела кончиками пальцев по шраму, нащупывая пульс. Сердце билось часто, но, пожалуй, в пределах нормы.

Брат приоткрыл глаза и улыбнулся окровавленными губами – очевидно, ему их разбили в драке.

– Бонни. – Выражение радости на лице Истона мгновенно сменилось обеспокоенностью. Он вцепился в мой свитер. – Что происходит?

– Ты пьян и, кажется, под кайфом, Истон.

Я взяла его за руку.

– Нет. – Он заглянул мне в глаза. На миг мне показалось, что его взгляд прояснился. – Я имею в виду, что происходит?

На секунду я перестала дышать. Истон весело хохотнул.

– Я знаю, что-то происходит. – Он сжал мое лицо в ладонях и подтянул меня ближе, так что наши лбы соприкоснулись. – Ты что-то от меня скрываешь. Я знаю.

У меня к горлу подступили слезы, глаза защипало, а Истон снова повалился на траву. Мне захотелось вопить от боли, но я сдержалась и повернулась к Мэтту:

– Будь добр, помоги. Мне нужно отвезти его обратно в общежитие.

– Бонни? – прозвучал у меня за спиной знакомый голос. К нам подошел Брайс.

– Привет, Брайс.

– Все в порядке?

Мэтт кое-как поставил Истона на ноги, но дальше этого дело не пошло – мой брат был слишком тяжелым. Брайс поспешил на помощь и закинул руку Истона себе на плечо.

– Куда его? – спросил он.

– В мою машину, пожалуйста.

Я повела ребят к машине и открыла дверь. Брайс усадил Истона на сиденье и закрыл дверь. У меня вдруг сильно закружилась голова, я прислонилась к машине и прижала ладонь ко лбу. Мне было очень жарко. Кажется, я загнала саму себя.

– Бонни, ты как?

Я вымученно улыбнулась:

– Просто устала.

Брайс улыбнулся мне и потер шею ладонью.

– Поеду следом за тобой на своей машине. Я не пил.

Я поглядела на Амбар.

– Ты сегодня выступал?

– Ага. Но это неважно, вечеринка все равно окончена.

– Ты уверен?

Мне нравилась улыбка Брайса. Интересно, как выглядит Кромвель, когда улыбается по-настоящему… Я покачала головой. Не нужно сейчас о нем думать.

– Бонни? – Брайс заправил прядь волос мне за ухо, и я напряглась. – Извини, – проговорил он, краснея. – Мне не стоило… Я…

– Все в порядке. – Я сжала его ладонь. Она была не жесткая, не как у Кромвеля. И у него не было татуировок на костяшках пальцев.

Вряд ли Брайс может создавать шедевры, всего лишь прослушав концерт.

Выпустив руку юноши, я открыла дверь машины.

– Увидимся, когда приедем в общежитие.

Я села в машину, а Брайс побежал к своему автомобилю. Я наблюдала за ним и чувствовала, как болит сердце. Брайс всегда был рядом, но я никогда не подпускала его к себе. Я вообще старалась ни с кем не сближаться.

«Ты не можешь ни с кем сближаться, – прошептал внутренний голос. – Это было бы несправедливо».

Предательница-память подсунула мне непрошеный образ: я сижу за пианино рядом с Кромвелем и касаюсь его плеча. Слушаю, как он играет. Смотрю, как он старается не улыбаться, пока мы слушаем концерт, сидя на траве.

– Бонни? – раздался с заднего сиденья голос Истона.

– Я здесь, Истон.

– Что происходит?

– Я везу тебя домой. – Я свернула на главную улицу. – Мы уже скоро приедем.

– Нет, что происходит с тобой?

У меня снова упало сердце. Брат уже второй раз задавал этот вопрос. Над машиной словно повисло темное облако. Мне казалось, что, глядя в зеркало заднего вида, я не могу дышать. На лице Истона появилось страдальческое выражение, он положил руку мне на плечо.

– Ты ведь рассказала бы мне, Бонни, да? Всю правду.

– Истон… – У меня в горле застрял ком размером с Юпитер. – Со мной все хорошо. – Я возненавидела себя в ту секунду, когда эти слова сорвались с языка. – Просто отдыхай.

Истон с облегчением улыбнулся, но я видела, что морщинки у него на лбу так и не разгладились. Наверное, он уже давно над этим размышлял. Остаток пути я сжимала руль дрожащими руками. Наконец я припарковалась перед общежитием.

Брайс остановил свой автомобиль рядом с моим. Я заглушила мотор и несколько секунд посидела в тишине. Справляться с жизненными обстоятельствами становилось все труднее, и я всерьез боялась, что в конце концов сломаюсь. Подгулявшие студенты, пошатываясь, возвращались в общежитие, и глядя на них, я почувствовала, как в животе образуется огромная яма. Мне никогда не случалось гулять допоздна с друзьями, и я никогда не узнаю, каково это.

Обычно я старалась не унывать, но сейчас дала слабину и позволила горю захватить меня целиком.

По оконному стеклу постучали, и я встряхнулась. К окну наклонился Брайс.

– Открой дверь, я его отведу.

Я вылезла из машины; к ногам будто подвесили гири, но я старалась не обращать на это внимания. Брайс закинул руку Истона себе на плечи, а я пошла вперед. Дойдя до комнаты, я вытащила ключи, но потом вспомнила, как Кромвель в прошлый раз отреагировал на мое вторжение, и остановилась.

Я постучала в дверь. При мысли о том, что Кромвель откроет дверь, у меня резко подскочил пульс. Он сбежал от меня всего несколько часов назад, а кажется, будто прошли годы. Наверное, Кромвель еще в Амбаре.

Я вставила ключ в замок, но в ту же секунду дверная ручка повернулась, и дверь открылась. По инерции я качнулась вперед и ухватилась за дверной косяк, чтобы не упасть.

Еще спустя секунду я подняла голову, и мой взгляд уперся в широкую грудь, каждый дюйм которой был покрыт татуировками. Я подавилась вдохом: прямо передо мной стоял Кромвель, и из одежды на нем были только черные боксеры. Его грудь быстро поднималась и опускалась, и я сообразила, что он запыхался.

Юноша с трудом сфокусировал на мне помутневший от выпивки взгляд темно-синих глаз и прорычал:

– Какого черта?!

– Кромвель, извини. Это Истон, он…

Я осеклась, услышав скрип матраса. Мой взгляд автоматически метнулся к кровати Кромвеля, и сердце едва не разорвалось у меня в груди. Никогда бы не подумала, что оно может колотиться так быстро.

– Кромвель? – донесся с кровати знакомый голос. Там лежала Кейси, одеяло сползло с ее голых плеч, обнажив бретельки лифчика.

Мои щеки загорелись огнем, я задыхалась и не могла вдохнуть. Подняв глаза, я поняла, что Кромвель по-прежнему смотрит на меня, только лицо у него побледнело. Его губы приоткрылись, он словно хотел что-то сказать, но в итоге прошептал лишь:

– Бонни.

В его голосе мне почудилось что-то такое… И этот странный взгляд… Было ли это чувство вины или смущение?

Возможно, я просто приняла желаемое за действительное.

Отлично понимая, что мучаю саму себя, я тем не менее не могла отвести взгляд от Кромвеля. Грудь у него была смуглая и гладкая. Шевелюра обычно пребывала в состоянии легкой растрепанности, а теперь и вовсе походила на воронье гнездо. Но больше всего меня поразили красные, припухшие губы. Когда я сегодня вернусь в свою комнату в общежитии, то наверняка буду предаваться глупым мечтам, стану гадать, каково это – целовать их, чувствовать, как они прижимаются к моим губам. Представлю, что эти губы шепчут мое имя и его рука сжимает мою ладонь…

Я заставила себя сосредоточиться на настоящем и выбросила эти болезненные фантазии из головы. Кромвель стоит передо мной практически голый, Кейси тоже раздета до белья. Очевидно, Кромвелю все равно, и на меня ему наплевать, иначе он не отправился бы заниматься всем этим спустя пару часов после того, что мы с ним вместе пережили сегодня вечером.

– О, привет, Бонни.

Кейси села в кровати. Она не смотрела мне в глаза, щеки у нее покраснели.

– Привет, – выдавила я в ответ, после чего отвернулась, делая вид, что Кромвеля здесь вообще нет. – Эм… я привезла Истона домой, он слишком много выпил. – Я подошла к стоявшему чуть поодаль Брайсу – тот прожигал Кромвеля негодующим взглядом. – Но он вполне может остаться в моей комнате, коль скоро вы, как я вижу, заняты.

Я положила ладонь на плечо Брайсу и подтолкнула к выходу. Мне не хотелось оборачиваться, чтобы посмотреть, закрыл ли Кромвель дверь или все еще смотрит нам вслед. Вот только сегодня ничего не выходило по моему желанию. Я все-таки обернулась через плечо и увидела, что Кромвель так и застыл у двери, запустив пальцы в темные волосы, и смотрит на меня не отрываясь. Темно-синие глаза потемнели, как летняя ночь, в них плескалось такое хмельное отчаяние, что мне стало больно дышать.

С каждым шагом мое смущение все возрастало, и, только едва не пройдя мимо двери своей комнаты, я поняла, как сильно меня потрясло случившееся. В животе у меня словно образовалась огромная бездонная яма.

Мне захотелось выколоть себе глаза, потому что я видела только пылающее лицо Кромвеля, его покрасневшие щеки, его блестящую от пота грудь. Он вспотел, потому что… потому что…

– Бонни, нам сюда, – окликнул меня Брайс. Он стоял возле двери моей комнаты.

Я улыбнулась и вытащила из кармана ключ.

– Извини, я так устала.

Не знаю, купился Брайс на мою ложь или нет, но он покорно зашел в комнату следом за мной и уложил Истона на кровать.

Уже через пару секунд брат уснул. Я укрыла его одеялом и повернулась к Брайсу.

– Спасибо. – Я наконец заставила себя посмотреть ему в глаза.

– Ты в порядке?

– Ага. – Я вздохнула. – Мне нужно поспать. Я… я все еще неважно себя чувствую.

– Хорошо.

Брайс неловко замялся, потом наклонился и чмокнул меня в щеку. От неожиданности я едва не ахнула. В груди у меня не запорхали бабочки, и живот не налился приятной тяжестью, как это происходило в присутствии Кромвеля, но было приятно. Брайс вообще был милым.

К тому же он не стремился к саморазрушению и не пытался уничтожить заодно и меня.

– Увидимся завтра, Бонни.

Брайс вышел из комнаты. Я смотрела ему вслед, перекатываясь с пяток на мыски. На память снова пришли полуголые Кромвель и Кейси. Вопреки моим предположениям, Кромвель определенно ничего ко мне не чувствует. Музыка, которой он поделился со мной, ровным счетом ничего не значит; он просто продемонстрировал свой талант. Я безрадостно усмехнулась. Мне-то казалось, я каким-то волшебным образом помогла Кромвелю играть от всего сердца, а выходит, навоображала себе невесть что.

– Брайс! – окликнула я уходящего юношу. Он обернулся, и я проговорила, стараясь не обращать внимания на приливший к щекам жар:

– Знаешь, ты всегда спрашиваешь…

Я покачала головой, мой голос дрогнул. Я неуверенно постучала пальцем по подбородку и посмотрела Брайсу в глаза.

– Если хочешь, давай встретимся в пятницу? – Я уставилась в пол. – В смысле, если ты, конечно, не против…

– Ага, – ответил Брайс, не дав мне договорить. Он шагнул ко мне. – Я бы с удовольствием встретился с тобой.

Увы, в моей душе не вспыхнули фейерверки, но мне было приятно видеть искреннюю радость на лице молодого человека, я решила, что этого вполне достаточно.

– Хорошо.

Я запустила руки в карманы, чтобы не стоять столбом как дура.

– Отлично. – Брайс улыбнулся. – Увидимся завтра, Бонни.

Я сходила в ванную, переоделась в пижаму, потом улеглась на маленький диван, который мама поставила в мою комнату, когда я переехала. Сон все не шел, и я стала смотреть в потолок. Хотелось отключиться, чтобы только ни о чем не думать, ничего не чувствовать. Мозг упорно продолжал работать, не давая измученному телу возможности отдохнуть. Перед глазами снова и снова пробегали события этой ночи.

В какой-то момент я почувствовала, что задыхаюсь, и заставила себя совершать глубокие вдохи и выдохи. Я не стану сдаваться, ведь я так долго боролась и никогда не позволяла себе раскисать. Нужно продолжать бороться.

Я не сдамся.

Веки налились тяжестью, но у меня никак не получалось забыть раскрасневшуюся Кейси, лежащую в постели Кромвеля. Глаза у нее сияли.

Я уставилась на свою руку – несколько часов назад эта ладонь касалась плеча Кромвеля. Похоже, не мне одной дозволено к нему прикасаться.

Эта мысль причиняла мне боль, и я ненавидела себя за подобную слабость.

– Бонни.

Профессор Льюис слегка вздохнул.

Я стойко выдержала его укоризненный взгляд.

– Я не могу… – Я покачала головой, чувствуя, как сердце словно сжимают чьи-то холодные пальцы. Я потерла грудину. – Профессор Льюис, я понимаю, вы против того, чтобы менять партнеров в определенных вами парах, правда, понимаю, но работать с Кромвелем… – Я вздохнула. – Честно говоря, мне еще никогда не было так трудно в учебе.

Льюис вгляделся в мое лицо.

– Мисс Фаррадей…

– Вы сегодня проверяли почту? – Я взглянула на часы: было восемь тридцать. Профессора Льюиса я подкараулила десять минут назад, когда он открывал свой кабинет, так что, вероятно, почту он еще не проверил.

Преподаватель нахмурился.

– Какое это имеет значение?

– Пожалуйста, проверьте. – Я сглотнула, чувствуя, что нервничаю все сильнее. – Вам должно было прийти сообщение от декана.

Профессор Льюис посмотрел на меня озадаченно, включил компьютер, нашел письмо от декана и начал читать. Я знала, что он читает именно его, потому что выражение его лица сразу смягчилось, стало сочувственным. Именно поэтому я никому и не говорила.

Льюис открыл было рот, намереваясь что-то сказать, но я его опередила.

– Из-за работы с Кромвелем у меня начинается сильный стресс, с которым я не могу справиться. – Я улыбнулась. – Мне очень нравятся ваши занятия, профессор. Вообще-то они мои любимые. – Преподаватель улыбнулся мне в ответ, но теперь в его взгляде сквозила жалость, словно я сломанная кукла и того и гляди развалюсь на части. Ненавижу жалость.

Я осмотрела кабинет, и мой взгляд упал на картины, висевшие на стене. Яркие краски этих полотен напомнили мне одну из работ Истона. Я сказала, не сводя глаз с картины:

– Я хочу создавать музыку, хотя, признаться честно, получается у меня неважно.

Я издала негромкий смешок.

– Ты – поэт, пишешь тексты песен, – сказал профессор Льюис, указывая на папку с моим личным делом. – Я прочитал об этом.

– Верно.

Я набрала в грудь побольше воздуха, чувствуя, как жар приливает к щекам. Заполняя анкету, я кое о чем умолчала: о своей любви к словам. Мне нравилось так подбирать слова к музыке, что они сливались с ней в единое целое, и их смысл можно было услышать в самой мелодии.

– Я решительно настроена закончить ваш курс, профессор. – Я выпрямила спину и села ровнее, надеясь, что это придаст мне уверенности, которой мне сейчас так недоставало. – Я собираюсь сдавать композицию в конце года в паре с кем-то другим.

– Уверен, у вас получится прекрасное произведение, – заверил меня Льюис.

Его слова разожгли в моей душе искру надежды.

– Но я не могу сделать это, работая с Кромвелем Дином. – Я покачала головой. – Простите. Знаю, вы верили в меня, надеялись, что я ему помогу, подтолкну к созданию музыки, но…

– Не нужно больше ничего объяснять, мисс Фаррадей. Мне известно, как ведет себя Кромвель. – Профессор записал что-то в моем личном деле. – Все, готово. – Он потер ладонью покрытый щетиной подбородок. – Вы сможете работать самостоятельно?

– Так даже лучше. – Я пожала плечами. – Годы практики меня закалили.

– Тогда, мисс Фаррадей, буду с нетерпением ждать отличного результата.

Как только Льюис избавил меня от необходимости работать в паре с Кромвелем, с моих плеч будто сняли невидимый груз. Правда, его место тут же занял страх: что, если сама я никогда не смогу создать ничего даже отдаленно похожего на ту великолепную музыку, которой прошлым вечером поделился со мной Кромвель? Впрочем, это уже неважно. Главное, я от него избавилась.

Меня охватило чувство огромного облегчения, несколько подпорченное болью в груди, но я не обращала на нее внимания. До начала занятий оставалось совсем мало времени, и я встала.

– Желаю вам удачи, мисс Фаррадей. Во всем.

Я натянуто улыбнулась:

– Спасибо.

Я вышла из кабинета профессора и направилась в аудиторию. Брайс, уже сидевший на своем обычном месте, поприветствовал меня широкой улыбкой. Я поднялась по ступенькам и села рядом с ним. В животе неприятно защекотало, но не от нервов или предвкушения. Я знала: это из-за того, что я все-таки согласилась сходить с Брайсом на свидание. Не следовало этого делать, я предложила это из-за случившегося прошлой ночью, после того как увидела Кромвеля и Кейси. И все же, понимая, что Кромвель живет полной жизнью и делает что хочет, я тоже захотела совершить что-то из того, чего до сих пор не делала – пока еще могу.

Просто не нужно слишком увлекаться и давать Брайсу повод надеяться на что-то большее.

– Выглядишь очаровательно, – застенчиво проговорил юноша, когда я села рядом с ним.

– Я выгляжу уставшей, – поправила я его и усмехнулась. Темные круги под глазами становились все глубже, и против них уже не помог бы регулярный полноценный сон. Впрочем, Брайсу об этом знать необязательно.

Между тем парень уставился куда-то в сторону двери, улыбка сползла с его губ, щеки покраснели. Заметив его реакцию, я легко догадалась, кто только что вошел в аудиторию, и стала с сосредоточенным видом просматривать свои конспекты, перелистывать страницы, не видя, что на них написано. Когда Кромвель проходил мимо, я уловила аромат его одеколона – если он, конечно, пользовался одеколоном. От него пахло пряностями. Сердце у меня забилось где-то в горле: Кромвель остановился. У меня участилось дыхание, я начала быстрее листать конспект.

Мне не хотелось поднимать глаза, я просто не могла, а потом…

– Бонни.

Услышав голос Кромвеля, я зажмурилась. В его голосе снова сквозила печаль, как в те моменты, когда он подпускал меня ближе, выглядывал из скорлупы, в которой так долго прятался.

Но сейчас я не желала слышать этот хрипловатый голос. Вчера, когда я увидела его вместе с Кейси, мне стало больно, поэтому я не поднимала глаз. Я страшно не выспалась, устала и замучилась, поэтому боялась, что просто не выдержу, если снова увижу его лицо.

Мои плечи напряглись, по спине побежали мурашки. В конце концов Кромвель пошел дальше и устроился на одном из верхних рядов.

– Придурок, – пробормотал Брайс сквозь зубы. Я сделала вид, что ничего не услышала.

В аудиторию вошел Льюис.

– Откройте страницу двести десять. Сегодня мы будем изучать концертную музыкальную форму.

Я открыла учебник и какое-то время вообще не думала о Кромвеле, пока Льюис не сказал:

– Кромвель, мне нужно поговорить с вами сегодня в конце дня.

Я собрала вещи и поскорее вышла из аудитории. Нетрудно догадаться, о чем профессор Льюис хочет поговорить с Кромвелем.

– Бонни!

Меня догнал Брайс.

– Да?

– Ну, так что, завтра встречаемся?

Брайс снова потер шею, и я сообразила, что это признак нервозности.

– Встречаемся, – подтвердила я.

– Тогда, может, в восемь часов в кофейне «Джефферсон»?

– Отлично.

Я слегка расслабилась. Кофейню я знала как свои пять пальцев, так что пережить свидание будет легче, если пойти туда. Я и в субботу туда собиралась, как раз не будет толпы студентов, потому что в этот день они, как правило, ходят в Амбар. Так что можно без опаски сходить в кофейню два вечера подряд, меня все равно никто не узнает.

Брайс взял меня за руку и слегка пожал.

– Тогда увидимся.

– Увидимся.

Некоторое время я смотрела ему вслед. Брайс был милым и добрым. Человек, обладающий такими качествами, вполне годится для того, чтобы сходить с ним на свидание, после чего уже нельзя будет говорить, что я ни разу в жизни не была на свидании. Такой парень не заставит меня чувствовать себя еще хуже, потому что у меня и без того на душе паршиво.

Я полезла в сумку, чтобы достать жвачку, а когда подняла глаза, увидела, что возле аудитории Льюиса, привалившись к стене, стоит Кромвель. Он находился достаточно близко и наверняка слышал разговор с Брайсом.

Кромвель смотрел на меня хмуро, почти сердито. Ну и наплевать. Потому что ночью я видела только полуголую Кейси в его постели, всклокоченные волосы и потную, поднимающуюся грудь.

Расправив плечи, я прошла мимо Кромвеля и вышла на улицу, в объятия прохладного осеннего дня. Пронизывающий ветер приятно освежал горящие щеки. Интересно, есть ли лекарство, приняв которое я перестану так реагировать на появление Кромвеля?

Вероятно, лучше всего тут поможет принцип: с глаз долой – из сердца вон.

Итак, я твердо решила держаться подальше от этого типа. Оглянувшись, я снова увидела его: он стоял возле дверей и курил, не сводя с меня пристального взгляда. В его синих глазах явственно проглядывала грусть, и у меня перехватило дыхание.

Поэтому я пониже опустила голову и отправилась на следующую пару.

Больше я не оборачивалась.

Глава 12

Кромвель

– Что?

Я не верил своим ушам.

– Начиная с сегодняшнего дня ты будешь работать один, – повторил Льюис. – Я решил разделить вас с мисс Фаррадей. Заниматься в паре у вас не получается. Вы до сих пор не создали даже отрывка. – Он пожал плечами. – Некоторые люди не могут творить вместе, так что теперь у тебя есть возможность работать над композицией самостоятельно.

Я потрясенно уставился на Льюиса. Бонни больше не хочет работать вместе со мной. С упавшим сердцем я сел на свое место. Перед глазами стояло ее лицо. Тогда, в среду, она стояла перед дверью и увидела меня, увидела Кейси в моей постели. Я поерзал на стуле, и тут меня как ножом ударили.

Бонни страдала, я видел это в ее карих глазах.

Это я причинил ей боль.

Той ночью я сразу спровадил Кейси – не смог продолжать то, чем мы занимались до того, как раздался стук в дверь. Я видел только лицо Бонни. Даже будучи в стельку пьяным, я понял, что крупно накосячил.

И вот я сидел перед Льюисом, и мое плечо горело огнем в том месте, где его касалась ладошка Бонни, пока я играл на пианино. Тогда, к моей огромной досаде, я даже не осознавал, что именно играю. А играл я ту самую вещь, к которой когда-то решил больше не возвращаться.

Бонни ее слышала.

До сих пор эту музыку не слышал никто, кроме меня самого.

– Кромвель, – сказал Льюис, выводя меня из задумчивости.

– Отлично, мне все равно.

Я выбежал из кабинета и помчался по коридору. Несколько попавшихся мне навстречу студентов музыкального отделения поспешили отпрыгнуть в сторону и уступить дорогу. Бонни ушла из моей жизни. По большому счету мне от этого не должно было быть ни тепло ни холодно, ведь именно этого я и хотел.

Но меня словно жгло огнем, я не мог думать ни о чем другом и не мог смириться. Мне комфортнее работать одному, я всегда так делал, но стоило лишь подумать, что Бонни не будет рядом…

Я быстро выкурил сигарету и пошел домой, но с каждым шагом распалялся только сильнее. Я не сомневался: все это устроила сама Бонни. Это она уговорила Льюиса нас разделить. Распахнув дверь, я вломился в свою комнату. Истона там не было. Вот и прекрасно.

Приоткрыв окно, чтобы не сработала пожарная сигнализация, я запалил очередную сигарету, сел за стол и включил новый ноутбук. Надел наушники, отгородившись от остального мира, и позволил цветам вести меня за собой.

Я закрыл глаза, и передо мной возникли яркие фигуры. Следуя за причудливым рисунком, я быстро ударял пальцами по клавишам ноутбука и драм-машины.

Я работал как заведенный, пока у меня не закончились сигареты, а пальцы не заныли. Последние оставшиеся у нас банки пива я тоже допил, как и двухлитровую бутылку кока-колы. Сняв наушники, я обнаружил, что на улице уже стемнело, а у меня в душе ничего не изменилось. Я мог создавать такие миксы, от которых у посетителей ночных клубов сносило крышу, и они готовы были поклоняться мне, точно богу, однако нынешнее положение вещей от этого не менялось.

Я по-прежнему злился на себя, потому что все испортил. Злость бежала по моим венам и в любой момент могла вспыхнуть, как бензин. Запрокинув голову, я застонал от бессилия.

Бонни меня бросила, потому что я ее обидел.

Сбежав от нее, я напился, наклюкался до такой степени, что захотел выступить. Мне нужно было чем-то себя занять. Когда я немного очухался, то обнаружил, что мы уже в Амбаре. Там я выпил бутылку виски, чтобы забыть о Бонни, подавить страстное желание побежать к ней и все рассказать. Она слишком близко ко мне подобралась, и когда находилась рядом, со мной что-то происходило. Моя защита давала сбой.

Нельзя, чтобы мои внутренние стены рухнули.

Кейси тоже была в Амбаре и липла ко мне, как жвачка к подошве ботинка. Не сумев выбросить Бонни из головы, я решил утешиться с другой. А когда девушка появилась на пороге моей комнаты, посмотрела на меня снизу вверх огромными карими глазами, я понял, что все испортил.

Ничего не помогало, Бонни Фаррадей крепко засела у меня в голове.

«Тогда, может, в восемь часов в кофейне «Джефферсон»?» Слова того недоноска молнией промелькнули в мозгу. Я поглядел на часы. Сейчас Бонни, вероятно, уже с ним. Уже девять. При мысли о том, что девушка, которая мне нравится, вместе с Брайсом Маккарти, у меня в животе образовалась огромная яма; с каждой секундой она становилась все больше и больше, пока вдруг я не обнаружил, что выбегаю из комнаты и стремглав лечу по главной улице.

Мне мерещились карие глаза Бонни, и это видение подхлестывало меня, заставляя бежать все быстрее. Как она улыбалась, как называла меня по имени… Мое плечо до сих пор горело в том месте, где его касалась ладонь Бонни; я до сих пор ощущал прикосновение ее рук на своих щеках, все еще чувствовал исходящий от нее аромат ванили и персика.

Чувствовал на языке сладость.

Перед кофейней я остановился как вкопанный, вскинул голову и велел себе идти домой и не делать глупостей. Вот только ноги не подчинялись голосу разума, и разраставшаяся в животе яма не давала мне повернуть обратно. Бонни сейчас сидит там с Брайсом.

Эта мысль меня просто убивала.

Стиснув зубы, я вытянул шею, заглянул в окно, и в груди у меня словно образовался огромный камень: Бонни сидела за своим обычным столиком, а рядом с ней устроился этот урод Брайс. Распущенные волосы девушки красиво ниспадали на плечи, а на висках завивались. Никогда не видел, чтобы она носила их распущенными.

Бонни выглядела так… я не мог отвести от нее глаз.

Сегодня она надела то самое фиолетовое платье, в котором пришла в ночной клуб в Брайтоне. Какой-то человек вышел из кофейни, сжимая в руках стакан кофе навынос. Он придержал дверь и спросил:

– Вы заходите?

Не раздумывая ни секунды, я вошел в здание, и в нос мне ударил запах обжаренных кофейных зерен. Когда я увидел, как Брайс наклоняется к Бонни, а она в ответ улыбается, в моей душе словно что-то взорвалось.

Широким шагом я пересек зал, прошел мимо столика, за которым сидели Бонни и Брайс, и уселся за соседний, вольготно откинувшись на спинку стула. При виде меня карие глаза Бонни округлились, рот приоткрылся. Ее щеки заметно порозовели. Это было все равно, как если бы на ее бледной коже вдруг появилась татуировка в виде си-диез.

Сэм, бариста, обслуживавший нас раньше, подошел ко мне, и я окинул его равнодушным взглядом. Парень нахмурился, поглядел на Бонни, потом снова на меня.

– Черный кофе, – заказал я и снова уставился на девушку.

Она поспешно отвернулась, зато вниманием Брайса я завладел целиком и полностью, его физиономия разве что не дымилась. Отлично.

Этот урод опять наклонился к Бонни и улыбнулся ей. Она улыбнулась в ответ, и я вонзил ногти в ладони. Прибыл мой кофе, и я отвернулся – мне требовалась передышка, чтобы взять себя в руки. При виде этих двоих так близко друг от друга я сходил с ума.

Я прислушался к их разговору: они болтали об учебе, о музыке. Потом Брайс завел речь о композиции, которую готовит для Льюиса, и мне захотелось его пнуть. В ответ Бонни сказала, что тоже начала писать собственное произведение, и я так и замер.

Она уже начала работать без меня.

Минут через пять Брайс встал и направился в сторону туалетов. Бонни повернулась и посмотрела на меня устало.

– Кромвель, что ты здесь делаешь?

Мне не понравилась печаль в ее голосе.

– Пить захотел.

Плечи девушки поникли, она принялась постукивать по ручке своей чашки, потом машинально перекинула за спину прядь волос, и я заметил у нее в ухе серебряную сережку. Сегодня она даже накрасилась. Я поерзал на стуле. «А ведь она очень красивая». Эта мысль меня потрясла.

Очевидно, заметив, что я на нее пялюсь, Бонни наклонилась ко мне и тихо, умоляюще проговорила:

– Кромвель, пожалуйста. Что бы ты ни задумал, перестань. Ты то приближаешься, то снова отдаляешься… Я больше так не могу. У тебя своя жизнь, у меня своя. Пусть так будет и впредь.

– Ты отказалась работать со мной в паре, – пожаловался я.

Девушка потрясенно захлопала глазами, потом быстро поглядела в сторону туалетов и, никого не увидев, сказала:

– Льюис считает, что работа у нас не движется, и я с ним согласна. Он разрешил нам работать порознь, чтобы каждый подготовил собственный проект. – Она перевела дух. – Это к лучшему.

Мне захотелось сказать: «Ты же знаешь мою музыку, ее никто, кроме тебя, еще не слышал. И ты все равно ушла, позволила мне тебя оттолкнуть…»

– У тебя талант, Кромвель, ты невероятно одаренный. И когда ты вылезаешь из своей скорлупы, этот дар ярко сияет… – Бонни смотрела на меня с симпатией. – Но ты изо всех сил пытаешься никого не пускать в свой мир. – Она покачала головой. – Ты убегаешь, Кромвель, убегаешь от музыки. И от меня тоже убегаешь, потому что я слышала твою музыку.

Она отхлебнула воды из стоявшего перед ней стакана.

В конце зала показался Брайс, и девушка покосилась на меня.

– Прошу, уходи, Кромвель. – Она обеими руками сжала свою чашку. – Сегодня вечером я хочу повеселиться.

Она отвернулась, тяжело дыша, а я смотрел на нее, и камень у меня в груди больно давил на сердце.

Брайс опустился на свой стул, прищурившись, перевел взгляд с меня на Бонни.

– Все хорошо?

– Ага, – ответила девушка. Я по голосу слышал, что она улыбается неискренне. – Кромвель как раз собрался уходить.

Во мне немедленно всколыхнулась обжигающая волна гнева. Я смотрел на Бонни, на Брайса и позволил этой волне захлестнуть меня с головой. Три года я носил в душе свой персональный ад, и теперь, зная, что Бонни предпочла мне Брайса, не мог сдержать это рвущееся наружу пламя.

– Не-а, я и не думал уходить, – протянул я и поудобнее устроился на стуле.

Бонни смотрела на меня смущенно.

Подошел Сэм и снова наполнил мою чашку. Брайс и Бонни снова принялись беседовать, старательно понижая голоса. Я потянулся к их столику и ухватил сахарницу, вынудив их прервать разговор. Было видно, что Бонни вне себя от гнева.

– Одолжу у вас сахар, – пояснил я.

Брайс облокотился на стол обеими руками. Я демонстративно придвинулся ближе и стал слушать их разговор, бездумно поворачивая в руках кофейную чашку.

– В основе лежит путешествие иммигрантов из Ирландии в Америку, – говорил Брайс. – Начинаем с соло на скрипке, потом вступает флейта, а затем – другие струнные.

Я подавил смешок. Держу пари, парень уверен, что нашел гениальный ход.

Брайс ожег меня злобным взглядом, а потом отвернулся и накрыл руку Бонни своей лапищей. Девушка попыталась отодвинуть ее, но Брайс вцепился мертвой хваткой. Бонни посмотрела на его пальцы и нахмурилась.

Этот урод не замечал, что ей не нравится его прикосновение. В душе у меня разыгралась нешуточная борьба. С одной стороны, я испытал облегчение, поняв, что этот тип ей не нравится. С другой стороны, кровь в моих жилах закипела, как лава, потому что негодяй лапал Бонни.

Я допил кофе, надеясь, что кофеин с сахаром мне помогут, и поморщился. Как можно пить кофе с сахаром? Это же редкостная гадость. Затем я отставил пустую чашку на стол, но ничего не поменялось.

– Ты рада, что теперь работаешь одна, да?

Мерзавец не понимал, что нарывается. Сейчас я как никогда был близок к тому, чтобы дать Брайсу по морде. Знай он об этом – наверняка предпочел бы промолчать.

– Да, – сказала Бонни. Ей хватило здравого смысла ограничиться односложным ответом.

– Некоторые люди просто не созданы для классической музыки, правда?

Я прикусил нижнюю губу, но недоумок все не унимался.

– Некоторые только и умеют, что свести воедино пару уже готовых композиций, и называют это музыкой. Да еще и продают эти «шедевры», как будто это что-то стоящее. Из-за таких вот посредственностей настоящих творцов обходят вниманием.

Тут я засмеялся:

– Это ты-то творец?

Брайс поджал губы. Я покачал головой:

– Ты до сих пор дуешься из-за того, что я явился в Джефферсон и обломал тебе всю малину?

– И что это, черт возьми, значит?

Я скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула.

– Я про Амбар. И про то, что одной левой заткнул тебя за пояс с твоими убогими миксами. Ты бесишься, что меня приняли в универ бесплатно, а тебя – нет. – Я встал и шагнул к их столику. – И ты завидуешь, потому что даже если я зайду в сортир и помочусь, звук выйдет лучше, чем все, что ты когда-либо сумеешь насочинять. – Я дернул уголком рта. – От тебя несет посредственностью, злобой и завистью.

Я сел на свое место и помахал Сэму, призывая налить мне еще кофе. У меня за спиной скрипнул стул, и, обернувшись, я увидел, как Брайс встает.

– Извини, Бонни. Может, перенесем нашу встречу на другой день?

– Ты уходишь? – прошептала она.

Голос девушки жалобно дрогнул, и я с досадой ощутил, как у меня внутри все перевернулось. Ее печальный голос оказался бледно-серым. Сердце по-прежнему бешено колотилось в груди, но когда красный туман, застилавший мне глаза, рассеялся, я обернулся, увидел бледное лицо Бонни и ощутил нечто вроде раскаяния.

– Ага… Я… Я тебе позже позвоню, ладно?

Хлопнула дверь кофейни. Бонни смотрела на меня обиженно.

– Зачем? – проговорила она вполголоса. – Почему ты пришел сюда именно сегодня? – Она лихорадочно пошарила в сумочке и швырнула на стол несколько банкнот и горсть мелочи. – Решил отомстить, потому что мы больше не партнеры? – Она безрадостно засмеялась. – Молодец, Кромвель. Тебе удалось испортить мне вечер.

Она так резко вскочила со стула, что, кажется, на миг потеряла равновесие. Сэм подскочил и поддержал ее в тот самый миг, когда я вскочил с места.

– Как ты? – спросил он.

Бонни прижала ладонь ко лбу.

– Все отлично, я просто слишком быстро встала.

Она выдернула руку и бросилась к двери.

Я бросил злобный взгляд на Сэма – тот хмуро воззрился на меня, – бросил на стол двадцатку и вышел из-за стола. Когда я проходил мимо, он схватил меня за руку.

– Оставь ее в покое.

Резко остановившись, я посмотрел на его пальцы, сжимающие мое предплечье.

– Лучше бы тебе отпустить мою руку.

Сэм отшатнулся, глаза у него округлились, а я, оттолкнув его плечом, рванул к двери. Выбежав на главную улицу, я огляделся, но Бонни не увидел, перешел дорогу и наконец заметил ее вдалеке: девушка стояла в свете фонаря, прислонившись к стене какого-то антикварного магазина. Поверх платья она накинула на плечи джинсовую куртку, а на ногах были короткие коричневые сапожки.

Когда я подошел, Бонни подняла голову; она выглядела уставшей и измотанной.

– Он ушел. – Она обвела взглядом темную улицу, потом посмотрела на меня. В глазах у нее блестели слезы. – Я всего лишь хотела провести нормальный вечер, – прошептала она. – После всего… Я просто хотела, чтобы сегодня все прошло нормально.

Это прозвучало с таким надрывом, что у меня в груди что-то произошло, словно треснуло. Бонни вытерла скатившуюся по щеке слезу.

– Я никогда не позволяла себе ничего подобного, потому что не могла. – Она всхлипнула, выпрямилась и посмотрела мне прямо в глаза. – Но мне хотелось узнать, каково это, хотелось хотя бы один вечер не думать обо всем этом…

Я таращился на нее, не зная, что сказать. О чем она, черт возьми, говорит? О чем хочет забыть?

Я провел ладонью по волосам. Слезы полились из глаз Бонни, она оттолкнулась от стены и повернулась ко мне. Теперь ее лицо исказилось от злости. Очень знакомое мне чувство.

– Сегодня ты проявил жестокость, Кромвель Дин. Ты был холодным, несносным и злым.

Она шагнула вплотную ко мне, так что наши лица почти соприкасались.

– Просто оставь меня в покое. – Она опустила взгляд. – Пожалуйста.

Бонни повернулась и зашагала к своей машине. Когда я услышал ее пронизанный болью голос, увидел, как она уходит, у меня внутри что-то щелкнуло. Кровь так быстро потекла по венам, что у меня закружилась голова. Я не раздумывал, просто действовал инстинктивно: рванулся за Бонни и схватил за руку. Девушка обернулась, и я потянул ее обратно, так что она ударилась спиной о стену.

– Кромвель, что…

Закончить она не успела, потому что я быстро наклонился и коснулся губами ее губ. Едва я ощутил ее вкус, сердце у меня застучало, как сумасшедшее. Бонни издала удивленный звук, но я его проглотил. Моя грудь прижималась к ее груди, я чувствовал тепло ее тела.

Она ответила на поцелуй. Ее губы приоткрылись, и мой язык скользнул по ее зубам. Мне хотелось выпить ее всю без остатка. Бонни обмякла в моих руках, вцепилась мне в предплечья, вонзив ногти в обнаженную кожу.

Мы словно превратились в пылающий костер. Я не мог остановиться, Бонни – тоже, ее губы двигались все быстрее, впивались в мои все сильнее. Наконец я отстранился, совершенно оглушенный. Бонни открыла глаза, и наши взгляды встретились.

Казалось, она смотрела на меня целую вечность, а потом в ее глазах блеснули слезы, и это окончательно разбило мне сердце. Девушка не сказала ни слова, щеки у нее покраснели, дыхание стало прерывистым. Затем она повернулась и побежала к своей машине; взревел мотор, а в следующую секунду она уехала. Я смотрел, как исчезают вдали огни задних фар.

Я стоял на тротуаре, глубоко дыша, мой разум словно пребывал в колдовском тумане. Опомнился я, только когда за спиной у меня раздался какой-то шум. В лицо ударил порыв холодного ветра, и я окончательно пришел в себя.

Я заставил себя двигаться и, машинально передвигая ноги, направился в сторону дома. Но каждый раз, делая шаг, я вспоминал наш поцелуй и ощущал на языке вкус персика. Опустив взгляд, я увидел, что на руках остались следы ногтей – Бонни ухватилась за меня очень крепко. Моя грудь еще хранила тепло ее тела.

– Черт, – пробормотал я и облизнул губы. Пирсинг на языке был еще теплым от ее прикосновений. Я шел, не замечая ничего и никого вокруг, я даже не понял, что дошел до своей комнаты, пока не уткнулся лбом в дверь.

Шагнув внутрь, я увидел, что Истон, с ног до головы забрызганный краской, сидит на своем рабочем стуле, а натянутый на мольберт холст закрашен темными цветами. Я уставился на картину. Обычно Истон отдавал предпочтение ярким краскам, и было странно видеть, что он вдруг переключился на серые, коричневые и темно-красные оттенки.

Приятель глянул на меня через плечо и буркнул:

– Кромвель.

Я в ответ молча кивнул. Голова шла кругом, мысли путались. Я мог думать только о сестре-близняшке Истона и об оставшемся на языке вкусе персика. Я рухнул на кровать и стал смотреть в потолок, а закрыв глаза, снова увидел Бонни, ее длинные волосы и коричневые сапожки. Тогда я с силой надавил ладонями на опущенные веки, пытаясь избавиться от этого образа.

«Сегодня ты проявил жестокость, Кромвель Дин. Ты был холодным, несносным и злым».

Эти слова вонзались в сердце, точно кинжалы, но боль, терзавшая мою душу, исчезла, когда я вспомнил, как смотрела на меня Бонни после поцелуя, вспомнил ее припухшие губы и порозовевшие щеки.

Я открыл глаза. Истон сидел на прежнем месте и смотрел на картину.

– Истон?

Кажется, мой голос вывел Истона из глубокой задумчивости.

В последнее время он вел себя как-то странно: словно замкнулся в себе и почти не лез в мою жизнь.

Истон повернулся:

– Чего?

– Просто позвал тебя по имени. – Истон отложил кисти и палитру, потер ладонью лоб. Я посмотрел на его картину. – Мрачненько.

Он сердито поглядел на полотно, потом вдруг улыбнулся, пожал плечами, встал со стула и сел на мою кровать.

– Если испачкаешь одеяло краской – будешь сам отстирывать.

Истон «поиграл» бровями.

– После визита Кейси тебе все равно придется его стирать.

Кейси… При мысли о ней во рту стало кисло. Мне хотелось, чтобы воспоминание о Бонни оставалось в памяти как можно дольше. Хотя, похоже, мне уже никогда не выбросить ее из головы.

– Мы так и не перепихнулись.

– А Бонни утверждает обратное.

– Она ошибается. – Мой взгляд снова устремился к картине. – А где же весь неон?

Истон длинно выдохнул:

– Настроение сейчас не то. – Было в его тоне что-то такое, чему я не смог подобрать названия. Его голос стал зеленым, как листва. – Где пропадал? – поинтересовался приятель, очевидно, решив сменить тему.

Я потянулся, взял с прикроватного столика ноутбук и проверил, как там новые миксы, которые я недавно загрузил в Интернет. Тысячи скачиваний.

– Ходил кофе пить.

– Видел Бонни? Она всегда сидит в кофейне по выходным. Амбар не для нее.

Я покачал головой, не встречаясь с приятелем взглядом.

– Не-а, не видел.

– Наверное, уже ушла домой. Завтра вечером будет живое шоу. – Он произнес это, как нечто само собой разумеющееся, и я едва не пропустил сказанное мимо ушей.

– Живое шоу?

Истон встал, через голову стянул рубашку и лег в постель, потом взял планшет и включил очередную серию какого-то сериала.

– Она что, ходит слушать такие выступления? – спросил я, включая свою музыку.

– Она там выступает. – Истон взял наушники. – Я просто вырубаюсь.

Я кивнул, а он надел наушники. Интересно, что Бонни будет делать на этом живом шоу? Мне-то казалось, она предпочитает исключительно классическую музыку. Я принялся доделывать незаконченные миксы, но никак не мог сосредоточиться. Мысли о Бонни не давали мне покоя. Тот поцелуй… Ее огромные карие глаза. Когда она попросила оставить ее в покое, я почувствовал себя таким потерянным. После поцелуя она так на меня смотрела…

Я закрыл программу для сведения треков и открыл интернет-сайт городской кофейни. Завтра состоится живое шоу. Начало в восемь.

Я опустил крышку ноутбука и зажмурился. Перед глазами стояло красивое личико Бонни, и я чувствовал, что маленький мирок, в котором я закрылся от остального мира, шатается.

– Кромвель?

Голос Истона выдернул меня из полудремы. Я кое-как открыл глаза.

– Чего?

– Завтра выступление в Амбаре. Ты участвуешь?

Я открыл было рот, чтобы сказать «да», но вместо этого помедлил, а потом ответил:

– Не могу. Занят.

– Подцепил горячую штучку?

Я медленно выдохнул.

– Просто надо кое-куда сходить.

– Отлично. Снова придется слушать нудятину Брайса.

Истон опять уткнулся в планшет.

До рассвета я лежал без сна.

Вероятно, это все из-за вкуса персика, оставшегося на моих губах.

Глава 13

Кромвель

В кофейне был настоящий аншлаг.

У входа сновал туда-сюда народ: кто-то курил, кто-то направлялся в бар через дорогу. Я заглянул в окно, но ничего не разглядел. Наконец низко пригнул голову и вошел. Бонни нигде не было. Свет в кофейне почти не горел, только на сцену был направлен луч прожектора.

Я протискивался сквозь толпу, как вдруг рядом со мной освободился угловой столик, и я поспешил занять его, пока это не сделал кто-то другой. Лишь спустя минут десять ко мне подошел Сэм, чтобы принять заказ. Увидев меня, бариста помрачнел, обернулся, высматривая невесть что, потом снова поглядел на меня. Похоже, парень запаниковал.

– Не могу поверить, что ты…

Я вскинул руки.

– Я просто пришел выпить кофе.

Судя по лицу, Сэм мне не поверил, но все же спросил:

– Как обычно?

Я кивнул, и он исчез в толпе. Интересно, он доложит Бонни о моем визите или нет? Делать нечего, пришлось сидеть и прослушать выступление трех певцов. Один из них оказался неплох. Пока они играли и пели, я смотрел на скатерть и наблюдал за возникающим перед глазами рисунком. Я потер лоб; в висках стучало, как при мигрени. Голова болела, шея онемела. Все из-за того, что я боролся с нахлынувшими на меня цветами, эмоциями, вкусами. Мой разум не желал их воспринимать, а тело жаждало впитать все без остатка.

«Тебе их не остановить, – прозвучал в голове голос отца. – Это часть тебя, твоя натура. Прими их. – Он улыбнулся. – Жаль, что я не могу увидеть и ощутить все, что видишь и чувствуешь ты. Какой великий дар…»

Я зажмурился и уже хотел было уйти, как вдруг к микрофону вышел конферансье.

– А сейчас выступит добрый друг кофейни «Джефферсон», уроженка нашего родного города Бонни Фаррадей!

С моего места было отлично видно сцену, поэтому я увидел, как Сэм подал Бонни руку, помог подняться на сцену, а потом передал ей гитару. Инструмент выглядел старым и потертым, но девушка держала его так, словно это продолжение ее собственной руки.

Бонни ни разу не посмотрела на зрителей, все ее внимание было сосредоточено на гитаре. Она уселась на табурет. Сегодня на ней были узкие синие джинсы и белый свитер с широким вырезом, он сполз с плеча, открыв взорам собравшихся бледную кожу. Длинные волосы девушка собрала в хитро заплетенную косу, в ушах поблескивали жемчужные сережки, а запястье охватывал браслет, с которого свисали какие-то камушки.

– Всем привет. Эта песня называется «Крылья».

Бонни закрыла глаза, провела кончиками пальцев по грифу гитары и заиграла. Я затаил дыхание: у меня перед глазами начали танцевать оливковые колечки.

А когда она запела, у меня в голове, точно фейерверк, вспыхнул самый насыщенный фиолетово-синий цвет из всех, что я когда-либо видел, так что на миг я утратил способность дышать. Пронзительные слова песни разрывали мне сердце.

Жизнь – лишь мгновенье, взмах легкий ресниц,

Беззвучная песня невидимых птиц.

Чистые души уносятся ввысь,

Тела слишком хрупки, как ты ни борись.

Сердца замедляют свой бешеный бег,

И ангелы шепчут: «Окончен ваш век».

Возносятся души прочь от земли,

И скорбь, и невзгоды оставив вдали.

Страданья забыты, их злоба бессильна.

Нет больше клетки – лишь белые крылья.

Слезу утирая, срываюсь в полет.

Прощаться так больно, но небо зовет.

Я знаю, не кончится наша любовь,

Я верю, однажды мы встретимся вновь.

Я замер, не в силах сдвинуться с места. С каждым новым тактом нежно-розовые и лиловые круги взрывались поверх фиолетово-синих; треугольники темпов и переходов то увеличивались, то уменьшались, изгибались под разными углами.

Голос Бонни заполнял собой кофейню, и у меня в горле встал ком, мышцы живота и груди до боли напряглись.

Мне вспомнился отец: как он улыбался мне и хлопал… И как смотрел, когда я ушел…

Из задумчивости меня вывел гром аплодисментов. Яркий рисунок у меня перед глазами померк, остались только тени цветов, тающие в темноте. Я выдохнул, чувствуя себя обессиленным, словно только что пробежал несколько миль, и поспешно глотнул кофе.

Конферансье объявил небольшой антракт. Включился свет, и в ту же секунду Бонни повернула голову – будто почувствовала, что я сижу именно здесь.

Когда наши взгляды встретились, ее лицо застыло. Она оступилась и чуть не свалилась со сцены, едва не упала, но Сэм успел ее поймать, даже гитару подхватил. Девушка что-то ему сказала, потом быстро ушла за кулисы.

Я вскочил и стал протискиваться сквозь толпу, но дорогу мне преградил Сэм.

– За сцену нельзя.

Я стиснул зубы, твердо вознамерившись врезать этому доброхоту в челюсть, если он станет меня задерживать. Мельком глянув в окно, я увидел, что Бонни переходит улицу, а зачехленная гитара висит у нее на плече. Не раздумывая, я врезался в толпу и стал проталкиваться к выходу; тут погас свет, и конферансье объявил следующего исполнителя.

Бонни скрылась в парке. Перебежав через дорогу, я кинулся следом за ней, и дорожка быстро вывела меня на большую поляну, в центре которой темнела беседка. Рядом с ней, в свете фонаря стояла девушка.

Я поскользнулся на траве, едва не упал, и Бонни повернула голову. Ее глаза казались огромными, плечи безвольно поникли, она прижала к груди гитару, словно та могла ее защитить. Защитить от меня.

– Кромвель… – проговорила она устало и натянуто. Ее голос стал таким из-за меня, из-за вчерашнего вечера. Из-за того, что я сделал, из-за того, что делал уже много раз. Мне не нравилась печаль в ее голосе. – Зачем ты сегодня пришел сюда?

Я смотрел на нее, не говоря ни слова. Не мог издать ни звука. В голове до сих пор вспыхивал яркий рисунок ее песни, пронзительная мелодия которой терзала мое сердце.

Как сделать так, чтобы Бонни поняла? При мысли об этом я замер, потому что понял: мне хочется, чтобы она меня поняла.

Бонни громко вздохнула, повернулась ко мне спиной и пошла прочь. Сердце чуть не выпрыгнуло у меня из груди. Бонни уходит.

Судорожно подбирая слова, я открыл рот и закричал:

– Бридж у тебя получился слабый!

Бонни резко остановилась и медленно обернулась. Я сделал маленький шажок по направлению к ней.

– У меня слабый бридж?

Ее хриплый голос прозвучал устало… а еще в нем появились раздраженные нотки.

– Да.

Я засунул руки в карманы.

– Почему, Кромвель? Почему он слабый?

У Бонни изменилось выражение лица, и я понял: она ждет, что я снова замкнусь в себе, не стану ничего объяснять и убегу.

– Потому что бридж был темно-синий.

Я почувствовал, что краснею.

– Что? – проговорила Бонни. Я поглядел по сторонам. Неужели я только что произнес это вслух? – Кромвель, что?..

– Бридж был темно-синий. Темно-синий цвет показал мне, что бридж слабый.

Девушка замерла, как статуя, на ее лице явственно читалось непонимание. Я сделал над собой усилие и кашлянул.

– Остальная мелодия была оливковой и розовой… А бридж – нет. – Я покачал головой, пытаясь отогнать призрак темно-синего цвета, маячивший у меня перед глазами. Потом постучал себя пальцем по виску. – Он был темно-синий. Неподходящий цвет для хорошей композиции.

Рот Бонни приоткрылся, глаза блеснули таким же восторгом, что и в тот вечер, когда она сидела рядом со мной за фортепиано.

– Синестезия, – прошептала она с благоговением в голове. – Ты – синестетик.

Это был не вопрос. Бонни подошла ближе, и мне захотелось снова убежать, потому что на этот раз я сам сделал первый шаг. И все же переборол себя, решив, что больше не стану убегать.

Я перевел дух. Наконец-то я рассказал Бонни. Она меня за язык не тянула, просто играла, но каким-то образом ей удалось пробиться сквозь мои стены, и правда все-таки вырвалась наружу.

– Кромвель…

Бонни смотрела на меня так, как не смотрела еще никогда. В этот миг я понял, что до сих пор она всегда относилась ко мне настороженно.

Зато теперь ее лицо было открытым.

– Какого типа? – Она остановилась, и мыски наших ботинок соприкоснулись. Она была так близко. Аромат персика и ванили защекотал мои ноздри, и я ощутил на языке сладость. Когда Бонни находилась так близко, все мои чувства настолько обострялись, что я едва мог дышать. Перед глазами, точно фейерверки, вспыхивали яркие цвета, я обонял ее аромат и вдыхал ее суть. На меня неудержимым потоком нахлынули очертания и формы, тона и цвета, сияющие и приглушенные. И я не стал противиться этому взрыву. Наплыв эмоций оказался настолько сильным, что я ахнул.

– Кромвель?

Бонни взяла меня за руку, и я, опустив глаза, уставился на ее пальцы, сжимающие мою ладонь. Девушка попыталась было отстраниться, но я потянулся вслед за ней и крепко стиснул ее руку.

Бонни замерла и тоже посмотрела на наши переплетенные пальцы. Я ждал, что девушка отдернет руку, но она этого не сделала. Ее дыхание стало неровным, грудь быстро поднималась и опускалась. Бонни опустила длинные ресницы, прикрыв глаза, и я понял: она пытается скрыть потрясение.

Я все-таки впустил ее за свои стены.

– Хроместезия, – сказал я. Бонни посмотрела на меня снизу вверх, озадаченно нахмурившись. Я вдохнул и собрался с духом, чтобы все объяснить. – Это тип моей синестезии. Главным образом у меня хроместезия.

– Ты видишь звуки. – Бонни едва заметно улыбнулась. – Когда играет музыка, ты видишь цвета. – Я кивнул. Бонни тихо вздохнула. – Что еще?

– Хм-м-м?

– Ты сказал, что у тебя главным образом хроместезия. Что еще с тобой происходит? Не знала, что у людей бывает синестезия сразу нескольких типов.

– Я не очень в этом разбираюсь, – признался я. – У меня она есть. Помимо того, что рассказал мне мой па… – Я сглотнул и заставил себя продолжать. – Помимо того, что рассказал мне мой папа, когда изучал этот вопрос, я больше ничего не знаю. – Я пожал плечами. – Для меня это нормально, я так живу каждый день.

Бонни смотрела на меня так, будто видела впервые.

– Я много об этом читала, – проговорила она, – но никогда не сталкивалась лично. – Она крепче сжала мою ладонь. А я и забыл, что мы держимся за руки. Я посмотрел на наши переплетенные пальцы, и на душе сразу стало спокойно, привычная злость исчезла без следа. Так бывало только, если рядом находилась Бонни. – Твои чувства накладываются друг на друга: слух, зрение и вкус. – Она покачала головой. – Просто невероятно.

– Ага.

– Значит, бридж у меня получился темно-синим? – Я кивнул. – Почему? – спросила она, почти задыхаясь, потому что говорила слишком быстро. – Как?

– Идем со мной.

Я потянул Бонни за руку, и мы пошли через парк. Девушка послушно следовала за мной. Простит ли она меня за то, что я так обидел ее недавно?

– Куда мы идем?

– Увидишь.

Заметив, что она за мной не поспевает, я замедлил шаг, но Бонни едва переставляла ноги и тяжело дышала. Я пригляделся: она вся покраснела, на лбу выступила испарина. Наклонившись, я забрал у нее гитару, и Бонни покраснела сильнее прежнего.

– Ты как? – спросил я. С чего она вдруг так запыхалась?

Девушка отбросила с лица длинную темную прядь.

– Просто я в плохой форме. – Она рассмеялась, но звук неприятно резанул по ушам. Он не был розовым. – Надо заняться спортом.

Я двинулся еще медленнее, подстраиваясь под ее шаг. Каждую секунду я ждал, что Бонни отдернет руку, но она этого не делала. Мне нравилось держать ее за руку.

Я держал девушку за руку.

И она не возражала.

Когда мы пришли к зданию музыкальных классов, мне показалось, что воздух вокруг нас сгустился. У двери я помедлил.

– Что такое? – спросила Бонни.

Я крепче сжал гриф гитары, потом все-таки выпустил руку Бонни, достал свое студенческое удостоверение и приложил к электронному замку, чтобы открыть дверь. Когда мы входили, я стиснул зубы. Девушка смотрела на меня широко открытыми глазами, и я понял, почему сомневаюсь.

Мне не хотелось ее отпускать.

Судя по звукам, в здании была от силы пара человек. У меня перед глазами поплыли темно-красные линии: в одном из классов играл гобой. Бонни посмотрела на меня, рот ее приоткрылся, как будто она хотела что-то сказать.

– Темно-красные линии.

Бонни удивленно уставилась на меня.

– Как ты узнал, о чем я хочу спросить?

Я вгляделся в ее лицо. На носу и щеках у нее были веснушки – раньше я их не замечал. Носик у нее был маленький, а глаза и губы – большие. Таких длинных ресниц я еще ни у кого не видел.

– Кромвель? – хрипло проговорила девушка, и я понял, что уставился на нее. Сердце так зачастило, что закололо в груди. Его удары походили на оранжевые вспышки, как будто в темноте возникали крохотные солнца.

– У тебя веснушки.

Бонни уставилась на меня и замерла, не издавая ни звука, а потом ее лицо покраснело. Я открыл дверь в класс и пропустил девушку вперед, включил свет и положил на стол гитару.

Бонни закрыла дверь. В комнате повисла тишина. Я опустил руки в карманы, не зная, что теперь делать.

Девушка подошла ближе, а я не мог отвести глаз от ее бледного плеча, выглядывавшего из широкой горловины джемпера.

– Зачем мы здесь, Кромвель?

Голос у нее дрожал. Взглянув ей в лицо, я понял, что она нервничает. Нервничает из-за меня, и я разозлился на себя за это.

Достав из чехла гитару, я протянул ее Бонни и указал на табурет. Девушка помедлила, явно колеблясь, но потом взяла инструмент и села. Ее пальцы машинально поглаживали струны.

– Пой, – велел я, усаживаясь напротив нее.

Бонни покачала головой:

– Не думаю, что смогу.

Ее пальцы сильнее стиснули гриф инструмента – она так нервничала, что не могла петь.

– Пой. Играй, – попросил я и поерзал на месте, чувствуя себя законченным моральным уродом. Впервые за несколько лет я захотел кому-то помочь и знал лишь один способ это сделать.

Бонни глубоко вздохнула и заиграла. Я зажмурился, потому что с закрытыми глазами лучше видел цвета. Как и прежде, я увидел оливковый цвет, формы, линии и оттенки, только теперь, когда Бонни была так близко, все они стали… насыщеннее.

Ярче. Живее.

Я содрогнулся всем телом, пытаясь разрушить внутренние стены. За три года я так к ним привык, что они почти стали частью меня. Тело долго силилось оттолкнуть от себя цвета, но ни разу за три года у меня не получилось заглушить их полностью – я мог только делать их блеклыми.

Теперь же они стали такими яркими, что справиться с ними было практически невозможно. Когда Бонни заиграла, фиолетово-синий цвет заполнил собой все вокруг, отказываясь меркнуть.

Чувствуя, как отчаянно колотится сердце, я позволил своему мозгу делать то, для чего был рожден: превращать цвет в звук, так чтобы он взрывался в моем сознании, как фейерверки в Ночь Гая Фокса. Мои мышцы расслабились, и музыка полилась потоком, впитываясь в каждую клеточку моего тела. Когда мои внутренние барьеры рухнули, напряжение, владевшее мною так долго, ушло, изгнанное голосом Бонни.

Я кивал в такт музыке до тех пор, пока Бонни не изменила тональность. В вереницу фиолетово-синих, зеленых и розовых фигур подобно молнии вклинилась зазубренная темно-синяя линия.

– Здесь. – Я открыл глаза.

Бонни перестала играть, пальцы ее замерли на струнах. Я подался вперед, вгляделся в музыкальный рисунок, оставшийся перед глазами, выискивая то место, где ровная канва мелодии нарушилась.

Бонни наблюдала за мной, затаив дыхание. Она так сильно сжимала гриф гитары, словно не осмеливалась пошевелиться. Я придвинулся вместе с табуретом и сел напротив девушки, но до гитары по-прежнему было не дотянуться, так что я придвинулся еще ближе, и наши с Бонни колени соприкоснулись. Она посмотрела на меня снизу вверх, и я ощутил запах мятной жвачки, которую она постоянно жевала.

– Сыграй последние несколько тактов. – Мы смотрели друг другу в глаза. Бонни заиграла, и цвета окатили меня бурным потоком. Я замер, в груди разливалось приятное тепло.

Когда темно-синий цвет вклинился в стройный рисунок, я накрыл пальцы девушки ладонью. Закрыв глаза, я переместил ее руку, сжимающую гриф гитары, чтобы она могла взять нужные мне ноты, и скомандовал:

– Играй.

Бонни повиновалась, и я снова передвинул ее руку.

– Еще раз.

Я сдвинул один палец.

– Еще раз.

Снова и снова я ее поправлял, следуя оставшемуся в памяти музыкальному рисунку. Мысленно рисовал ноты, пока они не сложились в созданную Бонни мелодию.

Я убрал руки от гитары, а девушка продолжила играть. Она тихонько напевала, и ее дыхание согревало мне ухо. Я придвинулся ближе, чтобы лучше разглядеть танцующий перед глазами фиолетово-синий цвет, и слушал, пока не отзвучала последняя нота и сплетающийся в моем сознании рисунок не оборвался.

Дыхание Бонни стало частым и хриплым. Я медленно открыл глаза и обнаружил, что моя небритая щека почти касается щеки Бонни, а ухо почти соприкасается с ее губами.

Оказывается, я успел придвинуться почти вплотную, чтобы лучше слышать ее пение, этот великолепный фиолетово-синий цвет.

Бонни затаила дыхание. Я наклонился еще ближе, не желая отстраняться, медленно запрокинул голову, так что наши носы почти соприкоснулись. Глаза у девушки стали просто огромными, взгляд неуловимо изменился, и мне бы очень хотелось понять, о чем она сейчас думает.

– О чем… – Я сглотнул. – О чем ты думала?

– Кромвель… – прошептала Бонни слегка дрожащим голосом. – Я бы никогда… У меня не получится создать ничего подобного. – Ее щеки покраснели. – Без твоей помощи.

Сердце отчаянно заколотилось у меня в груди.

– Я просто следовал за цветами. – Я кивнул на нее. – За цветами, которые ты создала.

Бонни пристально посмотрела мне в глаза, так, словно могла прочесть мои мысли. Словно хотела заглянуть мне в душу.

– Именно поэтому Льюис пригласил тебя сюда. Он знал, что внутри тебя все еще живет этот дар. Льюис его разглядел. – Темные брови девушки дрогнули, на милом лице появилось сочувственное выражение.

– Почему, Кромвель? Почему ты борешься со своим даром?

Мне за шиворот будто высыпали ведерко льда. Я отпрянул, подсознание побуждало меня бежать или хотя бы сказать какую-то гадость, чтобы оттолкнуть Бонни, как вдруг ее рука выпустила гриф гитары и коснулась моей щеки. Я застыл, это прикосновение словно пригвоздило меня к месту.

В горле встал огромный ком, я боролся с желанием сорваться, но, посмотрев в ее глаза, не смог двинуться и проговорил:

– Потому что этот дар мне больше не нужен.

Ее теплая ладонь по-прежнему прижималась к моей щеке. Какие у нее нежные пальцы.

– Почему?

Я не ответил, и на глаза Бонни навернулись слезы. Неужели она разглядела что-то в моем взгляде, услышала что-то в моем голосе?

И все же я не мог ей ответить.

Рука Бонни выскользнула из-под моей, и я почувствовал себя так, словно меня вытолкнули из тепла обратно в промозглую английскую зиму. Все вокруг вдруг стало холодным и скучным, лишенным тепла. Бонни улыбнулась и снова коснулась гитары. Морщинки на ее лбу разгладились.

– Я не помню новые аккорды.

Я поднялся с табурета и встал за спиной у девушки.

– Сдвинься вперед.

Бонни выгнула шею и посмотрела на меня снизу вверх. У нее расширились зрачки, и все же она сделала, как я просил. Я сел позади нее.

Она все еще была недостаточно близко, и тогда я обнял ее за талию и подтянул ближе, так что ее спина прижалась к моей груди. Бонни удивленно ахнула.

Мои голые руки легли поверх ее рук, татуировки казались яркими вспышками на фоне белых рукавов ее джемпера. Я почти уткнулся подбородком в ее плечо и услышал ее резкий вдох – он походил на красно-коричневую вспышку.

– Руки наготове, – сказал я и покосился на ее обнаженное плечо, оказавшееся совсем рядом с моими губами. Кожа Бонни покрылась мурашками, уши покраснели, и я почувствовал, как уголок губ сам собою ползет вверх.

– Играй. Когда мы дойдем до бриджа, я помогу.

Бонни заиграла и снова запела. Печальные слова песни омывали меня теплым дождем, и каждое из них было словно удар кинжалом в сердце. Фиолетово-синий цвет ее голоса пронизывал мое тело, взлетал и опадал, как линия на кардиомониторе.

Когда Бонни дошла до бриджа, я накрыл ее руки своими. Девушка вздрогнула, но я продолжал двигаться, направляя ее пальцы. Мы сыграли мелодию трижды. Наконец рука Бонни соскользнула с гитарных струн.

– Поняла? – спросил я. Голос звучал хрипло, и виной тому была близость Бонни. Ее маленькое тело идеально вписывалось в изгибы моего, как кусочек пазла, вставший на место.

– Да, думаю, да.

И все же ни один из нас не двигался. Не знаю почему, но я все сидел на табурете, а Бонни Фаррадей прижималась к моей груди. До тех пор, пока…

– Кромвель? – Голос Бонни нарушил уютное молчание. – Ты ведь можешь сыграть все, что угодно, да? И для этого тебе не нужно ни учиться, ни тренироваться, ты просто видишь музыку и умеешь играть все, что захочешь. – Она повернула голову, и ее губы почти коснулись моих. Девушка пристально посмотрела на меня. – Тебя ведут цвета.

Я вспомнил, как впервые прикоснулся к музыкальному инструменту. У меня перед глазами точно широкая, ровная дорога танцевали цвета, и мне оставалось лишь следовать за ними. Я кивнул. Бонни вздохнула.

– Ты не мог бы… сыграть мою песню?

Не отрывая взгляд от моего лица, Бонни нащупала мои руки, сжимающие гитару, и потянула к струнам, а потом снова откинулась мне на грудь.

– Пожалуйста, сыграй для меня.

Она выглядела усталой, тело, прижавшееся к моей груди, обмякло, голос еле звучал. Я пошевелил пальцами. Обычно я не играл на гитаре, но Бонни права: это не имеет значения. Я могу просто сыграть.

Мои руки знали, как двигаться.

Закрыв глаза, я заиграл, но на этот раз слов не было. Бонни слушала мою игру молча, она замерла и, пока я играл, не шевельнула и мускулом. Она явно очень любила этот инструмент.

Когда песня закончилась, в комнате воцарилась тишина. Я чувствовал исходивший от Бонни аромат персика, видел ее голое плечо, выглядывавшее из широкого выреза джемпера, и сам не понял, как мои пальцы снова начали перебирать струны. Я не стал себя одергивать, отказался от борьбы. Не стал скрываться от Бонни. Я просто думал о ней, о том, что мы – здесь и сейчас, и с помощью гитары, которую Бонни так любила, без слов рассказывал ей о том, что сейчас чувствую.

Получив возможность действовать свободно, мое тело сразу же откликнулось. У меня в руках был настоящий музыкальный инструмент. Не клавиши ноутбука, не искусственно синтезированные треки, а дерево и струны, и цвета вели меня за собой. Персик и ваниль, молочно-белая кожа и каштановые волосы вдохновляли меня создавать новые мелодии.

Не знаю, как долго я играл: две минуты или два часа. Я освободил свои пальцы от кандалов, которые нацепил на них три года назад. И с каждой нотой злость, накопленная за все то время, что я отказывался играть, испарялась, исчезала, пока не растворилась вовсе.

И я испытал то, что так долго отказывался принимать: ощущение полета, подарить которое могла лишь музыка. Мне показалось, будто я впервые за долгое время вдохнул полной грудью. Я дышал, сердце билось, кровь быстрее бежала по венам. Я сочинял музыку, потому что это было частью меня, а не просто занятием, от которого можно отказаться по своему желанию. Наконец я жил так, как должен был.

Я понял, что теперь вряд ли смогу вернуться к прежнему существованию без музыки.

Мои руки замерли, пальцы после непрерывной игры онемели, но это было приятно и правильно. Захватывающе. Я заморгал, разгоняя туман перед глазами, и увидел, что из другого конца комнаты на меня смотрит фортепиано. Скрипка. Виолончель. Барабаны. В крови забурлил адреналин, захотелось поиграть на всех этих инструментах. Вкусив немного музыки, я, словно наркоман, желал получить еще и еще.

– Кромвель… – Голос Бонни вернул меня к реальности. Девушка подняла руку, коснулась моей щеки и повернула голову. Ее щеки были мокрыми от слез, ресницы слиплись, а губы… у Бонни всегда были такие красные губы, каких я не видел ни у кого другого. Цвет казался почти неестественным.

Ее ладонь обжигала мою кожу, как раскаленная печка. Я повернулся, так чтобы ее ладошка полностью накрыла мою щеку, и с губ Бонни сорвался тихий вздох.

– Это было прекрасно, – сказала она и уронила руку, так что та скользнула по моим пальцам, лежавшим на струнах гитары.

– Эти руки, – проговорила она. Теперь Бонни сидела вполоборота ко мне, и я видел только ее щеку, но наверняка знал, что она улыбается. – Они могут создавать такую музыку. – Девушка вздохнула. – Никогда не видела ничего подобного.

Мне показалось, что моя грудная клетка раздувается, как воздушный шар. Бонни все водила и водила кончиком пальца по тыльной стороне моей ладони, но потом все же убрала руку. Она зевнула и устало сощурила глаза.

– Я просто падаю. Мне нужно домой.

Я сидел неподвижно. Впервые за долгое время мне не хотелось двигаться, хотелось остаться в этой музыкальной комнате, потому что я не знал, что случится, если мы отсюда уйдем. Что, если моя злость вернется или желание сбежать снова возьмет надо мной верх?

Вдруг Бонни от меня уйдет? Учитывая, как ужасно я с ней обращался, она вполне могла так поступить.

– Кромвель? – Бонни слегка толкнула меня в грудь. Увы, продлить этот момент я не мог, пришлось убрать руки с гитары. Нужно было встать с табурета, но, прежде чем встать, я наклонился к ее уху и прошептал:

– Мне нравится твоя песня, Фаррадей.

Она порывисто вздохнула, и я ощутил аромат персика и ванили. Девушка прижалась спиной к моей груди, а я провел носом по ее шее сверху вниз, пока мои губы не коснулись ее голого плеча.

Я скользнул губами по бледной коже, легонько поцеловал плечо и слез с табурета.

Подняв с пола чехол от гитары, я забрал у нее инструмент и убрал в чехол. Девушка сидела неподвижно. Упаковав гитару, я наконец поглядел на Бонни, и наши взгляды встретились: все это время она смотрела на меня – я понял это по смущенному выражению ее лица.

– Провожу тебя, – сказал я.

Бонни встала и едва не упала, словно у нее вдруг подкосились колени. Она выбросила вперед руку, и я поспешно поддержал ее и прижал к себе. Она тяжело дышала, мне показалось, что у нее температура.

– С тобой все в порядке?

– Ага, – нервно ответила она, после чего попыталась меня оттолкнуть.

Я лишь покрепче прижал ее к себе.

– Уж лучше подержу тебя вот так, а то еще упадешь.

Бонни слабо улыбнулась и привалилась ко мне. Я отвел ее в общежитие. Ничто не нарушало тишину ночи. Не знаю, который был час: может, три часа ночи, а может, и четыре утра.

Бонни молчала, но в какой-то момент вдруг остановилась и посмотрела на меня снизу вверх.

– Хотелось бы мне знать, – проговорила она сдавленно.

Нужно было поскорее довести ее до дома, кажется, она засыпала на ходу.

– Что именно?

– Каково это: видеть музыку. – Она смотрела куда-то вдаль пустым взглядом. – Слышать цвета.

– Не знаю… не знаю, как объяснить, – ответил я. – Для меня это нормально. Не представляю, как можно их не видеть. – Я пожал плечами. – Это было бы странно.

– И скучно. – Бонни снова зашагала рядом. – Поверь, Кромвель, я бы все отдала ради возможности хоть ненадолго посмотреть на мир твоими глазами, увидеть, что ты слышишь… Но для меня это несбыточная мечта.

Мы подошли к общежитию.

– У тебя собственная комната?

Бонни склонила голову набок.

– Ага.

– Повезло тебе.

Она улыбнулась:

– Тебе не нравится мой брат-близнец?

Я дернул уголком рта.

– Он нормальный парень.

Бонни забрала у меня гитару и замерла перед дверью: голова опущена, во всей позе чувствуется какое-то напряжение.

– Спасибо, – пробормотала она и взглянула на меня из-под длинных ресниц. – Спасибо за сегодня… – Я кивнул и попытался уйти, но ноги словно приросли к месту. – Думаю, мы увидимся на занятиях в понедельник. – Девушка повернулась, намереваясь войти, но я быстро наклонился и поцеловал ее в щеку. Бонни резко втянула в себя воздух.

– Спокойной ночи, Фаррадей.

Не успел я отойти и на пару шагов, как она окликнула меня:

– Кромвель?

Я обернулся.

– Какой твой любимый? Какой цвет ты любишь видеть больше всего?

Ответ вырвался у меня прежде, чем я успел подумать:

– Фиолетово-синий.

Бонни улыбнулась и вошла в общежитие. Я смотрел, как она уходит, ошарашенный вырвавшими у меня словами.

Фиолетово-синий.

Домой я не пошел – просто побрел дальше и шагал не останавливаясь, пока не очутился на поляне у озера, которую показал мне Истон. Усевшись на траву, я стал наблюдать за восходом солнца.

Запели птицы, и их звонкие трели вспыхивали у меня перед глазами оранжевыми всполохами. По шоссе проезжали автомобили, и у меня в голове мелькали алые линии. Вдали по глади озера скользила байдарка – я всегда видел ее здесь, похоже, это один и тот же каноист. Я полной грудью вдохнул свежий воздух и ощутил на языке вкус зеленой травы. Аромат не давал моим внутренним стенам снова подняться. Я подался вперед и запустил пальцы в волосы. Я дрожал всем телом и сердился на себя за это. Слишком много эмоций разом нахлынуло на меня, и я уже не мог отделить их от играющих в сознании цветов.

– Я больше не хочу этого, – рявкнул я на стоявшего перед сценой отца.

Сорвал с себя галстук-бабочку и принялся быстро расхаживать туда-сюда.

– Сегодня я пропустил футбольный матч, хотя приятели звали меня поиграть с ними. – Я метался из стороны в сторону. – Вместо этого мне пришлось идти сюда. – Я указал на зрительный зал, битком набитый людьми – все они были лет на двадцать старше меня.

– Кромвель я знаю, ты сердишься, но, сынок, тебе выпал такой шанс. Музыка… Ты настолько талантлив… Сколько бы я об этом ни говорил – все будет мало.

– Ну конечно! Ты только это и талдычишь, как будто других тем для разговора нет! – Я сжал кулаки. – Я уже начинаю ненавидеть музыку! – Я стукнул себя по голове. – Ненавижу эти цвета! Жаль, что я вообще таким уродился!

Папа выставил перед собой руки.

– Понимаю, сынок, понимаю, но я лишь думаю о твоем будущем. Кажется, ты не до конца осознаешь, насколько велик твой потенциал…

– А Тайлер Льюис? Зачем он сегодня здесь? Почему хочет со мной работать?

– Потому что он может тебе помочь, сынок. Я офицер британской армии и понятия не имею, как взрастить твой талант, как помочь тебе реализовать потенциал. – Он покачал головой. – В отличие от тебя я не вижу цвета, я даже не могу сыграть на фортепиано «Собачий вальс». Это вне моей компетенции. – Он вздохнул. – Льюис может помочь тебе совершенствоваться. Обещаю… Я люблю тебя, сынок. Все, что я делаю, я делаю ради тебя…

Я часто заморгал, чувствуя внутри болезненную пустоту. У озера я просидел часа два. По дороге домой купил себе буррито на завтрак, а возле здания музыкальных классов остановился. В душе боролись противоречивые чувства. Мне так сильно хотелось снова принять все это: музыку, любовь к игре, страсть к сочинительству. Но тьма, в которой я прятался три года, не желала так просто сдаваться и затаилась, приготовившись снова все это поглотить. А потом в памяти всплыло лицо Бонни, и меня затопило чувство бесконечного покоя. Я вошел в здание и увидел свет в кабинете Льюиса.

Стиснув зубы, я занес руку, намереваясь постучать в дверь, но замер и перевел дух. «Что ты творишь, Дин?» – спросил я себя. Но потом мне вспомнилась улыбка Фаррадей, и я решительно постучал.

– Войдите? – не то вопросительно, не то повелительно отозвались из кабинета. Я толкнул дверь. Льюис стоял за письменным столом, на котором в беспорядке лежали ноты. Профессор был в очках – прежде я ни разу не видел, чтобы он их носил.

– Кромвель? – удивленно воскликнул он. В кабинете царил ужасный беспорядок: похоже, профессор вообще не спал.

«Добро пожаловать в наши ряды».

– Льюис. – Я сел в стоявшее перед столом кресло. Преподаватель, не спуская с меня тревожного взгляда, сел и собрал разбросанные ноты.

Я успел мельком разглядеть пару тактов. Льюис замер, потом протянул мне листы так, чтобы я мог видеть написанное.

– Что думаете?

По его тону я понял: ответа от меня не ждут. Вот только заметив написанные от руки ноты, я уже не мог отвести взгляд. Профессор написал партии почти для всех инструментов оркестра. Я пробегал глазами ноты, и в моей голове вспыхивали разноцветные рисунки. Наконец я просмотрел все.

– Хорошо. – Я произнес это небрежно, хотя на самом деле произведение получилось просто отличное. И, судя по лицу Льюиса, он и сам это знал.

– Работа еще не закончена, но я уже ею доволен.

Я поглядел на фото, на котором Льюис дирижировал оркестром в Альберт-холле. Я всегда так делал, приходя в этот кабинет.

– Для чего это? – Я указал на стопку нот в руках Льюиса.

– Через несколько месяцев Национальная филармония устраивает большой праздничный концерт в Чарльстоне, чтобы отпраздновать появление новой музыки. Меня пригласили в качестве дирижера, и я согласился.

Я нахмурился:

– Мне казалось, вы больше не дирижируете, когда оркестр исполняет вашу музыку.

– Верно. – Он рассмеялся и покачал головой. – Последние несколько лет я провел в тихом, спокойном местечке… – Он не закончил предложение, но я догадался, что профессор говорит о своих проблемах с наркотиками и алкоголем. – Словом, я решил, что пришла пора перемен. – Он подался вперед и облокотился на скрещенные руки. – Сейчас утро воскресенья, Кромвель, а у вас такой вид, будто вы тоже всю ночь не спали. Чем я могу вам помочь?

Я уставился на свои руки, сжимающие ноутбук. Кровь стучала у меня в ушах. Льюис ждал, что я отвечу. Не зная, с чего начать, я уже хотел встать и уйти, но перед глазами появилось лицо Бонни, и я словно прирос к месту.

Перекатив во рту пирсинг, я выпалил:

– У меня синестезия.

Льюис приподнял брови, потом кивнул. Он совершенно не выглядел удивленным, и я догадался, как обстоит дело.

– Мой папа… – Я покачал головой и даже издал короткий смешок. – Он вам рассказал, да?

Льюис смотрел на меня с нечитаемым выражением лица. Была ли это жалость или сочувствие?

– Да, я знал, – подтвердил он. – Ваш отец… – Он пристально наблюдал за мной. Я его не винил: в конце концов, в нашу последнюю встречу я едва не вцепился ему в глотку, стоило ему упомянуть моего отца. – Он связался со мной, когда я был в Англии с гастролями.

– В Альберт-холле. – Я указал на висевшую над столом фотографию. – Он привел меня туда, чтобы познакомить с вами. Мы все туда пришли: я, мама и папа. Он тогда приехал на побывку из армии.

Льюис одарил меня натянутой улыбкой.

– Да. Это я пригласил вас на тот концерт, только я не… – Он вздохнул. – Тогда я был не в лучшей форме. На тот момент моя зависимость довела меня до критической точки. – Он посмотрел на фотографию. – Той ночью я едва не умер. – Профессор побледнел. – Тот день стал для меня поворотной точкой.

– А какое отношение тот случай имеет ко мне?

– Я вас запомнил. У меня почти не осталось воспоминаний от того вчера, и все же я запомнил, как знакомился с вами. Мальчик с синестезией, способный сыграть все, что угодно. – Льюис сложил ладони «домиком» и указал на меня. – Мальчик, который в десять лет мог создавать шедевры.

Меня окатило холодом.

– Я подвел вашего отца, Кромвель. Прошли годы, прежде чем я более-менее пришел в норму, в своем прежнем состоянии я был неспособен вам помочь. Я связался с ним, даже приехал в Англию, вот только вы уже утратили любовь к написанию музыки. – Он посмотрел мне в глаза. – Услышав о его смерти, я… Мне захотелось выполнить обещание, которое я дал ему несколько лет назад: помочь вам. Помочь развить ваш талант.

Мне стало трудно дышать, так всегда происходило, когда я думал об отце.

– Я позвонил вашей матери. Мы поговорили, я рассказал, что преподаю здесь, в Джефферсоне, и предложил вам это место. – Льюис снова пригладил волосы. – Я знал, что у вас синестезия. – Он поднял бровь. – И я знал, что теперь вы и слышать не желаете о классической музыке. Я гадал, как скоро ваша природа возьмет верх. – Он понимающе улыбнулся. – Коль скоро вы с рождения способны видеть цвета, вам их не победить.

Я пока не чувствовал в себе готовности говорить на эту тему; вообще-то я явился сюда не за этим.

– Мне хочется объяснить другому человеку, каково это. Хочу показать, что вижу, когда слышу музыку. Хочу объяснить, но понятия не имею, как это сделать.

Льюис прищурился, и на миг мне показалось, что он сейчас спросит, кому именно я хочу все объяснить. Однако профессор предпочел не вдаваться в расспросы.

– Объяснить это человеку без синестезии непросто. Это нелегко сделать даже вам, хотя у вас синестезия. Как можно объяснить отсутствие того, с чем вы сами живете всю жизнь?

Я закатил глаза.

– Именно поэтому я здесь. Хотел спросить, нет ли у вас дельных идей. Вы же учитель музыки, в конце концов. Наверняка уже слышали о таком, изучали или еще как-то сталкивались с этой хренью.

Профессор усмехнулся:

– Пожалуй, я и впрямь сталкивался с «этой хренью».

Он встал, вытащил с книжной полки какую-то брошюру и протянул мне. Это оказался рекламный буклет какого-то музея, расположенного за городом.

– Вам повезло, мистер Дин.

Я просмотрел брошюрку: в ней говорилось о выставке, посвященной синестезии.

– Вы, наверное, шутите. Неужели этой заразе даже выставки посвящают?

– Еще нет, но эта выставка скоро будет готова. – Он снова уселся за стол. – Ею занимается один мой друг, она целиком построена на чувственном восприятии. Это мероприятие определенно стоит посетить.

– Так ведь выставка еще не открылась. – Я разочарованно вздохнул.

– Я могу устроить вам посещение до официального открытия. – Льюис пожал плечами. – Думаю, мой приятель не откажется получить отзывы от еще одного синестетика. И все будут довольны.

– Когда? – спросил я, чувствуя, как учащается пульс.

– Лучше всего в следующие выходные. Я спрошу.

Я взял буклет, засунул в карман и встал.

– Вы уверены, что это хорошая идея? И обычный человек, посетив эту выставку, поймет, что я вижу и слышу?

– Возможно, не до конца. Синестетики часто видят одни и те же вещи по-разному, тут четких правил не существует. Возможно, некоторые ноты тот человек увидит в несколько ином свете.

– В таком случае, почему вы так уверены, что это поможет?

Профессор улыбнулся:

– Потому что говорю, основываясь на личном опыте.

Когда мой отупевший от недосыпа мозг наконец осознал смысл сказанного, мои ноги словно приросли к полу. Вытаращив глаза, я уставился на висевшую на стене цветную фотографию.

– Вы тоже?

Льюис кивнул.

– Именно поэтому я так хотел встретиться с вами все эти годы. Мне доводилось встречать других синестетиков, но среди них не было ни одного музыканта.

Я смотрел на Льюиса во все глаза. Он вдруг предстал передо мной в совершенно ином свете. Оказывается, он не просто профессор, без конца совавший нос в мои дела, не просто знаменитый композитор, забросивший музыку из-за наркотиков. Он такой же музыкант, как и я, и тоже следует за цветами. Я смотрел на стопку исписанных нотных листов, лежавшую на столе, и гадал, какие цвета видит профессор, глядя на эти ноты.

– Э-э-э… Спасибо. – Я повернулся к двери, но, уже взявшись за дверную ручку, не выдержал и спросил: – Какого цвета нота ре?

Льюис улыбнулся:

– Небесно-голубая.

Я фыркнул:

– Рубиново-красная.

Льюис кивнул. Я закрыл дверь и пошел в общежитие. Выставка, посвященная синестезии. Идеально. Теперь осталось лишь придумать, как уговорить Бонни пойти со мной.

Она хотела знать, что я вижу, когда слышу музыку.

Мысль о том, чтобы подпустить к себе кого-то так близко, по-прежнему грызла сознание, и мои стены снова поползли вверх. Но потом я вспомнил песню Бонни и ее лицо в тот миг, когда она узнала правду обо мне. И я преодолел все сомнения, чтобы они не заслоняли ее лицо.

Засыпая, я ощущал аромат персика и ванили, а на языке чувствовал сладость.

Глава 14

Бонни

Не знаю, зачем я смотрелась в зеркало, почему вдруг озаботилась тем, как выгляжу. Скорее всего, субботний вечер был просто случайностью. Наверняка завтра Кромвель будет вести себя как ни в чем не бывало.

И все же я стояла перед зеркалом и придирчиво разглядывала прическу – сегодня я зачесала волосы набок и заплела в косу. Надела джинсы и розовый свитер. Добавила серебряные сережки. Окинув себя критическим взглядом, закатила глаза: только посмотрите на эту дуреху. А потом внутри меня что-то словно оборвалось.

«Ты не должна так поступать, ни с собой, ни с ним».

Зажмурившись, я сосчитала до десяти, затем выскользнула из комнаты. Солнце ярко светило в безоблачном небе, во внутреннем дворе было полно студентов.

– Бонни!

Рядом возник Истон и радостно обхватил меня за плечи.

– Где пропадал? – поинтересовалась я. – Не видела тебя в кафетерии сегодня утром.

Я остановилась и оглядела брата с ног до головы, сделав вид, будто в этом и заключается моя цель. На самом деле, пройдя всего несколько десятков шагов, я страшно запыхалась, и нужно было отдышаться.

Истон пожал плечами:

– Я не ночевал в своей комнате вчера ночью, Бонни, и давай опустим детали.

– Ну, спасибо, – саркастически отозвалась я. Брат улыбнулся. – У меня такое чувство, будто мы с тобой совсем не видимся в последнее время. – Я вгляделась в его лицо: под глазами залегли темные круги. Положила руку ему на плечо. – С тобой все в порядке?

Истон подмигнул:

– Всегда, Бонни. – Он зашагал дальше, увлекая меня за собой. – Пойду на занятия.

Не прошли мы и пары шагов, как мне опять стало трудно дышать. Я тайком смахнула непрошеную слезу. Слишком рано, все происходит слишком быстро.

Не ожидала, что все случится так скоро.

Я вздернула подбородок и поглядела на верхушки деревьев: птицы перелетали с ветки на ветку, ветер шуршал листвой. Словно отступающее под напором осени лето, я теряла свое солнце, превращалась в сухой лист, обреченный упасть на землю.

Истон привел меня к учебному корпусу.

– Встретимся позже в кафешке, хорошо?

Я улыбнулась и чмокнула его в щеку:

– Конечно.

Совместные обеды были нашей ежедневной традицией, возможностью побыть вместе. Если я хотя бы один день не видела Истона, жизнь казалась неправильной. Брат взъерошил мои тщательно уложенные волосы.

– Эй! – возмущенно воскликнула я.

Брат, хохоча, помчался прочь, и я закатила глаза. Мимо проходили студенты, направлявшиеся в учебный корпус, но я все стояла и смотрела ему вслед. Истон подскочил к девушке, имени которой я даже не знала, ослепительно ей улыбнулся и распушил хвост, словно павлин.

Мне казалось, будто сердце раскалывается надвое. Я не представляла, как рассказать обо всем брату. Мне ни за что не подобрать слов для такого объяснения, потому что я знала: правда и его убьет. Долгие месяцы я держалась, каждый день твердила себе, что еще не время, подходящий момент еще не наступил, что я скоро соберусь с силами. Вот только подходящий день все не наступал.

Еще немного – и у меня просто не останется выбора.

Вскоре Истон и так все узнает.

При мысли о брате меня словно накрыло черное облако. Он был порывистым, непосредственным и жил сегодняшним днем, но я знала его и с другой стороны, знала, что в душе он очень ранимый. Я знала о его внутренних демонах и о темноте, что грозила его поглотить.

Если он узнает обо мне… это его убьет.

Ветер донес до меня громкий смех Истона, и от этого звука волоски на шее встали дыбом. И все же я не смогла сдержать улыбку. Когда брат пребывал в хорошем расположении духа, то заряжал своей энергией все вокруг, даже небо казалось ярче.

Я наконец вошла в учебный корпус, двор уже почти опустел. В классе Льюиса я заняла свое обычное место. Стоило мне сесть, как в животе у меня запорхали невидимые бабочки – и все из-за того, что я то и дело посматривала на пустующее место Кромвеля. Сам он еще не явился.

Я машинально теребила край тетради и ждала. Сердце билось в груди часто и неровно. Я потерла грудину, сделала глубокий вдох и сосредоточилась на дыхании – знала по опыту, что дыхательные упражнения помогают. На четвертом выдохе мой взгляд устремился к двери, я словно почувствовала его приближение.

Действительно, в аудиторию вошел Кромвель Дин, облаченный в драные джинсы и белую футболку; голые мускулистые руки сплошь покрыты татуировками, пирсинг поблескивает на смуглой коже, темные волосы как обычно в полном беспорядке.

В руке он сжимал тетрадь, а за ухо заложил ручку. Я постаралась отвести взгляд и не смотреть, как он идет мимо доски. В памяти снова всплыли события субботнего вечера. В музыкальном классе он сидел рядом со мной, его спина прижималась к моей груди. Его губы скользнули по моей шее и поцеловали плечо. Если как следует напрячь воображение, можно снова ощутить их мягкое прикосновение.

Мой рот невольно приоткрылся, и я наверняка покраснела. И всему виной Кромвель Дин, он источник моей радости и безмерного страха.

Будто прочитав мои мысли, Кромвель посмотрел вверх и нашел меня взглядом. Я вся напряглась, ожидая, что он станет делать. Уголок его губ пополз вверх, получилось слабое подобие улыбки, адресованной именно мне, и мой пульс разом участился.

Я улыбнулась в ответ, не обращая внимания на то, какими взглядами провожают Кромвеля остальные девушки. Они глядели так, словно он – единственный источник тепла в холодный день.

И все же этот мрачный англичанин смотрел только на меня.

Кромвель начал подниматься по ступеням; его длинные ноги во мгновение ока покрыли разделявшее нас расстояние. Я ждала, что он пройдет мимо, а я останусь сидеть на месте, бездыханная. Никак не ожидала, что Кромвель подойдет и сядет рядом со мной, на то место, которое обычно занимал Брайс.

Я потрясенно уставилась на него. Юноша вальяжно откинулся на спинку сиденья, так, словно ничего особенного не произошло.

– Фаррадей, – лениво обронил он со своим извечным акцентом.

Мне нравилось его произношение.

– Дин, – прошептала я в ответ.

Остальные студенты с любопытством поглядывали на нас. Я нервно поерзала на месте, смущенная таким пристальным вниманием, потом повернула голову и посмотрела на Кромвеля. В его глазах горел огонек, которого не было раньше, плечи были расслаблены, во всем облике сквозило умиротворение.

Он похлопывал ладонью по парте, и от этого движения череп и цифры на костяшках его пальцев словно танцевали. Я не могла отвести глаз от его пальцев, потому что знала, на что они способны. Я видела, как они летают над клавишами фортепиано и перебирают струны моей гитары.

Рядом кто-то откашлялся, и я подняла голову. Прямо передо мной стоял Брайс и прожигал Кромвеля злобным взглядом.

– Это мое место, – сказал он.

Мы с Брайсом не разговаривали с пятничного вечера. Стыдно признать, но все мои мысли были заняты Кромвелем.

– Да ну? А теперь здесь сижу я, – лениво протянул Кромвель, не глядя на Брайса.

Я зажмурилась. Как же не хочется скандала.

– Почему ты такой придурок? – выплюнул Брайс.

Кромвель смотрел прямо перед собой, словно Брайса тут вообще нет.

Парень издал мрачный смешок и прошел мимо.

– Брайс, – позвала я, но он то ли проигнорировал меня, то ли сделал вид, что не услышал.

– Кромвель, – пробормотала я.

Юноша даже бровью не повел, на лице его застыло такое упрямое выражение, что стало предельно ясно: он и с места не сдвинется.

В аудиторию вошел Льюис. Колено Кромвеля коснулось моего, и убирать ногу он не стал. Льюис оглядел студентов и слегка приподнял брови, заметив Кромвеля рядом со мной. Парень поерзал. Затем профессор начал перекличку, и занятие пошло своим чередом.

Едва Льюис объявил об окончании урока, Брайс выскочил из аудитории. Я вздохнула, провожая его взглядом. Совершенно очевидно, что они с Кромвелем терпеть друг друга не могут.

Я встала.

– Пока, Кромвель.

Юноша поднялся и зашагал следом за мной во двор. Я ждала, что он весь ощетинится и скорчит свою обычную недовольную гримасу, но он выглядел полностью расслабленным. Никогда не видела его таким спокойным, и это смущало меня все больше и больше. Наконец я подошла к аудитории, где у меня должно было быть следующее занятие, и Кромвель кивнул мне на прощание. Покачав головой, я смотрела ему вслед и гадала, что все это значит. Он не сказал мне ни слова с тех пор, как сел рядом, если не считать приветствия. Но его нога прижималась к моей, отчего по коже у меня пробегали мурашки. И его рука то и дело задевала мою. Меня терзали смешанные чувства, я не понимала, что между нами происходит. Кромвель больше не смотрел на меня как на своего персонального врага, и это было очень непривычно. Вообще-то теперь он вел себя со мной почти по-доброму, и я никак не могла в это поверить.

Вот только от его скупой улыбки сердце так и пело.

После дневных занятий я отправилась в кафетерий. Истон уже сидел за нашим столиком. Я взяла себе салат и подошла к брату – тот, как обычно, набрал столько еды, что хватило бы на маленькую армию.

– Тебе не мало, Истон? – пошутила я.

Брат почесал нос.

– Не-а. Как раз подумывал пойти, взять добавки. – Он посмотрел куда-то поверх моего плеча, и улыбка сбежала с его лица. – Какого черта? – пробормотал он.

Я проследила за его взглядом и почувствовала, как рот непроизвольно приоткрывается.

В дверях стоял Кромвель и осматривал кафешку. Заметив нас, он направился прямиком к столику. В кои-то веки мое сердце забилось ровно: в такт шагам Кромвеля.

Он сел рядом с нами, достал из кармана несколько шоколадных батончиков, названия которых я видела впервые, открыл один и принялся жевать. Истон поглядел на меня, потом снова на Кромвеля.

– Заблудился, Дин?

Кромвель прикончил первый батончик и распечатал следующий, глянул на Истона, скользнул взглядом по моему лицу.

– Нет.

Истон продолжил есть, поглядывая на Кромвеля взглядом ученого, наблюдающего за ходом смелого научного эксперимента.

– Ты ведь знаешь, что находишься в кафетерии, да?

Кромвель выгнул бровь и насмешливо поглядел на Истона. Тот рассмеялся и указал на шоколадные батончики.

– И ты в курсе, что здесь подают еду?

Кромвель откинулся на спинку стула и окинул кафешку скучающим взглядом.

– Мне и этого хватит.

Он открыл последний батончик.

Я погоняла листик салата по тарелке.

– Итак, – продолжал Истон. – Как продвигается ваш проект?

Ответом ему было молчание.

– Никак, – наконец сказала я. – Мы больше не партнеры.

Не такой уж я робкий человек, и меня не так-то легко запугать, но события субботнего вечера затуманили мой разум, начисто лишили меня способности говорить о Кромвеле.

Почему он пришел в кафетерий? Зачем сел рядом со мной на занятии и при этом не сказал мне ни слова, не считая моей фамилии?

Истон ожег Кромвеля гневным взглядом.

– Что ты натворил?

Кромвель выдержал взгляд Истона, ни один мускул не дрогнул у него на лице. Истон всегда сыпал шутками, неизменно пребывал в хорошем настроении, вот только у него была и другая сторона, о которой люди не знали. Особенно если дело касалось меня.

На скулах Кромвеля шевельнулись желваки. Я поспешно накрыла руку брата ладонью.

– Ничего не случилось, Истон. Профессор Льюис увидел, что наша совместная работа не приносит значимого результата, и решил, что по отдельности мы скорее преуспеем. Только и всего.

Истон прищурился и подозрительно поглядел на меня, а потом на Кромвеля.

– Точно?

– Да, – ответила я.

Брат широко улыбнулся.

– Тогда все в порядке. – Он дернул подбородком, указывая на меня. – Электронная музыка не по тебе, а, сестренка?

Я рассмеялась:

– Ну, не так чтобы очень.

– Бонни просто ее не понимает.

Я повернулась к Кромвелю – он наконец посмотрел на меня.

– Просто я не рассматриваю ее в качестве музыкального жанра.

– А зря, – спокойно возразил Кромвель. – Все дело в том, что никто не показал тебе все достоинства электронной музыки.

Голос его оставался спокойным, но синие глаза горели оживлением.

– Я слушала твою музыку, – парировала я.

Уголок его рта пополз вверх, и в груди у меня разлилось тепло.

– Невнимательно.

Я нахмурилась.

– Мне нужно пирожное, – объявил Истон. Он поглядывал на нас с подозрением, словно мы обсуждали какую-то шутку, смысл которой от него ускользал. – Не убейте друг друга, пока меня не будет, хорошо, ребятишки?

– Постараемся, – пообещала я.

Брат ушел, и над нашим столиком повисло молчание. Кромвель смотрел в окно, я рассматривала обертки из-под его шоколадных батончиков.

– Вижу, посылка от твоей мамы все-таки пришла?

Кромвель кивнул, потом отломил квадратик от шоколадки, которую поглощал в данный момент, и протянул мне.

– Я… не ем нездоровую пищу.

Я почувствовала, что краснею. Отказ прозвучал глупо.

Кромвель пожал плечами и отправил кусочек шоколада в рот.

– Тебе стоит попробовать хоть немного пожить, Фаррадей.

Я слабо улыбнулась:

– Я пытаюсь.

Не знаю, что он прочитал на моем лице, мне даже захотелось спросить – пусть скажет, что думает обо мне. Или пусть хотя бы вспомнит субботнюю ночь. Но тут вернулся Истон с шоколадным пирожным на тарелке, и Кромвель встал со словами:

– Я пошел.

Я смотрела, как он идет к двери, а выйдя на улицу, останавливается под окном и вытаскивает сигарету. Все без исключения студентки, входившие в кафетерий, поглядывали на него, да я и сама не могла отвести глаз.

Истон кашлянул, и я, вздрогнув, снова поглядела на него. Брат по-прежнему смотрел на меня как-то странно.

– Есть что-то, чего я не знаю? – поинтересовался он. В его голосе явственно слышалось беспокойство.

– Нет.

Очевидно, он мне не поверил.

– Кромвель переспал с десятком девчонок с тех пор, как приехал сюда, Бонни.

В груди болезненно кольнуло.

– И что?

Истон пожал плечами:

– Просто подумал, что тебе следует знать. Кромвель относится к тем парням, которые, поматросив, тут же бросают своих подружек.

Я перекинула косу за спину.

– Он мне совершенно безразличен, Истон. – Брат невозмутимо принялся за пирожное. – Мне казалось, Кромвель тебе нравится?

– Так и есть, – пробубнил он с набитым ртом, проглотил кусок пирожного и посмотрел мне в глаза. – Просто не хочется, чтобы он крутился возле тебя. – Истон накрыл мою руку ладонью и понизил голос: – Ты и так через многое прошла, Бонни. Парень вроде него прожует тебя и выплюнет. А после всего, что выпало на твою долю… – Он покачал головой. – Ты заслуживаешь большего.

Я едва не заплакала, в глазах защипало из-за этих слов. Брат искренне обо мне заботился, но не потому, что знал правду… Знай он, как на самом деле обстоят дела и что со мной происходит…

– Ты мой лучший друг, Бонни. Не знаю, что бы я без тебя делал. – Улыбка Истона померкла. – Только ты всегда меня понимала. – Он тяжело вздохнул. – Ты единственная принимаешь меня таким, какой я есть.

Я пожала его руку. Вот бы никогда ее не отпускать. Горе и паника не давали мне нормально дышать.

– Я люблю тебя, Истон, – прошептала я.

Брат улыбнулся:

– А я тебя, Бонни.

Мне захотелось рассказать ему обо всем, признание вертелось на языке, но посмотрев в его голубые глаза, я увидела притаившуюся там боль и не посмела произнести ни слова. Истон выпустил мою руку и снова нацепил свою обычную улыбку.

– Мне пора на занятия.

Он встал, к нему тут же подошли приятели, и он принялся шутить и смеяться как ни в чем не бывало.

Никогда в жизни я ни о ком так не волновалась, как о брате, даже о самой себе.

Я подхватила поднос и в последний раз посмотрела в окно. Кромвель исчез, так что я отправилась на занятия, гадая, почему все вдруг так запуталось и усложнилось.

«…и пусть отступит тьма».

Я закончила песню, над которой работала последние несколько дней, отложила гитару и стала записывать новый текст и аккорды. Закрыв глаза, я мысленно проиграла песню еще раз, дабы убедиться, что все получилось идеально, как вдруг раздался стук в дверь. Часы показывали девять вечера.

Я оглядела себя, оценивая наряд: черные джинсы, черный топ и белый кардиган. Волосы были стянуты в растрепанный пучок на затылке. Строго говоря, я не ждала гостей в этот поздний пятничный вечер.

Я направилась открывать дверь, чувствуя, как болят ноги: лодыжки опухли от длительной ходьбы. Я быстро окинула взглядом комнату: коробки были спрятаны в шкаф, на случай, если вдруг придет Истон. Мне не хотелось, чтобы он увидел. Похлопав себя по щекам, чтобы придать им хотя бы некое подобие румянца, я повернула ручку, слегка приоткрыла дверь и выглянула в коридор.

Там, привалившись к противоположной стене и сунув руки в карманы, стоял Кромвель Дин. Рукава его черного свитера были засучены до локтей.

– Фаррадей, – небрежно поприветствовал он меня.

– Кромвель?

Юноша оттолкнулся от стены, подошел ко мне и усмехнулся:

– Ты в приличном виде?

Он указал на полуприкрытую дверь.

Я покраснела, распахнула дверь и зябко спрятала ладони под мышками.

– Да. – Я посмотрела направо, налево, но в коридоре никого, кроме нас, не было. – Что ты здесь делаешь, Кромвель?

За ухо у него была заложена сигарета, а с ремня джинсов свисала цепочка.

– За тобой пришел.

– Что?

– Хочу тебя кое-куда свозить.

За несколько часов покоя мое усталое сердце перестало частить, а сейчас снова тревожно забилось.

– Ты – что?

– Надень какие-нибудь туфли, Фаррадей, ты идешь со мной.

У меня по коже побежали предательские мурашки.

– И куда ты меня поведешь?

Если глаза меня не обманывали, Кромвель покраснел.

– Фаррадей, просто обувайся и тащи свою задницу к выходу.

– На мне одежда не для прогулки. – Я провела рукой по волосам. – На голове черт-те что, и я не накрашена.

– Ты хорошо выглядишь, – сказал Кромвель, и я перестала дышать. Наверное, он заметил мою реакцию, но продолжал, не отрываясь, смотреть мне в глаза. – Мы теряем время, Фаррадей. Идем уже.

Мне следовало остаться, соглашаться было неразумно, и все же я не могла отказаться. Все мои представления о том, что справедливо и правильно, полетели в тартарары.

Я должна поехать.

Я присела и надела сапоги. Кромвель стоял, облокотившись о косяк поднятой рукой, так что рукав его черного свитера плотно облегал бицепс, а нижний край пополз вверх, обнажив узкую полоску татуированной кожи. Мои щеки вспыхнули огнем, я отвела глаза и постаралась поскорее завязать шнурки, но, поднявшись, увидела на губах юноши усмешку. Все-таки он заметил мой взгляд.

– Идем, – скомандовал он и уверенно зашагал по коридору.

Я послушно двинулась следом. Мы вышли на улицу, и Кромвель подвел меня к черному пикапу марки «Форд».

– Твоя машина? – Я погладила глянцевый бампер. – Красивая.

– Ага.

– И ты вот так взял и купил ее? – Он кивнул. – Наверное, автомобиль обошелся тебе недешево, – заметила я, когда мы выезжали с территории кампуса.

На левой щеке Кромвеля появилась ямочка – прежде я и не подозревала о ее существовании. Мне с трудом удалось сдержать улыбку.

– Я неплохо зарабатываю, – уклончиво ответил юноша.

– Своей музыкой?

– Я же не бесплатно выступаю, Фаррадей.

Я знала, что Кромвель самый популярный диджей в Европе на сегодняшний день, а может, и в Соединенных Штатах – чем черт не шутит, – но раньше особо об этом не задумывалась. Я забыла, что он – Кромвель Дин, восходящая звезда мира электронной танцевальной музыки.

А узнав, какие шедевры способен создавать Кромвель, когда дело касалось классической музыки, я и вовсе перестала думать о том, что он диджей.

На этой неделе Кромвель каждый день обедал вместе с нами. Он сидел рядом со мной всякий раз, когда расписание наших занятий совпадало. И каждый раз почти ничего не говорил, так что я не знала, что и думать.

Вот и сейчас я понятия не имела, как расценивать его неожиданное приглашение.

– Итак, может, хотя бы намекнешь, куда мы едем?

Кромвель покачал головой:

– Потерпи, скоро сама увидишь.

Не удержавшись, я рассмеялась:

– Ты сегодня не пошел ни в бар, ни в Амбар? Разве твои многочисленные фанаты – под фанатами я подразумеваю девушек – не будут без тебя скучать?

– Уверен, они как-нибудь переживут, – сухо ответил Кромвель.

Моя улыбка стала еще шире.

Кромвель вырулил на широкую магистраль. Я нахмурилась, гадая, куда же мы все-таки едем.

– Можно включить радио?

Кромвель кивнул. Нажав кнопку, я не удивилась, услышав быстрые темпы, пульсирующие крещендо и бьющие по ушам хлопки. Электронная танцевальная музыка. Я вздохнула.

– Полагаю, мне не стоит высказывать недовольство? Твоя машина – твоя территория?

– Что ты имеешь против электронной танцевальной музыки? – спросил Кромвель. Он поглядывал то на меня, то на дорогу.

– Ничего, правда. Просто не понимаю, как ты мог предпочесть ее всем прочим жанрам.

– Тебе же нравится фолк.

– Мне нравится фолк, который исполняют при помощи неэлектронных инструментов. Я пишу музыку и тексты песен.

– Я создаю ритмы и темп. – Он выкрутил руль, и машина свернула. – Вот один из моих последних миксов. – Он посмотрел на меня. – Закрой глаза. Я подняла брови. – Просто закрой глаза, Фаррадей. – Я сделала, как он просил. – Послушай брейкдаун, вслушайся. Поймай ритм, улови, как на нем держится вся песня. Попробуй различить слои. Пойми, как с каждым звуком меняется темп, как слои накладываются друг на друга, пока их не станет пять-шесть – и все они звучат, точно единое целое.

Я вся обратилась в слух и мало-помалу выделила один слой за другим, уловила композицию каждого. Мои плечи невольно подрагивали в такт музыке, я почувствовала, что улыбаюсь. Наконец я мысленно наложила слои друг на друга, и они вновь слились в единое целое.

– Я слышу, – проговорила я так тихо, что не знала, понял ли меня Кромвель сквозь звуки музыки. Я открыла глаза, Кромвель сделал тише, и я вздохнула, признавая поражение. – Я услышала.

Кромвель покосился на меня:

– По-моему, ты музыкальный сноб, Фаррадей.

– Что?

Он кивнул.

– Классика, фолк, кантри и все такое прочее – все, что угодно, лишь бы не электронная танцевальная музыка. – Он покачал головой. – Ты просто сноб.

Не знаю почему, но когда тебя называют снобом с таким сильным английским акцентом, это звучит вдвойне обидно.

– Вовсе нет. Я… я…

– Ты – что? – подхватил юноша, и по его голосу я поняла, что он улыбается.

– Порой я просто терпеть тебя не могу, – заявила я, полностью осознавая, что веду себя, как двухлетний ребенок.

– Знаю, – согласился Кромвель, но, судя по веселому тону, ни капельки мне не верил. И действительно, если раньше Кромвель Дин вызывал во мне лишь стойкую неприязнь, то теперь начинал столь же сильно нравиться. Нет, неправда: он уже мне нравился.

И это меня ужасало.

Кромвель вырулил на дорогу, которая вела к городскому музею, и вскоре остановился на почти пустой парковке. Я озадаченно посмотрела на него и заметила:

– Думаю, музей закрыт.

Кромвель вышел из машины, открыл мне дверь и протянул руку.

– Выходи.

Я оперлась на его широкую ладонь, отчаянно надеясь, что моя собственная не дрожит. Я ждала, что, после того как я выйду из машины, он отпустит мою руку, и ошиблась. Крепко держа меня за руку, он повел меня ко входу в музей. Я изо всех сил пыталась поспевать за ним, но не смогла. Кромвель остановился.

– Все в порядке? Ты хромаешь.

– Подвернула лодыжку, – пояснила я, чувствуя, как эта ложь обжигает мне язык.

– Идти сможешь?

Правда заключалась в том, что переставлять ноги становилось все труднее и труднее, но отступить я никак не могла.

Я твердо решила бороться.

– Идти могу, только медленно.

Кромвель медленно шагал рядом со мной.

– Может, все же намекнешь, что мы делаем в музее в столь поздний час? – Я потянула юношу за руку. – Ты ведь не собираешься туда вломиться, правда?

На левой щеке Кромвеля вновь обозначилась ямочка, и при виде этого зрелища мое сердце на миг сладко замерло.

– Ты из-за татуировок считаешь меня таким бандитом, да? – поинтересовался Кромвель.

Я едва сдержала смех.

– Нет, вообще-то из-за пирсинга.

Кромвель приоткрыл рот и показал мне язык, так что колечко блеснуло между зубами. Я разом покраснела, некстати вспомнив, как мы целовались и мой собственный язык касался этого колечка. Правда, тогда поцелуй длился недолго, и я не успела в полной мере прочувствовать, каково это.

Мне вообще нельзя было такого допускать.

– Не волнуйся, Сандра Ди[2], мне разрешили здесь находиться.

Очевидно, охранник нас ждал, потому что без вопросов пропустил внутрь и даже подсказал:

– Второй этаж.

– На этой неделе я уже тут побывал, – сказал Кромвель.

Он направился было к лестнице, но потом быстро оглянулся на меня и пошел в другую сторону, к лифту. Я растаяла. Самую малость.

Когда двери лифта закрылись, Кромвель встал почти вплотную ко мне.

– Так и не намекнешь? – спросила я, когда его близость и затянувшееся молчание окончательно меня смутили.

– Терпение, Фаррадей.

Мы вышли из лифта и остановились перед закрытыми дверями. Кромвель провел ладонью по волосам.

– Ты говорила, что хочешь понять, каково это.

Он открыл дверь и, взяв меня за руку, провел в темную комнату. Кажется, мы остановились в центре помещения, после чего Кромвель выпустил меня и отошел куда-то в сторону. Я прищурилась, пытаясь разглядеть, что он делает, но ничего не увидела.

Затем заиграл «Реквием» Ре минор Моцарта – наверное, где-то в стенах были встроены динамики. Я улыбнулась.

А потом я изумленно ахнула, потому что на черных стенах вдруг начали танцевать цветные линии. Красные и розовые, синие и зеленые. Я стояла совершенно очарованная и наблюдала, как с каждой новой нотой на стенах вспыхивает новый цвет. Линии превращались в треугольники, круги, квадраты. Я слушала музыку и любовалась вспыхивающими на стенах рисунками.

Так вот что такое синестезия. Какое удивительное зрелище. Кромвель привез меня сюда, чтобы показать, что видит, слушая музыку. Когда отрывок закончился, все цвета исчезли, и стены снова утонули во мраке. Кромвель подошел ко мне. Я смотрела на него во все глаза, меня переполняло благоговение.

– Кромвель, – проговорила я, и по стене пробежала ярко-желтая линия. Я зажала рот рукой, потом рассмеялась, и на стене снова вспыхнула яркая линия.

Кромвель притащил в центр комнаты пару кресел-мешков, поставил рядышком и предложил:

– Садись.

По стене пробежала бледно-синяя вспышка. Я присела, радуясь такой заботе, и стала смотреть в потолок – он был непроглядно-черный. Потом я повернулась к Кромвелю и обнаружила, что он совсем близко и пристально смотрит на меня. Наши руки почти соприкасались.

– Вот как ты смотришь на мир, да?

Юноша взглянул на цветные линии, порожденные нашими голосами.

– В общем и целом – да. – Он посмотрел на синий цвет, появившийся, когда он говорил. – Только эти цвета созданы на основе восприятия какого-то другого синестетика. Мои цвета другие. – Он постучал себя пальцем по уху. – Я слышу «Реквием» по-другому, вижу его в других красках.

Я склонила голову набок:

– Значит, все синестетики видят цвета по-разному?

– Угу.

Кромвель прилег на кресло-мешок. Наверное, их именно для этого сюда и принесли – чтобы посетители могли лежать на спине и наблюдать за цветами, порожденными музыкой. Полноценное чувственное восприятие. Я покосилась на парня – тот следил за исчезающими цветными линиями. Вот как он живет. Для него это в порядке вещей.

– Помнится, ты говорил, что не просто видишь цвета при звуках музыки…

Я умолкла, не закончив предложение.

Кромвель заложил руки за голову и слегка повернул ее, чтобы видеть меня.

– Не просто. – Казалось, он глубоко задумался. – Еще я чувствую вкус музыки. Ощущения не очень сильные, но некоторые ноты имеют свой вкус. Сладкий или горький. Кислый. Металлический. – Он положил руку на грудь. – Музыка… заставляет меня чувствовать себя по-разному. Определенная музыка обостряет эмоции. – На последней фразе его голос дрогнул, и я поняла, что Кромвель чего-то недоговаривает.

Интересно, какая музыка вызывает у него наиболее сильные эмоции? Классическая? Возможно, эмоции становятся настолько сильными, что он не может с ними справиться, а может, классическая музыка вызывает у него в памяти болезненные воспоминания. Неужели от них он пытался убежать?

Кромвель повернул голову и посмотрел на меня. От его пристального взгляда у меня перехватило дыхание. Едва я открыла рот, чтобы спросить, о чем юноша думает, как он сказал:

– Спой.

– Что? – Мое сердце снова сбилось с ритма.

– Спой. – Кромвель указал на потолок, на черные стены, на маленькие микрофоны, установленные в углублениях на потолке. – Ту песню, которую пела в кофейне.

Я почувствовала, как лицо начинает пылать, потому что когда я пела эту песню в последний раз, Кромвель сидел позади меня и моя спина упиралась ему в грудь.

– Спой, – опять попросил он.

– У меня нет гитары.

– Она тебе не нужна.

Я уставилась ему в глаза и разглядела там мольбу. Уж и не знаю, почему он так хотел, чтобы я спела эту песню. В последнее время я пела так много, как могла. Пение давалось мне все тяжелее, затрудненное дыхание забирало у меня величайшую радость моей жизни. Мой голос терял силу, но я еще не утратила страстную любовь к пению.

– Спой, – опять попросил Кромвель. У него на лице было написано отчаяние, и я окончательно растаяла. Сейчас, умоляя меня спеть, он был так прекрасен.

Мне было страшно, и все же я сделала над собой усилие. Так уж я жила: всегда старалась встречаться со своими страхами лицом к лицу. Я закрыла глаза, чтобы не видеть пронзительного взгляда Кромвеля, открыла рот и запела. Мой слабый, напряженный голос поплыл по комнате. Я слышала дыхание Кромвеля и почувствовала, что он придвигается ближе.

– Открой глаза, – прошептал он мне на ухо. – Посмотри на свою песню.

И я полностью на него положилась. Открыла глаза и сбилась с ритма, увидев, что меня обволакивает розово-фиолетовый кокон. Пальцы Кромвеля сжали мою руку.

– Продолжай петь.

Я запела, не отрывая взгляда от потолка. Слова, вылетавшие из моего рта, порождали такие красивые цвета, что у меня слезы навернулись на глаза. Представшее моим глазам зрелище поразило меня до глубины души. Закончив, я часто заморгала, чтобы скрыть слезы. Последняя розовая линия померкла, стала белой и пропала.

Повисло напряженное молчание. Мне было трудно дышать, а под тяжелым взглядом Кромвеля становилось еще тяжелее. Наконец я собралась с духом и повернулась к нему.

Я не успела посмотреть ему в глаза, не успела увидеть ямочку на его левой щеке, не успела спросить, видел ли он мой розово-фиолетовый голос, потому что едва я повернулась, его ладони накрыли мои щеки, а губы прижались к моим губам. Из моего горла вырвался потрясенный вскрик.

Ладони Кромвеля обжигали мне лицо, его грудь до боли прижималась к моей, но когда его губы вздрогнули, я полностью растворилась в этом ощущении. Я чувствовала на языке вкус мяты, шоколада и табака, чувствовала мускусный запах. Мои руки словно сами собой вцепились в свитер Кромвеля, и я позволила его губам делать все, что им вздумается.

Кромвель целовал меня. Целовал очень нежно и медленно, пока его язык не скользнул дальше моих губ. Когда наши языки соприкоснулись, юноша хрипло застонал. Я ощущала его везде, мое тело и чувства уносились куда-то вдаль, влекомые ураганом по имени Кромвель Дин.

Я шевельнула языком и почувствовала холодный металл – это было колечко на его языке. Кромвель Дин целовался так же, как играл на музыкальных инструментах – отдавая всего себя.

Мы целовались и целовались, пока наконец я не начала задыхаться. Я отшатнулась, судорожно хватая ртом воздух, но Кромвель не собирался останавливаться. Пока я пыталась отдышаться, чтобы хоть немного успокоить разбушевавшееся сердце, юноша провел языком по моей шее. Закрыв глаза, я ухватилась за его свитер, как за спасительную соломинку, способную оградить меня от целого мира. Теплое дыхание юноши согревало мне шею, и по моей коже побежали мурашки.

Я посмотрела вверх и увидела ярко-зеленые и лиловые круги, танцующие над нами – цвет наших поцелуев.

Это было уже слишком. Мою грудную клетку будто стальным обручем сдавило после этого поцелуя. Я повернула голову, чтобы сказать об этом Кромвелю, чтобы прекратить все это, но в следующую секунду губы Кромвеля снова поймали мои. Как только я почувствовала это, мой здравый смысл тут же умолк. Я снова опустилась на мягкую подушку и позволила Кромвелю себя целовать. Наши языки снова встретились, юноша передвинулся, так что его тело нависло над моим. Его свитер приподнялся, и мои ладони скользнули по теплой коже.

– Кромвель, – прошептала я. На потолке вспыхнул оранжевый цвет. – Кромвель, – повторила я и улыбнулась, когда оранжевый вспыхнул снова. Однако моя улыбка померкла, когда я осознала, что именно мы делаем. Я вспомнила, что мне не следует здесь находиться, не следует позволять себя целовать. Мне нужно было бежать, пока еще была такая возможность.

Зажмурившись, я так крепко обняла Кромвеля, что, кажется, ничто на свете не смогло бы меня от него оторвать. Я стала целовать Кромвеля в ответ, вкладывая в поцелуй всю душу, чтобы никогда не забыть о том, что сегодня случилось. Я целовала Кромвеля, пока он не отпечатался в моей душе.

Наконец я отпрянула, потянулась вверх и сжала лицо юноши ладонями. Губы у Кромвеля припухли от поцелуев, а щеки слегка кололись.

– Я не могу. – Когда это признание сорвалось с губ, у меня чуть не разорвалось сердце. – Мы не можем.

Кромвель вгляделся в мое лицо.

– Почему?

– Мне нужно домой.

Кромвель недоуменно нахмурился:

– Бонни…

– Пожалуйста.

– Хорошо.

Он встал с кресла-мешка, молча подошел к стене и повернул выключатель. Я вздрогнула от нахлынувшего со всех сторон света и увидела, что стены комнаты просто черные – все волшебство исчезло.

Я наблюдала, как парень проходит по комнате, проверяя, все ли выключено. Наконец он пошел ко мне, и когда его взгляд упал на меня, я не поверила своим глазам. Как человек может быть настолько красив? Юноша остановился рядом со мной, наклонился и поцеловал меня в лоб.

Мне показалось, что воздух в комнате мерцает, и я почувствовала, как по щеке катится слеза. Кромвель пошел было к выходу, но я схватила его за запястье, чтобы еще чуть-чуть насладиться его близостью. Юноша серьезно посмотрел на меня сверху вниз, и я не отвела взгляд. Приподнялась на цыпочки и, не давая себе времени на раздумья, сделала то, чего желало мое сердце: прижалась губами к его губам. Я впервые в жизни поцеловала кого-то сама. Кто бы мог подумать, что человеком, которого я впервые поцелую, окажется Кромвель Дин. И все же мы стояли в комнате с черными стенами и целовались. В тот миг я поняла, что никогда не смогла бы поцеловать никого, кроме Кромвеля.

Я отстранилась и прижалась лбом ко лбу юноши, вдыхая его запах, стараясь сохранить в памяти каждую секунду. Наконец запрокинула голову и встретилась с ним взглядом. На языке вертелся вопрос, и я не смогла промолчать.

– Как ты ее видишь? – спросила я. – Мою песню. В каких цветах?

Кромвель вздохнул и ответил, глядя на меня сияющими глазами.

– Твоя песня осветила комнату.

Я обмякла в объятиях, положила голову ему на грудь и обняла за талию. «Твоя песня осветила комнату».

Кромвель вывел меня из музея и посадил в машину. На обратном пути мы не включали музыку и даже не разговаривали – в машине установилась уютная тишина. Я не могла говорить. Хотела задать миллион вопросов и все же промолчала. Нужно оставить эту ночь в прошлом, там ей самое место. Воспоминания о ней помогут мне пройти свой путь до конца.

«Твоя песня осветила комнату».

Кромвель остановил машину перед моим общежитием. Я смотрела на двери здания с разрастающимся ужасом. Стоит мне войти туда, как все закончится, чем бы оно ни было. Я не была уверена в том, что именно между нами произошло.

Кромвель не торопился выходить из машины, он молча сидел и смотрел на меня. Я кожей ощущала его взгляд. Мне не хотелось смотреть на него в ответ, потому что я понимала: как только я на него посмотрю, придется положить всему этому конец.

– Кромвель, – прошептала я, глядя на свои руки, сложенные на коленях.

– Фаррадей.

Лучше бы он этого не говорил. Мне нравилось, как он произносил мою фамилию. Вот только сейчас от его голоса у меня захватывало дух, как и от его музыки.

– Я не могу.

Мой голос показался мне оглушительным. Кромвель не спросил, чего именно я не могу – он и так понял, что я имела в виду. Когда я наконец на него посмотрела, он глядел прямо перед собой, в окно, и на скулах у него играли желваки. В этот миг он выглядел как тот Кромвель, с которым я познакомилась в начале учебного года.

Я зажмурилась, мне было больно видеть его таким, не хотелось причинять ему боль. Я понятия не имела, что он обо мне думает, но, судя по тому, как он вел себя всю эту неделю, судя по тому, что он сделал для меня после выступления в кофейне, после того, что показал мне сегодня ночью… Я знала: Кромвель испытывает настоящие чувства. И тот поцелуй…

– Я… Я не могу объяснить…

– Ты мне нравишься, – сказал он.

Когда я услышала эти слова, сказанные с легким акцентом, мне захотелось немедленно обнять юношу. Я плохо знала Кромвеля, но не сомневалась: он не стал бы разбрасываться такими словами. Он жил за высокими стенами, но когда я находилась рядом, они начинали рушиться.

Мне не хотелось, чтобы из-за меня он снова оградился от всего мира. В глубине души мне хотелось быть той, кто разрушит эти стены и выпустит Кромвеля на свободу. Но я не могла этого сделать. Это слишком несправедливо.

Меня вдруг накрыла волна злости. До чего же несправедливо. Почему я не могу просто быть рядом с ним, наслаждаться этим моментом, броситься в объятия Кромвеля.

– Бонни?

Мне захотелось рыдать: он еще никогда не называл меня по имени.

– Ты мне тоже нравишься. – Я посмотрела в его синие глаза. Он заслужил правду. – Но все гораздо сложнее. Мне не следовало заходить так далеко. Это несправедливо. Мне так жаль…

Кромвель взял меня за руку, и я умолкла.

– Поехали со мной в Чарльстон завтра.

– Что?

– Я буду выступать в клубе. – Он крепче сжал мою ладонь. – Хочу, чтобы ты пришла.

– Зачем?

– Чтобы показать тебе… – Он вздохнул. – Чтобы ты увидела, как я запускаю свои миксы. Чтобы стояла рядом со мной и видела, как это происходит. Чтобы ты поняла. Это всего в часе езды отсюда…

– Кромвель, я…

– Истон тоже едет. – От Кромвеля исходили волны разочарования. – Все будет только так, как ты захочешь.

Я подозревала, что присутствие Истона мне не поможет. В воскресенье мне придется обо всем рассказать брату, и Кромвель, несомненно, тоже узнает.

Остался последний вечер. Один-единственный вечер, когда я буду свободна. Со мной будут только музыка и Кромвель. Брат тоже будет рядом, мы будем веселиться…

– Хорошо, – согласилась я. – Поехали. Только после концерта мне нужно будет вернуться сюда.

Губы юноши чуть шевельнулись – слабый намек на улыбку.

– Отлично, – сказал он. – Идем, уложим тебя в кроватку, Фаррадей.

Кромвель вылез из машины и, как и в прошлый раз, распахнул передо мной дверь. И, как и в прошлый раз, протянул мне руку. Он не выпускал ее до тех пор, пока мы не дошли до дверей общежития. Сердце подпрыгнуло у меня в груди, когда парень посмотрел на меня. Он сжал мое лицо в ладонях и легонько поцеловал в губы.

– Спокойной ночи.

Потом он повернулся и пошел прочь. Мне казалось, я не смогу сдвинуться с места. Затем, когда юноша уже подошел к машине, я сказала:

– Кромвель?

Он обернулся, и я спросила, чувствуя, как краснеют щеки:

– Какого цвета мой голос?

Кромвель посмотрел на меня странным взглядом, и я не смогла понять, что за ним скрывается. Потом он слегка улыбнулся своей очаровательной улыбкой и сказал:

– Фиолетово-синий.

Я попыталась вдохнуть, у меня почти получилось. Я пыталась шевельнуться. Фиолетово-синий. Кромвель сел в машину и уехал, а мне на память пришел наш недавний разговор:

– Кромвель? – спросила я, и он обернулся. – Какой твой любимый? Какой цвет ты любишь видеть больше всего?

– Фиолетово-синий, – ответил он в ту же секунду.

Фиолетово-синий. Больше всего он любит видеть этот цвет… И это цвет моего голоса.

Если бы мое слабое сердце уже не впустило в себя Кромвеля, оно непременно сделало бы это сейчас.

Глава 15

Кромвель

– Ох и зажжем мы сегодня!

Истон подпрыгивал на сиденье моей машины. Я покосился на приятеля, гадая, что на него нашло.

– Истон. – Бонни положила руку брату на плечо. – Успокойся.

– Успокоиться? Мой парень сегодня выступает в Чарльстоне, а ты говоришь мне успокоиться? Ни за что, Бонни. Одно дело Амбар, но выступить в Чарльстоне, на настоящей тусовке, – совсем другое. Знаешь, сколько народу придет послушать Кромвеля? По меньшей мере пара тысяч!

Я вел машину, слушая, как Истон, захлебываясь слюной, в красках описывает мое предстоящее выступление. Он даже не спросил, с какой стати с нами в Чарльстон едет его сестра. Я-то думал, он набросится на меня с претензиями, ведь не далее как на прошлой неделе он спрашивал у меня про Бонни. Мне казалось, он что-то подозревает, но с самого сегодняшнего утра он болтал не затыкаясь – того и гляди взлетит, как воздушный змей.

Мне не терпелось запустить свой новый микс.

Мы приехали на место менее чем за час. Охранник клуба «Люстра» предложил мне припарковаться у черного входа. Парочка мордоворотов попыталась забрать у меня ноутбук, но безуспешно. Никто и никогда не прикасался к моему ноутбуку. Истон вышагивал справа от меня, а Бонни – слева. Я сходил с ума от желания взять ее за руку, но сдерживался. Нужно сохранять трезвый рассудок.

Вчерашняя ночь не выходила у меня из головы. Я не мог забыть вкус губ Бонни, а главное, не мог выбросить из головы тот факт, что, по ее словам, ничего не может быть.

Прежде у меня не было девушки. Никогда. В смысле, я использовал их, а утром бросал. Бонни Фаррадей запала мне в душу с первого взгляда. И, по закону подлости, девушка, в отношении которой я был настроен серьезно, не желала быть со мной.

Я не понимал, почему она мне отказывает. Нам обоим было хорошо прошлой ночью, я это чувствовал. Вчера она цеплялась за меня обеими руками. Даже после, когда мы ехали домой, она не выпускала мою руку, так, словно боялась выпустить.

Но я уже понял: Бонни Фаррадей – непростая девушка.

Даже несмотря на то, что она меня отталкивала, я не мог ее отпустить. Мне хотелось, чтобы сегодня ночью она была здесь. Не знаю, почему, но мне было нужно ее присутствие. Мне хотелось, чтобы она увидела мое настоящее выступление, чтобы услышала мои новые миксы.

Особенно тот, что я создал специально для нее.

Менеджер не давал мне проходу с той самой минуты, как я вошел в клуб. Очевидно, имел место аншлаг. Мое выступление должно было начаться в полночь, и времени оставалось немного.

– Схожу за выпивкой, – сказал Истон и отчалил, оставив нас с Бонни в умопомрачительных размеров гримерке. Диваны, телевизор, даже кровать в углу стоит. Отличный клуб. Из-за выступления я не волновался – я никогда не волновался из-за них, – зато нервничал из-за того, что Бонни будет рядом со мной на сцене.

Я нервничал при мысли о том, что она подумает о моем новом миксе, который я сделал для нее.

Девушка присела на диван и потерла лицо ладонью. Она была очень бледная, но все равно красивая. Сегодня она надела черные, в цветочек брюки с завышенной талией и белую блузку с длинными рукавами, прекрасно облегающую ее фигурку. Волосы собрала в конский хвост, и мне ничего так не хотелось, как накрутить этот хвост на руку, подтащить девушку поближе и поцеловать.

Вместо этого я открыл ноутбук и стал проверять, все ли готово к выступлению. Снаружи донеслась громкая музыка – начали выступать другие диджеи. У меня перед глазами, как обычно, замаячили цвета, но я усилием воли пригасил их и сосредоточился на собственном сэте.

– Ты готов? – в конце концов спросила Бонни. С тех пор как мы сели в машину, отправляясь в Чарльстон, мы с ней едва ли перекинулись парой слов.

– Всегда. – Я посмотрел на нее. Девушка сидела, сложив руки на коленях, и нервно теребила пальцы. Выглядела она при этом ужасно мило. – Фаррадей. – Она посмотрела на меня. – Тащи сюда свою задницу.

Сначала Бонни сделала вид, будто хочет отказаться, но потом встала и подошла ко мне. Я подвинулся, чтобы она могла сесть рядом. Бонни замерла, колеблясь, тогда я застонал и, ухватив ее за руку, подтащил поближе.

– Бога ради, Фаррадей! Двадцать четыре часа назад мой язык побывал у тебя во рту. Думаю, ты вполне можешь сесть рядом со мной. Места полно, да и весишь ты самое большее килограммов пятьдесят.

– Что? – переспросила Бонни, хмуря темные брови. – Пятьдесят килограммов?

Я обнял ее за талию, и девушка вскрикнула.

– Это значит, ты ничего не весишь. Итак. – Я подтянул Бонни еще ближе и усадил себе на колено, так, чтобы можно было одновременно обнимать ее и работать с ноутбуком.

– Кромвель. – Она вздохнула. – Это неразумно.

– А никто и не говорил, что я разумный. – Я указал на ноутбук. – Мой сэт.

Любовь к музыке пересилила недовольство, и Бонни посмотрела на экран.

– Значит, вот это – треки? – Я кивнул. – И как же ты их смешиваешь?

Я пожал плечами:

– Смотрю на настроение толпы и по ходу композиции решаю, что ставить дальше. Сама увидишь, как далеко я могу завести публику. – Я попытался представить себе разгоряченную толпу. – Просто я делаю то, что кажется правильным.

– То есть прислушиваешься к своим эмоциям, – понимающе кивнула Бонни. – Ты вчера говорил.

– Точно. – Я закрыл ноутбук и посмотрел на Бонни. Ее взгляд был прикован к моему лицу, а потом остановился на губах. – Фаррадей. – Я слегка наклонился и прижался лбом ко лбу девушки. – Если не хочешь, чтобы я немедленно тебя зацеловал, перестань так на меня смотреть.

– Как именно? – прошептала Бонни. У нее мгновенно покраснели щеки.

– Как будто снова хочешь почувствовать мой пирсинг у себя во рту.

Она рассмеялась, и у меня перед глазами вырос пульсирующий фиолетово-синий круг, окаймленный нежно-розовым.

– Да ты настоящий Ромео, – шутливо заметила Бонни. – Почувствовать твой пирсинг, значит?

Мне показалось, что я раздуваюсь, как воздушный шар, и уголки моих губ сами собой поползли вверх. Я подтянул Бонни ближе и провел носом по ее шее. Она тяжело, неглубоко дышала. Я слегка прикусил ее за мочку уха и прошептал:

– А я никогда и не претендовал на эту роль.

Я скользнул губами по ее щеке и добрался до губ. Мои глаза были широко открыты, и Бонни смотрела в них не отрываясь. Дыхание ее стало прерывистым.

Совершенно забыв слова Бонни о том, что между нами ничего не может быть, я прижался губами к ее губам, и тут раздался стук в дверь.

– Кромвель? – раздался чей-то голос. – Пять минут.

Я вздохнул. Бонни погладила меня по голове.

– Нам лучше идти.

Не давая девушке возможности возразить, я ее поцеловал. Бонни выдохнула мне в рот, но я быстро отстранился и схватил ноутбук. Потом взял ее за руку. Наплевать, что подумает Истон: я буду держать ее за руку.

Бонни не сопротивлялась.

Мы прошли по коридору, ведущему к главной сцене. Некоторые рабочие здоровались с нами, я кивал в ответ, с каждым шагом все больше чувствуя, что я в игре. Когда мы проходили мимо сцены, раздались гул и крики толпы. Бонни стиснула мою руку. Глаза у нее стали просто огромными. Я поцеловал тыльную сторону ее ладони и наклонился ближе.

– Присядь рядом с краем сцены, я попросил, чтобы для тебя поставили стул.

У нее заблестели глаза, уж и не знаю почему. Я выпустил ее руку и надел на шею наушники. Менеджер замахал мне рукой. В последний раз поглядев на Бонни, я вышел на сцену, и зрители разразились пронзительными воплями и криками.

Я поставил ноутбук на специальное возвышение, открыл его и по своему обыкновению бросил взгляд на толпу, упиваясь моментом. Время словно потекло медленнее. Толпа ждала начала моего выступления, ко мне были обращены тысячи лиц. Все смотрели на меня так, словно я – юный бог. Я обернулся и обнаружил, что Бонни все еще за сценой.

Я указал на приготовленный для нее табурет. Бонни сглотнула и беспомощно посмотрела на меня своими огромными глазами. Наконец она шагнула на сцену и выглядела при этом на диво очаровательно. Я протянул ей руку – мне показалось, она пошатнулась.

Девушка села и обвела взглядом толпу. Если раньше ее глаза казались огромными, то теперь занимали пол-лица. Я дал ей вторую пару наушников и замахал руками, предлагая надеть их. Мне хотелось, чтобы Бонни ничего не пропустила, чтобы уловила каждый ритм, впитала темп, прочувствовала каждую барабанную дробь.

Бонни посмотрела на меня, кажется, она затаила дыхание, а я выбрал первый трек, позволив своей руке на миг зависнуть в воздухе… а потом стремительным движением пальца врубил музыку.

Толпа мгновенно подхватила мой ритм. Я подключил драм-машину и позволил цветам вести меня. Через несколько минут я посмотрел на Бонни. Она пристально наблюдала за мной, следила за каждым движением. Мне не требовалось смотреть на ноутбук. Вместо этого я поймал взгляд девушки и, убедившись, что она смотрит мне в лицо, стал одними губами произносить названия цветов. Персиковый. Бирюзовый. Черный. Серый. Янтарный. Алый. Одна мелодия сменяла другую, и каждый раз я рассказывал Бонни, что вижу. Впустил ее в свой мир. Девушка смотрела на меня не отрываясь, на губах ее играла улыбка, а я позволял ей видеть свои цвета.

Видеть меня.

Наконец я проговорил: «Фиолетово-синий». Глаза Бонни округлились. Я быстро взглянул на экран ноутбука и поставил трек, который сочинил специально для Бонни, тот самый, что не шел у меня из головы всю прошлую ночь. Он так громко звучал у меня в голове, что мне пришлось его записать.

Слова, которые я записал без ведома Бонни.

Жизнь – лишь мгновенье, взмах легкий ресниц. Первая строка звучала в начале трека, тихий, но чистый голос звенел в пустоте. Беззвучная песня невидимых птиц. Вступили барабаны, а на втором плане заиграли скрипки. Затем зазвучала дублирующая барабанная дробь, а нежный голос Бонни постепенно набирал силу, пока не достиг максимума. Фиолетово-синие слова окутывали каждый дюйм зала…

Жизнь – лишь мгновенье, взмах легкий ресниц,

Беззвучная песня невидимых птиц.

Чистые души уносятся ввысь,

Тела слишком хрупки, как ты ни борись.

Сердца замедляют свой бешеный бег,

И ангелы шепчут: «Окончен ваш век».

Возносятся души прочь от земли,

И скорбь, и невзгоды оставив вдали.

Страданья забыты, их злоба бессильна.

Нет больше клетки – лишь белые крылья.

Слезу утирая, срываюсь в полет.

Прощаться так больно, но небо зовет.

Я знаю, не кончится наша любовь,

Я верю, однажды мы встретимся вновь.

Я наложил гитарные аккорды, которые хранил уже давно, но ни разу не использовал в качестве основного мотива. Чистый голос Бонни звенел, как серебро. Я проиграл песню три раза, потом вступил следующий трек, и на смену фиолетово-синему пришел лимонно-зеленый.

Когда из динамиков загремел следующий микс, я посмотрел на Бонни. Она зажимала рот ладонями, а по ее щекам катились слезы. У меня внутри все перевернулось. Она посмотрела мне в глаза, отняла руки ото рта, и ее лицо озарила такая улыбка, которой хватило бы, чтобы осветить все это чертово здание. Бонни встала с табурета и пошла ко мне. Я утянул ее за сцену, и мы стали целоваться под аккомпанемент золотого, багряного и шоколадно-коричневого. Я чувствовал соленый вкус ее слез и мятный аромат жвачки.

Грудь Бонни прижалась к моей, а мои миксы управляли толпой, заставляя ее раскачиваться, как море, подпрыгивать и танцевать. Когда Бонни отстранилась, я оказался к этому не готов. Я сжал ее лицо в ладонях и снова приник к ее губам. Теперь она позволяла мне делать с ними, что мне захочется, и я никак не мог остановиться. Цвета сменились всевозможными оттенками синего. Сделав над собой усилие, я оторвался от Бонни и вернулся на сцену. Толпа неистовствовала. Я посмотрел вниз и заметил в первом ряду Истона: тот покачивался в такт музыке, закрыв глаза, и обнимал какую-то девицу. У обоих в руках было по бутылке пива.

Я замедлил ритм, и светотехник, уловив мой намек, выключил хаотично вспыхивающие белые лазеры, заменив их рассеянным белым светом, так что зал погрузился в мерцающий полумрак. В воздухе висел дым, обильно распылявшийся с самого начала концерта. Я вскинул вверх руку – толпа ждала моего сигнала. Медленные ритмы успокаивающе действовали на быстро бьющиеся сердца танцоров; протяжные, низкие ноты привели их пульсы в норму. У меня в ушах отдавалось эхо моего дыхания. Я чувствовал, как жар множества разогретых тел передается мне, ощущал готовность толпы сорваться обратно в дикий пляс, который мог подарить им только я.

Мои пальцы зависли над кнопками, техник ждал сигнала. Я посмотрел на Бонни – она снова уселась на свой табурет, на самый его краешек, и глядела на меня во все глаза. Она тоже ждала, когда я дам сигнал. Я улыбнулся сам себе, меня переполняла музыка. Потом, когда все были готовы, когда дольше затягивать паузу было нельзя, я с размаху опустил пальцы на клавиши и обрушил на толпу ливень звуков.

Свет прожекторов и зеленые лазерные лучи разрезали полумрак. Ритм мгновенно овладел толпой, сделав ее послушной моей воле. Я услышал у себя за спиной смех, обернулся и увидел, что Бонни смотрит на подпрыгивающий танцпол, на то, как тела движутся, точно единый организм, следуя за моей музыкой.

Я усмехнулся, прибавил ритм, и Бонни закрыла глаза и вскинула руки. Мгновение я любовался ею.

У меня в груди прорастало какое-то чувство, которое я не испытывал уже несколько лет. Никогда не думал, что снова буду переживать нечто подобное. Серебро. Я подавился вдохом, увидев этот цвет.

Счастье.

Моя рука соскользнула с ноутбука, я очнулся и снова сосредоточился на выступлении, но чувство счастья не уходило. Оно отпечаталось у меня в сознании, сияло серебристым светом.

Все то время, что я играл, Бонни сидела с улыбкой на лице и наблюдала за мной. И все это время перед глазами проносились фиолетово-синий и серебряный цвета. Наконец я взмахнул рукой над клавиатурой, и последняя нота вспыхнула сияющей сферой и растаяла.

Местный диджей занял мое место на сцене. Я взял ноутбук и на прощание помахал визжащей толпе. Пот градом катился по лбу, но в крови бурлил адреналин. Я повернулся к Бонни. Ее щеки разрумянились, и, несмотря на позднее время, глаза сияли. Я снял с ее головы наушники, сунул ноутбук под мышку и поднял девушку с табурета. Она положила руки мне на плечи, а я обнял ее, и она медленно съезжала по моей груди, пока ее ноги не коснулись пола. Я взял ее за руку и повел прочь со сцены, в коридор. Мне было наплевать, есть ли кто-то рядом, видит ли нас кто-то. Я подвел Бонни к стене. Едва ее спина прижалась к кирпичной кладке, я наклонился и жадно поцеловал девушку. Бонни отвечала мне с такой же страстью, ее руки скользнули в мои волосы, дергая за пряди, чтобы подтянуть меня еще ближе. Кровь пела вместе с музыкой, которую я изливал на толпу последние три часа.

Бонни ахнула мне в рот, но мне нужно было чувствовать сладость, которая неизменно возникала у меня на языке во время наших поцелуев. Я провел языком по шее девушки.

– Кромвель, – прошептала Бонни.

Звук моего имени, сорвавшийся с ее губ, лишь подхлестнул меня.

Бонни запустила пальцы мне в волосы и резко притянула меня к себе, так что наши губы снова коснулись друг друга. Не знаю, как долго мы целовались, но наконец девушка снова отстранилась, задыхаясь. Мои ладони упирались в стену, а ладони Бонни – мне в грудь. Она дышала и дышала, и я дал ей возможность перевести дух. Когда Бонни успокоилась, то произнесла всего два слова:

– Моя песня.

– Твоя песня.

До сих пор я еще никогда не добавлял в свои миксы слова песен – не чувствовал такой необходимости… пока не встретил Бонни.

Стук открывающейся двери сотряс коридор, словно удар грома. Я отступил от Бонни, а в следующий миг к нам подбежал Истон.

– Черт тебя побери, Кромвель Дин! – По пятам за Истоном поспешала какая-то девица. – Этот сэт! – Он поглядел на сестру. – Бонни… твоя песня.

Девушка улыбнулась брату.

– Это было потрясающе.

Я похлопал Истона по спине.

– Пошли.

Истон покачал головой и обнял за плечи свою девицу.

– Я пойду с Эммой. Она учится в местном колледже.

– Как же ты доберешься домой? – спросила Бонни.

– Сестренка, отсюда до дома всего час езды. Завтра с утра сяду на какой-нибудь автобус. – Он посмотрел на свою блондинку и пожал плечами. – А может, в понедельник. Посмотрим, как пойдет.

Истон повернулся и увлек девчонку обратно в клуб. Бонни смотрела ему вслед встревоженным взглядом.

– С ним все будет в порядке, – заверил я ее и взял за руку.

Бонни натянуто мне улыбнулась, но позволила увести себя в гримерку. Мы собрали свои вещи и пошли обратно к моей машине. Стоило нам в нее сесть, как атмосфера в салоне сразу же стала напряженной.

– Ну? – Я повернулся к Бонни. Она уже смотрела на меня, и на лице у нее было какое-то нечитаемое выражение. – Что?

– Теперь я понимаю.

Она обхватила себя руками.

– Замерзла?

– Немного. – Я потянулся к заднему сиденью, взял свой черный свитер и протянул ей. Бонни улыбнулась и натянула свитер через голову, совершенно в нем утонув. Потом закрыла глаза и понюхала воротник. – Пахнет тобой.

Она открыла глаза. Я ждал, что еще она скажет, но девушка молчала. Тогда я завел мотор и включил печку, чтобы прогреть салон.

Я уже выехал на дорогу, когда Бонни спросила:

– Как?

Я покосился на девушку и выгнул бровь.

– Как ты достал мою песню? – уточнила она.

– В музее, – пояснил я. – Когда ты пела, я все записал на телефон.

Она нахмурилась:

– Вчера ночью? – Я кивнул. – Когда же ты сделал трек?

– Просидел над ним всю ночь.

Бонни вздохнула:

– Ты все усложняешь, Кромвель Дин. Кто бы мог подумать, что ты сделаешь мою жизнь такой непростой.

Я коротко хохотнул:

– Я вообще сложная натура – мне об этом постоянно напоминают.

Бонни, однако, не засмеялась, вместо этого она придвинулась ближе и положила голову мне на плечо. Мне даже показалось, что она уснула, но когда я мельком взглянул в зеркало заднего вида, оказалось, что Бонни смотрит прямо перед собой. Я прищурился, гадая, что, черт возьми, происходит. А потом Бонни взяла меня за руку и больше не выпускала.

Мне хотелось, чтобы она поговорила со мной, сказала хоть что-нибудь, но девушка молчала. Я обдумал ее слова о том, что я все усложняю. Да, конечно, я вовсе не подарок. Я – мрачный моральный урод, к тому же бабник. И все же мне казалось, что она говорила не об этом.

Час спустя мы подъехали к территории университета, и я направился к общежитию Бонни. Однако не успел я проехать и пары ярдов, как девушка прошептала:

– Нет.

– Что?

Бонни помолчала, а потом…

– Едем к тебе.

Озадаченный, я посмотрел в зеркало заднего вида, и наши взгляды встретились.

– Поехали к твоему общежитию, Кромвель. – Ее голос дрожал, щеки пылали, и она крепче сжала мою руку. – Если… если хочешь.

У меня ушла секунда на то, чтобы осознать, о чем она говорит.

– Бонни, – проговорил я и почувствовал, как она затаила дыхание. Я вгляделся в ее лицо и заметил в глазах страх. Бонни боялась не того, о чем просила, она боялась, что я откажу.

Разве я мог отказать?

– Ты уверена? – только и спросил я.

– Я этого хочу, – прошептала она. – Хочу.

Пока мы ехали к парковке перед моим общежитием, руки крепче обычного сжимали руль. Когда я заглушил мотор, Бонни не двинулась с места. Я осторожно ухватил ее за подбородок и заставил посмотреть мне в глаза.

– Ты не обязана этого делать.

На губах девушки появилась робкая улыбка, в глазах заблестели слезы.

– Я этого хочу, Кромвель. Хочу. – Она засмеялась. – Не хочу, чтобы эта ночь кончалась. – Она опустила глаза. – Пожалуйста, не заставляй меня умолять.

– Тебе не нужно умолять. – Я покачал головой. – Я тоже этого хочу, даже не представляешь, как сильно.

Я вышел из машины, обошел кругом, открыл Бонни дверь, протянул руку, и девушка крепко за нее ухватилась, как делала всегда. Мы, не торопясь, двинулись к общежитию. Бонни шла медленнее обычного.

– Ты как? – спросил я, чтобы убедиться, что с Бонни все в порядке и она не передумала.

Она улыбнулась мне и крепче сжала мою ладонь.

– Прекрасно.

Общежитие встретило нас сонной тишиной. Когда я закрыл за нами дверь своей комнаты, воздух словно потяжелел. Бонни стояла передо мной, и мой свитер доходил ей почти до колен. Я шагнул к ней и накрыл ладонями ее щеки. Карие глаза девушки казались огромными.

Я наклонился и поцеловал ее. Бонни выдохнула, и ее напряженное тело расслабилось. Я целовал и целовал ее, потом наконец отстранился.

– Бонни…

– Я этого хочу, – повторила она. Потом подошла к выключателю на стене и погасила свет. Комната погрузилась в темноту, единственным источником света остался экран моего компьютера. Лицо девушки было скрыто в темноте, но когда она повернулась ко мне, я увидел в голубоватом свете монитора ее глаза.

Я позволил ей вести. Она взяла меня за руку и потянула к кровати. Присела на краешек, потом медленно, осторожно легла головой на подушку. Я замер, пожирая ее глазами.

Бонни казалась такой маленькой и нервной, и меня словно придавило тонной кирпичей. Рот девушки был приоткрыт, ее длинные волосы, собранные в хвост, разметались по подушке.

Бонни медленно протянула мне руку. Пальцы у нее дрожали. Взяв ее за руку, я опустился рядом. Отвел прядь волос, упавшую ей на лоб. В полумраке было трудно разглядеть лицо, но я видел ее глаза, а большего мне не требовалось.

Наклонившись, я поцеловал ее. Бонни по-прежнему держала меня за руку и не отпускала. Она сжимала мои пальцы, как спасательный круг. Я целовал ее губы, целовал, пока она не начала задыхаться. Тогда я стал целовать ее шею, плечо, выглядывающее из горловины моего свитера.

Затем я вопросительно посмотрел Бонни в глаза.

– Я… Я еще никогда этого не делала, – призналась она.

Я сглотнул.

– Никогда?

Она покачала головой:

– Никогда… – Она вздернула подбородок. – Я еще ни разу не заходила дальше поцелуев.

Я уставился на нее сверху вниз, затаив дыхание. Она смотрела на меня, ждала, как я отреагирую.

– Бонни, не уверен, что я тот самый, с кем…

– Это ты. – Она дотронулась до моей щеки дрожащей рукой. – Только ты можешь получить это. – Ее глаза влажно блеснули, и по щекам покатились слезы. – Я устала бороться, но ты все не уходил. И мое сердце не позволит мне отступить.

Ее пальцы погладили меня по груди и остановились напротив сердца, глаза ненадолго закрылись, как будто она считывала мой пульс. Когда она открыла глаза и села, я встал на колени. Бонни через голову стянула мой свитер, и он упал на пол. Девушка потянулась к моей рубашке и стала снимать ее через голову.

Я быстро стащил одежду и бросил на пол к свитеру. Бонни сглотнула, подняла руки и принялась водить кончиками пальцев по разноцветным татуировкам, покрывающим мою грудь. Погладила два скрещенных меча, льва и корону – герб Британской армии. Потом запрокинула голову, и наши взгляды встретились.

Я потянул за ленту, стягивавшую ее волосы, и пышные локоны сверкающим каскадом рассыпались по спине девушки. Я запустил пальцы в эти густые пряди, а Бонни наклонилась и осторожно поцеловала мой живот, так что я стиснул зубы. Она поцеловала меня снова, на этот раз ее губы коснулись герба – эту татуировку я сделал в память об отце. Это изображение очень много значило для человека, который был моим лучшим другом, и когда я увидел, как Бонни целует корону, мое сердце дрогнуло.

Я обхватил затылок девушки, потянул ее к себе и поцеловал. Уверен, я мог бы целовать ее всю ночь напролет и нисколько не устать от этого занятия.

– Кромвель, – прошептала Бонни. Я чуть отодвинулся, чтобы дать ей возможность говорить. – Ты мне нужен, – сказала она, разбивая мне сердце. – Ты мне так нужен.

– Чего ты хочешь? – спросил я и провел губами по ее щеке. Я не мог оторваться от Бонни, мне хотелось ее касаться.

– Займись со мной любовью, – ответила она, и я закрыл глаза. – Покажи мне, как это может быть.

Мое сердце забилось в два раза быстрее обычного. Я опустил Бонни на спину и снова стал целовать, а мои руки между тем скользнули к поясу ее брюк. Оторвавшись от губ девушки, я стащил их, потом сел и посмотрел на нее. Тело Бонни почти полностью скрывалось во мраке, я видел лишь смутные очертания. Она была идеальна. Все в ней было прекрасно. И я понял, насколько сильно хочу это сделать, как сильно хочу Бонни. Я медленно провел ладонями по ее ногам, и девушка, ахнув, выгнула спину.

Когда этот звук достиг моих ушей, у меня перед глазами заплясали красные квадраты. Я коснулся ее живота, полускрытого блузкой. У Бонни была теплая, очень бледная кожа. Мне не хотелось, чтобы она попросила меня убрать руку. Я приподнял край блузки, и под ней обнаружилась тонкая маечка. Дыхание девушки ласкало мой слух, как музыка, побуждая к действию. Мне хотелось касаться ее, чувствовать, попробовать на вкус. Я через голову снял с нее блузку, и щеки девушки порозовели, а глаза стали еще больше. Интересно, о чем она сейчас думает? Но когда наши взгляды встретились, никакие слова уже были не нужны. Едва взглянув на ее хорошенькое личико, я понял: Бонни тоже сгорает от нетерпения. Я потянулся к маечке и, подцепив ее за край, потянул вверх, но потом остановился, захваченный удивительным зрелищем: мои покрытые татуировками руки резко контрастировали с бледной кожей ее живота.

Я еще никогда не видел ничего прекраснее.

– Пожалуйста, не снимай ее, – попросила Бонни, и я посмотрел ей в глаза. Она одернула маечку. Тогда я наклонился и поцеловал девушку в губы, чтобы поскорее прогнать промелькнувшую в ее глазах тревогу. Правда, я не понял, что именно ее беспокоит. Она же такая красивая, ей совершенно не из-за чего переживать.

Я поцеловал Бонни и провел языком по ее губам. Теплое дыхание девушки щекотало мне щеку, и я чувствовал аромат ванили, исходивший от ее волос. Мои пальцы скользнули по ее гладкой руке, и Бонни теснее прижалась ко мне. Мою грудь словно распирало изнутри, никогда еще я не испытывал ничего подобного в постели. Я еще никогда не испытывал таких чувств ни к одной девушке.

Все, что было раньше, ничего для меня не значило, лица всех моих бывших подружек слились в одно расплывчатое пятно. Даже мой первый раз прошел в пьяном угаре, не оставив после себя никаких ярких воспоминаний. Сейчас все было по-другому. Рядом с Бонни все происходящее казалось более значимым, новым. Наши взгляды встретились, и несколько секунд мы просто смотрели друг другу в глаза. Казалось, прошла вечность, прежде чем ее рука потянулась к застежке моих джинсов. Огромные глаза девушки нервно блестели. Я расстегнул джинсы и стянул их, а сам между тем целовал щеки Бонни, лоб и наконец добрался до губ. Джинсы упали на пол.

Я укрыл нас одеялом – мне показалось, что так Бонни будет чувствовать себя увереннее. Она улыбнулась, и я навис над ней, накрыв ее тело своим. Посмотрев ей в глаза, я погладил ее по щеке и прошептал:

– Ты такая красивая.

Я сказал правду: Бонни была чертовски красива.

По ее щеке покатилась слеза.

– Ты тоже, – проговорила она и улыбнулась. Я прижался губами к ее губам, одновременно ласкал ее живот, бедра и ноги. – Возьми меня, – прошептала она.

Я закрыл глаза и на миг потерял способность дышать.

Всякий раз, когда она начинала говорить, у меня перед глазами возникали фиолетово-синие линии, и это зрелище действовало на меня так умиротворяюще, что не передашь словами. Фиолетово-синие линии вспыхивали на серебряном фоне. Серебро у меня в сознании не гасло ни на секунду, наоборот, светилось все ярче и ярче.

Бонни под моими руками изогнулась, застонала и хрипло втянула в себя воздух. Я смотрел на ее лицо, озаренное бледным голубоватым светом, и впитывал каждый звук, каждое движение. Потом поцеловал ее плечо, как тогда, в музыкальном классе. Я чувствовал аромат персика и ванили, ощущал на языке сладость.

– Кромвель, – прошептала она.

Потянувшись к прикроватной тумбочке, я достал из ящика презерватив. Когда я был готов, Бонни протянула руки ко мне. Из одежды на ней осталась только маечка.

Я накрыл ее своим телом и отвел от ее лица длинную прядь волос.

– Ты уверена?

– Более чем.

Я ни на секунду не отводил взгляда от лица девушки. Ее руки обнимали меня, крепко сжимали плечи. Я действовал так осторожно, как только мог, потому что не хотел причинить боль. Собственное дыхание казалось мне оглушительным. Бонни смотрела мне в глаза и ни разу не отвела взгляда.

Я увеличил темп, ее дыхание стало прерывистым, но она продолжала цепляться за меня взглядом.

Как же она на меня смотрела…

Пальцы Бонни гладили мои волосы, медленно и нежно. Я наклонился и стал ее целовать: губы, щеки, каждый дюйм ее лица. Когда я поднял голову, по щекам девушки текли слезы. Я испугался, подумав, что ей больно, и замер, но Бонни накрыла мою щеку ладонью и сдавленно прошептала:

– Прошу, не останавливайся.

Так что я продолжил двигаться, сцепив зубы от удовольствия, чувствуя, что Бонни тоже хорошо. По ее щекам текли слезы, губы дрожали, и все же она смотрела на меня сияющим взглядом, смотрела не отрываясь.

Она хотела меня.

Нуждалась во мне.

Она стала моим серебром.

– Кромвель, – пробормотала она и крепче ухватилась за мои предплечья. Я увеличил темп, чувствуя ее теплое тело. Бонни запрокинула голову, зажмурилась, и я не мог отвести глаз от этого прекрасного зрелища.

Она так крепко за меня держалась. Наконец она судорожно вздохнула, потянулась ко мне и поцеловала в лоб. Я замер в последнем рывке, и у меня перед глазами взорвался разноцветный фейерверк, в ушах зазвучали самые высокие ноты симфонии.

Когда они смолкли, в душе у меня остался постепенно затихающий, умиротворенный гул. Я прижался шеей к плечу Бонни, тяжело дыша.

Мои ноздри щекотал ее персиково-ванильный аромат, и какое-то время я просто лежал без движения. Невидимый узел, неизменно стискивавший мою грудь, исчез. Злость, бурлившая во мне, точно вулканическая лава, растворилась, и я почти ее не ощущал.

Мне стало легче дышать.

Бонни лениво водила кончиком пальца по моей спине, вычерчивая какие-то невидимые линии. Ее дыхание щекотало мне ухо. Она все еще тяжело, часто дышала.

Наконец я поднял голову и посмотрел в ее карие глаза. Они сияли, и из них все еще текли слезы. Я вытер их большими пальцами и поочередно поцеловал мокрые щеки девушки. У нее дрожала нижняя губа. Она провела пальцем по моему лицу и прошептала:

– Спасибо.

Я поцеловал ее в ответ, медленно и нежно, а потом крепко-крепко обнял. Бонни тоже меня обняла, и я почувствовал, как по моему голому плечу скатывается слеза. Я не стал спрашивать, почему она плачет, потому что твердо знал: сейчас Бонни не грустно.

Она пошевелилась подо мной.

Я перекатился на бок, и девушка посмотрела мне в глаза.

– У тебя самые красивые глаза на свете, – сказала она, проводя пальчиком по моей правой брови. Она улыбнулась:

– Ты такой красивый, Кромвель Дин. Очень красивый.

Я взял ее за руку и стал поочередно целовать каждый пальчик. Бонни наблюдала за мной, и мне чудилась в ней какая-то необъяснимая печаль. По ее щеке скатилась очередная слеза, и я спросил:

– Как ты?

Она улыбнулась искренней, доброй улыбкой.

– Просто отлично. – Она покачала рукой, которую я держал, и пощекотала меня за палец. – Никогда не думала, что у меня будет этот момент. – Она грустно улыбнулась. – К тому же с человеком, который понимает.

– Что понимает?

– Каково это: родиться с песней в сердце.

Я сглотнул, от этих ее слов у меня внутри все перевернулось. Бонни крепче сжала мою руку, и на ее лице снова появилось нервозное выражение.

– Что?

Бонни смотрела на меня, потом проговорила так тихо, что я едва расслышал:

– Я увидела тебя, когда ты был младше.

Я нахмурился:

– Не понял.

Бонни поцеловала мой палец.

– Моя учительница музыки как-то раз показала мне видеозапись твоего концерта. Оркестр играл написанную тобой музыку. Конкурс Би-би-си на звание лучшего юного композитора года. – Я сглотнул, от потрясения в груди словно дыра образовалась. – В тот день я навсегда запомнила твое имя. Я заслушивалась твоей музыкой. – Она приподнялась на локте и погладила меня по голове. – Потом ты вдруг исчез, и я все гадала, что же с тобой случилось, пока не услышала, что ты стал диджеем. Исчезли классические симфонии, и на их место пришла электронная танцевальная музыка.

Я хотел что-нибудь сказать, но у меня в голове не укладывалось, что Бонни видела, как я выступал еще в детстве.

– Так вот почему ты приехала послушать мое выступление тогда, в Англии.

Она кивнула.

– Мне хотелось увидеть тебя «живьем».

Меня словно ударили ножом в живот.

– Вот почему ты назвала мою музыку бездушной.

Бонни перестала улыбаться.

– Я верю, что музыка рассказывает какую-то историю. Верю, что в нотах и мелодиях заключен какой-то смысл. Музыка должна увлекать слушателя в путешествие, озаренное сердцем ее создателя. – Она поцеловала меня в губы. – Той ночью твоя музыка была… она не рассказала мне ничего. Она не несла никакого содержания. – У меня упало сердце, но следующие слова девушки вернули его к жизни: – Я больше так не считаю, потому что видела, как ты играешь, слышала созданную тобой музыку. В ней вся твоя душа, Кромвель. Произведения, которые ты исполнял на фортепиано… в них заключено столько разных смыслов, что хочется плакать. – У нее заблестели глаза. – Я никогда не сомневалась в твоем таланте и теперь вижу его очень отчетливо.

– Это все ты, – признался я. Бонни замерла. – Ты была права: я потерял верный путь. Моя музыка… была бесцельна, не рассказывала слушателю истории. Это был просто набор цветов, помогавший мне заглушать чувства. – Мне захотелось рассказать Бонни всю правду, но даже сейчас я не мог себя заставить. Я поиграл прядью ее волос. – С тех пор как я встретил тебя… Все изменилось. Я воспринимаю музыку по-другому. Это все ты, Фаррадей, ты меня изменила. – Я рассмеялся, потому что собирался сказать нечто на редкость слащавое. – Ты меня вдохновила.

– Кромвель. – Она покачала головой. – Я не могу тебя вдохновлять.

– Можешь и вдохновила. – Я прижал ее руку к своей груди. – С тех пор как я встретил тебя, музыка, от которой я пытался избавиться, постоянно со мной. Я даже начал играть, хотя три года не брал в руки ни одного музыкального инструмента, пользовался только ноутбуком.

Бонни положила голову мне на грудь, и я обнял девушку за плечи. Больше мы не разговаривали. Я слышал, как дыхание Бонни выровнялось, и понял, что она заснула.

Я не смыкал глаз до рассвета. Гладил Бонни по волосам и обнимал. У меня в животе снова образовалась яма, а руки так и чесались – хотелось творить. Так всегда происходило, если в моей жизни случались какие-то выдающиеся события.

И с Бонни в объятиях, я понимал: то, что мы с ней вместе, очень важно. Она ворвалась в мою жизнь, подобно урагану.

Впервые за долгое время я уснул с улыбкой на губах.

Я проснулся от голосов в коридоре. Поморгал, разгоняя сонный туман, оглядел комнату. Было холодно. Я посмотрел направо, ожидая увидеть Бонни, но ее не было рядом.

– Бонни? – позвал я. Тишина.

Я сел. Одежда девушки исчезла. Мне вдруг стало не по себе. Отбросив одеяло, я подобрал с пола джинсы и свитер. От свитера пахло ею.

«Куда она, черт возьми, подевалась?»

Быстро обувшись, я выскочил за дверь. Пока я шел по дорожке, ведущей к другим корпусам общежития, мне в лицо хлестал холодный ветер. Я понятия не имел, который час, но, очевидно, было уже позднее утро, а может, и день. Вокруг бродили студенты: одни перекусывали во внутреннем дворе, другие просто бездельничали.

Когда я подошел к дверям общежития, где жила Бонни, из дверей как раз выходил какой-то студент. Я придержал дверь, вошел и направился прямиком к комнате девушки. Я уже занес руку, чтобы постучать, но заметил, что дверь приоткрыта. Я толкнул ее и вошел.

Весь пол был заставлен коробками, повсюду лежали сложенные вещи. Белье с кровати было снято, со стен убрали все картины и фотографии. Бонни сидела за столом и смотрела на стоящую перед ней коробку. Она была одета в черные легинсы и такого же цвета длинный джемпер, а волосы собрала в пучок на макушке. В руках она держала блокнот.

Девушка подняла голову, и я увидел, что она бледная как смерть. Она смотрела на меня, не говоря ни слова.

Я озадаченно нахмурился.

– Вот, переезжаю, – сказала девушка, словно прочитав мои мысли. Я замер, как статуя, не в силах сдвинуться с места. Бонни попыталась улыбнуться, но потом ее губы задрожали, а глаза наполнились слезами.

– Я не должна была в тебя влюбляться, – тихо, с надрывом проговорила она, потом безрадостно рассмеялась. – Мы ни в чем не могли согласиться, и было бы лучше, если бы так и продолжалось.

Она заправила за ухо выбившуюся из пучка прядь волос. Мое сердце грохотало в груди с бешеной скоростью.

– Но потом я услышала, как ты играешь в музыкальном классе, увидела, как тяжело тебе это дается, какое влияние оказывает на тебя музыка. – Она покачала головой. – Тогда в моей душе что-то дрогнуло… и я уже не могла избавиться от этого чувства.

По ее щеке покатилась слеза. Я наблюдал, как эта капля движется по нежной коже, а потом падает в коробку у ног девушки.

– Я пыталась тебе рассказать, Кромвель. Пыталась сказать, что мы не можем быть вместе. Это несправедливо. Все это так несправедливо.

– Ты несешь какую-то ерунду, – заявил я, борясь с растущим в душе ужасом.

Еще несколько секунд Бонни смотрела на меня, не говоря ни слова.

– Мое сердце разваливается на кусочки.

Я озадачился еще больше, потом меня обуял гнев. У нее разбито сердце? Ей нравится кто-то другой? Она целовалась со мной, спала со мной и все это время думала о другом.

– Ты… Из-за Брайса? – отрывисто спросил я, чувствуя, как слова раздирают мне горло.

Бонни печально покачала головой. Она встала, подошла ко мне, взяла мою руку и прижала к груди прямо напротив сердца.

– Кромвель, мое сердце разваливается в буквальном смысле. – Она закрыла глаза, и из-под опущенных век потекли слезы. – У меня сердечная недостаточность, Кромвель. – Она грустно улыбнулась. Мороз пробежал по коже от этой улыбки. – Мое сердце умирает.

Мне показалось, что в комнату ворвался порыв ледяного ветра, лишив меня способности дышать. Грудь словно сдавило стальным обручем, так сильно, что заныли мышцы.

«Мое сердце умирает».

– Нет, – сказал я хрипло. – Нет…

Я схватил Бонни за руку и притянул к себе.

– Я все перепробовала, Кромвель. Мне делали операции, пересаживали клапаны. – Она вздохнула, и я увидел, как она старается дышать медленно и размеренно. – Меня даже консультировал лучший в мире врач, специалист в этой области. В Лондоне, этим летом.

Так вот зачем она ездила этим летом в Великобританию.

– Бонни…

– Ничего не помогло. У меня слишком слабое сердце. – Она хлюпнула носом и смахнула слезы свободной рукой. – Я не планировала влюбляться в тебя. – Ее дрожащая рука коснулась моей щеки. Ладошка у нее была холодна как лед. – Я знала, что не могу ни с кем сближаться, это было бы нечестно по отношению к нам обоим. – Бонни горестно улыбнулась. – Но твоя музыка заставила меня увидеть настоящего тебя, Кромвель. Она позвала меня к тебе, юноше, который слышит цвета.

Она прижалась лбом к моей груди.

– Мне так жаль. Мне следовало найти в себе силы уйти, пока была возможность, но с тобой… Я просто не смогла.

Бонни пошатнулась и чуть не упала, но я подхватил ее и помог опуститься на стул.

– Ты в порядке? – спросил я и тут же почувствовал себя круглым идиотом. Разумеется, она не в порядке.

Ее сердце умирает.

– Мое состояние ухудшается. – Бонни посмотрела на расставленные по комнате коробки. – Я быстро теряю силы. Мы знали, что такое возможно, но я не думала, что все случится так скоро. Мне становится трудно дышать, руки и ноги слабеют. – Она затравленно посмотрела мне в глаза. – Скоро я не смогу ни петь, ни играть. – Брови Бонни жалобно выгнулись, губы задрожали, я упал на колени и прижал ее к груди. – Музыка, Кромвель. Я больше не смогу петь. Сейчас мне нужно ехать домой, потому что теперь мне стало тяжело жить одной. – Она судорожно вдохнула. – Потом придется лечь в больницу.

– Нет. – Я покачал головой. – Должно же быть какое-то средство.

Бонни погладила меня по голове. Кажется, я приходил в восторг, когда она так делала.

– Меня поставили в очередь на пересадку сердца. Это последнее средство. В настоящее время я далеко от начала списка. – Тут в ее глазах вспыхнула решимость. – Но я твердо намерена получить это сердце. Я боролась много лет и не собираюсь сдаваться сейчас. – Она взяла меня за руку и крепко сжала. У нее затряслась нижняя губа. – Я не хочу умирать, Кромвель, у меня так много причин, чтобы жить.

После того как эти слова сорвались с ее губ, я на несколько секунд утратил способность дышать. В глазах защипало, и я зажмурился, пытаясь сдержать слезы. Бонни крепче стиснула мою руку, и, открыв глаза, я увидел, что она смотрит на меня.

– Я могла бы прожить всю жизнь, пытаясь овладеть хотя бы десятой долей таланта, которым владеешь ты. – Она опустила глаза. – И, думаю, я могла бы провести всю жизнь в ожидании парня, с которым мне было бы так же хорошо, как с тобой. – Она сглотнула. – Прошлой ночью… Это было словно сон.

– Бонни, – прошептал я.

– Но больше ты не можешь быть со мной, Кромвель. – Я покачал головой. – Ш-ш-ш, – продолжала Бонни. – Мне не следовало заходить так далеко. Но даже если мое сердце отказывает, теряет силу, оно все равно бьется только ради тебя, и мне хотелось узнать, каково это – быть с тобой. – Она хлюпнула носом, по щеке скатилась еще одна слеза. – Благодаря тебе я почувствовала себя любимой и желанной.

Нужно было встать, схватить Бонни в охапку и бежать, унести ее на край света и там спрятать от всех напастей. Вот только от ее слабого сердца нам не убежать: оно грозит Бонни смертью, и оно же до сих пор поддерживает в ней жизнь.

– Прости. – Бонни накрыла ладонями мои щеки и поцеловала меня. – Мне так жаль, Кромвель.

– Нет, – возразил я, качая головой. – Не жалей.

– Прости, – повторила девушка. – Но я не могу так с тобой поступить. – Она встала, тяжело опираясь на стул.

Мысли путались у меня в голове. Вот почему в последнее время Бонни была так слаба, то и дело останавливалась во время ходьбы, чтобы отдышаться, однако делала вид, что причина в чем-то другом. У нее под глазами темные круги. Ей все время хочется спать. Прошлой ночью она не захотела снять маечку. Если в прошлом ей делали операции… наверное, ее тело покрыто шрамами.

– Я не хочу уходить, – заявил я.

– Прошу, Кромвель, давай на этом остановимся. – Тонкие пальцы Бонни так сильно сжимали спинку стула, что побелели костяшки пальцев. – Я должна бороться, но если в итоге проиграю… Если придется отказаться от борьбы прежде, чем выпадет возможность победить… – Она покачала головой. – Я не могу так с тобой поступить.

– Бонни…

Раздался звук шагов – кто-то вошел в комнату, и я не договорил. На пороге стояла какая-то женщина с каштановыми волосами и такими же, как у Бонни, глазами. Увидев меня, она изумленно округлила глаза.

– О, простите. Не знала, что ты не одна.

– Он уже уходит, мама, – сдавленным от слез голосом проговорила Бонни.

– Бонни…

Девушка наклонилась и поцеловала меня в щеку.

– Спасибо, – сказала она и снова села на стул.

Мысли путались у меня в голове.

– Нет, – возразил я.

– Прошу, – почти прорыдала она.

Я потянулся к Бонни, но мне на спину легла теплая рука. Я обернулся.

– Пожалуйста, сынок, – сказала ее мама. У нее был такой же акцент, как и у дочери. Мне не хотелось оставлять Бонни, не хотелось уходить. Но больше всего мне не хотелось видеть слезы девушки. Я вышел в коридор, мама Бонни – следом. Я запустил пальцы в волосы. Голова шла кругом. Бонни… умирает… от сердечной недостаточности… трансплантация… Не может быть. Этого просто не может быть.

Мама Бонни пристально глядела на меня, ее глаза тоже блестели от слез.

– Дай ей возможность побыть дома. Ей сейчас очень нелегко.

Я уставился на нее, гадая, как она может быть такой спокойной, но потом увидел, что у нее дрожит нижняя губа, и понял, что спокойствием тут и не пахнет. Просто она хорошо скрывала свои чувства.

– Пожалуйста, сынок, – сказала мама Бонни. – Мы лишь хотим максимально облегчить ее жизнь. Мы должны сделать все, чтобы поддержать ее стремление бороться.

Я уставился на закрытую дверь, потом попятился, повернулся и, механически переставляя ноги, зашагал на улицу. Голова гудела, разум пытался охватить все случившееся. Этого просто не может быть, этого не должно было случиться.

Только не теперь, когда у меня была Бонни.

Только не после того, как я впустил ее в свой мир.

Я выскочил на улицу, остановился как вкопанный и какое-то время стоял, закрыв глаза, жадно вдыхая холодный воздух. Я никак не мог осмыслить случившееся.

Я открыл глаза, оглядел двор, по которому бродили смеющиеся, веселые студенты, знать не знавшие о произошедшем.

Хотелось пронзительно кричать.

Я посмотрел на здание общежития и подумал об оставшейся внутри Бонни. Нужно что-то делать. Я машинально схватил себя за волосы, и, как всегда бывало, когда я думал о Бонни, у меня в голове заиграла музыка. Ноты танцевали и пели о прекрасном лице Бонни.

Я бросился бежать.

Что же делать?

Она хотела, чтобы я ушел…

…вот только я не был уверен, что смогу уйти.

Глава 16

Бонни

– Бонни?

Мама приоткрыла дверь моей комнаты. Увидев ее, я съежилась на стуле, из глаз брызнули слезы. Плечи сами собой затряслись: в памяти возникло лицо Кромвеля в тот момент, когда я рассказывала ему правду. Он выглядел совершенно опустошенным.

А когда он не захотел уходить… когда сказал, что останется рядом со мной…

Меня обняли теплые руки, я прижалась к маме и заплакала навзрыд, как не плакала еще никогда. Мама гладила меня по спине, давая возможность выплакаться, выплеснуть всю накопившуюся боль. Я плакала и плакала, пока слезы не иссякли. Горло саднило, грудь болела от рыданий. Мама взяла меня за подбородок, и я посмотрела ей в глаза.

Она плакала вместе со мной.

– Малышка, – прошептала мама и погладила меня по щеке. – Я и не знала, что он тебе нравится.

Я кивнула и посмотрела в окно, на студентов, занятых ежедневными делами. Все они так беззаботны, им не пришлось причинять боль любимым. Они не чувствуют пустоты, заполнившей мою комнату.

– Это несправедливо, – вздохнула я. Сердце то стучало быстрее, то замирало, но эти ощущения уже давно меня не удивляли, потому что стали частью моей жизни. – Почему Бог свел меня с ним именно сейчас, когда уже слишком поздно? – Я посмотрела на маму. – Почему Он так жесток?

Мама присела на краешек кровати.

– Возможно, этот юноша появился в твоей жизни, чтобы сделать ее лучше. Ты никогда не думала об этом? Может быть, он появился как раз в нужное время, когда ты больше всего нуждаешься в присутствии самых дорогих тебе людей.

Если бы мое сердце могло биться еще быстрее, оно непременно сделало бы это. Я покачала головой.

– Мама… – В животе у меня образовалась холодная пустота. – Что, если врачи не найдут для меня сердце? – Мама вздрогнула. Самое тяжелое в моей болезни – видеть, как из-за нее страдают мои близкие. Наблюдать их муки – самая жестокая пытка. Поэтому Кромвеля я от этого избавлю. – А если я позволю ему быть рядом и не справлюсь? Разве я могу так с ним поступить? Как я могу причинить ему такую боль?

Мама взяла меня за руку.

– Золотце, а ты не думаешь, что молодой человек имеет право сам сделать выбор? У тебя на плечах и без того лежит тяжкая ноша, не утяжеляй ее еще больше, принимая за него решения.

Я представила, что Кромвель постоянно находится рядом, подумала о предстоящих мне неделях и месяцах борьбы. Как было бы здорово противостоять недугу не в одиночку, а вместе с ним!

Удушающее черное облако страха слегка рассеялось, и сквозь него пробился лучик света.

– Твой папа тоже скоро будет здесь, золотце. Давай-ка соберем твои вещи и поедем домой.

Я сидела на кровати и отдыхала, пока мама с папой таскали мои вещи в машину. Мама ждала в своей машине, пока я закрывала комнату, а папа отогнал мою машину к нам домой. Наконец я вышла на улицу.

– Я звонила Истону, – сказала мама. Я сделала глубокий вдох, и мама сжала мою руку. – Мы должны ему рассказать, Бонни. Дольше тянуть нельзя.

Я потерла грудину костяшками пальцев.

– Не думаю, что смогу это сделать… Это разобьет ему сердце.

Мама ничего не сказала, потому что понимала это не хуже меня. И все же деваться некуда, нужно сказать брату правду. Мама завела мотор, и мы поехали домой.

Когда мы въехали на подъездную дорожку, я окинула взглядом наш белый дом, опоясанный широкой верандой. Мама опять сжала мою руку.

– Ты в порядке, Бонни?

– Ага. – Я вылезла из машины и медленно пошла к крыльцу. Войдя в прихожую, я хотела было подняться в свою комнату, но мама удержала меня за руку. – Мы переоборудовали кабинет, и теперь там все как в твоей комнате, золотце.

Я покачала головой. Точно. Подъем по лестнице стал для меня почти непосильной задачей. К тому же, когда мне станет хуже, в дом придется принести специальное оборудование, так что следует обеспечить быстрый и легкий доступ в мою комнату.

Мама провела меня в бывший папин кабинет. Я улыбнулась: в углу стояло мое цифровое пианино, стены перекрасили в лиловый цвет, а перед кроватью лежал мой старый ковер. Я прошла прямо к пианино и уселась на табурет.

Подняв крышку, я начала играть и почувствовала, как при звуках музыки напряжение, сковавшее тело, исчезает. Сначала я даже не поняла, что именно играю – просто наигрывала то, что было на сердце. Пальцы, уже утратившие прежнюю подвижность, неуклюже нажимали на клавиши, но я упрямо продолжала играть. Я не остановлюсь, пока могу хоть как-то двигаться.

Когда отзвучала последняя нота, я улыбнулась, открыла глаза и увидела, что в дверях стоит мама.

– Что это было? Прекрасная вещь.

Я почувствовала, как жар приливает к щекам.

– Это написал Кромвель.

Я вспомнила, как он наскоро набросал несколько тактов, сидя за столиком в кофейне. Теперь это была моя любимая мелодия.

– Кромвель сочинил это?

– Он гений, мама, и я ни капли не преувеличиваю. Он может играть на любом музыкальном инструменте. Именно поэтому он в Университете Джефферсона. Льюис его пригласил и даже выбил для него стипендию. Кромвель уже в раннем детстве был гениален, некоторые даже называют его современным Моцартом.

– Тогда мне все ясно.

Мама села рядом со мной на широкий табурет.

– Что именно?

– Почему ты в него влюбилась. – Она накрыла мою ладонь своей. – Ты так любишь музыку. Я нисколько не сомневалась, что ты найдешь кого-то, кто разделял бы твою страсть.

Я улыбнулась, но улыбка тут же померкла.

– Он в каком-то смысле сломлен, мама. При всем его огромном таланте он не любит играть и сочинять музыку. Что-то его удерживает.

– Тогда, возможно, ты должна помочь ему вернуть потерянную любовь к музыке.

Я вздохнула:

– Не могу поверить, что ты его одобряешь. – Я вспомнила про татуировки и пирсинг, про его неизменно мрачное выражение лица. – Он, конечно, относится именно к тем соседским мальчикам, которых все мамы мечтают видеть в качестве будущих зятьев.

– Конечно, он не идеален. – Мама похлопала меня по руке. – Но, увидев, как он боролся за тебя, как не хотел покидать, я узнала о нем достаточно. Порой жизненные трудности заставляют нас взглянуть на мир под новым, неожиданным углом.

– И что же ты о нем узнала?

– Что он в тебя влюблен.

Я уставилась на маму во все глаза и покачала головой:

– Вот уж не уверена. Порой он может быть холодным и грубым… – Но потом я вспомнила, как Кромвель обнимал меня прошлой ночью, как был нежен, как беспокоился, все ли со мной в порядке. И я подумала…

– И все же, несмотря на это, ты в него влюбилась. – Мама встала и чмокнула меня в макушку, а я сидела перед пианино, не в силах произнести ни слова. – Папа сейчас принесет твои вещи.

– Хорошо, – на автомате откликнулась я.

– Бонни? – проговорила мама. Я подняла глаза. – Хочешь, я сама поговорю с Истоном?

На миг меня парализовал страх. Как же я обо всем сообщу брату? И все же я покачала головой, потому что знала: рассказать должна я.

– Я ему скажу, – заявила я и почувствовала, как вес этих слов давит на меня тяжким грузом. Возможная реакция Истона пугала меня сильнее, чем сердечная недостаточность.

– Бонни? – Истон вошел в бывший кабинет, ставший теперь моей спальней, и с озадаченным видом огляделся. Увидел мои пианино и кровать, лиловые стены и коврик и остановился как вкопанный. Он все еще был в той одежде, в которой ездил в Чарльстон – наверное, приехал прямиком оттуда. – Что происходит?

Судя по выражению лица, брат уже догадывался, о чем пойдет речь.

– Иди сюда, посиди рядом со мной, – предложила я, хлопая по кровати.

– Нет, – проговорил брат напряженным голосом. Его дыхание стало хриплым. – Просто скажи мне, Бонни. Пожалуйста…

Страх в его голосе причинял мне почти физическую боль.

Я посмотрела на него. До чего же мы с ним непохожи: он – высокий блондин с ярко-голубыми глазами, а я – низенькая и темноволосая.

– Истон, этим летом я ездила в Англию вовсе не на музыкальный семинар. – Брат замер, весь обратившись в слух. – Меня консультировали врачи. – У Истона начали раздуваться ноздри, следовало выложить все поскорее. – Больше мне ничем нельзя помочь, Истон. – Я набрала в грудь побольше воздуха, уговаривая себя держаться стойко. – Мое сердце умирает.

Медленно тянулись секунды, и лицо Истона постепенно искажалось гримасой боли.

– Нет, – проговорил он.

– Меня поставили в очередь на пересадку сердца, но мне придется переехать домой. Мое тело слабеет, Истон, состояние быстро ухудшается. Дома я буду в большей безопасности. – Я не стала перечислять многочисленные риски, с которыми сопряжена сердечная недостаточность – Истон не хуже меня знал это. Нам обоим было слишком страшно о них говорить.

– Сколько? – хрипло спросил брат. В его голосе звенело страдание.

– Не знаю. Доктора не дают точных прогнозов, но…

– Сколько? – повторил он. Теперь в его глазах плескалась паника.

– Возможно, три месяца. В худшем случае – два. Если повезет – то четыре. Хотя может быть и раньше. – Я поднялась с кровати. Истон стоял на прежнем месте, как будто прирос к полу. Я подошла к своему брату-близнецу, своему лучшему другу, и взяла его за руки. – Но сердце может найтись, Истон. Нужно молиться, чтобы появился донор.

Истон уставился на меня сверху вниз пустым взглядом.

– Истон.

Я погладила его по щеке. Брат попятился, потом повернулся и выбежал из комнаты.

Я попыталась его догнать, но, разумеется, не сумела. Истон выскочил на крыльцо и бросился к своему пикапу.

– Истон! – крикнула было я ему вслед, но от усталости из моего горла вырвался только хрип. Машина, взвизгнув покрышками, вырулила на дорогу. Ко мне подскочила встревоженная мама, но я ничего не сказала, потому что слишком устала.

В последнее время я никак не могла нормально отдохнуть, сколько бы ни спала – все равно просыпалась разбитой. А после сегодняшней ночи, после того как я была с Кромвелем, рассказала обо всем ему и Истону, я чувствовала себя выжатым лимоном.

Кое-как доковыляв до комнаты, я улеглась под одеяло, пристроила голову на подушку, закрыла глаза и постаралась не думать ни о чем, кроме одного: как же хочется спать.

Неудивительно, что на ум сразу же пришло лицо Кромвеля. «Я не хочу уходить», – сказал он.

Я невольно улыбнулась. Как ни молила я Господа ниспослать мне силы для дальнейшей борьбы, мысль о том, что Кромвель будет рядом и поддержит меня, скрашивала тягостное ожидание развязки.

Я словно переносилась в чудесный сон наяву, когда он брал меня за руку, когда его мягкие губы касались моих, когда я слушала, как он играет. За короткое время он подарил мне столько волшебных воспоминаний, что они согревали мое слабое сердце, став его самым драгоценным сокровищем.

Эти воспоминания и память о поцелуях Кромвеля помогут мне бороться с удвоенной силой.

Глава 17

Кромвель

Я стучал кулаком в дверь кабинета Льюиса; меня шатало, в крови бурлил адреналин. Минувшей ночью я не сомкнул глаз. Хотел отправить Бонни сообщение, позвонить, чтобы услышать ее голос, но не сделал этого. Мне отчаянно хотелось быть рядом с ней, и я знал, что она хочет того же. Нужно как-то заставить ее осознать, что я ей нужен, думал я, лежа без сна, и смотрел в потолок. Я так просто не сдамся.

В конце концов, я эгоистичный тип и всегда таким был. Только на этот раз я никуда не уйду и поступлю так не только ради себя. Бонни тоже нуждается во мне, я твердо в это верил, слышал в ее голосе, видел в ее лице.

Я саданул кулаком что было силы.

– Льюис!

Меня шатало после бессонной ночи. Истон не пришел ночевать в общежитие. За все это время он ни слова не сказал о Бонни, но я вспомнил его давнее предупреждение не докучать ей, и теперь оно обрело новый смысл. Я предположил, что он отправился к ним домой, поддержать сестру, и из-за этого я так ревновал, что в глазах темнело.

Мне тоже полагалось быть рядом с ней.

Я должен быть рядом. Холодные когти страха вонзались в сердце.

Нельзя допустить, чтобы она проходила через все это в одиночку, потому что она должна выжить. И никак иначе.

– ЛЬЮИС!

Я в ярости пнул дверь.

– Сломав дверь, вы не ускорите мое появление, мистер Дин.

Резко обернувшись, я увидел, что по коридору идет Льюис с портфелем в руке.

– Мне нужно с вами поговорить. – Я отошел, давая профессору возможность открыть дверь, потом первым протиснулся в кабинет. Льюис вошел следом и закрыл дверь, не глядя, как я мечусь по комнате. Наконец он присел на край стола и положил рядом портфель. – Вы должны снова поставить нас с Бонни в пару.

Льюис поднял бровь.

– Не уверен, что это сработает, Кромвель.

– Вот только не надо! – рявкнул я. – Не надо этого профессорского тона. – Я остановился перед ним. – Она больна.

Льюис ничего не сказал, лишь смотрел на меня с сочувствием и пониманием.

– Вы знали, – процедил я сквозь зубы. Он кивнул. – И давно?

– Я узнал всего пару недель назад.

Я обессиленно опустился в кресло перед столом.

– Она из-за этого отказалась со мной работать?

– Вам лучше спросить об этом у самой Бонни, Кромвель.

Кровь отлила у меня от лица.

– Она ушла из-за того, что я ее доставал, не помогал с композицией… Она знала, что ее время на исходе, а я… я… – Я покачал головой, закрыл лицо руками и прошипел: – Нет.

Льюис подошел к стоявшей в углу кофеварке и спросил:

– Будете кофе?

Я уставился на него и уже хотел было отказаться, но потом понял, что идти мне некуда. Больше мне не с кем поговорить.

– Ага. Черный, без сахара.

Льюис принялся колдовать над кофемашиной, а я стал рассматривать картины и фотографии на стенах, и под конец мой взгляд остановился на той, что висела над столом преподавателя.

– Бонни понравилась выставка, – проговорил я.

Льюис повернулся ко мне и улыбнулся:

– Правда?

– Цвета ее просто очаровали. – Я вспомнил, как Бонни сидела рядом со мной на табурете, пока я играл на гитаре. – Она просто обожает музыку, и точка. Только и думает о том, как бы отточить свои навыки.

– А вы? – спросил профессор, поставив передо мной кофе. Взяв свою кружку, он сел за стол.

Я снова посмотрел на фотографию, которая привлекла мое внимание: ту, на которой Льюис дирижировал оркестром в Альберт-холле.

– До сих пор я не осознавал, как сильно люблю музыку. – Я покачал головой. – Нет, это ложь. Осознавал.

Больше я не стал ничего говорить, потому что пока не чувствовал в себе готовности думать о причине, заставившей меня перестать играть. Сейчас я не мог думать ни о ком и ни о чем, кроме Бонни.

Льюис сел прямо и облокотился о столешницу:

– Простите мое любопытство, но мне показалось, что вы с мисс Фаррадей в последнее время сблизились.

Я мрачно смотрел в свою кружку.

– Да.

Льюис вздохнул:

– Извините, Кромвель, вам сейчас, наверное, очень тяжело. Не успели вы сблизиться, как… Случилось такое.

– Бонни сейчас гораздо труднее.

– Да, вы правы, – согласился Льюис.

– Она так хочет у вас учиться. – Я посмотрел на преподавателя. – Мечтает в конце года представить на ваш суд свое музыкальное произведение.

Льюис кивнул. Понимание того, как нелегко приходилось Бонни, накатило на меня так остро, что я едва не закричал.

– Она не сможет этого сделать, да? – У меня перехватило дух, горло сдавило спазмом, так что я не мог вздохнуть. Я уставился на свои ладони. – Я изучил этот вопрос. Все говорят, мол, не нужно гуглить такие вещи, но я не мог иначе. – Я сглотнул ком в горле. – Она будет ходить до последнего, пока не окажется прикованной к постели. У нее начнут болеть и отекать руки и ноги. – Я потер грудь, мой голос становился все более хриплым. – Ей будет все труднее дышать, потому что легкие будут все слабее. Почки и печень начнут отказывать. – Я зажмурился, изо всех сил стараясь держать себя в руках, и попытался представить себе Бонни в таком состоянии. Попытался представить, как она лежит, прикованная к кровати: она до последнего будет сильна духом, в то время как ее тело день ото дня будет слабеть. Я не мог с таким смириться, черт подери.

– Вы хотите ей помочь?

Я посмотрел Льюису в глаза:

– Я хочу дать ей музыку, просто обязан. – Я постучал себя пальцем по голове. – Музыка уже зреет во мне, словно мое сердце само знает, что я должен сделать для Бонни. Музыка даст ей силы бороться дальше. – Меня переполняла нервная энергия, так что я, не в силах усидеть на месте, вскочил и принялся расхаживать взад-вперед перед столом. – Я постоянно слышу мелодии. Слышу отдельные фрагменты: струнные, деревянные духовые, медные духовые. Они играют одну и ту же музыку, показывают мне свой цветовой рисунок, ведут меня за собой. Это давит на мозг. Мне нужно выпустить эту музыку.

Льюис пристально наблюдал за мной, кажется, совершенно забыв про кофе.

– Я знаю, каково это.

– Знаете?

Преподаватель указал на фотографию, на которой он дирижировал оркестром.

– Это произведение, мое любимое, родилось, когда я потерял дорогого мне человека. У меня украли жизнь, которая должна была принадлежать мне. – Он встал, подошел к стене и посмотрел на фото. – Я потерял свою любовь по собственной глупости, а вместо нее в голове осталась неумолкающая музыка. Я должен был ее записать, ноты и мелодии преследовали меня, пока не выплеснулись на бумагу. – Он усмехнулся. – После того как я написал ту симфонию и явил ее миру, она продолжала преследовать меня и преследует до сих пор. – Он провел ладонью по волосам. – Даже сейчас, спустя столько лет, я не могу исполнять это произведение, потому что оно напоминает мне о том, что я мог бы иметь, кого мог бы любить, напоминает о жизни, которую мог бы прожить. Вот только я все испортил.

Льюис подошел ко мне и осторожно положил руку на плечо.

– Не отпускайте ее, если она так для вас важна, Кромвель. Сейчас Бонни нуждается в вас как никогда. – Он смотрел прямо перед собой пустым взглядом. – Возможно, лишь вы можете дать ей то, в чем она так нуждается. Музыку. Она может стать для Бонни исцелением и утешением. Если эта девушка вам небезразлична – а я полагаю, что так оно и есть, – то знайте: вы можете преподнести ей незабываемые дары. Ни о ком другом я такого сказать не могу.

Льюис посмотрел на часы.

– Нам пора на занятие, мистер Дин.

Я встал и направился к двери.

– Спасибо.

Льюис улыбнулся мне слегка натянуто.

– Если понадоблюсь – я всегда здесь, Кромвель.

Уже в дверях аудитории я замер как громом пораженный: Бонни сидела на своем обычном месте и листала конспект. Я смотрел на нее и упивался этим зрелищем. Мне было наплевать, наблюдают за мной другие студенты или нет. Бонни по своему обыкновению была в джинсах и джемпере, на сей раз розовом, а волосы собрала в растрепанный пучок. Сейчас она казалась мне самой прекрасной девушкой на свете.

Из ступора меня вывело негромкое покашливание: у меня за спиной стоял Льюис. Набрав в легкие побольше воздуха, я шагнул в аудиторию. Бонни подняла голову и побледнела, наблюдая, как я иду вверх по ступеням. Зато глаза у нее так и сияли. Было очевидно: она волнуется, гадая, что я стану делать. По тому, как напряглось ее хрупкое тело, по тому, как дрогнули ее брови, я понял: девушку мучает чувство вины.

Остановившись рядом с Бонни, я наклонился, совершенно не заботясь о том, что подумают остальные студенты, и прижался губами к ее губам. Она даже не попыталась меня оттолкнуть, наоборот, с жаром ответила на поцелуй, словно так и надо.

Поцеловав Бонни, я выпрямился, сел рядом с ней, взял девушку за руку и притянул ближе, так что наши соединенные руки легли мне на колено. Я посмотрел на стоявшего перед классом Льюиса. Преподаватель слегка улыбнулся, потом повернулся и стал что-то писать на доске. Я снова взглянул на Бонни – у нее розовели щеки. Студенты перешептывались и вовсю пялились на нас.

Ну и пусть смотрят.

Бонни резко отвернулась от меня и стала смотреть на доску, потом все-таки скосила на меня глаза.

– Фаррадей, – сказал я.

Глаза девушки наполнились слезами, и мне стало так больно, словно по груди саданули стальным ломом.

Но потом она улыбнулась и прошептала:

– Дин.

Я крепче сжал ее ладошку и стал слушать Льюиса. На протяжении всего занятия я не выпускал руку Бонни. Я ничего не записывал, но на учебу мне было плевать. Сейчас важнее всего было держать Бонни за руку.

По окончании занятия я ненадолго выпустил Бонни, чтобы дать ей возможность собрать вещи, а потом снова взял за руку, помог ей спуститься. Мы вышли в коридор. Бонни, не говоря ни слова, шла за мной, пока мы не добрались до музыкальных классов.

У нее подгибались ноги, и я крепко обнял ее за талию. Теперь я знал, что с ней происходит, и подмечал детали, на которые раньше не обращал внимания. Она с трудом передвигалась; когда ее ступня касалась деревянного пола, у меня в ушах словно ударяли в барабан. Дыхание у нее было неглубокое, неровное, оно резко диссонировало с ее светлым образом.

Все эти звуки отражались у меня в сознании темными цветами, которые мне тяжело было видеть, особенно учитывая, что исходили они от Бонни.

Я привел ее в комнату для репетиций, усадил на стул, поцеловал в губы, а потом притащил стоявший возле пианино табурет и сел рядом с девушкой.

Бонни смотрела на меня своими огромными карими глазами, и, глядя, как она переплетает пальцы, я понял, что она нервничает.

Я не мог отвести глаз от ее лица. Кажется, с тех пор, как я узнал про ее больное сердце, она казалась мне все прекраснее и прекраснее. Наверное, я так на нее загляделся, что потерял счет времени, потому что Бонни заправила за ухо прядь волос и прошептала:

– Кромвель.

Звук собственного имени вырвал меня из задумчивости, я моргнул. Бонни смотрела на меня встревоженно, потом вдруг потупилась и стала рассматривать свои руки.

– Мы снова будем работать вместе, – сказал я. Бонни резко подняла голову. – Над композицией для Льюиса.

– Кромвель…

Она грустно покачала головой.

Я потер свободную руку о джинсы.

– Я снова хочу играть. – Закрыл глаза и увидел, что цвета у меня в сознании стали ярче и насыщеннее после этого признания. Бонни сжала мою руку. Открыл глаза. – Я хочу играть благодаря тебе.

– Благодаря мне?

Я присел на корточки, так что наши с Бонни глаза оказались на одном уровне, сжал лицо девушки в ладонях и почувствовал, как губы сами собой расплываются в улыбке.

– Благодаря тебе, твоим вопросам и упорству я взглянул в глаза правде, которую не хотел признавать. Ты все настаивала и настаивала, и в какой-то момент я уже не мог делать вид, что ничего не чувствую. Ты не отставала, и в конце концов я оказался в этом классе и взял в руки инструменты, к которым не прикасался три года.

Я поцеловал ее в лоб.

– Я боролся с любовью к музыке, боролся с тобой. Но тогда, в кофейне, я услышал, как ты поешь… Во всем мире остались только ты и звон гитары, и я наконец увидел в тебе что-то, чего не замечал раньше – я понял, что мы с тобой похожи. Ты, как и я, любишь музыку, вот только, в отличие от меня, не боишься показывать свою любовь миру. – У меня внутри все сжалось. – Теперь, когда я все знаю… моя тяга к музыке стала еще больше. Мне как никогда хочется играть.

Бонни покачала головой, явно собираясь спорить, но я ее перебил:

– Ты снова пробудила во мне желание сочинять музыку, Бонни Фаррадей. Позволь мне делать это вместе с тобой.

Бонни опустила глаза и тихо проговорила:

– Кромвель. Скоро все станет намного хуже. – Я затаил дыхание. – У тебя вся жизнь впереди. Ты можешь создать великие музыкальные произведения. – Она сглотнула и посмотрела мне прямо в глаза. – Я словно камень у тебя на шее, не даю двигаться вперед. Не нужно жертвовать собой ради меня. – Она горестно улыбнулась. – Мне никогда не сочинить ничего даже близко похожего на шедевры, которые ты создаешь играючи. Ты – большой корабль, а я – всего лишь балласт.

Я понимал: сейчас она говорит не только о музыке. Бонни говорила о себе, обо мне, о нас.

– Тогда тебе повезло, что я музыкальный гений и могу направить тебя в нужное русло. – Я кривовато улыбнулся. Грустная улыбка Бонни стала веселой. Я поцеловал кончик ее носа – просто потому что мог это сделать. – Я никуда не уйду. Если ты еще не поняла, объясняю: я упрямый и творю все, что мне в голову взбредет. – Я встал, поднял табурет и подошел к пианино, потом кивком подозвал Бонни. – Тащи сюда свою задницу, Фаррадей.

Я видел, что в душе девушки идет напряженная борьба, и наблюдал, что же она решит делать. Наконец Бонни глубоко вздохнула, поднялась с места и села рядом со мной. От ее близости кровь быстрее побежала у меня по жилам.

– В таком случае, я надеюсь, ты оправдаешь мои ожидания, Дин. Разрекламировал ты себя великолепно.

Я рассмеялся, но Бонни вдруг застыла как громом пораженная.

Мое веселье разом испарилось.

– Что такое?

– Ты засмеялся. – Губы девушки растянулись в широкой улыбке. – Кромвель Дин, самый мрачный человек этого столетия, только что засмеялся. – Она закрыла глаза, и у меня сладко заныло сердце от умиления. – И смех у тебя ярко-желтый, как солнце.

Она открыла глаза.

– Так у тебя теперь тоже синестезия?

– Нет. Когда ты рассмеялся… – Бонни подтолкнула меня локтем в бок. – Твой смех осветил комнату.

Я усмехнулся и коснулся клавиатуры. Стоило мне ощутить под пальцами гладкую полированную поверхность клавиш, я словно вернулся домой после долгого путешествия. Пальцы сами собой сыграли несколько тактов, разминаясь перед тем, как начать творить музыку.

– Нам нужна тема.

– Знаю, что нужна. Если помнишь, я уже давно пытаюсь тебя уговорить помочь мне выбрать какую-то тему.

Я кивнул, чувство вины сдавило мне грудь.

– Теперь я здесь.

Бонни положила голову мне на плечо.

– Теперь ты здесь.

В ее голосе явственно звучало сомнение, словно она полагала, что на самом деле мне здесь быть не следовало. Что ж, теперь-то она знает, что я очень упрямый.

Какое-то время я молчал, предоставив Бонни возможность подумать.

– Нужно что-то личное, – наконец сказала она. Я кивнул. – Как насчет моей истории?

Бонни нервно взглянула на меня из-под длинных ресниц.

– Про мое сердце.

В глазах девушки сверкнули слезы.

– А также обо всем, что с этим сопряжено. Борьба. Неуверенность. Радость или… – Бонни не закончила предложение, да это и не требовалось.

– Да, – хрипло выдохнул я. – Хорошо.

У меня в голове уже кипели идеи, выстраивались ряды нот. Тихо запели скрипки, трубы и флейты подхватили мелодию.

– А с твоей стороны?

Я недоуменно посмотрел на нее.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты тоже должен что-то добавить.

Я сжал кулаки.

– У меня ничего нет.

Яма, уже давно угнездившаяся у меня в животе, грозила прорваться наружу. На красивом лице Бонни читалось разочарование, но, вопреки своему обыкновению, на этот раз она не стала меня понуждать. Ее молчание так и кричало о том, что девушку глубоко печалит ответ. Однако мои внутренние стены как всегда в таких случаях начали подниматься.

– Мне очень понравился отрывок, который ты сыграл тем вечером. Тот, что ты не закончил.

Я зажмурился.

– Нет.

Я опять вел себя как моральный урод и знал об этом, но я просто… не мог.

Бонни положила голову мне на плечо. Забавно. Она и раньше так делала, но теперь я видел, какой у нее усталый вид. А может, теперь Бонни просто перестала скрывать свою усталость и позволила мне видеть себя настоящую. Больше ей не нужно было притворяться.

В отличие от меня.

Мои пальцы пришли в движение, а в памяти, словно хищные грифы, кружили ее слова. «Мне очень понравился отрывок, который ты сыграл тем вечером. Тот, что ты не закончил».

Наклонившись, я легонько поцеловал Бонни в макушку, а мои руки следовали за бьющейся в висках музыкой. Короткая, ритмичная, единственная нота. Словно сердцебиение. Потом еще одна. Люди. Множество людей, чьи сердца бьются и бьются. Еще больше людей, еще больше сердец стучат в унисон… а потом…

– Мое, – сказала Бонни, не открывая глаз. Она мгновенно поняла, что именно я рассказываю своей мелодией. Одна-единственная нежная нота, выбивающаяся из общего ритма, звучащая сама по себе. Бонни улыбнулась, а мелодия все развивалась, становилась ярче и легче.

Фиолетово-синий цвет в моем разуме.

Бонни слушала, крепко ухватившись за мою руку.

– Здесь, – время от времени говорила она. – Повтори это место. – Я повторял. – Добавь струнные, – просила она. – Скрипки и альты берут самые высокие ноты.

Я играл, а Бонни записывала мелодию на нотном листе. Прошло несколько часов. В какой-то момент я посмотрел на привалившуюся к моему плечу Бонни и понял, что она уснула. Я убрал руки с клавиш и какое-то время смотрел на умиротворенное лицо девушки.

Чем дольше я смотрел, тем сильнее долбил по моим внутренностям невидимый стальной лом. Казалось, волна злости прожигает мои кости насквозь, потому что Бонни Фаррадей была совершенна.

Само совершенство с несовершенным сердцем.

Я снова посмотрел на пианино. При виде черно-белых клавиш меня окатила привычная боль потери, так что перехватило дыхание. Эмоции, которые я так долго прятал внутри, грозились вырваться наружу. Вот только я не мог одновременно бороться и с ними, и с постигшим нас с Бонни несчастьем. Я слушал дыхание девушки и изо всех сил старался не разрыдаться.

Нужно думать только о Бонни, о ней одной.

Мы с ней мало говорили о ее болезни, но она успела рассказать кое-что из того, что узнала от докторов. Она намеревалась ходить на занятия так долго, как только сможет. В ее глазах горела отчаянная решимость. И все же я видел, как сильно она устает, с каким трудом справляется с самыми простыми задачами. Было совершенно ясно: очень скоро учеба станет ей не по силам.

Я обнял девушку за плечи, крепко прижал к груди и стал смотреть на серую стену. Пусть Бонни поспит. Странно: до сих пор мне казалось, что я не могу испытывать к кому-то глубокую привязанность и любовь, и все же вот он я, держу в объятиях спящую Бонни Фаррадей, и это выходит у меня так естественно, словно я именно для этого и появился на свет.

Сегодня я загонял нас обоих. Впредь нельзя заставлять девушку так напрягаться. Прошло еще около получаса. Наконец Бонни пошевелилась, ее веки дрогнули, глаза открылись, и несколько секунд она смотрела на меня, явно не понимая, что происходит, а потом ее щеки покраснели.

– Кромвель… Мне так жаль…

Я ухватил ее за подбородок большим и указательным пальцами.

– Взгляни на меня, Бонни. – Девушка упорно отводила глаза, но потом все же посмотрела мне в лицо. – Тебе нужно было поспать. Все в порядке.

– Извини, – смущенно пробормотала она.

Я заметил, что ее глаза подозрительно блестят, и это едва не разбило мне сердце. Я наклонился и поцеловал ее, а она поцеловала меня в ответ. Уткнувшись лбом в ее лоб, я проговорил:

– Давай кое о чем договоримся. Если тебе вдруг понадобится отдохнуть, если ты в это время будешь на занятиях, ты приходишь ко мне. Если тебе что-то понадобится, ты приходишь ко мне. И не будешь так смущаться. Идет?

Бонни помолчала, потом ответила:

– Идет.

– Отвезу тебя домой. – Я помог ей встать и проводил до своей машины. Как только я сел за руль, Бонни опустила голову мне на плечо и снова заснула. Пока я выезжал с территории кампуса, меня переполняли эмоции. Было чертовски приятно, что Бонни так запросто может заснуть рядом – значит, ей хорошо. Но меня до нервной дрожи пугала ее усталость. Пара часов в музыкальной комнате, пара занятий – и Бонни уже совершенно обессилена.

Я до сих пор слышал первые ноты мелодии, которую мы сегодня начали сочинять: масса размеренно бьющихся сердец и одно одинокое сердцебиение, выбивающееся из этого стройного гула. С того момента, как я приехал в Джефферсон, все вокруг тоже вели себя предсказуемо и размеренно – все, кроме одной девушки по имени Бонни Фаррадей.

Единственное исключение из правил.

Когда я затормозил перед домом Бонни, она еще спала. Бросив один-единственный взгляд на ее хорошенькое личико, я поднял девушку на руки и понес к дому. Дверь открылась прежде, чем я успел постучать. Мама Бонни показала, как пройти в комнату дочери. Я уложил девушку на кровать, но Бонни так и не проснулась.

Я поцеловал ее в висок и шепнул на ухо: «Скоро увидимся, Фаррадей», после чего выпрямился и уже хотел уйти, но ноги не слушались. У меня ушло минут пять на то, чтобы уговорить себя сдвинуться с места и выйти в коридор. Мама Бонни наблюдала за мной, стоя у двери.

Она закрыла за мной дверь, когда я наконец вышел из комнаты. Я провел рукой по волосам.

– Сначала она заснула в музыкальном классе, когда мы занимались, а потом – в моей машине.

Не знаю, доводилось ли мне прежде видеть боль в людских глазах, но в тот момент, глядя на миссис Фаррадей, я очень отчетливо увидел в ее взгляде страдание. Она теряла Бонни, теряла дочь, своего ребенка, и все же ей приходилось держать себя в руках и беспомощно наблюдать.

При мысли об этом мне стало трудно дышать.

– Она слабеет, – проговорила миссис Фаррадей. Не ожидал, что в ее голосе прозвенит такая сила. Я посмотрел на закрытую дверь, как будто мог сквозь нее увидеть лежавшую в кровати Бонни. Из-за слов миссис Фаррадей у меня замерло сердце. На плечо опустилась теплая рука. – Она хочет оставаться в колледже как можно дольше, но не знаю, насколько это целесообразно. Я бы сказала, у нее есть еще недели три, прежде чем она совершенно ослабнет. Главным образом проблема в ее дыхании, в легких.

– Так скоро? – Мой голос так хрипел, словно в горло мне насыпали пригоршню гравия.

– Плохи дела, сынок. – На миг мне показалось, что миссис Фаррадей вот-вот сорвется, но потом она пригладила волосы и улыбнулась: – Но она сильная, Кромвель. Она твердо намерена получить сердце. Мы каждый день молимся о чуде. Это случится, я знаю.

– Я хочу быть здесь, – сдавленно проговорил я. – Когда Бонни не сможет ходить на занятия, я хочу по-прежнему ее видеть.

– Я свою дочь знаю, Кромвель. Она тоже захочет видеться с тобой. – Миссис Фаррадей взяла меня за руку. – Возможно, ты – ангел-хранитель, посланный ей на помощь в трудную минуту.

Меня захлестнул целый поток эмоций, совершенно лишив способности говорить.

– Мы уедем в Чарльстон на несколько дней, – продолжала миссис Фаррадей. – Сам понимаешь, нужно еще раз проконсультироваться со специалистами. Уверена, Бонни даст тебе знать, когда мы вернемся.

Я едва не попросил позволения поехать вместе с ними, но потом увидел, как горестно поникли плечи женщины, и промолчал. Сдержанно кивнув, я вышел из дома. Когда я уже спускался с крыльца, мама Бонни сказала:

– Если увидишь Истона, не мог бы ты передать ему, чтобы возвращался домой? – Она опустила голову. – Его сестра сейчас как никогда нуждается в лучшем друге.

Я кивнул и сел в машину. Вернувшись в нашу комнату в общежитии, я обнаружил Истона там. Едва я закрыл за собой дверь, как приятель налетел на меня, схватил за грудки и впечатал в дверь.

– Какого черта ты творишь с моей сестрой? – выплюнул он. Физиономия у него покраснела, как свекла. Я попытался было его оттолкнуть, но с тем же успехом можно было бороться с кирпичной стенкой.

В конце концов я оторвал от себя его руки и прижал Истона к стене, но он все не унимался.

– Она тебе не цыпочка на одну ночь! – прошипел он, размахнулся и вмазал мне кулаком по лицу. Я ощутил на языке вкус крови, сгреб Истона в охапку и держал, не давая возможности и дальше меня мутузить.

– Я это знаю, придурок! – злобно заорал я. Истон пытался отбиваться, так что пришлось прижать его шею плечом. – Знаю, что она не такая! – Я надавил сильнее, так что приятель захрипел. – Думаешь, я этого не понимаю? Она… – Я умолк, потому что вертевшийся на языке ответ поразил меня. – Она – все, Истон! Черт подери, она – все для меня!

Истон замер, и я выпустил его. Он тяжело дышал, его грудь раздувалась как кузнечные мехи, на щеках все еще темнели багровые пятна румянца. Я заметил, что глаза у него опухшие и красные. Кровь капала из разбитой губы, стекала по подбородку.

Истон обессиленно привалился к стене, и я пригляделся к нему внимательнее. Раньше его неизменно окружали яркие цвета, целая радуга неона, а сейчас от него исходили лишь черные, серые и темно-синие оттенки.

– Она умирает, – тихо проговорил он, и его лицо мучительно исказилось. Я чувствовал исходившие от его тела волны страха. Истон посмотрел на меня, но было совершенно очевидно: он меня не видит. – Она так долго боролась с болезнью, но та все-таки берет верх. Ее сердце. – Он взглянул мне в глаза. – Бонни умирает.

– Возможно, для нее найдется сердце.

Истон мрачно рассмеялся:

– Ты хоть представляешь, как редко находится донор? Да еще такой, чтобы по всем показателям подошел? – Я стиснул зубы, понимая, что ни черта не понимаю во всей этой врачебной кухне. Помимо информации, полученной из Интернета, я ничего не знал. Истон медленно осел на пол, прижимаясь спиной к стене.

– Такая удача редко кому выпадает. Почти никогда, – прошептал он. Его глаза были наполнены отчаянием. Он уткнулся затылком в стену. – За эти годы сестре сделали столько операций. – Он покачал головой. – Я-то думал, ей стало лучше, думал…

– Клапан начал отказывать, – сказал я, хотя Истон и так уже наверняка об этом знал.

– Как же мир будет существовать без Бонни?

Я похолодел, потому что до сих пор не позволял себе даже думать о таком. Без Бонни Фаррадей мир стал бы…

Я встряхнул головой:

– Она сильная. – Истон кивнул, но было видно, что он не верит в счастливый исход. – Она очень сильная.

– Бонни действительно сильная, а вот ее сердце – нет. – Взгляд Истона расфокусировался, цвета вокруг него стали совсем темными. Это напомнило мне о его последней картине. – Она может быть сильной лишь настолько, насколько позволяет ее сердце. – Он вздохнул и провел ладонями по лицу. – Ведь я знал, что что-то не так. – Я посмотрел на незаконченную картину на мольберте. – Чувствовал, что она врет, скрывает правду. – Он похлопал себя по виску. – Мы же близнецы.

– Она хотела вести нормальную жизнь, пока может.

Истон посмотрел на меня с недобрым прищуром.

– Вы же на дух друг друга не переносили.

– Нет. Не совсем так.

Он покачал головой:

– Бонни слишком хрупкая. – После этих его слов искорка злости, тлеющая у меня в животе, проснулась, и меня словно охватило пламя, потому что я знал: именно об этом предупреждал меня Истон. Увы, теперь уже слишком поздно. Истон меня не понимал и, разумеется, не понял наших отношений с Бонни, нашей духовной близости. – Она слишком слаба, чтобы иметь дело с засранцем вроде тебя.

– Она нуждается во мне. Я ей нужен.

Истон закрыл глаза и тяжело дышал.

– И ты ей тоже нужен, – продолжил я. Истон заметно напрягся всем телом. – Сейчас ты нужен ей как никогда.

Несколько секунд прошло в напряженном молчании.

– Знаю, – проговорил он в конце концов. Я прислонился к кровати, чувствуя, как на плечи давит огромный, незримый груз. Истон долго сидел на полу, не говоря ни слова, и я уже было решил, что больше он ничего не скажет. А потом он прошептал: – Она не может умереть.

Я посмотрел на Истона: по его щекам текли слезы. У меня замерло сердце, в горле встал ком, как вчера вечером. У Истона задрожали губы. Я впервые видел его настоящего, без извечной жизнерадостной маски. Сейчас он был абсолютно серьезен.

– Она моя сестра, моя близняшка. – Он покачал головой. – Я не могу, Кром, не могу жить без нее.

В глазах у меня помутилось, но я встал и опустился рядом с Истоном. Он сгорбился, втянул голову в плечи и зарыдал. Я стиснул зубы, не зная, что, черт возьми, делать. Слова Истона в полной мере дошли до моего сознания, и мне показалось, будто мне распороли живот. «Она не может умереть».

Я прикусил язык, чтобы тоже не заплакать. Рыдания Истона стали громче, и тогда я вытянул руку, медленно обнял приятеля за плечи и прижал к груди.

Истон привалился ко мне, сотрясаясь всем телом. Я опять посмотрел на стоявшую у противоположной стены картину, на все эти черные спирали и хаотичные серые мазки.

Именно так сейчас чувствовал себя Истон. Он уже давно догадывался, что с Бонни что-то не так, но не осмеливался спросить. Истон рыдал у меня на плече, а я смотрел на картину и как наяву видел лицо Бонни, ее карие глаза и каштановые волосы, нежные черты. Как она сидела на той сцене с гитарой в руках, а изо рта у нее вылетали фиолетово-синие звуки. Меня вдруг обуял животный страх, из легких куда-то делся весь кислород, и я жадно втянул в себя воздух, чтобы не задохнуться. Я боялся, что потеряю Бонни прежде, чем сумею узнать ее лучше. Боялся, что мой любимый цвет вырвут из жизни. Бонни заберут у меня, а ведь она могла бы оставить свой след в истории.

Я встряхнул головой, не обращая внимания на бегущую по щеке слезу.

– Она не умрет, – сказал я, крепче прижимая к себе Истона. – Не умрет.

В памяти всплыло лицо отца, а вместе с ним и напоминание о пустоте, что поселилась у меня в сердце после его смерти.

Эту пустоту ничем невозможно было заполнить… А потом в мою жизнь вдруг вошла Бонни Фаррадей и принялась дарить мне то, чего мне все это время так недоставало, хоть я этого и не понимал, – серебро.

Счастье.

Себя.

– Она не умрет, – повторил я в последний раз, чтобы эти слова хорошенько отпечатались у меня в сознании.

Минут через десять Истон поднял голову, вытер слезы плечом и тоже посмотрел на картину.

– Мне нужно ее увидеть.

Я кивнул, соглашаясь, и Истон встал. Я тоже поднялся, отошел от двери и сел на свою кровать, а Истон переступил с ноги на ногу и почесал в затылке.

– Если уж ты с ней, будь с ней до конца. – Он глубоко вздохнул. – Будет непросто, и Бонни понадобится присутствие всех, кто ее любит. – Истон посмотрел мне прямо в глаза, в его взгляде читался открытый вызов. – Она держится и не подает виду, но в глубине души ей страшно, она в ужасе. – Он сглотнул, и я ощутил, как ком в горле разбух еще больше. – Она не умрет, Кром. В ней столько жизни, что если ее сейчас у нас заберут…

Он опять посмотрел на меня, и теперь на его лице была одна лишь решимость.

– Она – лучшая из нас двоих. Я всегда это знал.

Мгновение казалось, что Истон хочет сказать что-то еще, но потом он повернулся и вышел из комнаты, оставив после себя тень черных и темно-синих цветов. Я подозревал, что в этой комнате не появится других оттенков, до тех пор пока Бонни не получит новое сердце.

Я лежал на кровати и смотрел в потолок еще около часа, потом встал и принял душ. Водяные струи били меня по затылку, стекали по плечам, а в голове стучали слова Бонни про незаконченный музыкальный отрывок, который я спонтанно сыграл той ночью. Тот, к которому я не прикасался уже три года. Я уткнулся лбом в стену и закрыл глаза, но шум воды, напоминающий о дожде за окном и о давно пролитых слезах, воскрешал в памяти ту музыку.

Перед глазами у меня танцевали исходившие от Истона темные цвета, музыка в сознании гремела все громче, и я никак не мог ее приглушить. Как ревущий поток сносит ветхую дамбу, так эта музыка разрушала мои внутренние стены.

В душевой было тихо, никому, кроме меня, не пришло в голову помыться посреди ночи, и я радовался одиночеству. Мои ладони скользили по холодной плитке, колени разом ослабли, а в сердце звучала проклятая музыка, раскалывая его пополам. Только теперь помимо отцовского лица я видел еще и личико Бонни. Я помотал головой, силясь прогнать эти видения, потому что не мог выносить такого наплыва эмоций. Я просто тонул в воспоминаниях и новых страхах.

В голове мельтешили цвета, словно взорвался разноцветный фейерверк, мышцы живота напряглись, сердце бешено стучало, а ноги то и дело вздрагивали. Я рухнул на пол, горячая вода, льющаяся мне на голову, сменилась холодной. А потом пришли слезы. Слезы смешивались с водой, застилали глаза, стекали на пол. Вот только легче мне не становилось.

Избавиться от этих чувств можно было только с помощью «дара», которым я был наделен с рождения. Я кое-как сел и посмотрел на свои трясущиеся руки, сжал кулаки, борясь с желанием разбить костяшки о стену. Но я не стал этого делать, потому что потребность творить заслонила собой все прочие желания. Мои руки – это инструменты, только они помогут мне выплеснуть эти эмоции.

Есть люди, считающие синестезию Божьим даром. Отчасти так и есть, не буду отрицать. Но из-за этого дара я временами испытывал такие сильные эмоции, что не мог с ними справиться. На мой взгляд, это самое настоящее проклятие. Я видел свои чувства, ощущал, мог попробовать на вкус, и разум протестовал против такого изобилия переживаний. Когда я думал о Бонни, когда вспоминал о последней встрече с отцом… Я согнулся пополам, потому что боль в животе стала невыносимой, словно кто-то лупил меня по ребрам бейсбольной битой; в сердце накопилось столько печали, что трудно было дышать.

Я перевел дыхание и поднялся на ноги. Натянул одежду прямо на мокрое тело и побежал. Стрелой промчавшись через двор, я оказался у здания музыкальных классов, влетел в дверь и заскочил в первую же аудиторию. Я не стал терять времени и включать свет – просто сел за пианино и открыл крышку. В огромное окно светила луна, заливая черные и белые клавиши серебристым сиянием.

Серебро.

Было такое чувство, будто отец сейчас наблюдает за мной, указывает мне дорогу к счастью, с которой я сбился. Музыка, моя величайшая, потерянная ныне любовь, нашла меня снова, благодаря одной девушке в фиолетовом платье.

Это она мой ниспосланный Богом дар. Именно Бонни снова вернула меня к жизни.

Руки опустились на клавиши, и, закрыв глаза, я начал играть. Мелодия, побудившая меня забросить классику и переключиться на электронную музыку, изливалась из моей души, – так рвется на волю узник, который столько лет провел в камере, что потерял счет годам. Я растворился в нотах. Своей музыкой я рассказывал о том, как моя мама вошла в комнату и сказала, что папы больше нет, что на пороге нашего дома появился офицер и принес солдатские жетоны. В ночь, когда я узнал о смерти отца, мое сердце разбилось вдребезги от боли и сожаления. Музыка заполнила собой все пространство вокруг меня, так что я не мог вздохнуть. У меня болели руки, а я все играл, играл и играл. Теперь из моего сердца изливались новые ноты – кажется, они всегда жили в моей душе. Душа разрывалась, но руки не сделали ни одного неверного движения. Воспоминания падали мне под ноги, как гранаты, но пальцы уверенно вели меня по этому минному полю.

Потом, когда музыка закончилась, взорвавшись напоследок градом выстрелов, когда отзвучало последнее «прости», обращенное к павшему солдату, герою войны… моему герою… руки замерли. Глаза открылись, казалось, будто в них насыпали песка… но теперь я мог дышать.

В сознании намертво отпечатался цветной узор получившейся мелодии – дань памяти моему отцу. Питер Дин.

– Папа, – прошептал я, и это слово разнеслось по комнате печальным эхом. Я прижался лбом к крышке пианино, наверняка зная: эта вещь – лучшее из всего, что я когда-либо написал. Половина тяжкого груза, давившего мне на плечи, исчезла. Я поднял голову и вытер слезы, думая о том, что есть человек, которому нужно услышать эту вещь.

Мне придется сыграть ее еще раз.

Когда Бонни вернется, она услышит эту музыку.

Мне нужно, чтобы она ее услышала.

Нужно, и все тут.

Глава 18

Бонни

Я лежала в постели и слушала музыку, как вдруг вошел Истон. Я села, стянула с головы наушники и протянула руку. При виде брата мне стало горько.

– Истон, – хрипло прошептала я. Я старалась дышать глубоко и размеренно, но легкие мне больше этого не позволяли. Поудобнее откинувшись на подушку, я стиснула зубы – даже такое незначительное движение потребовало огромных усилий.

Но когда брат взял меня за руку, я сразу почувствовала прилив сил. Истон присел на край кровати. Глаза у него покраснели, лицо было бледное.

– Со мной все хорошо, – сказала я, постаравшись крепче сжать его ладонь.

Истон слабо улыбнулся:

– Только не ври мне, Бонни. Ты никогда меня не обманывала, и сейчас не нужно начинать.

На этот раз слабо улыбнулась я:

– Я твердо намерена поправиться.

– Знаю. – Брат уселся рядом со мной, и мы привалились к спинке кровати. Я не выпускала его руку. Даже в детстве мне становилось легче, если мы с ним держались за руки, и сейчас ничего не изменилось.

– Прошло десять лет, – сказал он хрипло. Я кивнула. Десять лет назад у меня начались проблемы с сердцем. Глаза Истона сияли… гордостью? – Ты отчаянно сражалась, Бонни.

Мне не удалось сдержать слезы.

– И ты тоже.

Истон насмешливо фыркнул, но я говорила искренне.

– До тебя мне далеко. – Он вздохнул и постучал себя по виску указательным пальцем. – Я убежден: содержимое моей черепушки напрямую связано с твоим сердечком. – У меня внутри все упало. – Думаю, когда нас только зачали, я уже был связан с тобой. Когда твое сердце начало отказывать, то же самое случилось и с моим мозгом.

Я передвинулась, так чтобы сесть напротив брата, и сжала его щеки ладонями.

– Между твоим мозгом и моим сердцем нет никакой связи, Истон. Твое здоровье в полном порядке. – Я коснулась кожаного напульсника, который брат носил не снимая, и сдвинула его, так что стал виден шрам на запястье. У Истона на скулах заходили желваки, когда я провела пальцем по выпуклому рубцу.

Грудь обожгло резкой болью.

– Ты должен мне пообещать, Истон. – Я посмотрела в его голубые глаза. – Пообещай, что всегда будешь сильным, вне зависимости от того, что случится. Не поддавайся своим внутренним демонам. – Истон отвел глаза, и я потянула его за руку. – Обещай, что поговоришь со своим психотерапевтом. С мамой, папой, с Кромвелем. Хоть с кем-нибудь.

– Кромвель ничего не знает. Только вы, ребята, в курсе.

– Тогда поговори с нами. – Я с тревогой смотрела на брата. – Как ты сейчас?

– Грущу, – ответил он, разбив вдребезги остатки моего бесполезного сердца. – Из-за тебя. Я волнуюсь о тебе, а не о своей голове.

Облегчение несколько ослабило боль в груди – в последнее время она мучила меня постоянно.

Истон улыбнулся, так что мне стало тепло на душе, и протянул руку, оттопырив мизинец. Я ухватилась за него своим.

– Обещаю.

Я улыбнулась и снова откинулась на подушку. Веки налились тяжестью.

– Все будет как в прошлый раз. – Я повернула голову, не отрывая ее от подушки, и поглядела на брата. Тот выгнул бровь. – Я про грядущую операцию. – О том, что операция может не состояться, я промолчала, как и о том, что подходящее сердце может не найтись. Никогда не позволяла себе высказывать такое вслух, чтобы не лишать родных надежды.

Лицо Истона болезненно исказилось – очевидно, в его душе тоже боролись боль и призрачная надежда. Я улыбнулась и сказала:

– Я проснусь, а вы будете рядом со мной: ты, мама, папа и…

– И Кромвель, – закончил за меня Истон.

Я посмотрела в глаза брату и, собрав все мужество, о наличии которого даже не подозревала, повторила:

– И Кромвель.

Выражение его лица неуловимо изменилось.

– Думаю, он тебя любит.

Слова брата меня обескуражили. Сердце бухало в груди, как баскетбольный мяч, из которого медленно выпускают воздух – я слышала, как оно тяжело и неровно бьется. На миг я потеряла дар речи. Истон продемонстрировал мне сжатый кулак, и я увидела, что костяшки пальцев покраснели.

– Сегодня ночью я ему врезал.

– Нет, – прошептала я. На большее сил у меня не хватило.

– Я видел вас двоих в Чарльстоне. Видел, как ты его целуешь. – Я почувствовала, как жар приливает к щекам. – И я видел, как ты на него смотришь. – Истон вздохнул. – И как он на тебя смотрит.

– И как же?

– Как будто ты для него – воздух. Как будто ты – вода, способная залить бушующее в его душе адское пламя.

– Истон, – выдохнула я. От счастья мне стало тепло.

– Я должен был удостовериться, что он тебя не обидит. – Истон снова сдвинул напульсник так, чтобы тот закрывал шрам на запястье. – Мне нужно было убедиться, что ты для него не просто развлечение. – Он помолчал, потом грустно проговорил: – Особенно сейчас.

Я улыбнулась, хотя губы дрожали.

– Ты всегда обо мне заботишься.

– Всегда, Бонни. И впредь буду заботиться. – Он улыбнулся – словно солнце выглянуло из-за облаков в осенний день. – Я же твой старший брат, помнишь?

Я возвела глаза к потолку:

– Да уж, ты на целых четыре минуты старше.

Он перестал улыбаться.

– Неважно. Все равно я твой старший брат и должен был убедиться, что Кромвель тебе не навредит.

– Он мне не навредит, – выпалила я, не задумываясь. На душе у меня вдруг стало очень спокойно, потому что я поняла, что это правда. Я знала: Кромвель не сделает мне больно. Я вспомнила о его темно-синих глазах, о растрепанных волосах и оливковой коже, о татуировках, покрывающих его тело, о сверкающих колечках пирсинга, и мое ленивое сердце снова начало биться быстрее и ритмичнее.

Кромвель Дин давал моему сердцу силы.

– Он тебе тоже очень нравится, да? – спросил Истон. Я посмотрела ему в глаза и немедленно покраснела: пока я мечтала о Кромвеле, брат за мной наблюдал.

– Он не такой, как все думают. – Я обвела кончиком пальца розочку на покрывале. – Да, он мрачный и резкий. Когда мы только познакомились, он вел себя просто ужасно. – В памяти зазвучало эхо сочиненной Кромвелем музыки, и мне показалось, что мое тело стало невесомым, и я вот-вот воспарю над кроватью. – Но теперь все изменилось.

– Вот как?

Я покачала головой:

– Он… Он очень обо мне заботится. Держит меня за руку и отказывается отпускать. Хочет быть со мной, даже если мы просто сидим и молчим. А главное, он показывает, что я ему небезразлична – так, как умеет. – Я посмотрела на пианино и представила, как Кромвель сидит за ним, а его руки порхают по клавишам. – Он приносит музыку в мой тихий мир, Истон. – Я улыбнулась, чувствуя тепло в груди. – Он играет для меня, а это говорит моему сердцу больше, чем все слова в мире.

Я попыталась подыскать слова, чтобы выразить свою мысль, но в тот момент мне казалось, что я никогда не смогу найти их и описать, что для меня значили отношения с Кромвелем.

– Кромвель мало говорит, но его мелодии и ноты просто кричат о его чувствах. – Я глубоко вздохнула, и легкие словно обожгло огнем, и все же мне хватило воздуха, чтобы сказать: – Знаю, я эгоистка, но я не могу найти силы, чтобы его прогнать, Истон. – Наши взгляды встретились, и я увидела слезы в глазах брата. – Я знаю, что меня ждет, и знаю, что будет очень тяжело. – Я собралась с духом и продолжала: – И я чувствую себя сильнее, когда Кромвель рядом. – Я представила, как мы с ним сидим на табурете перед пианино: он играет, а я уткнулась головой в его мускулистое предплечье. Как он рассказал мне нашу историю при помощи восьми нот и идеальных квинт. – Можешь считать меня сумасшедшей, наверное, это прозвучит поспешно и напыщенно, но… он говорит с моей душой. Кромвель сломлен и мрачен, я это знаю. И все-таки он впустил меня в свой мир. С первой минуты нашей встречи его музыка нас соединила, и теперь мы уже не можем существовать отдельно друг от друга. – Я покачала головой. – Он говорит, что я его вдохновляю, что со мной ему хочется играть. Я пробудила что-то в его душе.

– Ну, тогда мне не стоит его больше бить, – заметил Истон, ложась рядом со мной.

Я не сдержалась, мне просто необходимо было рассмеяться. Истон улыбнулся, на миг став похожим на прежнего счастливого брата, которого я так любила.

– Он хороший парень. Вдобавок оказалось, что он – хороший друг. – Истон опустил глаза. – Вчера я вроде как сорвался, Бонни. Переживал за тебя.

– Истон… – тихо проговорила я, всей душой переживая за брата и от боли не находя слов утешения.

– А он меня поддержал. Был рядом и дал выплакаться. Он просто сидел и повторял, что ты очень сильная и что все будет хорошо.

– Правда?

Истон кивнул:

– И он говорил искренне, Бонни, это было видно. – Брат посмотрел на меня, и по выражению его лица было совершенно непонятно, о чем он думает. – Кромвель тебя любит. – Он уже во второй раз произнес эти слова, и мое сердце вновь учащенно забилось. Вот чудеса: даже пульс выровнялся. – Я постоянно беспокоюсь за тебя, сестренка. Ты всегда держишься особняком, сторонишься больших компаний, у тебя никогда не было парня. Господи Иисусе, я и подумать не мог, что ты вдруг станешь с кем-то целоваться. Ведь до сих пор ты все силы и время отдавала борьбе за выживание. – Я покраснела. – Но я рад, что ты встретила Кромвеля. – Он крепко сжал мою руку. – Именно сейчас, когда тебе труднее всего приходится. Он поможет тебе через все это пройти.

– Вы все мне поможете: ты, мама, папа и Кромвель. – Я откинула с лица прядь волос. – Я чувствую, что справлюсь, смогу продержаться до тех пор, пока не появится сердце. Тогда я буду спасена. – Я не стала упоминать ни о возможном отторжении нового, ни о миллионе других возможных осложнений, способных загубить все дело, даже если подходящее сердце все-таки найдется.

Усталость наползала на меня теплой, усыпляющей волной.

– Ты завтра поедешь со мной в больницу?

– Конечно, – сказал Истон.

Глаза у меня закрывались, но я по-прежнему чувствовала, что брат сидит рядом. Он никогда меня не бросит. Я засыпала, ощущая, как в воздухе витает надежда – как будто кто-то играл на альте или скрипке. Интересно, что увидел бы Кромвель.

Хотелось надеяться, что он разглядел меня. Я молилась: пусть Кромвель подумает о надежде и увидит мое лицо.

Ведь сама я думала о нем. Кромвель Дин принес с собой надежду, а прямо сейчас в моем мире это было самое важное.

– Состояние стремительно ухудшается…

Врач раскладывал на столе снимки компьютерной томографии сердца, чтобы показать моим родителям; его голос звучал то громче, то тише.

Я стала смотреть в окно, на птиц в небе. Интересно, куда они летят? Наверное, это так здорово – летать. Свободно парить в небе, чувствовать ветер в крыльях.

– Бонни?

Голос доктора Бреннана вырвал меня из задумчивости.

Я повернула голову, не отрывая ее от подушки, и посмотрела на врача. На лицах папы и мамы читалась печаль. Истон стоял, привалившись к стене: руки скрещены на груди, взгляд устремлен в пол.

– Бонни? – повторил доктор Бреннан. – У тебя есть вопросы?

– Сколько пройдет времени, прежде чем я не смогу играть?

Мама тихо всхлипнула, но я, не отрываясь, смотрела в глаза врача. Только он мог мне ответить.

– Немного, Бонни. Твои конечности и так уже функционируют на пределе возможностей.

Я посмотрела на свои раздувшиеся пальцы – опухать они начали еще несколько недель назад, и теперь играть было очень тяжело. Я сосредоточилась на дыхании, но оно прерывалось.

«Около месяца, – сказал доктор Бреннан. – Самое большее – шесть недель».

Это так странно: доподлинно знать, когда оборвется твоя жизнь. И главное, счет идет не на годы, а на недели, а может, даже часы.

– Милая? – Мама погладила меня по голове. Я посмотрела на нее снизу вверх. – Из больницы к нам домой привезут кое-какое оборудование, чтобы помочь тебе дышать и сделать передвижение по дому удобнее.

– Мы можем сейчас поехать домой? – спросила я, плохо понимая, что именно говорю. На самом деле мне не хотелось домой.

– Да.

Мама подошла к шкафчику и принялась собирать мои вещи. Я оделась, пересела в кресло-коляску, и родители вывезли меня из здания больницы. В глаза ударил яркий свет, и я зажмурилась, чувствуя, как солнечные лучи согревают кожу.

Впрочем, долго греться мне не пришлось: мне помогли сесть в машину, и мы поехали домой. Выехали из Чарльстона в полном молчании и покатили обратно в Джефферсон. Я посмотрела на папу: его руки крепко сжимали руль. Взглянула на маму впереди: она смотрела в окно.

Истон сидел рядом со мной: глаза опущены, все тело напряжено. Я вздохнула и закрыла глаза. Видеть страдания моих самых дорогих людей было невероятно мучительно.

«Состояние стремительно ухудшается…»

Слова били в голову словно пули, но я оставалась нечувствительна к этим ударам. Прижав руку к груди, я какое-то время слушала биение своего сердца. Оно, как и всегда, стучало в своем собственном рваном ритме, устало, из последних сил. Сердце отказывалось работать, так и норовило остановиться, вот только я все еще хотела жить.

Когда мы подъехали к дому, папа помог мне выйти из машины, и я медленно зашагала по дорожке. Я смотрела на покрытую асфальтом подъездную тропинку, по которой ходила еще ребенком, и внезапно она показалась мне бесконечной, уходящей за горизонт. Я глубоко вдохнула, собираясь преодолеть это расстояние, но тут рядом оказался Истон.

Взглянув на брата, я увидела, что он того и гляди психанет, и тихо позвала:

– Истон.

– Мне надо обратно в общежитие.

Он чмокнул меня в щеку, повернулся и направился к своему пикапу, припаркованному на дорожке.

– Истон? – Брат обернулся. Я сглотнула. – Ты же в порядке, правда?

Он улыбнулся – я сомневалась, что искренне.

– Я в порядке, Бонни, клянусь. Мне просто нужно в универ. Мне надо…

– Ясно.

Брату нужно было побыть одному, подальше от больниц и горя. Истон улыбнулся и сел в пикап. Я смотрела, как он уезжает. Он клятвенно заверил меня, что принимает все назначенные врачом лекарства. Я заставила его пообещать, что он сразу скажет, если ему станет слишком тяжело из-за меня, моей болезни.

– Думаешь, он в норме? – спросила я папу, пока мы медленно двигались по дорожке к дому.

– Я звоню ему по нескольку раз на дню, Бонни. Он старается изо всех сил, психотерапевт в восторге от его успехов. – Тут отцовский голос стал хриплым. – Это же все благодаря тебе, понимаешь? Он хочет тебя вылечить, но не может. – Брату и твоему папе тяжело дается все происходящее, потому что мы не можем тебя защитить, не можем исцелить.

– Папа… – прошептала я. Тоска сдавила мне горло.

– Давай-ка уложим тебя в кроватку, золотце. День выдался долгий.

Отец проводил меня до крыльца, причем каждый шаг давался мне с трудом, словно к ногам подвесили по тяжеленной гире. Понятно, что брат не мог сейчас со мной поговорить, а даже если бы и решился, я не знала бы, что сказать в ответ.

Я долго спала, а когда проснулась, снаружи было темно, по оконному стеклу барабанили дождевые капли. Было около полуночи. Вспомнив, что так и не сообщила Кромвелю о своем возвращении, я поспешно написала и отправила ему эсэмэс, мол, увидимся завтра, после чего снова заснула.

Мне казалось, что я только-только опустила веки, как вдруг в окно постучали. Щурясь, я приоткрыла глаза, силясь понять, где я и что происходит. Стук повторился, и тогда я встала с постели и ухватилась за подоконник, чтобы не упасть. Стоявшие на прикроватном столике часы показывали два тридцать ночи.

Я отдернула занавеску. За окном стоял Кромвель, мокрый как мышь, черная одежда липла к его телу. Стоило мне его увидеть, как сердце попыталось выпрыгнуть из груди – можно подумать, оно могло устремиться к юноше и прижаться к нему. Я повернула щеколду, а в следующую секунду Кромвель сам поднял оконную раму, подтянулся на руках и перелез через подоконник.

Я сделала шаг назад, чтобы ему легче было забраться в комнату. Когда он посмотрел на меня, я на миг перестала дышать. Он вглядывался в мое лицо, вечно растрепанные волосы липли к мокрому лбу. Я хотела что-то сказать, но прежде чем успела открыть рот, Кромвель шагнул ко мне и крепко обнял.

Он наклонился и поцеловал меня, совершенно лишив дыхания. Он промок до костей, но мне было наплевать, потому что его мягкие губы требовательно скользили по моим губам, грубо и в то же время так страстно, что я чуть не расплакалась. Кромвель знал, что в последнее время мне трудно дышать, поэтому быстро отстранился, продолжая сжимать мое лицо в ладонях.

– Я по тебе скучал.

Эти слова, точно бушующее пламя, растопили холодок, сковывавший мою душу. До сего момента я и не понимала, как холодно мне было. Кромвель посмотрел мне в глаза.

– Я тоже по тебе скучала, – прошептала я, и напряженные плечи юноши расслабились. Он посмотрел на мою пижаму.

– Ты устала?

Я слабо засмеялась:

– Я теперь постоянно чувствую усталость.

Кромвель сглотнул, потом снова сгреб меня в охапку. Рукава его черного свитера, того самого, который я однажды надевала, промокли, но меня это мало волновало. Любой холод мне нипочем, если Кромвель будет так меня обнимать.

Он уложил меня на кровать и сел рядом. Его покрытая татуировками рука пригладила мои волосы, скользнула по щеке. Я поймала его ладонь, прежде чем парень успел ее убрать, прижала к лицу и закрыла глаза. От его пальцев пахло дождем и самим Кромвелем.

Открыв глаза, я пристально посмотрела на юношу и спросила:

– Кромвель? Что стряслось?

Мне вдруг стало тревожно.

Его взгляд стал затравленным, смуглая кожа побледнела. Я заметила темные круги у него под глазами. Он выглядел… грустным.

Прежде чем я успела что-то спросить, Кромвель встал и подошел к пианино. Несколько мгновений я не смела пошевелиться, наблюдая, как он выдвигает табурет и садится перед инструментом. Он держал спину очень прямо, словно палку проглотил, и низко опустил голову.

Мое неровное, неглубокое дыхание эхом отдавалось у меня в ушах, потом тихо стукнула крышка электропианино, а громкость убавили. Гадая, что затеял Кромвель, я села, прижала к груди подушку, чтобы было теплее – после объятий моя пижама изрядно промокла, – а юноша начал играть.

Я замерла, пораженная до глубины души: он играл то самое произведение, отрывок из которого исполнил в тот раз, когда я держала его за плечо. Глаза широко открылись, нижняя губа задрожала, а в уши вливалась волшебная мелодия – ничего прекраснее мне еще не доводилось слышать за всю жизнь. Ноты проникали в мои кости и плоть, заполняли каждую клеточку тела, пока не добрались до сердца, наполняя его до краев, заставляя биться быстрее.

Совершенно очарованная, я слушала, как Кромвель дошел до того места, где оборвал игру в прошлый раз, но на этот раз не остановился. Дивная, гармоничная мелодия лилась из-под его пальцев, и тело юноши двигалось в такт музыке, словно тоже было частью композиции. Кромвель сам стал музыкой, которую создал. Уверена, сейчас мой взор проник сквозь высокие стены, которые Кромвель возвел вокруг своего сердца, и я видела, как его внутренняя тьма, которую он так долго прятал, вырывается на свободу.

Я прижала трясущуюся руку к губам. Я забыла, как нужно дышать, ибо эта музыка легла мне на сердце тяжелым грузом, потому что она рассказывала о скорби и горечи утраты, о гневе и сожалении.

Она говорила о любви.

Я распознала все эти чувства, потому что тоже их пережила, нет, я испытывала их прямо сейчас. Руки Кромвеля грациозно, без единого лишнего движения танцевали над клавишами; музыка была так прекрасна, что, умри я прямо сейчас, уверена, мое сердце упокоилось бы в мире.

Мелодия была настолько божественной, что казалась почти нереальной.

Щеки стали влажными, и я поняла, что плачу. Однако мое тело не сотрясали рыдания, дыхание не прерывалось – я чувствовала только безмятежность, которую приносит лишь неподдельное счастье. Музыка Кромвеля так глубоко меня тронула, что в душе что-то отозвалось, и я поняла: это и есть подлинное совершенство.

Кромвель закончил, и я встала с кровати, сама не знаю зачем. Я просто следовала велению своего слабого сердца. И, разумеется, оно привело меня к Кромвелю. Похоже, оно тянуло меня к юноше с того самого летнего дня, когда мы встретились в Брайтоне.

Парень сидел неподвижно, не отрывая рук от клавиш, породивших последние ноты мелодии. Когда я подошла, он поднял глаза – его щеки были мокрыми, и я сразу поняла: в его душе только что произошел какой-то надлом.

И он не стал этого скрывать.

Он полностью открылся мне.

Показал, что может быть уязвимым.

Показал мне себя.

Я смотрела на его прекрасное лицо: этот музыкальный гений так сильно страдал, что начал отталкивать от себя всех. Он и меня пытался оттолкнуть… но его музыка говорила с моей душой. И я услышала его отчаянный призыв.

Кромвель зажмурился, прижался лбом к моей груди, я обняла его голову и притянула ближе. Я не знала, с чем связано для него это музыкальное произведение, как не знала и того, почему оно сопряжено с такой болью. Зато знала одно: прямо сейчас я могу быть рядом с ним.

Я подумала о предстоящих испытаниях: пройдут считаные дни, в лучшем случае – недели, после чего я потеряю способность двигаться и дышать. Я понимала, что Кромвель – самый виртуозный музыкант из всех, чью игру я когда-либо слышала, а еще я знала, что хочу его.

Пока еще могу.

Мы оба этого хотели.

Я слегка подтолкнула Кромвеля, заставив поднять голову, и прижала ладони к его щекам. Он посмотрел на меня снизу вверх, и мгновение я любовалась его лицом, впитывала каждую черточку. Пусть в моей памяти он навсегда останется таким, беззащитным и открытым, как сейчас, когда он впустил меня в свое сердце. Я останусь там навсегда.

Мне бы хотелось остаться в его сердце навечно.

Наклонившись, я прижалась губами к его губам, чувствуя соленый привкус его слез и холодный – дождя. Я взяла его за руку и потянула за собой, к кровати.

Слова нам не требовались. Я не хотела отбрасывать тень на идеальную музыку, отзвук которой еще дрожал в воздухе. Сейчас в комнате остались только мы с Кромвелем и тишина, только это целительное молчание.

Я шагнула к юноше и дрожащими руками потянула вверх край его свитера, так что обнажился живот, покрытый причудливыми узорами. Кромвель стянул свитер через голову, за что я была ему очень благодарна, и бросил на пол. Я коснулась его смуглой груди, она вздымалась и опадала под моими пальцами. От его взгляда у меня подкосились ноги.

Обожание.

Я подалась к нему, поцеловала его грудь и услышала, как дыхание стало хриплым. Он позволял мне вести. Мой английский парень только что показал мне свое неприступное сердце.

Я подняла руки и стала расстегивать пуговицы пижамы, но пальцы уже так ослабли, что у меня ничего не получалось. Кромвель подошел ближе, мягко взял меня за запястья, поднес мои руки к губам и стал целовать пальцы, один за другим. У меня задрожала нижняя губа при виде этого зрелища. Потом он направил мои руки, так что они обняли его за талию, а сам наклонился и стал меня целовать – легко, почти невесомо, так что наши губы едва соприкасались. Я почувствовала, что он расстегивает пуговицы пижамы.

Я провела ладонями по его торсу, и холодная кожа под моими руками становилась теплой. Кончиками пальцев я обводила контуры татуировок: спирали, ноты, повисшие на изогнутом нотном стане, щит, выбитый в центре груди, и красную ленту под ним с надписью «Папа».

При виде этой татуировки у меня защемило сердце, а потом пижамная рубашка распахнулась, и я заставила себя глубоко вдохнуть, а потом выдохнуть, зная, что сейчас видит Кромвель. Под рубашкой у меня ничего не было, только шрам – настоящая я.

Кромвель смотрел на результат моей многолетней борьбы, и я затаила дыхание, испугавшись, что зрелище покажется ему слишком уродливым. Я боялась, что…

Из моего горла вырвался тихий всхлип: Кромвель наклонился и прижался губами к вздувшейся коже. Он целовал шрам сверху донизу, каждый дюйм проклятого рубца, говорившего миру о моем неполноценном сердце. Я задрожала всем телом.

Кромвель сжал мое лицо в ладонях. Рубашка упала на пол, и мы остались стоять, открытые друг другу.

– Ты прекрасна, – прошептал он.

Эти слова, этот голос ласкали мой слух, как дивная симфония.

Я улыбнулась – меня хватило только на такой ответ, все слова вылетели из головы, потому что Кромвель нежно меня поцеловал. Мы избавились от остальной одежды, и юноша, не отрываясь от моих губ, опустил меня на кровать и лег рядом.

Он целовал и целовал меня, и я чувствовала себя такой желанной, мне не хотелось, чтобы эта ночь заканчивалась. Мы занимались любовью, глядя в глаза друг другу, и я чувствовала, что Кромвель послан мне небом. Он вошел в мою жизнь именно тогда, когда я больше всего в нем нуждалась. Когда начнется настоящая борьба, мне понадобятся все возможные союзники, которые захотят встать на мою сторону.

Я отвела темную прядь волос, упавшую ему на глаза; мы оба тяжело дышали. Мои руки скользнули по его щекам, но он снова поймал их и стал целовать пальцы. Словно он поклонялся мне как божеству. Словно благодарил меня уж и не знаю за что. Но мне тоже хотелось, чтобы со мной он чувствовал себя желанным.

Мы были вместе недолго, но когда твое время ограничено, любовь ощущается сильнее, быстрее, глубже. При мысли об этом я широко открыла глаза, потому что…

– Я влюбляюсь в тебя, – прошептала я, решив следовать зову сердца и сказать всю правду. Кромвель улыбнулся, взгляд его синих глаз не отрывался от меня ни на секунду. Я погладила его по щеке и сглотнула. – Я влюбляюсь в тебя, Кромвель Дин, влюбляюсь безумно.

Кромвель прижался к моим губам, и я закрыла глаза, потому что он беззвучно сказал мне о том, как сильно хотел услышать эти слова. Я улыбнулась, чувствуя, как его сердце бьется рядом с моим, бьется сильно – мое слабое сердце отчаянно старалось не отставать.

Кромвель прижался лбом к моему лбу.

– Я тоже в тебя влюбляюсь, – сказал он надломленным, хриплым голосом. Мое сердце впитывало эти слова, как цветок, пьющий солнечные лучи. Кажется, оно даже стало биться ровнее и сильнее.

– Кромвель…

Я снова его поцеловала. Я целовала и целовала его, мы двигались все быстрее и быстрее, а потом разбились на миллион крошечных осколков.

Кромвель лег рядом и подтянул меня к себе под бок. Я смотрела на него, опустив голову на подушку, и удивлялась: каким чудом он ворвался в мою жизнь именно сейчас? До чего же мне повезло. Бог услышал мои молитвы.

Кромвель взял меня за руку, крепко сжал, закрыл глаза, и я поняла, что он хочет сказать.

– Он всегда хотел, чтобы я занимался музыкой, это было его величайшим желанием. Он знал, что я ее люблю, что не могу без нее… а я его подвел. – Лицо Кромвеля мучительно исказилось. – Я разбил ему сердце. – Я придвинулась ближе и обняла юношу крепче. Он посмотрел на меня: – А потом он не вернулся домой.

Глава 19

Кромвель

Эхо моего голоса вязло в воздухе, слова тянулись, как перья, прилипшие к дегтю. Я держался за Бонни, словно утопающий за спасительную соломинку, отделяющую его от гибели.

Я сглотнул.

– Мой… папа.

От одного этого слова у меня по позвоночнику побежала волна холода, и все внутри перевернулось.

Бонни ничего не сказала, просто обнимала меня и ждала, пока я успокоюсь. Я посмотрел поверх ее плеча на стоявшее у стены электропианино и вспомнил старое деревянное фортепиано, которое отец подарил мне на двенадцатилетие.

– Закрой глаза, Кром, – сказал он, увлекая меня за собой по коридору.

– Что это?

Восторг бурлил у меня в крови, как электричество в линии электропередачи, проходившей возле нашего дома.

Отец закрыл мне глаза ладонями. Когда мы наконец остановились, он отошел от меня и убрал руки.

– Так, сынок, можешь смотреть.

Я открыл глаза и ахнул, увидев деревянное пианино – оно стояло напротив стола в нашей столовой. Я подбежал и остановился в шаге от инструмента, сглотнул и погладил гладкий полированный бок – он был весь в пятнах и трещинах, но меня это не волновало.

– Знаю, Кромвель, это не много. – Я посмотрел на отца: у него покраснели щеки. У двери стояла мама, в ее глазах блестели слезы. Я снова повернулся к пианино. – Оно старое и подержанное, но прекрасно работает, я проверял.

Я не понимал, о чем он говорит, потому что ни разу в жизни не видел ничего прекраснее этого инструмента. Я взглянул на папу, тот, прочитав в моих глазах безмолвный вопрос, кивнул:

– Играй, сын. Послушай, как будет звучать.

Когда я садился на старый, скрипучий табурет, мое сердце то бежало вперед, то замирало. Я посмотрел на клавиши – для меня они были словно открытая книга. За каждой нотой, которую открывала та или иная клавиша, был закреплен определенный оттенок, так что мне оставалось просто следовать за цветами.

Я коснулся клавиатуры и начал играть. В сознании танцевали такие яркие краски, что глазам делалось больно. Меня захватили сияющие радуги и спирали. Красные, синие, зеленые оттенки манили меня, заставляли гнаться за ними.

Звуки музыки наполнили комнату, и я улыбнулся. Мою грудь распирало какое-то неведомое чувство, которое я не мог объяснить. Когда цветовая дорога, которой я следовал, закончилась, я убрал руки с клавиш и посмотрел на родителей.

Мама прижимала пальцы к губам, из глаз у нее текли слезы. Папа же взирал на меня с гордостью.

У меня перехватило дыхание. Папа мной гордился…

– Ну, как ощущения, сынок? – спросил он.

Я уставился на клавиши, пытаясь подобрать слова, чтобы описать свои мысли. Забавно: я мог смотреть на музыку и играть то, что чувствую. Цвета указывали мне путь, а охватывавшие меня эмоции подсказывали, что играть. Я мог говорить посредством своей музыки.

Слова же давались мне с трудом.

Я попытался придумать что-то похожее. Взгляд мой упал на стену, на которую моя мама много лет назад повесила разные фотографии, и меня осенило. Я вновь посмотрел на папу.

– Как будто ты только что вернулся домой.

Мне показалось, что папа перестал дышать. Он проследил за моим взглядом и уставился на фотографию, где был изображен он сам. На том снимке он был в офицерской форме.

– Кромвель, – пробормотал он хрипло и положил руку мне на плечо.

«Как будто ты вернулся домой».

Я посмотрел на Бонни и проговорил дрогнувшим голосом:

– После того дня он всюду меня возил, пытался показать меня нужным людям, тем, кто, как и я, мог играть. – Я засмеялся. – Как-то раз он и сам попытался сыграть, а я пробовал его научить.

– Как, скажи на милость, ты это делаешь? – Отец покачал головой. – Мой мальчик – музыкальный гений, хоть и ребенок. А его отец – болван, напрочь лишенный слуха.

– Я играл и играл. Брайтонские композиторы взяли меня под крыло. Отец уезжал в командировки, и в его отсутствие я месяцами практиковался без передышки, ожидая возвращения. Симфонии изливались из меня как из рога изобилия. Вернувшись, отец снова брался за дело, с удвоенной энергией пытался помочь мне осуществить мою мечту…

Я закрыл глаза.

– Какую мечту, Кромвель?

Бонни наклонилась и поцеловала меня в щеку.

Набрав в грудь побольше воздуха, я продолжал:

– Я был совсем юным. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что детства как такового у меня не было. Я ездил с гастролями по стране, сочинял музыку, дирижировал оркестрами, исполнявшими мою музыку. – Я пустым взглядом уставился в пространство, в то время как память перенесла меня в те дни. – В конце концов мне все это надоело до чертиков. – Я покачал головой. – Мне было шестнадцать, а я провел большую часть жизни, сочиняя музыку, вместо того чтобы проводить время с друзьями. Я играл на всевозможных музыкальных инструментах, вместо того чтобы ходить на свидания с девушками. Как-то вечером я решил, что с меня хватит. – В горле встал ком. – На следующий день папа отбывал в очередную командировку в Афганистан. Британская армия выходила оттуда, оставалось лишь несколько подразделений.

Я умолк, не зная, смогу ли продолжить, но потом посмотрел на Бонни, заглянул в ее карие глаза и понял, что обязан рассказать все до конца.

Она должна все обо мне знать, а я должен все рассказать, иначе это неразделенное знание продолжит пожирать меня изнутри, пока от меня ничего не останется.

Больше я не хотел, чтобы в душе у меня царили тьма и пустота.

Я больше не желал злости.

Я хотел жить.

– Я выступил на очередном концерте, – продолжил я, мгновенно вспомнив тот вечер. – Я только что сошел со сцены… и меня сорвало.

– Сын! Это было потрясающе! – Из-за кулис вышел отец. Зрители в зале все еще аплодировали, а я чувствовал только злость. Обжигающе-красная злоба бурлила у меня в крови. Я сорвал с шеи галстук-бабочку и швырнул на пол. В кармане завибрировал мобильный.

НИК: Не могу поверить, что ты снова нас прокатил. Пропустил отличную вечеринку.

– Сынок? – окликнул меня отец. Я закрыл глаза и сосчитал до десяти.

– С меня хватит, – сказал я, чувствуя, что злость не уходит.

– Что?

Я протиснулся мимо него и направился к гримерке. Распахнув дверь, я потянулся к своей сумке: хотелось поскорее избавиться от смокинга, казалось, он меня душит.

– Кромвель.

Папа закрыл дверь, отрезав меня от мира. Именно так он всегда и поступал: запирал меня дома, чтобы я без помех сочинял музыку. Ни детства, ни друзей, никакой жизни, мать ее.

– С меня хватит.

Я швырнул на пол пиджак, надел футболку и джинсы. Папа наблюдал за мной с озадаченным выражением лица.

– Я… Я не понимаю.

Голос у него дрожал, так что я едва не промолчал, но потом понял, что не могу остановиться. Я знал, что на сегодняшнем концерте присутствовал Льюис, композитор, которого отец убеждал взять меня под крыло. Вот только с меня хватит, я дошел до точки, черт возьми.

Я развел руками и закричал:

– У меня нет жизни, папа! Нет близких друзей, нет хобби, если не считать музыку. Я только и делаю, что пишу симфонии! Играю на музыкальных инструментах, причем исполняю только классическую музыку. – Я покачал головой и понял, что однажды начав, уже точно не сумею остановиться. – Ты выставлял меня как товар во всех концертных залах, куда смог попасть, пропихнул в такое количество оркестров, что я уже со счету сбился. Ты подсовывал меня, точно проститутку, всякому композитору, который, по твоему мнению, мог чему-то меня научить, да только никто из них не мог рассказать мне ничего нового. – Я засмеялся, но в глубине души содрогнулся при виде побледневшего лица отца. – Для меня это так легко. Музыка, которую я создаю, просто вылетает наружу. И когда-то она мне нравилась, я жил ради нее. Но теперь? – Я с силой провел ладонями по волосам. – Теперь я ее ненавижу. – Я указал на него пальцем. – Это ты заставил меня возненавидеть музыку, папа. Ты вечно подгоняешь меня, понуждаешь творить еще и еще. – Я засмеялся. – Я не один из твоих чертовых солдат, папа! Я не рядовой, на которого можно рявкнуть, и тот сразу бежит строиться. – Я покачал головой. – Ты забрал у меня единственное, что приносило мне радость, сделал музыку просто обязанностью. Я ее страстно любил, а ты уничтожил эту любовь. Ты уничтожил меня!

Повисло напряженное молчание, я судорожно пытался успокоиться. В конце концов я поднял голову и увидел, что папа смотрит на меня. Он явно был потрясен, в глазах блестели слезы.

У меня дрогнуло сердце при виде боли, которую я причинил ему своими словами, но забрать их назад я уже не мог. Мною овладела злость.

– Я… я лишь хотел помочь тебе, Кромвель, – проговорил отец надтреснутым голосом, глядя на лежащий на полу смокинг. – Я увидел твой потенциал и просто хотел помочь. – Он покачал головой и ослабил галстук. Отец всегда был одет с иголочки, подтянут, застегнут на все пуговицы. – У меня нет таланта, сынок. Я… Я не понимаю, что тобой движет. Цвета, музыка. – Он сглотнул. – Я лишь пытался помочь.

– Ну, тебе это не удалось. – Я забросил сумку за спину. – Ты все испортил.

Я прошел мимо, толкнув отца плечом, и распахнул дверь. И уже шагнул в коридор, когда папа сказал:

– Я люблю тебя, Кромвель. Прости меня.

Но я ушел, не обернувшись и ничего не сказав. Той ночью я не вернулся домой, впервые напился и тусовался с приятелями…

– На следующий день, когда я вернулся домой, папы уже не было. Он отправился в очередную девятимесячную командировку.

Мне в живот словно вонзили кинжал.

– Кромвель, ты не должен…

– А четыре дня спустя его взяли в плен, – выпалил я. Слова вырывались изо рта неудержимым потоком. – Его и его людей захватили.

Я вспомнил, как мама пришла сказать мне об этом. В тот миг у меня бешено колотилось сердце, в ушах стоял гул, а ноги так дрожали, что я не мог сделать и шагу.

Я помнил, как легкие вдруг налились такой тяжестью, что стало трудно дышать. Перед глазами стояло бледное лицо отца в тот миг, когда я своими словами разбил ему сердце.

– Прошли месяцы, прежде чем их нашли. – Бонни придвинулась ближе ко мне и прижала руку к груди. Я обнял ее за талию и продолжал, слушая неровное дыхание девушки. – Однажды в дверь постучали, а когда мама открыла, на пороге стоял человек в форме. Мама велела мне идти в свою комнату, но когда спустя некоторое время она вошла ко мне, я мгновенно все понял. Увидел у нее в руках отцовские жетоны, и в словах отпала необходимость.

– Кромвель, – проговорила Бонни. В ее голосе сквозила печаль.

– Его убили. Весь его отряд убили и бросили гнить. Моего папу… – Я всхлипнул. – Моего героя… убили, как животное, и оставили разлагаться. – Я покачал головой и крепче прижался к теплому телу Бонни. – Он умер, думая, что я его ненавижу. Ненавижу, хотя он все силы бросил на то, чтобы помочь мне осуществить мечту.

– Он знал, что ты его любишь, – сказала Бонни. – Знал, – прошептала она мне на ухо, а потом поцеловала в висок.

Я заплакал, черт меня возьми, и Бонни обнимала меня, была рядом со мной. Наконец я снова обрел способность дышать и тихо проговорил:

– В ту ночь, когда мы узнали о смерти папы, я играл. То самое сочинение, которое ты только что слышала.

Боль, которую я тогда чувствовал, была свежа и сейчас, цвета горели так же ярко, как три года назад.

– С тех пор я больше ни разу не играл. Отказался от классической музыки.

Бонни погладила меня по голове.

– А электронная музыка?

Я вздохнул, после признания в груди саднило.

– Мне нужно было играть. – Я безрадостно рассмеялся. – Выбора у меня не было. Я нуждался в музыке как в воздухе, но после смерти папы… Я не мог прикоснуться ни к одному музыкальному инструменту, даже слушать классическую музыку не мог, не то что играть или сочинять. Поэтому я переключился на электронную.

Я повернул голову и встретился взглядом с Бонни: в ее глазах стояли слезы. Она провела пальцем по моей щеке.

– Мне нравится электронная музыка, потому что у нее очень яркие цвета. – Я отчаянно пытался подобрать слова, чтобы объяснить. – Она дает мне возможность играть, но эмоции при этом не такие сильные. – Я взял Бонни за руку и прижал к груди. – Любая другая музыка, особенно классическая, находит слишком сильный отклик, поглощает меня и в то же время дает силы. После смерти папы я словно окаменел, мне не хотелось ничего чувствовать. Электронная музыка помогала мне. Я ее люблю, в конце концов, это тоже музыка. Она нравится мне, потому что не заставляет чувствовать.

Я усмехнулся:

– Так я и жил до этого лета, а ты одним-единственным оскорблением разбила мое бесчувствие. «Твоя музыка бездушна».

Бонни поморщилась:

– Прости. Знай я правду, никогда бы такого не сказала.

Я покачал головой:

– Нет. Твои слова стали тем пинком, в котором я уже давно нуждался. До сих пор я этого не понимал, но наша встреча стала началом.

– Началом чего?

– С тех пор ко мне начала возвращаться музыка. – Тут я вспомнил о маме. – В этом году моя мать снова вышла замуж, и я был просто разбит. Попытался утопить тоску в ночных клубах, девицах и выпивке. – Я ощутил, как напряглась Бонни, но, что поделаешь, такова правда. – Потом Льюис получил здесь работу и снова мне написал.

– Твой папа связывался с ним несколько лет назад по поводу тебя?

Я кивнул.

– Он тебя любил. – Бонни улыбнулась и поцеловала мои пальцы. – Он так тебя любил.

Мой взгляд затуманился от слез.

– Да.

Бонни придвинулась еще ближе и положила голову на мою подушку.

– Ты почтил его память, Кромвель, приехав сюда и закончив это произведение. И когда ты играл на музыкальных инструментах, к которым не прикасался последние три года, ты тоже делал это ради него.

– Но мы с ним так плохо расстались…

Я уткнулся лицом в шею Бонни.

– Он наблюдает за тобой. – Я замер. Судя по лицу девушки, она искренне верила в свои слова. – Я не сомневаюсь в этом, Кромвель, я всей душой в это верю.

Я снова ее поцеловал и тут же заметил, что ее губы изменили цвет, превратившись из красных в бледно-розовые. Впрочем, они все равно оставались прекрасными.

– Что случилось в больнице? – спросил я.

Бонни помрачнела, и у меня вздрогнуло сердце.

– Бонни?

– Мое состояние быстро ухудшается. – Слова ранили меня, точно пули. Я открыл было рот, намереваясь просить объяснений, но девушка меня перебила: – Это значит, что скоро мое сердце просто откажет.

Я смотрел ей в глаза, замерев, не в силах сдвинуться с места. Мне еще не доводилось видеть ни в ком такую решимость, с какой сейчас смотрела на меня Бонни.

– Больше я не смогу посещать университет. Скоро я настолько ослабну, что не смогу даже выходить из этой комнаты.

Я слышал все, что она говорила, но пульс так громко отдавался у меня в ушах, что я ничего не понимал.

– Ты вернула мне музыку, – пробормотал я. Бонни захлопала глазами от такой резкой смены темы, но потом улыбнулась. – Это была ты, Фаррадей. Ты вернула мне то, что я потерял. – Я провел большим пальцем по ее нижней губе, и ее глаза заблестели. – Ты вернула музыку в мое сердце.

Я помолчал, стараясь подобрать правильные слова.

– Ты помогла моей музыке снова обрести ее душу.

– Кромвель, – пробормотала она и поцеловала меня. Я чувствовал, что ее губы дрожат. Потом она зажмурилась и прошептала: – Мне страшно. – У меня все перевернулось внутри, грудь словно разорвали надвое. – Мне страшно, Кромвель. Я думала, у меня в запасе больше времени.

Из глаз ее потекли слезы и покатились по щекам.

Я прижал ладонь к ее груди, к месту, где находилось сердце и ощутил, как оно бьется, слабо и сбивчиво. Звук порождал в моем сознании красновато-коричневые пульсирующие вспышки. Бонни замерла под моей рукой, а потом накрыла ее своей ладонью.

– Как такое возможно, Кромвель? – Она хрипло, судорожно вздохнула. – Разве может умереть сердце, когда оно настолько переполнено? Как оно может остановиться, если до краев наполнено жизнью?

– Не знаю, – прошептал я. Меня медленно охватывало отчаяние, и в конце концов я уже ничего, кроме него, не чувствовал.

– И как мне жить, зная, что я не могу творить вместе с тобой? Что не смогу закончить то, что мы начали?

– Мы закончим. – Я крепче ее обнял. – И мне наплевать, прикована ты к постели или нет. Мы закончим это произведение.

Она закрыла глаза.

– Обещаешь?

– Клянусь, – твердо сказал я. – А когда ты получишь сердце, мы услышим, как университетский оркестр играет нашу музыку в конце учебного года.

– Я не смогу играть, пока мы работаем, – жалобно пробормотала Бонни.

– Тогда я буду играть.

– Я не смогу делать записи.

– Я буду это делать за нас обоих.

– За нас. – На этот раз Бонни улыбнулась, и печаль исчезла из ее глаз. – За нас, – повторила она. – Мне нравится, как это звучит.

– Ах да, ты же у нас пишешь тексты песен.

Она кивнула:

– Это моя мечта – перекладывать слова на музыку, вдыхать в них жизнь. Исполнитель из меня так себе.

С этим утверждением я мог бы поспорить, потому что слышал ее выступление в кофейне в ночь, когда все изменилось.

– Я мечтаю сочинять для других. – Она взглянула на меня. – А о чем ты мечтаешь?

– Просто создавать музыку. – Я вздохнул. – Музыку, не лишенную смысла.

– Как думаешь, мы смогли бы объединить наши мечты?

Я улыбнулся, потому что и сам думал о том же: мы с Бонни вместе, она пишет тексты песен к моей музыке, привносит жизнь в придуманные мною мелодии.

– Смогли бы, – повторил я. Бонни зевнула. Ее глаза начали закрываться, а мне на память пришла ее песня «Крылья», которую я добавил к своему миксу. Я улыбнулся.

Наша мечта.

– Кромвель? – Бонни села и принялась натягивать пижаму. Я наблюдал за ней, не в силах отвести глаз. Она снова легла и закрыла глаза. – Кромвель, оденься, а то утром зайдет мой папа и застрелит тебя.

Несмотря на ноющую боль в груди, несмотря на придавившие меня десять тонн страха за Бонни и ее слабое сердце, я рассмеялся. Она улыбнулась, не открывая глаз. Я быстро натянул свою одежду, а потом снова лег рядом. Мне было наплевать, одет я или нет, застукают нас ее родители поутру или нет. Я притянул ее к себе вместе с одеялом, в которое она завернулась, и поклялся себе, что никогда ее не отпущу.

– Кром? – позвала Бонни сонно. Я улыбнулся этому уменьшительному имени.

– М-м-м?

– Я люблю тебя, – прошептала девушка, и из моей души изгладились все остатки злости.

– Я тоже тебя люблю.

Я думал о том, как долго Бонни боролась за жизнь, смотрел на ее бледные губы, слушал неровное дыхание, и у меня в голове зазвучала музыка. Мелодия, предназначенная только для одной Бонни. Музыка, которая придаст ей сил, вдохновит на дальнейшую борьбу.

Я решил, что запишу эту мелодию, как только доберусь до дома.

Потому что Бонни должна выжить.

Я не собирался терять близких людей, и больше всего меня пугала перспектива потерять Бонни, потому что я знал: мы с ней созданы друг для друга.

Ей просто нужно выжить.

Глава 20

Кромвель

Две недели спустя…

Я вернулся в общежитие затемно, зашел в комнату и задернул занавески. Истон снова валялся на кровати, а при моем появлении натянул на голову одеяло.

– Кром, какого черта?

Я подошел к нему и потянул одеяло на себя. Истон резко сел. От него разило алкоголем. Я только что вернулся от Бонни, но не сомневался: Истон тоже только что пришел.

– Вставай. Мне нужна твоя помощь, – заявил я, скрещивая руки на груди. На мольберте снова была недописанная картина в черно-серых тонах. Бог мне свидетель, я все понимал. Я видел, что Истон страдает: изо дня в день он ходил как потерянный.

Когда он заходил проведать Бонни, то неизменно улыбался, хотя было очевидно, что ей стало хуже. Она все реже появлялась в университете, у нее так ослабли ноги, что приходилось передвигаться на кресле-каталке, и ей было так трудно дышать, что каждый день нужно было использовать кислородную маску. Понимая, что происходит, я чувствовал, что и сам медленно умираю. Мне хотелось пронзительно кричать, когда я видел в ее глазах решимость. Теперь, когда Бонни брала меня за руку и сжимала изо всех сил… ее самое крепкое пожатие было легче перышка.

Истон день ото дня становился мрачнее и замыкался в себе, но Бонни нуждалась в нем. Черт, я и сам в нем нуждался. Он понимал нас как никто другой. Возвращаясь в нашу комнату в общежитии, он орошал темной краской одно полотно за другим или просто напивался до беспамятства.

– Помоги перетащить вещи в мою машину. – Истон приоткрыл один глаз. Я потер затылок, чувствуя, как трудно стало дышать. Каждую секунду я боялся, что вот-вот сорвусь. – Хочу отвезти ей инструменты.

Истон помрачнел, я услышал, как он втянул в себя воздух. Он понял, что все это значит. Бонни больше не сможет посещать занятия в университете. Она теперь вообще мало что сможет делать.

– Пожалуйста, Истон.

Я знал, он услышит предательскую хрипотцу в моем голосе.

Брат Бонни встал, молча оделся и вслед за мной двинулся к музыкальным классам. Льюис разрешил мне заниматься с Бонни на дому, и мы делали это, но теперь она могла только лежать в кровати и слушать. При попытке взять скрипку инструмент выпадал из рук девушки, а когда она садилась за пианино, ее распухшие пальцы не слушались. И, что самое ужасное, она не могла больше играть на гитаре, ее любимом инструменте.

А ее голос, ее очаровательный, фиолетово-синий голос… звучал все тише, так что она могла только шептать, дыхание стало слабым, и ей было трудно петь. Это было невыносимо. Каждый день она упорно пела. Я лежал рядом с ней на кровати, а она пела. Изо дня в день насыщенный фиолетово-синий становился все бледнее и бледнее, пока не превратился в лиловый, а потом совсем выцвел.

Загрузив в машину инструменты, мы отправились к дому Бонни. Истон молчал, словно набрал в рот воды, и всю дорогу смотрел в окно. Я тоже помалкивал, потому что мне нечего было ему сказать. А что тут скажешь? Мы все ждали звонка, день за днем. Мы ждали, что позвонят из больницы и сообщат, что появился донор.

«Паллиативная помощь» – так недавно объяснила мне миссис Фаррадей. Теперь Бонни официально получала паллиативную помощь. Каждый день к ней приходила медсестра, и я видел в глазах Бонни унижение, страстное желание подняться с кровати и ходить, петь, играть.

Быть здоровой.

Мы остановились перед домом Фаррадеев, а Истон все таращился в окно.

– Ты как? – спросил я.

Истон повернулся и посмотрел на меня совершенно пустыми глазами.

– Давай занесем инструменты в комнату сестры.

Он вышел из машины и принялся выгружать вещи. Я последовал за ним, взял скрипку, флейту и кларнет. Едва я вошел в дом, мне в нос ударил запах антисептика. В доме теперь пахло больницей.

Когда я шагнул в комнату Бонни, мне было абсолютно не важно, что она лежит в кровати, а на лице у нее кислородная маска – для меня она по-прежнему была самым совершенным созданием на земле. У постели сидела миссис Фаррадей. Истон поставил на пол барабан и подошел поцеловать сестру в лоб.

Бонни улыбнулась, и от этого зрелища у меня едва не разорвалось сердце. Из руки у нее торчал катетер, соединенный с капельницей – теперь она уже не могла нормально есть и пить, и питательные вещества приходилось передавать внутривенно. Бонни сильно исхудала. Она и раньше была худенькой, а теперь и вовсе таяла на глазах.

Я вдруг понял, что не могу дышать, глаза защипало от подступивших слез. Пришлось повернуться и быстро вернуться к пикапу. С минуту я стоял и жадно вдыхал холодный воздух. Из дома вышел Истон и остановился рядом со мной. Ни один из нас не произнес ни слова, но когда парень судорожно, со всхлипом перевел дыхание, этот звук говорил сам за себя, он был красноречивее тысячи слов.

Бонни умирала, и мы ни черта не могли с этим поделать.

Наконец я снова обрел способность двигаться, подхватил виолончель и саксофон и отправился в комнату. Бонни ждала меня, ее взгляд был прикован к двери. При виде меня ее изможденное личико озарилось улыбкой, яркой, словно рассвет.

– Кром-вель, – проговорила она еле слышно. Я ушел от нее всего пару часов назад, но когда твое время ограничено, каждая минута кажется вечностью.

– Фаррадей, – сказал я и подошел к ней.

Миссис Фаррадей вышла, а сиделку Бонни, Клару, я видел в кухне, когда входил в дом. Я пригладил волосы Бонни. Девушка обвела комнату полными слез глазами, посиневшие губы раскрылись, и послышался полувсхлип-полувздох:

– Ты… принес… мне… – Она перевела дух и закрыла глаза, собираясь с силами. – Музыку.

От усилий ее грудь вздымалась и опадала в два раза быстрее обычного.

– Мы с тобой закончим то, что начали. – Я наклонился и поцеловал ее в губы. – Я же обещал.

У кровати возник Истон, сел и взял сестру за руку. В его глазах читалось неприкрытое страдание, а еще я видел нависшую над ним тень, похожую на темное облако – темно-синее, графитового оттенка. Видя свою сестру прикованной к постели, он пребывал в своем персональном аду.

– Оставляю вас наедине с музыкой. – Он посмотрел на меня, потом снова улыбнулся девушке: – Теперь Кромвель о тебе позаботится, ладно? – Он поцеловал тыльную сторону ее ладони. – Увидимся, Бонни.

Голос его сорвался, и у меня в горле встал ком, становившийся все больше, так что я не мог сглотнуть. По щеке Бонни скатилась слеза, и ком у меня в горле так разросся, что я не мог дышать.

Бонни попыталась крепко пожать брату руку, но я видел, что она едва может шевелить пальцами. Истон встал и поцеловал ее в лоб, потом посмотрел на меня:

– Кромвель.

– Увидимся, Истон, – сказал я, и он ушел.

Из горла Бонни вырвалось рыдание, и через две секунды я уже сидел на кровати и прижимал девушку к груди. Она почти ничего не весила.

– Не хочу… – прошептала она. Я затаил дыхание, ожидая, что она закончит предложение. – Огорчать его.

Я зажмурился, стиснул зубы и крепче прижал к себе Бонни. Пианино, на котором я в последнее время играл почти каждый день, смотрело на меня. Наклонившись к уху девушки, я прошептал:

– Я кое-что для тебя сочинил.

Я уложил ее обратно на подушку и большим пальцем вытер слезы с ее впалых щек.

– Правда? – проговорила она.

Я кивнул и быстро ее поцеловал. В последнее время все наши поцелуи свелись к быстрому, легкому касанию губами, но мне было все равно – от этого они не стали менее особенными. Я погладил Бонни по голове.

– Ты – самый храбрый человек из всех, кого я когда-либо встречал.

Бонни моргнула, ее глаза приоткрылись чуть-чуть шире. Кожа у нее была холодная и влажная на ощупь, поэтому я отвел от ее лица длинную прядь темных волос.

– Ты победишь, Бонни. Я не собираюсь терять надежду. Мне хотелось создать такую музыку, которая напоминала бы тебе об этом, чтобы ты продолжала бороться. Я написал песню, которую ты сможешь слушать, если вдруг начнешь терять надежду.

Глаза девушки оживленно блеснули – так всегда происходило, когда я играл. В эти минуты она напоминала мне отца, еще одного человека, которого я любил и который безотчетно верил в меня и больше всего любил слушать, как я играю. В такие минуты я острее всего ощущал тоску по отцу. Если бы мой папа познакомился с Бонни, то непременно полюбил бы ее.

А она полюбила бы его.

– Готова? – хрипло спросил я. Мысли об отце почти лишили меня голоса.

Бонни кивнула. Она выпустила мою руку, только когда я встал с кровати, чтобы подойти к стоявшему у противоположной стены пианино. Я сел за инструмент и закрыл глаза.

Пальцы начали перебирать клавиши, следуя за цветным узором мелодии, что разворачивался в моей памяти. Музыка изливалась из моей души. Я слегка улыбнулся, представляя, о чем мечтал, создавая эту вещь. Вот Бонни за руку идет рядом со мной, на ее розовых губах играет улыбка, бледная кожа розовеет под палящим солнцем Южной Каролины. Бонни сидит рядом со мной на траве и смотрит на озеро. По воде медленно скользят каноэ, гребцы мерно работают веслами и никуда не спешат. Легкий ветерок развевает волосы девушки, на носу и щеках у нее крохотные веснушки.

Вот она тянется ко мне и целует, а я обнимаю ее за талию, и мои пальцы скользят по ее тонкому летнему платью. Бонни дышит легко, ее тело сильное и крепкое.

И когда я прижимаю ладонь к ее груди, сердце бьется ровно и размеренно.

Бонни полной грудью вдыхает свежий воздух.

Она бегает по траве и смеется, потому что здорова.

И вот мы с Бонни сидим за фортепиано: я играю, а она поет, и ее голос наполняет комнату таким живым фиолетово-синим цветом, какого я еще никогда не видел.

Ночью в постели я держу ее за руку, и Бонни засыпает в моих объятиях… счастливая.

Я отнял руки от клавиш, трижды глубоко вдохнул и выдохнул и лишь потом обернулся. Бонни ошарашенно смотрела на меня.

– Идеально, – прошептала она.

Мое сердце едва не разбилось на кусочки. Я присел на краешек кровати, достал из ящика тумбочки мобильный телефон девушки и загрузил туда эту мелодию.

– Когда тебе будет одиноко, грустно или ты вдруг почувствуешь, что теряешь надежду, слушай ее. И тогда к тебе снова вернется та сила, которую ты показала с первого дня нашего знакомства в Брайтоне.

Бонни кивнула, палец ее неловко нажал кнопку «проиграть», и снова зазвучала только что сыгранная мною мелодия. Бонни закрыла глаза и улыбнулась.

– Как будто мы… – Она судорожно перевела дух. – На озере.

– Тебе нравится быть на озере?

Глаза девушки открылись, она улыбнулась так, что у меня защемило сердце.

– Да… Особенно летом. – Я кивнул. – В… лодке.

Я сжал ее руку:

– Когда тебе станет лучше, мы покатаемся на лодке.

Она улыбнулась еще шире:

– Да.

Ее глаза закрылись, и она заснула под мою музыку. Я сидел рядом, пока не стемнело. Бонни так и не проснулась, и в конце концов я поцеловал ее в щеку и проговорив: «Скоро вернусь», встал с кровати и вышел за дверь.

В коридоре стояла мама Бонни. При виде меня она улыбнулась.

– Это так прекрасно, Кромвель. Я о мелодии, которую ты играл для Бонни.

Я провел ладонью по затылку.

– Спасибо.

Спрашивать не хотелось, я боялся услышать страшные новости, но все же спросил:

– Сколько у нас времени?

Миссис Фаррадей заглянула в комнату и посмотрела на спящую дочь. Мелодия все еще доносилась из динамика телефона.

– Я только что говорила с Кларой. Она полагает, что через несколько недель, самое большее через месяц, Бонни придется перевезти в больницу. – В глазах женщины блеснули слезы. – После этого…

Она не договорила, но я и так ее понял: потом времени у нас останется ровно столько, сколько протянет слабое сердце Бонни.

– Донор найдется, – сказал я.

Миссис Фаррадей кивнула.

– Донор найдется.

Я сел в машину и поехал домой, но вскоре обнаружил, что направляюсь не к территории кампуса, а к поляне, которую показал мне Истон. В последнее время я часто туда приезжал. Временами ко мне присоединялся брат Бонни. Остановив машину, я вышел, сел на траву и стал смотреть на озеро. Давешний гребец снова был тут, монотонно работал веслом. Похоже, он, как и я, не спит ночами, нагружает себя физическими упражнениями, чтобы изгнать своих внутренних демонов. Справа от меня, у причала, качалась на волнах маленькая лодка. «Как будто мы на озере».

Какое-то время я смотрел то на луну, то на ее отражение в водной глади, а потом сделал то, чего никак от себя не ожидал: начал молиться. Я молился Богу, хотя до сих пор ни разу к Нему не обращался, потому что верил: именно Он привел ко мне Бонни. Вряд ли наша встреча случайна. Неужели я потеряю Бонни после того, как она помогла мне вновь обрести любовь к музыке? Разве она может покинуть меня, после того как забрала мое сердце? Она не может уйти.

Я сидел и смотрел на одинокого гребца, пока тот не скрылся из виду. Тогда я встал и поехал в общежитие. Там царила сонная тишина. В нашей комнате было темно. Я щелкнул выключателем и тут же замер, оглушенный, точно пощечиной, резким запахом краски.

Все стены были заляпаны черными и серыми кляксами, плакаты Истона валялись на его кровати, изорванные на куски. Я неуверенно сделал несколько шагов в глубь комнаты. Какого дьявола здесь случилось?

А потом я увидел пару ног, торчащих из-за шкафа. Я подошел ближе, и в груди у меня будто взорвалось солнце.

Затем я заметил кровь.

Я быстро обошел шкаф, и из моих легких словно разом выбили весь воздух, кровь бросилась мне в лицо. Истон сидел на полу, привалившись спиной к стене, из порезов на запястьях текла кровь.

– Дерьмо!

Я бросился к нему и зажал пальцами перерезанные вены. Руки сразу же покрылись теплой красной кровью. Я оглядел комнату, не зная, что делать, потом кинулся к своей кровати, сдернул с нее простыню, разорвал на несколько широких полос и обмотал ими запястья Истона. Потом кое-как вытащил из кармана мобильный и набрал 911.

– Алло, «Скорая», – торопливо проговорил я, паникуя. – Мой друг только что перерезал себе вены.

– Он дышит? – спросили в трубке.

Истон еще был в сознании, его грудь поднималась и опадала, но глаза закатились. Я прижал пальцы к его шее.

– У него слабый пульс.

Продиктовав диспетчеру наш адрес, я нажал «отбой», потом одной рукой сгреб Истона в охапку, а другой схватил его за запястья и поднял повыше.

– Истон, какого черта? – прошептал я. От отчаяния голос у меня хрипел. Снаружи завыла сирена «Скорой», и тут друг потерял сознание.

В комнату вбежали медики, и Истона у меня забрали. Я встал. Мне казалось, будто душа отделилась от тела, и я словно бы со стороны наблюдал, как Истона укладывают на каталку и вывозят из комнаты. Не раздумывая, я побежал следом, запрыгнул в «Скорую» и всю дорогу смотрел, как медики пытаются спасти жизнь моему другу. Когда мы добрались до больницы, Истона увезли в реанимацию, куда мне доступ был закрыт, поэтому я остался в коридоре, и все окружающие таращились на меня.

Дрожали руки: посмотрев вниз, я понял, что весь в крови. Я повернулся и побрел обратно, на свежий воздух. Руки все еще тряслись, а когда я достал из кармана телефон, выбрал из списка имя миссис Фаррадей и нажал кнопку вызова, дрожь усилилась.

– Кромвель? – прозвучал в трубке ее удивленный голос. Наверное, я ее разбудил, как-никак уже глубокая ночь.

– Истон, – проговорил я мгновенно осипшим голосом. Миссис Фаррадей молчала. – Он в больнице. – Я зажмурился. – Не знаю, выкарабкается ли он. Было столько крови…

Я не представлял, что еще сказать. К тому времени как Истона привезли в больницу, он уже был бледен как полотно. Вдруг он не очнется.

– Мы уже едем, – торопливо сказала миссис Фаррадей, и я отчетливо слышал панику в каждом ее слове. Потом связь прервалась.

Я побрел обратно в приемный покой. Не помню, что я там делал и что происходило вокруг, а потом дверь распахнулась и вбежала миссис Фаррадей. Она бросилась было к стойке дежурной, потом заметила меня. Я встал. Прямо сейчас я онемел, но отлично знал, что за этим последует: на меня обрушится шквал эмоций, такой сильный, что я не смогу дышать.

Миссис Фаррадей схватила меня за руки, ее широко открытые глаза покраснели.

– Кромвель, где он?

Я сглотнул и посмотрел на закрытые двери.

– Его увезли туда.

Проследив за ее взглядом, я понял, что женщина смотрит на мои окровавленные руки.

– Он перерезал себе вены, – проговорил я срывающимся голосом. – Я нашел его в нашей комнате. Он использовал нож.

Раздался сдавленный всхлип. Подняв голову, я увидел, что за спиной миссис Фаррадей стоит мистер Фаррадей и… рядом с ним в кресле-каталке сидит Бонни с кислородной маской на лице. В руках она держала капельницу. Сердце отчаянно стало колотиться у меня в груди, и мое оцепенение улетучилось – хватило одного взгляда на лицо девушки. По ее щекам градом текли слезы, карие глаза широко открыты, так что казались просто огромными для такого маленького лица. Тонкие руки дрожали.

– Бонни. – Я направился к ней, и с каждым шагом из ее глаз капали слезы. Я остановился и опустил глаза, посмотрел на свои окровавленные руки. Это кровь ее брата-близнеца. – Бонни, – прошептал я.

Губы девушки приоткрылись, но она не издала ни звука.

– Родители Истона Фаррадея здесь? – раздался требовательный голос у меня за спиной.

Фаррадеи бросились к доктору, и тот провел их в двери, за которые меня не пустили. Я смотрел, как двери закрываются, отрезая меня от всего, что было за ними. И тут я услышал стук захлопывающихся дверных створок: он расцвел у меня в сознании оранжевой вспышкой. Скрип карандашей по бумаге. Звонки телефонов. Всхлипы плачущих друзей и членов семей, собравшихся в приемном покое.

Я заметался взад-вперед, пытаясь вытолкнуть всю эту какофонию из сознания, и оцепенение, дрогнувшее в тот миг, когда я увидел Бонни, разлетелось на кусочки и рассыпалось по полу алыми осколками. Я сел и обхватил голову руками – наплыв эмоций сбил меня с ног, подобно мчащемуся на полной скорости поезду.

В сознание стремительно ворвалось воспоминание: Истон на полу, весь в крови. Я чувствовал запах его крови, ощущал на языке обжигающий металлический привкус. В груди миллионом раскаленных иголок взорвалась боль. Глаза Истона. Лужа крови на полу. Черная краска. Глаза Истона. Голос миссис Фаррадей. А потом…

– Бонни, – прошептал я. Как она посмотрела на меня, как съежилась при виде меня… При мысли об этом меня словно били молотком по ребрам.

Я сидел как на иголках, запустив в волосы судорожно сведенные пальцы, не зная, куда идти и что делать. Понятия не имею, сколько прошло времени, но потом кто-то сел рядом со мной. Я поднял голову: рядом со мной сидел мистер Фаррадей.

Я замер, не зная, что ожидать. Он положил руку мне на плечо:

– Ты спас жизнь моему сыну.

На меня накатило такое облегчение, какого я еще никогда в жизни не испытывал. Вот только и без того сильные эмоции от этого еще больше обострились. Я ощутил потребность уйти.

Я нуждался… нуждался в музыке. Следовало выплеснуть эти эмоции единственным известным мне способом.

– Ты его спас, сынок, – повторил мистер Фаррадей.

Я чуть не задохнулся из-за кома в горле, кивнул и посмотрел на мистера Фаррадея. Он выглядел совершенно раздавленным. У него двое детей. Дочь умирает от сердечной недостаточности, а сын только что едва не лишил себя жизни.

Я больше не мог тут находиться. Сердце билось так, будто пыталось вырваться из грудной клетки, кожа начала зудеть. Мне нужно было уйти, но…

– Бонни останется здесь ненадолго, – проговорил мистер Фаррадей. Даже сквозь застилавшую мой взгляд пелену боли я разглядел в его глазах понимание.

– Я не могу ее оставить, – тихо сказал я.

Пусть я чувствовал себя так, словно вот-вот выпрыгну из кожи, мне все равно хотелось видеть Бонни, чтобы удостовериться – она ни в чем не будет меня винить. Хотелось держать ее за руку; в последнее время руки у нее всегда были холодными и становились теплее лишь тогда, когда я сжимал их в ладонях.

– Пойди переоденься. Умойся, а потом увидишься с ней.

Мне хотелось бежать, прорваться за закрытые двери, отделявшие меня от Бонни, хотелось послать всех куда подальше и мчаться к ней. Удостовериться, что с ней все в порядке, после того как ее брат едва не покончил с собой, в то время как сама она отчаянно борется за жизнь. Как, скажите на милость, она справляется с такими потрясениями?

– Пожалуйста, Кромвель, – сказал мистер Фаррадей.

Я быстро посмотрел на него – он был сломлен. На память пришло лицо отца, как он смотрел на меня в ночь, когда мы виделись в последний раз. Когда я глубоко ранил жестокими словами и разбил ему сердце.

Я подскочил со стула и побежал к двери. Запрыгнув в машину, я на полной скорости помчался к ближайшему винному магазину и купил своего лучшего друга «Джек Дэниелс». Я не пил виски уже несколько недель.

Мне было плевать, что подумал продавец, когда я, весь покрытый кровью, швырнул на прилавок свое поддельное удостоверение личности и кредитку.

Я летел по главной улице, сражаясь с эмоциями, которые грозили поглотить меня целиком. По голове словно стучали молотом, на глаза давило. Я запустил микс, звучавший в ритм моему отчаянно бьющемуся сердцу, и салон автомобиля заполнили низкие, тяжелые ноты. Обычно они помогали мне заблокировать чувства, но сейчас все было бесполезно: проклятые мысли об Истоне никак не выходили из головы. Накал эмоций не снизился, меня обуревали чувства, становившиеся все сильнее. Следовало залить их алкоголем.

Я проехал через парк и, не обращая внимания на перешептывания студентов, понесся прямо к музыкальным классам, сжимая в руке бутылку виски. Не сбавляя шага, я сорвал пробку и сделал большой долгожданный глоток, ожидая, что обжигающая жидкость притупит эмоции, поможет мне погрузиться в спасительное оцепенение, чтобы я вновь смог дышать.

С разбегу врезавшись в дверь плечом, я побежал по коридору к музыкальному классу, в котором обычно играл. Несколько минут я стоял и смотрел на инструменты, а они уставились на меня.

Они надо мной издевались, предлагали сыграть. Однако злость и разочарование в моей душе перевесили все остальное. Как же меня все это достало. Сделав еще глоток «Джек Дэниелс», я подскочил к ударной установке и в ярости пнул ее, повалив на пол.

Легче мне не стало. Тарелки задребезжали, но эмоции никуда не делись, наоборот, стали еще ярче и сильнее. Ослепляющий неон, металлический привкус во рту, вкус боли и страдания; беспомощность, оставлявшая на языке горечь.

Я бросился обратно в коридор и бежал до тех пор, пока не оказался возле кабинета Льюиса. Я не раздумывал, потому что был слишком взвинчен, чтобы рассуждать здраво. Размахнувшись, я ударил по двери кулаком, чувствуя, как глаза щиплет от обжигающих слез. Я принялся молотить по двери все сильнее и чаще, и с каждым ударом у меня перед глазами вспыхивали желтые пятна. Мое дыхание эхом отдавалось в ушах – оливково-зеленое. Сердце стучало в груди – темно-коричневое.

Я бил по двери все сильнее, и каждый звук, каждое чувство, каждый вкус грозили свести меня с ума. Они обрушивались, как бомбы, готовые уничтожить.

Дверь распахнулась, и я по инерции ввалился в комнату. Передо мной вдруг возник Льюис, он смотрел на меня расширившимися от ужаса глазами.

– Господи Иисусе, Кромвель! Что стряслось?

Я оттолкнул его плечом и стал расхаживать взад-вперед, глотнул еще виски, но на этот раз эмоции оказались настолько сильными, что я не сдержался.

Размахнувшись, я запустил бутылкой в стену – раздался грохот и звон бьющегося стекла. У меня в сознании взорвался золотой фейерверк. Я вцепился в волосы и с силой дернул, потом стукнул себя по макушке раз, другой. Льюис схватил меня за запястья и силой заставил опустить руки, потом, не выпуская меня, заглянул в глаза.

– Кромвель! – Его голос прозвучал резко и строго. – Успокойся.

Желание бушевать потихоньку сходило на нет, оставляя после себя лишь расплывчатые воспоминания обо всем, с чем я боролся. Я перекатил во рту пирсинг, пытаясь избавиться от чувства горечи.

– Кромвель!

Льюис встряхнул меня, и мои плечи поникли.

– Не могу выносить все эти чувства, – проговорил я срывающимся голосом. Теперь Льюис смотрел на меня с грустью. Я уставился на свои окровавленные руки – я так и не смыл кровь Истона. – Он пытался убить себя. – Мой голос дрожал, я зажмурился. – Она умирает.

Я закрыл лицо руками, пытаясь избавиться от темно-синего цвета, заполнявшего собой сознание, вымывающего все остальные цвета.

Я терпеть не мог темно-синий, мать его.

– Она ждет сердце, но, думаю, донор не появится.

Льюис немного ослабил хватку, но не выпустил меня. Я уставился на картину на стене, на которой пестрели яркие спирали и круги.

– Она слабеет с каждым днем.

Я покачал головой, вспомнив, как Бонни привезли в больницу на кресле-каталке, как она посмотрела на меня снизу вверх огромными запавшими глазами. Она выглядела такой уставшей.

Словно еще немного, и она утратит желание бороться.

– Она умирает, – снова прошептал я. Каждую клеточку моего тела пронзала такая сильная, темно-синяя боль, что я не мог дышать. – Она пробудила во мне желание играть. – Я ткнул себя кулаком в грудь, там, где билось здоровое сердце. – Она заставила меня снова слушать музыку, звучащую внутри меня. Заставила меня играть. С ней я вновь стал самим собой. – Я проглотил вставший в горле ком. – Она не может умереть. Я ее люблю. Она – мое серебро.

Все желание бороться куда-то улетучилось, зато эмоции снова усилились, подобно гигантскому цунами, которое грозит ничего не подозревающему берегу полным опустошением. Льюис взял меня за руку и куда-то повел. Я не смотрел по сторонам, но в какой-то момент поднял голову и обнаружил, что мы находимся в музыкальной студии. Только эта студия была лучшей из всех, где мне случалось бывать. Я огляделся: гладкие, полированные стены, аккуратно разложенные инструменты ждут, что на них будут играть – все новенькие и высококлассные. Потом взгляд мой упал на стоявший в углу рояль, его глянцевая черная масса притягивала как магнит. Ноги сами собой шагали по светлому деревянному полу, я почувствовал головокружение, когда подошел к инструменту. Я бесчисленное количество раз играл на нем во время концертов, будучи ребенком, а переполненные зрительные залы внимали мне, затаив дыхание… Папа стоял за кулисами и наблюдал, как его сын-синестетик делится со слушателями цветами, изливавшимися из глубины его души.

– Ты должен играть, – сказал Льюис. Он стоял в центре комнаты и смотрел на меня. В этот миг он выглядел в точности как тот композитор, которого я увидел много лет назад в Альберт-холле.

Тайлер Льюис.

Я поморщился – эмоции не отпускали. Казалось, голова сжата тисками, кровь пульсировала в висках.

– Выпусти их, – сказал Льюис.

Когда его голос достиг моих ушей, я увидел, что он бордовый.

Мне нравился бордовый цвет.

Я коснулся клавиш, и, стоило мне ощутить под пальцами их гладкую, прохладную поверхность, как все изменилось. Я закрыл глаза, и все воспоминания о случившемся сегодня ночью подернулись дымкой, превратились из образов в цвета и формы. У меня перед глазами танцевал живой узор.

Я последовал за ним, как того желало мое сердце. С каждой новой нотой мне становилось чуточку легче. Не открывая глаз, я играл и играл, пока не перестал думать о том, что делаю, позволил музыке вести меня в темноту. Я дышал все размереннее, невидимый обруч, сдавливавший грудь, исчез, мои мышцы стали единым целым с инструментом, и все владевшее мною напряжение изливалось в мелодию. Чем дольше звучала соната, тем меньше во мне оставалось переживаний.

Голова перестала болеть, ноты танцевали и порхали в воздухе, унося с собой напряжение, снимая с плеч тяжкий груз.

Я играл и играл, и в конце концов музыка закончилась, а я успокоился.

Я перевел дух, несколько раз вдохнул и выдохнул и только потом смог опустить руки. Открыл глаза и уставился на черные и белые клавиши. Стояла глубокая ночь, я знал, что боль и грусть неизбежно усилятся, и все равно улыбнулся.

Бонни понравилась бы эта улыбка.

Подняв голову, я увидел, что Льюис стоит на том же месте в центре комнаты, только выражение его лица изменилось, а глаза влажно блестят.

– Кромвель, – хрипло проговорил он. – Именно поэтому я хотел, чтобы ты был здесь и учился. – Он сделал шаг ко мне. – Никогда не слышал ничего подобного, сынок. Ни разу за все те годы, что я писал музыку и дирижировал, мне не доводилось слышать ничего столь же сильного, бередящего душу.

Он подошел к роялю и облокотился на крышку. Помолчал. Я смотрел на клавиши, бездумно гуляя пальцами по черной полированной поверхности инструмента.

– Мне этого хочется, – прошептал я и ощутил, как лопнула последняя струна, связывавшая мою страсть к гармониям и мелодиям, рапсодиям и симфониям. Ком в горле исчез, я вдохнул полной грудью и впервые после потери отца действительно почувствовал, как наполняются кислородом легкие – потому что я сделал выбор.

Музыка в моей душе требовала выхода с самого момента моего рождения… И сейчас я был готов услышать ее зов.

– Мне этого хочется, – повторил я громче с уверенностью, какой еще не чувствовал прежде. Я посмотрел на Льюиса. – Мне нужно это делать.

Нужно творить. Сочинять музыку.

Потом я вспомнил о случившемся сегодня ночью и об истории, которую только что рассказал с помощью этого инструмента марки «Стейнвей». В душе всколыхнулась печаль и стала процарапывать себе путь наружу. Я нажал клавишу ми. Всегда любил ноту ми, она была мятно-зеленой.

– Он перерезал себе вены. – Я перешел к соль. – Брат Бонни, Истон. Пытался покончить с собой сегодня ночью. – Я перебрал пальцами, сыграв семь основных нот. – Я его нашел.

Мой голос был рваным, словно ножом царапали стекло.

– Так он?..

– Стабилен – так сказал его отец.

Я играл один звукоряд за другим, двигаясь слева направо. Свободную руку я прижал к груди.

– Эмоции…

Я покачал головой, не зная, как объяснить.

– Они тебя поглощают, – сказал Льюис. – Ломают.

Мой палец застыл на клавише. Я поднял голову и посмотрел профессору в глаза.

– Да.

Ничего себе: этот тип меня понимал.

Льюис поставил рядом с роялем стул. Пальцы преподавателя тоже стали перебирать клавиши, его руки двигались словно сами по себе. У меня перед глазами начали вспыхивать цвета, и тогда я начал играть то, что вижу. Мы играли одно и то же. Льюис усмехнулся уголком рта. Я следовал за его подсказками. В моем сознании преломлялись цветные сферы, и я гнался за ними, пока Льюис не перестал играть. Он вздохнул.

– Именно так я начал пить. – Профессор похлопал себя сначала по голове, потом по груди. – Из-за эмоций. Когда что-то в моей жизни шло не так, я чувствовал цвета. – Он покачал головой. – Не сумев с этим справиться, я стал заливать чувства алкоголем, чтобы притупить боль, и моя жизнь покатилась под откос.

– Вас тоже донимают слишком сильные эмоции? – Я потрясенно уставился на него.

Льюис кивнул.

– Еще я ощущаю их вкус и вижу цвета.

– Не думал, что у синестетиков бываю такие похожие симптомы.

Льюис снова кивнул. Я вдруг ощутил в груди неописуемую легкость. Впервые я встретил кого-то, кто понимал меня целиком и полностью, видел причины моего стремления убежать от оглушающего, яркого мира и спрятаться за высокими стенами. Льюис видел меня насквозь.

Преподаватель закрыл глаза, вздохнул, а потом вытащил из внутреннего кармана пиджака серебристую фляжку и поставил на крышку рояля.

– Это виски, – сказал он, глядя на фляжку. – Я не пил три года.

Я весь обратился в слух.

– Когда меня попросили написать музыку для большого концерта, который должен состояться через несколько месяцев, я думал, что справлюсь. Считал, что смогу обуздать своих внутренних демонов. – Он дернул подбородком, указывая на фляжку. – Мне казалось, я умею контролировать эмоции, резко усиливавшиеся, когда я играл. Когда приходили цвета. – Он безрадостно рассмеялся. – Когда я изливал душу.

Взгляд Льюиса скользнул по клавиатуре рояля, он нажал клавишу, и зазвучала нота фа – ярко-розовый шестигранник в моем сознании.

– Но у меня накопилось слишком много сожалений, Кромвель. В моем прошлом осталось столько призраков, что мне никогда от них не убежать. Стоит мне приступить к написанию музыки, как они настигают меня, потому что давно стали моей частью. Моя музыка была бы неискренней, если бы я не выплескивал на нотные листы свои подлинные чувства. – Он провел пальцем по узору на фляжке. – Но я не могу справляться с эмоциями, проистекающими от моей синестезии. Я был глуп, полагая, что они не всплывут на поверхность.

– Вы в последнее время пили?

– Пока нет. – Он снова хохотнул, но этот смех больше походил на всхлип. – Я просто ношу фляжку с собой, дабы доказать самому себе, что могу устоять перед искушением. – Прежде чем я успел что-то сказать, профессор продолжал: – Я не буду писать музыку для большого концерта Национальной филармонии.

Я нахмурился. Льюис повернулся ко мне.

– Я сказал им, что вместо меня свою музыку представит молодой начинающий композитор.

От переживаний и недосыпа мой мозг работал медленно, и у меня ушло несколько секунд на то, чтобы осмыслить слова профессора.

Дремавший внутри меня жар проснулся от этих слов, по коже побежали мурашки, кровь быстрее побежала по венам.

– Ты сейчас так играл… – Льюис покачал головой. – Решать тебе, Кромвель, но если ты этого хочешь, место твое. Руководитель программы помнит тебя еще со времен юности. Сейчас они гораздо больше заинтересованы в тебе, нежели во мне. Триумфальное возвращение гениального музыканта, который в один злосчастный день вдруг перестал играть.

Сердце грохотало у меня в груди.

– Времени недостаточно. Концерт ведь уже скоро, а мне пришлось бы написать целую симфонию, вздумай я участвовать. Я…

– Я тебе помогу.

Я посмотрел на Льюиса с любопытством.

– Почему вы так рветесь мне помогать? Не может быть, чтобы исключительно из желания отплатить моему отцу.

Льюис отвел взгляд, потом снова посмотрел на меня и проговорил:

– Скажем так: я совершил столько ошибок, что должен хотя бы отчасти их исправить. Помогая тебе, я смогу успешнее бороться с собственной зависимостью. – Он умолк, и мне стало любопытно, о чем он думает. – Но главное, я хочу тебе помочь, Кромвель, хочу помочь тебе создавать музыку.

При мысли о возвращении на сцену, о том, что меня будет окружать оркестр, что он оживит мои произведения, в кровь хлынул адреналин. Однако очень быстро ледяная волна тревоги смыла радостное возбуждение.

– Бонни… я не знаю, что случится завтра. Не знаю. – Я стиснул зубы, представив, как девушка лежит, прикованная к постели. Вспомнил худощавое лицо, когда ее привезли в больницу в инвалидном кресле, и она увидела меня, покрытого кровью Истона. – Не знаю, смогу ли я.

Рука Льюиса опустилась мне на плечо.

– Ты не обязан принимать решение немедленно. – Профессор покачал головой и убрал руку. – Не следовало спрашивать тебя об этом сейчас, это было бесцеремонно.

– Нет, – возразил я. – Это ничего, я просто…

– Подумай. Какое-то время организаторы придержат для тебя место. – Я кивнул, потом оглядел себя. Кровь покрывала мои руки и одежду.

– Клавиши, – пробормотал я, не представляя, что еще сказать. Я испачкал кровью клавиши рояля. Попытался оттереть пятна рукавом рубашки, но окровавленная ткань только размазывала красные разводы по клавишам. Льюис удержал мою руку.

Меня снова затрясло, я закрыл глаза и сделал глубокий вдох, чтобы прийти в себя.

– Я все уберу, Кромвель. Отправляйся домой и приведи себя в порядок.

Я открыл глаза, встал и зашагал к двери. Прежде чем уйти, я повернулся к Льюису – тот смотрел на свою фляжку.

– Было приятно, – хрипло сказал я, – поговорить с понимающим человеком.

Льюис улыбнулся:

– Хорошо, когда есть кто-то, с кем можно поговорить. – Я кивнул, и Льюис вновь уставился на фляжку. – Твоя мать всегда приходила мне на помощь в таких случаях.

Мои брови сами собой поползли вверх.

– Моя мама?

– Да. Она никогда не рассказывала, что мы с ней были знакомы? – Профессор слегка побледнел, словно он только что невольно выдал какой-то секрет. Я покачал головой, потому что понятия не имел, о чем он толкует. – Мы вместе учились в колледже, там и познакомились. Твой отец узнал обо мне от твоей мамы и связался со мной.

– Она никогда не говорила.

Интересно, почему она об этом умолчала? С другой стороны, я ведь никогда не спрашивал. Я просто решил, что она услышала о знаменитом композиторе в музыкальной среде, в которой я тогда вращался. Но сейчас я был так измотан, что больше не мог задаваться никакими вопросами.

– Спокойной ночи, профессор.

Я ушел, оставив Льюиса наедине с его внутренними демонами и искушениями, и отправился к себе в общежитие. Ноги налились тяжестью, словно к ним привязали тяжеленные гири. Когда я наконец вошел в комнату, там все убрали – наверное, постарались университетские уборщицы. Остался только слабый запах в том месте, где кровь Истона натекла на деревянный пол. Обрывки плакатов с пола подмели. Я принял душ, после чего сел на край кровати и стал смотреть на стены, раскрашенные черной краской: Истон намалевал на них множество глаз. Казалось, они следят за каждым моим движением.

Совершенно обессиленный, я лег на кровать, вытащил телефон, набрал имя Бонни и отправил ей сообщение:

Я тебя люблю.

Простые слова, но для меня они были важнее целого мира.

Проснулся я от стука в дверь, сонно потер глаза и откинул одеяло.

Толстые шторы на окне были задернуты, но сквозь щель между ними в комнату просачивался солнечный свет. Слышалось пение птиц.

Открыв дверь, я застыл на пороге: в кресле-каталке сидела Бонни и смотрела на меня. Я сглотнул, потом сипло выдохнул:

– Фаррадей.

В конце коридора стоял мистер Фаррадей; прежде чем уйти, он обернулся и слегка улыбнулся при виде меня.

Тонкие пальцы скользнули в мою ладонь. Бонни смотрела на меня снизу вверх усталыми глазами, губы у нее дрожали.

– Бонни, – прошептал я и крепко сжал ее руку. В конце концов я отпустил ее и, взявшись за ручки кресла, вкатил его в комнату. Когда я закрывал дверь, Бонни тихо охнула.

У меня внутри все упало. Девушка прижала пальцы к губам и огромными глазами смотрела на изуродованную стену. Я попытался встать перед ней и так развернуть ее кресло, чтобы она не смотрела направо, да только не успел. По щекам Бонни потекли слезы, когда она увидела испачканный кровью пол.

Я сорвал со своей кровати одеяло и накрыл пятна, потом наклонился к Бонни и пальцем приподнял ее подбородок. Она наконец отвела взгляд от одеяла.

– Тебе не нужно это видеть.

Бонни кивнула, но потом подалась ко мне, прижалась лицом к моей шее, и ее прорвало. Она рыдала, выпуская накопившуюся в душе боль.

Я крепко ее обнимал, чувствуя, как закипают в душе эмоции, с которыми так трудно бороться. Девушка так долго плакала, что под конец начала задыхаться. Я сжал ее лицо в ладонях и заставил поднять голову.

Щеки ее были мокрыми, а кожа бледной от недостатка свежего воздуха.

– Дыши, малышка, – велел я ей. Паника грозила захлестнуть меня с головой, но я справился, когда Бонни стала глубоко дышать.

Через несколько минут она сумела взять себя в руки, и ее дыхание пришло в норму.

– Ты в порядке? – спросил я. Бонни кивнула и взглянула на меня пустым, бесконечно усталым взглядом. – Приляг.

Я подкатил ее кресло вплотную к кровати, чтобы не потревожить капельницу и кислородную маску, потом поднял девушку на руки. Ее тонкие руки бессильно обняли меня за шею. На мгновение я замер, вглядываясь в ее милое лицо, запоминая каждую черточку. Бонни слабо улыбнулась. Она просто убивала меня этой улыбкой.

Наклонившись, я ее поцеловал; мне не хотелось отрываться от ее губ, но пришлось – иначе Бонни не смогла бы дышать. Когда я отстранился, ее губы дрожали.

– Я тебя поймал, – сказал я, надеясь, что Бонни поймет скрытый в моих словах смысл.

Я уложил девушку на кровать и присел рядом на корточки. На ней были легинсы и свитер, а волосы переплетались в косе. Она была прекрасна.

Бонни смотрела на меня своими карими глазами, мне хотелось что-то сказать, но на ум ничего не шло. Сердце билось с бешеной скоростью. Затем она прошептала:

– Спасибо.

Девушка слабо потянулась ко мне и попыталась придвинуться ближе.

– Ты… его спас. – Я закрыл глаза. – Нет, – продолжала она, и в ее голосе прозвучала такая решимость, какой я уже давно от нее не слышал. Я открыл глаза. Бонни коснулась моей щеки. – Мне нравится смотреть в твои глаза.

– Бонни. – Я покачал головой. – Как там Истон?

Девушка помрачнела и отвела взгляд.

– Истон нестабилен. – Я затаил дыхание и замер, мой рот слегка приоткрылся. Бонни продолжала: – Он всегда находил жизнь очень… трудной, но в последнее время ему стало лучше.

– Нестабилен.

Я вспомнил о яркой картине, которую писал Истон, когда я только приехал, как он вопил в Амбаре, когда я там выступал. В последнее время он стал чертовски мрачен, много пил, вел себя как законченный псих… А потом – темнота. Сначала его окружали фиолетовый и зеленый цвета, а потом они резко сменились на черный и серый. Он рисовал мрачные картины, не мог подняться с постели.

– Он великолепный притворщик, делает вид, будто с ним все в порядке. – Я снова посмотрел на Бонни и вспомнил, как широко улыбался Истон, навещая больную сестру, и как мрачнел, стоило ему выйти из ее комнаты. Бонни опустила глаза. Я взял ее за руку, и наши пальцы переплелись. – Он уже пытался совершить самоубийство.

Я будто окаменел. Бонни держалась молодцом, демонстрируя завидную силу духа, хотя в ее глазах плескалась боль.

– Он всегда носит кожаные напульсники.

Тут я все понял.

– Он уже пытался перерезать себе вены?

Бонни кивнула.

– Он живет, как на качелях: то взлетает вверх, восторженный и счастливый, то падает в бездну черной меланхолии. Когда его накрывает депрессия, становится хуже всего. У него уже много лет были такие перепады настроения, но в последнее время ему стало намного лучше. – Она с трудом перевела дыхание. – Он признался, что какое-то время не принимал лекарства, сказал, они подавляют его стремление к творчеству. Но в последнее время он вернулся к ним, лекарства помогают ему контролировать себя.

Минут пять мы молчали – Бонни пыталась отдышаться. Все это время я крепко ее обнимал и старался сохранить в памяти этот момент. Что чувствовала Бонни, лежа в моих объятиях?

Я всем своим существом впитывал нашу близость.

– Сейчас ему лучше, – выговорила Бонни, тяжело дыша, и я расслабился. У нее дрожали губы, глаза блестели. – Ты послан мне свыше. – Она улыбнулась, широко растянув бледные губы. – Чтобы помочь мне пройти через все это. – У меня в глазах помутилось от этих слов. – А может, чтобы показать мне… каково это… – Я замер. – Любить… Пока еще не слишком поздно.

– Нет. – Я обнял ее крепче. Хотелось прижать ее к груди так крепко, чтобы сила моего сердца перешла к ней. – Донор найдется, Бонни. Иначе и быть не может.

Грустная улыбка Бонни расколола мое сердце напополам.

– Становится… труднее. – Она зажмурилась и несколько секунд хрипло дышала, ее грудь судорожно вздымалась. Наконец глаза вновь открылись, и Бонни проговорила: – Я держусь. Продолжу бороться… Но если придется, я смогу уйти… зная, каково это. – Она погладила меня по щеке, провела кончиками пальцев по губам. – Теперь я знаю, каково это – любить тебя, знать тебя… слышать твою душу в твоей музыке.

Я покачал головой, не желая все это слушать.

– Ни за что тебя не потеряю. – Я поцеловал девушку в лоб, вдохнул исходивший от нее аромат ванили и персика, ощутил на языке ее притягательную сладость. – Я не могу без тебя жить.

– Кромвель… – Я посмотрел ей в глаза. Бонни сглотнула. – Даже если я получу сердце… это может и не помочь.

– Ты это о чем?

– Мое тело может его отторгнуть. – Я покачал головой, отказываясь в это верить. – И потом срок моей жизни все равно будет ограничен. Кто-то живет еще год после операции, кто-то – от пяти до десяти лет. – Она приподняла голову. – А… некоторые умудряются прожить двадцать пять лет и дольше. – Она опустила глаза. – Никогда не знаешь наверняка, как оно будет.

– Значит, ты проживешь дольше двадцати пяти лет. Ты справишься, Бонни. Ты снова будешь петь, будешь дышать, бегать и играть на гитаре.

Бонни уткнулась лицом в мою руку, и я услышал тихие всхлипы. Размеренное гудение кислородного аппарата и рваное дыхание девушки сливались в одну трагическую мелодию. Наконец дыхание выровнялось, и она уснула в моих объятиях.

Но я бодрствовал.

У меня в голове звучала соната, не давая уснуть. Закрыв глаза, я слушал, как музыка рассказывает нашу с Бонни историю, смотрел, как цвета танцуют, взрываясь подобно фейерверку на пятое ноября[3]. Мои ноздри щекотал аромат Бонни, я ощущал во рту ее сладость и слушал рождавшуюся из всего этого симфонию. Музыка согревала меня, как теплые морские волны.

Так мы и лежали обнявшись, пока, спустя несколько часов, сон не сморил и меня тоже.

Когда я проснулся, Бонни была в моих объятиях… именно там, где и должна была быть всегда.

Глава 21

Бонни

Две недели спустя…

– Мне нравится… – сказала я, слушая, как сидевший на кровати Кромвель играет на скрипке. Я точно зачарованная наблюдала за движением смычка. Как один человек может так потрясающе играть на стольких музыкальных инструментах?

При попытке вдохнуть грудь свело судорогой, мышцы живота напряглись. В последнее время даже дыхание давалось мне с огромным трудом. Кромвель с закрытыми глазами играл отрывок, который мы только что написали. Я сказала «мы», но в действительности всю работу проделал он. Когда работаешь вместе с таким талантливым музыкантом, как Кромвель, бесполезно обманывать себя. Именно на нем все держалось. А как иначе? Ведь он просто следовал за зовом сердца.

Я устала, так бесконечно устала. За последние десять дней я ни разу не поднялась с постели. Скосив глаза, я посмотрела на свои ноги – укрытые одеялом, они походили на две палки. Я не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, и все же Кромвель приходил каждый день, бережно целовал меня и прижимал к груди, если становилось холодно.

Порой я гадала, чувствует ли мое сердце то же, что чувствовала душа, когда Кромвель шептал мне на ухо, что любит меня до безумия, что я со всем справлюсь.

Хотелось верить его словам, и я верила, вот только мне и в страшном сне не могло присниться, что я стану так сильно уставать. Я не думала, что мне будет так больно. И все же, когда я смотрела в глаза Кромвеля, мамы, папы и Истона, я понимала, что просто обязана держаться.

Я не могла их потерять.

Снаружи хлопнула дверь машины. Кромвель, записывающий ноты, замер. У меня задрожали пальцы: я наверняка знала, кто приехал. Сегодня должен был вернуться Истон. Следуя рекомендации психолога, последнюю неделю он провел в центре реабилитации недалеко от Чарльстона – там ему должны были помочь обрести душевный покой, научить справляться с тьмой, охватившей его душу. Я очень скучала по брату, ведь мы не виделись с той ночи в больнице.

Когда открылась входная дверь, Кромвель поднялся на ноги. Мне показалось, что сердце стало стучать быстрее, но, очевидно, у меня просто разыгралось воображение. На такой рывок у моего сердца просто не хватило бы сил.

Кромвель сел рядом с кроватью и держал меня за руку, когда дверь комнаты открылась. Вошел Истон: голова опущена, запястья перебинтованы. И все же это был мой брат, такой же, как прежде.

Он неловко переминался с ноги на ногу у двери, и по моим щекам потекли слезы. Брат не поднимал глаз. Кромвель выпустил мою руку, подошел к Истону – тот быстро взглянул на него – и заключил в объятия. Тут я не сдержалась. Видя их рядом, жертву и спасителя, я разрыдалась. Спина Истона вздрагивала, и Кромвель обнял его крепче.

Они стояли, обнявшись, несколько минут, потом Истон наконец поднял голову и посмотрел на меня.

– Бонни, – прошептал он и жалобно сморщился при виде открывшегося зрелища. Казалось, он не может сдвинуться с места, поэтому я подняла руку и потянулась к нему. Брат медлил, и Кромвель положил руку ему на плечо.

– Она по тебе скучала, Истон, – сказал он. Я так любила этого парня, что и словами не передать.

Истон медленно подошел, но когда он присел на краешек кровати и взял меня за руку, я потянула его ближе. Брат обнял меня, и на миг я замерла от счастья: он снова со мной, в моем мире.

– Я люблю тебя, Истон.

– И я тебя люблю, Бонни.

Я держала его в объятиях так долго, как только могла. Потом подала сигнал моя система жизнеобеспечения, и в комнату вернулась Клара. Она улыбнулась Истону и быстро поменяла флакон в капельнице. Я больше не могла есть, и мне приходилось питаться внутривенно, на моей руке теперь всегда был закреплен катетер. Истон грустно наблюдал за действиями медсестры. Когда Клара вышла, брат сел рядом с кроватью, а бесцеремонный Кромвель устроился на кровати рядом со мной, как делал каждый день, и взял меня за руку.

– Ну, как ты? – спросила я, чувствуя ком в горле.

У Истона загорелись глаза, он опустил голову.

– Прости. – Он взглянул на Кромвеля. – Прости, Кром.

Я хотела заговорить, но Истон сказал:

– Я просто не мог так больше. – Он глубоко, жадно втянул в себя воздух. Я поступила бы так же, если бы могла. – Уже какое-то время я не принимал лекарства и не выдержал…

Я протянула ему свободную руку, и брат ухватился за нее.

– Ты… мне нужен, – прошептала я.

Истон встретился со мной взглядом и в конце концов кивнул.

– Знаю, Бонни. – Он слабо улыбнулся. – Я буду рядом, обещаю.

Я выдохнула и вгляделась в его лицо, пытаясь прочитать мысли. Брат выглядел уставшим и опустошенным, но он был здесь. Истон подался вперед.

– Ты сама-то как? – Он скользнул взглядом по аппаратам, стоявшим возле моей кровати.

– Держусь, – заверила я его.

Брат стал совсем потерянным. Кромвель чмокнул меня в плечо и крепче сжал руку.

Я посмотрела в окно.

– Как там… погода?

Никогда не думала, что человек может так сильно скучать по солнцу, ветру и даже дождю.

– Нормальная, – ответил Истон.

Я улыбнулась, услышав этот лаконичный ответ. Сама я ни за что не ограничилась бы одним словом. Мне хотелось знать, какого цвета листья на деревьях, похолодало ли за последние десять дней. Как выглядит озеро по вечерам, теперь, когда темнеть стало раньше?

– Нормальная, – повторила я, и Истон усмехнулся.

– Итак? – спросил он, на миг став похожим на того веселого брата, к которому я привыкла. – Что вы сочиняете?

По правде говоря, я подозревала, что ответ его мало интересует, но его внимание меня тронуло, даже если и было продиктовано исключительно вежливостью.

Кромвель сунул руку в карман и достал диктофон. Он всегда записывал все, что мы играли, а потом закачивал в мой мобильный, чтобы я могла прослушивать эти записи, когда захочу. Он играл партию каждого инструмента и даже сводил эти отрывки в единые миксы, чтобы послушать, как они будут звучать вместе.

У Истона отвисла челюсть.

– Это ты играл на всех этих инструментах? – спросил он Кромвеля.

Кромвель покраснел.

– Да, – ответила я за него.

Истон нахмурился:

– А кто написал музыку?

– Мы оба…

– Кромвель, – перебила я. Парень посмотрел на меня, прищурившись, и я не смогла сдержать улыбку. – Это же правда…

Все это – его работа. Только его.

Истон откинулся на спинку стула и покачал головой:

– Выходит, звезда электронной танцевальной музыки еще и классической музыкой увлекается.

Уголки рта Кромвеля поползли вверх.

– Верно.

Истон рассмеялся, и Кромвель улыбнулся уже по-настоящему. От его улыбки в мире сразу стало светлее.

Вскоре я заснула, а когда проснулась, рядом с кроватью стояла Клара и проверяла мой пульс с помощью стетоскопа.

– Еще бьется? – спросила я.

В последнее время я всегда так шутила.

Клара улыбнулась:

– Да, все еще держится.

Парни сидели поодаль, у стены, и о чем-то тихо разговаривали, склонив головы друг к другу. Словно почувствовав, что я проснулась, Кромвель повернулся ко мне.

Он встал, подошел и поцеловал меня. Клара рассмеялась и вышла из комнаты. Юноша присел на край кровати.

– Как ты себя чувствуешь, малышка?

Малышка. В последнее время он так меня называл, и я полюбила это ласковое обращение так же сильно, как любила Кромвеля.

– Нормально.

Я потерла грудь.

Кромвель взял с прикроватной тумбочки стетоскоп.

– Можно мне послушать?

Я кивнула. Кромвель приложил холодный стетоскоп к моей груди и закрыл глаза. Я наблюдала, как они движутся под опущенными веками. Интересно, что он сейчас видит, какие цвета и формы? Затем юноша сунул руку в карман, достал маленький микрофон и приложил его к оливе стетоскопа. Несколько минут он стоял неподвижно, потом открыл глаза и слегка запрокинул голову. Не дожидаясь, пока я попрошу, он нажал на кнопку воспроизведения. Я дышала носом, втягивала кислород в легкие и слушала, как затрудненный стук моего слабого сердца эхом отдается в комнате.

Мое сердце прямо-таки пело о том, что вот-вот откажет.

– Запиши сердце Истона, – предложила я. Кромвель выглядел озадаченным, но сделал, как я просила. Биение было сильным, я в этом не сомневалась.

– А теперь свое. Хочу услышать стук твоего сердца.

Кромвель приложил головку стетоскопа к груди, там где было сердце, но на этот раз не стал записывать, а вложил мне в уши оливы прибора. Услышав, как бьется его сердце, я улыбнулась.

Этот стук показался мне музыкой.

– Чудесно, – проговорила я.

Я могла слушать это размеренное «тук-тук-тук» весь день напролет.

Три дня спустя…

– Куда мы идем? – спросила я, когда Кромвель помогал мне сесть в инвалидное кресло. Около часа назад Клара зашла в мою комнату и отсоединила меня от капельницы, снабжавшей меня питательными веществами. Еще она подсоединила к моей носовой трубке маленький кислородный баллон и помогла мне одеться.

Кромвель подкатил кресло к двери. Мы проехали мимо моих папы с мамой, и мне даже показалось, что у меня участился пульс.

– Только недолго, хорошо? – предупредила мама Кромвеля.

– Знаю. Я прослежу, чтобы она не перенапряглась.

– Что происходит?

Кромвель присел на корточки передо мной и легко прикоснулся к моей щеке.

– Мы с тобой пойдем подышать свежим воздухом.

Мой рот приоткрылся, когда распахнулась входная дверь, и мы выехали в объятия солнечного дня. На меня надели толстый черный свитер Кромвеля, куртку, а сверху еще укрыли одеялом, но мне было наплевать. Пусть я выгляжу смешно, зато я выбралась из дома.

Я оказалась снаружи.

Кромвель подкатил кресло к дорожке и остановился. Неужели он понял, что мне хочется подставить лицо легкому ветерку, услышать пение птиц?

Юноша наклонился и прошептал мне на ухо:

– Ты готова?

– М-м-м.

Кромвель подвез меня к своему пикапу, усадил на пассажирское сиденье и нежно поцеловал в губы.

Пока он закрывал дверь, обходил вокруг машины и садился за руль, я чувствовала, как покалывает губы после этого легкого поцелуя. Парень взял меня за руку, другую руку положил на руль, и мы медленно двинулись по улице по направлению к городу.

Я смотрела в окно, вбирая взглядом проплывающий за стеклом мир. Как же я любила этот мир! Я любила жизнь. Вряд ли люди задумываются о таком в суете дней, но я в последнее время постоянно возвращалась к этим мыслям.

Мне страстно хотелось жить. Хотелось воспользоваться открывавшимися передо мной возможностями, хотелось увидеть другие страны, которые я до сих пор знала только по книгам и фильмам. Юноша сжал мою руку. Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Я хотела услышать музыку, которую в будущем напишет Кромвель, хотела быть рядом с ним и своими глазами увидеть, как его работа воплотится в жизнь.

Машина свернула направо, на сельскую дорогу, которая вела к озеру. Вскоре мы оказались в парковой зоне, и я увидела деревянный причал, а у дальнего его конца – маленькую деревянную лодку, по обеим сторонам которой лежали весла.

Я так растрогалась, что кровь чуть быстрее потекла по венам. Я повернулась к Кромвелю.

– Лодка…

Юноша кивнул и поправил ворот своего черного свитера, выглядывавший из-под кожаной куртки. До чего же он красивый.

– Ты говорила, что хочешь побывать у озера.

Я просто растаяла: он запомнил мои слова и решил меня порадовать. И все же в глубине моей души притаился страх: Кромвель же говорил, что мы поедем к озеру после того, как для меня найдется сердце. Когда мне станет лучше.

Я не дура, да и Кромвеля нельзя назвать глупым.

Дни проходили за днями, и с каждой минутой я все больше слабела.

Возможно, донор так и не найдется, а это значит, что эта поездка вообще могла не состояться. Кромвель пристально смотрел на меня, и под его взглядом у меня задрожали губы, стало очень страшно.

Юноша быстро наклонился и прижался своим лбом к моему.

– Я все еще верю, что ты получишь сердце, малышка, мне просто хотелось порадовать тебя уже сейчас, вывести из дома хотя бы ненадолго. Я не теряю надежду.

Искренность в его голосе помогла мне справиться со сковавшим тело ужасом.

– Хорошо, – прошептала я в ответ.

Кромвель снова поцеловал меня и вышел из машины. Мне так нравились его поцелуи. Когда юноша открыл дверь и холодный воздух проник в салон, я зажмурилась и какое-то время просто дышала. Пахло зеленой листвой и свежестью озера.

И, разумеется, я ощущала запах Кромвеля: его кожаной куртки, его одеколона, слабый дух сигарет.

– Готова?

Я улыбнулась и кивнула. Парень поднял меня на руки и взял кислородный баллон. Мы медленно пошли по причалу, но я почти не смотрела на озерную гладь. Вместо этого я разглядывала Кромвеля. Любовалась его смуглой кожей, четко очерченными скулами, синими глазами с длинными черными ресницами.

Несмотря на физическую слабость, сердце мое преисполнилось сил. Уверена, в нем навсегда отпечатался образ Кромвеля, и этого уже ничто не изменит. Очевидно, почувствовав взгляд, он повернулся ко мне, но я совершенно не смутилась.

– Ты такой красивый, – пролепетала я, но бриз унес мои слова.

Кромвель остановился как вкопанный, на миг зажмурился, а потом наклонился и снова меня поцеловал. В груди забили крыльями тысячи бабочек. Когда юноша отстранился, я убрала руку с его шеи и погладила по щеке, без слов рассказывая о своих чувствах.

В конце концов, для любви слова не нужны.

Кромвель шагнул в лодку, и та слегка качнулась, когда он усадил меня на банку[4]. Я подалась вперед и глубоко вздохнула. Кромвель укрыл меня одеялом, потом взялся за весла.

– Ты… знаешь, что нужно делать? – поинтересовалась я.

От его широкой улыбки захватывало дух, а мне и так было трудно дышать.

– Думаю, надо грести.

Мы отошли от причала. Кромвель быстро приноровился управляться с веслами, и мы заскользили вперед, оставляя за собой расходящиеся по водной глади круги. Я улыбнулась. Кромвель поймал мой взгляд и подмигнул. Не удержавшись, я рассмеялась. Звук скорее походил на хрип, но это не помешало мне наслаждаться моментом.

Я решила, что такой Кромвель нравится мне больше всего: свободный, не скованный своими внутренними стенами. Юноша посмотрел на берег, туда, где росла густая роща – она словно звала, заманивала в маленький, созданный лишь для нас двоих мир. Происходящее вдруг потрясло меня до глубины души. Подумать только: этот английский парень, принц мира электронной музыки, сейчас здесь, рядом со мной. Парень, рожденный с музыкой в сердце и симфонией в душе, сейчас на моем любимом озере, в одной лодке со мной, работает веслами так, словно это в порядке вещей.

До встречи с Кромвелем я не хотела никого впускать в свою жизнь из страха, что не сумею выжить. Однако сейчас я была вместе с ним, а он стал моим веслом, помогал плыть по этому озеру, и я знала: наша встреча предопределена свыше.

Какое-то время мы молчали, слушая пение птиц и плеск воды под веслами. Вот какая-то пташка вывела особо звонкую трель, и я вопросительно посмотрела на юношу.

– Горчично-желтый, – сказал он.

Я улыбнулась и взглянула на гонимый ветром сухой лист: бедняга почти коснулся воды, но порыв ветра подхватил его и понес вдаль.

– Бронзовый, – усмехнулся Кромвель.

Ноги начали замерзать, и я плотнее закуталась в одеяло, закрыла глаза и стала слушать горчично-желтую мелодию с вкраплениями бронзового.

Вдруг совсем рядом заиграла Симфония № 4 Моцарта, и я открыла глаза. Парень перестал грести и положил на банку свой мобильный телефон.

Я словно вновь перенеслась в ту ночь в Брайтоне, когда мы с Кромвелем впервые встретились. Тогда, покинув ночной клуб, я отправилась на пляж. Всегда любила воду, есть что-то величественное в том, как волны набегают на берег. В Англии море холодное и неспокойное даже летом.

Тогда я слушала Моцарта, концерт для кларнета с оркестром, и умиротворяющая мелодия совершенно не вязалась с тем, что видели мои глаза. Кромвель Дин, взбудораженный, как разбивающиеся о берег волны, брел по пляжу с бутылкой виски в руке. Услышав льющуюся из моего телефона мелодию, он вскинул голову, посмотрел на меня, и в его глазах плескалась тревога. Теперь же…

– Моцарт? – спросила я и улыбнулась.

Очевидно, Кромвель тоже вспомнил о нашей первой встрече.

– Мы с Амадеем пришли к взаимопониманию.

– Неужели?

Юноша кивнул:

– Мы с ним снова друзья.

– Хорошо, – ответила я, прекрасно понимая, что за этим словом кроется глубокий смысл. Кромвель снова полюбил классическую музыку. Я склонила голову и, дождавшись, когда в мелодии возникнет пауза, спросила:

– Что ты намерен делать со своей жизнью, Кромвель?

Юноша потянулся ко мне и взял за руку. Мне показалось, что это прикосновение придает мне сил. Мимо нас проплыл одинокий гребец в старинном каноэ.

– Я всегда его здесь вижу. – Кромвель крепче стиснул мою руку. – Хочу создавать музыку – это все, чего мне когда-либо хотелось. – Он усмехнулся. – Ни к чему другому у меня нет способностей.

Я отчаянно жалела, что из-за затрудненного дыхания могу говорить лишь короткими, еле слышными фразами. Мне так хотелось сказать, что никакие другие таланты Кромвелю не нужны, потому что такой способности творить музыку нет больше ни у кого. Его музыка божественна. Это его предназначение.

– Мне нравится электронная музыка, но нужно сочинять и классическую. – Юноша закусил губу. – Мне просто хочется играть и сочинять. Неважно, что именно и для какой цели – я просто хочу, чтобы в моей жизни была музыка. Я люблю электронную музыку, но она не идет ни в какое сравнение с тем, что дает мне классика. – Он кивнул мне. – Ты была права. Классическая музыка может рассказать историю без слов, изменять души людей, вдохновлять их. – Он вздохнул, словно на миг его мятежная душа обрела покой. – Когда я играю что-то из классики, когда сочиняю… это что-то значит. Придает моей жизни смысл.

Он посмотрел на меня и умолк, словно хотел сказать что-то еще, но потом передумал.

– Что? – Я дернула его за рукав.

Юноша пристально посмотрел мне в глаза и проговорил:

– Льюис недавно предложил мне выступить вместо него на большом концерте в Чарльстоне. Написать музыку и самому выступить в качестве дирижера.

У меня округлились глаза. Если бы мое сердце могло биться быстрее, оно пустилось бы галопом. Кромвель повесил голову, как будто моя реакция его смутила.

– Нужно написать симфонию. – Он набрал в легкие побольше воздуха, и я увидела в его глазах страдание. Он три года мучился чувством вины из-за своего отца, и теперь воспоминания давили на него тяжким грузом. – Времени на подготовку осталось мало, но…

Он мог это сделать. Я не сомневалась: в сердце Кромвеля уже зреет симфония, нужно лишь выплеснуть ее.

– Ты обязательно должен участвовать. – Я вспомнила ту старую видеозапись выступления маленького Кромвеля. Музыка давалась ему так же естественно, как дыхание, а теперь его потребность в ней лишь усилилась. – Ты должен это сделать.

Собрав последние силы, я подалась вперед и накрыла его щеку ладонью.

Кромвель смотрел на меня:

– Я не хочу тебя оставлять.

«Вдруг у нас осталось совсем мало времени?» Я видела эту мысль так же ясно, как он сам видел цвета, слушая музыку. Я подумала о концерте: он уже скоро, но для меня – бесконечно далеко. Если донор не найдется, я не смогу присутствовать там, потому что меня больше не будет.

Забавно. Мое сердце умирает, и при этом оно никогда не болело. Но в этот миг я не сомневалась: оно плакало, зная, что, возможно, я не увижу Кромвеля Дина на сцене, для которой он был рожден.

– Ты… должен участвовать.

Даже если я не доживу до концерта, я буду смотреть на него с небес вместе с его отцом. Мы вместе увидим, как юноша, которого мы так любим, покоряет сердца и умы слушателей.

Кромвель посмотрел на одинокого каноиста. Гребец молча кивнул нам и проплыл мимо. Кромвель смотрел ему вслед.

– А ты? – спросил он. – Что ты намерена делать со своей жизнью?

Он отвел от моего лица прядь волос. Мне показалось, что это лишь повод лишний раз прикоснуться ко мне, и от этой мысли моим промерзшим костям стало чуточку теплее.

– Моя страсть – это тексты… Всегда хотела этим заниматься. – Я с трудом перевела дух. – Хочу слышать, как люди поют придуманные мной слова. – До недавнего времени это была лишь несбыточная мечта, но вот она осуществилась. Я крепче сжала пальцы юноши. – Ты уже помог мне сделать мечту реальностью.

У меня была и более грандиозная мечта, но лишь сейчас я поняла, насколько она недостижима. Кто-то сочтет ее простенькой или незначительной, но для меня она значила невероятно много.

– Бонни?

– Еще мне бы хотелось… выйти замуж, – проговорила я. – Родить детей. – У меня задрожала нижняя губа. Даже если сердце найдется, мне будет сложно завести семью. Заботиться о детях после такой операции вдвойне трудно, но я знала: если выживу, непременно рискну. Я ощутила, как на глаза наворачиваются слезы. – Мне хотелось бы всегда быть влюбленной… и всегда быть любимой. – Я через силу улыбнулась. – Теперь это моя мечта.

Когда над тобой зависает угроза смерти, начинаешь понимать, что твои подлинные мечты не так уж и грандиозны, и все они сводятся к одному: любви. Материальные ценности и амбициозные цели меркнут, как умирающие звезды, а любовь остается. Цель человеческой жизни – любовь.

Кромвель усадил меня к себе на колени. Я прижалась к его груди, и какое-то время мы сидели неподвижно.

– Кромвель.

– Да?

– Ты должен выступить на этом концерте.

Юноша напрягся, потом проговорил:

– Я выступлю, если ты взамен тоже кое-что пообещаешь. – Я посмотрела ему в глаза. Кромвель ждал меня. – Если ты пообещаешь быть на этом концерте.

Мне не хотелось давать такое обещание, потому что шансы на благополучный исход стремились к нулю. Мысль о скором конце меня ужасала. Но потом я вспомнила, как три недели назад поникший Кромвель сидел за пианино, измученный потребностью играть и всецело отрекающий ее. Нельзя так с ним поступать.

– Обещаю, – сказала я дрожащим голосом. Кромвель выдохнул, и я поняла, что он задержал дыхание, ожидая моего ответа. – Обещаю.

Он взял меня за руку и поочередно поцеловал каждый палец, потом – щеки, лоб и нос. Он держал меня так бережно, будто я того и гляди, как вода, утеку сквозь его пальцы, развеюсь по ветру, точно дым.

Снова запела птица.

– Кромвель? – спросила я. – У кого из твоих родителей синестезия? У мамы или у папы?

Юноша сдвинул темные брови.

– Что ты имеешь в виду?

– Это же наследственное, разве нет?

Кромвель изумленно посмотрел на меня и покачал головой.

– Не может быть. – Он задумчиво скользнул взглядом по водной глади. – У мамы ее нет, и у папы точно не было.

Я нахмурилась, мне вдруг стало не по себе.

– Наверное, я что-то перепутала.

Вообще-то я не сомневалась, что права, только не знала, как объяснить это Кромвелю.

Юноша погрузился в глубокую задумчивость. Я согревалась в его объятиях, слушала Моцарта и представляла, как Кромвель выйдет на сцену. Грудь заболела, и я потерла ее. Юноша снова посадил меня на прежнее место и стал направлять лодку к причалу, но с каждой секундой мне становилось все хуже.

Левая рука онемела, и меня охватила паника. Наконец мы были у причала.

– Бонни?

Кромвель накинул петлю на деревянную сваю мостков, а в следующий миг боль стала такой сильной, что я согнулась пополам. Левую половину тела я теперь не чувствовала. Попыталась правой рукой ухватиться за левую, но никак не могла сделать вдох.

– Бонни! – Голос Кромвеля доносился откуда-то издалека. Мир накренился. Открыв глаза, я увидела над собой кроны деревьев, сквозь которые пробивались солнечные лучи. Шорох сухих листьев стал громче, а птичьи трели теперь гремели, как опера. Потом надо мной наклонился Кромвель, в его огромных глазах плескалась паника. – Бонни! Малышка!

– Кромвель, – попыталась ответить я, но силы покинули меня. Все вокруг поблекло, окрасившись в серый. И, что хуже всего, куда-то пропали все звуки: мир погрузился в тишину.

Я хотела сказать Кромвелю, что люблю его, но не успела: наступила тьма.

А потом тяжелая тишина сдавила меня в холодных объятиях.

Глава 22

Кромвель

– Бонни! Бонни! – кричал я.

Девушка вся обмякла, схватилась правой рукой за левое предплечье, и ее глаза стали закрываться. Паника захлестнула меня бурлящим потоком.

Бонни перевела на меня помутневший взгляд, в ее глазах промелькнул страх, а потом они закрылись.

– Нет! НЕТ! – заорал я и схватил ее за руку, нащупывая пульс. Пульса не было. Я не думал, действовал инстинктивно. Подхватив ее на руки, я вытащил девушку из лодки так быстро, как только мог, и положил на дощатый причал, потом стал давить на ее грудную клетку и делать искусственное дыхание – отец научил меня оказывать первую помощь много лет назад.

– Давай же, Бонни, – шептал я.

Пульс не появлялся, и казалось, что кровь леденеет у меня в жилах.

Я продолжал давить и вдувать воздух, как вдруг ко мне кто-то подбежал.

– Позвоните в «Скорую»! – закричал я, не прекращая делать Бонни массаж сердца. Она должна жить. Она не может умереть. – Скажите, что у нее сердечная недостаточность.

Скорее!

Все вокруг словно подернулось туманом. Я двигался как заведенный, а потом кто-то оттащил меня от Бонни. Я отбивался и рвался обратно, затем опомнился.

Над девушкой склонились медики.

– У нее сердечная недостаточность, – выдохнул я, наблюдая, как Бонни поднимают и укладывают на каталку. Я вскочил, помчался следом, запрыгнул в «Скорую» и, замерев, смотрел, как врачи пытаются реанимировать девушку.

Ее рука свесилась с каталки, и я видел только эту безвольную веточку. Всего несколько минут назад эта рука сжимала мою ладонь. Двери «Скорой» начали закрываться, и, подняв глаза, я увидел, что одинокий гребец исчез.

Машина рванулась с места, и все время, пока мы ехали в больницу, я смотрел на руку Бонни. Я позвонил ее родителям. Не помню, что я им сказал. Я бежал за каталкой по больничным коридорам, а доктора и медсестры вились вокруг девушки, как хлопотливые пчелы. Я слышал сигналы аппарата, поддерживавшего жизнь в ее хрупком теле. Слышал стук собственного сердца. Цвета атаковали меня шрапнелью, больно ударяя по сознанию. Эмоции наваливались все сильнее, так что под конец я едва мог вздохнуть. Я стоял у стены, по-прежнему не спуская глаз с руки Бонни, все так же свисавшей с каталки. Мне хотелось ухватиться за эту руку, чтобы Бонни знала: я здесь, жду, что она проснется.

– Нет! – зазвенел у меня над ухом голос миссис Фаррадей. Я повернулся и увидел, что к нам бегут родители и брат Бонни. Мама Бонни рванулась к дочери, но мистер Фаррадей удержал ее за плечи. Истон замер в дверях, взгляд его был прикован к сестре – пугающе спокойный взгляд. Как будто его сестра вовсе не боролась за жизнь.

Маленькое тело Бонни облепили какими-то трубками, подсоединенными к различным аппаратам. И все это время я тонул под напором цветов, звуков, форм и ощущений. Совершенно не хотел испытывать эти чувства.

Я стоял там и смотрел, как девушка, вернувшая мне мое сердце, отчаянно сражается, чтобы спасти собственное. Я стоял там, пока меня не увели. Миссис Фаррадей тянула меня за руку, подталкивала и привела в какую-то комнату. Я часто заморгал: шумы смолкли, и наступила тишина.

В комнату вошел доктор. Я поднял голову и увидел рядом с собой Истона. Бледный как смерть, он смотрел прямо перед собой пустым взглядом. Врач заговорил, но его губы двигались еле-еле, как в замедленном кино. Мой мозг улавливал только отдельные слова: «Реанимация при остановке сердца… последняя стадия… от силы пара недель… нельзя домой… первая в списке… медицинская помощь… аппараты…»

Врач вышел из комнаты. Миссис Фаррадей бросилась мужу на грудь, зарыдала, и у меня перед глазами все стало темно-красным. Мистер Фаррадей протянул руку Истону, тот позволил себя обнять, но не обнял родителей в ответ – просто стоял столбом, все так же пялясь в пространство бессмысленным взглядом.

Бонни умирала.

Бонни умирала.

Я пошатнулся, привалился к стене, и у меня все-таки подкосились ноги. Я рухнул на пол и почувствовал, как меня накрывает оцепенение… Оно не помогло мне справиться с эмоциями, наоборот, на сознание, точно ковровая бомбардировка, обрушились воспоминания: Бонни оседает на дно лодки, хватается за руку, зовет меня по имени…

Я втянул голову в плечи, и слезы, которые я так долго сдерживал, полились ручьем. Я, как чертов идиот, сидел на полу и рыдал, пока меня не обняли за плечи. Уже понимая, что это миссис Фаррадей, я все никак не мог остановиться. Она мать Бонни. Врач только что сказал ей, что ее дочери осталось жить пару недель… и все же я не мог перестать плакать.

Бонни была для меня всем, только она меня понимала.

Я ее люблю.

И вскоре мне предстояло ее потерять.

– С ней все будет хорошо, – шептала мне на ухо миссис Фаррадей, вот только слова ее были темно-синими.

Темно-синий. Гребаный темно-синий.

«С ней все будет хорошо».

Темно-синий.

К тому времени как я зашел в палату, ноги налились свинцом. Ритмичное гудение системы жизнеобеспечения оглушало. Рука миссис Фаррадей сжала мое плечо, и женщина прошла мимо меня, закрыв за собой дверь. Мы остались одни. В палате пахло какими-то химическими препаратами.

Я зажмурился, глубоко вздохнул и снова открыл глаза. Ноги медленно, шажок за шажком понесли меня к кровати, а увидев Бонни, я чуть снова не упал. Девушку окружали трубки и аппараты, глаза были закрыты, и теперь я был лишен их света. Рядом стоял стул, но я отодвинул его и осторожно опустился на край кровати. И наконец-то взял Бонни за руку.

Она была холодной.

Я убрал с ее лица прядь волос, потому что знал: когда я делал так раньше, Бонни это нравилось.

– Привет, Фаррадей, – сказал я. В тишине палаты мой голос прозвучал как пронзительный крик. Я сжал ее ладонь, наклонился – очень осторожно, чтобы не задеть трубки – и поцеловал в лоб. Кожа была холодная как лед. У меня слезы навернулись на глаза. Наклонившись к уху девушки, я проговорил: – Ты дала мне обещание, Фаррадей, и я не дам тебе его нарушить. – Зажмурился. – Я тебя люблю. – На последнем слове мой голос дрогнул. – Я тебя люблю и отказываюсь оставаться в этом мире без тебя. – Я сглотнул. – Борись, малышка. Знаю, твое сердце устало. Ты тоже устала, знаю, но ты должна продолжать бороться. – Я помолчал, собираясь с духом. – Врач сказал, что теперь ты в начале списка, ты получишь сердце. – Разумеется, я знал, что никаких гарантий у нас нет – просто должен был это сказать, больше для себя, чем для нее.

Я посмотрел на грудь Бонни: аппарат заставлял ее подниматься и опускаться в идеальном ритме. Я поцеловал любимую в щеку, потом пересел на стул, не выпуская ее руку. Даже закрыв глаза, я ее не выпустил.

– Сынок?

Кто-то коснулся моего плеча. Я открыл глаза и заморгал: надо мной горел яркий свет. Несколько секунд я пребывал в замешательстве, потом в голове прояснилось. Бонни с закрытыми глазами лежала на кровати, аппарат жизнеобеспечения громко, ритмично гудел. Я взглянул вниз: оказывается, я так и не выпустил руку Бонни.

– Уже поздно, Кромвель. – Мистер Фаррадей кивнул на дочь. – Бонни сейчас в искусственной коме, сынок. Какое-то время она будет спать, по крайней мере несколько дней. Ее тело должно окрепнуть.

Я уставился на милое лицо девушки, бледное, окруженное трубками. Мне хотелось убрать их, но я знал, что лишь они поддерживают жизнь в ее хрупком теле.

– Иди домой, сынок. Поспи, поешь. Ты просидел здесь уже много часов.

– Я не… – хрипло начал я и закашлялся. – Я не хочу уходить.

– Знаю, что не хочешь, но сейчас мы ничего не можем сделать. Все в руках Господа.

Он взмахом руки предложил мне следовать за ним. Я встал и поцеловал Бонни в щеку.

– Я тебя люблю, – прошептал я на ухо девушке. – Скоро вернусь. – Я вышел в коридор следом за мистером Фаррадеем. – Я вернусь утром.

На этот раз я не просил позволения. Ничто в мире меня не удержало бы вдали от Бонни.

Мистер Фаррадей кивнул.

– Кромвель, ты помог моей девочке продержаться до приезда медиков. У тебя есть полное право находиться рядом.

– Мой отец служил в армии, он научил меня оказывать первую помощь.

Не знаю, с чего вдруг я это сказал. Слова просто сорвались с языка.

В глазах мистера Фаррадея промелькнуло сочувствие, и я понял: он уже знает про моего отца.

– Значит, он был хорошим человеком. – Он снова сжал мое плечо. – Иди. Поспи. А завтра возвращайся.

Я повернулся и направился к главному входу. В голове было пусто, ноги сами несли меня в нужном направлении. На улице меня окружила холодная ночь. Вдруг я заметил сгорбленную фигуру на скамейке в маленьком сквере через дорогу. Едва завидев светлые волосы, я сразу его узнал.

Сделав несколько шагов, я опустился на скамью рядом с Истоном. Он ничего не сказал, и какое-то время мы молча смотрели на статую ангела, темневшую в центре сада. Через несколько минут он хрипло выдохнул:

– Ей осталось от силы пара недель, Кром. И все.

Мышцы живота так напряглись, что меня едва не вывернуло наизнанку.

– Бонни поправится, – сказал я. Вот только я даже сам себя не мог убедить. – Она теперь в начале списка. Она получит сердце. – Истон молчал, и я повернулся к нему: – Ты сам-то как?

Истон безрадостно хохотнул:

– Все еще здесь.

– Она нуждается в тебе, – проговорил я. Слова приятеля меня встревожили. – Когда она проснется, когда ее выведут из комы, ты будешь ей нужен.

Истон кивнул:

– Да, знаю. – Он встал. – Пойду обратно.

– Увидимся завтра.

Я наблюдал, как Истон шагает к зданию больницы, потом еще немного пустым взглядом смотрел на статую ангела. События минувшего дня крутились в голове пестрым калейдоскопом с необычайной скоростью. Вдруг мой разум зацепился за одно воспоминание. «У кого из твоих родителей синестезия?» Вытащив из кармана телефон, я набрал в поисковике запрос, и у меня в животе похолодело: Бонни была права. Я сказал себе, что я, очевидно, исключение из правил, но тихий внутренний голос шептал обратное.

«Ты совершенно не похож на своего отца… Мама у тебя блондинка, а у тебя темные волосы… Ты высокий, а твои родители – коротышки…»

Сердце заколотилось в груди, словно им выстрелили из пушки, в кровь хлынул адреналин, в сознании завертелось множество воспоминаний. Я бросился к стоянке, сел в такси и поехал обратно к озеру. Там я вернулся к своему пикапу, ни разу не взглянув на озеро, потому что там Бонни стало плохо. Вместо этого я сел за руль и долго гнал машину вперед, пока не почувствовал, что падаю от изнеможения. Однако мозг продолжал напряженно работать. Бонни умирает, ей нужно сердце. Истон того и гляди сорвется, да еще и это… этот вопрос… этот проклятый вопрос никак не выходил из головы.

Я резко затормозил перед общежитием и взглянул в зеркало заднего вида.

Глаза и губы у меня мамины.

А вот волосы…

– Почему ты так хочешь, чтобы он со мной занимался? – спросил я отца.

– Потому что он понимает, сынок. Он понимает, каково это – быть тобой. – Папа вздохнул. – Просто дай ему шанс. Думаю, он тебе понравится, если узнаешь его получше. Тебе стоит поближе с ним познакомиться, сынок.

Нет. Неправда. Это не может быть правдой. Не может.

Трясущимися руками я полез в карман и достал мобильный телефон. Это уже слишком. Моя жизнь разваливалась на куски. Я выбрал в списке мамин номер, нажал кнопку вызова и стал ждать.

– Кромвель! Солнышко, как у тебя дела? – раздался в трубке знакомый голос. Ее акцент уроженки Южной Каролины почти совсем исчез.

– Папа был моим настоящим отцом? – выпалил я.

Мама молчала, я прямо-таки видел, как она пытается подобрать слова.

– Кромвель… Что?..

– Папа был моим настоящим отцом? Просто ответь на вопрос!

Но мама продолжала молчать.

Тишина в трубке была красноречивее любых слов.

Я нажал на «отбой», чувствуя, как ускоряется пульс, и, не успев опомниться, выпрыгнул из машины и побежал. Я бежал до тех пор, пока не добрался до дома профессора Льюиса, благо тот располагался прямо на территории кампуса.

Я барабанил кулаком в дверь, пока та наконец не открылась. На пороге стоял облаченный в пижаму Льюис и потирал сонные глаза.

– Кромвель? – невнятно пробубнил он. – Что?..

– У кого из ваших родителей была синестезия: у мамы или у папы?

Он ответил не сразу, очевидно, плохо соображал спросонья.

– М-м-м… У мамы. – А потом он посмотрел на меня и сообразил, что меня трясет от злости. И лицо этого мерзавца побледнело.

– Насколько хорошо вы знали мою маму? – спросил я, изо всех сил стараясь не сорваться на крик.

Я не ждал, что Льюис ответит, однако он сказал:

– Хорошо. – И сглотнул. – Очень хорошо.

Я закрыл глаза, а когда открыл, заметил, что волосы у Льюиса темные. Он высокий, широкоплечий. Все стало ясно. Я попятился от двери, потрясение и шок от того, что Бонни лежит в коме, смешались в одну гремучую смесь.

– Кромвель… – Льюис шагнул ко мне.

Он – мой отец. В кармане у меня зазвонил телефон, и, вытащив его, я увидел на экране мамин номер. Вероятно, Льюис тоже его заметил.

– Кромвель, пожалуйста, я могу объяснить. Мы можем объяснить.

– Отвалите от меня, – огрызнулся я, удаляясь обратно в сад. Но Льюис шел за мной, и я остановился. – Отвалите, – снова предупредил я.

В груди болезненно ныло, как будто ее вскрывали изнутри тупым ножом. Папа так пытался понять меня, мою музыку, цвета…

А я ему даже не родной.

Льюис продолжал идти ко мне, он все приближался, пока не подошел вплотную.

– Кромвель, пожалуйста…

Не дав профессору возможности продолжить, я врезал кулаком ему в лицо, так что его голова мотнулась в сторону. Когда он выпрямился, стало видно, что губа у него разбита.

– Ты – ничто по сравнению с ним! – выплюнул я.

Повернувшись, я выбежал из его сада, пока он не сказал еще чего-нибудь. Бежал и бежал, пока не обнаружил, что стою на берегу озера. Вот только теперь, при виде водной глади, перед глазами у меня появлялась лишь Бонни, и то, что осталось от моего сердца, разлетелось на куски.

Я сел на холодные доски причала и свесил ноги через край. Голова моя упала на грудь, и я дал выход накопившейся боли, потому что больше не мог копить ее в себе.

Бонни.

Мой папа.

Льюис…

Я запрокинул голову и стал смотреть на звезды. Еще никогда я не чувствовал себя таким бесполезным. Не следовало здесь сидеть, но больше мне было некуда идти.

Нет. Неправда.

Я поехал обратно в больницу. Когда я вошел в зал ожидания, Фаррадеи поглядели на меня. Они так и не ушли.

– Я ее не оставлю, – заявил я хрипло. Наверное, мой голос прозвучал как вопль отчаяния. Вероятно, я являл собой жалкое зрелище, потому что миссис Фаррадей встала, взяла меня за руку и усадила рядом с собой. Подошел Истон и тоже сел рядом. Сквозь застекленную противоположную стену была видна лежавшая на кровати Бонни, поэтому я полностью сосредоточился на ней. Вспомнив о звездах, которые недавно видел, я загадал желание: пусть Бонни выкарабкается.

Она мне нужна, и я просто не представлял, как буду существовать, если она исчезнет из моей жизни. Поэтому я сидел и ждал, ждал, что Бонни проснется. И каждый из нас – я в этом уверен – молился, чтобы нашелся донор.

Если Бонни умрет, мое сердце тоже остановится.

Глава 23

Бонни

Пять дней спустя

Непрерывный сигнал раздражал. Противный, ритмичный звук ввинчивался мне в уши. Хотелось еще поспать, но когда я попыталась перевернуться, стало очень больно. Болело все тело. Я поморщилась – что-то защекотало мой нос. Я хотела было поднять руку, чтобы почесать нос, но мне что-то мешало, что-то теплое. Отпускать эту теплую вещь не хотелось, и я постаралась крепче за нее ухватиться.

– Бонни? – раздался откуда-то издалека низкий голос с сильным акцентом. Он напомнил мне о Моцарте. В глаза словно насыпали песку, открывать их было больно. Я моргала, привыкая к яркому свету, и постепенно зрение вернулось. Белый потолок. Свет в центре комнаты. Я посмотрела вниз: оказалось, я лежу в кровати, и мои ноги укрыты розовым одеялом. Потом я увидела свою руку – она утопала в чьей-то большой ладони.

Я подняла глаза, не понимая, что происходит, но стоило мне увидеть пару синих глаз, как перехватило дыхание.

– Кромвель, – проговорила я.

С моих губ не сорвалось ни звука. Я попробовала откашляться, но мне было больно даже глотать. Попыталась поднести свободную руку к лицу, но едва смогла пошевелить ею, меня сковала абсолютная слабость.

Я начала паниковать. Кромвель пересел на край кровати. Я замерла, как обычно совершенно очарованная им, и могла только смотреть, как он подносит мою руку к губам и целует пальцы. Другой рукой он погладил меня по щеке. Я хотела накрыть его руку своей, но не смогла. Почему я не могу пошевелиться?

– Фаррадей, – выдохнул юноша с видимым облегчением. Мое сердце так и затрепетало.

– Кромвель.

Я осмотрела комнату мутным взглядом, потом заметила свою руку на кровати – ее обвивали провода, и запаниковала.

– Ш-ш-ш. – Кромвель прижался губами к моему лбу. Я мгновенно замерла, изо всех сил пытаясь успокоиться. Когда юноша выпрямился, я вгляделась в его лицо. Почему-то казалось, что я целую жизнь его не видела. Попробовала вспомнить, когда он в последний раз был рядом, но все воспоминания расплывались словно подернутые туманом.

И все же мне казалось, что в нашу последнюю встречу его глаза сияли ярче, щеки не так сильно заросли темной щетиной, а волосы, хоть и растрепанные, никогда не походили на паклю. Под глазами у него залегли темные круги, он был очень бледным. По своему обыкновению он был одет в черный вязаный свитер и драные черные джинсы. Я не видела его ноги, но не сомневалась: сейчас на нем тяжелые черные ботинки, которые он обычно носил.

Его татуировки и пирсинг особенно сильно бросались в глаза. А еще я твердо знала одно: я люблю Кромвеля. Даже если бы я все про него забыла, это знание осталось бы в моей памяти. Я люблю его всем сердцем.

Кромвель погладил меня по голове, и я улыбнулась: какой знакомый жест. Юноша сглотнул.

– Мы с тобой были в лодке, малышка. Помнишь? – Я напрягла память. Действительно, мне смутно помнилось, что мы были на озере. Там пели птицы и шуршали сухие листья. Кромвель сильнее сжал мою руку. – С тобой кое-что случилось. – Кромвель оглянулся. – Наверное, лучше позвать врача, он лучше меня все тебе объяснит. Твои родители…

Он хотел было встать, но я не выпустила его руку и прошептала:

– Ты.

Кромвель вздохнул и приложил ладонь к моей груди, напротив сердца.

– У тебя случился сердечный приступ, малышка.

Его надтреснутый голос эхом отозвался у меня в голове. «Сердечный приступ… сердечный приступ… сердечный приступ…»

Мной овладели страх и потрясение, они давили на меня, душили. Захотелось выбраться из постели и сбежать от тяжелой, непонятной темноты, что нависла надо мной. Но я не могла двинуться и поэтому изо всех сил ухватилась за руку Кромвеля в поисках спасения. Он провел пальцем по моей щеке, и это прикосновение словно вода смыло пылающий в душе страх.

– Ты справилась, малышка. Доктора тебя откачали. – Он указал на пищавшие аппараты, стоявшие возле кровати. – Тебя ввели в искусственную кому, чтобы тебе стало лучше. Ты проспала пять дней. – У него задрожали губы. – Мы все ждали твоего пробуждения.

Я закрыла глаза, пытаясь побороть страх, отказываясь поддаваться ему. Дышала, чувствуя, что у меня в носу кислородная трубка. Когда я снова открыла глаза, когда увидела темные круги у Кромвеля под глазами, я спросила:

– Ты… был… здесь?

Мне показалось, у юноши заблестели глаза. Он наклонился, закрыв собой остальной мир, синие глаза были прикованы к моим. Отчаянный взгляд Кромвеля ясно говорил, как сильно юноша за меня переживал.

– Где еще я мог быть? – Он слабо улыбнулся. – Я решил, что отныне всегда буду там, где ты.

Кромвель поцеловал меня в губы, и давившая тьма исчезла – его свет прогнал все страхи. По моей щеке покатилась слеза, и он смахнул ее большим пальцем.

– Я лучше пойду, скажу доктору и твоим родителям, что ты очнулась.

Он еще раз меня поцеловал и вышел из палаты. Стоило ему уйти, как мне сразу стало холодно – пока Кромвель оставался рядом, ничего подобного не было. Кромвель Дин – мое тепло, пылающая душа, благодаря которой я еще жива.

Я обвела взглядом палату, и на миг сердце замерло, когда я увидела в углу свою гитару. У стены стоял синтезатор, на диване лежала скрипка. На этот раз одной слезой дело не ограничилось: они хлынули потоком.

– Он играл для тебя каждый день. – Мой взгляд метнулся к двери, и все внутри перевернулось – там стоял Истон: волосы всклокочены, на лице тревога.

– Истон, – одними губами проговорила я. Голос, и без того слабый, совершенно пропал от наплыва чувств.

Брат вошел в комнату и коснулся синтезатора. Глаза у него сияли.

– Кромвель не ходил на занятия. На следующий день после того, как тебя сюда привезли, он перевез сюда все эти инструменты и каждый день играл для тебя. Папе пришлось силой заставлять его есть и спать, но едва поев и немного поспав, он снова летел сюда и играл для тебя. – Он покачал головой. – Никогда не видел ничего подобного, Бонни. – Истон потер лицо ладонью. Вид у него был усталый, бесконечно усталый. Меня окатило чувство вины. – Он талантлив, сестренка, надо отдать ему должное. – Брат задумчиво посмотрел на инструменты. – Кромвель постоянно играл на синтезаторе одну и ту же мелодию… – Он фыркнул. – Мама, услышав ее, принималась рыдать.

Музыка, которая должна была помочь мне бороться.

Я все поняла без дальнейших объяснений. Уверена, даже пребывая в коме, я слышала музыку Кромвеля.

Истон подошел к кровати, опустил глаза, но через несколько секунд его рука скользнула к моей, и он до боли стиснул мои пальцы. Повязки с его запястий еще не сняли, и больше всего мне хотелось вскочить с кровати и сказать, что я совершенно здорова.

– Эй, сестренка, – прошептал он дрожащим голосом.

– Эй, братик.

Моя рука дрожала, как и рука Истона. Он присел на край кровати. У меня затряслись губы, по щекам потекли слезы.

– Я уж думал, что потерял тебя, – хрипло выдохнул он. Я сжала его руку так крепко, как только могла.

– Еще нет… – проговорила я и улыбнулась. Истон посмотрел в окно. – Я справлюсь, – с трудом переводя дух, сказала я. – Истон кивнул, и я погладила повязку на его запястье. – Я буду жить ради нас обоих…

Истон склонил голову набок, длинные светлые волосы скрыли его лицо. Я крепко сжимала его пальцы, пока он сидел рядом. В коридоре раздались торопливые шаги, потом в палату вбежала мама, а за ней следом – папа. Родители обняли меня, насколько позволяло мое положение. Когда они наконец оторвались, Истон уже стоял в дверях. Родители что-то говорили наперебой, но я видела только брата.

Он был моим фиолетово-синим цветом.

Моей любимой нотой.

Пришел врач и осмотрел меня. Сердце слегка екнуло у меня в груди, когда он сообщил, что мне придется остаться в больнице. Значит, домой я не вернусь. Зато я теперь первая в списке людей, ожидающих пересадки сердца. Эта новость наполнила меня одновременно ужасом и надеждой. Надеждой, потому что появилась возможность получить сердце, ужасом, потому что жизнь моя висела на волоске, и время утекало, как песчинки в песочных часах. Я не стала спрашивать, сколько мне еще осталось: не хотела слышать это от доктора, от постороннего человека, для которого я лишь пациентка.

Я хотела услышать правду от кого-то из близких.

Весь день я боролась со страшной усталостью, наступившей после искусственной комы. Мне казалось, я сплю. Я лежала с закрытыми глазами и вдруг услышала прекрасную музыку. Мне даже померещилось, что я попала на небеса, но, открыв глаза, я увидела источник восхитительных звуков. За синтезатором сидел Кромвель и играл мою песню, его руки так и порхали над клавишами. Я слушала, нет, мое сердце слушало мелодию, которую сочинила я сама, и меня словно окутывал теплый кокон. Слушала, пока не отзвучала последняя нота.

Когда Кромвель повернулся ко мне, я просто протянула ему руку. Он улыбнулся, и я растаяла. Рукава его свитера были закатаны до локтей, обнажая татуировки. Сегодня свитер был белый. Кромвель выглядел прекрасно. Он опустился на стул рядом со мной, но я покачала головой. Юноша взял меня за руку и пересел на краешек кровати, но так он все равно был слишком далеко от меня. Я слегка подвинулась и стиснула зубы от боли.

– Малышка, нет, – сказал он, но я улыбнулась, потому что теперь он мог лечь на освободившееся место. Юноша покачал головой, но на его губах играла улыбка.

– Полежи… со мной… пожалуйста.

Кромвель лег на кровать. Двери моей палаты были закрыты, хотя, честно говоря, мне было наплевать.

Большое тело Кромвеля идеально подходило к моему, и впервые с тех пор, как я очнулась, мне стало тепло. Я чувствовала себя в безопасности, потому что была рядом с ним.

– Моя песня, – с усилием прошептала я. В горле до сих пор саднило после того, как оттуда вытащили трубку, подававшую кислород.

Кромвель положил голову на подушку рядом со мной.

– Твоя песня.

На мгновение на меня снизошел неземной покой, но потом мне снова пришлось прилагать усилия, чтобы дышать, и волшебное чувство ушло.

Я прильнула к Кромвелю, надеясь, что его запах и прикосновение придадут мне сил. Когда я встретилась с ним взглядом, оказалось, что он уже смотрит на меня. Я сглотнула.

– Сколько еще?

Как только вопрос сорвался с губ, мне показалось, что сердце забилось быстрее.

Кромвель побледнел:

– Малышка.

Он покачал головой, но я крепче сжала его руку:

– Прошу… Мне нужно знать.

Юноша зажмурился и прошептал:

– Не больше недели.

Я ждала, что эти слова меня ранят. Мне казалось, что если услышу, что мне осталось недолго, это знание меня раздавит. Вместо этого я испытала лишь глубокое спокойствие. Неделя…

Я кивнула. На этот раз пальцы Кромвеля сильнее сжали мою ладонь. Теперь он нуждался в поддержке, а не я.

– Для тебя найдется сердце. – Он закрыл глаза и поцеловал мою руку. – Я это знаю.

Я знала: он ошибается.

Забавно. Я годами молилась о том, чтобы нашелся донор, мечтала, что меня вылечат, и вот я здесь, в конце пути. Через несколько дней мое усталое сердце остановится, и я принимаю это как неизбежность и чувствую свободу. Можно перестать молиться и загадывать желания, нужно наслаждаться тем временем, что я еще могу провести с дорогими мне людьми.

Я сделала глубокий вдох:

– Ты должен присмотреть за Истоном вместо меня.

Кромвель замер, потом мотнул головой, не желая продолжать эту тему.

– Не надо, малышка, не говори так.

– Пообещай мне… – Эти два слова отняли у меня столько сил, что какое-то время я отдыхала, переводя дух. На скулах Кромвеля заходили желваки, он отвел взгляд. – Он очень ранимый… но он сильнее… чем сам думает.

У Кромвеля раздувались ноздри, он отказывался на меня смотреть. Я приподняла руку и коснулась его щеки, вынуждая повернуть голову и взглянуть на меня.

– Не нужно, – жалобно прошептал он. В его глазах заблестели слезы. – Я не могу… не могу потерять еще и тебя.

Я закусила губу, чтобы не разрыдаться.

– Ты… ты меня не потеряешь. – Я коснулась его груди, там, где сердце. – Я останусь здесь. Ведь твой отец тоже здесь.

Теперь я в это верила. Верила, что если человек настолько связан с тобой, он никогда не уходит навсегда.

На лице юноши появилось странное выражение, он уткнулся лицом мне в шею. Я почувствовала, как по щекам текут слезы, поэтому обняла Кромвеля за плечи и притянула ближе. Я смотрела на синтезатор и скрипку, твердо зная: Кромвель создаст музыку, которая изменит мир. Это так же верно, как то, что каждый день восходит солнце. Как жаль, что я не смогу услышать ее, не смогу наблюдать, как мой любимый выступает в переполненных концертных залах. Не смогу увидеть, как он кланяется со сцены, а слушатели рукоплещут ему стоя.

Когда Кромвель поднял голову, я прошептала:

– Пообещай мне… Присмотри за Истоном.

Кромвель кивнул. Глаза у него были красные, щеки розовели. С моих плеч будто упал тяжкий груз, о существовании которого я даже не подозревала.

– И пообещай, что продолжишь сочинять музыку. – Кромвель улыбнулся. – Смотри, не потеряй свою страсть еще раз.

– Ты же мне ее вернула.

Его слова были для меня как райская музыка. Я улыбнулась и увидела в глазах Кромвеля любовь.

– Моя сумка… – Он озадаченно сдвинул брови. – Тетрадь… в моей сумке.

Кромвель нашел тетрадь и хотел было протянуть ее мне, но я не взяла.

– Для тебя.

Он посмотрел на меня еще более озадаченно. Я жестом предложила ему снова лечь, и юноша повиновался.

– Мои слова… – проговорила я.

Тут его лицо озарилось пониманием.

– Твои песни?

Я кивнула:

– Самая последняя.

Кромвель открыл тетрадь и стал перелистывать, пробегая глазами по записям. В этой тетради заключались мои мечты, мысли и желания. Я наблюдала за ним, понимая, что могла бы смотреть на него вечно, и это занятие никогда бы мне не наскучило.

Когда он добрался до последней страницы, я поняла это по его лицу. Я смотрела, как он сначала читает, а потом просматривает ноты. Он ничего не сказал, но его блестящие глаза рассказали мне больше любых слов.

– Для… нас, – пояснила я и поцеловала тыльную сторону его ладони. Кромвель наблюдал за мной так пристально, словно боялся пропустить малейшее движение. Впитывал каждый жест, ловил каждое слово. Я указала на свою старую гитару.

– Я хотела спеть тебе эту песню сама… но не успела.

Сейчас я больше всего жалела именно об этом: как жаль, что я не написала эту песню немного раньше. Клара мне помогла. Она записывала слова, и я показала ей, как зарисовать ноты.

Мне хотелось спеть Кромвелю эту песню, когда мне станет лучше. Теперь же… по крайней мере, он ее прочтет.

Он провел пальцами по странице, словно в руках у него была подлинная нотная запись симфонии № 5 Бетховена.

– Ты же можешь представить любую музыку, – сказала я, указывая на тетрадь. Вообще-то ноты в песне были простые – ничего выдающегося, – лишь мои слова и аккорды, заставлявшие меня думать о Кромвеле.

– «Мечта для нас», – прочитал он название.

– Да…

Кромвель встал с кровати и потянулся к моей гитаре. У меня екнуло сердце, когда он принес ее к кровати и сел. Мою тетрадь он положил на тумбочку и взялся за гриф инструмента.

На миг я затаила дыхание в ожидании. Когда он начал играть, я поняла: его исполнение берет меня за душу, как это происходило всегда. Кромвель играл как никто другой.

Но я никак не ожидала услышать его голос, не думала, что слова моей песни зазвучат в исполнении такого чистого, пусть и немного хрипловатого голоса. Я старалась дышать, но красота его голоса так захватила меня, что получалось с трудом. Я смотрела на этого покрытого татуировками и пирсингом юношу и гадала: почему именно мне так повезло. За свою жизнь я загадала немало желаний, но Кромвель стал той мечтой, о воплощении которой я и не помышляла. Моя самая драгоценная мечта.

Душа моя страдала, замерзая, не чувствуя дыхания весны,

Но, молнией сверкнув в холодном небе черно-синем,

В застывший мир моей души ворвался ты.

Не пел ты серенады под балконом,

И под покровом ночи ты баллады не слагал.

Хватило только ноты, лишь простой, но звонкой ноты,

Чтоб мрачный занавес тревог с души моей упал.

Минуты утекают, как песок сквозь пальцы,

И время на исходе, только твердо знаю я:

Дыхание зимы не властно надо мною,

Пока в сердцах у нас живет мечта моя.

С тобой хочу всю жизнь прожить

И каждым мигом дорожить.

Пусть будет музыкой твоей

Наполнен каждый новый день.

Вот такая вот мечта для тебя и для меня.

Вот такая вот мечта для тебя и для меня.

Я слушала, и слова песни обволакивали меня теплой волной. Эти слова – он и я. Это мы. Я слушала, как Кромвель играет – он не взял ни одной неверной ноты, а его выразительный голос заставлял слова песни играть новыми красками.

Я слушала, и голос Кромвеля Дина, того мальчика, которого я видела много лет назад на зернистой видеозаписи, проникал мне в душу. Музыка стихла. Я дождалась, когда Кромвель посмотрит на меня, и сказала:

– Ты снова осуществил мою мечту. – Я улыбнулась, повторяя в памяти его исполнение. – Я услышала, как другой человек поет придуманные мною слова. Получилось просто идеально.

Кромвель отложил гитару, снова опустился на кровать рядом со мной и обнял так, словно пытался защитить. Как будто его объятия могли оградить меня от неизбежного. Мне бы хотелось навечно остаться в этих объятиях.

– Вот об этом я не жалею. – Я почувствовала, что Кромвель замер. Его тело напряглось, губы прижались к тыльной стороне моей ладони. – Ты… Кромвель… Я не жалею ни об одной секунде, проведенной с тобой. Ни о первом дне нашего знакомства… ни обо всех остальных… И я определенно не жалею о последних днях.

Так я и заснула, в теплом кольце его рук, еще успев подумать: хорошо бы встретить последнее мгновение жизни именно так, в объятиях Кромвеля.

Это было бы идеально.

Он был идеален.

С ним жизнь становилась идеальной.

Именно так я хотела бы отправиться на небеса.

Глава 24

Кромвель

Я шел по коридору, и каждый следующий шаг давался мне тяжелее предыдущего. С каждым вдохом я чувствовал, как сердце разлетается на куски. Я увидел, как закрылась дверь, и услышал доносившиеся из-за нее голоса.

Телефон зазвонил двадцать минут назад. Незадолго до этого я уехал из больницы, чтобы принять душ. В тот момент Бонни как раз осматривал доктор, так что я сказал, мол, скоро вернусь.

Ответив на тот звонок, я услышал те самые слова, которые так страшился услышать.

– Сынок… – прозвучал в трубке голос мистера Фаррадея. – У нее только что был врач… Время пришло.

Я знал, что нам осталось немного. Бонни страшно ослабела, все краски покинули ее лицо, только губы остались темно-фиолетовыми.

Я знал, что вот-вот ее потеряю… Но просто не мог этого принять.

Волосы после душа были мокрыми, а в горле встал ком, и я никак не мог сглотнуть. Ноги донесли меня до палаты, но я никак не мог войти. Если я войду туда, значит, все действительно закончится. Я отказывался верить, что это конец.

Моя рука зависла над дверной ручкой. Наконец я сжал ее дрожащими пальцами и повернул. Когда я вошел, в палате было тихо, мистер и миссис Фаррадеи сидели возле кровати Бонни и держали дочь за руки. Она спала, ее красивое лицо казалось расслабленным. Я сглотнул, перед глазами все расплывалось от подступивших слез.

Я не мог представить, что Бонни умрет.

Не знал, как буду жить без нее, после того, как едва обрел счастье.

Я не мог… Не мог…

Миссис Фаррадей протянула мне руку. Не думал, что смогу пошевелиться, но ноги сами понесли меня к ней, и я ухватился за руку женщины. Она не сказала ни слова, по ее лицу градом катились слезы, в то время как ее дочь мирно спала.

Ее дочь умирала.

Любовь всей моей жизни ускользала от меня.

Бонни уже выглядела как ангел.

Мистер Фаррадей, все это время прижимавший к уху телефон, покачал головой, на его лице промелькнуло беспокойство.

– Он не отвечает. Не могу до него дозвониться.

– Истон? – спросил я.

– Я велел ему немедленно приехать, но он не приехал, и теперь я не могу до него дозвониться. – Мистер Фаррадей провел ладонью по лицу, в его глазах я видел панику и усталость. – Он поехал домой принять душ. Нужно было поехать с ним. Я…

– Я его найду, – предложил я. Потом посмотрел на Бонни и хрипло выдохнул: – Время еще есть?

Миссис Фаррадей крепче сжала мою руку.

– Время есть.

Я ринулся к своему пикапу, то и дело набирая номер Истона, но приятель не отвечал. Приехав к дому Фаррадеев, я не обнаружил там и следа Истона, после чего снова запрыгнул в машину и помчался в общежитие. В нашей комнате Истона тоже не оказалось, и я принялся рыскать по территории кампуса: осмотрел двор, проверил библиотеку, кафетерий. Истона нигде не было.

– Кромвель! – раздался вдруг голос Мэтта.

– Ты не видел Истона? – спросил я, не дав ему возможности сказать хоть слово.

Мэтт покачал головой. Он не смотрел мне в глаза.

– Как Бонни? Она?..

К нам подошли Сара и Кейси, за ними плелся Брайс. Я провел ладонью по волосам и проговорил:

– Мне нужно найти Истона.

Где же его искать? Осталось последнее место, где я еще не был.

Я повернулся и побежал к машине. Через пять минут я уже был на берегу озера. Секретное убежище Истона. Однако когда я туда приехал, все внутри меня упало. Я словно вышел за пределы своего тела и наблюдал со стороны, как выпрыгиваю из пикапа и бегу туда, где горят на берегу синие огни. Я бежал без остановки, и звук собственного дыхания эхом отдавался у меня в ушах. Пробегая мимо машины Истона, я едва не упал, а потом меня остановил полицейский, и я увидел, как врачи катят к машине «Скорой помощи» медицинские носилки. Пульс у меня настолько участился, что в голове гудело, и я с трудом понимал, что происходит. Потом я увидел свисающую с древесного сука веревку…

– Нет. – Меня охватил ужас. «Скорая» рванула с места. – НЕТ! – пронзительно завопил я и помчался обратно к пикапу. Меня охватил такой страх, какого я еще никогда не испытывал. Я сжимал руль побелевшими пальцами и каждый раз, останавливаясь на красный сигнал светофора, обливался холодным потом.

Я влетел в больницу, мчался по коридорам, пока не добрался до палаты Бонни… И увидел, что перед дверями стоит полицейский и о чем-то говорит с мистером и миссис Фаррадей. Я замер, как соляной столб, и ждал, чувствуя, что сердце колотится где-то в горле. Миссис Фаррадей зажала рот рукой и начала оседать на пол. Мистер Фаррадей покачал головой. «Нет», – беззвучно проговорил он, после чего рухнул на колени рядом с женой. При виде этого зрелища я задрожал всем телом, в голову лезли всякие ужасы.

– Истон… – прошептал я. Паника сжала мне горло холодными, липкими пальцами. – Нет.

Моя голова качнулась, в живот словно с размаху впечатался металлический штырь. Мистера и миссис Фаррадей пригласили в отдельный кабинет. Проходя мимо меня, миссис Фаррадей подняла глаза – в них плескались горе и страдание.

Меня как магнитом потянуло в палату Бонни. Она осталась одна. Она нуждалась во мне. Я вытер слезы и на деревянных ногах зашагал к двери.

Лежавшая на кровати девушка казалась такой маленькой… К глазам снова подступили слезы, закапали на пол. Я подошел к кровати и взял Бонни за руку. Она пошевелилась, открыла глаза и увидела меня.

– Кромвель, – почти беззвучно проговорила она. – Ты здесь.

– Да, малышка.

Я бережно поцеловал ее в губы. Она коснулась моей щеки исхудавшей рукой и, вероятно, ощутила под пальцами влагу.

– Не… плачь… – Я наклонился и поцеловал ее ладонь. – Останься со мной…

– Всегда с тобой, – ответил я, присаживаясь на край кровати. Потом поднял девушку и прижал к груди. Вскоре вернулись мистер и миссис Фаррадей, они походили на призраков. Я сглотнул, уже не в силах бороться со слезами: я все понял.

Истон не выжил.

Следом за родителями Бонни вошел врач. Девушка открыла глаза, потому что он обратился к ней:

– Бонни, мы получили сердце.

Девушка задрожала в моих объятиях, слушая объяснения доктора. Осознание придавило меня подобно огромному валуну.

Истон… это было сердце Истона.

Мне хватило одного взгляда на ее родителей, чтобы убедиться в правильности своей догадки. Потом медперсонал развернул бурную деятельность. Появилась команда врачей и начала готовить Бонни к операции.

Когда было можно, я держал девушку за руку. В ее глазах, словно бурлящее море, бушевали непонимание и страх. Ее мама и папа держали дочь за другую руку.

– Истон? – еле слышно спросила она, и мое сердце разлетелось на миллион осколков.

– Он уже едет, – сказал мистер Фаррадей. Верно, сейчас Бонни была очень нужна эта ложь. Мы все знали, что она должна бороться. Нельзя, чтобы сейчас девушка узнала правду.

– Он… мне… нужен, – прошептала Бонни.

– Он скоро будет с тобой, – заверила ее мама. Я закрыл глаза. Истон действительно скоро будет вместе со своей сестрой, ближе, чем когда-либо.

– Кромвель.

Я открыл глаза. Миссис Фаррадей смотрела на меня загнанным, опустошенным взглядом. Она отступила в сторону, чтобы я мог подойти к Бонни.

Девушка протянула руку, я в несколько шагов пересек разделяющее нас расстояние и сжал ее холодные пальцы. Бонни улыбнулась мне, и моя душа содрогнулась от боли.

– Сердце… – Она улыбнулась так широко, как только могла, лицо ее озарилось надеждой.

– Знаю, малышка, – сказал я, заставляя себя улыбнуться.

– Я выживу, – выдохнула девушка, и в ее тихом шепоте было больше решимости, чем в ином крике. – Ради нас…

Я зажмурился и прижался лбом к ее груди. Слушая биение уставшего сердца, я вспомнил, как записал звук сердцебиения Истона.

Скоро его сердце будет биться в груди Бонни. Я поднял голову и впился взглядом в ее глаза. Я знал: когда она узнает правду, ее новое сердце будет разбито.

Вошли доктора. Я сжал лицо Бонни в ладонях и в последний раз поцеловал ее в губы.

– Я тебя люблю, малышка, – прошептал я.

Бонни повезли в операционную.

– Я тоже тебя люблю, – слабо прошелестела она.

Мистер и миссис Фаррадей шли за каталкой столько, сколько смогли. Наконец Бонни скрылась за двойными дверями, а я, внутренне содрогаясь, смотрел, как Фаррадеи убиваются по сыну, которого только что потеряли.

Возможно, его сердце спасет жизнь их дочери.

Я рухнул на пол, привалился спиной к холодной стене и стал ждать. Я надеялся, что Бонни выживет. Потом меня охватил ужас, потому что я просто не представлял, как она пройдет через все это.

Один близнец умер, чтобы другой мог жить.

Мой лучший друг умер.

Девушка, которую я любил, сейчас боролась за жизнь.

А я ничем не мог ей помочь.

Глава 25

Кромвель

Я стоял и смотрел на нее сквозь стеклянную стену. Бонни снова подключили к аппарату искусственной вентиляции легких. И все же я надеялся вопреки всему.

Потому что Бонни пережила операцию, к тому же врач сказал нам, что все прошло успешно. Вот только, глядя на лицо девушки, на ее закрытые глаза, которые, если верить докторам, должны были сегодня открыться, я понимал: все не так просто. Сегодня Бонни должна очнуться, и ей скажут, что сердце, так хорошо прижившееся в ее организме, принадлежит ее лучшему другу, ее брату-близнецу… Истону.

Я с силой провел ладонью по лицу и повернулся к сидевшим на диване родителям девушки. Они держались за руки, но на их лицах отпечатались тоска и горе. Все случилось так быстро. Слишком быстро. Смерть сына стала для них тяжким ударом, но в полной мере они осознали все только сейчас. Когда Бонни привезли из операционной, они плакали и с тех пор почти не разговаривали.

Я не представлял, что им сказать.

Лишь посмотрел на место рядом с собой – там должен был стоять Истон. При мысли о нем грудь сдавило стальным обручем. Я вспомнил, как впервые приехал в университет, и Истон взял меня под крыло. Он устроил мне длинную экскурсию по кампусу. Он рисовал яркие картины, но со временем его работы становились все темнее и мрачнее.

Меня охватило чувство вины. Я же видел, как блекли цвета на картинах Истона, но думал, что это из-за его сестры.

Полиция уже приходила. Смерть Истона квалифицировали как самоубийство, но мы и так об этом знали. Еще полицейские принесли письмо. Его нашли в машине Истона, и оно было адресовано Бонни. Миссис Фаррадей стиснула письмо в пальцах, словно оно могло вернуть ей сына.

Я вышел из больницы и достал пачку сигарет, но остановился, не закурив. Посмотрел в солнечное небо, на птиц – их звонкие трели проплывали у меня перед глазами горчично-желтыми вспышками, – на сухие листья, шуршащие бронзовым цветом, и бросил сигарету на землю. Потом подошел к урне и выбросил туда всю пачку.

Обессиленный, я опустился на ближайшую скамейку, и меня накрыло. Охватили настолько сильные эмоции, что я с трудом мог дышать. Хотелось бежать в музыкальный класс и излить накопившееся напряжение, однако стоило подумать о музыке, как я вспомнил о Льюисе. Пришлось напрячь все силы, чтобы побороть злость, грозившую меня уничтожить.

Появившийся в моем сознании музыкальный рисунок напомнил о том дне, когда я впервые играл на пианино, когда цвета указали мне путь. Сначала я слышал звуки скрипки, потом заиграла флейта, затем вступило пианино. Музыка рассказывала историю рождения музыканта, историю о том, как отец сидел рядом с мальчиком, поощряя его стремление. Вступила виолончель, и я словно увидел призрак своего отца. Я зажмурился, а история продолжилась.

Чья-то рука сжала мое плечо. Я вздрогнул и поднял глаза.

– Она очнулась, – сказал мистер Фаррадей.

Я сглотнул.

– Она знает?

Он покачал головой:

– Вечером ее отключат от системы искусственной вентиляции легких. – Он кивнул, демонстрируя силу духа, которой я так восхищался. – Очень скоро мы расскажем.

Я поднялся и следом за мистером Фаррадеем пошел в больницу, по коридору, ведущему к палате интенсивной терапии, где лежала Бонни. Вымыв руки, я вошел. Бонни смотрела на меня: в горле у нее была трубка, закрывавшая губы, и все же я увидел улыбку в ее глазах.

Она сдержала обещание: выжила.

– Привет, малышка. – Я крепко сжал ее пальцы, наклонился и поцеловал девушку в лоб. Губы у меня дрожали, я ненавидел себя за то, что знаю нечто, что может уничтожить мою любимую. Пальцы Бонни пожали мою руку в ответ. Я закрыл глаза, изо всех сил сражаясь с подступившими слезами. – Ты у меня такая храбрая, малышка, – сказал я, усаживаясь возле кровати. По щеке Бонни скатилась слеза.

Глаза девушки начали закрываться, усталость взяла над ней верх. Я сидел возле ее постели так долго, как только смог. Потом я остался в комнате ожидания, пока родители Бонни навещали дочь. Когда наступила ночь, врач выпроводил нас из палаты, чтобы отключить Бонни от аппарата искусственной вентиляции легких. Когда он наконец вышел, я почувствовал себя так, словно мне в грудь врезалось ядро. Следом за родителями девушки я вернулся в палату. Мама Бонни подбежала к дочери и нежно взяла ее за руки, отец подошел следом, я топтался позади.

Когда мистер и миссис Фаррадей отступили от кровати, Бонни улыбнулась мне. Она снова была подключена к каким-то аппаратам, но на ее лице сияла широкая улыбка. Я приблизился, затем поцеловал ее в губы. Она дышала очень неровно.

– Я люблю тебя, – прошептал я.

Бонни одними губами прошептала, что тоже любит меня. Взгляд ее снова обежал комнату. Сердце у меня колотилось, как отбойный молоток: я знал, кого она ищет. Девушка слегка нахмурилась, захлопала глазами, в глазах читался невысказанный вопрос.

Где Истон?

Мистер Фаррадей шагнул к кровати.

– Он не смог быть здесь, золотце.

Отец пытался оградить дочь от тревог, но его уловка не сработала. Бонни наблюдала за ним взглядом хищной птицы. Мистер Фаррадей погладил ее по голове, но Бонни уже смотрела на мать, бессильно обмякшую на стуле. Наконец девушка посмотрела на меня, и у нее задрожала нижняя губа. Мои руки, беспомощно висевшие вдоль тела, сами собой сжались в кулаки. Я чувствовал себя бесполезным, неспособным защитить любимую от горя.

– Истон? – прохрипела девушка. Говорить нормально ей мешала трубка в горле. – Где… Он? – Я опустил глаза не в силах смотреть на ее страдания. Пытался дышать, но огромный булыжник в груди мешал. – Ранен? – Кое-как выговорила она.

Миссис Фаррадей зарыдала, она больше не могла сдерживаться. Потом я поднял глаза и увидел, что Бонни смотрит на меня. Я должен был к ней подойти. Ноги сами понесли меня к кровати, и я взял девушку за руку.

Мистер Фаррадей встал.

– Произошел несчастный случай, милая.

На последнем слове его голос сорвался.

Я чувствовал, как задрожала рука Бонни.

– Нет.

Слезы, и так уже блестевшие в глазах девушки, полились по щекам. Я смотрел, как рука девушки выскальзывает из руки мамы и медленно, дрожа от боли, тянется к груди. Девушка закрыла глаза, прижав ладонь к тому месту, где билось новое сердце, и все ее тело затряслось. Слезы одна за другой стекали на подушку.

Я наклонился и прижался лбом к ее лбу, но Бонни от этого стало только хуже. С ее губ срывались душераздирающие рыдания. Мистер Фаррадей сказал, что с Истоном произошел несчастный случай, однако я был на сто процентов уверен: Бонни знает правду.

По какой-то причине Истон чувствовал себя лишним в этом мире. Кому как не его сестре было знать об этом.

– Бонни, – прошептал я.

Зажмурившись, я крепко держал ее за руку, пока она плакала. Мгновение, которое должно было стать для нас триумфом, превратилось в трагедию для Бонни. Для всех нас.

Я держал ее за руку. Бонни так рыдала, что я начал опасаться, что она себе навредит. В конце концов, она только что пришла в себя после серьезной операции. И все же я верил: пусть сейчас она словно окунулась в кошмар, но слезы помогут облегчить ее боль.

Бонни плакала, пока не уснула. Я оставался рядом, держал девушку за руку, на случай, если она проснется. Ее родители ушли в зал ожидания: им нужно было побеседовать с полицией и оформить медицинскую документацию. Я просто не представлял, каково им сейчас, ведь на них навалилось столько всего разом. Как радоваться тому, что один твой ребенок вырвался из когтей смерти, если другой умер, но спас первого?

На меня накатило оцепенение, но я отлично знал, что за ним последует. Я не мог удержать в себе столько противоречивых эмоций и не выплеснуть их наружу. И все же пока что я постарался от них абстрагироваться.

Наверное, я заснул, потому что проснулся от того, что меня гладят по голове. Я заморгал и поднял глаза.

На меня смотрела Бонни, но, как и прежде, ее глаза блестели от слез, кожа была бледная, а на щеках – мокрые дорожки.

– Он покончил с собой… да?

Слова ранили меня, как пули.

Я кивнул: нет смысла ей врать. Бонни все поняла в ту минуту, когда очнулась. Она крепче сжала мою руку. После операции прошло лишь несколько часов, а ее пальцы стали ощутимо сильнее.

Она сама стала сильнее.

Уверен, Истон сейчас улыбался, глядя на сестру, где бы он ни был.

Бонни дышала глубоко, в ее легкие теперь поступало столько кислорода, что щеки сразу же порозовели. Она взяла меня за руку и потянула ладонь к своей груди. Я услышал новое сердцебиение, сильное и ритмичное.

Оно было пурпурное.

Когда я с помощью стетоскопа слушал сердцебиение Истона, оно было пурпурным.

– У меня же его сердце, да?

Бонни задала вопрос, не открывая глаз. Потом подняла веки и посмотрела на меня в упор.

– Да.

Ее лицо исказилось от боли. Кажется, в этот миг девушка неуловимо изменилась, словно счастье покинуло ее душу. Окружавшие ее фиолетовые и розовые цвета сменились коричневым и серым.

Даже ее рука, крепко державшаяся за мою, обмякла, а потом Бонни вообще ее отдернула. Я попытался перехватить ее пальцы, но девушка была точно неприступная крепость.

Недосягаема.

Я сидел в ее палате еще два дня, и с каждой секундой та Бонни, которую я знал и любил, отдалялась от меня все сильнее. В какой-то момент я включил в своем мобильном телефоне Моцарта, а Бонни повернулась ко мне и сказала:

– Ты не мог бы это выключить?

Мне хотелось плакать.

Бонни выздоравливала, но ее дух был сломлен. Однажды ночью мне показалось, что она ко мне вернулась. В три часа ночи она проснулась, взяла меня за руку и повернула ко мне голову.

– Бонни?.. – прошептал я.

У нее задрожала нижняя губа, глаза слегка приоткрылись.

– Как может мое сердце быть одновременно здоровым и разбитым?

Я придвинулся ближе и крепко обнял ее. Какое-то время я держал ее в объятиях, а она плакала. Мелочь, казалось бы, но еще никогда в жизни я не чувствовал себя настолько нужным.

Однако на следующее утро она вновь отдалилась от меня, замкнулась в своей боли. Она всех отталкивала. Физически она крепла, но морально слабела.

Медсестры широко улыбались мне, когда я проходил мимо поста дежурной, направляясь в новую палату Бонни. До сих пор ее тело не отторгло новое сердце, и девушка шла на поправку, так что ее выписали из отделения интенсивной терапии. Набрав в грудь побольше воздуха, я подошел к ее новой палате.

Вот только когда я подошел ближе, то увидел у дверей мистера Фаррадея.

– Здравствуйте, – сказал я и хотел было войти.

Отец Бонни преградил мне дорогу. Он был очень бледен, осунулся и смотрел на меня грустно и сочувственно.

– Она отказывается видеть кого бы то ни было, Кромвель.

Я слышал его слова, но не мог их понять. Попытался обойти мистера Фаррадея, но он снова меня удержал.

– Пропустите меня.

Голос прозвучал глухо, угрожающе, я знал это, но мне было плевать. Мне просто нужно было увидеть Бонни.

Мистер Фаррадей покачал головой.

– Прости, сынок. Она… ей сейчас очень тяжело. Она не хочет тебя видеть. Никого из нас не желает видеть. – Его лицо мучительно исказилось. – Я лишь стараюсь, как могу, облегчить ее ношу.

Я стиснул зубы, руки задрожали, потом сжались в кулаки.

– Бонни! – позвал я. Наверное, мой громкий голос был слышен во всем отделении. – Бонни! – вопил я. Мистер Фаррадей шикнул на меня. – БОННИ!

Я вывернулся из рук мужчины и влетел в палату.

Бонни сидела на кровати, облокотившись спиной на подушки, и смотрела в окно. Потом повернулась ко мне.

– Бонни, – сказал я, шагнул к ней и замер. Потому что девушка снова отвернулась. А потом вообще повернулась ко мне спиной.

И на меня накатило. Как будто прорвало плотину, и все эмоции, накопившиеся за последние несколько недель, нахлынули, точно крещендо большого барабана.

Я сделал шаг назад, потом – еще один. В памяти теснились образы: забинтованные запястья Истона, Бонни падает мне на руки с сердечным приступом. Истон лежит на медицинской каталке, на ветке болтается веревка. Потом Бонни… узнает о смерти брата, узнает, что теперь в ее груди бьется его сердце.

И я не выдержал. Не смог больше все это выносить, черт меня дери. Я повернулся, и в эту самую секунду в палату вошли двое охранников. Я примирительно вскинул руки:

– Ухожу. Ухожу!

Я бросил последний взгляд на Бонни, но девушка все так же сидела ко мне спиной. Выбежав из палаты, я со всех ног помчался по коридору. Когда я добежал до пикапа, в глазах рябило от ярких цветов, эмоции захлестывали меня с головой. Мозг пульсировал, как барабан, голова болела, на глаза что-то давило изнутри, так что я почти ничего не видел.

В сознании взрывались неоновые фейерверки, били молнии. Приехав в университетский парк, я почти выпал из машины, ворвался в здание музыкальных классов и снова побежал. Я не знал, куда направляюсь, ноги просто несли меня куда-то. Мой кулак забарабанил в дверь.

Дверь распахнулась, и у меня перед глазами возникло лицо Льюиса. Я схватился за голову и сказал:

– Я хочу участвовать в праздничном концерте.

Мне было все равно, даже если меня услышат студенты.

Рот Льюиса приоткрылся, и я увидел потрясение на его лице. Я протиснулся мимо него в кабинет.

– Бонни сделали пересадку сердца. – Я зажмурился. – Истон убил себя…

Голос сорвался, печаль захлестнула меня гигантской волной. Я чуть не задохнулся при мысли о веревке, носилках… о Бонни.

– Кромвель.

Льюис подошел ближе.

Я выставил перед собой руку.

– Нет. – Профессор замер. – Я пришел к вам только потому, что больше никто не понимает. – Я стукнул себя ладонью по голове. – Вы видите то же, что вижу я, чувствуете то же, что я чувствую. – Я со всхлипом перевел дух. – Мне нужна помощь. – Руки мои бессильно опустились, накатила страшная слабость. – Мне нужна ваша помощь для создания музыки. Она нарастает. Цвета. Рисунки. – Я покачал головой. – Музыки слишком много, слишком много разом, цвета чересчур яркие.

Льюис опять шагнул ко мне и протянул руку, но я отшатнулся. Я видел его лицо, видел его отчаяние, желание поговорить. Потом я заметил стоявшую на столе фляжку. Алкоголь. Темные круги под глазами профессора.

– Я здесь только из-за музыки. – Льюис замер, потом провел ладонью по волосам – в точности как делал я. Мне снова показалось, что в живот ударили стальным ломом. Я хрипло проговорил: – Я здесь из-за музыки. Ни о чем другом я говорить не хочу. Пожалуйста… – На глаза навернулись слезы. Нежелание Бонни меня видеть подстегивало меня. Если бы она услышала мою музыку… Если я буду выступать на концерте, Бонни поймет, что эту музыку я создал для нее одной. Она увидит, что я ее люблю, увидит, что ей есть ради чего жить.

Вместе со мной.

Рядом со мной.

Навсегда.

Я поднял глаза на Льюиса.

– Прошу… помогите мне… – Я похлопал себя по виску. – Помогите мне выплеснуть эту музыку… Просто… помогите.

– Хорошо. – Льюис снова запустил руку в шевелюру. – Но, Кромвель, позволь мне объяснить. Пожалуйста, выслушай меня…

– Не могу, – сдавленно выдохнул я. – Пока не могу. – Я покачал головой, чувствуя, как в груди образуется холодная яма. Я старался дышать, но это давалось мне с трудом. – Я не могу справиться еще и с этим… пока не могу.

Казалось, Льюис хочет меня обнять, он уже протянул руку, но я не мог пойти ему навстречу. Не сейчас.

– Ладно. – Он посмотрел мне в глаза. – Времени у нас совсем мало, Кромвель. Ты готов? Придется работать день и ночь без перерыва, чтобы достичь нужного уровня.

Ощущение далекой цели несколько приглушило бушующую в моей душе бурю.

– Я готов. – Перевел дух и на этот раз смог вдохнуть полной грудью. – Музыка внутри меня, профессор, она всегда там была. – Я закрыл глаза, думая об отце, о Бонни и о заключенной во мне силе, что так долго пыталась процарапать себе путь наружу. – Я готов творить. – Я вдруг успокоился, и шквал эмоций утих. – До чертиков надоело подавлять это желание.

– Тогда иди за мной.

Льюис привел меня в музыкальный класс, куда мы ходили в ту ночь, когда Истон перерезал себе вены. Я направился прямиком к фортепиано и сел. Пальцы автоматически приняли нужное положение над клавиатурой, я открыл свою душу и позволил цветам парить.

Красные и синие, фиолетовые и розовые фигуры окутывали меня пестрым облаком, а я следовал за ними, мои пальцы указывали мне путь.

Лазурный.

Персиковый.

Охровый.

И фиолетово-синий.

Я всегда буду гнаться за фиолетово-синим.

Глава 26

Бонни

Я смотрела на письмо, которое держала в руке. Уже несколько дней я не могла его открыть. Дрожащими руками я поднесла конверт к лицу и вдохнула пряный аромат, исходивший от бумаги. Истон. Знакомый запах. Боль вонзилась мне в сердце, подобно кинжалу.

Его сердце.

Я прижала письмо к груди и закрыла глаза. С тех пор как я очнулась, в горле постоянно стоял ком, а при мысли об Истоне он начинал расти. Я вспоминала улыбку брата, его смех. Он притягивал к себе людей магнитом. Потом тот Истон исчез, а на его место пришел другой, печальный, одинокий и подавленный, тот, что закрашивал холсты черной и серой красками. Даже самые солнечные из дней не могли поднять ему настроение.

– Истон, – прошептала я и провела кончиком пальца по написанному на конверте имени.

Я окинула взглядом свои черные колготки и платье, умоляя, чтобы хватило сил пережить этот день. Сегодня мне предстояло впервые после операции выйти из больницы в реальный мир.

Сказать последнее «прощай» брату, спасшему мне жизнь. Брату, который долгие годы сам был моей жизнью, без которого я не знала, как дышать. Из-за двери донеслась музыка, игравшая на посту дежурной медсестры, и я услышала пронзительный смех.

Захотелось улыбнуться, ведь в голосах медсестер звучало неподдельное счастье. Однако посмотрев на конверт, я начала сомневаться, смогу ли снова радоваться.

Я просидела так около часа – просто смотрела на письмо Истона. Наконец собравшись с духом, я открыла конверт и достала письмо.

Руки так сильно дрожали, я даже испугалась, что не смогу читать. И все же развернула сложенный пополам листок бумаги. Письмо оказалось довольно коротким. Я хотела было приступить к чтению, но слезы застилали глаза.

Зажмурившись, я попыталась отдышаться. Новое сердце стучало в груди, словно барабан, и это чувство до сих пор шокировало меня. Я не привыкла слышать такое ритмичное биение. Оно оказалось настолько сильным и громким, что мне полагалось чувствовать себя полной жизни.

А я ощущала лишь пустоту.

Набрала в грудь побольше воздуха и посмотрела на текст письма, написанного специально для меня…

Бонни.

Я пишу эти строки, глядя на озеро, которое мы так любим. Ты не представляешь, каким синим оно кажется на солнце, каким умиротворяющим. Думаю, за свою жизнь я мало обращал внимания на мир вокруг нас и не замечал его красоты.

Я пишу это письмо, в то время как ты лежишь в больнице. Только что звонил папа и сказал, что тебе недолго осталось. Не знаю, получишь ли ты это письмо, не знаю, сможешь ли ты выжить. Если ты не выживешь, уверен, мы скоро будем вместе, где-то за пределами нашего мира. В лучшем месте. Где-то, где нет боли.

Но если каким-то чудом ты в последнюю минуту получишь сердце, я хочу, чтобы ты прочла это письмо. Хочу, чтобы ты поняла, почему я больше не могу бороться.

Я хочу, чтобы ты знала: я ухожу не из-за тебя. Знаю, ты много лет винила себя, но все мои метания были связаны не с этим.

Хочу объяснить тебе, что чувствую, но я – не ты и не владею даром слова так хорошо. У меня никогда не получалось увлечь слушателей своими речами, как это получается у тебя. Зато я всегда чувствовал себя лишним. Я смотрел на счастливых, радующихся жизни людей и ощущал, что все это не для меня.

Жизнь тяжела, Бонни, каждый день, просыпаясь, я чувствовал, что напрасно копчу небо. Каждый раз, делая шаг, я будто ступал в трясину. Нужно было продолжать двигаться, а иначе трясина грозила поглотить меня.

Я боролся, но, по правде говоря, в глубине души хотел утонуть. Хотел закрыть глаза и исчезнуть, перестать бороться. Я сражался с самим собой, чтобы ощутить вкус к жизни, но, сколько себя помню, всегда хотел сдаться.

Когда ты заболела, я понял очень остро, что хочу уйти. Хочу уснуть и никогда не просыпаться. Потому что, Бонни, что это будет за мир, если в нем не будет тебя? Если ты получишь сердце, если кто-то даст тебе то, что больше не может использовать сам, знай: я счастлив. Наверное, ты рассердишься на меня. Вообще-то я знаю это наверняка. Ты же моя сестра-близнец, я чувствую то же, что чувствуешь ты. Но я больше так не могу. Даже сейчас, когда я сижу на берегу озера, зная, что мне осталось всего несколько минут, я хочу уйти. Я проиграл сражение и не могу остаться.

И я отказываюсь прощаться с тобой, Бонни. Хочу оставить все как есть, хочу остаться в твоем сердце, чтобы ты знала: мы скоро встретимся. После того как ты проживешь жизнь за нас обоих. Ты проживешь эту жизнь так, как я ни за что бы не смог.

Некоторые просто не созданы для жизни, Бонни, и я как раз такой человек. Знаю, ты станешь меня оплакивать, и, если выживешь, я буду скучать по тебе каждый день, до тех пор, пока мы не встретимся вновь.

Потому что я увижу тебя снова, Бонни. Посмотри наверх, и я всегда буду там, рядом с тобой.

А теперь мне пора.

Будь сильной, сестренка. Проживи такую жизнь, какую сама захочешь. А когда придет твое время, я буду тебя ждать. Ты знаешь, что буду.

Люблю тебя, Бонни.

Истон.

Все мое тело затряслось от рыданий, слезы закапали на письмо, и буквы начали расплываться под действием влаги. Я поскорее вытерла бумагу, чтобы сохранить каждое слово. Я прижала листок к груди и, уверена, в этот миг почувствовала, что Истон внутри моей груди. Я ощутила, как он улыбается мне, пытаясь утешить. Я чувствовала, как брат улыбается. Он улыбался, потому что, сам того не зная, стал моим чудом. Он по своей воле ушел из этого мира и неосознанно помог мне остаться здесь.

Я сидела, прижимая письмо к груди, пока у меня совсем не осталось слез. Вошли мама и папа, чтобы отвезти меня на похороны. Пока они провожали меня к выходу, я поглаживала спрятанное в кармане письмо. Пусть оно будет как можно ближе. Мне нужна его сила, чтобы пережить этот день.

Следующий час слился в одно расплывчатое пятно. Наша машина ехала следом за той, где находился гроб брата. Его имя было выложено белыми лилиями. Когда мы прибыли в церковь, я смотрела, как гроб вытаскивают из машины – его несли папа и мои дяди. А потом я заметила того, кого не видела уже несколько дней.

Даже пребывая в состоянии оцепенения, мое сердце забилось быстрее, когда я увидела Кромвеля. Он был в черном костюме, в черном галстуке, его растрепанные темные волосы блестели на солнце. Я постаралась на него не смотреть, но обнаружила, что не могу. Он подошел и пожал руку моему отцу. Я нахмурилась, гадая, что он сделает потом. Кромвель занял место рядом с гробом и вместе с остальными поднял моего брата на плечи, взял на себя тяжкую ношу, которую Истон больше не мог нести.

Процессия двинулась к церкви, и кто-то взял меня за руку. Мама везла мое кресло за печальной процессией. На церковных скамьях сидели люди из университета.

Брайс, Мэтт, Сара, Кейси. Но я не нашла в себе сил с ними поздороваться, потому что смотрела только на Кромвеля. Он шагал с таким решительным видом, что это разбивало мне сердце.

Потому что я его оттолкнула.

Держала его на расстоянии, в то время как он хотел лишь одного: показать, как сильно любит меня.

Как он любил Истона.

Началась служба, и я безучастно смотрела на алтарь. Пастор что-то говорил, но я не слушала. Вместо этого я смотрела на гроб и мысленно повторяла текст письма Истона. Но я встрепенулась, когда пастор сказал:

– А теперь мы послушаем музыку.

Я понятия не имела, что происходит, но потом Кромвель встал со своего места.

Мое сердце билось где-то в горле, когда юноша подошел к пианино. Я затаила дыхание, когда его руки коснулись клавиш. А потом мое сердце разбилось вдребезги, когда пастор объявил название произведения: «Крылья».

Под церковными сводами зазвучала знакомая мелодия. Я закрыла глаза, и Кромвель заиграл свою версию моей песни, подобную ангельскому пению. Слов не было, но я пела их мысленно, и они идеально накладывались на гениальную игру Кромвеля.

Жизнь – лишь мгновенье, взмах легкий ресниц… Чистые души уносятся ввысь…

Нет больше клетки – лишь белые крылья…

Слезу утирая, срываюсь в полет… Я верю, однажды мы встретимся вновь…

Пока звучала музыка, на меня постепенно снисходило странное умиротворение. Сложные пассажи и созвучия Кромвеля оживили Истона в моем сердце, и я окончательно уверилась: брат обрел покой. Он наконец освободился от цепей, которые приковывали его к жизни.

Он наконец-то счастлив, ему больше не больно.

Когда Кромвель закончил, я услышала изумленные шепотки: студенты понятия не имели, что Кромвель Дин может так играть – вдохновенно, без единой ошибки.

Он играл так же, как жил.

Когда Кромвель шел обратно к своему месту, наши взгляды на миг встретились, и в его глазах я увидела необъятное море чувств, а увидев, поняла: я чувствую то же самое.

Он скучает по мне, ему больно.

Мама взяла меня за руку, и я крепко сжала ее пальцы, а служба продолжилась. Машины отвезли нас на кладбище, и я позволила слезам пролиться, когда гроб с телом Истона опускали в могилу.

Я почти не помнила, что было потом. Знаю только, что меня отвезли к нам домой, там прошли поминки. Но большую часть дня я просидела в своей комнате, перечитывая письмо Истона. Я смотрела в темноту за окном и думала о Кромвеле. Он не пришел, а я так хотела его видеть. Он не пришел, и я начала все глубже погружаться в пучины отчаяния. Я нуждалась в том свете, что привносил в мою жизнь Кромвель. Нуждалась в ярких цветах, что неизменно приходили вместе с ним.

– Бонни? – В дверях стояла мама. Она слабо улыбнулась. – Как ты?

Я попыталась улыбнуться в ответ, но слезы выдали меня. Я закрыла лицо руками и зарыдала из-за Истона, Кромвеля… Из-за всего.

Мама меня обняла.

– Кромвель играл? – сказала я. Это был вопрос. Вопрос о том, как это вышло.

– На прошлой неделе он спросил, сможем ли мы. – Мама судорожно вздохнула. – Он играл изумительно. Если бы Истон слышал…

– Он слышал, – заявила я. Мама улыбнулась сквозь слезы. – Сегодня он был там и смотрел, как мы с ним прощаемся.

Мама погладила меня по голове.

– Нужно отвезти тебя обратно в больницу, деточка.

На меня разом накатило уныние, но я знала, что мама права. Мне нельзя отлучаться из больницы надолго. Я надела куртку, и мама проводила меня в машину. Но когда мы тронулись с места, я вдруг поняла, что мне нужно кое-куда попасть. Что-то звало меня назад.

Мое сердце хотело в последний раз навестить свой старый дом.

– Мама? Мы можем сначала заехать на кладбище?

Мама улыбнулась и кивнула: она понимала, каково это – быть сестрой-близнецом. Мы с Истоном были неразлучны, и даже смерть этого не изменит.

Мы приехали на кладбище, и мама повезла меня к могиле Истона. Когда мы подъехали ближе, я увидела, что под деревом, возле которого была могила, кто-то сидит. Шуршали сухие листья, а в кроне дерева пели птицы.

Горчично-желтый и бронзовый.

Очевидно, услышав мамины шаги и скрип инвалидного кресла, Кромвель поднял голову. Он вскочил и сунул руки в карманы.

– Простите.

При звуках его хрипловатого голоса я закрыла глаза, сразу стало теплее от его сильного акцента. Я подняла веки в ту секунду, когда Кромвель проходил мимо. У меня не было плана, поэтому я последовала велению сердца: схватила Кромвеля за руку.

Юноша замер как вкопанный, глубоко вздохнул и посмотрел вниз, на мою руку.

– Не уходи, – прошептала я.

У него заметно расслабились плечи.

– Оставлю вас вдвоем, – сказала мама. – Я буду в машине. Дай знать, когда будешь готова отправиться в больницу.

– Я могу отвезти Бонни.

Мама вопросительно посмотрела на меня. Я кашлянула.

– Он может меня отвезти.

Кромвель протяжно выдохнул. Мама поцеловала меня в макушку и ушла. Юноша все держал меня за руку, но смотрел прямо перед собой.

– Я скучал по тебе, – прошептал он, и его хриплый голос пробрал меня до костей.

Я вздохнула, и холодный воздух обжег мне легкие.

– Я тоже скучала.

Кромвель посмотрел на меня сверху вниз и крепче сжал мои пальцы.

– Ты стала лучше говорить. – Я улыбнулась и кивнула. – Еще я скучал по твоему голосу.

Он присел передо мной на корточки, и я посмотрела в его глаза – самые красивые в мире темно-синие глаза. Юноша погладил меня по щеке и сказал:

– Ты такая красивая. – Он указал на дерево. – Хочешь посидеть со мной?

Я кивнула и затаила дыхание, когда он поднял меня на руки. Кромвель опустился на землю и усадил меня рядом. Над нами щебетали птицы, а ветви дерева огромным пологом нависали над тем местом, где лежал Истон.

Я смотрела на цветы, которыми украсили свежую могилу. Идеальное место, здесь брат будет покоиться в мире.

Такое же красивое, как и сам Истон.

– Хочу поставить здесь скамейку, – сказала я. – Буду всегда приходить сюда и навещать его. – Кромвель повернулся и посмотрел на меня, его глаза поблескивали. – Сегодня ты так играл для него… – Я покачала головой. – Просто идеально.

– Это была твоя песня.

Я вздохнула и посмотрела вдаль: из-за горизонта поднималась луна.

– После смерти брата я не могла слушать музыку, было слишком больно. – В горле встал ком. – Я потеряла радость, которую раньше дарили мне мелодии.

Кромвель молча слушал. Именно этого мне и хотелось. И вдруг:

– Льюис мой отец.

Я так резко подняла голову, что заболела шея. Услышанное меня потрясло.

– Что?

Кромвель откинул голову и уперся затылком в древесный ствол.

– Ты была права: синестезия передается только по наследству.

– Кромвель… Я… – Я покачала головой. Правда не укладывалась у меня в голове.

– Они с мамой познакомились еще студентами. – Юноша безрадостно рассмеялся. – И не просто познакомились. Насколько я понимаю, они встречались.

Мое слабое сердце отчаянно пыталось принять то, что открыл мне Кромвель. И все же оно билось быстро, да так, что я с трудом дышала.

– Кромвель… – пробормотала я. – Не знаю, что сказать. Что… что же с ними случилось?

– Не знаю. – Он вздохнул. – Я не спросил, не смог себя заставить. Он хочет мне рассказать, я вижу это каждый день по его глазам. Он даже сказал, что хочет все объяснить… но я пока не готов это услышать.

Юноша опустил голову, его щеки покраснели.

Наконец он снова посмотрел на меня и сказал:

– Но он мне помогает. Мы вместе работаем каждый день.

Я нахмурилась, а потом меня осенило.

– Ты будешь играть на большом концерте?

Кромвель едва заметно улыбнулся.

– Ага. И думаю… – Он посмотрел мне в глаза. – Думаю, это хорошо, малышка. Я сочиняю симфонию…

«Малышка». Это ласковое обращение вначале показалось мне непривычным, а потом я поняла: хочу, чтобы он всегда меня так называл. И я ощутила покой, тепло и безопасность, потому что находилась рядом со своим любимым человеком.

– Истон написал мне письмо. – Я закрыла глаза. Мне по-прежнему было грустно, но… – Теперь он упокоился в мире. – Я постаралась улыбнуться. – Он освободился от внутренних демонов, которые высасывали из него всю радость.

Я не отводила глаз от могилы брата, гадая, видит ли он нас сейчас, понимает ли, как сильно мы по нему скучаем. Мне до боли не хватало Истона.

Я повернулась к Кромвелю:

– Какой цвет ты видишь над его могилой?

Кромвель вздохнул.

– Белый. Я вижу белый цвет.

– А что для тебя значит этот цвет? – Мой голос был не громче шепота.

– Мир, – ответил юноша, и в его голосе я услышала облегчение. – Для меня белый цвет означает умиротворение.

Последние оковы горя спали с моей души, и печаль, от которой я до сих пор не могла избавиться, улетела в темное небо. Я прислонилась к Кромвелю и вздохнула с облегчением, когда он меня обнял.

Мы сидели так, пока окончательно не стемнело. В конце концов стало холодно, к тому же я устала.

– Идем, малышка. Пора вернуть тебя в больницу.

Кромвель поднял меня с земли и отнес в машину. Усадив меня на сиденье, он вернулся за инвалидным креслом. Мною овладела сонливость, и я задремала, а проснулась уже в палате. Парень уложил меня в кровать и поцеловал в щеку, в его взгляде явственно читалась мольба.

– Приходи на концерт, – попросил он.

Сердце болезненно заныло.

– Не знаю, Кромвель. Не знаю, смогу ли.

– Мне придется уехать в Чарльстон – буду работать с оркестром. Прошу, приезжай. Мне нужно, чтобы ты это увидела, нужно знать, что ты там, в зрительном зале… Ты, девушка, вернувшая в мою жизнь музыку.

Я хотела ответить, но не успела, потому что Кромвель наклонился и поцеловал меня. Одним сладким поцелуем он совершенно лишил меня дыхания и похитил мое сердце. Юноша зашагал к двери, но на пороге остановился.

– Я тебя люблю, Бонни. Ты изменила мою жизнь, – сказал он, не оглядываясь, а потом вышел.

Слушая его удаляющиеся шаги, я ни секунды не сомневалась: он забрал с собой мое сердце. И получить его обратно можно было лишь одним способом: через несколько недель следовало приехать в Чарльстон и послушать выступление Кромвеля.

В сердце моего любимого вновь жила музыка.

Глава 27

Кромвель

Несколько недель спустя…

Я снова сел на место, закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Грудь сдавило невидимой петлей, сердце стучало, словно барабан. В крови бурлил адреналин. Когда несколько недель назад я приехал в Чарльстон, внутри меня будто сработал какой-то переключатель. Шагнув в репетиционный зал, я лицом к лицу столкнулся с оркестром, который состоял как минимум из пятидесяти человек. Этим музыкантам предстояло исполнять мою музыку на большом праздничном концерте.

Музыку, которую я сочинил.

Я покачал головой и глотнул виски. Я не пил уже много недель. Перестал курить в тот день, когда вышел из больницы и выбросил пачку сигарет в урну.

Но прямо сейчас мне было нужно сделать несколько глотков «Джек Дэниелс».

Я встал, прихватив бутылку, вышел из гримерки и двинулся по театральному коридору, пока не добрался до зрительного зала. Стук закрывшейся двери эхом отразился от стен огромного помещения. Я смотрел то на расписной потолок, но на казавшиеся бесконечными ряды кресел, обитых красным бархатом. Шагнув на сцену, я подошел к ее краю, окинул взглядом зал, и меня бросило в жар.

Наконец я посмотрел на место в центре зала, на кресло, которое забронировал для Бонни. В животе, подобно тяжелому свинцовому шару, угнездилось сомнение. За последние несколько недель мы с ней едва перебросились парой слов. Миновали Рождество и Новый год. В самый день Рождества она мне позвонила, и ее голос звучал почти как прежде. Она говорила очень бодро, сказала, что ее сердце бьется как надо, сильно.

И все же я явственно различил в ее голосе печаль. Бонни почти не спрашивала меня о музыке. О моей музыке. «Я скучаю по тебе, Кромвель, – прошептала она. – Без тебя жизнь здесь совсем не та».

«Я тоже скучаю по тебе, малышка, – ответил я. Потом помолчал. – Пожалуйста, приезжай на концерт. Прошу…»

Она ничего на это не ответила. Даже сейчас, в ночь накануне шоу, я не знал, приедет ли Бонни. Она должна приехать, должна услышать это произведение.

Я написал его специально для Бонни. Из-за нее. Теперь вся моя жизнь была посвящена ей одной.

И мне хотелось всегда жить ради нее.

Я спрыгнул со сцены и сел в первом ряду. Обернулся, взглянул на ряды кресел, потом – на декорации, которые сконструировали для моего выступления. Вздохнул и сделал большой глоток.

Я закрыл глаза и вдохнул аромат театра. Я помнил этот запах, жил ради него. «Ты рожден для сцены, сынок, – зазвучал у меня в сознании голос отца. – Ты очаруешь их своей музыкой, как очаровал меня».

В горле снова встал ком, как происходило всегда, стоило мне подумать о папе. Затем я почувствовал, что кто-то опустился рядом со мной. Открыв глаза, я увидел Льюиса. Все эти недели он был рядом, никогда меня не бросал. Работал со мной день и ночь, помогая довести до ума симфонию. Он ни разу не заговорил о своем отцовстве, просто помогал мне как композитор композитору, синестетик синестетику.

Он понимал меня гораздо лучше, чем мне казалось, чувствовал каждую ноту. И чувствовал все до последней эмоции, которые была призвана пробуждать моя музыка в сердцах людей. А главное, он поддержал меня, когда я решил изменить формат выступления. О завтрашнем концерте будет много противоречивых мнений – я это знал. Но тут уж ничего не поделаешь, я должен был рассказать эту историю, рассказать так, как мог.

– Нервничаешь? – тихо спросил Льюис, однако его голос отразился от стен подобно грому.

Я вздохнул, помолчал и лишь потом ответил:

– Не из-за выступления.

– Хочешь, чтобы Бонни приехала на концерт.

Я стиснул зубы. У меня плохо получалось открывать душу перед людьми. Я не умел выражать свои эмоции. И все же Льюис видел, как я сочинял музыку, все это время он мне помогал. Он знал, о чем моя симфония. Нет смысла что-то скрывать от него теперь.

– Да. – Я покачал головой. – Не уверен, приедет ли она. Миссис Фаррадей пытается ее уговорить, но она еще не до конца пришла в себя. – Меня терзала глубокая печаль. – В глубине души Бонни любит музыку, но после смерти Истона потеряла способность ею наслаждаться. Теперь она не знает, как вернуть эту радость.

– Она увидит это, – сказал Льюис, указывая на сцену. Завтра там соберется весь оркестр, загорятся огни, и… там буду я. – Она увидит тебя на сцене, услышит музыку, которую она вдохновила тебя написать, и поймет. – Профессор умолк, тогда я повернулся и посмотрел на него. – Я еще никогда не видел и не слышал ничего, подобного тому, что ты создал, Кромвель.

Льюис говорил хрипло, и от звуков его голоса внутри меня все переворачивалось.

Последние несколько недель я неплохо справлялся. Почти не думал об открывшейся мне правде, о том, кем он был для меня. Создание музыки полностью меня поглотило. Все мои дни и минуты были заняты нотами, струнами и крещендо. Однако сейчас, в этот самый миг, я не мог отрешиться от истины.

– Ты лучше меня. – Льюис рассмеялся. – Композитору непросто такое признать, но это правда… И я так горжусь, черт меня подери. – Его голос сорвался, и мне пришлось стиснуть зубы, потому что ком в горле начал расти. У меня участился пульс. – Я был эгоистом, – продолжал Льюис осипшим голосом. Я крепко стиснул горлышко бутылки, каждую секунду ожидая, что она просто лопнет под моими пальцами. Льюис запустил пальцы в волосы. – Я был молод, и весь мир лежал у моих ног. – Он тяжело вздохнул. – Совершенно не ждал, что появится твоя мама. – Я уставился в пол. – Она ворвалась в мою жизнь словно торнадо, выбив меня из колеи. – У меня задрожали руки, и янтарная жидкость заплескалась в бутылке. – И я в нее влюбился. Я не просто увлекся ею, она стала для меня целым миром.

Льюис замолчал. Глаза его были закрыты, лицо исказилось, как от сильной боли. Он продолжил, не открывая глаз:

– Но у меня была музыка… а еще выпивка и наркотики. Долгое время твоя мама ничего не знала о моих пагубных пристрастиях. – Он похлопал себя по груди. – Это все эмоции. Алкоголь и наркотики помогали приглушить их.

Я посмотрел на зажатую в руке бутылку и вспомнил, как напивался после смерти папы, когда переживания захлестывали меня с головой.

– Мою музыку стали замечать, и давление усилилось. А твоя мама оставалась рядом, помогала – одним своим присутствием. Своей любовью.

Я сидел неподвижно, слушая его признания. Попытался представить маму юной и безрассудной. Сколько я себя помнил, она неизменно была тихой и замкнутой. Я всегда пытался ее понять. Выходит, она стала такой не просто так. Впервые за долгие годы мне показалось, что я ее понимаю. Потом я подумал о Бонни. Ведь она была целым миром для меня. Я впустил ее в свое сердце. Именно она помогала справляться с эмоциями, когда те грозили меня захлестнуть. Она в меня верила. Я пытался ее оттолкнуть, а она все равно оставалась рядом. Сейчас мне было жаль Льюиса, ведь свою Бонни он потерял. Внутри все перевернулось при мысли о том, что сейчас она так далеко. Разлука причиняла мне невыносимую боль.

– Но чем больше меня поглощала музыка, тем прочнее в мою жизнь входили выпивка и наркотики, пока наконец не заслонили все остальное. В конце концов твоя мама узнала об этом. – Лицо профессора мучительно исказилось, голос утратил обычную силу. – Она умоляла меня остановиться, но я не послушал. Тогда я верил, что не могу завязать из-за музыки, но я был обычным эгоистом. И до сих пор об этом сожалею. – Он наконец посмотрел мне в глаза. – А потом я узнал о тебе.

– Вы бросили ее беременную? – спросил я, чувствуя черную, ослепляющую злость.

– Вначале я не знал о беременности. Я был наркоманом, Кромвель, а твоя мама действовала ради твоего блага. Это значило, что в твоей жизни меня быть не должно. – Льюис провел ладонью по волосам. Выглядел он измотанным. – Я узнал о тебе, когда твоя мама уже была на шестом месяце.

– И?

Он посмотрел мне в глаза, и я увидел на его лице стыд.

– Ничего. Я ничего не сделал, Кромвель. – Профессор выдохнул. – Я совершил самую большую ошибку в жизни. – Он подался вперед, вглядываясь в сцену пустым взглядом. – Моей жизнью была музыка, больше у меня ничего не было. Позже я узнал, что твоя мама встретила кого-то, офицера Британской армии. Она тогда была беременна. Он находился в Штатах по службе.

Я напрягся. Речь зашла о моем папе.

– Я выяснил, что она вместе с ним переехала в Англию, стала его женой… И что у нее родился ты. Мальчик. – Он посмотрел на меня. – Сын. – Его голос сорвался, в глазах блестели слезы. – Тогда это меня просто убивало, но я, по своему обыкновению, утопил переживания в алкоголе и наркотиках. – Он откинулся на спинку кресла. – Я ездил по миру с гастролями, выступал в переполненных залах и создавал лучшую в своей жизни музыку. – Он вздохнул. – Я подавил сожаления, почти не бывал дома.

Он сцепил руки в замок.

– И вот однажды я таки вернулся и нашел в почтовом ящике пачку писем. Письма из Англии. – У меня перехватило дыхание. – Их прислал твой отец, Кромвель.

Я отчаянно боролся с подступившими слезами. Попытался представить себе папу, но видел только ярко-синий цвет. Я видел его улыбку, чувствовал, как приятно быть рядом с ним. Рядом с папой жизнь казалась прекрасной. Папа неизменно гордился тем, что всегда поступает правильно. Он был лучшим из людей.

– В этих письмах твой отец рассказывал о тебе. – По щеке Льюиса покатилась слеза. – Еще он прислал фотографии, на которых был изображен ты… – Ком у меня в горле разрастался, слезы туманили глаза. Льюис покачал головой. – Я так долго смотрел на те фотографии, что у меня зарябило в глазах. Смотрел на тебя, Кромвель, на своего маленького мальчика с такими же, как у меня, темными волосами.

Сердце тяжело билось у меня в груди.

– После этого я годами пытался отказаться от выпивки и наркотиков и в конце концов почти справился, но ты к тому времени сильно подрос. – Он помолчал. – Я жил ради этих писем, ради твоих фотографий. Отныне только они имели для меня какое-то значение… А потом в один прекрасный день пришло новое письмо. В него была вложена видеозапись. – Льюис покачал головой. – Не знаю, сколько раз я ее пересматривал – сбился со счета.

– Что было на записи? – хрипло спросил я.

– Ты. – Льюис стер со щеки слезу. – Ты играл на пианино. В своем письме твой отец сообщал, что ты никогда не учился музыке, не брал уроков и все же мог играть. – Взгляд профессора стал задумчивым. – Я смотрел, как ты играешь, смотрел, как ловко движутся твои пальцы… На твоем лице сияла улыбка, глаза горели вдохновением, и меня словно придавило десятитонным грузовиком. Потому что там, на экране, был мой сын… так же, как и я, влюбленный в музыку.

Я отвернулся, не понимая, что чувствую, слушая это признание.

– Твой отец рассказал о синестезии. Он знал, что мне предстоят гастроли в Англии, в Альберт-холле, и просил о том, чего я совершенно не ожидал. Встретиться с тобой. Помочь тебе…

Он считал, что нам с тобой нужно познакомиться, потому что ты особенный. – Я низко опустил голову. Мой папа тоже был особенным. Он так меня любил. Как жаль, что я не сказал ему, что тоже очень сильно его люблю, пока еще мог это сделать.

– Он знал, что у вас тоже синестезия, знал, что вы могли бы мне помочь. – У меня сжалось сердце. Папе пришлось проглотить свою гордость, чтобы попросить о помощи Льюиса, моего настоящего отца, которому я не был нужен.

И он сделал это ради меня.

По щеке покатилась слеза.

– К тому времени, – дрожащим голосом продолжал Льюис, – я уже несколько лет вел трезвый образ жизни… – Он посмотрел на меня, и я впервые взглянул ему прямо в глаза. И словно увидел себя. Мы с ним были очень похожи. – Когда я встретил тебя… своего сына… Ты стоял прямо передо мной, твоя мать была так великодушна, что позволила мне увидеться с тобой после всего, что я натворил… Той ночью я вернулся домой и принял такую большую дозу, что очнулся уже в больнице, а моя печень оказалась повреждена настолько, что практически не подлежала восстановлению.

Широко открыв глаза, я смотрел, как по лицу профессора текут слезы. Услышанное не укладывалось у меня в голове.

– Увидев тебя, я в полной мере осознал, что сам во всем виноват. Для своего сына, оказавшегося во сто крат талантливее меня, я был посторонним. Мой сын называл папой другого человека. – Он провел ладонью по лицу. – Это меня просто убивало. В тот день я дал себе обещание: сделать все, что в моих силах, но помочь тебе…

Льюис помолчал, и я знал, о чем он собирается говорить дальше.

– Кромвель, когда я узнал про твоего отца…

– Не надо, – попросил я.

Льюис кивнул, и какое-то время мы молчали.

– Я в жизни не встречал более достойного человека. Твой отец… – Я проглотил ком в горле. – Он любил тебя больше всего на свете. Именно поэтому он позволил мне присутствовать в твоей жизни… Хотя я этого и не заслуживал. И не заслуживаю.

Я опустил голову, и слезы, мешавшие мне нормально видеть, закапали на пол.

– Он сейчас должен был быть здесь, – сдавленно проговорил я. – Он должен был это увидеть. Мое завтрашнее выступление.

Мне на спину опустилась теплая рука. Я хотел было сказать Льюису, чтобы убрал руку, чтобы катился подальше, но не стал этого делать. После всего – смерти отца, болезни Бонни, самоубийства Истона – я просто принял его участие. Оно было мне нужно. Я сидел и плакал, выпуская накопившуюся в душе тяжесть, и слезы падали на пол театра, в котором мне завтра предстояло выступать.

Когда у меня опухли глаза, а в горле начало саднить, я поднял голову. Льюис по-прежнему не убирал руку.

– У меня нет права ни о чем тебя просить, Кромвель. И я пойму, если тебе никогда не понадобится от меня ничего, если не считать той помощи, что я оказал тебе за минувшие недели. – Я встретился с ним взглядом и заметил в его глазах решимость. – В отличие от твоего отца я нехороший человек, мне никогда с ним не сравниться. Но если я когда-нибудь тебе понадоблюсь, если ты будешь настолько великодушен, что впустишь меня в твою жизнь, хотя бы немного…

Льюис умолк, и я понял: он отчаянно пытается подобрать слова.

– Тогда… Это был бы величайший дар из всех возможных.

Глядя на Льюиса, я вдруг понял, что страшно устал. Устал оттого, что на меня столько всего навалилось, устал от печали в сердце и злости, что разъедала мне внутренности. Я подумал о Бонни и Истоне, и обо всем, через что этим двоим пришлось пройти. О том, как Истон не справился с собой. Мне не хотелось так жить. Три последних года меня переполняли горе и гнев… сожаления о последних словах, которые я бросил в лицо папе… Мне не хотелось проходить через все это снова. Бонни показала мне, что можно жить по-другому, и я отказывался возвращаться к прошлому.

Я глубоко вздохнул:

– Не знаю, сколько я могу тебе дать. – Это была правда. У Льюиса стал такой вид, словно я его ударил, но он кивнул и встал. – Но я могу… попытаться, – проговорил я. Мне вдруг стало легче дышать.

Льюис посмотрел на меня и вздохнул, у него в глазах блестели слезы.

– Спасибо, сын.

Он пошел прочь.

Сын.

Сын…

– Спасибо, – сказал я, когда он уже подошел к выходу. Льюис обернулся, непонимающе хмурясь. – За все, что ты сделал за последние месяцы. Я… я бы не справился без тебя.

– Я ничего не сделал, сынок. Это все ты. И завтра вечером тоже все будет зависеть только от тебя.

Я посмотрел на бутылку виски, которую все еще держал в руках.

– С тобой все будет в порядке? Завтра?

Я попросил Льюиса об одолжении – ради успеха дела, – и он согласился, не раздумывая.

Мой настоящий отец взглянул на пустую сцену – завтра она заполнится музыкантами.

– Я буду рядом с тобой, Кромвель. – Он нерешительно улыбнулся. – Полагаю, завтра я буду чувствовать себя лучше всех.

С этими словами он вышел за дверь, оставив меня наедине с моими мыслями. Я сидел перед сценой еще около часа, проигрывал в голове симфонию, вспоминал, как она звучала на репетициях. Уже собравшись уходить, я достал телефон и отправил Бонни эсэмэс.

Надеюсь, ты завтра приедешь, малышка. Это все ради тебя. Люблю тебя.

Я убрал мобильный в карман и пошел обратно в гостиницу. Я шагал по улице, вспоминая лицо Бонни, ее сияющие карие глаза – они загорались радостью от звуков моей музыки. И я молился Богу: пусть Бонни приедет.

И пусть снова будет улыбаться.

Глава 28

Бонни

Когда мы приехали, перед входом в театр выстроилась огромная очередь. Я смотрела в окно и нервно сглатывала. Сегодня вечером Кромвель должен был здесь выступать. Я по нему скучала. Мне и в голову не приходило, что можно так скучать по кому-то. С каждым днем я тосковала по нему все сильнее. Мне не хватало его темно-синих глаз, похожих на морские глубины, не хватало его темных волос, его редких улыбок.

Мне хотелось, чтобы он снова взял меня за руку.

Мне недоставало его поцелуев.

Недоставало его музыки.

Но больше всего я скучала по самому Кромвелю.

Пока он не уехал в Чарльстон, я не осознавала, как сильно в нем нуждаюсь. Он был моим воздухом, яркой луной, разгоняющей ночной мрак.

Кромвель Дин был моим солнцем.

– Ты готова, Бонни?

Я кивнула маме, и она помогла мне перебраться с заднего сиденья машины в кресло-каталку. Теперь я стала больше ходить, физиотерапия очень помогала. Я надеялась, что через несколько недель снова буду передвигаться самостоятельно и забуду об инвалидном кресле.

Сердце Истона прочно срослось с моим телом, но, с другой стороны, я и не сомневалась, что так будет. Брат никогда бы меня не подвел.

Мама подвезла меня ко входу, но не к главному. Я с изумлением осознала, что это вход для VIP-гостей. Я улыбнулась человеку, который взял наши билеты, а потом сердце учащенно забилось у меня в груди, потому что он проводил нас к нашим местам.

Театр был наполнен под завязку, нигде не было видно ни одного свободного места. Взглянув на сцену, я на миг забыла, как нужно дышать – оркестр разогревался, из-за тяжелого красного занавеса слышалась тихая музыка. Воздух наэлектризовался, по моей коже побежали мурашки.

Когда мы добрались до своих мест, я огляделась. Зрители разоделись в пух и прах: мужчины – в смокингах, женщины – в вечерних платьях. Меня охватило чувство гордости, ведь все они собрались здесь ради Кромвеля. Каждый человек в этом зале жаждал услышать Кромвеля Дина.

Мама наклонилась и взяла меня за руку. Глаза у нее округлились.

– Это… – Она покачала головой, не в силах подобрать слова.

Я крепче сжала ее руку. У меня тоже не было слов. Лампы, освещавшие зрительный зал, моргнули, давая сигнал к началу представления. Я во все глаза уставилась на занавес, жалея, что сквозь плотную ткань ничего не видно. Интересно, где сейчас Кромвель? Ждет за кулисами? Все ли у него в порядке? Хотелось бежать за сцену и взять юношу за руку.

Он не выступал три года.

Наверняка он жутко нервничает.

Сама я сидела как на иголках, а между тем зал притих, свет стал гаснуть. Я подавилась вдохом, когда занавес поднялся, и взорам зрителей предстал оркестр. Раздались аплодисменты, потом все вновь стихло. Зал замер в ожидании… Все ждали появления юноши, которого я любила всем сердцем, и старым, и новым, любила больше всех на свете.

Звук собственного сердцебиения раздавался у меня в ушах, когда на сцену вышел Кромвель. Я стиснула мамину руку, а сама пожирала парня глазами. Смокинг сидел на нем идеально. Высокий, широкоплечий, он словно сошел с обложки модного журнала. Грянули аплодисменты. Кромвель остановился в центре сцены. При виде татуировок, выглядывавших из-за воротничка его рубашки, я перестала дышать. Серебристые колечки пирсинга поблескивали в свете прожекторов, темные волосы Кромвеля были растрепаны, как всегда. Увидев его красивое лицо, я ощутила в груди тепло.

Он нервничал. Никто другой этого не заметил бы, а я видела. Я видела, как он перекатывает во рту пирсинг, как потирает ладони друг о друга. Видела, как он едва заметно щурится, привыкая к яркому свету, а потом смотрит в зрительный зал.

Взгляд его темно-синих глаз упал на меня, и я замерла, а потом плечи Кромвеля расслабились, и он выдохнул. На миг его глаза закрылись, а потом распахнулись, и он улыбнулся искренней, широкой улыбкой.

В этой улыбке была любовь.

Он улыбался для меня одной.

Эта улыбка поразила меня прямо в сердце, из моих легких словно исчез весь воздух. Юноша поклонился, затем повернулся к оркестру, поднял дирижерскую палочку, и в этот миг я поняла, что вижу настоящего Кромвеля. На сцене стоял прирожденный музыкант, мастер своего дела. Оркестр ждал его сигнала, свет в зале погас.

Симфония началась с пения единственной скрипки, и я ахнула. Меня поразил не божественный звук, а установленный над оркестром экран. Черный экран, на котором вспыхивали ноты: сейчас там пульсировал треугольник.

Кромвель показывал мне то, что видит.

Он показывал, какие цвета видит, слушая музыку.

Очарованная, я смотрела, как на экране танцуют фигуры и формы всех цветов радуги. Вот по мановению руки Кромвеля вступили струнные, деревянные и медные духовые. Широко открыв глаза, я смотрела, как Кромвель открывает передо мной свою душу, и пыталась впитать все сразу: звуки, цвета, запахи идеально звучавших инструментов. Кромвель чувствовал себя на сцене как дома, он показывал мне мир, для которого был рожден.

В конце второй части все инструменты затихли, кроме единственного отбивавшего ритм барабана. Затем на сцену вышел профессор Льюис. Кое-где раздались аплодисменты – публика не понимала, что делать при виде знаменитого дирижера. Кромвель передал Льюису дирижерскую палочку и исчез в темноте. Барабан все не умолкал, его размеренное гудение напоминало стук сердца.

Вдруг над маленькой сценой слева вверху вспыхнул прожектор, осветив стоявшего там Кромвеля. Перед ним на специальном возвышении стояли ноутбук и драм-машина, на голове были наушники, и он разом стал похож на того диджея, которым оставался всегда, несмотря ни на что. К игре настоящего барабана добавилась запись игры на барабане.

Снова вступили струнные, их мотив подхватили контрабас и виолончель. Светлые, чистые голоса скрипок уверенно вели. А потом зазвучала знакомая мелодия. Сидевший справа пианист играл ту вещь, которую давным-давно играл Кромвель в музыкальном классе глубокой ночью…

Мое сердце билось где-то в горле, слезы застилали глаза. Пианист играл, Льюис непринужденно дирижировал оркестром. Потом музыка снова смолкла, и из динамиков над головами зрителей полились тихие звуки песни – песни, которую написала я.

Моя песня.

Мой голос.

Я так и ахнула. Под сводами театра звучала моя песня «Крылья» под аккомпанемент арфы и флейты. Чистый, божественный звук.

Как красиво.

Я прижала пальцы к губам, мне стало трудно дышать. Вот какой меня видит Кромвель. Затем на втором плане тихо-тихо застучало слабое сердце. У меня задрожали руки: я узнала этот звук.

Это было мое сердце.

Мое старое сердце.

Музыка стала громче, она рассказывала о печали. Кларнет и виолончель играли рядом, так что у меня сжалось сердце. А потом раздалось другое сердцебиение, гораздо более сильное.

Сердце Истона.

Мое сердце.

Я прижала руку к груди и ощутила, что сердце бьется в унисон музыке, что льется из динамиков. Кромвель искусно переплетал электронные ритмы с игрой оркестра, на экране фейерверком взрывались цвета, которые он видел, пока играла музыка его сочинения. Я пришла в восхищение, мелодия захватила меня, я купалась в ее переливах. Потом возник мотив, призванный помогать мне в борьбе – находясь в больнице, я столько раз слушала его, что он стал моим гимном. Эта мелодия явилась средоточием моих надежд и мечтаний, пока я лежала, бездыханная, в кровати.

Мое желание всегда быть с Кромвелем.

Я так долго отталкивала от себя музыку, но сейчас она пробирала меня до костей, проникала в каждую клеточку тела. Музыка не останавливалась, пока не достигла моего сердца, а потом и души.

Наконец симфония, эта удивительная смесь старого и нового, дошла до крещендо, и я закрыла глаза, чувствуя себя как никогда живой. Сердце билось так, словно вот-вот выпрыгнет из груди.

Вот за что я любила музыку.

За это охватившее меня чувство, за эту гармонию. Эта мелодия, эта великолепная симфония… а потом сквозь барабанную дробь и плач скрипок пробились звуки акустической гитары.

Моя песня.

Наша песня.

«Мечта для нас».

По моему лицу потекли слезы, потому что Кромвель продолжил рассказывать нашу историю. Своей музыкой он напомнил мне обо всем: о том, как сочинял музыку, будучи еще ребенком, о своем отце, об Истоне…

Я заплакала. Сердце разрывалось от любви к Кромвелю Дину, юноше, которого я встретила на брайтонском пляже. Я любила его всей душой, и он создал для меня целую симфонию.

Отзвучала последняя нота произведения, благодаря которому Кромвель навсегда вошел в число великих музыкантов, и зал взорвался аплодисментами. Люди повскакали с мест, хлопая в ладоши, превознося Кромвеля и его симфонию.

На пол передо мной упала программка, и, взглянув на нее, я прочитала название симфонии: «Мечта для нас». Я улыбнулась и дала волю слезам, дабы вместе с ними ушли боль, оцепенение и моя жизнь без Кромвеля.

Юноша вышел в центр сцены, и Льюис протянул ему руку, представляя публике своего сына. Лицо профессора сияло от гордости. Взгляд Кромвеля скользил по толпе. Я хлопала и хлопала, охваченная бурным восторгом. Я восхищалась Кромвелем, его музыкой и любовью, которую он мне подарил.

А потом он заметил меня. Юноша поднял руку, похлопал себя по груди, там, где сердце, и застенчиво улыбнулся. Счастье захлестнуло меня с головой. Кромвель поклонился и покинул сцену. Аплодисменты не стихали еще долго – лучшее свидетельство того, что музыка Кромвеля глубоко запала слушателям в души.

Когда театр опустел, мы с мамой отправились за кулисы. Сердце отчаянно колотилось у меня в груди, я нервно расправляла складки платья. За сценой расхаживали туда-сюда музыканты, было видно, что их переполняет адреналин.

Наконец мы повернули за угол, и я увидела его.

Кромвель стоял в конце коридора, прислонившись к стене и закрыв глаза, он тяжело дышал. Развязал свой галстук-бабочку и расстегнул верхние пуговицы рубашки, а рукава закатал до локтей, выставив напоказ татуировки.

– Оставлю вас вдвоем.

Мамины шаги стихли вдали.

Кромвель открыл глаза, увидел меня и вздрогнул, потом резко выпрямился, его грудь раздувалась, как кузнечные мехи. Юноша сделал было шаг ко мне, но я выставила перед собой руку с открытой ладонью, прося его остановиться.

Кромвель послушно замер, а я сделала глубокий вдох, потом крепко ухватилась за ручки кресла, опустила дрожащие ноги на пол… Все это время я, не отрываясь, смотрела на Кромвеля. Его лицо осветилось, гордой улыбкой, когда я сделала шаг ему навстречу, мои слабые ноги знали: у них нет выбора, кроме как нести меня вперед. Потому что они знали, как знало и мое сердце, что я должна быть с Кромвелем.

Он был нашим домом.

Мое сердце билось очень сильно. Я шагала к Кромвелю, вспоминая о симфонии, которую он сочинил для меня. Я шла, восстанавливая в памяти каждую ноту, каждое яркое пятно, ведь все они рассказывали мне о душе Кромвеля. Я все двигалась вперед, переставляя ноги одну за другой, пока не почувствовала, что задыхаюсь, но к этому моменту я уже оказалась перед юношей. Сделала это ради него, боролась изо всех сил, ради возможности быть здесь. И сейчас отказывалась сдаваться.

Я подняла глаза, и наши взгляды встретились. Глаза Кромвеля сияли.

– Это было прекрасно, – прошептала я хрипло.

– Малышка.

Он протянул ко мне руки, и я зажмурилась, потому что уже очень давно мечтала, что он меня обнимет. Когда его губы коснулись моих, я вспомнила обо всех наших поцелуях, таких сладких и идеальных.

Я чувствовала его, чувствовала все это волшебное мгновение. Когда юноша отстранился, я посмотрела в его глаза.

– Я люблю тебя, – сказала я, держась за его запястья.

Ладони Кромвеля накрыли мои щеки.

– Я тоже тебя люблю, – выдохнул он и закрыл глаза. Словно не мог поверить, что я здесь, как будто я – это его сказочный сон.

Как будто я – его сбывшаяся мечта.

Открыв глаза, он сказал:

– Идем со мной.

Я кивнула. Он подхватил меня на руки, крепко прижал к груди и понес к лифту. Когда двери закрылись, я видела, чувствовала одного Кромвеля. Я не сводила с него глаз. Казалось, он неуловимо изменился: плечи расслабленно опущены, в глазах горит какой-то новый огонек, которого я не замечала прежде. Глаза юноши сияли.

Когда он смотрел на меня, я видела в его глазах любовь.

Двери открылись, и в кабину лифта ворвался свежий воздух. Юноша не опустил меня на землю. Прижимая меня к груди сильными руками, он уверенно шагал вперед. Мы оказались на крыше. Сверху на нас смотрело черное, усыпанное звездами небо без единого облачка.

– Кромвель… – пролепетала я, завороженная открывшимся мне зрелищем. Очарование музыки все еще не отпускало, я словно пребывала в волшебном сне, благодаря симфонии и Кромвелю.

Он всегда так на меня действовал.

Юноша прошел в центр небольшого садика на крыше и сел на диван. Вокруг журчала вода, словно рядом текла небольшая речушка. Тут и там стояли горшки с белыми и красными зимними цветами. Я словно перенеслась в райский сад, а когда Кромвель обнял меня крепче, почувствовала себя так, словно вернулась домой.

Какое-то время тишину нарушал лишь приглушенный расстоянием шум улицы. Я смотрела на звезды, гадая, там ли сейчас Истон, видит ли он меня.

– Здесь так красиво, – сказала я и наконец посмотрела на Кромвеля.

Он не сводил с меня глаз. Юноша глядел на меня так, словно я – волшебный подарок, который он никак не ожидал получить. Сердце замерло у меня в груди, меня переполняла любовь. Кто бы мог подумать, что такое возможно.

– Ты пришла, – прошептал он.

Мое сердце забилось где-то в горле.

– Я пришла.

Кромвель наклонился и прижался губами к моим губам. Поцелуй, медленный и нежный, таил в себе обещание того, что он не последний. Когда Кромвель отстранился, я прижалась к его лбу. Я вдыхала его запах, и он наполнял меня радостью и спокойствием. У меня задрожали губы, но я переборола нахлынувшие разом чувства и проговорила:

– Я хочу жить.

Кромвель напрягся, слегка откинулся назад и сжал мое лицо в ладонях.

– Я много думала – у меня было столько времени на размышления. – Я посмотрела в звездное небо. Глядя в бескрайнее пространство, всегда чувствуешь себя такой маленькой, словно ты – крохотный стежок на гигантском ковре, что зовется миром. Я проглотила набухающий в горле ком. – Жизнь так коротка, правда?

Я снова взглянула на Кромвеля. Он смотрел на меня широко открытыми глазами, терпеливо ожидая, к чему я веду.

– Мне только и оставалось, что размышлять о жизни, Кромвель. Я думала обо всех ее гранях. – Я поцеловала юношу в лоб. – О хорошем и о плохом. – Я вспомнила, как узнала о смерти Истона. – И обо всем, что было между. – Я уткнулась лицом в твердую грудь парня. Верхние пуговицы рубашки были расстегнуты, из-за ворота выглядывали татуировки. Я подцепила пальцем одну пуговицу. – В общем, я решила, что хочу жить.

Кромвель обнял меня крепче. Я посмотрела ему в глаза – когда-то они казались мне мятежными и опасными, но теперь светились покоем.

– Не хочу, чтобы жизнь проходила мимо.

Я представила, как мы с Кромвелем путешествуем по миру… Возможно, однажды у нас родится темноволосый и синеглазый ребенок. Пусть он будет похож на Кромвеля.

– Хочу наслаждаться жизнью, пока могу. Видеть новые места, слышать новые звуки… Хочу быть рядом с тобой.

– Бонни, – хрипло выдохнул Кромвель.

Я взяла его за руку и потянула вверх, чтобы посмотреть на татуировку в виде идентификационного номера. Теперь я знала: это дань памяти его отцу.

– Когда теряешь любимых людей, жизнь предстает в черном свете. Но я поняла: даже если физически они не с нами, любимые никогда не уходят окончательно. – Я покачала головой, понимая, что уклонилась от основной мысли. – Я люблю тебя, Кромвель Дин, и хочу любить жизнь вместе с тобой. Мне все равно, куда она нас забросит, лишь бы мы были вместе. Пока у нас есть цель, давай жить ради тех, кого уже нет с нами.

Я поцеловала одну из выбитых на пальце Кромвеля цифр, и у юноши заблестели глаза.

– Пока есть ты, есть музыка, я знаю: жизнь будет настоящей, и неважно, короткой или длинной.

– Длинной, – проговорил Кромвель осипшим голосом. – Ты проживешь долгую жизнь. Сердце Истона будет биться долго.

Кромвель наклонился и поцеловал то место, где теперь билось мое новое сердце, и оно затрепетало, как крылья бабочек.

Юноша снова поцеловал меня в губы, а я посмотрела на звезды, счастливая уже потому, что существую. Парень, державший меня в объятиях, был моей сбывшейся мечтой. Он поддержал меня в самые тяжелые времена моей жизни. Когда я стояла на краю гибели, он вернул меня обратно, удержал в своих объятиях.

Удержал меня музыкой.

Удержал любовью.

Удержал яркими красками своей души.

Он был и всегда будет биением моего сердца.

Проще говоря, он стал для меня целым миром, миром, в котором я собиралась остаться. Я поклялась, что сделаю это, никогда не позволю своему сердцу сдаться, потому что мне хотелось жить вместе с этим человеком. Хотелось любить и смеяться.

Я была настроена решительно, и ровное биение моего сердца поддерживало это мое желание.

Эпилог

Кромвель

Пять лет спустя…

Я сидел на скамье, под палящим солнцем. Закрыв глаза, я подставил лицо ярким лучам. Тепло разлилось по моим щекам, я слышал горчично-желтый и бронзовый цвета: пели птицы, и шуршали листья.

Потом пришли они, ноты, что всегда заполняли мой разум яркими красками. Цвета складывались в четкий рисунок. Я открыл глаза и записал получившуюся мелодию в тетрадь.

– Истон!

Перед глазами полыхнуло фиолетово-синим, когда ветер донес до меня голос Бонни. Я поднял глаза и увидел розовый смех своей любимой. Она бегала вокруг дерева, щеки у нее раскраснелись. Бонни выглядывала из-за ствола, а у нее за спиной раздавалось желтое хихиканье.

Я улыбнулся: наш сын Истон выпрыгнул из-за дерева и обнял Бонни за ноги. Она обернулась и подхватила сына на руки, подбросила его, и смех малыша из бледно-желтого стал таким ослепительным, что затмил свет солнца.

У нас с Бонни родился ребенок, и я до сих пор не мог в это поверить. Мы поженились сразу после университета, и Бонни ездила со мной по всему миру, потому что теперь я много гастролировал. После концерта мы уже не расставались ни на день. Я не отпускал ее от себя ни на шаг.

Из-за ее сердца мы никогда ни в чем не были уверены и все же дожили до этого момента. Новое сердце Бонни оказалось сильным, и в глубине души я не сомневался, что она проживет долгую жизнь. А когда случилось чудо и родился малыш Истон, я понял, что Бонни никогда нас не покинет.

Моя маленькая Фаррадей одержит победу, несмотря ни на что.

Она наконец-то жила той жизнью, о которой грезила. В этом и заключалась ее мечта: быть женой и матерью, и она идеально вписалась в обе эти роли. Бонни запела, и мое сердце растаяло. В моем сознании танцевал фиолетово-синий цвет. Я не мог отвести глаз от жены: она пела нашему мальчику, а тот смотрел на мать так, словно она была для него целым миром.

Так оно и было: Бонни была целым миром для нас обоих.

Фиолетово-синие, белые и розовые оттенки играли колыбельную в моей голове. Когда Бонни закончила, Истон повернулся ко мне, широко улыбнулся, так что на щеках у него заиграли ямочки, и сказал:

– Папа! Мама поет синим голосом, как небо.

Я почувствовал, будто внутри меня раздувается огромный воздушный шар, а Бонни рассмеялась и поцеловала сына в щеку. Истон уродился в меня, он сердцем видел музыку. Еще он был очень похож на своего дедушку Льюиса, а тот любил внука без памяти. Бонни поставила Истона на землю, и малыш побежал ко мне. Я подхватил его на руки и поцеловал в пухлую щеку. Сын засмеялся, и получился самый насыщенный желтый из всех, что я когда-либо видел.

Я сидел на скамье и держал Истона на коленях. Бонни подошла к могиле своего брата и провела по надгробию кончиками пальцев. Мы часто сюда приходили, потому что Бонни не могла не видеться с братом слишком долго. Даже в смерти они были неразлучны, а их общее сердце билось за двоих.

Как когда-то сказала Бонни, она твердо решила прожить жизнь за них обоих, и она жила. Она была счастлива, а благодаря ей был счастлив и я.

Бонни подошла к нам и села рядом. Я обнял ее за плечи, и она закрыла глаза.

– Спой, что ты там сочинил.

Я принялся негромко напевать – всегда так делал, если она просила, потому что понял: жизнь слишком коротка, чтобы в чем-то отказывать своей любимой. Я без слов выводил мелодию, следуя за цветами у себя в голове, а жена и сын слушали мой голос. Я не мог представить себе лучшей жизни, чем эта. Каждый день я сочинял музыку, играл то, что подсказывало мне сердце, жил жизнью, ради которой был рожден. У меня был сын, благодаря которому я теперь знал, что любовь не имеет границ.

Еще у меня была Бонни. Девушка, которая до сих пор вдохновляла меня на создание новой музыки. Она всегда была рядом со мной. Бонни оставалась самым храбрым человеком из всех, кого я знал.

Самая красивая.

Идеальная.

Эта девушка одной-единственной улыбкой навсегда осветила мой мир.

Я знал, что, где бы они сейчас ни были, мой отец и Истон, они смотрят на нас и улыбаются, гордясь тем, какими мы стали. Они счастливы и пребывают в покое, который обрели и мы. Я не сомневался: они рады, что мы не проживаем впустую ни одной секунды жизни.

Эта успокаивающая мысль и теплый ветерок принесли мне умиротворение. Над нами пела птица, перед глазами у меня вспыхивали серебряные сполохи. Затем на надгробие Истона опустился белый голубь. Он смотрел прямо на нас…

И я улыбнулся.

Конец

Плей-лист

1. Without You (feat. Sandro Cavazza) – Avicii, Sandra Cavazza

2. Symphony (feat. Zara Larsson) – Clean Bandit, Zara Larsson

3. More Than You Know – Axwell / Ingrosso

4. Back 2 U – Steve Aoki, Boehm, WALK THE MOON

5. Slow Acid – Calvin Harris

6. Stargazing (Orchestra Version) – Kygo, Justin Jesso, Bergen Philharmonic Orchestra

7. Pray To God – Calvin Harris

8. Without You (feat. Usher) – David Guetta

9. With Every Heartbeat (feat. Kleerup) – Robyn

10. Place We were Made – Maisie Peters

11. Tired – Alan Walker, Gavin James

12. Little Do You Know – Alex & Sierra

13. Cut Me – Chris Medina

14. Afterglow – Juliander

15. The Story Never Ends – Lauv

16. Before – Ulrik Munther

17. Sunrise – ARTY, April Bender

18. Colors – Halsey

19. Day That I Die (feat. Amos Lee) – Zac Brown Band

20. I Hate That Part – Caroline Glaser

21. The Heart (Live Room Version) – NEEDTOBREATHE

22. Ether & Wood – Alela Diane

23. Take Me Back – Sarah Jarosz

24. Mozart: Clarinet Concerto In A major – John Barry

25. Sun Is Shining – Axwell / Ingrosso

26. Sky Full Of Song – Florence + The Machine

27. Melody – Lost Frequencies, James Blunt

28. Lullaby – Sigala, Paloma Faith

29. Psalm 91 (On Eagle’ Wings) – Shane & Shane

30. Falling (Original) – Yiruma (Навеяна пьесой, что исполнял Кромвель своему отцу)

31. Beloved – Yiruma (Вдохновляла Бонни бороться)

32. Mercy – Lewis Capaldi

Благодарности

Хочу сказать огромное спасибо своему мужу, Стивену, за то что я не сошла с ума. Этот год с тобой и нашим маленьким человечком, Романом, стал лучшим в моей жизни. Я бы не променяла его ни на что на свете!

Роман, я и подумать не могла, что возможно любить кого-то так сильно! Ты лучшее, что случилось со мной в жизни. Чрезвычайно люблю тебя, мой маленький сыночек.

Мама и папа, спасибо за постоянную поддержку.

Саманта, Марк, Тэйлор, Исаак, Арчи и Элиас, люблю вас.

Тэша, спасибо, что оставалась лучшим ассистентом в мире. Ты подмечаешь самое важное, помогаешь мне держать себя в руках и всегда готова дать волшебного пинка!

Лиз, спасибо, что была моим суперагентом и другом.

Благодарю моего восхитительного редактора, Кию. Я бы не справилась без тебя. И Сару. Спасибо тебе за идеальную корректуру.

Хэнг Ли, в очередной раз спасибо за великолепную обложку. Она и есть мой роман! Я люблю все, что мы делаем вместе. И можно делать еще больше!

Благодарна Нэде и Арденту Проусу, за то что ввязалась в это дело вместе с ребятами! Вы сделали мою жизнь безгранично упорядоченной.

Спасибо моей команде, я и мечтать не могла о таких книжных друзьях. Спасибо за все, что вы сделали для меня. Спасибо, что прочли мою работу, абстрагировавшись от жанра. Я ваша должница.

Спасибо Дженни и Гитте, вы знаете, что я думаю об этих леди. Обожаю вас! Я действительно ценю все, что вы сделали за эти годы и продолжаете делать.

Спасибо всем ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫМ блогерам, которые поддерживают мою карьеру с самого начала, и каждому, кто рассказывает о моей работе, а может, кричит об этом с крыш.

И наконец, спасибо вам, дорогие читатели. Без вас этой истории не случилось бы. Ваша поддержка поражает меня день ото дня. Мы прикрываем друг друга, мы всегда заодно. Не могу дождаться, когда продолжу это приключение!

Примечания

1

Библейский пояс – регион на юго-востоке Соединенных Штатов Америки.

2

Сандра Ди (1942–2005) – американская актриса и фотомодель, получившая известность благодаря воплощенному на экране амплуа – инженю.

3

В ночь на пятое ноября в Великобритании празднуют Ночь Гая Фокса, также известную как Ночь фейерверков.

4

Банка – на гребных судах поперечная перекладина, доска, служащая для сидения гребцов и пассажиров.

Content

Тилли Коул
Мечта для нас

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Эпилог

Плей-лист

Благодарности

Примечания