Эдвард Торп

Человек на все рынки: из Лас-Вегаса на Уолл-стрит

Как я обыграл дилера и рынок

Edward O. Thorp

A MAN FOR ALL MARKETS

From Las Vegas to Wall Street, How I Beat the Dealer and the Market

Предисловие Нассима Николаса Талеба

© 2017 by Edward O. Thorp

© Прокофьев Д. А., перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2017

КоЛибри®

* * *

Моя жизнь всегда была приключением, пронизывающим науку, математику, азартные игры и Уолл-стрит.

Эдвард Торп

Вот это биография! Придумать, как выигрывать в блэкджек при помощи подсчета карт? Сделано. Найти формулу для оценки финансовых опционов, но использовать ее для заработка, а не для получения Нобелевской премии? Есть. Эта книга – захватывающая история того, как гений и упорство одного-единственного человека позволили решить множество задач в самых разных областях.

Пол Уилмотт,

основатель журнала Wilmott

История Торпа преподносит нам важные уроки по принципам работы рынков и логике инвестирования.

Wall Street Journal

Поразительная книга поистине легендарного автора… Эдвард О. Торп совершил революцию в Вегасе и на Уолл-стрит, превращая математику в волшебство. Уроки его жизни составили увлекательнейшую историю, восхитительную, как колода, полная тузов. Я в восторге!

Бен Мезрич,

писатель, сценарист

Невероятно захватывающая история жизненного пути легендарного Эдварда Торпа, полного непредсказуемых и порой опасных препятствий, ожидающих всякого, кто осмелится посягнуть на незыблемое положение богатых корпоративных противников.

Николас Колон,

управляющий директор Alea Consulting Group

Из достижений Эдварда Торпа:

• основал фонд Princeton Newport Partners (1969–1988, средний доход 19,1 % в год) и фонд Ridgeline (1994–2002, средний доход 21 % при волатильности 7 %);

• создал первый портативный компьютер;

• разработал систему для торговли варрантами и конвертируемыми ценными бумагами, такими как опционы, облигации и привилегированные акции;

• первым смоделировал ценообразование на рынке опционов, на несколько лет обогнав Блэка и Шолза с их знаменитой формулой;

• был первым трейдером, использующим стратегии конвертируемого и статистического арбитража;

• первым распознал в схеме Бернарда Мэдоффа признаки мошенничества.

Посвящается Вивиан, нашим детям и их семьям:

Рон, Брайану и Эве; Карен, Ричу, Клэр, Кристоферу и

Эдварду; Джеффу, Лизе, Кайли и Томасу

Вступление

Я приглашаю вас принять участие в моей одиссее по мирам науки, азартных игр и рынков ценных бумаг. Вы узнаете, как мне удалось преодолеть всевозможные опасности и добиться успеха в Лас-Вегасе, на Уолл-стрит и в моей собственной жизни. В этом путешествии вы встретитесь с интересными людьми, от считающих карты игроков в блэкджек до специалистов по инвестициям, от кинозвезд до нобелевских лауреатов. Вы познакомитесь с опционами и другими производными финансовыми инструментами, а также с хедж-фондами, и узнаете, как простая инвестиционная стратегия позволяет в долговременной перспективе обыграть всех, даже самых опытных, инвесторов.

Моя жизнь началась во время Великой депрессии 1930-х годов. Моя семья, как и миллионы других, проводила дни в постоянной борьбе за выживание. Хотя у нас не было полезных связей и я учился в обычных государственных школах, мне удалось найти способ переломить эту ситуацию: я научился думать.

Некоторые облекают свои мысли в слова, другие используют числа, а кое-кто оперирует визуальными образами. Я тоже использую все эти способы, но помимо этого я мыслю моделями. Модель есть упрощенный вариант реальности, что-то вроде карты, которая показывает, как проехать из одной части города в другую, или представления газа в виде роя мельчайших упругих шариков, непрестанно сталкивающихся друг с другом.

Я узнал, что простые устройства – шестерни, рычаги и блоки – подчиняются неким основным правилам, которые можно узнать из опытов, и если вам это удастся, вы сможете предсказывать на основе таких правил, что должно случиться в новых ситуациях. Самым удивительным для меня было волшебство детекторного приемника – древнего, примитивного радио, которое можно собрать из проволоки, кристалла минерального вещества и наушников. Я внезапно услышал голоса, говорящие на расстоянии в сотни и тысячи миль от меня, пронесенные сквозь эфир каким-то таинственным образом. Идея о том, что нечто, чего я даже не вижу, следует правилам, которые можно открыть силой мысли, – и что результаты таких открытий можно использовать для изменения мира, – вдохновляла меня с самых ранних лет.

Обстоятельства сложились так, что основную часть своего образования я получил самостоятельно, и это привело к тому, что я стал мыслить нестандартно. Во-первых, я не соглашался с общепринятыми мнениями – например, что «обыграть казино невозможно», – а предпочитал проверять их справедливость самостоятельно. Во-вторых, с тех пор, когда я придумывал новые эксперименты для проверки теорий, я приобрел привычку брать результаты чисто умозрительных рассуждений – например, формулу для оценки варрантов – и применять их с выгодой для себя. В-третьих, когда я ставил перед собой достойную цель, я составлял реалистичный план и упорно следовал ему, пока не добивался успеха. В-четвертых, я старался быть последовательно рациональным, не только в такой узкой области, как наука, но и во взаимодействии со всеми аспектами окружающего мира. Кроме того, я узнал, как важно бывает воздерживаться от суждений до тех пор, пока не появится возможность принять решение, основанное на фактах.

Я надеюсь, что моя история и эта книга помогут вам взглянуть по-новому на азартные игры, инвестиции, риски, управление финансами, обогащение и жизнь.

Предисловие

Воспоминания Эда Торпа читаются как триллер. В них замешаны потайные носимые компьютеры, от которых не отказался бы и Джеймс Бонд, зловещие персонажи, великие ученые и попытки отравления (не говоря уже о диверсии против машины Эда, после которой он должен был «попасть в аварию» посреди пустыни). Эта книга рисует портрет аккуратного, серьезного, организованного человека, посвятившего себя поискам жизни, знаний, финансовой безопасности и, не в последнюю очередь, удовольствий. Кроме того, Торп известен своей интеллектуальной щедростью, готовностью поделиться своими идеями (как в печати, так и в разговоре) с первым встречным – чертой, которую всегда хочется, но редко удается встретить в ученом. При этом он еще и скромен – возможно, он заслуживает звания единственного на Земле скромного трейдера – так что, если не читать между строк, можно даже не осознать, что на самом деле достижения Торпа неизмеримо существеннее, чем он рассказывает. С чем это связано?

С их простотой. С их абсолютной простотой.

Именно простота и ясность его достижений и идей делает их столь незаметными в мире чистой науки и столь полезными на практике. Я не пытаюсь дать здесь толкование или краткое изложение этой книги; Торп – как и следовало ожидать – пишет прямо, ясно и увлекательно. Я хочу показать со своей точки зрения, точки зрения трейдера и практикующего финансового математика, значение этой работы и ее место в контексте сообщества трейдеров-исследователей и специалистов по рискам в целом, к которому принадлежу и я сам.

Вот этот контекст. Эд Торп стал первым современным математиком, сумевшим успешно применить численные методы в области оценки рисков – и, несомненно, первым математиком, добившимся при этом финансового успеха. Впоследствии возникла целая когорта таких финансовых математиков – «квантов» (специалистов по биржевому анализу), в которую входят, например, молодые гении из отделения прикладной математики Университета штата Нью-Йорк в Стоуни-Брук, – но Торп остается их старейшиной.

Главный и наиболее колоритный из его предшественников, Джироламо (по другим сведениям, Джеронимо) Кардано, эрудит и математик XVI века, написавший своего рода первый вариант книги «Обыграй дилера», был гэмблером, лудоманом. Его игра была, мягко говоря, не особенно успешной – не в последнюю очередь потому, что игроки с патологической зависимостью плохо оценивают риски. Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на роскошь Монте-Карло, Лас-Вегаса и Биаррица, созданных именно за счет их маниакальной страсти. Написанная Кардано «Книга об играх случая» (Liber de ludo aleae), сыграла важную роль в последующем развитии теории вероятностей, но, в отличие от книги Торпа, служила источником вдохновения не столько для игроков, сколько для математиков. Еще один математик, бежавший в Лондон французский протестант Абрахам де Муавр, завсегдатай игорных притонов и автор труда «Доктрина случайностей, или Способ вычисления вероятностей событий в игре» (The Doctrine of Chances: or, A Method for Calculating the Probabilities of Events in Play, 1718), также с трудом сводил концы с концами. Легко насчитать еще с полдюжины математиков, игравших в азартные игры, в том числе таких великих, как Ферма и Гюйгенс, которые либо не интересовались их практической стороной, либо так и не смогли ею овладеть. До Эда Торпа любовь математиков к случайности оставалась по большей части безответной.

Метод Торпа сводится к следующему: он сразу берет быка за рога, определяя явное преимущество (то есть факторы, которые делают игру выгодной для него в долговременной перспективе). Это преимущество должно быть явным и несложным. Например, по результатам расчетов импульса рулеточного колеса, которые он произвел при помощи первого носимого компьютера (причем его «сообщником» был не кто иной, как великий Клод Шеннон, отец теории информации), он оценил среднее преимущество на ставку как приблизительно равное 40 %. Но это как раз легче всего. Гораздо труднее удержать это преимущество, превратить его в доллары на банковском счете, обеды в ресторанах, интересные путешествия, рождественские подарки для родных и друзей. В конечном счете оказывается, что важнее всего правильно дозировать размеры ставок – делать их не слишком маленькими, но и не слишком большими. В этом отношении Эд проделал большую самостоятельную работу еще до появления теоретических уточнений, внесенных третьим участником Информационного Трио – Джоном Келли, создателем знаменитого критерия Келли, формулы для определения размеров ставок. Сейчас мы вспоминаем об этом критерии именно потому, что Эд Торп обеспечил возможность его практического применения.

Прежде чем мы перейдем к обсуждению дозирования ставок, скажем еще несколько слов о простоте. С точки зрения академического ученого, работу которого оценивают его же коллеги, исход, при котором гора после долгих трудов рождает мышь, – далеко не лучший вариант. С этим не согласится ни управляющий отделением банка, ни консультант по налогообложению, но ученым больше нравится, когда мышь рождает гору; их работа должна казаться сложной. Чем запутаннее, тем лучше; простота не увеличивает цитируемости, индекса Хирша или других модных на данный момент метрик, обеспечивающих почтение университетского начальства. Администрация понимает эти показатели, но не суть научной работы. Отказаться от такого «усложнения ради усложнения» удается разве что величайшим из математиков и физиков (хотя, насколько мне известно, даже им становится все труднее и труднее сделать это в современных условиях финансирования и классификации научных исследований).

Эд тоже начинал свою карьеру в чистой науке, но он предпочитал узнавать все на собственном практическом опыте, в игре со своими собственными ставками. Для практического применения важно, чтобы гора рождала самую простую из возможных стратегий, причем с ничтожными побочными эффектами, с минимальным риском возникновения неочевидных осложнений. Гениальность Эда проявилась в придуманных им чрезвычайно простых правилах для игры в блэкджек. Результаты его сложных исследований свелись не к замысловатым комбинаторным приемам и требующему предельного напряжения памяти подсчету карт (для которого надо обладать феноменальными умственными способностями), а к весьма простым правилам. Сядьте за стол для блэкджека. Ведите счет. Начните с нуля. Отнимайте по единице при каждом использовании сильной карты, прибавляйте по единице при выходе каждой слабой карты, не изменяйте счета при появлении других карт. Последовательно увеличивать и уменьшать ставку – ставить больше при положительном результате счета и меньше при отрицательном – нетрудно, и любой человек, способностей которого хватает, чтобы завязать шнурки или найти казино на карте, легко может научиться использовать такую стратегию. Даже определять преимущество при игре в рулетку при помощи носимого компьютера было предельно просто – настолько просто, что это можно было делать, балансируя на мяче в спортивном зале. Сложно было изготовить саму конструкцию и протянуть провода.

Попутно Эд к тому же открыл формулу, известную теперь под названием системы оценки опционов Блэка – Шоулза, еще до Блэка и Шоулза. В том, что эта формула не называется его именем (я лично называю ее формулой Башелье – Торпа), видно влияние пропаганды, действующей в сфере экономики. Вывод Торпа был слишком прост: в то время никто не осознавал, что он может быть столь действенным.

Управление капиталом имеет первостепенное значение для тех, кто учится на своих собственных прибылях и убытках. Получение «преимущества» и выживание – разные вещи. Первое невозможно без второго. Как сказал Уоррен Баффетт: «Чтобы добиться успеха, сначала нужно выжить».

При этом между вами и вашими прибылями и убытками существуют диалектические отношения: вы начинаете с малых ставок (некоторой доли исходного капитала), а ограничение рисков – дозирование ставок – также ограничивает и возможности достижения преимущества. Это процесс проб и ошибок, на каждом этапе которого вам приходится заново оценивать и допустимый уровень риска, и предполагаемые шансы на успех.

Как показали недавно Оле Питерс и Мюррей Гелл-Манн, финансовые теоретики не поняли, что использование в качестве руководящего принципа стремления избежать разорения вносит в стратегию азартных игр или инвестирования радикальные отличия от того, что описано в научной литературе. Как мы уже видели, администрация и коллеги ценят теоретиков, которые не упрощают жизнь, а усложняют ее. Они изобрели совершенно бесполезную вещь под названием «теория полезности» (десятки тысяч статей, все еще ожидающих своего читателя). Кроме того, они выдвинули идею о том, что коллективное поведение цен в будущем можно предсказать с бесконечно высокой точностью – говоря о корреляциях, которые могут быть выявлены сейчас и никогда не изменятся в будущем. Точнее говоря, чтобы применить методы составления инвестиционных портфелей, предлагаемые современной финансовой теорией, необходимо знать совместное распределение вероятностей всех активов на все будущее время, плюс функцию полезности капитала на все моменты будущего. И без ошибок! – я показал, что погрешности в оценке приводят к взрывному распаду этой системы. Мы можем считать, что нам повезло, если мы знаем, что у нас завтра будет на обед, – как же мы можем прогнозировать динамику такой системы до скончания времен?

Метод Келли – Торпа не требует ни совместного распределения, ни функции полезности. На практике, чтобы избежать разорения, требуется лишь знать динамически корректируемое (от одной ставки к другой) отношение ожидаемого дохода к прибыли в наихудшем случае. Вот и все.

Экономисты отвергли идеи Торпа и Келли, несмотря на их практическую привлекательность, потому что экономисты любят общие теории стоимости активов, мировой динамики и т. п. Говорят, что знаменитый патриарх современной экономики Пол Самуэльсон считал Торпа своим личным врагом. Ни один из результатов трудов этих экономистов не выживет: стратегии, позволяющие выжить, кое-чем отличаются от способности производить впечатление на коллег.

Поэтому сегодняшний мир разделен на две группы, использующие радикально разные методы. Первый из них – это метод экономистов, которые то и дело разоряются или богатеют на комиссионных за управление капиталами, а не на непосредственных биржевых спекуляциях. Взять хотя бы пример фонда Long-Term Capital Management, в котором были собраны самые сливки финансистов и экономистов: его грандиозный крах в 1998 году привел к потерям, во много раз превышавшим их самые пессимистические прогнозы.

Второй – метод специалистов по теории информации, одним из провозвестников которого был Эд, – используют сами трейдеры и ученые, играющие на бирже. Каждый игрок на бирже, которому удается выжить, прямо или косвенно использует этот второй метод, и доказательства этого дают Рей Далио, Пол Тюдор-Джонс, фирма Renaissance Technologies и даже компания Goldman Sachs! Я говорю «каждый», потому что, как продемонстрировали Питерс и Гелл-Манн, те, кто этого не делает, рано или поздно приходят к краху.

Именно благодаря этому второму методу, если вы, например, получите 82 000 долларов в наследство от дядюшки Морри, то можете быть уверены, что на свете существует стратегия, позволяющая удвоить это наследство, ни разу не обанкротившись.

Лично меня Торп научил еще одной важной вещи. Многие удачливые биржевики, добившись первого в жизни крупного успеха, оказываются вовлечены в крупномасштабные организации с множеством кабинетов, утренними совещаниями, перерывами на кофе, корпоративными интригами. Они продолжают наращивать капиталы, в то же время теряя способность управлять собственной жизнью. Эд не таков. После того, как ему пришлось расстаться с партнерами и закрыть свою фирму (по причинам, не имевшим к нему самому никакого отношения), он не стал основывать новый мегафонд. Он ограничил свое участие в управлении средствами других (многие, оказавшись в такой ситуации, нашли бы себе уютное местечко в другой фирме и использовали бы свою репутацию для привлечения чудовищных объемов внешних средств, чтобы обеспечить себе высокие комиссионные). Но такая сдержанность требует развитой интуиции, высокого уровня самопознания. Быть независимым гораздо спокойнее, но быть независимым, участвуя в деятельности крупной организации с могущественными клиентами, невозможно. Разбираться в хитросплетениях вероятностей и так достаточно непросто; не следует добавлять к этой сложности еще и переменчивость человеческих настроений. Подлинный успех состоит в том, чтобы выйти из суетливой гонки и настроить свою деятельность так, чтобы она приносила душевное спокойствие. Торп, несомненно, усвоил этот урок. Самой беспокойной из его работ была должность главы математического факультета Калифорнийского университета в Ирвайне. По нему видно, что он действительно управляет своей жизнью. Именно поэтому, когда я увидел его во второй раз, в 2016 году, он выглядел моложе, чем при нашей первой встрече в 2005-м.

Чао,

Нассим Николас Талеб

1

Любовь к учению

Самое раннее из сохранившихся у меня воспоминаний – как мы с родителями стоим на открытом крыльце с изношенными и грязными деревянными ступеньками. Дело происходит в Чикаго, мрачным декабрьским днем 1934 года; мне два года и четыре месяца. Я мерзну, несмотря на то, что на мне мои единственные зимние штаны и куртка с капюшоном. На фоне заснеженной земли выступают облетевшие черные деревья. Женщина в доме говорит моим родителям: «Нет, семьям с детьми мы не сдаем». Родители расстроены, мы уходим. Я сделал что-то не то? В чем я виноват? Эта картинка самого мрачного периода Великой депрессии навсегда сохранилась в моей памяти.

Следующее мое воспоминание относится к возрасту двух с половиной лет: меня привели к нашему любимому семейному врачу, доктору Дейли. Встревоженные родители объяснили ему, что я еще не сказал ни единого слова[1]. Что со мной такое? Доктор улыбнулся и попросил меня показать на мячик, лежавший у него на столе. Я показал; тогда он попросил меня взять карандаш. Когда я сделал это и выполнил еще несколько заданий, он сказал: «Не беспокойтесь, он заговорит, когда будет готов». Родители вернулись домой в некотором недоумении.

После этого борьба за мою речь разгорелась с новой силой. Когда мне было года три, мама с двумя подругами, Шарлоттой и Эстель, взяли меня в знаменитый тогда чикагский универмаг Montgomery Ward. Мы сидели на скамейке возле лифта, когда из него вышли две женщины и мужчина. Шарлотта, постоянно пытавшаяся заставить меня заговорить, спросила: «Куда они идут?» Я ответил ясно и четко: «Мужчина идет за покупками, а женщины – в туалет пописать». Шарлотта и Эстель густо покраснели. Я был еще слишком мал и не знал, о чем не принято упоминать вслух: я заметил их смущение, но не понимал, чем оно вызвано. Меня также удивило то, какую сенсацию произвел мой внезапный переход от молчания к разговору.

Начиная с этого момента я заговорил, по большей части полными предложениями[2], к восторгу своих родителей и их друзей. Они то и дело засыпали меня вопросами, на которые я часто давал неожиданные ответы. Отец решил выяснить, чему еще я могу научиться.

Оукли Гленн Торп, мой отец, родился в Айове в 1898 году, вторым из трех детей. У него был брат, старше его на два года, и сестра, на два года младше. Отцу было шесть, когда его родители разошлись. Его папа забрал его и брата и переехал в штат Вашингтон. Мать с сестрой остались в Айове. В 1915 году мой дед умер от гриппа – это случилось за три года до великой пандемии испанки[3], от которой в 1918–1919 годах во всем мире умерло от двадцати до сорока миллионов человек. До 1917 года братья жили у своего дяди. Затем мой восемнадцатилетний отец отправился во Францию в составе американского экспедиционного корпуса, сражавшегося в Первой мировой войне. Он попал в пехоту, участвовал в окопной войне, дослужился от рядового до сержанта и был награжден за героизм в сражениях при Шато-Тьерри и в лесу Белло, а также в битвах на Марне: Бронзовой звездой, Серебряной звездой и двумя медалями «Пурпурное сердце». Я помню, как в детстве я сидел у него на коленях в дождливую погоду, разглядывая шрамы от осколков на его груди и следы от ран на пальцах.

После увольнения из армии по окончании войны отец поступил в колледж A&M штата Оклахома. Проучившись полтора года, он вынужден был бросить учебу за недостатком средств, но сохранил страсть и уважение к образованию, которые внушил и мне вместе с невысказанной надеждой на то, что я сумею добиться большего. Чувствуя это и надеясь, что это стремление сблизит нас, я был рад всем его попыткам научить меня чему-нибудь.

Как только я начал говорить, отец познакомил меня с числами. Я легко научился считать, сперва до ста, а потом и до тысячи. Затем я узнал, что любое число можно увеличить до следующего, прибавив к нему единицу, – значит, если только узнать, как называются числа, считать можно было до бесконечности. Вскоре я научился считать до миллиона. Взрослым, по-видимому, казалось, что это очень большое число, и как-то утром я решил сосчитать до него. Я знал, что рано или поздно я до него доберусь, но понятия не имел, сколько времени это займет. Для начала я взял каталог торговой фирмы Sears: он был размером с телефонную книгу большого города, и в нем, как мне казалось, было больше всего предметов, которые можно было сосчитать. Страницы каталога были заполнены изображениями товаров, помеченными буквами A, B, C и так далее: насколько я помню, это были черные буквы в белых кружках. Я начал считать буквы в кружках, страницу за страницей, с самого начала каталога. Через несколько часов я заснул, дойдя до чего-то вроде 32 576. Мама рассказывала, что, когда я проснулся, я тут же продолжил считать: «32 577…»

Приблизительно в это время в моем характере проявилась тенденция не принимать ничего на веру, не проверив самостоятельно. Последствия не заставили себя ждать. Когда мне было три года, мама запретила мне прикасаться к горячей плите, чтобы не обжечься. Сначала я поднес к плите палец и почувствовал исходящее от нее тепло, а потом прижал к ней руку. Обжегся. И никогда больше не повторял этого опыта.

В другой раз мне сказали, что, если слегка сжать сырое яйцо, оно может треснуть. Мне стало интересно, что значит «слегка». Я стал медленно сжимать яйцо, пока на нем не появилась трещина, затем взял другое и попытался сжать его так, чтобы остановиться перед самым возникновением трещины и установить, где находится этот предел. Мне с самого начала нравилось учиться на опыте, самостоятельно исследуя устройство окружавшего меня мира.

Научив меня считать, отец взялся за освоение следующего навыка – чтения. Мы начали с самых простых детских книжек про Дика и Джейн. Пару дней я был совершенно растерян и дезориентирован, но потом понял, что группы букв обозначают слова, которые мы произносим. Я прочитал все наши упрощенные книжки для начинающих за несколько недель и начал накапливать словарный запас. Мне стало интересно. Печатные слова встречались повсюду, и я понял, что, если соображу, как они произносятся, смогу узнать их и понять, что они означают. Фонетика давалась мне легко, и я быстро научился читать слова вслух. Следующим этапом был обратный процесс – правописание, позволяющее назвать буквы услышанного слова. К пяти годам я уже читал на уровне десятилетнего и заглатывал все тексты, которые попадались мне под руку.

Жизнь нашей семьи в это время также изменилась – у меня родился брат. Моему отцу повезло: в самый разгар Великой депрессии у него была работа, но теперь, чтобы содержать семью, ему приходилось работать еще больше. Мама была полностью занята заботами о новорожденном; ей пришлось заниматься им еще больше, когда в возрасте шести месяцев он заболел воспалением легких и чуть не умер. В результате я оставался практически без присмотра и мог полностью посвятить себя исследованию бесконечных миров, реальных и воображаемых, которые находил в книгах, полученных от отца.

За следующие несколько лет я прочитал, в частности, «Путешествия Гулливера», «Остров сокровищ» и книгу о приключениях Стэнли и Ливингстона в Африке. Меня восхитил невероятно сдержанный вопрос, который Стэнли задает, когда после восьми месяцев изматывающих и полных опасностей поисков он наконец достигает своей цели – находит, насколько ему известно, единственного европейца на всю Центральную Африку: «Вы, я полагаю, доктор Ливингстон?» Я обсуждал великолепие водопада Виктория на реке Замбези с отцом, который уверял меня (совершенно справедливо), что тот неизмеримо превосходит наш собственный Ниагарский водопад.

Моей любимой книгой были «Путешествия Гулливера» – маленькие лилипуты, великаны из Бробдингнега, говорящие лошади и, наконец, таинственная Лапута, летающий остров, удерживаемый в воздухе силами магнетизма. Я был в восторге от ярких образов, созданных этой книгой в моем воображении, и фантастических идей, побуждавших меня выдумывать другие, еще не описанные чудеса. Но исторические аллюзии и политические выпады Свифта в то время в основном проходили мимо меня, несмотря на объяснения моего отца.

Из рассказов Томаса Мэлори о короле Артуре и рыцарях Круглого стола я узнавал о героях и злодеях, о романтической любви, справедливости и возмездии. Я восхищался героями, необыкновенные способности и находчивость которых позволяли им совершать великие подвиги. Замкнутый и задумчивый, я, наверное, проецировал эти подвиги в свое собственное будущее, мечтая о том, как буду преодолевать интеллектуальные затруднения силой своего ума, а не побеждать противников физической силой. Книги помогли мне усвоить и сохранить в течение всей жизни принципы честной игры, равных возможностей для всех участников и такого же обращения с другими людьми, которого я хотел бы в отношении себя самого.

Все эти слова и приключения по большей части оставались у меня в голове; мне было практически не с кем поговорить о них, не считая усталого отца, иногда после работы или на выходных. В некоторых случаях это порождало необычное произношение отдельных слов. Например, я думал, что слово misled[4] (произносится «мис-лед») читается как «майзлд», и даже многие годы спустя, когда я встречал это слово в тексте, мне требовалось задержаться на мгновение, чтобы мысленно поправить свое произношение.

Когда я читал или просто задумывался, я полностью сосредоточивался на этом занятии – настолько, что совершенно отрешался от окружающего мира. Когда мама звала меня, я не отвечал. Думая, что я намеренно игнорирую ее, она переходила на крик, а потом приближалась вплотную ко мне, рассерженная и раскрасневшаяся. Только когда она появлялась в моем поле зрения, я возвращался в реальность и мог ответить ей. Ей было нелегко понять, движет ли ее сыном упрямство и невоспитанность или же он действительно не замечает того, что происходит вокруг него.

Хотя мы жили в бедности, родители ценили книги, и время от времени удавалось их покупать. Отец выбирал непростые тексты. В результате в возрасте пяти-семи лет я носил с собой взрослые книги, так что встречные не всегда верили, что я действительно знаю, что в них написано. Один такой человек подверг меня неожиданному испытанию, которое вполне могло закончиться конфузом.

Дело в том, что мои родители подружились с семейством Кестер, жившим на ферме в окрестности города Крит, Иллинойс, километрах в семидесяти от нашего дома. Каждое лето начиная с 1937 года, в котором мне исполнилось пять, они приглашали нас к себе на пару недель. Это было особое время, которого я с нетерпением ждал весь год. Для городского мальчишки, выросшего на окраине Чикаго, было чистым наслаждением следить за водомерками, скользящими по поверхности медленного, извилистого ручья, играть в прятки в зарослях кукурузы, ловить бабочек и потом показывать их, пришпиленных рядами к картонкам, и гулять по полям, рощам тополей и фруктовым садам. Старший сын Кестеров Марвин, которому было двадцать с чем-то, носил меня на плечах. Моя мама вместе с женской половиной хозяйской семьи, красивой сестрой Марвина по имени Эдна-Мэй, их матерью и их теткой Майей, консервировала фрукты и овощи в огромных количествах. В подвале нашего городского дома отец устроил специальные стеллажи для закатанных стеклянных банок с кукурузой, персиками и абрикосами, которые мы привозили с фермы.

Там же стояли целые шеренги банок с фруктовым желе, вареньями и консервированными фруктами, залитые сверху слоем парафина. Этого изобилия нам хватало на большую часть года.

Отец помогал Марвину и его отцу, старику Кестеру, с работами на ферме, иногда я увязывался за ними. Как-то солнечным днем, на второе лето, в которое мы проводили свои две недели в Крите, отец взял меня с собой в местный магазин. Мне скоро должно было исполниться шесть; я был высоким и худым, с копной кудрявых каштановых волос, с легким загаром, в слишком коротких штанах, из которых вылезали голые лодыжки; на ногах у меня были кеды с истрепанными шнурками. В руках у меня была «История Англии для юных» Чарльза Диккенса.

Разговорившийся с моим отцом незнакомец взял у меня книгу, написанную для десятиклассников, пролистал ее и сказал отцу: «Этот парень не может читать такую книжку». Отец гордо ответил: «Он ее уже прочел. Попробуйте спросить его что-нибудь».

Мужчина ухмыльнулся и сказал: «Ну, ладно, парень, назови-ка всех королей и королев Англии по порядку и скажи, в какие годы они правили». У отца вытянулось лицо, но для меня это задание было всего лишь очередным поводом заглянуть себе в голову и найти информацию, которая там уже была.

Так я и сделал и начал: «Альфред Великий правил с 871 по 899 год; Эдуард Старший правил с 899 по 924 год» – и так далее. Когда я закончил перечень приблизительно из пятидесяти правителей, сказав: «Виктория начала править в 1837 году, а когда закончила, в книге не сказано», наш собеседник давно уже не ухмылялся. Он молча вернул мне книгу. Глаза отца сияли.

Мой отец был человек невеселый и одинокий; он не был склонен выражать свои чувства и редко прикасался к нам, но я его любил. Я чувствовал, что незнакомец хотел использовать меня, чтобы унизить его, и понимал, что я помешал этому. Каждый раз, когда я вспоминаю, как счастлив был отец в тот раз, его счастье отзывается во мне с ничуть не меньшей силой.

Моя необыкновенная способность к удержанию информации сохранилась до девяти- или десятилетнего возраста, в котором она превратилась в обычную память, очень цепкую, когда дело касается того, что меня интересует, и ничем особо не выдающуюся в других случаях. Я до сих пор помню некоторые факты из своего детства – например, наш телефонный номер (Лакаванна 1123) и чикагский адрес (7600 W, 3600 N; Норт-Ориол-авеню, дом 3627), а также семизначную численность населения Чикаго (3 376 438 человек), приведенную в старом зеленом «Атласе и географическом справочнике» за 1930 год издательства Rand McNally. Он и сейчас стоит у меня на полке.

Между тремя и пятью годами я научился складывать, вычитать, умножать и делить числа любой величины. Кроме того, я выучил американскую систему названий степеней тысячи – миллион, биллион, триллион и так далее, до дециллиона[5]. Я обнаружил, что могу быстро складывать в столбик числа, которые вижу или слышу. Однажды, когда мне было лет пять или шесть, я был с мамой в бакалейной лавке по соседству с нами и слышал, как хозяин лавки называл цены товаров, которые набрал покупатель, одновременно складывая их на счетной машинке. Когда он назвал итоговую сумму, я сказал, что результат неправильный, и назвал свой. Хозяин магазина добродушно рассмеялся, еще раз сложил числа и увидел, что я был прав. К моему восторгу, он выдал мне в награду мороженое. После этого раза я заходил в лавку, когда только мог, и проверял вычисления. В тех редких случаях, когда наши результаты не сходились, я обычно оказывался прав и получал свое мороженое.

Отец научил меня вычислять квадратные корни. Я ухитрялся высчитывать их и на бумаге, и в уме. Потом я научился находить и кубические корни.

До возникновения письменности и книг знания, накопленные человечеством, запоминались рассказчиками и передавались из поколения в поколение. Когда необходимость в этом искусстве отпала, оно пришло в упадок. Точно так же в наше время повсеместное распространение компьютеров и калькуляторов привело к почти полному исчезновению навыков умственных вычислений. Однако любой человек, освоивший хотя бы арифметику в размерах курса начальной школы, может легко и непринужденно вычислять в уме.

Это искусство, особенно в том, что касается быстрых приблизительных вычислений, остается полезным для оценки количественных утверждений, с которыми мы постоянно сталкиваемся. Например, однажды утром по дороге на работу я слушаю деловые новости, и репортер говорит: «Промышленный индекс Доу – Джонса (DJIA) упал на 9 пунктов до 11 075 в связи с опасениями, что дальнейший рост процентных ставок окажет подавляющее влияние на перегретую экономику». Я мысленно оцениваю характерное изменение (равное одному стандартному отклонению[6]) значения DJIA по сравнению с уровнем закрытия предыдущих торгов в течение часа после открытия новых – оно равно 0,6 %, или приблизительно 66 пунктам. Вероятность изменения, о котором говорит репортер, «по меньшей мере» на девять пунктов, что меньше одной седьмой этой величины, составляет около 90 %, то есть на самом деле, в противоположность сказанному по радио, рынок ведет себя очень спокойно и не демонстрирует почти никакой панической реакции на новости[7]. Беспокоиться не о чем. Простой математический расчет позволил мне отличить необоснованные слухи от действительности.

В другой раз один весьма известный и уважаемый менеджер фондов взаимного кредитования сообщил, что с тех пор, как Уоррен Баффетт приобрел компанию Berkshire Hathaway, ежегодный прирост его состояния по сложным процентам после уплаты налогов составлял 23–24 %. Затем он сказал: «Сохранить такой уровень прибыли в течение следующих десяти лет будет невозможно – иначе он приобрел бы весь мир». Быстрая оценка в уме[8] результата роста 1 доллара в течение десяти лет при сложных процентах на уровне 24 % дает чуть больше 8 долларов (результат, полученный на калькуляторе, равен 8,59). Если учесть, что на тот момент рыночная капитализация компании Berkshire составляла около 100 миллиардов долларов, такая скорость роста позволяет довести ее приблизительно до 859 миллиардов. Это гораздо меньше моей грубой оценки нынешней суммарной рыночной стоимости всего мира – около 400 триллионов долларов. Идея рыночной стоимости мира напоминает мне об объявлении, которое я видел однажды на двери одного кабинета физического факультета Калифорнийского университета в Ирвайне. Оно гласило: «Люди Земли, говорит Бог. Вы должны освободить планету в течение тридцати суток. Я нашел на нее покупателя».

Когда мне исполнилось пять, я начал ходить в подготовительный класс начальной школы имени Девера в северо-западной части Чикаго. Меня сразу поразило, насколько легкими были все задания, которые нам давали. Однажды учительница выдала нам по листу бумаги и попросила перерисовать контур лошади с картинки, которую она нам дала. Я нанес на картинку точки, измерил расстояния между ними при помощи линейки. Затем я перенес точки на свой лист, измеряя линейкой расстояние между точками и прикидывая углы на глаз. После этого я соединил точки, стараясь как можно точнее воспроизвести плавный криволинейный контур. В результате у меня получилась довольно точная копия исходного рисунка.

Этому научил меня отец, который также показал мне, как можно использовать тот же метод для увеличения или уменьшения рисунков. Например, чтобы нарисовать вдвое увеличенную картинку, нужно просто перерисовать ее, увеличивая расстояния между всеми точками в два раза и сохраняя углы неизменными. Чтобы увеличить рисунок в три раза, нужно увеличить в три раза все расстояния, и так далее. Я подозвал других ребят, показал им, что я делаю и как это сделать, и они принялись за работу. Мы сдали учительнице не вольные наброски, которых она ожидала, а копии, выполненные по моему методу, – что ее вовсе не обрадовало.

Несколько дней спустя учительнице понадобилось ненадолго отлучиться из класса. Она сказала нам поиграть самим с огромными (для нас) полыми деревянными кубами высотой сантиметров по тридцать. Мне показалось, что было бы здорово построить из них гигантскую стену; я организовал остальных ребят, и мы быстро собрали из этих кубов большое уступчатое сооружение. К сожалению, эта моя постройка полностью заблокировала заднюю дверь класса – а именно через нее попыталась вернуться в класс учительница.

Чаша терпения переполнилась еще через несколько дней. Я сидел на одном из бывших в классе детских стульчиков, предназначенных для пятилеток, и обнаружил, что одна из двух стоек его спинки была сломана. Из сиденья выступал вверх острый занозистый обломок, отщепившийся от стойки, а спинка очень ненадежно держалась на единственной оставшейся целой распорке. Очевидно, в таком виде стул был опасен, и с ним нужно было что-то сделать. Я нашел маленькую пилу и потихоньку отпилил обе стойки вровень с сиденьем стула, аккуратно превратив его в прекрасную табуретку. После этого учительница отправила меня в кабинет директора, и моих родителей вызвали в школу для серьезного разговора.

Директор побеседовал со мной и немедленно посоветовал перевести меня в первый класс. Когда я провел в новом классе несколько дней, стало ясно, что и его программа была для меня слишком простой. Что же делать? Родители снова пришли в школу. Директор предложил перевести меня еще раз, теперь уже во второй класс. Но по возрасту я еле-еле подходил для подготовительного: я был в среднем года на полтора младше своих товарищей-первоклассников. Родители считали, что, пропустив еще один класс, я окажусь в условиях, чрезвычайно неблагоприятных с точки зрения социального, эмоционального и физического развития. Вспоминая двенадцать лет школы, в которые я всегда был одним из самых маленьких и неизменно самым младшим в каждом своем классе, я думаю, что они были правы.

Поскольку мы с трудом сводили концы с концами на ту зарплату, которую получал отец в период Депрессии, об обучении в частной школе с более передовой учебной программой не могло быть и речи. Нам вообще повезло, что он сумел устроиться охранником в Сберегательный банк и финансовый трест Харриса. Возможно, в этом сыграли свою роль его боевые награды, полученные в Первую мировую войну.

Депрессия пронизывала все стороны нашей жизни. Чтобы прожить на заработки отца – 25 долларов в неделю, – мы никогда не выбрасывали еду и носили одежду до тех пор, пока она не разваливалась. Я бережно хранил, например, пишущую машинку «Смит-Корона», которую отец выиграл в писательском конкурсе, или военный бинокль, который он привез с войны. Оба эти предмета в конце концов стали частью моего немногочисленного имущества, которое сопровождало меня повсюду следующие тридцать лет. В течение всей жизни я встречал людей, переживших Депрессию и сохранивших маниакальную, зачастую иррациональную бережливость и бессмысленное с экономической точки зрения стремление к накоплению запасов.

Денег было мало, и даже мелочью никто не пренебрегал. Увидев на улице истекавших по том работников Управления общественных работ (Works Progress Administration, WPA, крупнейшей организации по обеспечению полезной занятости безработных, созданной в 1935 году президентским указом в рамках «Нового курса» президента Рузвельта), я занял пять центов и купил пакетик Kool-Aid[9]. Я приготовил из него шесть стаканов напитка и продал их по центу. Продолжая это дело, я убедился, что даже несколько центов достаются тяжелым трудом. Однако следующей зимой, когда отец дал мне гривенник за уборку снега с тротуара перед нашим домом, я открыл для себя настоящую золотую жилу. Я договорился на тех же условиях с нашими соседями и вернулся домой после изматывающего дня уборки снега, мокрый от пота, но разбогатевший на целую пару долларов – почти половину того, что зарабатывал за день отец. Вскоре моему примеру последовали многие из соседских детей, и моя золотая жила иссякла, а я получил первый урок того, как конкуренция может снизить доходность.

Когда мне было восемь лет, отец подарил мне на Рождество шахматы. Один его приятель сделал доску из куска войлока, на который наклеил клетки из светлого и темного дерева. Эту доску можно было складывать и даже скручивать в рулон. Фигуры были из классического набора Стаунтона, который с тех пор стал моим любимым, – черные шахматы цвета черного дерева против белых цвета сосновой древесины. После того, как отец научил меня основам игры, со мной решил сыграть наш сосед, живший через дорогу, некто Смитл по прозвищу Смитти. Я часто бывал у него в гостях, так как у них в доме был бильярдный стол, и незадолго до этого мне разрешили играть на нем. Смитти легко выиграл у меня первые две партии в шахматы, но затем обыгрывать меня стало труднее. Еще несколько партий спустя выиграл я. После этого Смитти ни разу не смог меня победить, и, сыграв еще несколько партий, в которых мое преимущество становилось все сильнее, он просто отказался играть со мной. В тот же вечер отец сказал мне, что мне нельзя больше играть на его бильярде.

– Но почему? – спросил я.

– Потому что он боится, что ты прорвешь кием сукно.

– Не может быть! Я играю там уже давно, и он видел, что я всегда очень осторожен.

– Знаю, но так он решил.

Такое обращение огорчило и возмутило меня. В моем книжном мире способности, упорный труд и находчивость вознаграждались. Смитти должен был радоваться моим успехам, а если он сам хотел добиться большего, ему следовало тренироваться и учиться, а не наказывать меня.

Прежде чем наступило следующее Рождество, эта миниатюрная шахматная война сменилась настоящей: Соединенные Штаты вступили во Вторую мировую войну.

Последней предвоенной весной 1941 года я заболел корью. По широко распространенному тогда мнению, яркий свет мог повредить моему зрению, и меня держали в комнате с задернутыми шторами. Читать было нельзя, и я очень скучал, пока не нашел географический атлас, случайно оставленный в комнате. Следующие две недели я изучал карты и читал описания всех стран. В результате я получил множество сведений по географии и научился разбираться в картах с легкостью, которая верно служила мне всю жизнь. Затем я стал следить по атласу за сражениями, которые происходили в мире. Меня заинтересовала военная стратегия противоборствующих сторон. Как они разворачивают свои силы? Почему? Чего стремятся достичь? Используя информацию, полученную из ежедневных сводок боевых действий, которые передавались по радио и печатались в газетах, я шаг за шагом заштриховывал на картах все расширявшиеся с пугающей скоростью территории, подпадавшие под управление стран Оси. Я продолжал это занятие в течение всей войны, стирая штриховку по мере того, как союзники возвращали себе территории.

Тем летом, когда мы гадали, вступят ли в войну Соединенные Штаты, как мы того ожидали, к нам в гости приехал мамин брат Эдвард. Он был старшим механиком на торговом судне, классический красавец-брюнет в морской форме, с усиками и легким испанским акцентом – все это придавало ему вид и повадки этакого Кларка Гейбла латинского разлива. Родители и учителя считали, что я провожу слишком много времени в своем внутреннем мире (боюсь, что грешу этим до сих пор) и что мне было бы полезно научиться делать что-то своими руками. Хотя вначале я сопротивлялся, дядя Эд все-таки заманил меня в мир авиамоделирования, и мы с ним провели несколько чудесных недель за строительством собственного воздушного флота.

В коробках с наборами для сборки моделей было множество хрупких планок из бальсового дерева и листы, из которых нужно было аккуратно вырезать по контурам части самолетов. Мы прикрепляли большой чертеж клейкой лентой к листу картона и склеивали бальсовые детали, предварительно выложив их на чертеж и закрепив на нем булавками. Собрав крылья, верхнюю, нижнюю и боковые стенки фюзеляжа, а также хвостовую часть, мы собирали из них полный каркас самолета, который обклеивали затем папиросной бумагой. Я помню всепроникающий ацетоновый запах сохнущего клея, напоминающий то, как пахнут средства для снятия лака с ногтей. Мои первые самолеты с винтовыми двигателями, приводимыми в действие скрученной резинкой, летали плохо. Они получались слишком тяжелыми, потому что я использовал чересчур много клея, боясь, что иначе конструкция может развалиться. Когда я научился наносить клей более рационально, мне удалось добиться нескольких вполне приличных полетов. Обучение сборке моделей и использованию инструментов стало важным элементом подготовки к проведению научных экспериментов, которыми я занимался впоследствии несколько лет, а знакомство с самолетами помогло мне разбираться в подробностях великих воздушных сражений Второй мировой войны. Мне было жаль расставаться с дядей Эдом, и меня беспокоило то, что могло с ним случиться, если начнется война.

Позднее, тем же летом 1941 года, предшествовавшим бомбардировке Перл-Харбора, родители купили за восемьсот долларов свою первую машину, новый «форд»-седан. Мы проехали по «главной дороге Америки», легендарному шоссе № 66, от Чикаго до Калифорнии. Там мы заехали к нашим филиппинским друзьям, обосновавшимся в живописном поселении художников в городе Лагуна-Бич. Каждый год они присылали нам по почте коробку засахаренных апельсинов, которую мы с братом с нетерпением ждали. Теперь мы увидели целые сады апельсиновых деревьев.

Потом великая мировая война, уже поглотившая Европу и Азию, докатилась и до Соединенных Штатов. Поздним утром воскресенья 7 декабря 1941 года мы украшали рождественскую елку. По радио играла какая-то музыка, внезапно сменившаяся официально звучащим голосом: «Мы прерываем нашу программу для специального сообщения. Японская авиация только что бомбила Перл-Харбор». Меня охватила дрожь. В мире произошло эпохальное изменение, касающееся всех нас.

– Президент вскоре выступит с обращением к стране. Оставайтесь на нашей волне.

На следующее утро (по калифорнийскому времени) Франклин Делано Рузвельт обратился к стране и предложил конгрессу объявить войну. Его слова – «день, навсегда отмеченный позором» – наэлектризовали меня, как и миллионы других слушателей. На следующий день, когда у нас в школе была перемена, меня удивило, что остальные ребята играли и веселились как ни в чем не бывало. Казалось, они не имели никакого представления о том, что должно было случиться. Поскольку я внимательно следил за ходом войны, я остался в стороне от них, молчаливый и задумчивый.

Острее всего нас беспокоила судьба маминых родных, оставшихся на Филиппинских островах. Мамин отец уехал в свое время из Германии и работал бухгалтером в компании Рокфеллера на Филиппинах. Там он познакомился с моей бабушкой и женился на ней. Они застряли в Маниле вместе с шестью мамиными братьями и сестрами и их детьми, когда, всего через десять часов после нападения на Перл-Харбор, японцы вторглись на острова. Больше мы не получали от них никаких вестей. Мама была старшей из пяти сестер и трех братьев, экстравертом, душой любой компании, свободно говорила по-английски и по-испански. Кроме того, она была умопомрачительно красива: это можно видеть на ее фотографии на фоне Тихого океана, которую я нашел много десятилетий спустя. Там ей лет сорок, на ней сплошной черный купальник, гармонирующий с черными волосами и подчеркивающий ее фигуру кинозвезды: 49 кг при росте 158 см. Ее родители, а также братья и сестры, кроме дяди Эда, жили в Маниле, столице Филиппин. Три с лишним года мы ничего не знали об их судьбах, пока, ближе к концу войны на Тихом океане, острова не были наконец освобождены. Тем временем я, девятилетний, следил за подробностями битвы за Батаан, рассказами об ужасах Батаанского марша смерти и героическим сопротивлением острова-крепости Коррехидор в Манильском заливе.

Для этого у меня был живой проводник – мой отец. Когда он служил в филиппинской полиции, созданной Соединенными Штатами, они были расквартированы на Коррехидоре, и он точно предсказал, что Коррехидор может пасть только после истощения запасов живой силы, оружия, боеприпасов и продовольствия. Эта осада стала повторением в XX веке битвы за Аламо[10]. Когда отец бросил оклахомский колледж, чтобы зарабатывать себе на жизнь, он отправился на Северо-Западное тихоокеанское побережье США и работал там лесорубом, вступив в организацию Индустриальных рабочих мира (ИРМ)[11]. Жестокое преследование членов этой организации заставило отца перебраться в Манилу, где его военные заслуги помогли поступить на службу в полицию. Именно там он встретил мою мать и женился на ней. К счастью, в 1931 году они перебрались в Чикаго, так что мы с братом родились в Америке, и наша семья провела всю войну в безопасности – в отличие от многих маминых родных, которые, как мы узнали впоследствии, попали в японские концлагеря.

Война изменила жизнь самым радикальным образом. Устойчиво продолжавшаяся все двенадцать лет Великой депрессии широкомасштабная безработица, уровень которой доходил до 25 %, была внезапно устранена крупнейшей в истории государственной программой занятости – Второй мировой войной. Миллионы здоровых молодых мужчин отправились на фронт. Их матери, жены, сестры и дочери покинули свои дома и хлынули на заводы, чтобы строить самолеты, танки и корабли. «Арсенал демократии» в конце концов достиг такого уровня производства, при котором корабли строились быстрее, чем немецкие подводные лодки успевали их топить, а самолеты поднимались в небо в невиданных ранее количествах, на которые никак не рассчитывали страны Оси. Для поддержки наших войск и союзников были введены ограничения на продажу бензина, мяса, сливочного масла, сахара, резины и многих других товаров. По ночам устраивали затемнение. Патрули противовоздушной обороны обходили жилые кварталы и сиренами предупреждали о возможной опасности налетов. Над особо важными объектами, например нефтеперегонными заводами, для защиты от налетов вражеской авиации были установлены аэростаты воздушного заграждения – привязанные к земле дирижабли.

Благодаря нашей предыдущей поездке в Южную Калифорнию нашей семье было легче переехать туда после вступления Соединенных Штатов в войну: родители надеялись найти себе работу в бурно разраставшейся военной промышленности. Те несколько недель, которые мы провели у друзей в Лагуна-Бич, я гулял по берегу моря, смотрел на работавших там художников, исследовал приливные водоемы и морских обитателей, любовался на груды раковин морских ушек (ставших теперь охраняемым видом), возвышавшиеся перед многими прибрежными домиками.

Вскоре родители купили дом в маленьком городке Ломита, расположенном у основания полуострова Палос Вердес. Мама работала во вторую смену (с четырех вечера до полуночи) клепальщицей на авиастроительном заводе Douglas Aircraft. Она трудилась так ловко и усердно, что коллеги прозвали ее «клепальщица Джози» по аналогии с девушкой в косынке со знаменитых пропагандистских плакатов Второй мировой войны[12]. Тем временем отец работал в ночную смену охранником на судоверфи Тодда в близлежащем городе Сан-Педро. Поэтому большую часть дня родители были на работе или отсыпались и редко видели нас или друг друга. Нам с братом приходилось расти самостоятельно. По утрам мы сами подавали себе завтрак – молоко с хлопьями. Я делал бутерброды с арахисовым маслом и виноградным джемом, которые мы брали с собой в школу в пакетах из коричневой бумаги.

Меня зачислили в шестой класс школы на Ориндж-стрит. Поскольку я был на полтора года младше своих одноклассников, да еще и пропустил первую половину учебного года, я должен был остаться в шестом классе и на следующий год. Учебная программа в моей новой школе отставала от чикагской по меньшей мере на два года. Перспектива нескольких лет такой скуки была ужасной, и я взбунтовался. Родители поговорили с директором школы, и в результате этого разговора однажды после уроков мне предложили написать экзаменационную работу. Я не знал, зачем это нужно, и воспринял задание как игру: ответив на большинство из 130 вопросов, я посмотрел на последний раздел, состоявший из двадцати вопросов с ответами «да» и «нет», и попросту провел линию через все ответы «да», чтобы побыстрее освободиться. Когда впоследствии я узнал, что результаты этого экзамена должны были определить, могу ли я не оставаться в шестом классе на второй год, я был очень расстроен. Однако после того, как работа была проверена, эта проблема разрешилась. Хотя в моем случае можно было бы использовать обычную проверку уровня знаний, которая показала бы, нахожусь ли я на уровне седьмого класса, в конце концов выяснилось, что, как ни странно, вместо этого мне предложили пройти «Калифорнийский тест на умственную зрелость», определявший коэффициент интеллекта IQ. Несколько лет спустя я узнал, почему мне разрешили перейти в седьмой класс. Я набрал в этом тесте самую высокую оценку, которую там когда-либо видели. По статистике, средняя школа, в которую я поступил, могла рассчитывать на ученика такого уровня не чаще одного раза в сто лет.

Хотя мои калифорнийские одноклассники отставали по учебе, они были крупнее и гораздо спортивнее, чем их сверстники в Чикаго. Поскольку я был мельче, худее и умнее их, казалось, что мне предстоят непростые времена. К счастью, я подружился с «вожаком» класса, которому помогал делать домашние задания. Он был самым крупным и сильным мальчиком, а также лучшим спортсменом. Благодаря его защите я смог закончить шестой класс в полной безопасности. Много десятилетий спустя я с особенным чувством смотрел вышедший в 1980 году фильм «Мой телохранитель» (My Bodyguard).

Осенью 1943 года я пошел в седьмой класс соседней с нами средней школы имени Нарбонна. На протяжении следующих шести лет мне предстояла нелегкая борьба за существование в качестве «белой вороны» в школе, в которой физическое развитие ценилось несравнимо выше, чем умственное. К счастью, мои результаты привлекли внимание одаренного и целеустремленного учителя английского языка Джека Чессона, который стал моим ментором и во многом заменил мне родителей. Джеку было тогда двадцать семь лет; у него были волнистые каштановые волосы, и он был красив классической красотой греческого бога. У него всегда были наготове теплая улыбка и доброе слово, способное повысить самооценку любого, кого встречал. Он изучал английскую литературу и психологию в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе и был одним из учителей-идеалистов нового типа: хотел, чтобы его ученики не только добились успеха, но и трудились на благо общества, в то же время уважая достижения прошлого. Он был первым из моих замечательных учителей и на всю жизнь остался моим другом.

Поскольку лишних денег у нас не было, родители советовали мне копить, чтобы когда-нибудь я смог учиться в университете. Поэтому осенью 1943 года, когда мне было одиннадцать, я подрядился развозить газеты. Каждое утро я вставал между половиной третьего и тремя часами и ехал на своем подержанном велосипеде (в то время у велосипедов была всего одна передача) за три километра от дома, в некий переулок на задах торговой улицы. Мы с моим одноклассником, который и рассказал мне об этой работе, и несколькими другими ребятами разваливались на кучах упаковочной проволоки, оставшейся от предыдущих пачек газет, и болтали. Когда грузовик из редакции газеты Los Angeles Examiner наконец подъезжал к нам и вываливал дюжину пачек, в каждой из которых было по сотне экземпляров газеты, все мы брали по пачке, сворачивали каждую газету по отдельности, чтобы ее было удобнее бросать, и засовывали их в холщовые седельные сумки, свисавшие по обе стороны велосипедного багажника над задним колесом.

По правилам военного затемнения уличные фонари не горели, и на улице стояла совершеннейшая темнота, нарушаемая только фарами случайной ранней машины. Поскольку мы находились у основания полуострова Палос Вердес, всего в нескольких километрах от океана, приходившая с моря облачность часто, особенно зимой, скрывала луну и звезды, усиливая темноту и даже, как мне казалось, приглушая голоса окружающей природы. Я плыл по улицам, как одинокий призрак, разбрасывая газеты со своего велосипеда, и слышал только негромкое воркование голубей. С тех пор негромкие голоса голубей в темноте раннего утра всегда пробуждали во мне воспоминания о тех временах, когда я развозил газеты.

Поскольку спать приходилось приблизительно пять часов в сутки, я все время чувствовал усталость. Однажды утром, когда я катился вниз с крутого десятиметрового холма ближе к концу своего маршрута, я задремал. Проснулся я от боли и обнаружил, что лежу на лужайке перед домом, вокруг меня разбросаны газеты, велосипед погнулся, а почтовый ящик валяется рядом на траве: его стойка из толстого деревянного бруса сломалась от удара моего велосипеда. Я собрал газеты и как-то сумел привести велосипед в рабочее состояние. Несмотря на боль и синяки, я закончил развозку и отправился в школу.

Приблизительно в полукилометре от нашего заднего двора находился аэродром Ломита, маленький городской аэропорт, преобразованный в военную базу. Над нашими деревьями регулярно пролетали заходившие на посадку двухмоторные истребители-бомбардировщики Локхид П-38 «Лайтнинг». Поскольку в каждой пачке газет, которую я получал, была пара запасных экземпляров – в результате неудачного броска газета могла оказаться на крыше или в луже, – я стал заезжать на базу и продавать там свои лишние газеты по паре центов за штуку. Вскоре солдаты начали приглашать меня в свою столовую на завтрак. Пока они читали газеты, которые я им продавал, я набивал свой тощий живот бесконечной ветчиной, яичницей, тостами и оладьями. Солдаты часто возвращали мне прочитанные газеты, чтобы я смог еще раз продать их. Однако возможность торговать газетами на военной базе была слишком хороша для этого мира. Однажды утром, несколько недель спустя, командир базы вызвал меня в свой кабинет и объяснил с грустью и сочувствием, что по правилам безопасности военного времени вход на базу отныне будет для меня закрыт. Так я, к большому своему сожалению, разом лишился и сытных горячих завтраков, и дружбы с солдатами, и дополнительного приработка.

Этой военной базе, ставшей впоследствии аэропортом города Торранс, было присвоено имя Луи Замперини[13], выжившего в японском плену. Он вырос в нескольких километрах от нашего дома. Герой ставшей бестселлером книги «Несломленный» (Unbroken) Лауры Хилленбранд, прославившийся на беговой дорожке сперва в составе команды школы Торранса, а потом и в олимпийской сборной, ушел на войну бомбардиром тяжелого бомбардировщика Б-24 всего за пару месяцев до того, как наша семья переехала в соседнюю Ломиту.

На каждом из маршрутов развозки газет было около сотни остановок, а получали мы за эту работу по 25 долларов в месяц (чтобы оценить эту сумму в деньгах 2014 года, ее нужно умножить на двенадцать). Для одиннадцатилетнего мальчика это были огромные деньги. Однако на руки мы обычно получали меньше, так как оплату нужно было собирать по клиентам, и любые недостачи вычитались непосредственно из нашего заработка. Поскольку подписка стоила что-то около 1,25 или 1,50 доллара в месяц, причем всегда находились любители дармовщины, переезжавшие, не заплатив того, что они были должны, или вовсе отказывавшиеся платить, а другие клиенты выплачивали только часть из-за недоставленных газет, мы часто получали гораздо меньше оговоренной суммы. Мы собирали деньги после уроков, в конце дня или ранним вечером, и в те дома, в которых никого не оказывалось или не было денег, часто приходилось заезжать по нескольку раз. Большую часть своего заработка я отдавал маме, которая покупала для меня на почте сберегательные марки. Когда в моей книжке накапливалось таких марок на 18,75, ее можно было обменять на облигации военного займа, стоимость которых за несколько лет возрастала до 25 долларов. Стопка моих облигаций становилась все толще, и обучение в университете казалось все реальнее. Но потом начальник, отвечавший за доставку газет в нашем районе, начал постепенно урезать нашу зарплату, оставляя себе все больше денег.

Когда мы нанимались на эту работу, предполагалось, что, если мы будем работать хорошо, мы будем получать полную зарплату и, может быть, даже заслужим небольшое повышение. Теперь же начальник забирал часть наших денег просто потому, что это сходило ему с рук. Это было нечестно, но что могли поделать мы, простые школьники? Разве рыцари Круглого стола короля Артура смирились бы с таким положением вещей? Конечно нет! И мы стали действовать.

Мы с друзьями, работавшими на газету Examiner, забастовали. Наш начальник, вечно потный, тучный мужчина лет пятидесяти, с редеющими волосами, в измятой одежде, вынужден был сам доставлять газеты по десяти маршрутам на своем старом черном «кадиллаке». Через несколько месяцев его машина окончательно сломалась, доставка газет прекратилась, и его уволили. Тем временем я договорился об устройстве на такую же работу для газеты Los Angeles Daily News. В отличие от Los Angeles Examiner, это была вечерняя газета, так что я смог наконец компенсировать многолетний недостаток сна. Прекрасным летним днем 14 августа 1945 года я как раз развозил газеты, когда люди вдруг стали выбегать из своих домов с громкими радостными криками. Вторая мировая война закончилась. В этот день мне исполнилось тринадцать лет, но праздновали только окончание войны.

2

Игры в науку

В 1940-х годах не предполагалось, что выпускники средней школы Нарбонна будут получать высшее образование. Учебная программа вполне отражала такое положение дел. В седьмом и восьмом классах, хотя я стремился осваивать научные дисциплины, мне пришлось ходить на практические занятия, в том числе по столярному делу, работе по металлу, черчению, машинописи, типографскому делу и электротехнике.

Меня интересовали радиотехника и электроника – этот интерес возник на пару лет раньше, когда я познакомился с простейшим детекторным приемником. Он состоял из куска галенита, блестящего черного кристалла, работавшего в качестве детектора, в определенную точку которого нужно было упереть тонкую проволочку (так называемый «кошачий ус»), и проволочной катушки. Кроме того, там были наушники, проволочная антенна и переменный конденсатор для настройки на разные станции. Когда все это собиралось вместе, происходило чудо: в наушниках можно было услышать голоса, пришедшие из эфира!

Механика – все эти колесики, шкивы, маятники и шестеренки – была делом обыденным. Механическое устройство можно было рассмотреть, потрогать, увидеть, как оно работает. Но радио таило в себе целый новый мир невидимых волн, пересекающих пространство. В их существовании можно было убедиться на опыте, принцип их действия удавалось постичь при помощи логики.

Поэтому неудивительно, что из всех обязательных занятий такого рода меня больше всего заинтересовала электротехника – на этих уроках каждый из нас должен был собрать маленький, но работающий электромотор. Все любили толстого добродушного учителя мистера Карвера, которого другие учителя прозвали Кроликом. Я подозреваю, что Джек Чессон поговорил с ним обо мне, потому что он откуда-то узнал о моем интересе к электронике и рассказал о мире любительского радио. В это время уже существовала всемирная сеть самодеятельных радиолюбителей, которые покупали или собирали свои собственные передатчики и приемники и общались ночи напролет – голосом или морзянкой. Это был своего рода первый интернет. Такая система позволяла общаться с людьми по всему миру, расходуя при этом меньше электроэнергии, чем обычная лампочка. Я спросил мистера Карвера, как можно стать участником этой сети. Он ответил, что для этого нужно всего лишь сдать экзамен, который, правда, в то время был довольно сложным.

Тогдашний экзамен начинался с нескольких письменных вопросов по теории радиодела. Потом нужно было сдать тест на владение азбукой Морзе. Это испытание, которое с тех пор сделали менее трудным, было серьезным препятствием для большинства кандидатов, и мистер Карвер предупредил меня, что достижение мастерства требует долгих и утомительных тренировок. Нужно было научиться копировать код и передавать его при помощи телеграфного ключа без ошибок со скоростью тринадцати групп в минуту. «Группой» назывался набор из пяти любых символов, то есть речь шла о скорости на уровне шестидесяти пяти символов в минуту или чуть более одного символа в секунду. Я поразмыслил об этом и купил подержанный «тикерный аппарат», заплатив за него огромную по тем временам сумму – 15 долларов, мой почти трехнедельный доход от развозки газет. Устройство было похоже на широкую черную обувную коробку. Под запирающейся крышкой находились две катушки. К аппарату прилагался набор рулонов бледно-желтой бумажной ленты, в которой были проделаны прорези – короткие, соответствовавшие «точкам», и длинные, соответствовавшие «тире». Глядя на них и подставляя кодовые обозначения букв, ленту можно было «читать». Она перематывалась с одной бобины на другую, как в старых катушечных или более новых кассетных магнитофонах. Чтобы привести аппарат в действие, нужно было завести его при помощи заводной ручки. Система была простая, низкотехнологичная и эффективная. Когда очередная прорезь в ленте доходила до подпружиненного контакта, цепь замыкалась на время, пропорциональное длине этой прорези. Длинные прорези выдавали тире, короткие – точки. Аппарат был подсоединен к другому простому устройству – звуковому генератору, способному вырабатывать звук постоянной частоты (например, ноту до первой октавы). По мере перемотки ленты контакт, находящийся в коробке, то включал, то выключал генератор, и он выдавал звуки, соответствовавшие точкам и тире.

Эта машина была прекрасным учебным пособием, так как скорость перемотки ленты можно было регулировать от самой малой, на уровне одной группы в минуту, до высоких скоростей порядка двадцати пяти групп в минуту. Я планировал начать с распознавания каждой ленты на малой скорости, а потом постепенно увеличивать скорость, заново осваивая все ленты. Чтобы стимулировать наше обучение и дать нам образец для подражания, мистер Карвер показал нам графики обучения военных радистов во время Второй мировой войны. Они были по меньшей мере на несколько лет старше нас, и их обучение проходило в ускоренном темпе в связи со срочными требованиями военного времени. Ученикам предыдущих лет было трудно добиться соответствия этому стандарту. То же происходило и в моем классе, но моя система тренировок себя оправдала. Я начертил график, на котором откладывал длительность тренировок и достигнутую скорость, и выяснил, что моя методика позволяла обучаться в четыре раза быстрее армейских радистов.

На всякий случай я довел свою скорость кодирования до двадцати одной группы в минуту. У нас были материалы для подготовки к теоретической части экзамена, выпущенные Американской радиорелейной лигой[14]. Когда мне показалось, что я готов, я записался на экзамен и одним летним утром, в субботу, поехал на автобусе в административное здание в центре Лос-Анджелеса, за тридцать километров от дома. Я был двенадцатилетним мальчишкой во фланелевой рубашке и потертых джинсах, так что, когда я присоединился к другим кандидатам – приблизительно пяти десяткам взрослых, – я нервничал. Мы вошли в комнату с голыми окрашенными стенами и сели на жесткие стулья у длинных столов. Два часа мы работали под пристальным наблюдением экзаменаторов в полной, как в библиотеке, тишине, которую прерывал только писк морзянки во время проведения практической части экзамена. Когда я возвращался на автобусе домой и ел принесенный с собой завтрак, мне казалось, что я, наверное, сдал экзамен, но поскольку не знал, насколько строго его оценивают, то не мог знать этого наверняка.

Несколько следующих недель я с нетерпением проверял почту, пока наконец, через несколько дней после окончания войны, не получил официальное письмо с результатами экзамена. Я стал радиооператором-любителем с позывным W6VVM. Я был одним из самых молодых официально признанных радиолюбителей: возрастной рекорд на тот момент составлял одиннадцать лет и сколько-то месяцев. В то время в Соединенных Штатах было около двухсот тысяч радистов-любителей, и сравнимое количество было зарегистрировано в остальном мире. Мысль о том, что я могу общаться по этой сети с людьми, которые могут находиться в любой точке мира, приводила меня в восторг.

Тем временем американские войска освободили выживших маминых родственников из японского концлагеря на Филиппинах. Моя бабушка, самый младший из маминых братьев и две их сестры переехали к нам с Филиппин вместе со своими семьями. Они рассказали нам, что японцы обезглавили тетю Нону и ее мужа прямо на глазах их детей, а мой дед умер мучительной смертью от рака предстательной железы в лагере всего за неделю до освобождения. Дядя Сэм, который до войны учился на начальных курсах медицинского института, рассказал, что он ничего не мог сделать, чтобы облегчить страдания деда, потому что у них не было ни лекарств, ни возможности сделать операцию[15].

Чтобы разместить всех в нашем доме, отец в свободное от своей ночной работы время перестроил чердак, устроив там две спальни и добавив лестницу. В одной из этих комнат жили мы с моим братом Джеймсом (Джимми), другую отдали Сэму. Появление в доме десяти новых жильцов в дополнение к нашей семье из четырех человек усложнило нашу жизнь не только с точки зрения нехватки места и дополнительных расходов на их содержание. Одна из моих теток, ее муж и трехлетний сын заболели в японском лагере туберкулезом. Чтобы не заразить остальных, они ели из отдельной посуды, и любая ошибка в выборе столового прибора могла дорого нам обойтись. Разумеется, мы все дышали одним и тем же воздухом, так что мы все равно могли заразиться от их кашля и чихания. Несколько десятилетий спустя при первом же рентгене моих легких в них обнаружился небольшой очаг поражения, который, однако, оставался устойчивым. Врач считал, что он мог возникнуть в результате моих контактов с туберкулезными больными.

Вторая поселившаяся у нас тетка приехала с супругом и тремя детьми. Ее муж, солдафон с фашистскими замашками, требовал от жены и детей беспрекословного выполнения всех его приказов. Возможно, именно это, а также все то, что эта семья перенесла во время японской оккупации, превратило их старшего сына в настоящего, по моему мнению, социопата. Он сказал моему брату, что хочет меня убить. Ни тогда, ни позже я не имел никакого понятия о том, чем это было вызвано. Хотя Фрэнк – назовем его так – был старше и крупнее меня, в случае столкновения с ним я не собирался отступать. В качестве меры предосторожности я налил в бутылку с пульверизатором концентрированного нашатырного спирта – это было самое безобидное средство из моего арсенала химического оружия. После того, как их семья переехала, мы никогда больше не встречались, но другие родственники рассказали мне, что впоследствии он воевал в Корее. Говорили, что ему так понравилось убивать, что он остался там на второй срок. Еще один двоюродный брат, который несколько лет спустя видел Фрэнка с семилетним сыном, был неприятно поражен тем, как он командовал мальчиком в военной манере.

После смерти Фрэнка в 2012 году в некрологе говорилось, что он стал широко известным мастером и преподавателем боевых искусств.

Видя, что Вторая мировая война сделала с моими родственниками и как Первая в сочетании с Великой депрессией ограничила возможности моего отца, я твердо решил добиться лучшей судьбы для себя и детей, которые, как я надеялся, у меня когда-нибудь будут.

Несмотря на все ужасы, перенесенные моими родственниками, мне ни тогда, ни позже не приходило в голову винить в этом или преследовать американцев японского происхождения. Я узнал о том, как правительство США обращалось с ними, только после того, как они были интернированы в специальные лагеря, их земли и дома были экспроприированы и проданы властями, а их дети исчезли из моей школы. Нам с моими близкими друзьями Диком Клером и Джимом Хартом, а также другим ученикам и учителям, рассказал о несправедливом обращении с американцами японского происхождения Джек Чессон. После войны, когда некоторые из интернированных учеников вернулись в школу, Джек поведал мне об одном из них: в тесте на IQ парень получил 71, попав в нижние 3 % шкалы. Но Чессон, у которого был диплом по психологии, считал, что этот ученик необычайно умен, а его низкий результат связан с плохим знанием английского. Не мог бы я позаниматься с ним на больших переменах? Конечно. В следующем полугодии он снова сдал тест и на этот раз получил 140, что соответствует категории «чрезвычайно одаренных», верхнему 1 % шкалы, и значительно превышает уровень, требуемый для вступления в общество «Менса» (организацию для людей с высоким коэффициентом интеллекта).

Мой интерес к науке стремительно развивался: я тратил часть денег, заработанных на развозке газет, на радиодетали для сборки любительского радиооборудования, на химикаты, которые я покупал в местной аптеке или заказывал по почте, и на линзы, которые я использовал для сооружения дешевого телескопа из картонных трубок.

В ноябре 1946 года, когда я учился во втором классе старшей школы, я увидел объявление о распродаже военных запасов метеозондов компании Edmund, которая занималась производством оборудования для научных исследований. Еще с тех пор, когда я собирал модели самолетов, я вынашивал планы создания своей собственной летающей машины. Одна из моих идей состояла в строительстве маленького самолета – миниатюрного, компактного, но способного поднять меня в воздух. Я также думал о сооружении небольшого дирижабля, одноместного вертолета или, как вариант, летающей платформы. Я собирался делать уменьшенные в масштабе модели этих летательных аппаратов – это позволило бы упростить и удешевить их изготовление, а также разрешить некоторые практические проблемы. Все это лежало за пределами моих финансовых возможностей, однако полет на воздушных шарах был мне по карману. Я тщательно продумал все шаги, необходимые для достижения успеха.

Воодушевленный идеей плавного полета в небеса, я заказал десять шаров диаметром по два с половиной метра, что обошлось мне в 29,95 доллара – что-то около 360 долларов в нынешних деньгах. Самостоятельное изучение химии позволило мне выяснить, что каждый шар диаметром два с половиной метра, наполненный водородом, может поднять шесть с небольшим килограммов груза. Поскольку я весил 43 килограмма, восьми таких шаров должно было быть достаточно, чтобы поднять меня самого, обвязку и балласт: суммарная грузоподъемность составила бы около 50 килограммов. Поскольку я не знал, как купить требуемый водород по доступной для меня цене, я решил использовать нашу домашнюю газовую плиту. Она работала на природном газе, основной компонент которого – метан, подъемная способность которого составляет чуть меньше половины подъемной способности водорода. Если бы мои первые испытания прошли успешно, я всегда мог купить еще несколько шаров. Я воображал, как плавно поднимаюсь над нашим домом, привязанный к шестнадцати воздушным шарам, как передо мной открывается сначала панорама нашего района, а затем и раскинувшиеся на много километров во все стороны виды Южной Калифорнии. В качестве балласта я собирался взять с собой мешки с песком. Тогда я мог бы подниматься выше, просто высыпая часть песка для уменьшения веса, причем можно было не опасаться покалечить кого-нибудь внизу. Для снижения или приземления я планировал использовать для каждого шара самодельную систему клапанов, которая позволяла выпускать из них нужное количество газа.

После казавшегося бесконечным ожидания (на самом деле оно продолжалось всего пару недель) я получил свои шары и взялся за дело. Одним тихим субботним днем, когда родных не было дома, я присоединил газовый шланг от плиты к шару и надул его до метра с небольшим в диаметре – это был максимальный размер, при котором я мог протиснуть шар сквозь кухонную дверь, чтобы вынести его из дома. Как я и рассчитывал, шар был способен поднять около половины килограмма. Я вышел в открытое поле и отпустил шар, привязанный к прочной бечевке от воздушного змея; он поднялся на высоту около пятисот метров. Все шло по плану, и я с восторгом наблюдал, как маленький самолет с местного аэродрома обогнул мой шар на бреющем полете. Минут через сорок пять самолет вернулся, подлетел к моему шару – и шар внезапно лопнул. По-видимому, самолет сбил его, но я не понимал, как и почему он это сделал.

Это заставило меня задуматься. Я представил себя привязанным к грозди шаров размером по два с половиной метра – идеальная мишень для окрестных ребят с пневматическими винтовками. Я решил, что эта затея была слишком опасной. Однако объявление о продаже шаров, которое я тогда нашел, видимо, принесло их продавцам потрясающий успех: не протяжении многих лет оно не раз попадалось мне на глаза, и даже пятьдесят четыре года спустя его заголовок практически не изменился: «Профессиональные метеозонды»[16]. Почти через сорок лет после моего эксперимента Ларри Уолтерс[17] привязал к своему шезлонгу гроздь полутораметровых шаров, наполненных гелием, и поднялся на несколько тысяч метров[18].

Я был разочарован и не знал, что делать с остальными шарами. Первая идея появилась у меня однажды, когда отец принес домой осветительные ракеты со списанных спасательных шлюпок. Они были в металлических футлярах, похожих на артиллерийские гильзы, и при помощи специального пистолета их можно было запускать высоко в небо. Пока ракета медленно опускалась на своем парашюте, ее ослепительный факел освещал большое пространство. Как-то вечером я приделал к одной из этих ракет самодельный медленно горящий запальный шнур[19]. Потом я подвесил ракету с запалом к одному из своих огромных воздушных шаров и вышел на тихий перекресток рядом с нашим домом. Я поджег фитиль и отпустил шар, привязанный к веревке длиной в несколько сотен метров, в полет. Другой конец троса я обвязал свободной петлей вокруг телефонного столба, так что по мере подъема шара петля поднялась вверх по столбу, и шар оказался привязан к его верхушке, где его невозможно было достать. После этого я отошел приблизительно на квартал и стал ждать. Через несколько минут небо залил ослепительно яркий свет. Собралась толпа, к телефонному столбу съехались полицейские машины. Еще несколько минут спустя небесный свет погас. Полиция уехала, толпа разошлась, все стало как раньше. После этого второй запал пережег веревку, и зонд, вещественное доказательство моей проделки, улетел в небо, в неизвестном мне направлении.

Розыгрыши и эксперименты были частью моего метода изучения наук. Поняв какую-то теорию, я проверял ее на самостоятельно придуманных опытах, многие из которых доставили мне массу удовольствия. Я учился самостоятельно разбираться в различных вопросах, не ограничивая себя тем, чего требовали учителя, родители или школьная программа. Я восхищался возможностями чистой мысли в сочетании с логикой и предсказуемостью науки. Мне нравилось представить себе какую-нибудь идею, а потом реализовать ее на практике.

Я установил в нашей с братом спальне на чердаке, на месте, оставшемся свободным от наших кроватей, любительскую радиостанцию двухметрового диапазона с поворачивающейся направленной антенной. В дальнем конце узкой комнаты для стирки, примыкавшей к гаражу, я устроил лабораторное пространство. Именно там я занимался многими из своих химических исследований, которые не всегда заканчивались успешно. Например, прочитав, что газообразный водород горит в воздухе бледно-голубым пламенем, я решил увидеть это собственными глазами. Чтобы получить водород, я налил соляной кислоты в стеклянную пробирку с кусками металлического цинка и заткнул ее резиновой пробкой, сквозь которую проходила трубка для отвода газа наружу. Я надеялся, что водорода получится достаточно, чтобы «вытолкнуть» из системы весь воздух, прежде чем я попытаюсь поджечь водород, выходящий из трубки. Иначе все взорвется. Я надел защитные очки и защитную одежду и как раз пытался зажечь водород, когда в комнату ворвался мой брат. Мне было уже не остановить движения руки с зажженной спичкой, я крикнул: «ЛОЖИСЬ!», брат бросился на пол, и мой аппарат взорвался. После этого я нарисовал на полу белую полосу, отмечающую границу моей запретной зоны, метра два в ширину и метра четыре в длину, по краям которой стояли мои самодельные стеллажи с химикатами и лабораторной посудой. Частые испарения и взрывы способствовали тому, что мои родные с готовностью следовали таким ограничениям.

Меня живо интересовали и многие другие предметы. Например, в тринадцать лет я серьезно занимался исследованием взрывчатых веществ. Мои опыты начались за пару лет до того, когда я нашел в старой энциклопедии издательства Funk & Wagnalls рецепт пороха. Нужно было смешать нитрат калия (так называемую селитру), уголь и серу (которую нам посоветовали добавлять в корм нашей собаки, чтобы придать блеск ее шерсти). Когда я работал с очередной партией пороха, она случайно загорелась, и вся моя левая рука обгорела до хрупкой черно-серой корки. Отец замочил мою руку в холодном чае, и следующую неделю я носил на ней пропитанную чаем повязку. Это чудесное средство помогло: когда мы сняли бинты и счистили сгоревший слой кожи, я с восторгом увидел, что рука полностью зажила.

Я изготавливал в своей самодельной домашней лаборатории большое количество пороха, который использовал либо для запуска самодельных ракет, либо в качестве топлива для моделей ракетных автомобилей, которые я гонял по улице перед нашим домом. У этих машинок были корпуса из бальсового дерева, легкие колеса, купленные в магазине товаров для хобби, и «двигатели», сделанные из баллончика для углекислого газа (CO_2), – такие баллончики до сих пор используют в сифонах для газированных напитков или в пневматических винтовках. Мои баллончики были из списанных военных запасов – отец приносил их домой со своей судоверфи. Но мои машинки ездили не на углекислом газе. Я просверливал пробку, расположенную на конце баллончика, и газ с шипением выходил из него. По мере расширения и охлаждения газа образовывался холодный белый порошок твердой углекислоты. Я засыпал в баллончик самодельный порох, вставлял фитиль и устанавливал свой новый супердвигатель в паз, преду смотренный в задней части машинки. Поскольку двигатели иногда взрывались, разлетаясь металлическими осколками, я надевал защитные очки и держался вместе с соседскими ребятами на почтительном расстоянии. Когда все получалось как надо, машинки ездили поразительно быстро. Только что она была здесь – и вдруг исчезла, а через секунду-другую оказалась за пару кварталов от нас. Заметив, что такие двигатели часто взрываются, я стал делать и испытывать их в увеличенном виде – настоящие бомбы из коротких отрезков стальных водопроводных труб, которые оставляли воронки в скалах близлежащего и не застроенного тогда полуострова Палос Вердес.

Следующим этапом было изготовление пироксилина, или нитроцеллюлозы. На его основе делают так называемый бездымный порох. Его рецепт также нашелся в энциклопедии: «Медленно добавьте одну часть холодной концентрированной серной кислоты к двум частям холодной концентрированной азотной кислоты. Когда смесь начнет нагреваться, охладите ее, затем продолжайте процесс». Затем я добавлял в полученную жидкость обычную медицинскую вату и снова охлаждал смесь, когда она начинала нагреваться. После этого я оставлял ее настаиваться в холодильнике, снабдив этикеткой: «Не трогать!». К этому времени мои родные уже знали, что такие предупреждения следует воспринимать всерьез, так что я мог быть уверен, что они будут держаться подальше от моих материалов. Через сутки я вынимал вату, промывал и высушивал ее. Растворив кусочек в ацетоне, я мог убедиться в том, что это уже не просто вата. Продолжая изготовление пироксилина на своей «фабрике» в холодильнике, я начал экспериментировать с ним. Пироксилин взрывается, но добиться этого не очень легко – обычно требуется детонатор. Поскольку детонатора у меня не было, я положил маленький клочок на тротуар и ударил по нему кувалдой. Раздался грохот, и кувалда, рукоятка которой по-прежнему оставалась в моей руке, отлетела вверх и назад, за мое плечо. На тротуаре появилась воронка величиной с ладонь. Проделав еще несколько воронок в мостовой, я стал использовать пироксилин в своих ракетах и сделанных из труб бомбах: его действие было более эффективно и предсказуемо, чем у пороха.

Наконец я решил, что готов заняться «настоящим делом» – нитроглицерином. Его рецепт и процедура изготовления[20] были теми же, что для пироксилина, лишь с одним, на первый взгляд незначительным, изменением: вместо ваты нужно было использовать обычный глицерин. В результате получался плававший сверху слой бледной, почти бесцветной жидкости, которую я собрал с большой осторожностью, зная, что нитроглицерин – сильное и опасное взрывчатое вещество, уже унесшее много жизней.

Однажды, тихим субботним днем, я собрался с духом, надел защитную маску и обмакнул в нитроглицерин кончик стеклянной трубки. Я считал, что такое малое количество – меньше капли – должно быть совершенно безопасным. Я стал нагревать его над пламенем газовой горелки, и внезапно раздался треск, гораздо более короткий и сильный, чем тот, что получался с моими предыдущими, более медленными взрывчатыми веществами. Вся моя рука покрылась мельчайшими осколками стекла, из бесчисленных ранок сочилась кровь. Следующие несколько дней я находил все новые осколки, которые извлекал при помощи иголки. После этого я налил нитроглицерина на тротуар и проделал в нем очередную воронку при помощи кувалды. Однако опасная неустойчивость нитроглицерина меня беспокоила, и я избавился от остальных запасов этого вещества.

Откуда у четырнадцатилетнего школьника могли взяться все эти мощные и опасные химикаты? От местного аптекаря, который продавал их мне частным образом с неплохой наценкой. Мои родители проводили много времени на работе, а когда они были дома, помогали десятку родственников, поселившихся с нами на правах беженцев, занимались домашним хозяйством или спали, обессиленные всеми этими заботами. Мы с братом были предоставлены самим себе. Когда меня никто не спрашивал, я особо не распространялся о своих экспериментах. Если бы родители осознавали масштабы моей деятельности, они, несомненно, положили бы ей конец.

К тому времени, когда я начал учить химию в одиннадцатом классе, я уже несколько лет экспериментировал. Школьный учебник по химии я прочитал от корки до корки – теория была мне интересна, а опыты служили источником развлечений. По вечерам, засыпая, я повторял про себя пройденный материал, и эта привычка оказалась чрезвычайно действенным средством, помогавшим мне и тогда, и позже понимать и прочно запоминать все, что я выучил. Учителю химии, невысокому, очкастому мистеру Стампу, было за пятьдесят. Он любил свой предмет и хотел, чтобы мы досконально его изучили. Более того, он всегда мечтал вырастить ученика, которой смог бы стать одним из пятнадцати победителей ежегодной олимпиады по химии Американского химического общества Южной Калифорнии для старших школ. Эта олимпиада, проводившаяся весной, представляла собой трехчасовой экзамен, на который обычно собирались около двухсот лучших по химии учеников из всех школ Южной Калифорнии. Однако, проработав около двадцати лет в нашей убогой с академической точки зрения школе для детей рабочих – в том году она заняла 31-е место среди тридцати двух школ региона Лос-Анджелеса по результатам единых экзаменов, – учитель потерял надежду на то, что его мечта когда-нибудь сможет осуществиться.

Среди приблизительно тридцати учеников, пришедших к нему в этом году, мистер Стамп увидел одного худого мальчика, младше остальных, с темными кудрявыми волосами, который вызывался отвечать на все вопросы. Химик уже слышал об этом ученике от других учителей – умных, которым он нравился, и бестолковых, которые его попросту боялись. Ну, ладно, этот мальчишка где-то узнал кое-что о химии и первые несколько недель мог отвечать на простые вопросы, однако мистер Стамп уже встречал учеников, которые хорошо начинали, но быстро теряли запал. Он предупредил нас о первой контрольной работе и подчеркнул, что она будет очень трудной. Когда мы получили проверенные работы, у других учеников было от нуля до тридцати трех баллов из ста возможных. Я получил девяносто девять. Вот теперь я его заинтересовал.

Я зашел к нему поговорить об олимпиаде по химии. У мистера Стампа хранились экзаменационные задания за последние двадцать лет. Я хотел взять их, чтобы подготовиться к олимпиаде. Стамп не очень хотел давать их мне и перечислил причины, по которым я оказывался в чрезвычайно невыгодном положении: я собирался участвовать в олимпиаде на первом году старшей школы, в то время как большинство остальных участников были учениками последнего года. В свое время я пропустил один класс, то есть на олимпиаде я, пятнадцатилетний, должен был соревноваться с семнадцати- и восемнадцатилетними соперниками. На подготовку у меня было всего пять месяцев. Кроме того, возможности нашей школы были невелики, и у меня не было товарищей, которые могли бы готовиться вместе со мной или стимулировать мой переход на следующий уровень. Лишь немногие из учеников нашей школы дерзали участвовать в олимпиаде, и никто из них никогда не попадал в число победителей. «Почему бы не подождать до следующего года?» – предложил мистер Стамп.

Но я упорствовал. Победители олимпиады обычно получали стипендию для обучения в любом колледже или университете Калифорнии на свой выбор, а я мечтал о жизни ученого. Меня приводили в восторг все те научные опыты, которые я ставил, и те знания, которые можно было из них получить. Если бы продолжение этих игр можно было превратить во взрослую карьеру, я был бы совершенно счастлив. Чтобы жить этой жизнью, надо было попасть в мир профессиональной науки, в котором существовали исследовательские лаборатории, такие эксперименты и проекты, которые мне нравились, и возможность работать вместе с другими похожими на меня людьми. Но образование, необходимое для получения ученой степени, было мне не по карману, а здесь представлялась возможность его получить.

После того как мистер Стамп поговорил с учителем английского Джеком Чессоном, я получил десять наборов заданий экзаменов прошлых лет, по которым мог бы понять их диапазон и сложность, а также оценить направление изменений от года к году. Материалы остальных десяти экзаменов мистер Стамп оставил себе, чтобы проверять по ним уровень моей подготовки.

Помимо школьного учебника химии, я изучил еще два пособия университетского уровня. Если какая-нибудь концепция была неясно изложена в одном из них, ее обычно можно было прояснить по другому. Благодаря моему опыту экспериментатора и тому, что читал раньше, наука легко раскрывала мне свои секреты. Каждый вечер я посвящал час теоретическим занятиям, а потом, засыпая, повторял в уме все, что касается периодической системы, валентностей, возможных химических реакций, закона Гей-Люссака, закона Шарля, числа Авогадро и так далее. Кроме того, я продолжал экспериментировать – и устраивать розыгрыши.

Один из самых замечательных фокусов зародился, когда я прочитал о красном анилиновом красителе. Он придает воде замечательный густо-кровавый цвет, причем на шесть миллионов граммов воды[21] требуется всего один грамм красителя! Я раздобыл для своих опытов двадцать граммов.

Как я уже говорил, моя домашняя лаборатория находилась в домашней прачечной, пристроенной к задней стенке гаража, который, в свою очередь, выходил на задний двор. В середине этого двора был изогнутый пруд размером приблизительно три на полтора метра и сантиметров тридцать глубиной, с золотыми рыбками. Получается, его объем был чуть меньше полутора кубометров. Поскольку один грамм красителя может окрасить шесть кубометров воды, для этого пруда хватило бы маленькой щепотки, около четверти грамма.

На всякий случай я высыпал в воду в четыре раза больше красителя, целый грамм, интенсивно перемешивая при этом воду, и пруд стал, к моему полному удовлетворению, кроваво-красным. Цвет был таким интенсивным, что водоросли совершенно исчезли из виду, за исключением тех, которые выходили на поверхность воды. Рыбки были видны, только когда они поднимались к поверхности за плавающим на ней кормом.

Я вернулся в лабораторию и продолжил свою работу. Через несколько минут я услышал мамин крик: она кричала и не могла остановиться. Она подумала, что кто-то – скорее всего я – лежит в пруду, истекая кровью. Успокоить ее удалось не скоро.

Я не хотел пугать маму, но этот случай навел меня на мысль. В двенадцати километрах от нас, в городе Лонг-Бич, был огромный общедоступный плавательный бассейн. Он входил в состав старого развлекательного центра Лонг-Бич-Пайк. Я, «военный сирота», росший более или менее сам по себе, пока мои родители трудились на оборонных заводах, много раз ездил туда на автобусе и плавал в бассейне.

Это был самый большой закрытый бассейн Южной Калифорнии – 36 метров в длину и 18 метров в ширину, со средней глубиной около полутора метров[22]. Таким образом, его объем составлял порядка тысячи кубометров. Оставшихся у меня девятнадцати граммов красного анилинового красителя хватило бы, чтобы окрасить в интенсивный цвет приблизительно одну восьмую этого объема. Но я все равно решил действовать. В помощь себе я взял одного своего худого, бледного, стеснительного одноклассника в очках с толстыми стеклами и с копной прямых белесых волос, который любил присутствовать при моих опытах. Я сделал конверт из вощеной бумаги, высыпал в него весь оставшийся краситель, запечатал свечным воском и прикрепил к нему две нитки. Если потянуть за нити в противоположные стороны, конверт должен был развернуться так, чтобы весь краситель вывалился наружу.

Одним прекрасным субботним утром мы сели в автобус, идущий в Лонг-Бич. Приехав на место, мы купили входные билеты, зашли в раздевалку, переоделись и вышли к бассейну; конверт с красителем был спрятан в моих плавках. В бассейне и вокруг него уже было около сотни купальщиков.

Я опустил конверт в воду, каждый из нас взялся за одну из ниток. Мы разошлись в разные концы бассейна и натянули свои нитки, но не настолько сильно, чтобы выпустить краситель. Мне вдруг захотелось, чтобы это сделал за нас какой-нибудь пловец. Вскоре такой пловец нашелся. Сам того не замечая, он дернул за нитку. Конверт раскрылся, и краситель высыпался в воду, образовав маленькое красное облачко «величиною в ладонь человеческую»[23].

Все было тихо. Мы бегом вернулись в раздевалку и переоделись. Мой «ассистент» запаниковал было, обнаружив, что на его плавках каким-то образом появилось красное пятно, – это была улика! Я заверил его, что беспокоиться не о чем, и мы поспешили на смотровую площадку, расположенную над бассейном.

К этому моменту густое красное облако достигло размеров баскетбольного мяча. В бассейне все еще было тихо. Затем другой пловец взболтал наше облако, и оно выросло приблизительно до метра в диаметре. Оно было кроваво-красного цвета, неправильной формы и все еще такое густое, что сквозь него ничего не было видно. Потом раздался первый вопль, тревожные крики и новые вопли. Какой-то герой нырнул прямо в облако, в результате чего оно взболталось и еще сильнее увеличилось в размерах.

В возникшей панике бассейн стремительно опустел. Всего за несколько минут в нем не осталось ни одного человека. Всем купальщикам выдали купоны на бесплатное посещение бассейна. Мы были настолько захвачены видом этой суеты, что так и не получили свои купоны. Пока работники бассейна исследовали багровое пятно, оно в конце концов разрослось настолько, что стало полупрозрачным. Тем временем кто-то вытащил из воды вощеную бумагу и нитки, озадаченно на них посмотрел и выбросил их как бессмысленный мусор.

С удовольствием проведя день в развлекательном центре, мы снова зашли посмотреть на бассейн со смотровой площадки. Примерно половина воды была окрашена в цвет клубничного лимонада. Некоторые пловцы вернулись в бассейн, и все было тихо – даже тише, чем обычно, так как желающих поплавать в красной воде нашлось немного.

На следующий день в городской газете Лонг-Бич появилась маленькая заметка: «Неизвестные шутники окрасили бассейн Лонг-Бич в красный цвет». Шестьдесят лет спустя мой зять, судья Ричард Гоул, разговаривал о местной истории с одним отставным судьей, который упомянул, что читал в то время об этом случае, не подозревая о нынешних связях Рича со «злоумышленником».

Я продолжал решать старые экзаменационные задания и, когда до олимпиады Американского химического общества оставалось десять недель, набирал уже 990 или более баллов из 1000. Я сказал мистеру Стампу, что готов попробовать задания других десяти лет, которые он мне не давал. Первые два из этих наборов я тоже решил более чем на 99 %, поэтому мы сразу перешли к заданиям предыдущего года – их я тоже выполнил не хуже. Я был готов.

В день олимпиады отец отвез меня за тридцать километров в колледж Эль-Камино, и я пошел вслед за толпой между одноэтажных, похожих на казармы зданий в экзаменационный зал. Нам сказали, что в этом году было впервые разрешено, но не обязательно использовать логарифмические линейки. В последний момент я купил себе игрушечную логарифмическую линейку за десять центов – мне казалось, что тратить на нее больше мне не по карману, – считая, что, если у меня останется время, я всегда смогу быстро оценить правильность своих расчетов.

Я отвечал на один вопрос за другим – все ответы я знал. Но потом нам раздали последнюю часть задания. В ней требовалось произвести гораздо больше вычислений, чем можно было сделать «вручную» в оставшееся время. Моя дешевая логарифмическая линейка была бесполезна. Окружающие стали доставать полноразмерные, качественно сделанные линейки. Этого я не ожидал. Логарифмическая линейка вовсе не была необязательным дополнением – без нее было невозможно победить. За описание правильного метода решения баллов не начисляли – только за численный результат, рассчитанный с указанной точностью, которая требовала применения логарифмической линейки. Я с ужасом понял, что, скорее всего, не смогу занять место, достаточно высокое для получения стипендии, которая была мне необходима, и разозлился на себя за то, что не подготовился, не обзавелся более дорогой, самой совершенной линейкой. Такое превращение олимпиады по химии в соревнование по арифметическим вычислениям с использованием логарифмической линейки казалось мне нечестным.

Как бы то ни было, я принялся считать вручную со всей доступной мне скоростью. В результате я смог сделать заданий на 873 балла из 1000 возможных на этом экзамене, поэтому мой результат не мог быть выше этого значения. Я знал, что победители обычно набирали от 925 до 935 баллов, так что надежды на первое место у меня не было.

Когда отец приехал за мной, я старался не расплакаться и почти не мог говорить. Когда я пришел в школу, мистер Стамп увидел мое мрачное настроение и догадался, что я, видимо, не слишком преуспел. Мы не стали говорить об олимпиаде. Я отнес этот случай на счет своего простодушия. Однако я пошел в магазин и купил самую лучшую логарифмическую линейку, какую мог себе позволить. Через пару недель после олимпиады мистер Стамп отозвал меня в сторону и сообщил мне результаты. Я набрал 869 баллов из 873 возможных на тех заданиях, которые я сделал. Победитель получил гораздо больше – 930 баллов, – но занявшие второе и третье места обогнали меня всего на несколько баллов; я занял четвертое место. Будь у меня хорошая логарифмическая линейка, я был бы на первом месте. Я был так уверен в успехе, что не заготовил никакого запасного плана, никакого другого способа получить недостающие деньги для обучения в университете. Несмотря на полученное подтверждение того, что мои способности действительно соответствуют моей оценке, я был безутешен.

Мистер Стамп, напротив, был в восторге. После двадцати беспросветных лет преподавания химии в одной из самых отсталых школ Лос-Анджелеса у него наконец-то появился победитель. Стыдясь своего неудачного результата, я попытался отказаться от участия в церемонии вручения наград, отговариваясь тем, что мне не на чем ехать в Лос-Анджелес, но мистер Стамп настоятельно предложил отвезти меня. На торжественном банкете победители выбирали в порядке занятых мест стипендии из списка различных колледжей и университетов. Как я и ожидал, обладатели первого и второго мест выбрали Калтех и Беркли[24]. Поскольку я считал, что эти два института были в то время лучшими в Калифорнии местами для занятий наукой, никакие другие меня не интересовали. Мне бы следовало заготовить запасной вариант, который я мог бы выбрать, когда до меня дошла очередь, но я слишком мало знал о других заведениях и не смог выбрать ничего. Победители олимпиады учились в тех же школах узкого элитарного круга, которые побеждали каждый год: Беверли-Хиллз, Фэйрфакс, Голливуд и так далее. Единственное, что слегка скрасило для меня этот вечер, – это удивление, вызванное упоминанием моей «никакой» средней школы Нарбонна. Но меня расстроило известие о том, что повторно участвовать в олимпиаде на следующий год мне будет нельзя.

Приблизительно в это же время меня заинтересовало измерение интеллекта, и я захотел узнать, какую оценку могут получить мои собственные способности. Как-то в субботу утром я поехал на автобусе за тридцать километров из Ломиты в Публичную библиотеку Лос-Анджелеса почитать и узнать что-нибудь интересное (приблизительно так же, как сейчас делают с сайтами Google или Wikipedia). Я нашел несколько тестов на определение IQ вместе с системами оценок и попытался оценить свой интеллект: каждую субботу я проходил один из девяти тестов и выставлял себе оценки.

Результаты меня порадовали, и мне захотелось узнать, сколько баллов я набрал за несколько лет до этого, когда сдавал экзамен, позволивший мне избежать повторения шестого класса, – я уже знал, что это тоже был тест на определение IQ. Поскольку школа отказалась предоставить мне эту информацию, я решил действовать своими силами. Я заметил, что L-образный металлический угольник, который я использовал дома для своих измерений, позволяет открыть любые запертые двери в здании школы. Как-то поздним вечером я подъехал к школе, спрятал велосипед в кустах и опасливо подошел к запертой входной двери. Просунув плоский угольник в щель между дверью и косяком, я подцепил им сзади изогнутый язычок замка и потянул на себя. Замок открылся, и я оказался в непривычно темных и пустынных коридорах школы. Пугаясь зловещих скрипов, раздававшихся где-то в здании, и рискуя столкнуться с ночным сторожем, я все же прокрался на цыпочках вверх по лестнице на второй этаж, к кабинету школьного психолога. Все попадавшиеся на моем пути замки легко открывались тем же способом, и вскоре я уже перебирал результаты тестов IQ, пройденных мной самим и моими одноклассниками, подсвечивая себе фонариком. Я потратил несколько часов на просмотр сотен таких тестов. Они по большей части подтверждали то, о чем я и сам уже догадывался, в том числе, что IQ той девочки, которую я считал самой талантливой и интересной в нашей школе, был равен 148.

В то время в средней школе Нарбонна было около восьмисот учеников с седьмого по двенадцатый класс. В ней также существовала система социальных классов, становившаяся более выраженной по мере перехода от младших классов к старшим. Около 20 % учеников составляли «сливки», которые занимали все должности в классах и в школьном самоуправлении и организовывали все танцы и выпускные вечера так, как им хотелось. В их число входило большинство лучших спортсменов, самые красивые девочки из клубов поддержки спортивных команд школы, а также ученики из наиболее состоятельных семей. Поскольку в близлежащих городах, Ломите и Харбор-Сити, жили в основном рабочие, «состоятельными» считались владельцы мелких предприятий и лавок. «Свои» могли себе позволить тратить деньги на совместные обеды в школьной столовой. Такие, как я, приносившие свои завтраки из дома в бумажных пакетах, были «чужими» и ели где придется. У «своих» были машины, которые они начинали водить с шестнадцати лет; многие из них ездили самостоятельно уже в десятом классе. Я должен был дорасти до возраста получения прав только в выпускном классе, но все равно у меня не было денег на покупку автомобиля. Наличие доступной машины было непременным условием для свиданий, участия в вечеринках на пляже и поездок на спортивные соревнования.

Мы с моей небольшой компанией «чужих» организовали шахматный клуб, и неизменно готовый помочь нам мистер Чессон нашел комнату, в которой мы могли играть на большой перемене. Кроме того, я организовал научный клуб, который привлек несколько учеников, интересовавшихся наукой. Часть перемен я проводил, играя в гандбол, бросая старые теннисные мячи в установленные во дворе баскетбольные щиты или играя в «собачку». Когда мяч оказывался у меня в руках и меня преследовала толпа старших ребят, поймать меня было трудно – отчасти потому, что мои ноги были хорошо натренированы постоянной ездой на велосипеде, а отчасти потому, что я боялся того, что со мной случится, если меня поймают.

Я считал всех, с кем имел дело, равными мне и заслуживающими того же уважительного отношения, которого я хотел бы для себя, если их поведение не предполагало иного. Однако многие из «своих» считали, что с ними и членами их клики все должны обращаться по-особому. С их привилегированной точки зрения, «чужих» следовало держать подальше, не обращая на них особого внимания.

Мой конфликт со «своими» начался в девятом классе, когда я получил по физкультуре годовую оценку «В»[25]. К своему удивлению, я выяснил, что оценки по этому предмету, не имеющему никакого отношения к наукам, учитываются при поступлении в институт. Дальнейшие исследования показали, что ученики, выбирающие такие виды спорта, как американский футбол или бег, автоматически получают «А» по физкультуре. При этом они исчерпывают квоту высших баллов по этому предмету, в результате чего остальные – в том числе и я – могут получить только «В» или «С», если не хуже. Я бегал довольно быстро для своего возраста, но отставал от одноклассников по физическому развитию просто потому, что был на полтора года младше. Успехи на беговой дорожке представлялись сомнительными, про американский футбол нечего было и думать. Что же делать?

По совету Джека Чессона я выбрал в качестве спортивной специализации теннис – таким образом я автоматически стал кандидатом в команду школы. Так называемым тренером был учитель истории: он ничего не знал о теннисе и мог только организовывать нас и следить за поведением. Никакого обучения не было – я учился на практике. Каким-то образом меня сначала взяли в запасной состав школьной команды, а потом, в предпоследнем и последнем классах старшей школы, перевели и в основную команду.

Один из лучших в школе футболистов, «свой» разумеется, высказал вслух то, что многие из «сливок» думали о такой наглости: «Теннис – это спорт для хлюпиков». Я пригласил этого героя сразиться со мной на корте после уроков. Он оказался сильнее, чем я предполагал, и вполне стабильно отбивал мячи, которые я ему посылал. Поэтому я начал гонять его по корту из стороны в сторону, и минут через двадцать он вышел из игры, совершенно обессилев.

Вскоре после этого, весной начального года старшей школы и уже после злополучной химической олимпиады, из того раздражения, которое я испытывал по отношению к «своим», у меня родился план, на который меня навели проходившие в острой борьбе президентские выборы 1948 года (в которых Трумэн соперничал с Дьюи и Уоллесом). Я завербовал около дюжины ребят, в том числе своих приятелей Дика Клера и Джима Харта, вместе с которыми мы создали «Комитет совершенствования учеников». Мы хотели превратить ученическое самоуправление в нечто большее, чем простая декорация, – действовать в интересах учеников и изменить организацию разнообразных мероприятий так, чтобы они были для всех учеников, не только для «своих». Мы планировали выставить своих кандидатов на все выборные должности самоуправления. Семья одного из членов нашего комитета, японца, владела фермой, на которой выращивали салат; там был однокомнатный домик, в котором мы собирались по вечерам и обсуждали организационные вопросы и стратегию своих действий.

Вечером накануне выборов мы вывесили над школой два огромных транспаранта, призывающих голосовать за «Комитет совершенствования учеников». Плакаты были подвешены в воздухе на моих метеозондах, зацепленных, в свою очередь, за недосягаемо высокие ветви деревьев, – мы использовали тот же прием с телефонным столбом, который так хорошо сработал, когда я запускал свою осветительную ракету. За ночь воздушные шары несколько сдвинуло ветром, и транспаранты немного провисли, но на следующий день их все еще вполне можно было прочитать.

Мы раздавали ученикам, входившим в аудиторию, чтобы послушать выступления кандидатов, листовки с разъяснениями нашей программы и образцы бюллетеней, показывающие, как нужно голосовать за наших кандидатов. За всю двадцатипятилетнюю историю школы, насколько кто-нибудь мог припомнить, это был первый случай организации учеников в политическую партию. «Свои» были захвачены врасплох и не успели ничего нам противопоставить. Некоторые их кандидаты сообразили, что за всей этой историей наверняка стоял я, и посвятили свои предвыборные речи личным нападкам на меня. Их клика всегда задавала тон в студенческом самоуправлении. Они считали это своим безусловным правом. Перемены означали, что я – смутьян, радикал, угроза существующему положению вещей. Хотя сам я не попал в ученический совет – мне не хватило всего нескольких голосов, – после подсчета оказалось, что мы захватили тринадцать из пятнадцати мест в нем. Мой друг Дик Клер был избран председателем ученического комитета.

Сорок шесть лет спустя, когда я заехал на пару часов на встречу выпускников нашей школы, мне показалось, что «свои» совершенно не изменились с тех далеких времен, разве что постарели и размякли. Старшие классы школы остались вершиной их жизни. Многие из них переженились между собою и так и прожили всю жизнь на том же месте. Для меня школа была всего лишь стартовой площадкой на пути к великим приключениям жизни.

Лето 1948 года, после моего первого года в школе Нарбонна, я провел на пляже и прочитал за это время по списку около шестидесяти великих романов, в основном из американской литературы – среди их авторов были Томас Вулф, Джон Стейнбек, Теодор Драйзер, Джон Дос Пассос, Аптон Синклер, Синклер Льюис, Эрнест Хемингуэй и Френсис Скотт Фитцджеральд. Были и иностранные писатели, например Достоевский и Стендаль. Список я получил от Джека Чессона; он же одолжил мне книги из своей личной библиотеки. Я проводил за чтением целые часы, прерываясь на купание в волнах и на размышления о том, кто я такой и что меня ждет впереди.

Это лето, три года спустя после окончания войны, было для меня особенно трудным. Мои родители подали на развод. В то время я думал, что его причиной были тяготы домашней жизни нескольких предыдущих лет. Во время войны родители работали в разные смены – вероятно, для того, чтобы по меньшей мере кто-то из них хотя бы символически был дома, даже если он в это время спал, – и постепенно отдалились друг от друга. Кроме того, в те три года, которые прошли, прежде чем наконец съехал последний из наших десяти постояльцев, в маленькой деревне, в которую превратился наш дом, то и дело вспыхивали конфликты.

Отец переехал в Лос-Анджелес. В выпускном классе школы я видел его только по воскресеньям. Он приезжал из Лос-Анджелеса за тридцать километров и оставлял машину приблизительно в квартале от дома, там, где я мог увидеть его из окна своей комнаты на втором этаже. Я выходил из дома и проводил с ним несколько часов: я учился водить машину, мы шли куда-нибудь обедать, разговаривали, занимались еще чем-нибудь. Тем временем, хотя я тогда этого не знал, мама готовилась продать наш дом после моего отъезда в университет. История с разводом оставалась непонятной, и никто из родителей ничего не объяснял. Все прояснилось лишь несколько лет спустя. У мамы был роман с мужем из той семьи, в которой мы останавливались, когда в первый раз приезжали в Калифорнию летом, предшествовавшим нападению на Перл-Харбор. Брат лишь недавно рассказал мне, что их связь началась именно тогда и что, когда отец в конце концов узнал о ней, это-то и привело к разводу.

К началу последнего учебного года я все еще не знал, где взять деньги, необходимые для обучения в университете. Стипендии, которую я рассчитывал выиграть в олимпиаде по химии, я не получил, а на финансовую поддержку семьи рассчитывать не приходилось. Я узнал, что Ассоциация учителей физики устраивает для учеников всех средних школ Южной Калифорнии конкурс, аналогичный той химической олимпиаде. Но я никогда особо не занимался физикой, а на подготовку оставалось всего несколько месяцев. Должность учителя физики в нашей школе занимал тренер по легкой атлетике: он только следил за поведением в классе, но ничего не знал по этому предмету. Я стал учиться самостоятельно. Старых экзаменационных заданий у меня не было, и оценить предстоящий экзамен я мог только по краткому печатному объявлению. Однако все те опыты по электричеству, механике, магнетизму и электронике, которые я проводил на протяжении многих лет, помогали мне разобраться с теорией. Разумеется, изучая эти предметы по своей методике, я выдумывал новые розыгрыши.

Когда я стал заниматься оптикой и астрономией, я заказал по почте несколько дешевых линз, которые продавала компания Edmund Scientific (та же, у которой я покупал воздушные шары), и построил телескоп-рефрактор. Помимо наблюдений за звездами я заметил, что из моего окна на втором этаже открывается прямой вид на вершину расположенного приблизительно в километре холма, на который часто по ночам приезжали парочки подростков. По счастливой случайности я в это же время купил старую двенадцативольтовую автомобильную фару, из которой вышел компактный, но мощный прожектор.

Мне сразу пришла в голову идея: установить прожектор на телескоп, чтобы можно было освещать то, на что он направлен. Я нацелил телескоп на «горку влюбленных» и дождался темноты. Когда на холме накопилось сразу несколько машин, остававшихся там некоторое время, я заглянул в окуляр телескопа и повернул выключатель. Бам! Машины оказались в пятне яркого света, и ошеломленные подростки, застигнутые в разнообразных переплетенных положениях, в панике разъехались. Чтобы меня не поймали, я включал свет всего на несколько секунд. Я повторил этот фокус еще пару раз и прекратил, когда осознал, какой шок должны были испытывать влюбленные парочки.

Наконец наступил день большого экзамена по физике, но по сравнению с химической олимпиадой он оказался разочаровывающе несложным. Я знал ответы на вопросы, позволявшие набрать около 860 из 1000 возможных баллов, и легко справился с вычислениями при помощи своей новой, роскошной логарифмической линейки. Однако два задания, стоившие в сумме около 140 баллов, касались материала, которого я не проходил. Неужели я опять был обречен занять четвертое место? «Что я могу с этим сделать?» – подумал я. За оставшееся время, опираясь на концепцию так называемого анализа размерностей[26], я вывел, как я надеялся, правильную формулу для решения одной из этих задач и начал решать вторую. Как и после олимпиады по химии, пятнадцать участников, набравших больше всего баллов, пригласили на банкет с вручением призов. Как и в прошлый раз, финалисты были в основном из нескольких лучших школ городской школьной системы Лос-Анджелеса. И вдруг, ко всеобщему удивлению, оказалось, что победитель конкурса учится… где-где? В средней школе Нарбонна? В каком-то деревенском ремесленном училище? Результаты распределились приблизительно так же, как на экзамене по химии, но на этот раз я набрал 931 балл и занял первое место. Обладатель второго места отставал от меня баллов на пятьдесят или шестьдесят. Я обошел всех самоуверенных привилегированных учеников и получил право выбирать первым из предложенного списка стипендий. Я колебался между Калтехом и Беркли. Калтех, который казался мне наилучшим выбором, полностью оплачивал расходы на обучение, но у меня не было 2000 долларов в год на оплату общежития и накладные расходы. Жилье в Пасадине было дорогим, и моих средств не хватало на то, чтобы поселиться где-нибудь поблизости от института. Калтех мне был попросту не по карману.

Стипендия, которую предлагал мне Калифорнийский университет в Беркли, составляла 300 долларов в год. Плату за мое обучение, еще 70 долларов в год, отдельно покрывал фонд для детей ветеранов Первой мировой войны. Кроме того, в Беркли имелось недорогое жилье с пансионом, расположенное рядом с университетом. Еще дешевле можно было устроиться в студенческом жилищном кооперативе: он предоставлял жилье с пансионом за 35 долларов в месяц и четыре часа общественных работ в неделю. Я выбрал Беркли, утешая себя тем, что там, по крайней мере, будет много девушек и я, возможно, смогу найти себе массу развлечений.

За несколько лет до этого мой интерес к радио и электронике привлек ко мне внимание нашего соседа мистера Ходжа, вышедшего на пенсию инженера-электротехника. Его по-калифорнийски просторный участок с субтропическим садом, пальмами, отделкой из лепнины и керамической плитки в испанском стиле и замысловатыми бассейнами с золотыми рыбками примыкал к нашему заднему двору. У меня был устроен шалаш на дереве, широкая платформа, которую я прибил к развилке толстой горизонтальной ветки на высоте восьми метров; заглядывая из него сквозь заросли бамбука, я видел таинственную башню. Это стройное коническое здание, покрытое зеленоватым кровельным материалом, некогда было ветряной мельницей. Однажды мистер Ходж пригласил меня внутрь: узкая винтовая лестница, расположенная в центре башни, поднималась на десяток метров. Шагая по ней, я встречал на каждом уровне все новые залежи радиотехнических сокровищ. Мистер Ходж поступил мудро: он позволил мне выбрать в подарок всего один предмет, который мог бы мне пригодиться, и я получил великолепно сделанный подстроечный конденсатор с воздушным диэлектриком. Эта деталь была важным элементом радиоприемников и передатчиков того времени. В ней был набор неподвижных металлических пластин и механизм, позволявший поворачивать другой набор пластин, увеличивая или уменьшая площадь их пересечения, в результате чего изменялась частота настройки радио. Вставив конденсатор в свой самодельный радиоприемник, я смог точно настраивать его на разные станции. Каждую неделю мистер Ходж подпитывал мою страсть очередным сокровищем из своих запасов. По мере того как росло мое мастерство в области радиотехники, а вместе с ним рос и интерес к ней, я начал размышлять о возможных, на мой взгляд, технологических чудесах будущего.

Одна из моих идей касалась возможности открывать и закрывать двери силой мысли. Для этого можно было бы использовать то обстоятельство, что мышление, как известно, порождает электрические явления внутри мозга и создает слабые, но вполне регистрируемые электрические токи в коже головы. Я собирался обрить себе голову и прикрепить к ней провода, по которым могли бы течь эти токи. Я считал, что смогу регулировать эти токи, изменяя свои мысли. Если направить их в портативный радиопередатчик, можно было бы формировать соответствующие сигналы и передавать их на приемник, установленный на двери; приемник, в свою очередь, приводил бы в действие электромоторы, которые бы открывали и закрывали дверь. В принципе, передавая таким образом информацию в форме, аналогичной точкам и тире азбуки Морзе (или, в более современном варианте, нулям и единицам двоичного кода), можно было бы осуществить передачу инструкций любой степени сложности. Я так и не построил такого аппарата, но сохранил идею портативного электронного устройства для беспроводного управления различными объектами.

Кроме того, мистер Ходж подарил мне подписку на журнал Science News-Letter (теперь он называется Science News[27]) и рассказал мне о ежегодном конкурсе научных талантов[28] компании Westinghouse (впоследствии эта программа спонсировалась компанией Intel, а еще позднее – компанией Regeneron). В моей школе никто, в том числе и из учителей, даже не слышал об этом конкурсе. В 1949 году, когда я учился в выпускном классе, я подал заявку на участие в восьмом ежегодном конкурсе – в числе более чем шестнадцати тысяч старшеклассников со всех концов Соединенных Штатов. Каждый из нас должен был сдать письменный экзамен по естественным наукам, и знания, которые я почерпнул из Science News-Letter, очень помогли в подготовке.

Кроме того, нужно было представить рекомендательные письма учителей и свою собственную работу на научную тему. Поскольку руководить моей работой было некому, я пошел в библиотеку и начал было сочинять научный обзор про бериллий. Он выходил очень нудным. Тогда я остановился и стал вспоминать о тех интересных вещах, которые придумал сам. Выбрав кое-что из их числа, я написал работу под названием «Некоторые оригинальные вычисления». В первой ее части я показал, как можно приблизительно определить положение планет в небе, считая их орбиты окружностями вместо более точных Кеплеровых эллипсов. Мое второе вычисление касалось простого способа определения коэффициента преломления стеклянной призмы (и, следовательно, скорости света в ней): нужно было просто двигать призму по столу до той точки, в которой ее нижняя сторона отражала ровно половину света и пропускала другую половину. Ответ можно было получить при помощи нескольких простых измерений линейкой и тригонометрических формул.

Мне казалось, что письменный экзамен я сдал хорошо, но очень важны были рекомендательные письма учителей и самостоятельная работа, а я совершенно не понимал, какие оценки я мог заслужить за них. За следующие несколько недель я не получил никаких известий, так что я решил, что никаких призов я не получу, – оставалось только убедиться в этом, когда будут объявлены победители.

Я практически выкинул конкурс талантов из головы, и тем большим было мое удивление, когда одним весенним утром я нашел на пороге нашего дома телеграмму. Не увидев, что она была адресована именно мне, я принес ее в дом. Мы никогда не получали телеграмм, и я вскрыл ее, думая, что в ней могут быть какие-то срочные новости.

Телеграмма была из компании Westinghouse. С удивлением и восторгом я прочитал: «Поздравляем вас, вы вошли в число сорока финалистов конкурса». Через несколько недель после этого я впервые отправился в путь на поезде вместе с двумя другими финалистами из Калифорнии: нам предоставили полностью оплаченную пятидневную поездку в Вашингтон, где мы встретились с другими участниками финала[29]. Нам организовали встречу с нобелевским лауреатом по физике Исидором Айзеком Раби и экскурсию на местный полутораметровый циклотрон. В циклотронный зал нельзя было входить, имея на себе что-либо, сделанное из намагничиваемых материалов: в ускорителе стоял настолько мощный электромагнит, что часы, пуговицы, пряжки отрывались и летели к нему, превращаясь в смертельно опасные снаряды.

Вечером была устроена открытая для публики выставка, на которой каждый из нас должен был представить какие-то аспекты своей научной работы. Эти экспонаты имели большое значение для распределения сорока денежных призов конкурса. Я выставил изготовленную своими руками маленькую радиостанцию с вращающейся антенной с дистанционным управлением. К сожалению, к выставочным стендам не было подведено электричество, и вместо работающей установки, которую я собирался показать, мне пришлось демонстрировать простой набор безжизненных предметов. Финалисты, занявшие первые десять мест, получили призы от 10 000 до 1000 долларов – размер приза зависел от оценки, поставленной судейской комиссией. Остальные тридцать участников финала получили по 100 долларов. Тем не менее всех нас активно зазывали к себе естественнонаучные факультеты ведущих университетов. Ключевым моментом программы стало посещение Овального кабинета Белого дома и встреча с президентом Гарри Трумэном. Я запомнил ощущение от его рукопожатия: оно было уверенным и сильным, а его рука напоминала на ощупь кожаное кресло, слегка присыпанное тальком.

Поскольку в моей школе никто, кроме меня, не проявлял большого интереса к физике, я изучал ее самостоятельно: сам ставил опыты, сам занимался своим образованием. Однако у меня были и другие интересы, которые разделяли мои друзья. Мы с Диком Клером и Джимом Хартом особенно сблизились, начиная с восьмого класса. Мы разговаривали о школьной политической жизни и обсуждали мировые проблемы – выборы, холодную войну, восстановление Западной Европы и расовую дискриминацию. Мы читали художественную литературу и размышляли о нравственности и этике. Джим был поэтом, писателем и талантливым карикатуристом, Дик – писателем и философом. Хотя в дальнейшем наши судьбы были очень разными, мы поддерживали связь друг с другом на протяжении всей жизни.

Единственной игрой, в которую я играл, были шахматы. В то время ни карты, ни азартные игры меня не интересовали, и никакого опыта в этой области у меня не было. Однако одна из физических идей, о которых я мимоходом думал в том году, касалась аналогии между катящимся по кругу шариком рулетки и планетой, движущейся по орбите. Поскольку положение планет может быть точно предсказано, я считал, что должна существовать и возможность предсказания результата вращения рулеточного колеса. Однажды я пришел на ужин к Джеку Чессону как раз после того, как они с женой вернулись из поездки в Лас-Вегас. Когда Джек сказал, что обыграть казино невозможно, я заявил со всей своей подростковой самоуверенностью, подкрепленной моей идеей о рулетке, что когда-нибудь я смогу это сделать. «Да брось, Эдди», – сказал Джек, и я оставил эту тему.

Однако эта идея осталась у меня в голове, ожидая своего часа.

3

Физика и математика

В августе 1949 года, как раз когда мне исполнялось семнадцать, я переехал в кампус Калифорнийского университета в Беркли. Родители развелись, мама продала наш дом, переехала и отправила моего двенадцатилетнего брата в военное училище. Следующие несколько лет я мало видел родителей, что повторяло опыт моего отца – он жил без родителей, сам по себе, начиная с шестнадцати лет. Он ушел в армию, я уехал в университет. Как и он, с этого момента я мог рассчитывать только на самого себя.

Я нашел себе комнату с пансионом всего в нескольких кварталах от университета. Незадолго до отъезда я узнал, что мама продала военные облигации, в которые я вкладывал свои заработки от развозки газет, и потратила эти деньги. Ее неожиданное предательство стало для меня ударом, который привел к нашему многолетнему отчуждению. Теперь было неясно, хватит ли мне денег на жизнь и учебу. В результате я жил на стипендии, доходы от временных работ и 40 долларов в месяц, которые получал на первом курсе от отца. В общей сложности я тратил на все – в том числе учебники, плату за обучение, еду, жилье и одежду – менее 100 долларов в месяц. По воскресеньям, когда в моем пансионе не было обедов, я ходил на церковные мероприятия, на которых поглощал в огромных количествах бесплатные пончики с какао.

Университет был переполнен ветеранами, вернувшимися с войны и пошедшими учиться по программе реадаптации военнослужащих[30]. Начальные курсы по научным дисциплинам, например физике и химии, читались сразу сотням студентов, но их вели лучшие преподаватели, и качество обучения оставалось на высоте. На лекциях по химии, которую я выбрал своим основным предметом, я был одним из полутора тысяч студентов. Нас разбили на четыре потока, в каждом из которых было почти четыре сотни человек. Курс читал известный профессор, и мы использовали написанный им учебник. Поскольку в это время он готовил новую редакцию своей книги, он объявил, что заплатит по 10 центов за каждую обнаруженную опечатку тому студенту, который сообщит о ней первым. Я взялся за дело и вскоре принес ему список из десяти ошибок – просто чтобы посмотреть, заплатит ли он мне. Он честно выдал мне мой доллар. Это меня воодушевило, и в следующий раз я явился с перечнем семидесяти пяти новых ошибок. За них я получил еще 7,50, но профессор явно был не рад. Когда через несколько дней я вернулся к нему с несколькими сотнями исправлений, он объяснил, что имел в виду настоящие ошибки, а не просто опечатки. Не обращая внимания на мои возражения, он отверг весь мой список. Такое одностороннее изменение условий сделки задним числом, с которым я впоследствии неоднократно сталкивался на Уолл-стрит, совершаемое только потому, что тот, кому оно выгодно, рассчитывает, что оно может сойти ему с рук, резко противоречило моим принципам честной игры. Я перестал сообщать ему о своих исправлениях.

Ближе к концу семестра мне недоставало до максимума всего одного балла из сотен, начислявшихся за письменные экзамены и лабораторные работы, так что я был на первом месте среди студентов своего курса. Это было своего рода вознаграждением за неудачу на химической олимпиаде, в которой я участвовал школьником. В итоговую оценку входили баллы за еженедельные работы, в которых мы должны были провести химический анализ образца неизвестного вещества. Услыхав, что некоторые студенты иногда портят работу других, тайно подменяя им эти образцы, я взял за правило сохранять часть каждого из своих образцов, чтобы можно было доказать, что я правильно проанализировал именно то, что у меня было, если такое когда-нибудь случится и со мной. И вот, когда я сдал результаты по последнему в этом семестре образцу, их объявили неправильными. Я знал, что не ошибся, и попросил проверить ту часть образца, которую я сохранил. Решение по моему случаю было оставлено на усмотрение ассистента, который вел лабораторные занятия, а он не стал ничего делать. В результате потери этих баллов в конце семестра я оказался не на первом месте, а на четвертом. Я был в ярости и не стал записываться на химию на следующий семестр, а взял основным предметом физику. В результате я не проходил органическую химию, науку об углеродных соединениях, которые лежат в основе всех живых организмов. Она совершенно необходима для изучения биологии.

Это поспешное решение, которое привело к смене моего основного предмета, изменило и всю мою дальнейшую жизнь. Оглядываясь назад, можно сказать, что это было к лучшему, так как мои интересы и мое будущее были связаны с физикой и математикой. Несколько десятилетий спустя, когда я изучал идеи о продлении жизни и сохранении здоровья, и мне понадобились знания по органической химии, я выучил ее по мере необходимости.

В конце этого учебного года я перешел в УКЛА[31], хотя этот университет и уступал тогда Беркли по уровню преподавания математики и физики. В Беркли у меня так и не появилось близких друзей, и мне было там неуютно и одиноко, а в Южной Калифорнии все было мне знакомо. Там я мог рассчитывать на эмоциональную поддержку моего учителя Джека Чессона, почти заменившего мне родителей, и двух лучших друзей, моих одноклассников Дика Клера и Джима Харта; с ними я чувствовал себя на своем месте. К тому же жилищные условия на севере были ужасны. Во втором семестре я жил в студенческом кооперативном общежитии. Это было гораздо дешевле, чем все прочие варианты жилья с пансионом. Насколько я помню, общежитие называлось Клойн-Корт. Поскольку я был там новичком, меня поселили в худшей комнате, пятиместной, с несколькими входами. Все время, днем и ночью, кто-нибудь приходил и уходил. Работать там было невозможно. Спать тоже.

Важнее всего было то, что моя стипендия на обучение в Калифорнийском университете действовала и в УКЛА. Оказавшись там, я поселился в доме Университетской кооперативной жилищной ассоциации – еще одном независимом студенческом общежитии. Ассоциация была частью общеамериканского кооперативного движения и, как и кооператив в Беркли, представляла собой ООН в миниатюре – там были студенты со всего света. Мое отделение, которому принадлежали тогда два здания, Робисон-холл и Лэндфер-хауз, было основано во время Великой депрессии несколькими студентами, объединившимися для учебы в УКЛА. К моменту моего приезда в ассоциации состояло уже 150 человек.

Одной из первых, с кем я познакомился этой осенью 1950 года, была Вивиан Синетар. Это была стройная, красивая блондинка, учившаяся на отделении английской литературы. Но замечательнее всего было то, что она была очень умна. Она тоже перешла в УКЛА на втором курсе, из Городского колледжа Лос-Анджелеса. Мы познакомились в студенческой группе, которая выступала за равное отношение к людям всех религиозных верований, этнических групп и политических воззрений. Мы оба любили писать и вызвались издавать газету этой группы.

Одно из проявлений несправедливости по отношению к студентам состояло в том, что ни один парикмахер этого района не соглашался стричь наших чернокожих друзей. Курс истории Гражданской войны на старших курсах УКЛА читал пожилой профессор, утверждавший, что рабовладельческое общество Южных штатов было счастливой системой всеобщего благосостояния, заботившейся об обездоленных чернокожих. Мы с Вивиан раздали сотни экземпляров листовки, изобличающей такое, по нашему мнению, отвратительное искажение истории. Разъяренный профессор посвятил защите своих взглядов целую лекцию, в которой он обличал трусливо скрывающих свои имена авторов листовки. Однако ее авторы не видели смысла в саморазоблачении, которое могло кончиться отчислением из университета.

По вечерам, работая над газетой, мы с Вивиан разговаривали обо всем на свете и выяснили, как много у нас было общего. Мы оба первыми в своих семьях должны были получить высшее образование. Общим для нас было и стремление к справедливости и честности. В ее случае оно отчасти было связано с тем, что ее родители были иммигрантами из венгерских евреев; они сами и их родственники столетиями подвергались гонениям в Европе. Во время Второй мировой войны многие из ее родственников погибли в концлагерях, а в Америке ее семья продолжала сталкиваться с антисемитизмом. Но справедливость была очень важна и для самой Вивиан. Она была старшей из трех детей; ее сестра родилась через год с небольшим после нее, а брат – еще через два года. Сестра всегда агрессивно настаивала на своем и получала все что могла – как казалось Вивиан, гораздо больше, чем ей причиталось по справедливости. Их мать, отчасти из нежелания ввязываться в споры с сестрой, а отчасти из восхищения ее целеустремленностью, всегда уговаривала Вивиан, что она, как старшая сестра, должна уступать. Это тоже внесло свой вклад в ее глубокую убежденность в том, что каждый заслуживает равных возможностей, которую разделял и я.

Осторожное и придирчивое отношение Вивиан к молодым людям, с которыми она встречалась, выводило из себя ее мать и сестру, стремившихся выдать ее замуж. Как-то вечером, когда я зашел за нею, чтобы пойти работать над газетой, они отвели ее в сторону и спросили: «А этот чем тебе не подходит?» Она, кажется, ответила: «Слишком молод» – и была права. Когда мы познакомились, мне было всего восемнадцать, а ей – почти двадцать один. Она выглядела гораздо взрослее своего возраста, а я – наоборот, и ни один из нас не видел в другом кандидата на романтические отношения. Вивиан занималась литературой, и я, хотя изучал физику, выбрал некоторые из предметов ее программы в качестве факультативов. Мы стали близкими друзьями. В следующие несколько лет у нас обоих были романы с другими людьми, а я постепенно взрослел.

В университете повсюду были красивые студентки, и для меня открылся целый мир привлекательных женщин. После того как я провел почти год, встречаясь с множеством разных девушек, я как-то раз попал на вечеринку, на которой мое внимание привлекла потрясающая красотка, стоявшая в другом конце комнаты. Александра – назовем ее так, – высокая брюнетка с фигурой фотомодели, была классической красавицей с высокими скулами и большими карими глазами; ее лицо было обрамлено волосами, подстриженными под Клеопатру. Мы сразу понравились друг другу и стали постоянной парой на следующие два года. Она изучала театральное искусство и однажды в одном из спектаклей, в которых она участвовала, устроила меня играть роль с одной-единственной репликой. Большую часть пьесы я стоял по стойке «смирно» в костюме римского легионера и думал, что театральная жизнь мне не подходит.

Моя научная карьера чуть было не закончилась на третьем курсе. Я часто возвращался со свиданий с Александрой только к двум часам ночи и подолгу работал, чтобы заработать себе на жизнь. Поэтому я часто бывал усталым и раздражительным, особенно к восьми утра, когда начинались лекции по физике.

Наш преподаватель, хотя и был сыном знаменитого физика, сам был посредственностью. Поскольку он не был уверен в себе и боялся вопросов, которые могли задавать ему студенты, он просто переписывал свои лекции с карточек на доску, повернувшись спиной к аудитории, чтобы исключить всякое общение с нею. Мы копировали информацию в свои тетради. Он работал по этой методике долгие годы, и содержание его курса редко менялось. Мне такая система казалась глупой. Разве нельзя было просто раздавать конспекты лекций, чтобы мы могли прочитать их заранее и приходить на лекции со своими вопросами? Разумеется, он просто боялся, что кто-то задаст ему вопрос, на который у него не найдется ответа.

Мне было скучно, и я стал читать на лекциях Daily Bruin, ежедневную студенческую газету УКЛА. Тем самым я задел его чувство собственного достоинства, а этого, как я понял впоследствии, ни в коем случае нельзя делать в отношениях с людьми, если вы не хотите завести себе врагов на всю жизнь. Мое поведение задело его настолько, что он время от времени прерывал свое переписывание и, когда ему казалось, что я совершенно поглощен своим чтением, внезапно задавал мне вопросы. Я давал правильный ответ и возвращался к своей газете.

Однажды утром наступила развязка. Накануне я поздно вернулся со свидания с Александрой и провел всю ночь до утра за несложной, но объемной домашней работой, которую надо было сдать к началу учебного дня. Я сбежал вниз по ступенькам аудитории, чтобы сдать свою работу, и как раз, когда я протянул ее преподавателю, часы начали бить восемь. Он взглянул на меня и сказал: «Не-а». Я швырнул работу на стол и крикнул: «Что значит “не-а”?» После этого, прямо на глазах у ошарашенных студентов, я сказал ему все, что я думаю о его преподавании. Я сел на свое место, все успокоились, и лекция пошла как обычно. Задним числом я понимаю, что меня всегда раздражали те, кого я считал мелочными, негибкими посредственностями. Впоследствии я понял, что вступать с ними в прямое столкновение глупо. Позже я научился по возможности избегать их или, если это было невозможно, справляться с ними хитростью.

Через неделю меня вызвали к декану. Он сказал мне, что администрация рассматривает несколько вариантов наказания за мое неуважительное поведение, в том числе и отчисление из университета. Это привело бы не только к окончанию моей научной карьеры, но и, поскольку дело происходило в 1951 году, во время войны в Корее, к отмене моей призывной категории 1S, которая давала студентам отсрочку от призыва. Если бы меня отчислили, я получил бы категорию 1А – первую в очереди на призыв. С нею я почти неизбежно оказался бы в армии всего через несколько недель. Надо сказать, что к призывной комиссии, ближайшей к УКЛА, в основном были приписаны студенты с отсрочками по категории 1S. Те немногие, у кого была категория 1А, призывались раньше прочих и уже ушли в армию. Теперь на войну отправлялись и студенты с категорией 1S. Каждую неделю я недосчитывался еще нескольких своих однокурсников. К счастью, я был приписан к призывной комиссии по месту жительства отца, в той части Лос-Анджелеса, в которой было много призывников категории 1А и очень мало студентов. Поэтому, имея категорию 1S, я должен был быть призван в числе самых последних. Все это означало, что категория 1S должна была позволить мне продолжать учебу, пока я числился студентом УКЛА.

Решение о моем дисциплинарном взыскании было передано на усмотрение замдекана. К этому времени я полностью осознал все последствия своей неосмотрительности и грубости. Я встретился с замдекана, который оказался на удивление понимающим, и мы договорились о компромиссе. Я должен был лично извиниться перед преподавателем. До конца учебного года мне давался испытательный срок. Мое поведение должно было быть безупречным. Я не должен был участвовать в качестве кандидата в выборах на какие-либо должности в студенческих организациях. Последнее требование меня удивило, но впоследствии я узнал, что декана беспокоили политически независимые и активные студенты. Это была эпоха маккартизма и присяг в благонадежности, и декан стремился ограничить возможные проблемы, которые студенческое самоуправление могло создать для администрации.

К тому моменту, когда я пришел в кабинет профессора со своими извинениями, я уже понимал, что поступил глупо и невежливо, и искренне сказал ему, что мой поступок был недопустимым и что я сожалею о своем поведении. Однако оставалась неразрешенной более серьезная проблема – то, что я сказал о его преподавании. Мои слова уязвили его чувство собственного достоинства. Если бы я не отрекся от них достаточно убедительным для него образом, он никогда не простил бы меня. Мои собственные принципы и чувство самоуважения не позволяли мне унижаться и лгать, сколь бы высоки ни были ставки для меня лично. Нужно было найти другой способ. Я сказал, что понял, что его методы преподавания уникальны, и что студентам, даже если они и не в состоянии это осознать и оценить, редко удается встретить преподавателя его уровня. Это утверждение было правдой, но понять его можно было по-разному. Он выбрал именно то толкование, на которое я рассчитывал. Когда я уходил из его кабинета, профессор сиял, моя карьера была спасена, а я стал более вежливым и в какой-то мере более взрослым человеком.

На этом, третьем курсе мои оценки снизились, и, хотя на следующий год, когда я учился на последнем курсе, они снова улучшились, запись об испытательном сроке по-прежнему оставалась в моем личном деле. Поэтому то, что меня выбрали в члены общества Фи-Бета-Каппа[32], стало для меня неожиданностью. Нужно признать, что я легко отделался. Ничего этого не случилось бы, если бы я своевременно задал себе два вопроса: «Чего ты хочешь добиться этим поступком?» и «К чему, по-твоему, он приведет?» Жаль, что тогда они не пришли в голову. Ответы мне бы не понравились. В будущем эти два вопроса стали для меня важными ориентирами.

Родители Александры были евреями из верхнего слоя среднего класса; у них была прибыльная компания по производству пластмасс. Когда я приходил к ним, они относились ко мне благосклонно и вежливо, но не собирались выдавать свою дочь за нищего безбожного студента с неясными перспективами. На последнем курсе, за несколько месяцев до окончания нашей с Александрой учебы, когда я все еще был слишком молод, незрел и не способен предложить какой-либо девушке надежное, стабильное будущее, мы расстались в слезах. Я был так подавлен этим, что даже не пошел на церемонию вручения дипломов. Мне не с кем было поделиться своим горем. Вивиан, которая была не близко, но знакома с Александрой, была на праздновании ее диплома. Меня туда не пригласили. Мои друзья получили свои документы и разъехались.

Чтобы отметить получение диплома, я устроил себе полуторамесячные каникулы. Мы с приятелем взяли мой старый дешевый седан и поехали на Манхэттен. В пути мы спали в машине, а в Нью-Йорке была квартира, которую предоставили мне на те четыре недели, которые мы там провели. Мы обходились малым, в основном тратя деньги на бензин и еду.

В самом начале нашего путешествия на другой конец страны мы заехали в Лас-Вегас. Приехали туда около полуночи и искали место, где могли бы переночевать в машине, не привлекая внимания полиции. Найдя обширный и, по-видимому, безлюдный парк, мы остановились в нем около туалетов. Поскольку нам нужно было принять душ, мы разделись, набрали воды из крана для поливочного шланга и обтерлись водой в свете автомобильных фар. Тут мы услышали голоса – множество голосов. В парке было полно бездомных, в том числе целых семей, причем, как мы узнали на следующее утро, многие из них потеряли все свои деньги в азартных играх. К счастью для них, летние ночи были теплыми. На следующий день перед отъездом мы рискнули поболтаться у бассейна в одном из казино на Стрипе[33] и встретили там компанию из трех девушек. Они дали нам пятаков для игровых автоматов, к которым я подходил с некоторой опаской: мне еще не было двадцати одного и по закону я не имел права играть в азартные игры. Очень скоро я выиграл небольшой джекпот. Зазвенели звонки, замигали лампочки, и в лоток автомата высыпалось несколько долларов пятицентовыми монетами. Мы потратили этот дар судьбы на еду и напитки для всех пятерых.

Я был в Лас-Вегасе впервые, и он произвел на меня противоречивое, но яркое впечатление. Стрип, с его блеском и роскошью, обещавший быстрое богатство, которое можно было получить без труда, резко контрастировал с бездомными, толпящимися в парке, жертвами оборотной стороны этой мечты. Это воспоминание осталось со мной надолго: безвкусно роскошная игровая площадка, на которой простаков побуждают играть в игры, в которых, как я знал из математики, они в массе своей неизбежно проигрывают. Выигравшие становятся материалом для рекламы, затягивающей в игру все новых простаков, а гораздо более многочисленные игроки, ставя слишком много или слишком часто, в конце концов доходят до бедности или даже полного разорения. В то время я не знал, что когда-нибудь смогу дать некоторым из них возможность повернуть эту ситуацию в их пользу.

Путешествовавший со мной приятель был одним из группы тяжелоатлетов, вместе с которыми я стал тренироваться за год до того. Однажды вечером, проходя мимо котельной, находившейся в подвале на задворках общежития, я услышал металлический лязг. Заинтригованный, я заглянул в подвал и увидел трех мускулистых студентов, поднимавших гири. Когда я сказал им, что, по-моему, это занятие требует много труда и не обещает никакой определенной выгоды, они предложили поспорить со мной на молочный коктейль, что, если я буду тренироваться вместе с одним из них по часу три раза в неделю в течение года, я удвою свою силу. Хотя я не был 44-килограммовым слабаком из знаменитой рекламы Чарльза Атласа[34], я принял это пари. К концу года, как раз перед поездкой в Нью-Йорк, вес, который я мог поднять, увеличился более чем в два раза, и я с радостью отдал свой проигрыш. С этого начался мой интерес к физкультуре и здоровому образу жизни, который я сохранил на всю жизнь.

Вернувшись из путешествия, я снова взялся за работу и учебу. На первом курсе магистратуры, в 1953/54 учебном году, я подал заявку на стипендию для изучения физики в Колумбийском университете[35] и получил ее. Мне нужно было только собрать достаточно денег для жизни в Нью-Йорке. Этого мне сделать не удалось, и я вынужден был отказаться от стипендии и остаться в УКЛА. Как-то раз на следующий год, когда я писал свою диссертацию, одним воскресным днем в перерыве между учебой я пил чай с несколькими другими студентами в столовой общежития. Кто-то, съездивший перед этим в Лас-Вегас, рассказывал, что обыграть казино невозможно. Все присутствующие были с этим согласны. Таково же было и общее мнение всего мира, основанное на горьком опыте многих поколений игроков.

Система мартингала, или удвоения ставок, – это одна из многочисленных систем, разработанных игроками в надежде на выигрыш. Она часто использовалась в игре в рулетку в случаях, в которых выигрыш равен ставке игрока, например, для ставок на «красное» и «черное». В стандартном американском рулеточном колесе[36] есть восемнадцать красных чисел, восемнадцать черных чисел и два зеленых числа[37] – всего тридцать восемь ячеек. При выплате, равной размеру ставки, для каждых тридцати восьми розыгрышей можно ожидать, что ставка на красное или на черное выиграет в среднем восемнадцать раз и проиграет двадцать раз, что дает суммарный проигрыш в две ставки. Система мартингала пытается преодолеть невыгодность этого положения следующим образом. Предположим, что мы начинаем игру со ставки 1 доллар, например, на красное. После каждого проигрыша следует ставить – по-прежнему на красное – ставку, вдвое большую предыдущей. Рано или поздно наша ставка выиграет – красное обязательно когда-нибудь выпадет, – и этот выигрыш компенсирует все предыдущие проигрыши и принесет 1 доллар прибыли. После этого следует снова сделать ставку 1 доллар и повторить всю процедуру сначала; каждый выигрыш приносит игроку прибыль 1 доллар. Проблема заключается в том, что после большого числа таких удвоений игрок должен делать слишком большие ставки, которые могут превышать имеющиеся у него средства или предельный размер ставки, разрешенный в этом казино.

Бесконечное число разных последовательностей исходов азартной игры не позволяло проверить работоспособность той или иной системы ставок методом проб и ошибок. Математический анализ каждой из таких систем также казался в то время делом безнадежным, так как все время появлялись новые системы, требующие проверки. Одним из величайших достижений математики стало создание единой теоремы, доказывающей, что ни одна из таких систем не может быть успешной[38]. Эта теорема доказывала, исходя из достаточно общих предположений, что никакой метод варьирования размеров ставок не может преодолеть преимущества казино.

Припомнив возникшие у меня еще в школе идеи о предсказании физического поведения рулетки, я стал уверять прочих участников этого чаепития, что рулетку можно обыграть, несмотря на все математические доказательства обратного. Опираясь на те физические принципы, с которыми я познакомился за последние шесть лет, я объяснял, что трение постепенно замедляет катящийся по кругу шарик до тех пор, пока воздействие силы тяжести не оказывается достаточным, чтобы направить его по нисходящей спирали к центру колеса. Я утверждал, что можно вывести уравнение, которое будет предсказывать положение шарика в этом процессе. Хотя скатывающийся шарик попадает на центральный ротор, который вращается в противоположном направлении, можно использовать другое уравнение, определяющее положение ротора. Предсказательную способность таких уравнений ограничивают случайные, непредсказуемые отклонения от правильной траектории, которые математики и физики называют «шумом». Здравый смысл подсказывал, что уровень такого шума должен быть слишком высок для правильного предсказания. Я в этом сомневался и решил выяснить, как обстоит дело.

К счастью, в то время я еще не знал, что один из величайших математиков предыдущего столетия, Анри Пуанкаре, «доказал» невозможность физического предсказания поведения рулетки. Его доказательство было рациональным и предполагало наличие лишь умеренного и правдоподобного элемента случайности в предсказании места остановки шарика.

К этому моменту я уже завершил учебную программу аспирантуры по физике и сдал письменные экзамены. Последний этап работы, моя диссертация (самостоятельное научное исследование) по строению оболочек атомных ядер, над которой я работал под руководством доцента Стивена Московски, был завершен наполовину. Мне оставалось только дописать эту работу и защитить ее, но для этого мне нужно было изучить математику в гораздо большем объеме – она требовалась для выполнения сложных вычислений по квантовой механике. В то время обязательный курс математики для студентов-физиков в УКЛА был очень ограничен, и мои знания в этой области были весьма поверхностными. Работа с квантовой механикой требовала глубокого знания высшей математики, и я выяснил, что для моих исследований мне нужно было изучить такое количество материала, что с тем же успехом можно было получить кандидатскую степень по математике. Мне показалось, что я смогу защититься по математике за то же время, если не быстрее, чем по физике. Эта возможность выглядела особенно соблазнительно с учетом того, что учившиеся тогда в УКЛА аспиранты-физики часто тратили на свои диссертации лет по десять, а то и больше.

Аспирантура по физике занимала все мое время, и я постепенно перестал общаться с Вивиан, как и с большинством других своих друзей. Однажды Вивиан прислала мне рождественскую открытку с запиской: «Не пропадай». Я позвонил Вивиан, и через несколько недель мы отправились на первое свидание: мы пошли в один маленький кинотеатр в Голливуде на фильм «Река» Жана Ренуара. Несмотря на восторженные рецензии, фильм показался нам скучным и бесконечно затянутым. Когда мы выходили из кино, казалось, что свидание может быть провальным. Но потом, сидя за легким ужином, мы разговорились и снова ощутили дружеские чувства – и нечто новое. К этому моменту мы оба накопили достаточно опыта романтических отношений с другими людьми, чтобы понять, как хорошо мы подходим друг другу. Как в одном из романов Джейн Остин, которые так любила Вивиан, мы наконец поняли, что хотим быть вместе. Мне повезло, что, несмотря на давление родных, стремившихся выдать ее замуж, у Вивиан все еще никого не было, потому что она хотела найти именно того, кто ей нужен, и не соглашалась ни на кого другого.

У нас было много общего. Мы оба обожали читать и ходить на спектакли, фильмы и концерты. При том, что мы оба очень хотели детей, мы также считали правильными одни и те же принципы их воспитания. Мы собирались дать им такое образование, какого они захотят, учить их думать самостоятельно, а не полагаться на мнения специалистов и авторитетов, и поддерживать их собственный выбор жизненного призвания. Мы оба были в определенной мере интровертами (меня это касалось в большей степени) и собирались провести свою жизнь в мире науки, среди умных, образованных людей, занимаясь преподаванием, исследованиями и много путешествуя. В такой жизни нельзя было рассчитывать на большие заработки, но нам должно было хватить. Для нас было важнее то, как мы проводим свое время, а также те люди, родственники, друзья и коллеги, с которыми мы его проводим.

Хотя у нас было много общих интересов, были и различия, которые обогащали мир каждого из нас. Вивиан больше увлекали литература, люди, психология, искусство и театр, чем математика и естественные науки. Однако она обладала ясным и логичным мышлением, присущим ученым, и была способна применить его к людям и обществу. Мой вклад состоял в рациональном, научно обоснованном понимании мира природы, а она помогала мне лучше понять мир людей. Я рассказывал ей о вещах, она мне – о людях.

Родители Вивиан, Эл и Адель Синетар, познакомились в 1920-х годах в Нью-Йорке. Как и другим еврейским иммигрантам, оказавшимся в Америке без денег и не имевшим хорошего образования, им пришлось упорно трудиться, чтобы создать несколько успешных предприятий и подняться до уровня обеспеченной жизни среднего класса. Кроме того, они десятилетиями помогали добиться успеха многочисленным родственникам, также переезжавшим в Соединенные Штаты, в том числе приблизительно десятку братьев и сестер с обеих сторон и их рано или поздно рождавшимся детям. Вивиан, первая из всей своей многочисленной родни получившая университетский диплом, теперь снова оказалась в роли первооткрывателя: она первой вышла замуж за человека, не принадлежавшего к иудаизму. К счастью, я нравился обоим ее родителям.

Эл и Адель всегда были мне рады, но, возможно, дело окончательно решилось в мою пользу за одним из ужинов в их доме. Адель была известна своими кулинарными талантами и всегда подавала огромные порции борща со сметаной, куриного паприкаша, голубцов, картофельных латкес (также со сметаной) и так далее. Прожив многие годы в студенческом общежитии, в котором лучшим из блюд считалась конина, покрытая синими жилами и обладавшая подозрительно сладковатым вкусом, а лучшим десертом – консервированные персики, я всегда был голоден. Адель всегда предлагала мне, так же как и всем, кто оказывался за ее столом, взять добавки. Разрываясь между боязнью показаться невоспитанным и искушениями этого гастрономического рая, я часто соглашался. И вот однажды, когда ужин был закончен, Адель выставила на стол большое блюдо с чем-то, чего я еще никогда не видел, – это были блинчики с сыром. Я съел те два блинчика, которые мне положили, и стал ждать. Разумеется, мне предложили еще два. И еще. И еще. В конце концов я съел… двадцать, чем почти что исчерпал семейные запасы еды.

В июне того года я получил степень магистра физики и вскоре после этого сделал Вивиан предложение. Вивиан согласилась, и ее родители готовы были принять зятя, которому, учитывая размеры зарплат ученых, было суждено навечно остаться бедным. Однако свадьба должна была быть проведена по правилам иудаизма – иначе это шокировало бы всех родственников. Мы не возражали, но одна проблема все равно оставалась неразрешенной: где найти раввина, который согласился бы нас обвенчать? Наконец мы нашли того, кто был нам нужен, – молодого реформистского раввина по имени Уильям Креймер. Пятью годами раньше он занимал должность капеллана сената США. Впоследствии, в 1960 году, он проводил церемонию венчания чернокожего артиста Сэмми Дэвиса-младшего и шведской актрисы Мэй Бритт. Их свадьба имела такой острый политический резонанс, что сам Джон Фитцджеральд Кеннеди просил их (причем безуспешно) подождать и провести ее после выборов. Этот брак привел в ярость консерваторов всей Америки.

За несколько лет до этого Дэвис попал в автомобильную аварию и потерял один глаз. Позднее он перешел в иудаизм. Как-то раз, когда они вместе играли в гольф, Джек Бенни спросил у Сэмми: «Какое у тебя преимущество?» Дэвис ответил своей знаменитой репликой: «Это у меня-то преимущества?! Да я одноглазый черный еврей!»

Когда, поколение спустя, раввин Креймер проводил свадьбы обеих моих дочерей, на первой из них он сказал: «Я люблю постоянных клиентов, но попрошу вас не ждать следующего раза тридцать четыре года».

Последовавший после этого свадебный банкет шел хорошо, пока один из моих любимых школьных учителей, которого я пригласил на свадьбу, не начал громко повторять: «Я всегда знал, что он женится на “землячке”!» (он использовал слово «landsman», которое означает на идиш еврея, происходящего из той же области). К счастью, родственники старшего поколения притворились глухими, и дальше все пошло как нужно.

Мне еще повезло, что мои свойственники не видели, с каким имуществом я вступил в брак. Вся моя поношенная одежда умещалась в один чемодан со сломанным замком. Годы совместной стирки придали ее цветам общий характерно сероватый цвет с легкими оттенками фиолетового, бежевого и желтого. За пару лет до того мы с соседом по общежитию купили в складчину за 40 долларов твидовый пиджак, который по очереди надевали на свидания. Сосед преподнес мне свою половину пиджака в качестве свадебного подарка. Что у меня было, так это бесчисленные коробки книг и самодельные книжные стеллажи. В качестве полок в них использовались доски, положенные на бетонные блоки, – такова была стандартная конструкция, использовавшаяся студентами того времени.

После нашей свадьбы в январе 1956 года я начал изучать математику. Вивиан поддерживала меня в этом рискованном предприятии: я собирался пропустить курсы высшей математики, которые позволили бы мне заложить основу знаний, и прямо приступить к работе на уровне аспирантуры по принципу «либо пан, либо пропал», заполняя пробелы в знаниях по мере возможности. Когда наступило лето, несмотря на то, что Вивиан зарабатывала нам на жизнь, нам были остро необходимы дополнительные средства, которые я мог добыть за три месяца работы на полную ставку. Мой приятель по общежитию, студент инженерного факультета Том Скотт рассказал мне, что компания National Cash Register (NCR) ищет сотрудников. Я заполнил анкету, прошел собеседование, и мне предложили работу за 95 долларов в неделю! Чтобы получить эквивалент этой суммы в ценах 2016 года, ее нужно умножить на восемь. Речь шла о преподавании высших разделов современной алгебры сотрудникам компании по учебнику, который я должен был выбрать сам. Книга, которую я выбрал, «Обзор современной алгебры» Биркгофа и Маклейна[39], была настоящей легендой в области преподавания математики. Каждый день я изучал новую для себя часть материала и на следующий же день излагал ее своим ученикам.

Однажды нас с Вивиан пригласили на вечеринку в доме одной из приятельниц Тома Скотта по NCR. Там мы познакомились с ее другом, Ричардом Фейнманом, который сидел в какой-то нише и играл на барабанах бонго. В тот момент ему было тридцать восемь лет, он преподавал в Калтехе и уже считался одним из самых блестящих физиков в мире. Впоследствии Фейнман получил Нобелевскую премию, а еще позднее привлек к себе внимание всей страны, когда объяснил общественности причину катастрофы «Челленджера», в которой погибло семь астронавтов, при помощи модели, сделанной из стакана воды со льдом и резинового кольца[40].

Я слышал историю о Фейнмане и рулетке в Лас-Вегасе: увидев, как некто ставит по 5 долларов на красное или на черное, Фейнман сказал ему, что игра против казино всегда проигрышна и что он, Фейнман, готов сыграть роль казино. Они стали ходить вдвоем от одного колеса к другому, и игрок ставил против Фейнмана, говоря «красное» или «черное» до запуска колеса. Если он проигрывал, он платил Фейнману, в противном случае Фейнман платил игроку. Получилось так, что, даже несмотря на преимущество казино, игроку везло настолько, что его выигрыш дошел до 80 долларов, – после чего Фейнман вышел из игры. Хотя он выступал в роли казино и в конце концов неизбежно выиграл бы, он не хотел рисковать. Фейнман изображал в этой истории казино с игровым капиталом всего 80 долларов, которое легко могла разорить полоса везения любого игрока. Если предположить, что эта история правдива, выходит, что даже один из величайших физиков мира мог не понимать, что для покрытия связанного с игрой риска требуется гораздо больший игровой капитал (так называемый «банкролл»). Понимание баланса между риском и прибылью и правильное обращение с ним – это основная, но плохо осознаваемая задача, которая встает перед всеми игроками и инвесторами.

Если кто-нибудь на свете и знал о возможности физического предсказания поведения рулетки, это должен был быть Ричард Фейнман. Я спросил его: «Существует ли хоть какая-нибудь возможность выигрыша в рулетку?» Когда он сказал, что такой возможности не существует, я почувствовал облегчение и воодушевление. Это означало, что никто еще не придумал того, что казалось мне возможным. Вдохновленный этим, я начал серию опытов.

Однажды вечером, вскоре после нашей свадьбы, родители Вивиан пришли к нам на ужин, а меня не было. После непродолжительных поисков меня обнаружили в нашей спальне со странным V-образным деревянным желобом. Один конец желоба был поднят над полом, и я запускал из отмеченной точки на его верхнем конце стеклянные шарики, которые скатывались по желобу и катились по полу, после чего я отмечал место остановки каждого из них. Я объяснил, что ставил опыты по предсказанию результатов игры в рулетку. Но какое отношение это сооружение имело к рулетке? Представим себе круговую дорожку, по которой шарик катится по рулеточному колесу, «развернутую» в прямую линию и согнутую в виде желоба. Поднимем один конец и пустим шарик катиться с некоторой известной высоты. Эта высота определяет начальную энергию шарика, только в этой модели шарик получает ее не от бросающей его руки, а от силы тяжести. Шарик катится по полу и в конце концов останавливается под действием трения – точно так же, как рулеточный шарик замедляется при движении по своей круговой дорожке. Я пытался выяснить, насколько точно можно предсказать место остановки шарика.

Результаты этого, весьма приблизительного, эксперимента показались мне многообещающими, но мои свойственники не разделяли моего энтузиазма. Они-то надеялись, что их дочь приведет им в дом «нашего зятя-доктора» или «нашего зятя-адвоката». «А это что такое?» – недоумевали они.

Приблизительно через год после этого один из старших студентов[41], которых я учил, человек состоятельный, зная о моих интересах, подарил мне новое рулеточное колесо, точнее, уменьшенную в два раза его модель. С помощью Вивиан я стал снимать на кинопленку движение шарика вместе с секундомером, проградуированным до сотых долей секунды, чтобы точно определять момент съемки каждого кадра[42]. Предсказания были достаточно точными, но колесо и шарик содержали множество дефектов. Если – как я предполагал – такие дефекты отсутствовали в рулетках, используемых в казино, я мог рассчитывать на выигрыш. Вивиан проявляла замечательное терпение по отношению к моим опытам с рулеткой, особенно с учетом того, что они занимали время, которое я мог бы использовать для завершения своей диссертации и получения полноценной работы. Однако для меня это была очередная игра в науку – такая же, как в детстве. Я находил в ней уют – так же, как другие находят его в книгах или фильмах. Моим мотивом точно не была надежда заработать кучу денег. Меня вдохновляла возможность сделать что-то, считавшееся невозможным, устроить очередной розыгрыш – удовольствие от удавшейся проделки.

Продолжая свои опыты с рулеткой в свободное время, я сосредоточился на своей диссертации по математике. Мне повезло выбрать научным руководителем Ангуса Тейлора, который был и выдающимся математиком, и талантливым преподавателем. Он был соавтором учебника по математическому анализу, известного среди математиков под названием «Шервуд и Тейлор»[43]. Эта книга пользовалась широкой популярностью начиная с первого издания 1942 года. Я познакомился с Тейлором еще студентом, когда слушал его курс по высшим разделам матанализа, а потом работал у него ассистентом (проверял студенческие работы). Лекции этого шотландца с блеском в глазах и открытой, прямой манерой в общении были образцом ясности изложения, причем ему удавалось найти оптимальное соотношение между теорией, практическими примерами и задачами.

Когда я устраивался на должность ассистента математического факультета, я попросил у трех своих преподавателей рекомендательные письма. Несколько дней спустя я взял свое дело у секретаря факультета, чтобы проверить в нем какие-то подробности, и обнаружил, что эти отзывы случайно оставили в папке. Два из них были полны самых неумеренных похвал, но письмо Тейлора было более сдержанным. Он отмечал, что я не сразу достиг в своей работе удовлетворяющего его уровня, и добавлял, что я отличаюсь живостью ума, но иногда страдаю недостатком точности. Как я сказал Вивиан, после этого я начал беспокоиться, что могу не получить этой работы.

На собеседовании с главой факультета я спросил, как обстоят мои дела, и он сказал мне, что, хотя два из моих рекомендательных писем были превосходны, как и моя профессиональная подготовка, только третье из них, письмо профессора Тейлора, устранило все сомнения относительно того, стоит ли брать меня на должность ассистента. Мне стало дурно. Профессор Тейлор, продолжал он, почти – или даже совсем – никому и никогда не давал столь положительных отзывов. Это напомнило мне моего отца, человека доброго, но тоже скупого на похвалу. Когда я получал на экзамене девяносто девять баллов, он спрашивал: «А почему не сто?» Работать под руководством Тейлора было наслаждением, и я закончил свою диссертацию раньше срока. Однако уже шла весна 1958 года: в этом году было уже слишком поздно подавать заявления на работу научного сотрудника.

Математический факультет оставил меня преподавать еще на один год, в течение которого я искал работу. Именно поэтому получилось так, что рождественские каникулы УКЛА этого года мы с Вивиан провели в Лас-Вегасе. Там я осмотрел несколько рулеточных колес и выяснил, что, по крайней мере, насколько можно было видеть на расстоянии, они были в ухоженном состоянии, более-менее ровными и лишенными каких-либо очевидных дефектов. Колеса, которые я видел в этих казино, более чем когда-либо укрепили мою уверенность в возможности предсказания их поведения. Я считал, что мне нужно было только раздобыть настоящее колесо правильного размера и кое-какое качественное лабораторное оборудование.

4

Лас-Вегас

Мы с Вивиан решили провести часть рождественских каникул в Лас-Вегасе, потому что, стремясь привлечь побольше игроков, Лас-Вегас превратился в отличное место для недорогого отпуска. Я, двадцатишестилетний преподаватель УКЛА с кандидатской степенью по математике, зарабатывал слишком мало, чтобы небрежно относиться к деньгам. Кроме того, я считал – и считаю до сих пор, после пятидесяти лет работы финансистом, – что самый надежный способ разбогатеть состоит в том, чтобы играть только в те игры и участвовать только в тех инвестициях, в которых у меня есть преимущество. Поскольку я не знал ни одного случая, в котором игроку удалось бы обыграть казино, игра в Лас-Вегасе не входила в мои ближайшие планы.

Когда я увидел Лас-Вегас в 1958 году, я не мог представить себе нынешней сияющей ленты многоэтажных отелей, беспорядочно теснящих друг друга, перед которыми в любое время дня и ночи ползет многополосная транспортная пробка. Теперь легендарные казино – Sands, Flamingo, Dunes, Riviera и Tropicana – исчезли, принадлежавшие мафии жульнические предприятия уступили место акционерным компаниям с многомиллиардными капиталами. В то время по сторонам длинного, прямого, не забитого толпами шоссе стояло всего около дюжины одноэтажных гостинично-игровых комплексов, разделенных сотнями метров песка с клубками перекати-поля.

Как раз перед нашим отъездом мой коллега профессор Роберт Зоргенфрей рассказал мне о недавно появившейся стратегии игры в блэкджек[44], позволявшей игроку, как утверждалось, свести преимущество казино до уровня меньшего, чем в любой другой азартной игре. Следующей по выгодности игрой была баккара, в которой преимущество заведения составляет всего 1,06 %, а затем шла игра в крэпс, для некоторых ставок в которой оно было равно 1,41 %. Новое значение – 0,62 % – было настолько близко к равенству шансов, что я собирался рискнуть несколькими долларами просто развлечения ради. Эта стратегия, разработанная четырьмя математиками во время их военной службы, охватывала несколько сотен возможных решений, с которыми может столкнуться игрок. Я выписал основные ее положения на карточку, которая помещалась в мою ладонь. Весь мой предыдущий опыт игры в казино сводился к тому случаю, в котором я разыграл несколько монет в игровом автомате.

После того как мы устроились в гостинице, мы отправились в казино. Пробравшись среди посетителей бара, курильщиков и игровых автоматов, я нашел два ряда столов для блэкджека, разделенных проходом, или «ямой», в которой можно было найти запасы фишек и карт, а также официанток, предлагавших клиентам-«простакам» алкогольную нирвану. За всем этим пристально следил инспектор зала. Дело было в середине дня, и за немногими работающими столами было полно игроков. Когда мне удалось найти себе место, я выложил весь свой банкролл, стопку из десяти долларовых монет, на зеленое сукно стола рядом со своим «боксом» – местом, предназначенным для моих ставок. Так как казино имело, хоть и небольшое, преимущество, я не рассчитывал выиграть, но, поскольку я собирался изготовить устройство для предсказания игры в рулетку, а до этого я никогда не играл в азартные игры, было самое время набраться опыта. Я не знал практически ничего ни о казино, ни об их истории, ни о принципах работы. Я был подобен человеку, просмотревшему кулинарные рецепты, но никогда не заходившему на кухню.

Игра, в которую я собирался играть – блэкджек, или «двадцать одно», – почти точно соответствует старинной испанской игре в «двадцать одно», упоминавшейся в рассказе Сервантеса еще в 1601 году. В середине XVIII века, в разгар охватившей тогда Европу моды на азартные игры, французы называли ее «vingt-et-un». Впоследствии, уже в XX веке, когда эта игра появилась в игорных заведениях США, в ней иногда предлагались премии за определенные комбинации карт. В частности, если первыми двумя картами игрока были туз пик и один из двух черных валетов[45], игрок получал выплату из расчета десять к одному. Хотя это правило вскоре отменили, название игры прижилось, а кроме того, блэкджеком называют теперь любое сочетание из двух карт стоимостью 21 очко – то есть состоящее из туза и любой десятиочковой карты.

Игра начинается с того, что игроки выкладывают свои ставки в расположенные перед ними «боксы»; затем дилер раздает по две карты каждому из игроков и самому себе. Первая из карт дилера сдается в открытую, лицевой стороной вверх, и видна всем участникам, а вторая кладется под нее вверх рубашкой. Затем дилер спрашивает каждого участника по очереди, как он хочет разыгрывать свою «руку» (то есть сданные ему карты), начиная с игрока, сидящего слева от дилера.

Цель как игрока, так и дилера состоит в том, чтобы набрать на картах сумму, как можно более близкую к 21 очку, но не превышающую этого значения. Превышение называется перебором и означает немедленный проигрыш. Тузы стоят по 1 очку или 11 очков на усмотрение игрока. Десятки, валеты, дамы и короли стоят по 10 очков и называются десятиочковыми картами, или попросту десятками. Стоимость остальных карт, двоек, троек и так далее, до девяток включительно, равна их номиналу. Как правило, дилер обязан прикупать карты, пока не наберет 17 или более очков, после чего он должен прекратить прикупать, или «остановиться». Игрок может остановиться в любой момент. Преимущество дилера состоит в том, что игрок первым рискует получить перебор: в этом случае он немедленно теряет свою ставку, даже если дилер впоследствии тоже наберет больше 21, хотя, по сути дела, в этом случае получается ничья. Поскольку игрок проигрывает, когда и он, и дилер перебирают, у игрока, следующего стратегии дилера, вероятность победить приблизительно на 6 % меньше, чем у дилера.

И вместе с тем дилер играет по жестким правилам, которые не распространяются на игрока, что дает игроку большую свободу выбора. Такая гибкость в выборе вариантов розыгрыша карт может влиять на исход игры самым замечательным образом. В частности, еще до принятия решения о прикупе или остановке игрок, получивший с раздачи две карты одинакового достоинства, например пару девяток (9, 9), может разделить такую пару на две новые руки, добавив вторую ставку, равную исходной, и получив к каждой из карт разделенной пары еще по одной карте. После этого он разыгрывает эти две руки по очереди. Разделять пары следует не всегда. Например, разделение пары восьмерок обычно бывает выгодно, а разделение пары десяток – обычно нет. Кроме того, игрок может перевернуть свои первые две карты лицевой стороной вверх и увеличить свою ставку в два раза, после чего он получает еще одну – и только одну – карту. Этот прием называется удвоением ставки. В отличие от дилера, игрок также может прикупать или остановиться на любой сумме, меньшей или равной 21.

Когда я сел за стол, находившиеся за ним игроки сильно проигрывали. Меня беспокоило, смогу ли я сверяться с карточкой стратегии, которая была у меня в руке. Не выгонят ли меня? Не запретят ли мне пользоваться карточкой? Вместо этого меня подняли на смех. Когда я задерживал игру, сверяясь со своей карточкой, дилер покровительственно давал мне «полезные» советы по розыгрышу моей руки и всячески демонстрировал собравшимся, что ему приходится иметь дело с сельским олухом. Посмеиваясь над моими необычными ставками, зрители недоумевали, кому может прийти в голову разделять пару ничтожных восьмерок, удваивая тем самым сумму вероятного проигрыша, когда открытая карта дилера – мощный туз. Какой дурак будет останавливаться на жалких 12 против открытой у дилера слабой четверки? Всем было ясно, что мои десять долларов скоро окажутся в кармане дилера. Или нет?

Я играл неспешно и обдуманно, и мне удавалось сохранить свои фишки. Потом случилось нечто странное. Мне раздали туза и двойку. Поскольку туза можно считать за 1 очко или за 11 очков, моя сумма была равна 3 или 13. Затем я прикупил двойку, потом – тройку. Теперь у меня на руках были Т, 2, 2 и 3, а сумма была равна 8 или 18. Открытая карта дилера была девяткой; его закрытая карта могла быть или не быть десяткой, дававшей ему сумму 19 очков, но в любом случае моя рука с 18 очками уже была очень неплохой. Только полный идиот продолжил бы в такой ситуации прикупать, рискуя разрушить такую хорошую руку. Однако согласно стратегии следовало прикупить еще одну карту. Так я и сделал. Мне пришла шестерка, что вызвало в публике веселье и несколько удовлетворенных возгласов. Теперь я должен был считать своего туза за 1 очко, и моя сумма была равна 14! «Так ему и надо», – сказал один из зрителей. Шестой картой пришел туз, и моя сумма выросла до 15. «Переберешь, и по заслугам», – пробормотал еще один непрошеный советчик. И я прикупил седьмую карту. Это была шестерка! Теперь у меня на руках были Т, 2, 2, 3, 6, Т и 6 – семь карт с суммой 21 очко. Такое случается очень редко.

Когда кратковременный шок прошел, некоторые зрители сказали, что мне причитается премия 25 долларов. Дилер сказал, что нет, ее выплачивают только в нескольких заведениях в Рино. Я не знал о такой премии. Но мне показалось, что было бы забавно создать впечатление, что я пожертвовал своими восемнадцатью, предвидя 21 на семи картах. «И как знать, может быть, они мне еще и заплатят». Мне конечно же ничего не заплатили. Но веселье и снисходительное отношение некоторых зрителей сменились почтительностью, вниманием и даже некоторой опаской[46].

Еще минут через пятнадцать я проиграл в общей сложности восемь с половиной долларов из своих десяти и вышел из игры. Но с этого момента, к ужасу Вивиан, я «подсел» на блэкджек – хотя и не в обычном смысле этого слова. В этот день я ощутил окружавшую столы для блэкджека атмосферу невежества и предрассудков, и она убедила меня в том, что даже хорошие игроки понятия не имеют о той математике, которая лежит в основе этой игры. Я вернулся домой, полный решимости найти способ выигрывать в ней.

Если бы я знал больше об истории азартных игр и об усилиях, которые веками тратились на их математический анализ, я, может быть, и не взялся бы за блэкджек. Всякому, кто видел блеск Лас-Вегас-Стрип и бум отрасли азартных игр, благодаря которому лотереи и казино распространились на большинство штатов, очевидно, что огромное количество людей теряет в азартных играх громадное количество денег – десятки миллиардов долларов в год. Более того, математики доказали, что в большинстве азартных игр, предлагаемых в казино, преимущество заведения не может уменьшить никакая система варьирования ставок. Многие поколения игроков занимались поисками невозможного. Игроки плохо осознают неизбежность проигрыша в долговременном масштабе, так как каждый из них играет сравнительно короткое время, что позволяет некоторым из игроков оставаться в выигрыше благодаря чистому везению.

Это справедливо для любой игры, в которой преимущество сторон поддается вычислению, а размеры выплат не зависят от ставок, сделанных в предыдущих розыгрышах или другими игроками. Примерами таких игр могут служить орлянка, крэпс, кено, рулетка или «денежное колесо» – при условии, что у игрока нет устройства, предсказывающего, например, результат вращения колеса. Скачки и фондовый рынок отличаются от таких игр, поскольку вычисление вероятностей невозможно, а ставки других игроков могут повлиять на размер выплаты.

Вера в неизбежность выигрыша казино в долговременном масштабе подкреплялась соображениями «здравого смысла»: если бы в блэкджек можно было выигрывать, казино либо изменили бы правила, либо вообще отказались бы от этой игры. Ничего этого пока что не происходило. Но, убедившись на своих опытах в возможности предсказания рулетки, я не собирался принимать на веру и эти утверждения относительно блэкджека. Я решил проверить самостоятельно, может ли игрок систематически выигрывать.

5

Покорение блэкджека

В блэкджеке меня привлекали не деньги. Хотя нам и не помешали бы несколько лишних долларов, мы с Вивиан были готовы к обычной жизни ученых с небольшими доходами. Меня занимала возможность найти способ выигрывать силой мысли, не выходя из собственной комнаты. Мне также было любопытно исследовать мир азартных игр, о котором я тогда ничего не знал.

Вернувшись из Лас-Вегаса, я отправился в библиотеку УКЛА, в тот ее отдел, где хранились исследовательские статьи по математике и статистике. Я нашел том, в котором была статья[47] о стратегии, по которой я играл в казино, и стал читать ее, не отходя от полки. Как всякий математик, я слышал, что создание выигрышной системы, по общему мнению, невозможно, но я не знал, почему это так. Я знал, что начало теории вероятностей положила написанная более четырехсот лет назад книга об азартных играх. Предпринимавшиеся в последующие столетия попытки найти выигрышную систему стимулировали развитие этой теории и в конце концов привели к доказательству того, что создание выигрышной системы для игр, в которые играют в казино, в большинстве случаев невозможно. Теперь мне на помощь пришла привычка все проверять самостоятельно.

Просматривая уравнения, я внезапно понял, как можно выиграть в этой игре и как доказать такую возможность. Я начал с того, что стратегия, которую я использовал в казино, предполагала, что в игре с равной вероятностью может быть сдана любая карта. В этом варианте она уменьшала преимущество казино до всего лишь 0,62 %, самого низкого значения, которое можно найти в какой-либо из азартных игр. Но я осознал, что по ходу игры шансы на выигрыш должны изменяться в зависимости от того, какие карты еще остались в колоде: уровень преимущества должен колебаться, иногда в пользу казино, а иногда – и в пользу игрока. Игрок, отслеживающий появление карт, мог бы изменять размеры своих ставок в соответствии с такими колебаниями. Общая картина, возникшая у меня в голове на основе идей, почерпнутых в одном из курсов высшей математики[48], позволяла предположить, что преимущество игрока во многих случаях может быть значительным. Более того – и это тоже была новая идея, – я понял, как игрок может обобщать и использовать эту информацию в реальной игре за столом казино.

Я решил начать с определения оптимальной стратегии для игры с использованием знания уже вышедших карт. В таком случае я мог бы ставить больше, когда шансы были благоприятны для меня, и меньше в других ситуациях. Хотя казино выигрывало бы большее число мелких ставок, я смог бы выигрывать большинство крупных. При достаточном увеличении ставок в благоприятных ситуациях я мог бы выйти вперед и остаться в выигрыше.

Я вернулся домой из библиотеки УКЛА и стал обдумывать свои дальнейшие действия. Почти сразу же я написал Роджеру Болдуину, одному из четырех авторов статьи о блэкджеке, и попросил его прислать мне подробности их вычислений, объяснив, что хочу заняться углубленным анализом игры. Через несколько недель он великодушно прислал мне все расчеты – две большие коробки лабораторных журналов, заполненных тысячами страниц вычислений, которые авторы статьи выполнили на настольных калькуляторах, пока служили в армии. Весной 1959 года, урывками находя время, не занятое преподавательской работой и исследованиями на математическом факультете УКЛА, я изучил эти материалы до мельчайших подробностей. Со все возрастающим возбуждением я старался как можно быстрее разделаться с огромным объемом расчетов, отделявшим меня от создания выигрышной системы.

Стратегия Болдуина была оптимальной для игры, в которой ничего не известно об уже разыгранных картах. Анализ, представленный в статье, был выполнен для игры в одну колоду, потому что в то время это был единственный вариант игры, используемый в Неваде. Группа Болдуина также доказала, что рекомендации ведущих специалистов по азартным играм были неправильными и приводили к необоснованному увеличению преимущества казино на 2 %.

Таблица стратегии для блэкджека должна подсказывать игроку правильные действия в каждом из случаев, соответствующих одной из десяти возможных открытых карт дилера и одному из пятидесяти пяти возможных вариантов пар карт, сданных игроку. Чтобы найти наилучший вариант розыгрыша карт игроком в этих 550 разных ситуациях, нужно рассчитать все возможные варианты раздачи следующих карт, а также результаты игры и размеры выплаты для каждого из них. Могут существовать тысячи, даже миллионы разных вариантов розыгрыша каждой руки. Объем вычислений для всех 550 возможных ситуаций – и это если рассматривать только случай игры в одну полную колоду – огромен. Если игроку приходит пара, таблица стратегии должна подсказать ему, стоит ли разделять эту пару. После этого нужно решить, удваивать ли ставку: если игрок это делает, размер ставки увеличивается в два раза, а игрок получает в дополнение к двум первым картам руки еще одну, и только одну, карту. Наконец, нужно принять последнее решение – продолжать прикупать карты или «остановиться». Я собирался, определив выигрышную стратегию, изложить все эти мириады решений в форме маленькой наглядной карточки, такой же, какую я сделал себе для стратегии Болдуина. Это позволило бы получить визуальное представление о схемах игры и значительно облегчило бы запоминание оптимальных действий в каждом из 550 возможных случаев.

Вычисления, произведенные группой Болдуина для полной колоды, были приблизительными, так как на проведение точных расчетов на настольных калькуляторах не хватило бы и всей жизни. Работа, за которую я взялся в 1959 году, была гораздо более масштабной, так как мне нужно было вывести стратегию для всех миллионов вариантов частично разыгранной колоды[49]. Чтобы оценить масштабы этой задачи, предположим, что дилер начинает раздачу со «сноса» одной карты – именно такова была в то время обычная практика. Это означает, что он берет верхнюю карту колоды и перекладывает ее вниз, перевернув ее лицевой стороной вверх, чтобы знать впоследствии, что эту карту не следует разыгрывать. В игре остается пятьдесят одна карта. Поскольку снесенная карта может иметь одно из десяти возможных значений – туз, 2… 9 или 10, – мы получаем десять разных случаев, которые нужно проанализировать. Что, если, как это часто случается, нам удалось увидеть снесенную карту и мы хотим использовать знание о том, что она вышла из игры? Можно применить к каждому из этих десяти случаев анализ Болдуина и составить для каждого из них по таблице стратегии для всех 550 возможных игровых ситуаций. Тогда мы получим одиннадцать таблиц: одну для полной колоды и по одной для каждого варианта с одной недостающей картой.

Теперь предположим, что нам известны две недостающие карты, а в игре остается всего пятьдесят карт. Каково число возможных колод по пятьдесят карт? Поскольку существует сорок пять вариантов составления пар из карт разного значения – (Т, 2), (Т, 3)… (Т, 10); (2, 3), (2, 4)… (2, 10); и так далее – и десять вариантов составления пар одинаковых карт – (Т, Т), (2, 2)… (10, 10), – это число равно пятидесяти пяти. Это порождает еще пятьдесят пять расчетов и пятьдесят пять таблиц стратегии, составление каждой из которых при помощи настольного калькулятора, по методу группы Болдуина, может занять двенадцать человеко-лет. Продолжая в том же духе, можно составить таблицы стратегии для всех таких неполных колод. Для колоды из пятидесяти двух карт существует около тридцати трех миллионов вариантов таких частично разыгранных колод, что дает в конечном счете гигантскую[50] библиотеку из тридцати трех миллионов таблиц стратегии.

Столкнувшись с перспективой четырехсот миллионов человеко-лет вычислений, результатом которых стал бы вагон стратегических таблиц, десятикилометровая картотека, я попытался упростить задачу. Я предположил, что выбор стратегии и преимущество игрока при частично использованной колоде должны в основном зависеть от содержания в колоде – или, что то же, процентной доли – карт каждого типа, а не от их абсолютного количества.

Так оно и оказалось, а это означало, что, например, ситуация, в которой среди сорока еще не разыгранных карт имеется 12 десяток, аналогична случаю 9 десяток из тридцати оставшихся карт или 6 десяток из двадцати карт, поскольку во всех этих случаях содержание десяток одинаково и равно 3/10, то есть 30 %. Таким образом, при подсчете карт важно учитывать не число оставшихся карт, а это соотношение.

Я начал с рассмотрения того, как изменяются стратегия и преимущество игрока при изменении содержания карт каждого типа. Я собирался изъять из колоды все четыре туза, провести вычисления и посмотреть, что получится. Потом то же можно было повторить, изъяв из колоды только четыре двойки, потом только четыре тройки и так далее.

Я начал эту работу в весеннем семестре 1959 года. В течение года после защиты диссертации в июне 1958-го я преподавал в УКЛА. Так получилось потому, что я защитил диссертацию раньше, чем мы с моим научным руководителем Ангусом Тейлором могли ожидать. В результате я не искал преподавательской работы, считая, что она понадобится мне еще через год. Профессор Тейлор временно устроил меня в УКЛА, а затем помог в поиске работы на следующий год. Из полученных предложений меня больше всего привлекали должность преподавателя математики в Массачусетском институте технологий (МИТ), учрежденная в память Кларенса Мура, и работа в корпорации General Electric (GE) в городе Скенектади, Нью-Йорк. В GE я должен был, используя свое физическое образование, рассчитывать параметры орбит для космических проектов. Казалось, что эта работа может довольно долго оставаться интересной, но я не думал, что она даст мне достаточно свободы в научной деятельности, чтобы заниматься тем, что меня интересует. Рассчитывая найти такую свободу в качестве университетского преподавателя, я выбрал для первого этапа МИТ.

Мы переехали в МИТ в июне 1959 года. Для переезда я купил за 800 долларов на полицейском аукционе черный седан «понтиак» и поехал на нем через всю страну со взятым напрокат двухколесным грузовым прицепом. Он был набит нашими пожитками. Наш первый ребенок должен был родиться через два месяца, поэтому Вивиан осталась с родителями в Лос-Анджелесе, а я отправился в Кембридж, Массачусетс, готовить нашу квартиру и заниматься математическими исследованиями, на которые был выделен кратковременный грант. Поскольку по условиям этого гранта я должен был работать в МИТ до середины августа, а роды ожидались всего на несколько дней позже, я очень беспокоился, что могу не успеть вернуться. Этим летом мы с Вивиан созванивались почти каждый день. К счастью, результаты всех ее медицинских осмотров были превосходными.

Двум японским математикам, которые находились в УКЛА в командировке, нужно было попасть в Нью-Йорк. Я был рад взять их с собой при условии, что часть пути они будут вести машину. Однако где-то посреди штата Огайо, на пустынном шоссе, я был резко пробужден от глубокого сна около часа утра визгом тормозов и резкими рывками машины. Мы остановились всего в нескольких сантиметрах от большой бело-коричневой коровы, переходившей дорогу неспешным зигзагом. Поскольку тормоза были только на автомобиле, а тяжело груженный прицеп увеличивал нашу массу вдвое, в два раза увеличился и наш тормозной путь. Перед отъездом я тщательно объяснил все это своим спутникам, но, по-видимому, без особого успеха. Остаток пути я сам вел машину, преодолевая усталость.

Когда я добрался до Кембриджа, мне было о чем подумать. Я никогда до этого не был в районе Бостона и никого там не знал. Постоянные сотрудники и преподаватели института по большей части разъехались на лето, но факультет снял для нас прекрасное жилище – первый этаж величественного трехэтажного частного дома в Кембридже. Поскольку заранее я его не видел, я был приятно поражен размерами жилья и любезностью квартирной хозяйки, вдовы-ирландки, которая жила там с двумя младшими из своих пяти сыновей.

Днем я занимался математическими исследованиями по своей работе, но после ужина проходил по почти безлюдным зданиям института в вычислительный зал. Каждую ночь с восьми часов и почти до рассвета я работал там на калькуляторах фирмы Monroe. Это были шумные электромеханические устройства размером приблизительно с большую пишущую машинку. Они умели складывать, вычитать, умножать и делить – приблизительно так же, как самые дешевые из современных карманных цифровых калькуляторов. Кондиционера там не было, и я работал голым по пояс; мои пальцы летали над щелкающей клавиатурой, и влажная ночь летнего Кембриджа оглашалась жужжанием и ворчанием калькулятора.

Как-то утром, часов около трех, я вышел на улицу и не нашел там своей машины, которую я оставил на обычном месте. Когда я вернулся в здание, чтобы вызвать полицию, дружелюбный студент-полуночник сказал мне, что, возможно, как раз полиция и виновата в исчезновении машины. Я позвонил в полицейский участок и выяснил, что мою машину отвезли на штрафную стоянку. Когда я заметил, что она была припаркована в разрешенном месте, полицейский дежурный объяснил, что, поскольку они видели ее каждую ночь в одном и том же месте, они решили, что машина брошена. Я поспешил в дежурный суд в центре города, где судья, к которому я обратился, наорал на меня и пригрозил оштрафовать меня на 100 долларов, если я скажу еще хоть слово. Дружественный студент, который отвез меня в суд, объяснил, что у полиции есть взаимовыгодные отношения со штрафной стоянкой и что, если я буду настаивать на своей невиновности, штраф за арест моей машины может быстро вырасти. На следующее утро я выкупил свою машину со штрафной стоянки, заплатив что-то около сотни долларов. Эта сумма соответствовала моей недельной зарплате. Добро пожаловать в Бостон! К счастью, мой новый город был при этом очень красив и богат по части науки, образования, культуры и искусства.

Шли недели, и гора моих вычислений росла и росла. Однако, хотя я использовал некоторые упрощенные методы для увеличения своей производительности, продвигался я очень медленно. Выполнение всех этих расчетов вручную грозило занять сотни, если не тысячи, лет. И тут я узнал, что в МИТ есть компьютер IBM 704 и что я, как член преподавательского состава, имею право им пользоваться. Я научился программировать на языке FORTRAN, который использовала эта машина, по книге, которую я взял в вычислительном центре.

В августе 1959 года я полетел в Лос-Анджелес: это было за четыре дня до рождения нашего первого ребенка. Мы знали, что у нас будет девочка, и несколько недель мучительно пытались выбрать ей имя. Мы перебрали множество вариантов, которые нравились одному из нас, но ни один из них не казался подходящим нам обоим. Тогда мы призвали на помощь брата Вивиан: он изучал в УКЛА риторику и обладал очень хорошим чувством языка; впоследствии он стал выдающимся юристом. Он придумал имя «Рон» (Raun), созвучное многим приятным словам, например «dawn» или «fawn»[51]. Никто из нас не встречал раньше этого имени, но оно нам очень понравилось, на нем мы и остановились.

Месяц спустя я вернулся в МИТ вместе с Вивиан и нашей новорожденной дочкой и приступил к преподавательской и исследовательской работе. В то время, как и сейчас, математический факультет МИТ был одним из лучших в мире, и от его молодых преподавателей ожидали многого. В каждом семестре я вел два курса, так что я тратил шесть часов в неделю собственно на занятия, от двенадцати до пятнадцати часов на подготовку к лекциям, еще несколько часов на встречи со студентами, приходившими в мой кабинет за помощью, плюс время на составление и проверку домашних заданий и экзаменационных работ. Мы также должны были вести собственную исследовательскую работу и публиковать ее результаты в научных журналах. Статья, отправленная в такой журнал, принималась к публикации только после проверки специалистами в соответствующей области, имена которых автору статьи были неизвестны, – так называемыми рецензентами. Часто приходили отказы. Все те, кто намеревался преуспеть в научной иерархии, жили по принципу «публикация или смерть». Несмотря на все это, я продолжал работать над своей программой «произвольных подмножеств» в блэкджеке для компьютера IBM 704, поочередно испытывая и исправляя один модуль программного кода (или «подпрограмму») за другим.

704-я машина была одним из первых централизованных электронных компьютеров-мэйнфреймов, одной из серии все более мощных моделей, которые разрабатывала компания IBM. В то время пользователь вводил свои инструкции при помощи перфокарт размером приблизительно с однодолларовую купюру. На перфокарте было восемьдесят колонок, в каждой из которых содержалось по десять продолговатых вертикальных ячеек. Я вставлял каждую карту в кнопочный перфоратор и печатал как на пишущей машинке. Каждый раз, когда я нажимал на клавишу, машина пробивала отверстия в одной из вертикальных колонок и переходила к следующей. Расположение отверстий соответствовало кодированному представлению буквы, цифры или другого символа, изображенного на нажатой клавише.

Я оставлял пачки перфокарт, перевязанные резиновой лентой, в специальном лотке в вычислительном центре. Их забирали оттуда и вводили в машину IBM 704, которая считывала с них мои инструкции. Результатов нужно было ждать несколько дней, так как компьютер МИТ использовали еще три десятка университетов Новой Англии (в том числе Амхерст, Бостонский колледж и Брандейский университет).

По мере того как я осваивал этот странный новый язык, работа шла все быстрее. Я разбил свою компьютерную программу на несколько разделов, или подпрограмм, каждую из которых я испытывал по отдельности, исправлял и проверял на соответствие другим частям программы. Наконец, в начале 1960 года, я собрал их в единое целое и запустил всю программу сразу. Первые результаты показывали, что преимущество казино при оптимальной игре игрока, но без учета ранее разыгранных карт составляет 0,21 %[52]. То есть игра дает всем практически равные шансы. Влияние подсчета карт, способное дать игроку преимущество, может быть совсем малым! Однако, поскольку выполнить все необходимые вычисления за имеющееся время не могла даже такая машина, как IBM 704, я сделал некоторые части расчетов приблизительными. Я знал, что такие упрощения приводят к результатам, несколько худшим точных. Это означало, что преимущество игрока в реальной игре должно быть даже большим, чем можно было заключить по результатам моих вычислений.

По мере увеличения производительности компьютеров я постепенно избавлялся от этих приближений в вычислениях. Двадцать лет спустя, к 1980 году, наконец появились компьютеры, мощность которых позволила показать, что точное значение преимущества при игре в одну колоду по правилам блэкджека, изложенным в книге «Обыграй дилера» (Beat The Dealer)[53], которую я написал после выполнения тех расчетов, составляет +0,13 % в пользу игрока. Игроки, использовавшие мою стратегию, все время имели небольшое преимущество перед казино, даже если они не отслеживали разыгрываемые карты. Но главное достоинство моей методики состояло в том, что я мог проанализировать игру не только для полной колоды, но и для любого набора карт. Я мог изучить то влияние, которое изъятие определенных карт из колоды оказывает на игру.

Теперь я заставил компьютер исследовать ранее неизвестное: проанализировать игру в отсутствие всех четырех тузов. Сравнив результаты с данными, уже полученными для полной колоды, я мог бы увидеть, как тузы влияют на игру. Через несколько дней ожидания я забрал из выходного лотка свою довольно толстую пачку перфокарт (мне вдруг пришло в голову, что я пытался исследовать карточную игру при помощи карт). Компьютер проделал вычисления, требовавшие тысячи человеко-лет, всего за десять минут машинного времени. Я смотрел на результаты с большим волнением: они должны были либо подтвердить мою правоту, либо сокрушить все мои надежды. Получалось, что исчезновение тузов приводит к преимуществу казино в размере 2,72 %: преимущество игрока уменьшалось на 2,51 % по сравнению с 0,21 %-м преимуществом, которое казино имело в общем случае. Хотя это означало большое увеличение преимущества казино, на самом деле это был превосходный результат.

Он давал убедительное доказательство правильности того озарения, которое пришло ко мне в библиотеке УКЛА, – что в этой игре можно выиграть, а точнее, что по мере розыгрыша карт происходят большие изменения преимущества, как в пользу казино, так и в пользу игроков. Математические результаты также показывали, что если удаление определенного набора карт из колоды изменяет шансы на выигрыш в одну сторону, то добавление в колоду равного числа таких же карт должно привести к равному по величине изменению этих шансов в другую сторону. Это означало, что колода, «богатая», а не «бедная» тузами, должна давать игроку большое преимущество. Так, при увеличении содержания тузов в колоде в два раза, – например, когда все четыре туза присутствуют в числе двадцати шести оставшихся карт (половины колоды)[54], – преимущество игрока должно увеличиться приблизительно на 2,51 %, и в сочетании с исходным преимуществом заведения 0,21 % игрок должен получить чистое преимущество около 2,30 %.

Каждые два или три дня я возвращался в вычислительный центр и забирал результаты очередного расчета, выполнение каждого из которых вручную заняло бы тысячу человеко-лет. Теперь я знал, что происходит при удалении из колоды четырех карт любого одного типа[55]. Наиболее невыгодным для игрока было изъятие тузов, за ними следовали десятки, удаление которых увеличивало преимущество заведения на 1,94 %. Однако изъятие «мелких» карт – двоек, троек, четверок, пятерок и шестерок – приносило игроку огромную выгоду. Наибольший эффект давало удаление пятерок: в этом случае исходное преимущество казино, равное 0,12 %, превращалось в гигантское преимущество игрока, составлявшее 3,29 %.

Теперь я мог разработать множество разнообразных выигрышных стратегий на основе отслеживания разыгранных карт. Анализ, который я провел в МИТ на IBM 704, дал базовые результаты, легшие в основу системы подсчета пятерок, большей части системы подсчета десяток и концепции стратегии, которую я назвал абсолютной. В ней каждой карте присваивается некоторое число очков, пропорциональное тому воздействию, которое эта карта оказывает на игру: туз имеет значение –9, двойка – +5 и так далее, вплоть до десятки, которая считается за –7. Хотя вести такой подсчет в уме практически невозможно, оказалось, что многие более простые системы также могут быть вполне эффективными. Одно из наиболее удачных компромиссных решений, сочетающих в себе действенность и простоту использования, заключается в следующем: появляющимся в игре мелким картам (от двойки до шестерки) присваивается значение +1, картам среднего достоинства (семеркам, восьмеркам и девяткам) – 0, а –1 – крупным картам (от десятки до туза). Из результатов моего компьютерного анализа кто угодно мог вывести все подробности почти всех используемых сейчас систем подсчета карт в блэкджеке.

Интуитивно эти результаты казались вполне логичными. Например, когда у дилера на руке 16, он обязан прикупать. Если он прикупает крупную карту, которая дает ему сумму, превышающую 21, он проигрывает, а если он получает мелкую карту, он остается в игре. Пятерка дает ему 21, наилучший из возможных вариантов. Поэтому дилеру выгодно, чтобы колода была богата мелкими картами и бедна крупными. И в то же время при высоком содержании в колоде тузов и десяток увеличивается и количество сочетаний из двух карт, дающих 21 очко, или блэкджеков. Как игрок, так и дилер получают блэкджек приблизительно в 4,5 % случаев, но игрок получает за него выплату, равную полуторному размеру сделанной ставки, а дилер выигрывает только ставку игрока, то есть игрок получает большую выгоду.

Принцип отслеживания пятерок позволяет создать очень простую выигрышную систему. Предположим, что игрок делает меньшие ставки при наличии в колоде оставшихся пятерок и более крупные в их отсутствие. Вероятность выхода из игры всех пятерок возрастает по мере уменьшения числа карт в колоде. Когда в колоде остается двадцать шесть карт, такая ситуация возникает приблизительно в 5 % случаев, а когда остается всего 13 карт, – в 30 % случаев. В таких условиях игрок получает преимущество 3,29 %, и если он делает очень крупные ставки, то в долговременном масштабе он должен оставаться в выигрыше.

Для реальной игры в казино я разработал гораздо более действенную выигрышную стратегию, основанную на колебаниях содержания в колоде десятиочковых карт. Хотя мои расчеты показывали, что каждая отдельная десятка влияет на состояние игры слабее, чем пятерка, следует учесть, что десяток в колоде содержится в четыре раза больше. Колебания «богатства десятками» получаются более сильными и дают игроку большее количество более благоприятных возможностей.

Когда летом 1960 года мы всей семьей ехали из Бостона в Калифорнию, мне, хоть и не без труда, удалось убедить Вивиан заехать в Лас-Вегас, чтобы испытать на практике стратегию подсчета десяток. Мы сели играть в блэкджек в одном из казино в центре города, на Фримонт-стрит. У меня был банкролл 200 долларов[56] (что соответствует 1600 долларам в ценах 2016 года) и карточка размером с ладонь с изложением моей новой стратегии. Я надеялся не пользоваться карточкой, чтобы не привлекать к себе внимания. Эта карточка была совсем не похожа на все предыдущие варианты. Она не только подсказывала мне, как разыгрывать все возможные руки при всех возможных открытых картах дилера, но и показывала, сколько следует ставить и как принимаемые в игре решения изменяются в зависимости от изменений содержания десяток. Поскольку в полной колоде содержится 16 десяток и 36 прочих карт, я начал счет со значений «36, 16», что соответствует отношению числа прочих карт к числу десяток, равному 36: 16 = 2,25.

Мы с Вивиан сели за стол вместе – она ставила по 25 центов, просто чтобы оставаться рядом со мной. По ходу игры я отслеживал использованные десятки и прочие карты и уменьшал число остающихся в колоде. Каждый раз, когда мне нужно было сделать ставку или принять решение в игре, я пересчитывал отношение, используя последние на этот момент числа. Отношение, меньшее 2,25, означает, что колода богата десятками; при отношении, равном 2,0, игрок имеет преимущество около 1 %. При отношениях, равных или меньших 2,0, то есть при уровнях преимущества, равных или больших 1 %, я ставил от 2 до 10 долларов, в зависимости от величины преимущества. В прочих случаях мои ставки были по 1 доллару.

Вивиан с тревогой наблюдала за тем, как я постепенно проиграл 32 доллара. Тут мой дилер сказал недружелюбным тоном: «Сходили бы вы за деньгами – они вам сейчас понадобятся». Почуяв неладное, Вивиан сказала: «Пойдем отсюда». Хотя я и проиграл, я был удовлетворен, потому что продемонстрировал, что могу играть по системе подсчета десяток с обычной скоростью игры в казино, не подглядывая в свою карточку. Проигрыш 32 доллара вполне вписывался в диапазон возможных исходов, предсказанный моей теорией, так что у меня не возникло причин усомниться в правильности моих результатов. Так как больше в этот день я не мог узнать ничего нового, я ушел, лишившись денег, но, как я наделся, приобретя знания.

Мои друзья-математики в МИТ были поражены, когда осенью я рассказал им о своем открытии. Некоторые считали, что мне следует как можно скорее опубликовать свои результаты, прежде чем кто-нибудь повторит мое открытие или украдет мою идею, чтобы выдать ее за свою. Меня не нужно было долго уговаривать, так как однажды я уже обжегся на этом. Когда я еще был в УКЛА, мой научный руководитель Ангус Тейлор посоветовал мне послать часть моей математической работы[57] одному известному калифорнийскому математику и попросить его дать комментарий. Никакого ответа я не получил. Но одиннадцать месяцев спустя мы с Тейлором слушали выступление этого светила на заседании южнокалифорнийского отделения Американского математического общества. Темой выступления было мое открытие, представленное во всех подробностях как часть его собственной работы; тот же материал вскоре должен был появиться в статье, опубликованной под его именем в известном математическом журнале. Мы оба были ошеломлены. Тейлор, ставший впоследствии вице-президентом по научным вопросам всей системы калифорнийских университетов, был порядочным и опытным ученым, на которого я ориентировался в своей работе; однако и он не знал, что с этим делать. В результате мы ничего не стали делать.

Кроме того, в науке часто бывают «правильные» моменты для некоторого открытия, когда несколько исследователей совершают его независимо друг от друга приблизительно в одно и то же время. Хорошо известны примеры открытия дифференциального исчисления Ньютоном и Лейбницем или теории эволюции Дарвином и Уоллесом. За пять лет до того, как я выполнил свою работу по блэкджеку, сделать это было бы гораздо труднее. А пять лет спустя, с учетом роста производительности и доступности компьютеров, осуществить такое исследование, несомненно, было бы намного легче.

Еще одна причина поторопиться с публикацией была связана с тем хорошо известным обстоятельством, что задачу, как правило, гораздо легче решить, если известно, что она решаема. Поэтому уже само распространение слухов о моих результатах означало, что кто-нибудь другой попытается повторить мою работу, причем скорее рано, чем поздно. Это явление иллюстрирует один фантастический рассказ, который я читал студентом. У одного профессора в Кембриджском университете набирается группа самых талантливых в истории студентов-физиков. Он разбивает двадцать студентов на четыре команды и задает им самые сложные задачи. Поскольку студенты знают, что профессору известны их решения, они упорно работают над ними, пока не ответят на все вопросы. Наконец, чтобы поставить их в тупик, он идет на обман: он говорит им, что русские открыли способ преодоления гравитации, и они должны продемонстрировать, как именно это можно сделать. Через неделю две из четырех команд студентов приносят ему решение этой задачи.

Чтобы защитить свою работу по блэкджеку, я выбрал журнал Proceedings of the National Academy of Sciences, так как в нем статьи публиковались быстрее, чем в любом другом известном мне издании, – в течение всего двух или трех месяцев. К тому же это был чрезвычайно престижный журнал. Поскольку для публикации в нем требовалось, чтобы моя работа была прислана членом Академии и сопровождалась его рекомендацией, я решил обратиться к единственному работавшему в МИТ математику – члену Академии, Клоду Шеннону. Шеннон прославился созданием теории информации, которая является ключевым элементом современной информатики, систем связи и многих других областей.

Секретарю факультета, хоть и не без труда, удалось уговорить Шеннона назначить мне короткую встречу в полдень[58]. Однако она предупредила меня, что Шеннон готов уделить мне всего несколько минут, и мне не следует рассчитывать на большее, так как он не готов тратить свое время на темы и людей, которые ему не интересны. В некотором трепете от такой удачи, я пришел в кабинет Шеннона и обнаружил там худощавого человека среднего роста и телосложения, с несколько заостренными чертами лица. Я вкратце изложил ему историю своих отношений с блэкджеком и показал статью, которую я хотел напечатать.

Шеннон подробно допросил меня по всем пунктам, пытаясь не только понять, как именно я анализировал игру, но и найти возможные ошибки. Мои несколько минут превратились в полтора часа оживленной беседы, во время которой мы еще и пообедали в столовой МИТ. В заключение он сказал, что я, по-видимому, совершил значительное открытие в этой области и что дальнейшие исследования должны по большей части сводиться к уточнению деталей и истолкованию результатов. Он попросил меня изменить заглавие статьи – назвать ее «Благоприятная стратегия игры в “двадцать одно”», а не «Выигрышная стратегия для блэкджека», – так как такое, более уравновешенное, название будет более приемлемым для академической публикации. Поскольку место для публикаций в журнале было ограничено и каждый из членов Академии мог представить лишь определенное число страниц в год, я неохотно согласился с сокращениями, предложенными Шенноном. Мы договорились, что я немедленно пришлю ему конечную редакцию своей статьи для пересылки в Академию[59].

Когда мы вернулись к нему в кабинет, он спросил: «А другими азартными играми вы не занимаетесь?» Поколебавшись мгновение, я решил открыть ему свой великий секрет и объяснил, что рулетка предсказуема и я собираюсь построить миниатюрный компьютер, предсказывающий ее поведение, который можно будет носить, спрятав под одеждой. По мере того как я рассказывал о том, что мне уже удалось сделать, мы начали оживленно обмениваться идеями. Несколько часов спустя, когда кембриджское небо уже начинало темнеть, мы наконец разошлись в возбуждении от планов совместной работы, которая позволит нам победить эту игру.

Тем временем я собирался представить свою систему игры в блэкджек на ежегодной конференции Американского математического общества в Вашингтоне. Я отправил аннотацию своего доклада под названием «Формула Фортуны: игра в блэкджек» для включения в брошюру с программой конференции[60], где она должна была появиться среди множества аннотаций других, по большей части технических и сложных для понимания, докладов.

Когда отборочная комиссия получила мою аннотацию, она почти единодушно собиралась отвергнуть ее. Я узнал об этом впоследствии от Джона Селфриджа, знакомого мне по УКЛА специалиста по теории чисел, который был членом этой комиссии. Одно время он был обладателем мирового рекорда в качестве первооткрывателя самого большого простого числа (простым называют положительное целое число, которое делится только само на себя и на единицу; первые несколько простых чисел – 2, 3, 5, 7, 11, 13…). К счастью, Селфридж убедил их в том, что я – серьезный математик и что если я утверждаю, что что-то истинно, то так оно, скорее всего, и есть.

Почему же комиссия собиралась отвергнуть мой доклад? Профессиональные математики регулярно сталкиваются с людьми, утверждающими, что им удалось решить какую-либо знаменитую задачу. Такие решения чаще всего оказываются произведениями сумасшедших или дилетантов, не знающих о результатах, уже полученных в математике, или же содержат простейшие ошибки в доказательствах. Так называемые решения часто касаются задач, давно и основательно признанных неразрешимыми, как, например, поиски способа трисекции (разделения на три равные части) произвольного угла при помощи циркуля и линейки. В курсе планиметрии изучается простой способ бисекции (разделения на две равные части) угла таким образом. Но небольшое изменение задачи, переход от деления на две части к делению на три, превращает простую задачу в неразрешимую.

Сходным образом обстояло дело и с азартными играми, так как математики уже доказали невозможность создания выигрышной системы для большинства стандартных азартных игр, и, очевидно, если бы игорные заведения можно было обыграть, они изменили бы правила игры или разорились бы. Неудивительно, что члены комиссии склонялись к тому, чтобы отвергнуть мой доклад. Как это ни забавно, тот довод, на который они опирались, – то, что математики, по-видимому, доказали невозможность создания выигрышных систем для стандартных игр, – сильнее всего побуждал меня продемонстрировать, что создание таких систем возможно.

За два вечера до отъезда на конференцию мне неожиданно позвонил Дик Стюарт из газеты Boston Globe с вопросами о моем предстоящем выступлении. Газета даже прислала ко мне фотографа. Я разъяснил по телефону идеи, лежащие в основе моей системы. На следующее утро статья Стюарта появилась на первой странице газеты[61] вместе с моей фотографией. За несколько часов новостные агентства распространили эту статью и еще несколько иллюстраций по десяткам газет всей страны[62]. Когда я уезжал в аэропорт, Вивиан устало записывала сотни поступавших непрерывным потоком телефонограмм. Наша маленькая дочь Рон вскоре стала плакать при каждом звонке телефона.

6

Час ягненка

Я прилетел в Вашингтон с его свинцовым зимним небом и первыми шквалами начинавшейся сильнейшей снежной бури. Город все еще был переполнен приехавшими на инаугурацию нового президента США – Джона Ф. Кеннеди.

Конференция Американского математического общества проводилась в старом отеле Willard. Я ожидал встретить там всего около пяти десятков ученых, но обнаружил зал, набитый под завязку оживленной толпой в несколько сотен человек. Среди математиков то и дело попадались персонажи другого типа, в темных очках, с сигарами и огромными безвкусными перстнями на мизинцах, а также репортеры с фотоаппаратами и блокнотами. Мое выступление было составлено в обычном для математических конференций сухом, деловом стиле. Сначала я объяснял, как можно выиграть при помощи подсчета пятерок, затем упомянул, что подсчет десяток работает еще лучше, и наконец упомянул все огромное разнообразие систем подсчета карт, которые можно создать на основе моей методики. Мой сжатый, специализированный доклад не охладил энтузиазма публики. Закончив его, я положил на стол жалкие пять десятков экземпляров своего выступления. Толпа набросилась на них, как стая хищников на свежее мясо.

Уступая просьбам публики, организаторы устроили после моего доклада пресс-конференцию, после которой я дал интервью одному из крупных телеканалов и нескольким радиопередачам. Ученые и технические специалисты, как правило, понимали описанную мной выигрышную стратегию и верили в мою правоту, в отличие от представителей казино и некоторых из журналистов. Газета Washington Post напечатала язвительную редакционную статью о приезжем математике, утверждавшем, что у него есть система, позволяющая выигрывать в азартные игры. Это напоминало им анекдот про объявление: «Пришлите нам 1 доллар и получите безотказное средство борьбы с сорняками». Отправивший доллар получал в ответ следующую инструкцию: «Возьмитесь за стебель и тяните изо всех сил». Один из представителей казино саркастически заявил, что его заведение само отправляет в аэропорт такси за системными игроками (с тех пор прошло больше пятидесяти лет, а я все еще не дождался этого такси). Другой рассказал, что я прислал ему список подробных вопросов о правилах игры в блэкджек в его казино. Он утверждал, что я даже не знал правил игры. Действительно, за пару лет до этого, когда я начинал свои вычисления, я разослал такой вопросник в двадцать шесть невадских казино. Я хотел выяснить, насколько правила игры различались в разных заведениях, и, в особенности, выяснить, существуют ли казино с более благоприятными, чем обычно, правилами. Тринадцать из двадцати шести игорных домов были настолько любезны, что ответили на вопросы невежественного исследователя.

После моего доклада у меня взял интервью молодой репортер из Washington Post по имени Том Вулф. Газета напечатала его статью[63] под заголовком «Математик утверждает, что игорный дом можно обыграть в блэкджек – и еще как!» Он проявлял скорее любознательность, чем скептицизм, сочувственно, но настойчиво добиваясь ответов на свои вопросы. Впоследствии Вулф стал одним из известнейших американских писателей.

К этому моменту вашингтонские аэропорты были завалены снегом, поэтому я вернулся в Бостон на поезде. В пути у меня было достаточно времени подумать о том, как мои исследования в области математической теории игр могут изменить мою жизнь. Коротко говоря, жизнь – это смесь случайностей и решений. Случайности можно считать картами, которые сдают нам в жизни. Решения определяют, как мы их разыгрываем. Я решил заняться блэкджеком. В результате этого случайность открыла передо мной новые, неожиданные возможности.

Начиная с моей первой сентябрьской встречи с Клодом Шенноном, мы работали над своим рулеточным проектом по двадцать часов в неделю. Параллельно с этим я преподавал, занимался исследованиями в области чистой математики, ходил на мероприятия, проводившиеся на факультете, писал свою работу по блэкджеку и привыкал к новой для себя роли отца. Однажды за ужином, после очередного сеанса работы над рулеткой в доме Шеннона, Клод спросил меня, думаю ли я, что в моей жизни будет что-либо лучше этого времени. Я думал приблизительно то же, что, как мне казалось, думал и он сам: что признание, аплодисменты и почести, хотя они и очень приятны и придают жизни дополнительный вкус, нельзя считать самоцелью. Тогда, как и сейчас, я считал, что важно то, что ты делаешь, и то, как ты это делаешь, то, как ты проводишь свое время, и то, с кем ты его проводишь.

Тем временем новостное агентство АР распространило статью Тома Вулфа по всей стране, что вызвало поток писем и телефонных звонков, захлестнувший математический факультет МИТ. Секретариат был загружен работой на несколько недель, что выводило всех вокруг из терпения. Я решил, что будет разумнее не отвечать на некоторые из полученных писем. Например, один из корреспондентов прислал мне тщательно проработанное двадцатистраничное «доказательство» того, что он является реинкарнацией Понсе де Леона[64]. Хотя я не ответил на его письмо, он прислал мне еще одно пространное описание «связей» между ним, мной и Понсе де Леоном, из которого следовало, что я сыграл ключевую роль в его истории. Он утверждал, что я просто обязан принять участие в его судьбе!

Другой персонаж предлагал стать моим телохранителем, уверяя, что, когда я обыграю казино, мне непременно понадобится охрана. Когда я не ответил ему, он прислал мне рассерженное письмо, в котором описывал свой военный опыт и мастерство в обращении с огнестрельным оружием. Он утверждал, что может «посадить вам пулю между глаз с 25 метров» из автоматического пистолета калибром 11 мм, и предлагал работать на меня бесплатно, за одну лишь возможность находиться рядом со мной и научиться чему получится. Наконец от него пришло последнее письмо, в котором он предупреждал меня, что, когда я наконец пойму, что мне нужна защита, раскаиваться будет поздно – он мне помогать не станет. Он был разочарован тем, что я «оказался таким же, как и все остальные» – те, кому он уже предлагал свои услуги.

Больше всего было писем с просьбами прислать экземпляры моей статьи и подробные инструкции, «что надо делать». Действуя в духе свободного распространения научной информации, я сделал и разослал за счет математического факультета МИТ сотни копий своего доклада, но в конце концов все-таки сдался.

До своего выступления на конференции я не предполагал, что оно вызовет такой шум и приобретет такую известность. Я ожидал, что ученые посмотрят на мою работу, удивятся ее результатам и в конце концов признают их правильность. Однако вместо спокойного, неторопливого обсуждения, нормального для научной среды, я оказался осажден незнакомцами, каждый из которых чего-то от меня хотел. Такая «слава» мне была не нужна.

Предложения о финансировании испытаний моей системы в казино поступали в диапазоне от нескольких тысяч до ста тысяч долларов. Мне пришлось решать, стоит ли проверять работоспособность моей научной теории на практике, за игорными столами. В конце концов я решил отправиться в Неваду, отчасти для того, чтобы заткнуть рот любителям распространенных и довольно раздражающих издевок над учеными: «Если вы такие умные, почему же вы такие бедные?» Мне казалось, что я должен представить своим читателям доказательства того, что моя система действительно работает, несмотря на все презрительные усмешки казино, считавших мои утверждения смехотворными. Это было делом чести и моего личного самоуважения. Последней каплей стало высказывание одного администратора казино, выступавшего по телевидению. Он сказал: «Когда ягненка ведут на бойню, он в принципе может убить мясника. Но мы всегда ставим на мясника».

Наиболее привлекательное предложение поступило от двух нью-йоркских мультимиллионеров; когда я впоследствии описывал эту историю, я назвал их «мистер X и мистер Y». После многочисленных звонков мистера X и моих колебаний относительно того, могу ли я рисковать капиталом, предоставленным малознакомыми людьми, в месте, о котором я мало что знаю, я наконец согласился встретиться с ним.

Стоял холодный февральский вечер, и из нашей кембриджской квартиры было видно серо-стальное небо, обрамленное резко прорисованными голыми деревьями. Стены и крылечки высоких деревянных домов на нашей улице были покрыты въевшейся в поры угольной пылью; корка сажи покрывала свежевыпавший снег. К четырем часам начало темнеть, а наш гость запаздывал. Наконец к дому подъехал темно-синий «кадиллак», в котором сидели две симпатичные блондинки – одну из них было видно через переднее окно с пассажирской стороны, другая вышла из-за руля. «Кто это? – подумал я. – И где же мистер X?» Сидевшая на пассажирском месте блондинка открыла заднюю дверь, и из машины вылез невысокий седой мужчина в длинном черном кашемировом пальто. Они позвонили в нашу дверь, и мы поняли, что это, видимо, и есть мистер X. Он представился: Эммануэль Киммель, по прозвищу Мэнни; ему было тогда около шестидесяти пяти лет. Он сказал, что он состоятельный бизнесмен из города Мейплвуд, Нью-Джерси, с большим опытом азартных игр. Двух блондинок в норковых шубах он представил нам как своих племянниц. Я ему поверил, хотя по выражению лица Вивиан я видел, что у нее другое мнение на этот счет.

Пару часов Киммель играл со мной в блэкджек – он выполнял роль дилера – и расспрашивал меня об исследованиях. Рядом с нами Вивиан, с которой была и полуторагодовалая дочь, разговаривала с «племянницами». В какой-то момент младшая из них начала было наивно и откровенно рассказывать что-то о себе, но вторая прошептала: «Ну-ка тихо!»

После нашей беседы Мэнни был готов начать подготовку к поездке в Неваду. Мы договорились отправиться туда, как только у меня будет свободное время, – то есть во время недельных апрельских каникул в МИТ. Когда они уходили, он вытащил из кармана пальто запутанный клубок жемчужных бус, вытянул из него одну нитку жемчуга[65] и подарил ее Вивиан. Этот жемчуг так и остался в нашей семье, и сейчас, по прошествии более чем пятидесяти лет, его носит Рон.

Вивиан поддерживала мою идею испытаний в казино, но в то же время беспокоилась. С одной стороны, хотя математические детали моей работы были ей, как и почти всем остальным, непонятны, она знала, что я обычно не высказываю утверждений, которых не могу обосновать, особенно если дело касается математики и точных наук. Хотя до сих пор у меня не было ничего, кроме вычислений и логических рассуждений, она верила, что в честной игре я смогу выиграть. С другой стороны, эта игра должна была проходить в реальном мире, а не среди символов и уравнений. Можно ли ожидать от казино честной игры, или же следует опасаться шулерства или попыток вывести меня из строя, например, при помощи наркотиков или насилия? Что это за так называемые «племянницы»? – она же ясно видела, что с ними не все чисто. Я должен был погрузиться в мир легкой наживы и доступных женщин – как знать, какие еще опасности могут меня там подстерегать? А мои спонсоры? Достаточно ли они компетентны, чтобы защитить меня от любых нечестных действий казино? Выдержат ли они те временные потери, с которыми мы неизбежно должны столкнуться в начале игры?

На мой взгляд, после того как вся страна услышала мои заявления, отступление казалось бы согласием с теми, кто объявлял мои расчеты полной чушью. Я был уверен в своей правоте и ни в коем случае не хотел позволить своим родным, друзьям и коллегам усомниться в ней. Хотя до сих пор Голиаф, которому я бросал вызов, неизменно побеждал, я знал кое-что, чего не знал никто другой: этот великан был близорук, неуклюж, нерасторопен и попросту глуп и наш поединок должен был проходить по моим, а не его, правилам. Я окончательно решился на это предприятие, когда убедился, что Вивиан, несмотря на все свои опасения и заботы о моей безопасности, верит в мой успех.

В ходе подготовки к нашей экспедиции я каждую среду летал из Бостона в Нью-Йорк: в этот день у меня не было никакой преподавательской работы. Я приезжал в пентхауз Мэнни на Манхэттене; там я играл по своей системе подсчета десяток, а он раздавал карты. Хотя у меня было в запасе несколько методик подсчета карт, Киммель уцепился за подсчет десяток и слышать не хотел ни о чем другом. В тот момент это вполне меня устраивало, так как я уже составил таблицы стратегии для подсчета десяток, но еще не сделал этого для других систем. Стратегия подсчета десяток требует увеличения ставок, когда оставшаяся в игре часть колоды оказывается богата тузами и десятками. Через пару часов дворецкий Мэнни подавал нам обед, а мы продолжали игру. В конце каждого такого сеанса Киммель выдавал мне 100 или 150 долларов на покрытие накладных расходов и почему-то палку салями. На обратном пути по всему самолету распространялся характерный запах колбасы.

На некоторые из наших встреч приходил мистер Y, деловой партнер Киммеля, который также внес свои средства в обеспечение нашего предприятия. Иногда за нашей игрой наблюдала и одна из племянниц. Мистером Y был Эдди Хенд, состоятельный бизнесмен из сельской части штата Нью-Йорк. Это был темноволосый мужчина, слегка за сорок, среднего роста. Его речь была забавной смесью ворчливых жалоб и шуток. Шли недели, кучка фишек на моей стороне стола росла все выше, и вместе с ней рос энтузиазм Мэнни. После полудюжины таких сеансов игры мы были готовы к приключениям в Неваде.

Мы могли использовать в своей игре в казино два основных подхода. Один из них, который я буду называть «рискованным», предполагает, что всякий раз, когда преимущество игрока превышает некоторое небольшое значение, скажем, 1 %, следует делать максимальную ставку, разрешенную в этом казино. Это метод в среднем приносит максимальную прибыль за минимальное время, но колебания размеров капитала игрока могут быть очень сильными, и необходимо иметь солидный запас средств, который позволил бы продолжать игру несмотря на большие проигрыши. Киммель и Хенд сказали, что выделят на обеспечение нашей игры 100 000 долларов и, если потребуется, могут вложить еще больше. Как видно из таблицы поправок на инфляцию, приведенной в Приложении А, эта сумма соответствует 800 000 в долларах 2016 года.

Я был против использования рискованного подхода, потому что слишком многое в мире азартных игр оставалось для меня неизвестным. Кроме того, я понятия не имел, как поведут себя мои спонсоры, если я уйду в минус, скажем, на 50 000 долларов и, чтобы продолжать игру, буду вынужден каждую минуту ставить суммы, превышающие мою месячную зарплату. Смогут ли Киммель и Хенд выдержать проигрыш такого размера и не отказаться от наших планов? Если предположить, что они в этом случае могут пойти на попятный, это означало бы, что банкролл, имеющийся в нашем распоряжении, на самом деле составляет всего 50 000 долларов. Но поскольку я не мог этого знать заранее, следовало с самого начала делать более осторожные ставки. К тому же, с моей точки зрения, целью этой поездки было не заработать кучу денег для спонсоров, а испытать мою систему. Для этого я предпочел бы получать гарантированный умеренный выигрыш, а не пытаться добиться возможной крупной победы с более значительным риском проигрыша. Я собирался играть осторожно, ставя вдвое больше минимальной ставки при преимуществе 1 %, вчетверо больше минимума при преимуществе 2 % и в десять раз больше минимальной ставки при преимуществе 5 % и более. Я подсчитал, что если я буду делать ставки от 50 до 500 долларов (таков был в то время размер максимальной ставки, разрешенной в большинстве казино), то мне, по всей вероятности, должно хватить банкролла 10 000 долларов.

Мэнни неохотно согласился со мной. Одним холодным апрельским днем во время весенних каникул в МИТ мы встретились в нью-йоркском аэропорту. Проболтав около часа, сели в самолет. В полночь мы подлетели к Рино: на фоне царившей за бортом самолета адской тьмы возникла ослепительно яркая полоска света. Когда мы заходили на посадку, я впервые увидел этот город, выглядевший как кроваво-красный неоновый паук, распластавшийся по земле. Я с некоторой тревогой размышлял о том, что может случиться со мной на следующей неделе. Мой полет в неизвестность беспокоил Вивиан больше, чем меня самого: она просила меня звонить ей каждый день. Такая связь с нею, а через нее и со всем привычным для меня миром, вселяла в меня уверенность. В то время междугородние звонки стоили дорого. Чтобы сэкономить, я должен был звонить каждый день за счет вызываемого абонента – сам факт звонка служил сигналом того, что у меня все в порядке – и просить к телефону «Эдварда _. Торпа». Мы разработали код, в котором инициал второго имени обозначал размер нашего выигрыша в тысячах долларов; если же речь шла о проигрыше, я должен был называть его перед именем Эдвард. Код был очень простым: буква А обозначала сумму до 1000 долларов, В – от 1000 до 2000, С – от 2000 до 3000 и так далее, вплоть до буквы Z, которая соответствовала суммам от 25 000 до 26 000 долларов. Услышав имя вызываемого абонента, Вивиан должна была вежливо ответить оператору, что мистер Торп «сейчас в отъезде».

Проспав несколько часов, мы встретились за завтраком в ресторане нашей гостиницы. Усталый, с воспаленными глазами, я подкрепился яйцами бенедиктин с апельсиновым соком и огромным количеством черного кофе, после чего мы втроем направились к игорным столам. В нашем первом казино, расположенном за городом, я начал с мелких ставок, от 1 до 10 долларов, планируя увеличивать их по мере того, как я буду осваиваться с уровнем риска в игре. В конце концов я собирался дойти до ставок размером от 50 до 500 долларов. Хотя перед нашей поездкой я настоял на использовании банкролла всего 10 000 долларов, я знал, что Мэнни предпочитает ставить в десять раз больше – по 500 долларов в ситуациях с преимуществом игрока 1 % – и использовать банкролл 100 000 долларов. Однако я настаивал на разминке со ставками от 1 до 10 долларов. Я старательно объяснял Мэнни, что мне нужно дойти до крупных ставок в своем собственном темпе, но он не мог спокойно ждать, пока я до них доберусь. Он нервничал все больше и больше, и его бледное лицо приобрело в конце концов ярко-красный цвет, особенно резко контрастировавший с его седой шевелюрой. Впоследствии я узнал, что он обычно выигрывал или проигрывал в казино в США и на Кубе (до коммунистического переворота) десятки тысяч долларов.

Приблизительно за час игры я выиграл несколько долларов, но потом заведение закрылось – была Страстная пятница. Мы вернулись в центр Рино и выбрали там казино с очень благоприятными правилами игры. Колоду в нем раздавали до последней карты, а игроку разрешалось удваивать ставку при любой руке и разделять любые пары. Когда первая карта дилера, которая всегда сдается в открытую, – туз, в некоторых казино, в том числе и в этом, игрок имеет право «взять страховку» на тот случай, если вторая карта дилера окажется десяткой или «картинкой» (что дает дилеру «натуральный блэкджек» – 21 очко на двух картах). При этом игрок делает дополнительную ставку, равную половине исходной. Если у дилера действительно оказывается блэкджек, игрок получает по страховочной ставке удвоенную выплату.

После обильного ужина и некоторого отдыха я продолжил игру: по пятнадцать – двадцать минут кряду с перерывами в несколько минут. Когда я возобновлял игру, я всегда выбирал стол, за которым было меньше всего игроков. Я играл медленно, то и дело задумываясь и внимательно рассматривая бывшие в игре карты. Работники казино считали, что я играю по одной из многочисленных ошибочных систем, которые предлагают схемы изменения размеров ставок, чтобы попытаться как-то компенсировать преимущество заведения. Подобных систем существует бесконечное множество. Ни одна из них не работает. Казино рады таким игрокам, встречающимся весьма часто, до тех пор, пока они проигрывают. Что бы я ни делал, варьируя свои ставки в диапазоне от 1 до 10 долларов, я постепенно проигрывал все больше и больше, пока мой проигрыш не дошел до 100 долларов. К этому моменту прошло уже восемь часов, в течение которых Мэнни поочередно испытывал беспокойство, отвращение, возбуждение и наконец почти утратил веру в меня, свое секретное оружие.

Было три часа утра, и за последние два часа в зале почти не осталось игроков. Мне наконец удалось найти стол, за которым не было никого, кроме меня. Новый дилер вела себя недружелюбно, да и я уже чувствовал усталость и раздражение. Мы с нею обменялись несколькими резкими репликами, и она начала сдавать так быстро, как только могла. Я был раздосадован и, считая, что я уже накопил достаточно опыта, чтобы увеличить ставки, перешел в диапазон от 2 до 20 долларов. По случайному совпадению состав колоды стал более благоприятным, и я выиграл следующие несколько розыгрышей, вернул свой проигрыш и даже несколько вышел вперед. Поскольку я был совершенно изможден, я вышел из игры и пошел спать. Было пять часов утра, но дело было даже не в этом. В казино нет часов и, как правило, нет окон, так что игроки не замечают смены дня и ночи. Может быть, лучшим временным ориентиром в безотрадном суточном цикле этого оторванного от реальности мира служат массовые перемещения посетителей, число которых возрастает и спадает подобно морским приливам и отливам.

Я проснулся около полудня, все еще чувствуя усталость, и позвонил Вивиан. В соответствии с нашим кодом я спросил Эдварда А. Торпа, что означало «все в порядке, мы в выигрыше, но не больше тысячи долларов». То облегчение, которое прозвучало в голосе моей жены, когда она сказала оператору, что мистер Торп не может подойти к телефону, придало мне сил.

После завтрака мы с Мэнни снова вернулись в то же загородное казино. Теперь я ставил от 10 до 100 долларов и за несколько минут выиграл две или три сотни. Тут мой эмоциональный спонсор решил, что он тоже хочет вступить в игру, причем я должен был считать за нас обоих. За следующие два часа мы набрали 650 долларов выигрыша, и заведение начало постоянно тасовать колоду: вся колода перетасовывалась после каждых нескольких туров игры. Поскольку благоприятные ситуации чаще возникают ближе к концу колоды, такая ранняя перетасовка значительно уменьшала уровень наших выигрышей. Мы решили пойти в другое место.

Моя игра становилась все более быстрой и уверенной, и через непродолжительное время по скорости сравнялась с игрой дилеров. Кроме того, мне становилось все легче увеличивать ставки. В следующем заведении, в которое мы зашли, я ставил от 25 до 250 долларов, а через час игры перешел в диапазон от 50 до 500. По моим расчетам, таковы были максимальные ставки, которые можно было безопасно использовать при банкролле 10 000 долларов. Такой образ действий – играть только на том уровне, на котором я не ощущал беспокойства, и не переходить к более крупным ставкам, пока я не буду к этому готов, – давал мне возможность спокойно и точно применять мою систему. Этот урок, полученный за столами для блэкджека, оказался неоценимо полезным и в дальнейшем, когда я стал заниматься инвестициями и размеры ставок становились все больше и больше.

Эдди Хенд прилетел в субботу вечером, и мы втроем отправились в знаменитый Harold’s Club в центре Рино.

Его владелец, Гарольд Смит-старший, начинал в 1930-х годах с почти разорившегося клуба для игры в бинго, который он сумел превратить в самое знаменитое казино Соединенных Штатов. Помимо установки на американских шоссе двух с половиной тысяч рекламных плакатов и славы, которую обеспечивало особенно высококлассное обслуживание отправлявшихся на войну военнослужащих, именно в заведении Смита впервые появились женщины-дилеры, круглосуточный режим работы и система обслуживания клиентов, ориентированная на обычных игроков[66]. Эта стратегия оказалась чрезвычайно прибыльной, причем клуб Смита также привлекал и крупных игроков. Еще двадцатью годами раньше, когда наша семья ехала из Чикаго в Калифорнию – мне было тогда десять лет, – меня заинтриговали стоявшие вдоль дороги щиты с объявлением: «HAROLD’S CLUB В РИНО – ИЛИ ПРОИГРЫШ!» И вот я наконец добрался до него.

Мы с Мэнни и Эдди оказались на первом этаже клуба, светлого и просторного по сравнению с обычными игорными заведениями. Пройдя мимо игровых автоматов, я сел играть со ставками от 25 до 250 долларов; Мэнни и Эдди внимательно следили за игрой. Затем мои спонсоры спросили, нельзя ли организовать для нас игру со ставками до 500 долларов, в которой нам не мешали бы посторонние игроки с их мелкими ставками. Тогда инспектор зала пригласил нас наверх, в особую зону казино, предназначенную для крупных игроков. Там я получил в свое распоряжение персонального дилера и один из трех игровых столов. О лучших условиях для игры нельзя было и мечтать. Однако минут через пятнадцать, когда я выиграл всего каких-то 500 долларов, из боковой двери появился владелец казино Гарольд Смит-старший в сопровождении своего сына Гарольда-младшего; они подошли к столу и встали за спиной нашего дилера. Теперь я предполагаю, что они знали, кто такие Мэнни и Эдди, и, учитывая их склонность к крупной игре, подозревали, что они могли задумать какой-то план, который может дорого обойтись казино. Последовал обмен ничего не значащими любезностями и шутками, но они ясно дали нам понять, что колода будет перетасовываться так часто, как это потребуется, чтобы помешать мне выигрывать.

Владельцы казино велели нашему дилеру перетасовывать колоду за 12–15 карт до ее окончания. Я продолжал выигрывать. Тогда тасовать стали на середине колоды. В конце концов карты перетасовывались после розыгрыша всего двух раздач. Я выжал из игры еще 80 долларов, и мы ушли.

В следующем заведении максимальная ставка составляла всего 300 долларов, но правила игры были превосходными. Игрокам разрешалось брать страховку, разделять любые пары и удваивать ставки при любой комбинации карт. Тем не менее карты мне приходили плохие, я стабильно проигрывал и через четыре часа, оказавшись в проигрыше на 1700 долларов, был сильно обескуражен. Разумеется, я знал, что, точно так же, как казино может проигрывать на коротком отрезке, несмотря на свое преимущество в игре, игрок, считающий карты, может оказаться в проигрыше, и такая полоса невезения может продолжаться часами и даже днями. Не желая сдаваться, я решил дождаться, когда колода снова станет благоприятной для меня, – всего один последний раз.

Такое случилось через несколько минут: колода дала мне преимущество 5 %. Я сделал максимальную ставку, 300 долларов, потратив на нее все оставшиеся у меня фишки. Размышляя о том, выйти ли мне из игры или купить еще фишек, если я проиграю эту ставку, я посмотрел в свои карты и обнаружил, что мне сдали пару восьмерок. Пару восьмерок обязательно нужно разделять. Почему? Потому что 16 – чрезвычайно невыгодная сумма. Если к ней прикупать, велика опасность перебора, а если на ней остановиться, дилер с высокой вероятностью выиграет, набрав 17 или больше. Но, разделив такую пару, игрок получает две руки с восьмерками, вполне приемлемыми в качестве первой из двух карт. Я достал из бумажника три стодолларовые купюры и бросил их на вторую восьмерку. К одной из двух восьмерок пришла второй картой тройка. На этой руке следовало удвоить ставку, и я добавил к ней еще 300 долларов и получил от дилера еще одну карту. Теперь на столе лежало 900 долларов – самая крупная ставка из всех, какие мне случалось делать до сих пор.

Дилер, открытой картой которого была шестерка, перевернул свою вторую карту, десятку, и сразу после этого перебрал. Таким образом, я выиграл на обеих руках и получил 900 долларов, а мой проигрыш уменьшился до 800. Эта колода и дальше оставалась благоприятной, а следующая также быстро пришла в выгодное для меня состояние. Всего за несколько минут я отыграл свои проигрыши и вышел вперед на 255 долларов. На этом мы закончили игру этого вечера.

Система десяток во второй раз продемонстрировала смесь умеренно тяжелых проигрышей с совершенно ослепительно яркими «полосами везения». Впоследствии я узнал, что такое поведение типично для случайных последовательностей выгодных ситуаций[67]. Оно снова и снова встречалось мне в жизни – как в азартных играх, так и в мире финансовых инвестиций[68].

На следующий день мы снова посетили загородное казино. Прежде чем начать играть, я позвонил Вивиан. Когда я вернулся, друзья сказали мне, что казино запретило нам играть, но будет радо оплатить наш обед. Я спросил администратора зала, что это значит. Он объяснил, очень вежливо и дружелюбно, что сотрудники казино видели, как я играл накануне, и были озадачены тем, что я неизменно оставался в выигрыше, и сумма росла слишком быстро для тех небольших ставок, которые я делал. По словам администратора, они решили, что я использую какую-то систему подсчета карт.

Позднее я прочитал где-то, что казино Невады имели право изгонять игроков без объяснения причин, потому что – как бы невероятно это ни звучало – они считались частными клубами, а не общедоступными заведениями, и могли отказать в доступе кому угодно. В некоторых игорных домах одним из критериев допуска игроков был цвет их кожи.

На другой день мы поехали в город Стейтлайн на южной оконечности озера Тахо. Этот город вплотную прилегает к границе Невады с Калифорнией. За этим рубежом, на калифорнийской стороне, все выглядело нормально – мотели, закусочные и жилые кварталы. Зато со стороны Невады, в которой азартные игры были разрешены законом, город представлял собой плотную кучу казино и отелей, построенных как можно ближе к Калифорнии, чтобы еще более эффективно заманивать туристов в Неваду.

Около шести часов вечера мы пробрались сквозь весь этот блеск и столпотворение и оказались в огромной, ярко освещенной фабрике азартных игр. Казино было переполнено. Я с трудом смог найти себе место за столами для блэкджека.

Я выложил на стол фишки на 2000 долларов, причем Мэнни, бывший уже не в состоянии просто наблюдать за игрой, стал играть рядом со мной, а я решал, как ему следует действовать, и пытался по возможности регулировать размеры его ставок. Ничего хорошего из этого не выходило, так как он не знал моей стратегии и, разыгрывая карты привычным для себя образом, терял преимущество. Я не мог поправлять его непосредственно во время игры так, чтобы наши действия не были слишком заметны. При этом я должен был не только разыгрывать свои собственные карты и пытаться потихоньку давать ему советы, но и вести счет карт и определять, сколько каждому из нас следует ставить. Мэнни, который и в обычных обстоятельствах был чересчур возбудим и не умел слушать, не обращал внимания на мои рекомендации, разыгрывал карты неправильно и ставил больше, чем позволял наш банкролл 10 000 долларов. Вскоре я выиграл 1300 долларов. Мэнни, ставивший по рискованной методике, выиграл 2000. Тут сочащийся любезностью инспектор зала пригласил нас на ужин и представление. От представления мы отказались, но согласились на филе-миньон и шампанское. Однако всего несколько часов спустя судьба выставила нам свой счет. Во сколько нам обошлось это пиршество? В 11 000 долларов упущенной прибыли.

После ужина мы прогулялись к новому сияющему многоэтажному зданию одного из крупнейших казино, Harvey’s Wagon Wheel[69]. Оно выросло из однокомнатной бревенчатой хижины, которую оптовый торговец мясом из Сакраменто по имени Харви Гроссман и его жена Лливеллин построили в 1944 году с невадской стороны границы с Калифорнией. Название казино напоминало о тележном колесе, которое они прибили над дверью. Теперь же на этом участке возвышалось первое на южном берегу озера высотное здание, в котором располагались казино и двенадцатиэтажный отель на 197 номеров. Я купил в кассе фишек на 2000 долларов и сел за свободный стол. Вскоре мне стали досаждать игроки, ставящие по одному доллару, которые то и дело приходили и уходили, замедляли игру и прятали свои карты так, что их было трудно считать.

Я ставил от 50 до 500 долларов и демонстративно возвращался к своей минимальной ставке по 1 доллару, как только за столом появлялся еще один игрок. Через несколько минут инспектор зала «понял намек» и спросил меня, не хочу ли я сыграть за отдельным столом. Я ответил, что я буду вне себя от счастья. Он объяснил, что обычно клуб считает, что игра за отдельным столом производит нежелательное впечатление на других посетителей, но добавил с легкой улыбкой, что можно было бы организовать игру с минимальной ставкой 25 долларов – устроит ли меня такой вариант? Меня такой вариант вполне устраивал, и на столе появилось соответствующее объявление, после чего все клиенты, кроме меня, из-за стола исчезли. Вокруг собралась небольшая толпа. Зрители вели себя тихо, предвкушая неизбежный забой такого же, как они, довольно упитанного в финансовом отношении ягненка.

После того как я выиграл несколько сотен долларов, Мэнни снова присоединился к игре. После прошлого раза он обещал больше так не делать. Он снова не слушал моих советов; я делал все, что мог, чтобы спасти положение. Я вел счет картам и управлял розыгрышем рук за нас обоих. Я пытался делать это незаметно, а Мэнни следил за мной недостаточно внимательно, но у него хватало соображения следовать моему примеру, когда я увеличивал или уменьшал ставку. Поскольку это важнее, чем то, как именно разыгрываются карты, он сохранял свое преимущество. За тридцать минут мы опустошили лоток с фишками нашего стола – так сказать, «сорвали банк» в блэкджеке. Инспектор зала больше не улыбался – он явно был напуган.

Среди сотрудников казино началась паника. Девушка, бывшая нашим дилером, жалобно взывала к своему вышестоящему приятелю, привлеченному шумом: «На помощь! Ну, пожалуйста. Помоги мне». Пока лоток заново наполняли фишками, толпа зевак увеличилась. Зрители начали подбадривать Давида, сражающегося с Голиафом-казино.

Два часа спустя мы снова сорвали банк. В огромной куче фишек, лежавшей перед нами, было более 17 000 долларов прибыли. Я выиграл около 6000, а Мэнни, снова делавший неразумно завышенные ставки, – 11 000. Навалилась усталость. Сказались последствия нашего обильного ужина, увеличенная нагрузка управления игрой Мэнни в дополнение к моей собственной, а также напряжение последних нескольких дней. Мне становилось все труднее правильно считать карты, и я видел, что мой напарник тоже не в лучшей форме. Я настоял на прекращении игры и отправился к кассе. Карманы, набитые фишками, были похожи на седельные сумки. Мое богатство не осталось незамеченным. По пути я с удивлением заметил трех или четырех красивых девушек, вертевшихся около меня с ласковыми улыбками.

Получив свои деньги, я снова пробрался к игровым столам и с ужасом увидел, что Мэнни, поверивший в свою удачу, не прекратил играть и теряет тысячу за тысячей. Для меня блэкджек был игрой математики, а не везения. Везение, как и невезение, бывает случайным, непредсказуемым и недолгим. В долгосрочном масштабе оно вообще не имеет значения. Мэнни так не думал. Когда я попытался сдвинуть его с места, он возбужденно воскликнул: «Я… отсюда… не… уйду!» Чтобы оторвать его от игры, мне потребовалось около сорока пяти минут, за которые он потерял все те 11 000 долларов, которые выиграл раньше. Тем не менее, когда этим вечером мы вернулись в гостиницу с моим выигрышем, суммарная прибыль от нашей поездки составляла 13 000 долларов. Вивиан знала из моих ежедневных звонков, что мы с каждым днем выигрываем все больше и больше. Звонок этого дня был лучшим из всех: я торжественно попросил к телефону мистера Эдварда М. Торпа («в выигрыше от двенадцати до тринадцати тысяч долларов»). Когда Вивиан сказала оператору, что меня нет дома, в ее голосе слышались облегчение и восторг.

В последний день мы вернулись в тот клуб, в котором я тренировался в самом начале. Я выложил на стол тысячу долларов фишками и начал выигрывать. Слух о моей игре прошел по казино, и через несколько минут на сцене появился его владелец. Он бросился в панике давать инструкции дилеру и инспектору зала. Каждый раз, как я изменял величину ставки, дилер перетасовывала колоду. Когда я изменял число рук, на которых я играл (к этому моменту я мог обслуживать от одной до восьми рук, играя при этом быстрее, чем лучшие из дилеров могли раздавать), дилер перетасовывала колоду. Дилер, против которой я играл последние игры своей тренировки, стояла сзади и снова и снова повторяла почтительным тоном, как сильно выросло мое мастерство с того вечера. Наконец я случайно почесал нос – и дилер перетасовала колоду! Невероятно! Я спросил ее, собирается ли она тасовать каждый раз, когда я почешу нос. Она сказала, что собирается. Почесав нос еще несколько раз, я убедился, что она не шутила. Я спросил, заставит ли ее тасовать любое мое необычное действие. Она снова отвечала утвердительно.

На этот момент я играл всего лишь с равными с заведением шансами[70], так как постоянные перетасовки и раздача из полной колоды в каждом следующем туре игры уничтожили все мое преимущество. Я попросил крупных фишек – по 50 или 100 долларов – так как у меня были одни двадцатки. Владелец клуба вышел вперед и сказал, что заведение не продаст их нам. Затем он велел принести новую колоду. Дилер аккуратно разложил ее на столе, сначала вверх рубашкой, а потом – лицевой стороной. Я спросил, зачем они раскладывали ее рубашкой вверх. Хотя такие проверки колоды широко практикуются в казино, рубашки карт редко так пристально рассматривают по целых две минуты, как это делали здесь. Хотя я ношу очки, по словам дилера, они считали, что я обладаю необычайно острым зрением и могу различать мельчайшие дефекты на рубашках карт. Именно это, как они полагали, позволяло мне предвидеть, какие карты будут розданы следующими. Я только усмехнулся, но перепуганный владелец казино заменил колоду еще четыре раза за следующие пять минут.

Поскольку замена колоды никак не влияла на мою игру, они оставили эту затею. Перешептываясь между собой, они выдвинули новую теорию. Я спросил, в чем, по их мнению, заключается мой секрет. Дилер утверждала, что я запоминаю все разыгрываемые карты и, следовательно, в каждый момент точно знаю, какие именно карты еще не вышли из игры. Надо сказать, что, как известно специалистам по мнемотехникам (методам тренировки памяти), можно достаточно легко научиться запоминать карты части или даже всей колоды в том порядке, в котором они раздаются. Однако я достаточно хорошо знаком с используемым для этого методом, чтобы понимать, что такую информацию, даже если ее запомнить, нельзя использовать с той скоростью, которая необходима для игры в блэкджек. Поэтому я решил поймать дилера на слове и, довольно неосмотрительно, заявил, что никто на свете не сможет, проследив за быстрой раздачей тридцати восьми карт из колоды, сказать мне, сколько в ней осталось карт каждого типа.

В ответ она сказала, что стоящий рядом с нею инспектор зала вполне на это способен. Я заявил, что готов тут же на месте заплатить 5 долларов за демонстрацию. Оба потупили взгляды и ничего мне не ответили. Я предложил 50 долларов. Они хранили стыдливое молчание. Эдди Хенд, наблюдавший за всем этим с самого начала, увеличил награду до 500 долларов. Ответа не последовало. Мы ушли оттуда в негодовании.

Поскольку весенние каникулы в МИТ заканчивались, наша поездка тоже подошла к концу. За тридцать человеко-часов игры со ставками от средних до крупных мы превратили десять тысяч долларов в двадцать одну тысячу. Мы ни разу не уменьшали свой исходный капитал более, чем на 1300 долларов (не считая накладных расходов). Эксперимент прошел успешно, и моя система работала за игорными столами в точном соответствии с предсказаниями теории, на которой она была основана. Я был удовлетворен. Если мне предстояли новые путешествия с игрой в блэкджек, их можно было отложить до времени, свободного от моей научной работы и семейных обязанностей. Я не планировал новых поездок с Мэнни и Эдди, но и не исключал такой возможности.

Во время полета обратно в Бостон я вспоминал того представителя казино, который, услышав мое заявление о том, что я могу выиграть в блэкджек, презрительно ответил: «Когда ягненка ведут на бойню, он в принципе может убить мясника. Но мы всегда ставим на мясника».

Ягненок дождался своего часа.

Приблизительно тридцать лет спустя писательница и автор журналистских расследований Конни Брук, которая брала у меня интервью для своей книги «Мастер игры» (Master of the Game), рассказала мне о прошлом Мэнни Киммеля. В ее книге рассказывается о том, как Стив Росс «взял похоронную контору своего отца и одну парковочную компанию и превратил их в крупнейшую в мире корпорацию средств массовой информации и развлечений – компанию Time Warner». Эта парковочная компания называлась Kinney Service Corporation; она была основана в 1945 году с тайным участием Эммануэля Киммеля. Утверждается, что Киммель сделал свое состояние в 1920–1930-х годах на контрабанде алкоголя и нелегальных лотереях в сотрудничестве с Эбнером Цвиллманом по кличке «Длинный» (о нем рассказывается в книге Марка Стюарта «Гангстер № 2»[71]), «крестным отцом» Нью-Джерси, который считался в 1935 году вторым по могуществу боссом организованной преступности в США. Теперь, когда я все это знаю, я рад, что решил тогда играть с банкроллом 10 000 долларов в расчете на умеренную, но почти гарантированную прибыль, а не со 100 000 долларов банкролла и риском серьезного проигрыша неизвестных размеров[72]. Это также заставляет меня задуматься о том, как наивен я был в прошлом и насколько мудрее была в этих вопросах моя жена Вивиан.

Друг Мэнни Эдди Хенд также давал Конни Брук материалы для ее книги. Во времена нашей поездки его компания занималась «всеми перевозками легковых и грузовых автомобилей для компании Chrysler». Он жил в Буффало, Нью-Йорк, и был закален в борьбе с профсоюзом водителей грузовиков. Несколько лет спустя он продал свою компанию корпорации Ryder Industries. Когда я работал на фондовом рынке, я узнал, что он получил при этом купоны Ryder, стоившие на тот день, когда я проверял их цену, 47 миллионов долларов. Однажды, когда мы с ним и Киммелем летели из Рино в Лас-Вегас, Эдди Хенд, читавший колонку светской хроники в журнале Time, вдруг загрустил. В журнале сообщалось о грядущем замужестве двух дам, с которыми у него некогда были романтические отношения. Одной из них была наследница чилийской медной империи, а второй – теннисистка Гертруда Моран по прозвищу «Красотка Гасси», которая шокировала Уимблдон, явившись на игру в кружевных трусиках.

По сведениям Брук, Мэнни Киммель умер во Флориде в 1982 году в возрасте восьмидесяти шести лет, оставив после себя молодую вдову по имени Айви, старшую из двух «племянниц», которая была у нас в гостях в Бостоне тем давним, мрачным зимним вечером вместе со своей младшей сестрой[73] и Мэнни. Мэнни рассказал мне, что познакомился с нею в ювелирном магазине, в котором она работала. Они поженились после смерти его жены. В 2005 году мы с Вивиан участвовали в часовой телепередаче о моих отношениях с блэкджеком на канале History Channel. Айви, также появившаяся в этой программе, все еще хранила мое письмо 1964 года, в котором я рассказывал Мэнни о своих новых открытиях относительно игры в баккара. Когда я в последний раз разговаривал с Эдди Хендом, он процветал в фешенебельном поселении Монтесито в Южной Калифорнии. Впоследствии он переехал на юг Франции.

Но пока что мне предстояло получить от блэкджека еще несколько уроков, касавшихся как вложения денег, так и общего устройства мира.

7

Подсчет карт для всех желающих

Вернувшись в Массачусетский институт технологий, я некоторое время привлекал к себе всеобщее внимание в столовой, еженедельно разменивая там очередную стодолларовую купюру из своих карточных выигрышей. С учетом того, насколько наши деньги обесценились с 1961 года, эффект был почти такой же, как если бы сегодня я стал расплачиваться купюрами по 1000 долларов.

Мой двухлетний рабочий контракт с МИТ должен был закончиться 30 июня, всего через три месяца. Глава факультета, У. Т. Мартин («Тед»), уговаривал остаться в МИТ на третий год, подчеркивая, как высоко меня ценит профессор Шеннон. Существовала вероятность, что вскоре или некоторое время спустя я смогу получить постоянную работу. Мне было непросто решить, стоит ли пытаться воспользоваться этой возможностью. Государственные проекты, осуществлявшиеся в МИТ во время Второй мировой войны, превратили этот институт из обычного технического училища в крупнейшее научное учреждение, один из величайших математических центров в мире[74]. Просто выйдя в коридор, я мог поговорить там с такими людьми, как гениальный профессор Норберт Винер (основоположник кибернетики) и будущий лауреат Абелевской премии Изадор Зингер. Преподавательская программа имени Кларенса Мура, в которой участвовал и я, привлекала в МИТ молодых ученых, в том числе Джона Нэша, получившего впоследствии Нобелевскую премию по экономике, и будущего лауреата медали Филдса Пола Коэна. Нобелевская премия по математике не присуждается, но премии Филдса и Абеля имеют сравнимый с ней статус. Коэн ушел из МИТ за несколько дней до моего приезда: я успел увидеть, как с двери его кабинета снимали табличку с его именем.

В конце концов я решил уйти из МИТ[75]. С точки зрения карьеры в науке я был, как мне казалось, достаточно одарен, чтобы состязаться с лучшими из лучших, но ощущал недостаток математического образования. Кроме того, я не проводил совместных исследований под руководством более высокопоставленных ученых и не сотрудничал с коллегами по своей области, а такая работа часто бывала ключевым элементом успешного продвижения в науке. Вместо этого я тратил большую часть своего времени на работу над блэкджеком и на совместную с Шенноном разработку компьютера для предсказания рулетки. Однако эта работа не относилась ни к какой из областей научных исследований. Ее нельзя было назвать настоящим математическим исследованием, у нее не было ни собственного названия, ни аудитории среди ученых. Для моей научной карьеры она была бесполезна. По иронии судьбы, тридцать лет спустя МИТ стал мировым лидером в области развития систем, которые стали известны как носимые компьютеры, и схема истории их развития, опубликованная в интернете лабораторией Media Lab этого института, называет нас с Шенноном создателями первого из них[76].

В это время Университет штата Нью-Мексико искал сильных молодых преподавателей и выделил средства на прием талантливых аспирантов. Университет только что получил от Национального научного фонда 5 миллионов долларов гранта для инновационных центров, учрежденного после запуска первого спутника. Эти деньги, которые составили бы сейчас более 40 миллионов, предназначались для финансирования четырехлетней программы для молодых ученых. Мне предложили более высокую зарплату, 9000 долларов в год, – МИТ и Университет штата Вашингтон предлагали по 6600 – и должность доцента с постоянным контрактом. Мне полагалось шесть часов в неделю преподавательской нагрузки, сводившейся к чтению студентам магистратуры курсов по моему выбору. Эта работа давала мне желанную возможность расширения математического кругозора, совершенствования моего собственного образования в процессе преподавания, продолжения исследовательской работы, руководства диссертационными работами и сотрудничества с моими студентами.

Работа в Нью-Мексико казалась мне оптимальным выбором с точки зрения продолжения научной карьеры, хотя коллеги считали такой переезд в тогдашнее математическое захолустье неоправданно рискованной аферой. Важнее всего было то, что в Нью-Мексико Вивиан и маленькая Рон оказались бы в гораздо лучшем климате и гораздо ближе к нашим родным.

В то же время, когда я принимал это решение, я согласился написать книгу о блэкджеке. Эта идея возникла после того, как я рассказал нескольким друзьям об успешных испытаниях своей системы в казино. Слухи, разошедшиеся по МИТ, сделали все остальное. Йель Альтман, представитель научного издательства Blaisdell (бывшего тогда филиалом Random House), встретился со мной и предложил написать книгу. Я дал ему заголовки десяти глав из плана, который я уже начал составлять, и он принял их с большим энтузиазмом.

Рабочее название книги было «Формула Фортуны: выигрышная стратегия для игры в блэкджек». Потом издательский дом Random House отобрал этот проект у Blaisdell, несмотря на активные возражения главы издательства. Теперь книгу собирались издать сразу в формате, предназначенном для широкой непрофессиональной аудитории, и ее название предложили изменить на «Обыграй дилера». Она должна была выйти в ноябре 1962 года, что давало мне время применить мою стратегию в казино Невады до публикации. Я предполагал, что после этого мне будет непросто появляться там для игры в блэкджек.

Следующие несколько месяцев я писал свою книгу. В этом, 1961 году мы с Вивиан взяли Рон и провели лето в Лос-Анджелесе. Время проходило в неистовой суете: я писал, продолжал свои математические исследования, еще раз съездил в Неваду поиграть в блэкджек, готовился к запланированному на осень переезду в Университет Нью-Мексико и проводил по двадцать часов в сутки за совместной с Клодом Шенноном работой над рулеткой. Кроме того, вскоре мы ожидали рождения нашего второго ребенка, Карен. Оглядываясь назад, я не понимаю, как мы с Вивиан все это выдержали.

В августе я поехал из Лос-Анджелеса в Лас-Вегас играть в блэкджек по приглашению человека по прозвищу Юнец. В это время я писал свою книгу и хотел узнать побольше о тактиках, которые казино могут использовать, чтобы не дать моим читателям выигрывать. Юнец (также известный под прозвищем Сынок), учившийся на юридическом факультете Гарварда, связался со мной, когда я еще был в МИТ. Он начал играть в блэкджек в казино сразу, как только ему исполнился двадцать один год, и применял так называемую методику эндшпиля, разработанную и применявшуюся несколькими игроками раннего периода[77]. Ее идея сводится к игре в одну колоду, которую раздают до самого конца. Хотя игроки той эпохи, использовавшие несовершенные стратегии, обычно проигрывали, иногда ближе к концу такой колоды она становилась чрезвычайно богата тузами и десятками. Умелые игроки могли в такой ситуации делать большие ставки со значительной выгодой для себя. Для того чтобы удержаться в игре, несмотря на сильные колебания капитала, им нужны были огромные банкроллы. Хотя казино могли получить крупный выигрыш, они также могли и крупно проиграть, и поэтому таких игроков не любили. Например, Юнец так часто сталкивался с запретами на игру, шулерством и чрезмерно частыми перетасовками карт, что однажды он обратился к одному голливудскому гримеру, который замаскировал его под китайца. В таком виде, с волосами, выкрашенными в черный цвет и тщательно подправленными бритвой, чтобы визуально изменить форму лица, он стал играть в блэкджек в одном из заведений Лас-Вегаса. Под его китайским костюмом была надета специальная объемистая оболочка, делавшая его совершенно другим на вид человеком. Но тут инспектор зала показал на него пальцем, рассмеялся и воскликнул: «Вы только посмотрите, Юнец оделся китайцем!»

Вивиан помогала мне тренироваться перед этой поездкой: она раздавала карты на высокой скорости, окуривала меня клубами сигаретного дыма и отвлекала замысловатыми разговорами. Тем временем я старался следить за появляющимися картами, вычислять величину преимущества в процентах и рассчитывать размеры ставок, а потом разыгрывать сданные мне карты в соответствии с разными стратегиями в зависимости от результатов подсчета. Важно было обучаться постепенно, вводя каждое следующее препятствие только после того, как я начинал чувствовать себя спокойно и уверенно при преодолении всех предыдущих. То, что когда-то казалось пугающе сложным, наконец стало удаваться мне без труда.

Юнец выставил в обеспечение моей игры скромный банкролл 2500 долларов, что соответствует нынешним 20 000. Он бродил по Вегасу вслед за мной, высматривая одним глазом возможное шулерство, а другим следя за своим капиталом. Пока я играл в казино Sands, инспектор зала, знавший Юнца, предупредил своих друзей, что тот вернулся в город. Администраторы казино видели, что, где ни появлялся Юнец, я всегда играл неподалеку. Заметив его, дилеры начинали чаще перетасовывать карты и больше жульничать. Шулерство дилеров встречалось настолько часто, что я опасался, что в будущем не смогу играть самостоятельно, не имея рядом специалиста, который мог бы замечать его и предупреждать меня об опасности. Выиграв скромную сумму, я вернулся в Лос-Анджелес. В следующем месяце – это был сентябрь 1961 года – мы с Вивиан и Рон переехали в город Лас-Крусес, Нью-Мексико, и я приступил к своей работе в университете штата.

Хотя Юнец рассказывал мне, что шулерство представляет собой серьезную проблему и вполне может стать причиной моего проигрыша там, где я мог бы рассчитывать на победу, он не показал мне, как именно оно работает и как его заметить. Однако я писал в это время книгу, которая могла привлечь к карточным столам тысячи игроков, рассчитывающих на выигрыш. Если бесчестные дилеры начнут обирать их, получится настоящая бойня. Мне необходимо было понять, как работают шулерские приемы, и рассказать о них читателям, чтобы они смогли обнаруживать шулеров и избегать их. Это и послужило причиной моей следующей поездки в Неваду.

Эта возможность возникла из моей переписки с Расселом Т. Барнхартом, фокусником и исследователем азартных игр, который связался со мной после моего выступления в Вашингтоне в январе 1961 года. Мы познакомились, когда я еще работал в МИТ, и встретились в его квартире вблизи Колумбийского университета, чтобы побеседовать об азартных играх и фокусах. Чтобы развлечь меня, Рассел пригласил еще одного гостя – это был семнадцатилетний вундеркинд Перси Диаконис. Около часа Перси показывал мне поразительные карточные фокусы, после чего Рассел предложил поговорить о будущем Перси. Следует ли ему выбрать карьеру профессора математики или стать профессиональным фокусником? Что бы я ему посоветовал?

Я рассказал о величии жизни в мире разума, о возможности сколь угодно долго размышлять об интересных задачах, о стимулирующем ум общении с коллегами и учениками, о широком выборе предметов для изучения, о массе времени, которое можно использовать на свое усмотрение, на летние путешествия или на исследования. Не знаю, повлиял ли на Диакониса наш разговор, но впоследствии он стал профессором математики в Гарварде и получил стипендию «для гениев» Фонда Макартуров. Он занимался теорией тасовки карт, и сообщения о полученных им результатах – он доказал, что семь тщательных перетасовок обеспечивают достаточно случайное для практических целей расположение карт в любой колоде[78], – широко разошлись в популярной печати.

Когда после поездки с Юнцом я рассказал Расселу о своих затруднениях, связанных с мошенничеством в казино, он предложил мне взять в очередную карточную экспедицию его самого и его друга Микки Макдугалла. Микки идеально подходил для такого предприятия – он был фокусником и известным специалистом по расследованиям в области карточных игр. Его книга «Карты предвещают опасность» (Danger in the Cards) описывает приключения, которые он пережил, расследуя мошенничества в частных игра[79]. На протяжении нескольких лет он также работал специальным консультантом Совета штата Невада по надзору за азартными играми. В результате его деятельности совет оштрафовал несколько мелких казино за жульничество. Рассел разрешил проблему банкролла, собрав 10 000 долларов с нескольких анонимных спонсоров; весь выигрыш – за вычетом наших накладных расходов – предполагалось разделить с ними.

Мы встретились в Лас-Вегасе в январе 1962-го, во время зимних каникул в Университете Нью-Мексико. Рассел был нервным тридцатипятилетним холостяком, а Микки – жизнерадостным экстравертом лет шестидесяти.

Наш план был таков: мы выбирали казино, я находил себе место за столами для блэкджека и играл с умеренными ставками, пока не получал от Микки подтверждающий сигнал. После этого я увеличивал масштаб своих ставок и играл в течение часа, но мог выйти из игры раньше, если Микки или Рассел сообщали мне о шулерстве. Остановка через каждый час игры позволяла мне сделать перерыв, во время которого мы переходили в другое казино. Сменяя казино после каждого сеанса игры и варьируя смены, в которые мы возвращались в те же заведения, мы могли ограничить то время, которое каждый работник казино мог наблюдать за нами. Чтобы привлекать к себе еще меньше внимания, я прекращал играть, прежде чем мои выигрыши слишком сильно возрастали. Я также останавливался после каждого умеренного проигрыша, чтобы ограничить воздействие тех случаев шулерства, которые могли остаться незамеченными. Математическая теория говорит, что такие прерывания не имеют значения, так как суммарное время моей игры можно считать одной длинной последовательностью туров. Разбиение этой последовательности на отдельные сеансы, проходящие в разное время и в разных заведениях, не может повлиять ни на мое преимущество, ни на конечный выигрыш, на который я могу рассчитывать в долговременной перспективе. Этот принцип справедлив как для азартных игр, так и для инвестиций.

Когда Микки и Рассел сигнализировали, что против меня играет шулер, я заканчивал игру и мы отходили в сторону, где они объясняли мне, как выполняется использованный против меня шулерский прием. Микки демонстрировал его, сперва в замедленном темпе, а потом на скорости, используемой в казино. Когда я обучался распознавать его или, что бывало чаще, догадываться о нем по тому, что в покере называют «сигналами», мы возвращались к тому же дилеру и возобновляли игру, ненадолго и с мелкими ставками, чтобы я мог научиться еще лучше обнаруживать шулерство в реальной игре.

Я наблюдал выполнение шулерских приемов с большим искусством в казино одного отеля на Стрипе, которое стало моим любимым. В этой поездке мы уже закончили несколько сеансов с выигрышем, доведя суммарное количество моих побед до пятнадцати, и ни одного в проигрыше. Когда я начинал шестнадцатый сеанс, инспектор зала подошел к нам и спросил, как у нас дела. Микки ответил: «То вверх, то вниз, как на лифте». Двадцать минут спустя какой-то человек стремительно вбежал в отель, подошел к нашему столу и занял место дилера. Мне это показалось подозрительным. Я снизил свои ставки до минимума, проиграл пару раздач и получил от Микки сигнал к отступлению. Когда мы вернулись в свой номер, Микки продемонстрировал мне практически необнаружимую технику подглядывания и сдачи второй карты, которую использовал этот человек.

Этот широко распространенный прием состоит в подглядывании для определения достоинства верхней карты, то есть той карты, которая должна быть сдана следующей. Затем, если эта карта благоприятна для игрока, дилер сдает не ее, а следующую за ней, которая, вероятно, будет хуже. Если же дилер сдает самому себе, он берет верхнюю карту, если видит, что она ему выгодна, и вторую карту, если это не так. Дилер, использующий этот прием, с большой вероятностью может обыграть игрока. Умелый шулер или фокусник может проделать этот трюк так искусно, что увидеть его невозможно, даже если знать о нем заранее и пристально следить за раздачей с близкого расстояния. Также практически невозможно доказать, что этот прием был использован. Шулерство было настолько распространено тогда в Лас-Вегасе, что я потратил на изучение многочисленных его разновидностей столько же времени, сколько и на саму игру. Куда бы мы ни пришли, рано или поздно в игре с нами начинали мошенничать, запрещали играть или же дилер начинал перетасовывать колоду после каждого тура игры.

Напоследок мы полетели на пару дней в район озера Тахо и Рино и там встретились с представителем Совета штата Невада по контролю за азартными играми, с которым работал Микки. Когда он попросил нас рассказать о наших приключениях, мы два часа перечисляли ему случаи сдачи вторых карт, «заряженных» колод, изъятых из колоды или крапленых карт и так далее.

Мы назвали несколько десятков казино и описали дилеров и их методы. Разумеется, степень уверенности наших обвинений колебалась от «совершенно точно» до «судя по косвенным признакам, но очень похоже». Хотя чиновник Совета по надзору за азартными играми неоднократно призывал нас высказывать свои догадки и предположения, мы ясно давали понять, какие из наших заявлений содержали факты, а какие – только гипотезы. У меня возникло неприятное ощущение: казалось, что нас подталкивают к неосмотрительным высказываниям и преувеличениям. В тот момент я не был уверен, чем это вызвано, естественным раздражением моей свойственной ученым привычкой к осторожности и точности формулировок или попытками чиновника получить основания для дискредитации наших показаний, выставлявших в крайне неприглядном свете саму его организацию.

Выслушав наш марафонский отчет о повсеместном и беззастенчивом шулерстве, знакомый Микки сотрудник совета заявил, что хочет обсудить с ним дополнительную работу в качестве консультанта, и предложил мне тем временем сходить поиграть в блэкджек. Рассел по каким-то причинам не мог меня сопровождать. Когда я высказал нежелание играть без защиты от шулерства, знакомый Микки поручил меня заботам одного из агентов своего надзорного совета. Микки понравилась эта идея: до этого он говорил мне, что все работники совета известны дилерам и при их появлении шулерство прекращается до тех пор, пока они не уйдут.

Я начал с отеля Riverside в центре Рино (много лет спустя пристройка с казино, в котором я играл, была снесена, к моей тихой радости), играя с осторожными ставками от 5 до 50 долларов. В зале было довольно свободно, и я сидел в середине пустого стола. Через минуту мой «защитник», делавший вид, что он со мной не знаком, подошел к столу и тоже сел играть. Наш дилер, молодая, сильно веснушчатая женщина в блузке с глубоким вырезом, выиграла у нас обоих первые несколько ставок. На следующей раздаче я получил «трудную» руку – (10, 6); у дилера была открыта девятка или десятка. Я попросил карту, и, к моему удивлению, предназначавшаяся мне карта выдвинулась из колоды и застряла в этом положении, вибрируя: ее край был зажат между верхней картой и остальной частью колоды. Дилер застыла и густо покраснела от щек до декольте. Инспектор зала, наблюдавший за игрой от стола, стоявшего слева от меня, прямо спросил, хочу ли я взять верхнюю карту или вторую! Мне было видно, что вторая карта – это «картинка», и, прикупив ее, я получу перебор – как и было запланировано. Тогда я сказал, так громко и отчетливо, чтобы агент надзорного совета точно услышал меня, даже если бы он был глух и слеп: «Со второй я переберу – возьму лучше верхнюю». Карта оказалась восьмеркой, так что я все равно получил перебор. Я обналичил свои фишки и ушел.

Когда мой защитник вышел из казино вслед за мной, я сказал: «Вы когда-нибудь видели такую вторую карту?» Он ответил: «Вторую? Какую вторую?» Этот агент сидел всего в метре от дилера. Он все видел, но делал вид, что не видел ничего. Поняв, что на самом деле он пошел со мной, чтобы указывать на меня работникам казино, я отошел якобы в туалет и сбежал от него, отправившись играть в другое казино. Игра шла хорошо, и вокруг собралась небольшая толпа, как вдруг моего дилера – и только его – заменили на другого. Оглядевшись, я увидел в толпе моего непрошеного сопровождающего. После этого я играл с ним в такие прятки еще два с половиной часа.

На следующее утро пора было возвращаться по домам. Нам троим с трудом удалось выбраться из Рино. Местный аэропорт был закрыт из-за сильного снегопада, но был самолет, улетавший с расположенной поблизости военной авиабазы, взлетная полоса которой еще была открыта. Мы успели на него и узнали потом, что этот самолет оказался последним на ближайшие одиннадцать суток. Также впоследствии я выяснил, что нашими спонсорами были Уильям Рикенбекер[80], один из двух приемных сыновей знаменитого летчика-аса Эдди Рикенбекера (первым проехавшего на автомобиле со скоростью более мили в минуту и прозванного «Быстрый Эдди») и несколько сотрудников журнала National Review.

В этой поездке я понял, что хорошая игра, даже в сопровождении специалистов, способных предупредить меня о шулерстве, больше не позволяет мне выигрывать крупные суммы в открытую. При следующих посещениях казино мне придется изменять внешность, не выделяться и вообще стараться не привлекать к себе внимания. Микки Макдугалл сообщил Совету по надзору за азартными играми, что за восемь дней наблюдения за моей игрой он видел в невадских казино больше случаев шулерства, чем за все пять лет своей предыдущей работы по заказам совета[81]. После того, как он подал свой обличающий отчет, совет никогда больше не прибегал к его услугам. Рассел Барнхарт всерьез заинтересовался азартными играми и впоследствии написал несколько книг на эту тему.

Я начинал осознавать, что у Лас-Вегаса имеется пугающая изнанка. Такое положение складывалось на протяжении нескольких лет. В 1947 году члены организованных преступных группировок застрелили в Южной Калифорнии такого же гангстера Багси Сигела – как утверждается, потому что им не нравилось, как он управляет казино Tropicana. В 1960 году клуб El Rancho Vegas загадочным образом сгорел дотла всего через две недели после того, как из него насильно выдворили одного известного бандита. Когда я играл там в начале 1960-х годов, миллионы долларов наличными изымались из бухгалтерий казино безо всякой отчетности. Такие скрытые доходы, избегавшие обложения налогами, шли на финансирование преступных предприятий по всей стране.

Вскоре после того, как я играл там, по мере появления в казино многочисленных игроков, считающих карты, их арестовывали по выдуманным обвинениям, отбирали у них деньги, а некоторых и избивали в служебных помещениях. Банда работников одного казино на Стрипе в свободное от работы время грабила пьяных. 1970-е годы были не столь ужасны, но, как Николас Пиледжи показал в своей документальной книге «Казино» – впоследствии по ней был снят одноименный фильм, – они тоже были довольно неприятным временем.

С тех пор Невада преобразилась самым радикальным образом: из Диснейленда для мафии, о котором мечтал бандит Багси Сигел, она превратилась в общедоступный развлекательный центр, управляемый корпорациями. Лас-Вегас хранит память о старых временах в музее организованной преступности, открытом для всех желающих. Сейчас, по общему мнению профессиональных специалистов по блэкджеку, шулерство, по-видимому, редко встречается в старых и крупных игровых центрах, таких как Невада и Атлантик-Сити. Однако игроку следует проявлять осторожность в более мелких, хуже управляемых и более удаленных казино, как в США, так и за границей.

Книга «Обыграй дилера» вышла в свет в ноябре 1962 года. Она быстро получила благоприятные рецензии и стала хорошо и устойчиво продаваться с периодическими всплесками популярности, возникавшими после небольших публикаций о ней[82]. Читатели восприняли ее с интересом и энтузиазмом. Я считал, что книга могла бы добиться по-настоящему масштабного успеха, если бы нашлась возможность рассказать о ней более широкой аудитории.

Ральф Крауч, председатель математического факультета Университета штата Нью-Мексико, был знаком с научным редактором журнала Life и предложил ему напечатать статью о моей книге. Поскольку математическая система выигрыша в блэкджек представляла интерес как для математиков, так и для широкой публики, журнал с энтузиазмом согласился. Однако популярность этой темы не зависела от времени, поэтому никаких сроков такой публикации не определили. Тем временем Дэвид Шерман из журнала Sports Illustrated, также издававшегося концерном Time Life, получил разрешение на публикацию материала до выхода статьи в Life.

Шло время, и игроки в блэкджек столкнулись с усилением мер противодействия, принимаемых невадскими казино. Администрация клубов наблюдала за нами через системы полупрозрачных зеркал, установленных над столами. Наши лица проверяли по альбомам с фотографиями нежелательных личностей. С честными счетчиками карт обращались как с жуликами и преступниками. Когда одно из казино замечало нежелательного игрока, о нем сообщалось и другим заведениям.

В число мер противодействия входила перетасовка карт после розыгрыша половины колоды или даже раньше. Эта практика не только уменьшает шансы считающего игрока на возникновение ситуаций, благоприятных для крупных ставок, но и дорого обходится самому казино, так как замедляет игру, уменьшает скорость обирания обычных игроков и снижает прибыль заведения. Если уподобить казино фабрике для переработки игроков, можно сказать, что увеличение временных затрат на перетасовку снижает эффективность использования ее производственных мощностей.

В то же время шулерство не только увеличивает скорость получения прибыли, но и позволяет получать доход, который без него был бы упущен. Я наблюдал такую ситуацию однажды вечером, около 10 часов, когда зашел в зал переполненного казино в одном из отелей на Стрипе. На сцене выступали Луи Прима, знаменитый музыкант той эпохи, и его солистка Джиа Майоне, незадолго до этого ставшая его женой. Стоявшие рядом столы для блэкджека были забиты, и толпа игроков ждала своей очереди. Я пришел играть в блэкджек и, осматривая все столы в поисках свободного места, заметил, что играющие за каждым из них проигрывают с потрясающей скоростью. Все дилеры были в очках одного и того же желто-оранжевого оттенка, которые позволяли им увидеть метки, нанесенные на рубашки карт. Если верхняя карта колоды была выгодна для игрока, дилер сдавал не ее, а следующую, «вторую» карту. Поскольку это позволяло быстрее выводить игроков из игры, а освобожденные ими места немедленно заполнялись, прибыль была невероятно высокой. В результате многие из тех, кто не стал бы слишком долго ждать своей очереди и ушел бы со своими деньгами в другое место, оставили их именно в этом казино.

Игроков, которых подозревали в использовании подсчета карт, часто попросту не допускали до игры в блэкджек. Утверждается, что такие запреты разрешены невадскими законами. Ирония заключается в том, что под запретом оказывались многие ни в чем не повинные игроки, не считавшие карт, а также те, кто пытался считать, но делал это некомпетентно. Чтобы обойти эти запреты, я экспериментировал с изменением внешности, используя в том числе контактные линзы, бороду и резкие изменения своего гардероба и поведения за игровым столом. Эти меры позволили мне получить дополнительное игровое время. Однажды, когда я вернулся из поездки замаскированным таким образом, дети не узнали меня. Напуганные видом бородатого незнакомца, они расплакались. Хотя Рон было в то время пять лет, а Карен – три, они помнят эту историю до сих пор. Однако их брата Джеффа, которому был тогда всего год, мой камуфляж совершенно не смутил.

Одну из таких маскировок я испытал в Рино. Перед этим я договорился через общего знакомого с одной семейной парой, что они будут присматривать за мной в казино в обмен на удовольствие наблюдать мою игру. До этого мы никогда не встречались, и они не знали, как я выгляжу. Когда я представился им за ужином, они увидели бородатого типа в гавайской рубахе с яркими узорами, джинсах и темных очках на пол-лица. Потом мы отправились в казино при одном из больших отелей и я сел играть за стол с высокой предельной ставкой на втором этаже, где было поспокойнее. Я выбрал лучшее для подсчета карт место за столом, так называемую «третью базу» – крайнее место слева, если смотреть со стороны игроков.

На этом месте я играл последним и, следовательно, к моменту розыгрыша моей руки успевал увидеть большее количество карт. Я вытащил пачку купюр и купил груду фишек. Увидев деньги, дилер, привлекательная молодая женщина, заинтересовалась мной. Мы с нею поболтали, казино предложило нам выпивку – которую я принял, но не чтобы расслабиться самому, а чтобы расслабились остальные, – и она сказала мне, что ее смена заканчивается в два часа ночи: может быть, потом мы «куда-нибудь сходим»? Тем временем я стабильно выигрывал, и это привлекло внимание инспектора зала. В конце концов он решил, что я считаю карты, после чего передо мной прошла целая процессия представителей администрации, решивших понаблюдать за моей игрой. К часу ночи им это надоело, и, к удивлению и огорчению моего дилера, мне запретили продолжать игру. Слухи обо мне, очевидно, разошлись и по другим заведениям. На следующий день меня в том же наряде выгнали еще из нескольких казино.

Вечером я решил подвергнуть свою маскировку решающему испытанию. Перед тем как пойти на ужин со своими спутниками, я сбрил бороду, сменил очки на контактные линзы и причесался по-другому. Мое преображение завершили спортивный пиджак с галстуком в непринужденном вечернем стиле. Когда я постучал к ним в номер, мои спутники открыли дверь и, не узнав меня, спросили, что мне угодно. Их удивление привело меня в полный восторг.

После ужина я вернулся в то же казино и занял то же место, что накануне. Когда я вынул из кармана несколько фишек и выложил их на стол, та же девушка-дилер взглянула на меня. На этот раз я не размахивал купюрами, а на пальце у меня было обручальное кольцо – я был ей неинтересен. Когда официантка подошла предложить мне выпить, я попросил молока еле слышным хриплым шепотом. Я снова стал выигрывать, и некоторое время все было в порядке.

Потом, как и в прошлый раз, инспектор зала подошел к столу и стал наблюдать. За ним последовала та же, что и накануне, процессия администраторов. Однако их интересовал не я, а мой сосед по столу, оказавшийся шулером, – так уж мне не повезло. Сделав ставку и получив свои две карты, он добавлял к ставке фишки, если ему казалось, что он должен выиграть, и убирал со стола часть ставки, если он так не думал. Примерно в течение часа его неоднократно одергивали, но он не прекращал мошенничать и не уходил. В конце концов его вывели из казино. Я продолжал спокойно играть, и моя груда фишек постепенно росла. На следующий день я преспокойно играл в тех же самых заведениях, из которых бородатого меня изгнали всего лишь днем раньше.

Становилось ясно, что игра в блэкджек не сводится лишь к подсчету карт и сохранению спокойствия при колебаниях своего капитала. Стол с зеленым сукном был сценой, а я – актером на этой сцене. Считающий карты игрок, желающий получить возможность продолжать игру, должен научиться убедительно входить в образ человека, безопасного для казино. Способов добиться этого существует такое же множество, как способов сыграть на сцене какого-нибудь персонажа. Вы можете превратиться в пьяного техасского ковбоя или в перевозбужденную тайваньскую даму, которой не терпится сделать следующую ставку. Можно изображать нервного бухгалтера Скромнягу из провинции, уже проигравшегося в соседнем заведении. Или же стать мисс Красоткой, которая привлекает всеобщее внимание к самой себе, а не к своим ставкам и розыгрышам.

Подробная статья Дейва Шермана под заголовком «Прощай, блэкджек!» (It’s Bye! Bye! Blackjack[83]) вышла в январском номере Sports Illustrated за 1964 год – и весь тираж книги «Обыграй дилера» тут же был распродан. Два месяца спустя журнал Life опубликовал материал на девять страниц[84], и книга попала в список бестселлеров газеты New York Times.

Такая известность имела как ожидаемые, так и неожиданные последствия. Мне было приятно наблюдать молчаливую гордость отца, увидевшего осуществление части связанных со мной надежд. Кроме того, с нами связалась его младшая сестра, о которой он ничего не слышал с 1904 года – она исчезла из его жизни вместе с матерью после развода их родителей. Статья в Life позволила сестре найти его через меня, и отец договорился, что приедет к ней в Айову, где она жила теперь вместе со своими пятерыми детьми и многочисленными внуками. Они расстались, когда отцу было шесть лет, а ей четыре, и отец всю жизнь мечтал снова найти ее. Однако они так и не встретились. Незадолго до запланированной поездки отец умер от инфаркта[85].

Прочитав эти статьи, в Лас-Вегас ринулись тысячи считающих игроков и тех, кто только надеялся научиться считать карты. Ассоциация курортных отелей Невады собралась на чрезвычайное совещание. Вот как описывал это заседание двадцать девять лет спустя Вик Викри, много лет проработавший администратором казино:

– Откуда мне, черт возьми, знать, как он это делает? У него, наверное, как его там, математический ум, или фотографическая память, или что-то в этом роде.

Так говорил Сесил Симмонс, директор казино в отеле Desert Inn, в телефонном разговоре с Карлом Коэном, администратором казино Sands. Дело было в середине 1960-х годов, и они рассуждали о книге, которой было суждено оказать самое сильное влияние на казино Лас-Вегаса и их подход к игре в «двадцать одно», или блэкджек.

– Я знаю только, – ревел Симмонс, – что он написал книгу, по которой кто угодно может научиться постоянно выигрывать в блэкджек! Говорю тебе, этот ученый сукин сын нас разорил… с блэкджеком для нас покончено…

Эта книга была главной темой разговоров между боссами казино, когда бы и где бы они ни встречались в 1960-х годах…

Для решения этой проблемы было созвано специальное совещание…

Мы… собрались в гостинице Desert Inn. Я до сих пор не знаю, почему ребятам с Восточного побережья казалось, что мы должны действовать в такой тайне… Я напомнил им, что это собрание кое-чем отличается от их совещания в штате Нью-Йорк, в Аппалачах, на которое несколько лет назад ворвались агенты ФБР.

…Они были похожи на актеров, только что ушедших со съемок какого-нибудь гангстерского фильма с Джорджем Рафтом. Все заговорили одновременно, перебивая друг друга, и каждый выкрикивал свое решение этой проблемы.

Гарри Жесткий Кулак предложил простейший выход:

– Ноги кое-кому переломать…

– Нет, Кулак, нет! – почти кричал председатель собрания. – У нас у всех теперь легальный бизнес, мы должны думать как добропорядочные бизнесмены.

…В конце концов все сошлись на том, что необходимо ввести некоторое количество новых правил… чтобы помешать этим счетчикам карт[86].

Первого апреля 1964 года – в День дурака – Ассоциация объявила о результатах: впервые в истории официальные правила игры в блэкджек были изменены. Были введены ограничения на разделение пар и удвоение ставок, а также перетасовка всей колоды после каждой пары раздач.

Редакционная статья, вышедшая в газете Las Vegas Sun 3 апреля 1964 года в рамках организованной пропагандистской кампании, уверяла нас, что «Всякий, кто достаточно часто бывал в Неваде, знает, что [казино только рады] системным игрокам». «Эдвард О. Торп… очевидно, совершенно не знаком с миром азартных игр. Ни одна из изобретенных до сих пор систем не смогла преодолеть… то преимущество, которое заведение получает в любой азартной игре». И заключительный удар: «“Может быть, д-р Торп и силен в математике, но по части игры он остается новичком”, – сказал Эдвард А. Ольсен, председатель Совета по надзору за азартными играми». Джин Эванс из Harrah’s Club выступал в менее агрессивном тоне, объясняя, что «…клуб полагает, что перетасовка в каждом туре игры дает игрокам лучшие шансы, так как все тузы и “картинки” остаются в игре на каждой раздаче».

Я сказал прессе, что эти изменения должны сильно повредить игорному бизнесу и что умелые считающие игроки все равно будут выигрывать. Как рассказывал Вик Викри, «Наши постоянные игроки в “двадцать одно”, даже и не пытавшиеся считать карты… взбунтовались настолько, что число играющих стало падать с угрожающей быстротой. [Несколько недель спустя] у нас не осталось другого выбора: нам пришлось вернуть старые правила, более выгодные для игроков». Хозяева казино поняли то, что упорно отрицали их пропагандисты. Всего за несколько недель издевательский тон уступил место заголовкам вроде: «Казино Вегаса сдаются и изменяют правила – игроки оказались слишком умными»[87] и «Как Волшебник страны Вероятностей обыграл Лас-Вегас»[88].

Математическая идея, возникшая в моей голове, породила систему, позволяющую победить эту игру. В насмешку надо мной чудовище игорного бизнеса рассказало, что само посылает такси за такими дураками. Я рассчитывал на честную игру и думал использовать свое тайное оружие – свой разум – в спортивном состязании. Вместо этого я столкнулся с запретами на игру, шулерством и предательством служащего Совета по надзору за азартными играми, стал персоной нон грата за большинством карточных столов. При виде паники, в которую впало это чудовище, я с удовлетворением чувствовал себя отомщенным. Приятно было сознавать, что я сумел изменить окружающий мир одной лишь силой математической мысли.

Я не вышел из игры – вместо этого моя книга «Обыграй дилера» отправила в бой целую армию. Великая война между казино и игроками в блэкджек продолжилась и ведется даже сейчас, более полувека спустя после изобретения подсчета карт.

8

Игроки против казино

После выхода моей книги за невадские карточные столы хлынули легионы игроков в блэкджек. Кто угодно мог взять с собой умещающиеся в ладони карточки со сводкой стратегии, прилагавшиеся к книге, и, найдя место с достаточно хорошими правилами игры, играть на равных с казино, даже не считая карты. Кроме того, были игроки, считающие карты, и те, кто хотел этому научиться. Многим это удавалось, некоторые даже стали зарабатывать себе на жизнь игрой в блэкджек, но большинство столкнулось с непреодолимыми препятствиями: успешное освоение мастерства в подсчете карт требовало труда и настойчивости, сдержанности и внутренней дисциплины, не говоря уже о правильном складе характера.

Тем не менее сам тот факт, что в блэкджек можно выиграть, привел к росту популярности этой игры. За несколько следующих десятилетий блэкджек стал самой распространенной азартной игрой, вытеснив с первого места крэпс. Однако казино оказались в патовой ситуации. Следует ли им смириться с выигрышами того меньшинства, которое составляют действительно считающие карты игроки, в обмен на огромный рост прибыли, получаемой от игроков, не умеющих или не желающих считать карты? Или же лучше задавить считающих игроков мерами противодействия, даже если это приведет к замедлению бума, который переживал блэкджек?

Когда казино попытались изменить правила игры и потеряли на этом больше, чем приобрели, они вернулись к старым правилам. После этого они ввели в употребление ящики для раздачи карт, так называемые «шузы», позволяющие использовать четыре, шесть или даже восемь колод сразу. Считалось, что эта мера затруднит подсчет карт. Однако тем, кто использовал систему повышения/понижения[89], это не доставило больших затруднений. Дело в том, что правильная игра для каждой конкретной руки практически не зависит от числа колод, а система повышения/понижения уже учитывает число неиспользованных карт независимо от того, идет ли игра в одну или в несколько колод. Хорошие игроки, еще более совершенствовавшиеся на практике, продолжали выигрывать.

Наиболее широко используемый фотоальбом с портретами нежелательных игроков был составлен для казино частным детективным агентством Griffin Investigations, Inc., которое основали в 1967 году Беверли и Роберт Гриффины. Обычный набор преступников, шулеров и нарушителей общественного порядка быстро вырос за счет добавления все большего и большего числа счетчиков карт. Их выгоняли, как только замечали, и разные казино передавали друг другу их описания. Однако дилеры и инспекторы часто не могли понять, кто считает карты, а кто нет. Не считавшим карты игрокам, случайно возбудившим такие подозрения, к их огромному удивлению, вдруг запрещали играть. Игроков обманывали и избивали. В конце концов два из наиболее успешных счетчиков карт выиграли судебные тяжбы против агентства Гриффинов, и в 2005 году оно объявило о своем банкротстве. Одним из этих двоих был Джеймс Грожан, член Зала славы блэкджека.

Счетчики карт образовали неформальные сети и разработали новые, усовершенствованные методики. В книге «Обыграй дилера» впервые появилась идея командной игры. Предположим, что несколько игроков, скажем, пятеро, у каждого из которых имеется банкролл 10 000 долларов, играют поодиночке, выигрывая на уровне 1 %, то есть 100 долларов, в час. Тогда все пятеро вместе в среднем выигрывают в час 500 долларов. Если они объединят свои средства в один общий банкролл[90] 50 000 долларов, то один из них может ставить в игре в пять раз больше, чем при наличии только его собственных 10 000, сохраняя тот же уровень риска. Соответственно, и выигрывать он может в пять раз больше, а именно 1 % от 50 000, то есть 500, а не 100 долларов, в час. Остальные четыре игрока также могут играть параллельно с ним, как правило, за другими столами или в других казино, причем каждый из них может рассчитывать на банкролл 50 000 долларов. Таким образом, когда играют все члены группы, их суммарная почасовая прибыль составляет 2500, а не 500 долларов, как было бы, если бы они не объединили свои капиталы.

Следующий шаг был очевиден. Блэкджеком занялись предприниматели: они нанимали и тренировали игроков и предоставляли им банкролл; полученная прибыль делилась между игроками и финансирующей стороной. Известны, например, команда Томми Хайленда и знаменитая группа МИТ, описанная в книге «Удар по казино» (Bringing Down the House), по мотивам которой в 2008 году был снят фильм «Двадцать одно» (21). Первым команды по блэкджеку стал создавать Аль Франческо, и эта идея получила широкую известность благодаря одному из его игроков, Кену Юстону (1935–1987). Книги Юстона «Блэкджек на миллион долларов» (Million Dollar Blackjack) и «Крупный игрок» (The Big Player) вдохновили других на создание команд по блэкджеку и заставили казино еще более усилить борьбу с ними. Кен Юстон был одним из самых колоритных персонажей в истории блэкджека. Он был на четверть азиатского происхождения – его дед был японцем – и при рождении ему дали имя Кеннет Сензо Усуи. Он начал свою карьеру в торговле ценными бумагами и стал самым молодым в истории вице-президентом Тихоокеанской фондовой биржи[91]. Однако потом он увлекся блэкджеком и оставил ценные бумаги, став вместо этого профессиональным игроком.

Считающие игроки стремятся ставить как можно меньше, пока преимущество остается на стороне казино, и делать крупные ставки, когда карты им благоприятствуют. В идеале игрок, банкролл которого позволяет делать ставки по 1000 долларов при благоприятном составе колоды, ставит по минимуму, установленному для этого стола, скажем, по 5 долларов, во всех остальных случаях. Такой широкий разброс ставок – в соотношении 200:1 – служит сигналом тревоги для работников казино. В то же время ставки по тысяче с меньшим разбросом, например 4:1, вынуждают ставить по 250 долларов при неблагоприятной колоде. Это уменьшает суммарную прибыль.

Решение проблемы состоит в использовании так называемого «крупного игрока». Команда размещает несколько своих игроков по разным столам, за которыми они отслеживают состояние колод, ставя по минимуму. Когда колода становится выгодной, они дают сигнал крупному игроку, который якобы случайным образом слоняется от стола к столу, делая время от времени крупные ставки. Поскольку до этого он не сидел за этим столом, нельзя предположить, что он считал карты. Крупный игрок может изображать нетрезвого богатого транжиру, часто в сопровождении прекрасной спутницы.

Тем временем сообщество игроков в блэкджек[92] исследовало и развивало возможные методики подсчета карт. Они были основаны непосредственно на моих исходных вычислениях, определяющих эффект удаления из колоды тех или иных карт. В системах подсчета каждой карте ставится в соответствие некоторое число очков, отражающее эффект выхода этой карты из игры. Чем точнее это число соответствует реальному эффекту каждой карты, тем точнее оценка текущего преимущества игрока, которую дает способ подсчета.

Чтобы проиллюстрировать эту основополагающую идею, я описал стратегию, которую назвал абсолютной. В ней каждой карте присваивалось целочисленное значение, пропорциональное ее влиянию на вероятность выигрыша. Числа, приведенные в таблице 1, взяты из книги «Обыграй дилера» в редакции 1962 года. Во второй строке[93] показаны изменения преимущества игрока, вызванные удалением одной карты. В третьей строке для каждой карты дано соответствующее число очков в абсолютной стратегии, полученное умножением на 13 и округлением до ближайшего целого[94]. Оно дает хорошее приближение к точному подсчету очков. Поскольку все значения в очках получаются разными, я предполагал, что эта система будет использоваться не людьми, а компьютерами. С одной стороны, я лишь хотел проиллюстрировать основополагающий принцип разработки систем подсчета очков: чем точнее число очков отражает влияние соответствующей карты, тем более действенной получается система. С другой стороны, чем больше система содержит разных значений в очках, тем труднее вести подсчет по ней на практике[95].

Таблица 1. Эффект удаления из колоды одной карты и абсолютная стратегия (подсчета очков)

Возможно, наилучший компромисс между точностью и простотой использования обеспечивает система повышения/понижения, или полного подсчета очков, которая появилась в переработанном издании книги «Обыграй дилера» в 1966 году. Эта система, до сих пор применяемая лучшими из профессионалов, представляет собой простейший из возможных вариантов подсчета очков: для всех карт в нем используются только значения –1, 0 или 1. Подсчет начинается с 0. При каждом использовании «мелкой» карты – от двойки до шестерки включительно – к нему прибавляют +1. Промежуточные карты, семерки, восьмерки и девятки, имеют нулевое значение, и их появление в игре не изменяет счета. Крупные карты – тузы и карты стоимостью в десять очков – добавляют по –1, то есть каждое появление такой карты уменьшает счет на единицу.

Допустим, игрок, использующий систему повышения/ понижения, видит в первом туре игры следующие карты: Т, 5, 6, 9, 2, 3. Тогда счет, начатый с нуля, получает значение –1 + 1 + 1 + 0 + 1 + 1 = + 3. В игре в одну колоду – и с достаточно благоприятными правилами – такой счет означает, что в следующем туре игры игрок имеет преимущество. По мере раздачи карт счет очков колеблется вокруг нуля. Положительный счет означает, что ситуация благоприятна для игрока, отрицательный дает преимущество казино. Влияние любого конкретного значения счета возрастает тем больше, чем меньше карт остается в колоде. Хороший игрок может оценить его «на глаз», просто посмотрев, сколько карт уже отправлено в снос[96].

Трудно ли следить за суммой очков? Можно провести стандартное испытание: перетасовать колоду, выложить из нее от одной до трех карт лицевой стороной вниз, а затем провести подсчет для остальных карт. После этого игрок объявляет получившийся у него результат, открывает выложенные вначале карты и проверяет свой счет. Предположим, например, что при одной отложенной втемную карте счет для остальной колоды получился равным нулю. Тогда, поскольку суммарный счет всей колоды должен быть нулевым (как вы уже, наверное, заметили, в каждой колоде из пятидесяти двух карт содержится двадцать карт с положительными очками и двадцать карт с отрицательными), отложенная карта должна стоить 0 очков, то есть быть семеркой, восьмеркой или девяткой. Иногда это может привести к неожиданным последствиям.

Как-то вечером я играл в Пуэрто-Рико вместе с Генри Морганом, известным в 1950-х и 1960-х годах телеведущим. Приблизительно в течение последнего часа я проигрывал. Шуз на две колоды подходил к концу, и у моего дилера была открыта десятка. Поскольку предельная ставка в этом казино была равна всего 50 долларам, я занимал своими ставками все семь мест на столе, чтобы держать в игре побольше денег и не допускать к своему столу других игроков. Я использовал вариант системы подсчета очков[97], в котором появление в игре карты от двойки до семерки считается за + 1 очко, восьмерки – за 0, а девятки, десятки или туза – за – 1. Во время этой раздачи колода закончилась, и счет был равен нулю. Поэтому последняя еще не появившаяся в игре карта, то есть закрытая карта дилера, должна была быть «нулевой». Значит, у дилера была восьмерка, и сумма его руки была равна 18. Колоду перетасовали, чтобы закончить розыгрыш семи моих рук. Поскольку на нескольких из них у меня были жесткие 17 и только я точно знал, что они проиграют, если я ничего не сделаю, я прикупил к ним. Это чрезвычайно плохой ход, если только игрок не знает закрытую карту дилера и не уверен, что иначе он гарантированно проиграет. К сожалению, на всех этих руках я получил перебор.

Дилер пренебрежительно посмотрел на меня и сказал с усмешкой: «Так вы считаете карты, амиго. Ну, вы небось даже знаете, какая карта у меня тут лежит?[98]» Это вызвало ухмылки нескольких других дилеров. Я ответил: «Ну что же, у вас там лежит восьмерка». Дилер рассмеялся и подозвал нескольких своих коллег и инспектора зала. Он презрительно объяснил им, что этот вот американский «специалист» говорит, что его закрытая карта – восьмерка. Последовал быстрый обмен нелестными для меня репликами на испанском.

Я к тому времени уже устал и готов был прервать игру. За последний час я несколько раз ошибался в счете. Вполне могло быть так, что я ошибался (вероятно, это было бы даже выгоднее для меня). Тут дилер перевернул свою карту. Это была восьмерка. На нас обрушился новый шквал испанских восклицаний.

Так трудно ли считать карты? Чем больше я тренировался, тем лучше становились мои результаты. Поскольку я выяснил, что если я смогу сосчитать целую колоду за 20–25 секунд, этого будет достаточно, чтобы держать темп любой игры, в которой я могу оказаться, я просто проверял, что все еще соответствую этому стандарту каждый раз, когда шел играть. Один из членов Зала славы блэкджека поразил в свое время профессионалов, сосчитав две колоды за тридцать три секунды. Однако самый потрясающий результат я видел на третьей Всемирной конференции по защите игр в отеле Paris в Лас-Вегасе. Гвоздем программы одного из вечеров было соревнование счетчиков карт. Для того чтобы уложиться в минимальное время, важнее всего было правильно выбрать технику перекладывания карт. Победитель, которого определили среди десятков участвовавших в соревновании работников разных казино, показал лучшее время, какое я когда-либо встречал, – 8,8 секунды.

Казино начали использовать для борьбы со счетчиками технические средства. Видеокамеры и специальные наблюдатели стали следить за игрой через полупрозрачные зеркала, установленные над столами. Сейчас используются автоматизированные системы со встроенными программами распознавания лиц. Микросхемы радиочастотной идентификации отслеживают ставки игроков; компьютеры могут восстанавливать порядок розыгрыша карт и туров игры, чтобы выявлять типичное игровое поведение счетчиков. Машины для непрерывной перетасовки карт полностью устранили проблему замедления игры, но зато казино вынуждены платить поставщикам таких машин.

Тем временем считающие карты игроки разрабатывали новые выигрышные методики. Одна из них была основана на том обстоятельстве, что игроки и дилер обычно получают с раздачи по две карты, причем первая из карт дилера выкладывается в открытую, лицевой стороной вверх, а вторая кладется рубашкой вверх под первую. Если открытой картой дилера оказывается туз или десятиочковая карта (К, Д, В или 10), то дилер проверяет свою закрытую карту, чтобы узнать, нет ли у него блэкджека. Если это так, он открывает вторую карту, и этот тур игры сразу заканчивается. Блэкджек дилера побеждает все остальные руки за исключением другого блэкджека. Когда дилер проверяет закрытую карту, он обычно отгибает вверх угол двух своих карт. Поэтому через некоторое время тузы и десятки становятся слегка изогнутыми. Если дилер действует недостаточно аккуратно или колоду заменяют недостаточно часто, опытный игрок может заметить такие изгибы еще до сдачи этих карт: тогда он знает, в каком месте колоды лежат тузы и десятки, что дает ему огромное преимущество.

Ту же жилу разрабатывали так называемые «шпионы» – сообщники игроков, занимавшие такие места, с которых они могли подсмотреть закрытую карту дилера, недостаточно аккуратно проверявшего ее. Если у дилера не оказывается блэкджека, розыгрыш продолжается, и игрок, шпион которого сообщил ему условными знаками, что за карта лежит у дилера закрытой, также получает большое преимущество. Чтобы помешать игрокам использовать шпионов и изогнутые карты, в некоторых казино дилер сдает себе вторую карту только после того, как все игроки закончат розыгрыш своих рук. Тогда вторая карта дилера может сдаваться в открытую.

В 1970-х годах несколько человек разработали потайные компьютеры для игры в блэкджек[99]. В ответ игорный бизнес заставил законодателей Невады принять в 1985 году закон, который запретил устройства, помогающие игрокам рассчитывать вероятности. Однако изобретательные игроки не сдавались. При недостаточно тщательной перетасовке одной или сразу нескольких колод расположение карт может оказаться не вполне случайным. В плохо перетасованной колоде могут образоваться предсказуемые последовательности карт, которые игрок может использовать с выгодой для себя.

Эта идея была естественным развитием моих давних мыслей о неслучайной перетасовке, появившихся у меня еще в 1961 и 1962 годах. Я понял тогда, что то, как именно тасуется колода, может сильно влиять на вероятности во многих играх. Я решил подойти к этой задаче с двух сторон: разработать математическую модель, приблизительно соответствующую реальной перетасовке, и провести эмпирические исследования реальной перетасовки.

В качестве первого простого приближения к решению этой задачи я разработал способ обнаружения в одной колоде для блэкджека тузов. Чтобы понять, как он работает, перетасуем колоду и разложим ее лицевой стороной вверх. Предположим, мы хотим отследить положение туза пик: заметим, какая карта лежит непосредственно перед ним. Пусть это король червей (КЧ). Мы будем тасовать колоду и смотреть, что происходит с этими двумя картами. Чтобы было легче отслеживать их перемещения, перевернем туза пик и предшествующую ему карту так, чтобы в колоде, повернутой рубашкой вверх, они лежали вверх лицевой стороной. Снимем колоду и перетасуем ее один раз. Между тузом пик и той картой, которая была перед ним, – мы считаем, что это король червей, – может оказаться одна или несколько других карт, разделяющих их. Однако, если в этот момент начать играть с этой колодой в блэкджек, мы будем знать, что, как только появился король червей, вскоре за ним, вероятно, должен появиться и туз пик. При следующих сдвигах и перетасовках между нашими двумя картами может оказаться еще больше других. Иногда, поскольку колоду снимают после каждой перетасовки, порядок их расположения может смениться на обратный, туз пик будет появляться первым, и возможность предсказывать его появление исчезнет. Однако если колоду тасуют недостаточно тщательно, игрок часто может определить, когда вероятность появления соответствующего туза превышает среднюю. Применение этого метода ко всем четырем тузам дает игроку значительное преимущество[100].

Из методики обнаружения тузов возникла идея отслеживания положения определенных групп карт после перетасовки. В казино обычно используются стандартные процедуры перетасовки, которые можно проанализировать. Игроки научились – во многих случаях при помощи компьютеров – отслеживать перемещения по колоде наборов карт, богатых тузами и десятками. Иногда это позволяет получить немалое преимущество. Кроме того, такая методика обеспечивает эффективную маскировку, поскольку игроки, следящие за перетасовками, часто могут обнаружить преимущество к началу первой же раздачи и делать крупные ставки, не увидев ни одной открытой карты. Также бывает, что они могут увеличивать ставки при неблагоприятном счете, зная, что среди следующих раздаваемых карт должно быть больше, чем обычно, тузов и десяток.

В 1997 году мы с Вивиан поехали в город Сент-Джордж, Юта: я участвовал в тамошнем ежегодном марафоне. По пути и туда, и обратно мы проезжали через Лас-Вегас. Мой друг Питер Гриффин (не имеющий никакого отношения ни к детективному агентству Griffi n, ни к его основателям), автор знаменитой книги «Теория блэкджека» (The Theory of Blackjack), договорился с Джо Вилкоксом, бывшим тогда управляющим казино отеля Treasure Island, что мы сможем бесплатно («за счет заведения») пожить в его отеле. Джо согласился при условии, что я не буду играть в блэкджек ни в одном из казино, принадлежавших Стиву Винну. Джо оказался весьма радушным хозяином: и жилье, и еда, и развлечения были великолепны. Он упомянул, что казино терпят значительные убытки из-за игроков, отслеживающих перетасовки, и сказал, что, по-видимому, никто не придумал способа перетасовки, который обеспечивал бы достаточно надежную защиту от них. Я понаблюдал за работой дилеров в казино Treasure Island и двух других клубах, понял, что именно они делают неправильно, и, применив несложные математические методы, разработал новый способ перетасовки, исключавший отслеживание карт. Однако я никому об этом не рассказал.

Игроки и казино сталкивались не только в игровых залах и за их кулисами, но и в судах. Невадские казино имеют право не допускать игроков к игре, а заведения в штате Нью-Джерси этого делать не могут. Игорные дома обоих штатов всегда могут защитить себя, изменив правила игры в свою пользу или начав тасовать карты с любой выгодной для них частотой. Что касается вопроса о том, является ли подсчет карт шулерством, законы штата Невада[101] ясно определяют шулерство как «изменение некоторых из критериев, которые определяют: а) результат игры или б) величину или частоту выплат в игре». Такие правила, очевидно, не запрещают игроку использовать его собственный мозг для улучшения игры. Шулерством в соответствии с пунктом а) является, например, использование крапленых карт, а в соответствии с пунктом б) – добавление или изъятие фишек после того, как игрок в блэкджек посмотрел свои карты.

По ходу развития этой войны между казино и счетчиками изменился и сам Лас-Вегас. Ранняя эпоха казино, работавших под управлением организованной преступности, была описана в бестселлере 1964 года «Джунгли зеленого сукна» (The Green Felt Jungle). Бандитское правление закончилось в эпоху корпоративных преобразований 1980-х, последующего расцвета многомиллиардных игорных корпораций и продолжающегося до сих пор всемирного распространения игорного бизнеса. Лучшие из игроков процветают и сегодня, но возможности выигрыша становятся все более ограниченными, и новичкам теперь гораздо труднее добиться успеха[102].

Каждый год профессиональные игроки обмениваются своими историями на проводимом в Неваде закрытом мероприятии, известном под названием «Бал блэкджека»[103]. На этот бал, который ведет профессиональный счетчик карт Макс Рубин, а спонсирует казино Barona, расположенное в сотнях миль от места его проведения, в Южной Калифорнии, съезжаются многие из бывших и нынешних лучших игроков мира. В число почетных гостей входят и члены Зала славы блэкджека. Кроме того, их портреты висят в картинной галерее отеля Barona, в котором они могут жить бесплатно, но не имеют права играть. Barona получает от бала немалую выгоду, так как все специалисты, участвующие в нем, должны поклясться никогда не играть в блэкджек в этом заведении. Это одно из самых выгодных в истории вложений средств казино.

В 2013 году мы с моими детьми, Рон, Карен и Джеффом, общались на балу с такими тайными героями истории блэкджека, как Джеймс Грожан, выпускник математического факультета Гарварда, который разрабатывал и применял новые методы «адвантивной игры». Мы поговорили с членами группы Holy Rollers, христианской команды молодых счетчиков карт, поставивших себе задачу, достойную Робин Гуда: они отбирают деньги у «плохих» казино и отдают их «хорошей» церкви, не забывая и о самих себе. Чистые профессиональные доходы почти половины из 102 участников бала превышали миллион долларов. Остальные были их родными, супругами и близкими. Один из рекордсменов, Блэр Халл, превратил свое состояние, заработанное на руководстве командой игроков в блэкджек, в несколько сотен миллионов долларов, играя на Чикагской фондовой бирже. Билл Бентер использовал свои карточные выигрыши для начального финансирования и дальнейшего развития международного предприятия для игры на скачках стоимостью в миллиарды долларов. Рядом со мной сел жизнерадостный тайванец, на значке участника которого вместо имени было написано: «Блэкджек-путешественник». У него была с собой целая сумка книг о его приключениях, написанных им для китайских читателей. Шесть лет он играл в шестидесяти четырех странах мира и заработал в общей сложности чуть менее семи миллионов. Самым увлекательным из его рассказов была история про год, который он прожил в Москве, убегая от грабителей, когда он забирал из казино свои выигрыши.

На следующий день я обедал на Стрипе с Джоном Чангом, звездой команды МИТ, изображенной в фильме «Двадцать одно»[104], и его другом, также специалистом по блэкджеку. Потом мы втроем зашли в соседнее казино и спросили, можно ли нам сфотографироваться на фоне стола для блэкджека. Нельзя! Тогда мы сели за стол с диапазоном ставок от 100 до 10 000 долларов и благоприятными правилами игры. Чанг с приятелем достали по пачке 100-долларовых купюр, отсчитали по 5 тысяч и купили фишек. «Наш банк у нас в карманах», – сказали они. Нашим дилером была дружелюбная немолодая женщина из Восточной Европы. Она понятия не имела, кто оказался у нее за столом, и приняла некоторые нестандартные ходы Джона за ошибки новичка. Когда она советовала ему, как следует играть, он вежливо благодарил ее и обещал, что постарается исправиться. Двадцать минут спустя казино потеряло несколько тысяч долларов, а мы уговорили одного из его сотрудников сфотографировать нас на входе в клуб.

Может ли обычный игрок по-прежнему побеждать в этой игре? Я считаю, что может, хотя и с некоторыми оговорками. Во многих заведениях правила игры изменились настолько, что обыграть их стало сложно. Например, ни в коем случае не следует играть за столом, за которым выплата за блэкджек, комбинацию из двух карт, дающую 21 очко, составляет не обычные 3:2, а меньше, например, 6:5 или 1:1. Сейчас существуют службы и информационные источники, которые оценивают условия игры[105] в разных местах и подсказывают, какие из них остаются достаточно выгодными.

В 2008 году, когда я выступал с программным докладом на Всемирной конференции по защите игр в Лас-Вегасе, меня спросили, предвидел ли я масштабы и длительность влияния книги «Обыграй дилера» на игорный бизнес, когда я ее писал. Я ответил, что в 1962 году я не знал, сколько просуществует это влияние, – пять или пятьдесят лет, но теперь мы знаем, что оно не исчезло и по сей день.

9

Компьютер, предсказывающий рулетку

Рулетка в ее современном виде, по-видимому, впервые появилась в Париже в 1796 году. Она стала любимой игрой с высокими ставками для богачей и аристократов, в XIX веке превратилась в святыню Монте-Карло и была прославлена в литературе и музыке. Высокие ставки, окружающая эту игру атмосфера роскоши и чрезвычайно сильные колебания везения, иногда благоприятные, но чаще наоборот, привели к возникновению множества систем, при помощи которых игроки пытались преодолеть преимущество казино. Системы эти были слишком сложны для анализа, но имели некоторые черты, внушавшие надежду на выигрыш.

Наиболее популярной была система «лабушер», она же система вычеркивания. Она используется для ставок с равной выплатой, на которых игрок получает или теряет сумму, равную своей ставке. В рулетке такие ставки делаются, например, на красное и черное: каждая такая ставка выигрывает в восемнадцати случаях из тридцати восьми. Чтобы играть по системе «лабушер», нужно выписать некоторую последовательность чисел, например: 3, 5 и 7. Эти числа дают в сумме 15 – это та сумма, которую игрок собирается выиграть. Первая ставка равна сумме первого и последнего чисел последовательности: 3 + 7 = 10. Если эта ставка выигрывает, игрок вычеркивает первое и последнее числа; остается только число 5. Вторая ставка делается равной 5, и если она тоже выигрывает, то игрок достигает своей цели. Если первая ставка проигрывает, к последовательности добавляется ее величина, равная в данном случае 10. Получается 3, 5, 7, 10, и следующая ставка должна быть равна 3 + 10, то есть 13. При каждом проигрыше к последовательности добавляется одно новое число, а при каждом выигрыше из нее вычеркиваются два числа. Таким образом, для достижения поставленной цели необходимо выиграть чуть более, чем в трети случаев. Казалось бы, где тут может быть подвох? Игроки, пытавшиеся использовать стратегии, подобные системе «лабушер», не могли понять, почему им никак не удается одержать победу.

Однако было доказано с использованием математической теории вероятностей, что если все числа на рулетке выпадают с равными шансами и в случайном порядке, то никакая система ставок не может быть успешной. Несмотря на это, надежда снова возродилась на короткое время в конце XIX века, когда великий статистик Карл Пирсон (1857–1936) обнаружил, что в результатах игры в рулетку, которые публиковались ежедневно в одной из французских газет, можно было выявить закономерности, пригодные для практического использования[106]. Эта загадка разрешилась, когда выяснилось, что люди, отвечавшие за регистрацию результатов, предпочитали не проводить долгие часы в наблюдениях за рулеточными колесами, а попросту выдумывать эти числа. Статистические закономерности, обнаруженные Пирсоном, отражали лишь неспособность репортеров придумать действительно случайные числа.

Если системы изменения ставок не работают, как насчет дефектов колес, благодаря которым некоторые числа в долговременном масштабе выпадают чаще, чем другие? В 1947 году Альберт Хиббс (1924–2003) и Рой Уолдорф (1924–2004), два старшекурсника Чикагского университета, нашли в Рино рулеточное колесо, на котором, как им казалось, чаще обычного выпадало число 9. Начав со ставки 200 долларов, они заработали на нем 12 тысяч. На следующий год они нашли в клубе Palace в Лас-Вегасе еще одно колесо, на котором выиграли 30 000 долларов. После этого они взяли год академического отпуска и отправились на Карибы[107], после чего каждый из них сделал блестящую карьеру в науке. В частности, Хиббс стал директором по космическим исследованиям в Лаборатории реактивного движения Калтеха, а Уолфорд занимался медицинскими исследованиями в УКЛА и доказал, что ограничение калорийности рациона мышей может увеличить максимальную продолжительность их жизни более чем в два раза. Как писал впоследствии Хиббс[108], «Я хотел покорить космическое пространство, а мой сосед по комнате, Рой Уолдорф, решил победить смерть».

Когда Фейнман сказал мне, что выиграть в рулетку невозможно, он, вероятно, знал о дефектных колесах: годом раньше Хиббс писал в Калтехе диссертацию по физике под его научным руководством. В любом случае, в крупных казино дефектные колеса, скорее всего, отходили в прошлое[109] по мере того, как игорные заведения начинали все больше и больше заботиться о состоянии своего оборудования.

Именно в такой ситуации в сентябре 1960 года мы с Клодом Шенноном взялись за разработку компьютера, позволяющего выигрывать в рулетку. Насколько нам было известно, никто, кроме нас, не верил в возможность физического предсказания результатов этой игры.

Поскольку шел последний год моего двухлетнего контракта в МИТ, нам нужно было закончить эту работу за девять месяцев. Мы проводили в деревянном трехэтажном доме Шеннона по двадцать часов в неделю. Этот дом, построенный в 1858 году, находился на одном из озер Мистик-Лейкс, в нескольких километрах от Кембриджа. Его подвал был настоящим раем для изобретателя: в нем было собрано электронного, электрического и механического оборудования тысяч на сто долларов. Там можно было найти тысячи механических и электрических деталей – электромоторов, транзисторов, переключателей, шкивов, шестеренок, конденсаторов, трансформаторов и т. д. и т. п. Поскольку я провел немалую часть своего детства за разработкой и проведением опытов в области электроники, физики и химии, совместная работа с этим идеальным изобретателем была для меня настоящим счастьем.

У одной компании из Рино мы приобрели за 1500 долларов списанное и отремонтированное стандартное рулеточное колесо. Мы позаимствовали в лабораториях МИТ стробоскоп и большие часы, секундная стрелка которых совершала один оборот в секунду: они заменили секундомер, который я использовал в своих ранних опытах. Циферблат был проградуирован в сотых долях секунды, что позволяло нам еще точнее измерять время. Мы расположились в бильярдной, надежно установив колесо на старом массивном столе со столешницей из каменной плиты.

У нас было самое обычное, тщательно изготовленное колесо, элегантная конструкция и изящное оформление которого так усиливают привлекательность этой игры. По верху его большой неподвижной части, статора, проходила кольцевая дорожка, по которой крупье в начале каждого тура игры запускает маленький белый шарик. Шарик катится по кругу, постепенно замедляясь, пока наконец не начинает спускаться по наклонной конической внутренней поверхности статора. Затем он попадает на круглую центральную часть колеса, или ротор, с пронумерованными ячейками. Крупье предварительно раскручивает ротор в направлении, противоположном тому, в котором катится шарик.

Сложность анализа движения шарика связана с тем, что оно состоит из нескольких разных стадий. Мы действовали в соответствии с моим исходным планом: разделить движение шарика и ротора на несколько этапов и исследовать каждый из них по отдельности.

Мы начали с попытки предсказать, когда и в какой точке катящийся по кругу шарик покинет внешнюю дорожку. Для этого мы измеряли время, за которое шарик совершает один полный оборот. Когда это время было малым, шарик катился быстро и мог преодолеть большее расстояние. Большее время означало, что шарик перемещается медленнее и вскоре должен будет сойти с дорожки.

Чтобы измерить скорость шарика, мы нажимали на микровыключатель, когда шарик проходил отмеченную на статоре точку отсчета. Выключатель запускал часы. Когда шарик проходил ту же точку во второй раз, мы снова нажимали на выключатель, и часы останавливались, показывая, за какое время шарик совершил один полный оборот.

Одновременно с запуском и остановкой часов выключатель приводил в действие стробоскоп, выдававший очень короткие световые вспышки – как на дискотеке. Чтобы получать «моментальные снимки» шарика при каждом нажатии выключателя, мы приглушили освещение в комнате. Так мы могли увидеть, на каком расстоянии перед точкой отсчета или после нее находился шарик. Это показывало нам, насколько велико было отклонение при нажатии выключателя. Таким образом, мы могли вносить поправки в измеренное часами время обращения шарика и получать более точные данные. Кроме того, мы получали численную оценку величины ошибки нажатия выключателя и непосредственные визуальные данные. В результате нам удалось постепенно увеличить точность наших измерений. Потренировавшись, мы уменьшили погрешность с 0,03 до 0,01 секунды. Впоследствии мы смогли сохранить точность на этом уровне и при использовании скрытого оборудования во время игры в казино – для этого пришлось научиться нажимать на выключатель, спрятанный в ботинке, большим пальцем ноги.

Мы установили, что можем предсказать с высокой точностью, в какой момент и в какой точке шарик замедлится настолько, что скатится с круговой дорожки. Хорошо. Дальше нужно было определить, сколько времени занимает движение шарика по спиральной траектории, по которой он спускается по конической внутренней поверхности статора к вращающемуся ротору, и какое расстояние он проходит за это время. У большинства рулеточных колес в этой области сделаны ребра, или дефлекторы (обычно их бывает восемь), о которые шарик многократно ударяется. Это увеличивает случайность движения шарика. В зависимости от того, как именно шарик наталкивается на эти дефлекторы, его траектория может становиться длиннее или короче. Мы выяснили, что неопределенность, которую их наличие вносит в наши предсказания, была слишком мала, чтобы уничтожить наше преимущество. Зато дефлекторы позволяли выбрать удобные точки отсчета для хронометража движения шарика и ротора.

Наконец, попав на движущийся ротор, шарик начинает перескакивать из одной нумерованной ячейки в другую, что вносит в наше предсказание еще один неопределенный фактор.

Суммарная погрешность предсказания складывалась из нескольких факторов, в число которых входили неточность наших измерений времени, скачки шарика на разделителях (ребрах) ячеек ротора, отклонения шарика при столкновении с металлическими дефлекторами при спиралевидном движении вниз по статору и возможный наклон колеса. Если предположить, что суммарная ошибка имеет приблизительно нормальное распределение (то есть распределение Гаусса с его кривой в форме колокола), нам нужно было, чтобы стандартное отклонение (мера неопределенности) погрешности предсказания от точного результата составляло не более шестнадцати ячеек (0,42 полного оборота) – только в этом случае мы могли получить преимущество. Мы добились более точной оценки – всего в десять ячеек, то есть 0,26 оборота. Это позволяло нам получить для ставки на предсказанное число огромное преимущество 44 %. Поставив же еще и на две пары чисел, расположенные по обе стороны от предсказанного, то есть всего на пять чисел, мы могли уменьшить риск, сохраняя при этом преимущество 43 %.

Применение физики для выигрыша в рулетку напоминает о странной игре в русскую рулетку. В ней невозможно выиграть, но физика может помочь игроку остаться в живых. Это название, по-видимому, впервые появилось в рассказе Жоржа Сурдеса, опубликованном в 1937 году:

Слыхали ли вы о русской рулетке? […] Когда русская армия воевала в Румынии, году этак в 1917-м, какой-нибудь офицер вдруг доставал свой револьвер, вставлял в барабан один патрон, раскручивал барабан, захлопывал его и, поднеся револьвер к своей голове, нажимал на спусковой крючок.

Крутящийся барабан револьвера напоминает вращающийся ротор рулетки. Если в барабане есть шесть ячеек, лишь одна из которых заряжена, вероятность выстрела, казалось бы, должна быть равна одной шестой. Однако если держать исправный, хорошо смазанный револьвер параллельно земле, то в результате воздействия силы тяжести на массу патрона барабан будет стремиться остановиться в таком положении, в котором ячейка с патроном будет находиться внизу, – если, конечно, барабан останавливается самопроизвольно. Если барабан фиксируют затем в этом положении, шансы игрока изменяются в его (женщины слишком умны, чтобы играть в такие игры) пользу[110]. По словам моей младшей дочери, проработавшей более двух десятков лет помощником окружного прокурора, современным криминалистам это известно.

Работать с Шенноном, обладавшим настоящей сокровищницей увлекательной информации и изобретательных идей, было наслаждением. Когда мы говорили о необходимости держать наши разработки в тайне, он упомянул, что теоретики социальных связей, изучающие распространение слухов и разглашение секретов, утверждают, что если взять случайным образом двух жителей, например, Соединенных Штатов, то обычно оказывается, что между ними существует цепочка из трех или менее знакомых – так называемые «три уровня разделения». Эту теорию легко проверить при знакомстве с ранее неизвестным вам человеком: нужно спросить его, кого он знает из знаменитостей. Скорее всего, кто-нибудь из знаменитостей, с которыми знаком он, знает кого-нибудь из знаменитостей, с которыми знакомы вы. Такая цепочка содержит следующие связи: 1) между вами и знакомой вам знаменитостью, 2) между вашим знаменитым знакомым и знаменитым знакомым вашего собеседника и 3) между этой знаменитостью и вашим собеседником. Участие в цепочке двух знаменитостей добавляет в нее два уровня разделения.

По своей привычке, оставшейся у меня на всю жизнь, я неоднократно проверял это утверждение, часто получая при этом самые удивительные результаты. Однажды, когда я ехал на поезде из Нью-Йорка в Принстон, Нью-Джерси, я заметил, что сидевшая рядом со мной хорошо одетая немолодая дама располагающей внешности явно о чем-то беспокоится. Она не понимала ни по-английски, ни по-французски, ни по-испански, но, когда я заговорил с нею на своем несовершенном немецком, объяснила мне, что не знает, где ей выходить в Филадельфии. После того, как я помог ей разобраться с этим, я узнал, что она работает в экономическом ведомстве в Будапеште и едет на какое-то совещание. Я решил сыграть с ней в игру «уровней разделения».

– Не знаете ли вы в Будапеште кого-нибудь по фамилии Синетар? – спросил я.

– Конечно, знаю. Это очень известная семья, – отвечала она. – Есть такой кинопродюсер Миклош Синетар, а еще есть инженер и психолог.

– Тогда они должны быть родственниками моей жены, – сказал я.

Я – Вивиан – Синетар из Будапешта – моя спутница-экономист. Два уровня разделения. До сих пор мне ни разу не приходилось встречать незнакомого человека, от которого меня отделяло бы более трех уровней.

Эта концепция проникла в популярную культуру после появления в 1990 году пьесы Джона Гуэйра «Шесть уровней разделения» (Six Degrees of Separation). Однако понятие уровней разделения было известно математикам еще в 1969 году под названием «числа Эрдёша». Оно описывает связи одних математиков с другими через отношения соавторства с чрезвычайно плодовитым и много путешествовавшим венгерским математиком Палом Эрдёшем. Если вы написали статью в соавторстве с Эрдёшем, ваше число Эрдёша равно 1. Если оно не равно 1, но вы были соавтором кого-либо из соавторов Эрдёша, ваше число Эрдёша равно 2, и так далее.

То, что незнакомых между собой людей связывают столь короткие цепочки, объясняет большую скорость и дальность распространения слухов. Если у вас появится хорошая идея относительно инвестирования денег, вы, наверное, захотите сохранить ее в тайне. В 1998 году в научном разделе газеты New York Times появилась статья, утверждавшая, что математики открыли, как социальные связи «делают большой мир маленьким» по аналогии с известной идеей знакомства со знаменитостями, причем авторство концепции шести уровней разделения приписывалось одному социологу, работавшему над нею в 1967 году[111]. Однако Клод Шеннон знал об этой идее еще в 1960-м.

Он обожал создавать замысловатые устройства. Один из таких приборов переворачивал монету заданное число раз так, чтобы она приземлялась орлом или решкой по выбору Шеннона. Кроме того, он провел между своей мастерской («комнатой для игрушек») и кухней тросик. Когда Клод тянул за него, установленный на кухне механический палец, к которому был прикреплен другой конец тросика, беззвучно сгибался, призывая жену Шеннона Бетти.

В перерывах между нашими занятиями Клод научил меня жонглировать тремя шарами: он сам делал это, катаясь на одноколесном велосипеде. Он также ходил по стальной проволоке, натянутой между двумя пнями, и предлагал мне научиться ходить по ней, удерживая равновесие при помощи балансира. Он мог одновременно выполнять любые два трюка из этих трех: жонглировать тремя шарами, ездить на моноцикле и балансировать на проволоке, и хотел научиться делать все три сразу. Однажды я увидел у него два больших куска пенопласта, которые, кажется, можно было надевать на ноги как снегоступы. Клод сказал, что это «водоступы», позволяющие ему «ходить по водам» – в данном случае, по расположенному перед его домом озеру Мистик. Соседи, увидевшие, как Клод ходит по поверхности озера, были поражены. Я тоже попробовал ходить в этих водоступах, но мне оказалось слишком трудно удерживать равновесие.

Мы с ним так хорошо сработались, потому что с самого детства наука была для нас обоих игрой. Работа руками, создание новых вещей увлекали нас так же, как и неограниченная любознательность.

На колесе американской рулетки тридцать восемь ячеек, в которые может попасть шарик. Тридцать шесть из них имеют номера от 1 до 36, причем все они красные или черные, по восемнадцать ячеек каждого цвета. Две зеленые ячейки с числами 0 и 00 (зеро и двойное зеро) расположены на роторе одна напротив другой и, таким образом, разбивают остальные тридцать шесть на две группы по восемнадцать ячеек. Ставка, сделанная на одно число, выигрывает в пропорции 35:1, то есть игрок получает обратно свою ставку и прибыль, превышающую ее в тридцать пять раз. Если бы на колесе не было ячеек 0 и 00, игра была бы равной, так как при ставках 1 доллар игрок в среднем выигрывал бы 35 долларов один раз из тридцати шести и проигрывал бы по 1 доллару остальные тридцать пять раз. В сумме выигрыш был бы равен проигрышу. Однако при наличии 0 и 00 игрок, не имеющий возможности предсказывать результаты, в среднем выигрывает 35 долларов один раз из тридцати восьми и теряет по 1 доллару остальные тридцать семь раз, что дает в сумме по тридцати восьми ставкам проигрыш 2 доллара. Таким образом, преимущество казино по ставкам на одно число составляет 2:38, то есть 5,26 %. Рулетка европейского типа более благоприятна для игрока, так как на ней имеется всего одно зеро.

Шеннон посоветовал мне взять размеры ставок для игр с преимуществом из статьи Джона Келли, опубликованной в 1956 году[112]. Я переработал этот материал в руководство по определению размеров ставок для рулетки и блэкджека, а позднее и для других игр с преимуществом, а также для спортивных пари и фондового рынка[113]. В применении к рулетке из стратегии Келли следовало, что имеет смысл поступиться некоторой частью ожидаемой прибыли ради существенного уменьшения риска проигрыша, ставя не на одно число, а сразу на несколько (соседних) чисел.

В начале игры крупье раскручивает ротор. Наш рулеточный компьютер замерял время одного оборота ротора, после чего наш прибор знал его будущее положение вплоть до момента, когда крупье подтолкнет его в следующий раз. После этого компьютер выдавал повторяющуюся последовательность из восьми цифровых гудков, повышая их тон – до, ре, ми и так далее. Их можно уподобить гамме, играемой на фортепьяно: до третьей октавы, ре, ми… и до следующей октавы, после чего последовательность повторяется. Мы измеряли время обращения шарика, когда ему оставалось прокатиться еще три или четыре круга. Чем ближе к концу кругового движения мы производили измерения, тем выше была точность предсказания, а три оборота оставляли достаточно времени, чтобы сделать ставки. Выключатель хронометража компьютера нажимался, когда шарик впервые проходил на колесе точку отсчета. В этот момент звуковая последовательность ускорялась. Когда выключатель хронометража отмечал следующее прохождение шарика через точку отсчета после одного полного оборота, подача звуковых сигналов прекращалась. Тон последнего прозвучавшего сигнала определял, на какую группу чисел следовало ставить. Если тот, кто производил хронометраж, неправильно оценивал оставшееся число оборотов шарика, звуковые сигналы не отключались и мы не делали ставок – разве что для маскировки. Передача предсказания происходила одновременно с последним вводом данных. Время, затрачиваемое на вычисления, было равно нулю!

Мы с Клодом занимались этой работой, когда я поехал в Неваду на испытания своей системы для блэкджека в компании Мэнни и Эдди. Это позволило мне осмотреть рулеточные колеса и убедиться в том, что они ведут себя так же, как наш опытный образец. Я увидел, что многие колеса имели наклон, что, как мы уже выяснили к тому моменту, могло еще более повысить точность наших предсказаний, так как при таком наклоне шарик может скатываться лишь с некоторых ограниченных участков дорожки. Я сообщил Клоду, что в казино весьма распространены колеса с наклоном на полфишки или даже на целую фишку. Дело в том, что, экспериментируя в своей лаборатории, мы подкладывали под одну из трех ножек рулетки монету толщиной в половину фишки из казино (таким образом наклоняя колесо «на полфишки») и обнаружили, что такой наклон дает неплохую добавку к нашему преимуществу.

После нескольких месяцев экспериментов с широким спектром разнообразных конструкций мы наконец пришли к окончательному варианту нашей системы. Мы разделили оборудование на две части, так что для его использования требовалась команда из двух человек. Один из нас надевал компьютер размером с сигаретную пачку, в котором было двенадцать транзисторов. Ввод данных производился при помощи выключателей, спрятанных в ботинках оператора; нажимать на выключатели нужно было большими пальцами ног. Компьютер передавал свои предсказания по радиоканалу. Мы приспособили для этого недорогую и широко доступную аппаратуру, обычно используемую для радиоуправления моделями самолетов. Второй член команды, игрок, надевал на себя радиоприемник, который выдавал ему звуковые сигналы, высота тона которых подсказывала, на какую группу чисел ему следует ставить. Сообщники должны были делать вид, что они друг с другом не знакомы.

Игрок, делавший ставки, слышал звуковые сигналы через миниатюрный динамик, вставленный в его ухо и соединенный очень тонкими проводами с радиоприемником, спрятанным под одеждой. Чтобы провода были незаметными, мы приклеили их прозрачным театральным лаком и закрасили под цвет кожи и волос игрока. Эти хрупкие медные провода толщиной с человеческий волос постоянно обрывались. Клод предложил использовать вместо меди сверхтонкую стальную проволоку. Проведя час на телефоне, мы обнаружили в городе Вустер, Массачусетс, одного поставщика, у которого нашлось то, что нам было нужно.

Весь апрель и май 1961 года мы лихорадочно трудились над завершением своего компьютера, потому что в следующем месяце я должен был уехать из МИТ в Лос-Анджелес вместе с Вивиан и нашей дочерью Рон, которой тогда еще не исполнилось двух лет, а осенью перебраться в Университет Нью-Мексико. Поскольку к моменту нашего отъезда работа была еще не вполне закончена, пару недель спустя я вернулся из Лос-Анджелеса в Бостон ночным рейсом и около 7 часов солнечного воскресного утра появился на крыльце загородного дома Шеннонов. Я прожил там почти три недели, и все это время мы с Клодом яростно работали над последними стадиями своего проекта. Наконец, закончив настройку и испытания, мы были готовы. К концу июня 1961 года у нас был носимый компьютер в рабочем состоянии.

Вернувшись в Лос-Анджелес, я сказал Вивиан, что рулеточный компьютер готов и мы с Клодом хотим его испытать. В августе мы с Вивиан встретились с Бетти и Клодом в Лас-Вегасе. Разместившись вместе с нашим оборудованием в соседних гостиничных номерах, мы пошли искать подходящие рулеточные колеса. Наша машина позволяла выигрывать на всех рулетках, которые мы видели, так что мы выбрали для игры на следующий день стол в одном казино, атмосфера которого нам понравилась. После этого мы отправились ужинать и обсуждать планы на завтра.

На следующее утро мы смонтировали на себе проводку. Клод надел компьютер и радиопередатчик и должен был нажимать большими пальцами ног на выключатели, спрятанные в его ботинках. На мне был радиоприемник, от которого по моей шее поднимались новые стальные провода, шедшие к динамику, спрятанному в правом ухе. Когда я был готов отправляться в казино, Клод склонил голову в сторону и спросил меня с озорной улыбкой: «Что задает тебе ритм?»

Его шутливый вопрос намекал на те странные ритмичные звуки (собственно говоря, музыкальные ноты), которые он должен был отправлять со своего компьютера мне в ухо во время игры за рулеточным столом. Но когда я вспоминаю свое прошлое и вижу себя, опутанного проводами нашего оборудования, я останавливаю время на этом моменте и мне кажется, что в этом вопросе был и другой, более глубокий смысл.

Именно в этот момент своей жизни я мог выбрать один из двух очень разных вариантов своего будущего. С одной стороны, я мог окончательно превратиться в профессионального игрока и зарабатывать миллионы долларов в год. Чередуя игру в блэкджек и рулетку, я мог бы тратить часть своих выигрышей, играя маскировки ради в другие игры, в которых казино имеют небольшое преимущество, например в крэпс или баккара.

С другой стороны, я мог выбрать продолжение жизни в науке. Мой выбор зависел от моего характера, точнее, от того, что именно задавало ритм моего существования. Как сказал Гераклит: «Характер человека – это его судьба». Потом я снова включаю ход времени и вижу, как мы направляемся к рулеточным столам.

Мы вчетвером пришли в казино. Вивиан и Бетти Шеннон стали прогуливаться по нему, болтая друг с другом, а мы с Клодом делали вид, что не знакомы ни с ними, ни друг с другом. Мои спутники, не имевшие моего опыта посещений казино, нервничали, но, к счастью, не показывали этого. Клод встал возле рулеточного колеса и занялся хронометражем шарика и ротора. Чтобы замаскировать свои действия, он записывал выигравшие в каждом туре числа и выглядел совершенно как очередной обреченный на проигрыш системный игрок. Тем временем я занял место на дальнем конце стола, на некотором расстоянии от Клода и колеса.

Клод дождался, пока крупье подтолкнул ротор, чтобы его вращение не останавливалось. Когда зеленая ячейка зеро проходила через точку отсчета, в качестве которой Клод выбрал одно из отклоняющих шарик ребер на статоре, он нажал большим пальцем ноги на беззвучный ртутный выключатель, спрятанный в его ботинке. Есть контакт! Если бы он не был беззвучным, его можно было бы назвать щелчком. Когда зеленое зеро снова прошло точку отсчета, последовал второй щелчок. Прошедшее между двумя нажатиями время было длительностью оборота. После второго щелчка в моем ухе зазвучала музыкальная гамма из восьми нот – до, ре, ми и так далее, – повторяющаяся при каждом обороте ротора. Теперь компьютеру была известна не только скорость вращения ротора, но и его положение относительно статора. Хотя ротор установлен на опоре с драгоценными камнями, обладающей чрезвычайно малым трением, его вращение все же постепенно замедляется. Наш компьютер учитывал и этот эффект. Клод должен был заново производить хронометраж ротора раз в несколько минут, то есть каждый раз, когда крупье подталкивал его, чтобы скомпенсировать постепенную потерю скорости.

Я был готов делать ставки. Крупье запустил шарик. Пока он катился по дорожке, расположенной наверху статора, Клод мысленно отмечал каждое прохождение шариком точки отсчета. Когда ему казалось, что до скатывания шарика осталось больше трех, но меньше четырех оборотов, он нажимал пальцем другой ноги на кнопку во втором ботинке. И наконец, когда шарик завершал следующий круг, Клод нажимал на нее еще раз. Щелк! Звук выключался. По последней услышанной ноте я мог определить, на какую группу чисел мне следует ставить. Поскольку мы лишь испытывали систему, я ставил десятицентовые фишки. Через несколько оборотов компьютер совершал очередное чудо: моя ставка выигрывала, и несколько фишек превращались в целую кучу. В каждом туре игры я ставил на пять чисел, расположенных на роторе рядом друг с другом. Такие ставки распространены в Европе, где их называют французским словом voisinage, то есть «соседи» или «окружение».

Мы разделили все числа на колесе на восемь таких пятерок, причем 0 и 00 входили в них дважды, так как в наших группах получалось сорок чисел, а на колесе их было только тридцать восемь. Эти группы чисел мы назвали «октантами». Игрок, ставящий по 1 доллару на каждое из пяти чисел, в среднем выигрывает приблизительно пять раз из тридцати восьми и теряет все пять ставок в остальных случаях. Суммарный уровень его проигрыша составляет 2 доллара из каждых 38, что соответствует преимуществу казино в 5,3 %. Однако благодаря использованию нашего компьютера наши ставки на пять чисел выигрывали в одной пятой всех случаев, что давало нам преимущество 44 %.

Правда, возникали и затруднения. В разгар одной из выигрышных игр я заметил, что сидящая рядом со мной дама смотрит на меня с ужасом. Я понял, что мне нужно уходить, хотя и не знал, почему, и поспешил в туалет. Там я взглянул в зеркало и увидел, что динамик торчит из моего уха, как какое-то странное насекомое. Другая, более серьезная проблема не позволила нам в этой поездке перейти к крупным ставкам, хотя мы часто превращали маленькие кучки десятицентовых фишек в большие груды. Она была связана с проводами, соединенными со вставленным в ухо динамиком. Они были стальными, но такими тонкими, что часто рвались, что приводило к долгим перерывам в игре: нам нужно было вернуться в номер и заново выполнить всю долгую процедуру ремонта и восстановления моей проводки.

Но когда система работала, она работала успешно. Мы знали, что проблему с проводкой можно устранить, если использовать более толстые провода и отпустить волосы так, чтобы они прикрывали и уши, и проводку, проходящую вдоль шеи. У нас также возникла идея «подключить» наших жен, которые могли бы скрыть оборудование под своими длинными по тогдашней моде волосами, но они были не в восторге от такой перспективы.

Когда я делал свои ставки, никто из наблюдателей понятия не имел о том, что делаем мы с Клодом. Никто также не заподозрил, что мы четверо имеем какое-то отношение друг к другу. Тем не менее я понимал, что если казино узнают о нашей деятельности, им не составит труда нас остановить. Достаточно было бы объявлять «Ставки больше не принимаются» до запуска шарика, а не ждать, пока он почти закончит свое обращение по верхней дорожке, как это было принято. Чтобы избежать разоблачения и введения подобных мер, нам потребовалось бы устраивать представления, отвлекающие внимание от наших выигрышей. По своему опыту игры в блэкджек я уже знал, каких усилий это могло потребовать. Ни я, ни Вивиан, ни Клод и Бетти не хотели заниматься необходимыми для этого репетициями, переодеваниями, гримированием и прочими уловками, а известность, которую я приобрел благодаря блэкджеку, делала меня слишком заметной фигурой, чтобы долго оставаться неузнанным. Никто из нас не готов был тратить на это долгое время, которого неизбежно потребовала бы такая маскировка. Поэтому мы отложили проект в сторону, хотя и не без некоторых колебаний. Я всегда считал, что это было правильное решение.

Созданная в МИТ лаборатория Media Lab называет наше устройство первым из так называемых носимых компьютеров[114], то есть компьютеров, функции которых связаны с их ношением на теле. В конце 1961 года я сделал второй носимый компьютер, вариант предыдущего для предсказания игры в «денежное колесо» (или «Колесо Фортуны»). Как и в рулеточном компьютере, для ввода информации в нем использовался выключатель, приводимый в действие пальцем ноги, а для вывода – динамик; этот компьютер содержал всего один однопереходный транзистор, и для его использования был нужен всего один человек[115]. Устройство было размером со спичечный коробок и хорошо работало в казино, но сама игра была недостаточно активной, чтобы можно было скрыть необычайные результаты розыгрыша моих ставок. Несколько раз, когда я делал ставки с выплатой 40:1 при уже вращающемся колесе, крупье подталкивал колесо еще раз.

Наконец, в 1966 году, когда стало очевидно, что мы не будем использовать рулеточную систему, я публично объявил о ней[116]. Впоследствии я опубликовал и подробное ее описание[117]. Когда мне позвонил один математик из УКСК[118], я объяснил ему нашу методику. Именно в УКСК группа физиков, описанная в книге «Эвдемонический пирог» (The Eudaemonic Pie), построила в следующем десятилетии собственный рулеточный компьютер, в котором были использованы более совершенные технологии. Как и мы, они установили, что преимущество равно 44 %, и, как и нас, их преследовали затруднения с оборудованием[119]. Впоследствии группы, использующие рулеточные компьютеры, выиграли, по слухам, весьма крупные суммы.

Мы с Шенноном также обсуждали возможность создания носимого компьютера для игры в блэкджек. Такой компьютер мог бы, используя написанную мной программу для анализа блэкджека, считать карты и вести оптимальную игру, причем уровень выигрыша мог превышать результаты лучших из счетчиков-людей чуть ли не вдвое. Это был один из первых случаев, а может быть, и самый первый случай, игры, в которой компьютер мог обыграть любого человека. Это позднее компьютеры научились побеждать лучших игроков в шашки, шахматы, го и викторину «Jeopardy!». Впоследствии были изобретены и даже выпущены в продажу другие носимые компьютеры для блэкджека. В то время невадские законы – в частности, о шулерстве – не запрещали их использовать. Однако, поскольку потайные компьютеры все более и более сокращали доходы казино от блэкджека и рулетки, 30 мая 1985 года в Неваде был в срочном порядке принят закон о таких устройствах[120]. Он запрещал использовать или даже иметь устройства для предсказания результатов игры, анализа вероятности возникновения определенных игровых ситуаций, анализа стратегии ставок или ходов в игре или отслеживания отыгранных карт. Закон предусматривал наказания в виде штрафов и тюремного заключения. Чрезвычайно общие формулировки этого закона, по-видимому, даже запрещали использовать карточки с изложением стратегии, включенные во все экземпляры книги «Обыграй дилера». Когда в 2009 году один предприниматель написал ставшее популярным приложение для iPhone, которое считало карты и выдавало игроку рекомендации по игре в блэкджек, казино напомнили игрокам, что его использование за карточным столом противозаконно.

Мы с Клодом переписывались с перерывами в течение нескольких лет. Сначала общение в основном касалась рулетки, но постепенно становилось все яснее, что мы не собираемся продолжать эту работу. Насколько я помню, в последний раз я писал ему в конце 1965 или начале 1966 года: я вспомнил наш разговор о фондовом рынке, завязавшийся, когда я увидел написанное на его доске число 2^11, то есть 2048. Это та величина, в которую превращается 1 доллар в результате одиннадцати последовательных удвоений – Шеннон рассматривал ее в качестве цели инвестиционной операции. В письме я сообщил ему, что нашел необычный способ инвестиций в небольшую нишу фондового рынка; я считал, что могу получать 30 % годовых. Со временем я мог превзойти уровень 2^11. Клод никак не отреагировал на это высокомерное заявление. А оно было именно высокомерным: на практике оказалось, что норма прибыли была ближе к 20 %.

В последний раз мы виделись в 1968 году на математической конференции в Сан-Франциско. Его последние обращенные ко мне слова были довольно горькими: «Надо бы снова встретиться, пока мы еще не в могиле».

После смерти Клода в 2001 году Бетти отдала многие из его бумаг и самодельных устройств в музей МИТ. В их числе был и рулеточный компьютер. Весной 2008 года этот экспонат был предоставлен компьютерному музею Хайнца Никсдорфа в немецком городе Падерборн. За первые восемь недель его увидели тридцать пять тысяч человек.

Когда Клод подошел к рулеточному колесу в Лас-Вегасе в августе 1961 года, он использовал устройство, которого до того момента не видел никто на свете, не считая нас четверых. Это был первый в мире носимый компьютер. С моей точки зрения, носимый компьютер – это именно то, о чем говорит это название: компьютер, функции которого требуют, чтобы его носил на себе человек. Хотя наше устройство не оказало большого влияния на дальнейшее развитие техники, сейчас носимые компьютеры – например, такие, как мои часы Apple Watch, – используются повсюду.

После блэкджека и рулетки меня стал занимать следующий вопрос: можно ли победить другие игры, в которые играют в казино?

10

Преимущество в других азартных играх

В сентябре 1961 года, через месяц после испытаний нашего рулеточного компьютера в Лас-Вегасе, мы с Вивиан и Рон переехали в город Лас-Крусес в Нью-Мексико, и я приступил к работе на математическом факультете Университета штата Нью-Мексико (НМСУ). Лас-Крусес, бывший тогда городком с тридцатью семью тысячами населения, располагался посреди пустыни, на высоте тысячи с небольшим метров над уровнем моря, вблизи основного источника воды в этом штате – реки Рио-Гранде. Города были широко разбросаны по пустыне, и ближайшим крупным населенным пунктом был техасский город Эль-Пасо, расположенный километрах в семидесяти к югу. НМСУ был вторым по значению университетом штата после Университета Нью-Мексико в Альбукерке, который находился в трехстах с лишним километров к северу. Я приехал в то время, когда он находился в процессе преобразования из сельскохозяйственного училища в настоящий университет. К востоку от кампуса находилась «гора А» – высокий холм, на вершине которого была установлена гигантская буква «А» в честь местной футбольной команды под названием Aggies. Кое-кто утверждал, что, когда футболисты наконец выучат первую букву алфавита, ее должны сменить на букву «В».

Мы провели в Нью-Мексико четыре памятных года. Там родилась наша младшая дочь Карен, а наш сын Джефф родился в соседнем Эль-Пасо. Километрах в тридцати от нас были полигон и национальный парк White Sands («Белые пески»): там можно было в какой-то мере укрыться от летней жары, так как белый гипсовый песок хорошо отражает солнечные лучи.

Интерес к астрономии, оставшийся у меня с детства, возродился, и я с удовольствием рассматривал темное небо Нью-Мексико через небольшой телескоп. Самым захватывающим моментом моих астрономических занятий стал обед с жившим в Лас-Крусесе коллегой по НМСУ профессором Клайдом Томбо (1906–1997), который прославился на весь мир в 1930 году. Работая тогда в обсерватории Лоуэлла в Флагстаффе, Аризона, он открыл планету Плутон (которую не так давно разжаловали в «карликовые планеты»). Мой студент Уильям Уолден, или попросту Билл, работавший в Лос-Аламосе, устроил так, что я смог провести там полдня в компании одного из величайших математиков XX века Станислава Улама (1909–1984). Улам, работавший в Манхэттенском проекте над созданием атомной бомбы, впоследствии предложил и некоторые ключевые идеи для разработки водородной бомбы – так называемый принцип термоядерного оружия Теллера – Улама[121].

Пока я преподавал на старших курсах НМСУ и занимался там математическими исследованиями, я думал о том, можно ли использовать все то, что я узнал до этого, для победы в других азартных играх. Одной из игр, которые я заметил в своих связанных с блэкджеком поездках в Неваду, была баккара. Именно в эту игру играет Джеймс Бонд в романе «Казино “Рояль”» Яна Флеминга и в захватывающем начале первого из снятых по этой книге одноименных фильмов[122]. Давно известная в Европе, где в нее играют с высокими, а иногда и неограниченными, ставками, эта популярная в Старом Свете игра появилась в нескольких казино Лас-Вегаса в слегка измененном виде. Поскольку в баккара есть некоторые черты, сходные с блэкджеком, применение к этой игре моих методов казалось естественным. К счастью, в моем проекте с радостью согласился участвовать Билл Уолден, специалист по информатике, интересовавшийся прикладной математикой. В 1962 году мы приступили к анализу баккара, пытаясь выяснить, насколько успешным может быть использование моих методик подсчета карт.

Игра в баккара по невадским правилам идет в восемь колод, то есть 416 карт. Карты имеют те же численные значения, что и в блэкджеке, но учитывается только последняя цифра. Таким образом, стоимость туза – 1, стоимость карт с двойки по девятку совпадает с их номиналом, а десятки, валеты, дамы и короли стоят не по 10, а по 0 очков. В начале игры колоды тасуют, после чего в стопку, ближе к ее концу, вставляют лицевой стороной вверх пустую разделительную карту. Затем все 416 карт помещают в деревянный ящик для раздачи, называемый шузом. Открывают первую карту и сносят равное ее значению число следующих за ней карт. Если первая карта – десятка или «картинка», сносят десять карт.

За столом используемого в казино типа имеется двенадцать мест, которые занимают разнообразные игроки и «зазывалы» (работники заведения, которые делают ставки и притворяются обычными игроками, чтобы заманить за стол других клиентов). Игроку предлагаются два основных вида ставок: «на Банк» и «на Игрока[123]».

После того как игроки сделают свои ставки, крупье раздает по две карты рубашкой вверх на поле, выделенное на столе для ставки банка, и на поле, выделенное для ставки игрока. После этого крупье переворачивает розданные карты лицевой стороной вверх. Как и в случае отдельных карт, учитывается только последняя цифра их суммы. Например, две девятки стоимостью 9 + 9 = 18 считаются за 8 очков. Если сумма первых двух карт руки равна 8 или 9, что называют натуральной восьмеркой или девяткой, выигрыш и проигрыш по всем ставкам определяется сразу же, без дальнейшей раздачи карт. Если ни на руке Игрока, ни на руке Банка не оказывается натуральной восьмерки или девятки, крупье сдает или не сдает обе руки, начиная с Игрока: еще по одной карте в соответствии с определенным набором правил[124]. Рука с большей суммой выигрывает. В случае ничьей ставки возвращаются участникам игры.

В связи со сходными чертами этих игр наш анализ баккара следовал тем же принципам, которые я использовал при изучении блэкджека. Для начала мы впервые рассчитали точные значения преимущества казино для обоих видов ставок[125], на Банк и на Игрока, в невадском варианте баккара. Для ставок на Банк оно составляло 1,058 %, а в случае исключения ничьих – 1,169 %. Для ставок на Игрока – 1,235 %, или 1,365 % без учета ничьих. Эти результаты были получены в предположении, что игрок не отслеживает использованные в игре карты. Преимущество казино для двух типов ставок, на Банк и на Игрока, получилось разным из-за разницы в применяемых для них правилах прикупа, а также потому, что в случае выигрыша ставки на Банк игрок должен отдать 5 % в доход казино.

А если игрок считает карты?

Чтобы ответить на этот вопрос, мы с Биллом Уолденом доказали придуманную нами Основную теорему подсчета карт[126]. Она утверждает в строгих математических терминах, что преимущество, получаемое от подсчета, возрастает по мере увеличения числа открытых в игре карт. Это означает, что самые благоприятные ситуации возникают ближе к концу. Однако мы выяснили, что даже в этом случае такие ситуации возникают редко и остаются не очень выгодными.

Малое число выгодных ситуаций в баккара связано с тем, что эффект удаления одной карты приблизительно в девять раз слабее, чем в блэкджеке[127]. Соответственно, меньше и влияние выхода карт на преимущество заведения[128]. Кроме того, выше и исходное преимущество заведения, которое нужно преодолеть, – оно превышает 1 %.

Однако в дополнение к основным ставкам на Банк и на Игрока в баккара предлагаются еще четыре дополнительные ставки – на натуральную девятку Банка, на натуральную девятку Игрока, на натуральную восьмерку Банка и на натуральную восьмерку Игрока. Ставка на натуральную девятку Банка выигрывает, если сумма первых двух карт Банка равна 9; выплата по такой ставке составляет 9:1, то есть по ставке 1 доллар выплачивают 9 долларов прибыли. Такова же и выплата по трем остальным дополнительным ставкам.

Для игрока, не считающего карт, эти ставки чрезвычайно рискованны: преимущество заведения для обеих ставок на натуральные девятки равно 5,10 %, а для ставок на натуральные восьмерки – 5,47 %. Однако мы обнаружили, что, хотя счетчик не может выиграть по обычным ставкам на Банк или на Игрока, с такими дополнительными ставками это возможно! Я предположил, что преимущество для дополнительных ставок должно сильно колебаться с выходом карт из игры, и наши вычисления это подтвердили. После использования приблизительно одной трети шуза начинают возникать благоприятные ситуации, и положение продолжает улучшаться по мере дальнейшего розыгрыша карт.

Мы разработали применимую на практике систему подсчета карт, основанную на том факте, что значительно повышенное содержание девяток в остающихся картах увеличивает вероятность выигрыша ставок на натуральную девятку Игрока. То же касается и колоды, богатой восьмерками, и ставок на натуральную восьмерку Игрока.

Для проведения испытаний в казино я привлек главу математического факультета Ральфа Крауча. Мы стали тренироваться считать карты в восьми колодах. Нужно было вести подсчет неоткрытых карт, а также числа остающихся среди них восьмерок и девяток. Считать было труднее, чем в блэкджеке, потому что в восьми колодах содержится 416 карт, в том числе тридцать две девятки и тридцать две восьмерки – и мы пытались отследить изменения всех трех чисел одновременно.

Ральф не был похож ни на одного из известных мне деканов математических факультетов. Это был румяный человек среднего роста, энергичный и разговорчивый, ярко выраженный экстраверт. Есть такой старый анекдот: «Как отличить математика-интроверта от математика-экстраверта? – Когда математик-интроверт разговаривает с кем-нибудь, он смотрит на свои ботинки. А экстраверт смотрит на ботинки собеседника». Ральф был душой компании и активно участвовал в организации факультетских вечеринок с обильным употреблением «пунша Лас-Крусес», для приготовления которого в огромную чашу выливалось литров восемь или больше рома «Бакарди» с добавлением охлажденного апельсинового сока, ананасового сока и лимонада. Мы с Вивиан по возможности избегали этих сборищ, а если и появлялись на них, то только из вежливости и на короткое время. Много лет спустя, когда мои дочери случайно нашли рецепт этого пунша – в основном состоящего из рома, – они удивлялись, как кто-то вообще мог оставаться на ногах.

Меня часто спрашивают, что нужно, чтобы стать успешным счетчиком карт. Как я считаю, абстрактного понимания принципов недостаточно. Нужно быстро соображать, быть достаточно дисциплинированным, чтобы следовать системе, и обладать подходящим складом характера – в том числе способностью не отвлекаться ни на что, не имеющее отношение к происходящему здесь и сейчас, и сосредоточиваться на картах, окружающих людях и обстановке, в которой идет игра. Еще лучше – разработать себе образ, или «личину», которая позволила бы выглядеть игроком знакомого игорному дому типа.

Мне казалось, что Ральф и его приятель по гольфу Кей Хейфен, главный бухгалтер нашего университета, идеально подойдут команде, которую я собирал для игры в баккара. Кей был человеком ненавязчивым, уравновешенным и невозмутимым. Я провел несколько тренировок, на которых они оба научились хорошо считать карты. Наши жены тоже поехали с нами, и Вивиан, не участвовавшая в моих поездках на игру в блэкджек, была рада, что наконец сможет сама наблюдать за моей безопасностью. В свободное от игры время мы собирались развлекаться в городе все вшестером.

Мы поехали в Лас-Вегас на весенних студенческих каникулах 1963 года. Прибыли в отель Dunes незадолго до девяти вечера, времени начала игры в баккара, и делали вид, что не знакомы друг с другом. Зал для игры в баккара был отделен от остальной части казино бархатными шнурами. По оба конца величественного подковообразного стола стояло по шесть стульев. Когда я сел за стол, за ним уже было несколько женщин-зазывал. Несмотря на ту известность, которую я приобрел в связи с блэкджеком, работники казино меня не замечали. По крайней мере, поначалу.

Когда мы начали, за ограждением собралась толпа желающих посмотреть на игру, ставки в которой могли быть весьма высокими. Основные ставки были разрешены в диапазоне от 5 до 200 долларов, а дополнительные – от 5 до 100 долларов. В деньгах 2016 года им соответствуют суммы, приблизительно в десять раз большие.

Вдруг кто-то воскликнул: «Это тот парень, который написал книжку!» Наблюдавший за игрой в баккара менеджер казино выпучил глаза и бросился к ближайшему телефону. Одна из наших жен, подслушавшая его разговор, видела, как озабоченность сменилась на его лице уверенностью, а затем и весельем. Выиграть в блэкджек – одно дело; баккара – это совсем другая игра. Наша шпионка услышала: «Ха-ха! Пусть себе играет!» И мы стали играть.

Наш первый вечер прошел вполне приятно. Так как при только что перетасованной колоде из 416 карт преимущество по всем ставкам было на стороне казино, я начал с минимальных ставок, по 5 долларов, на Банк, продолжая считать число остающихся восьмерок, девяток и всех карт и ожидая возникновения выгодных ситуаций. Я выбрал размер наших крупных ставок так, чтобы выигрывать по 100 долларов в час, надеясь, что такой небольшой выигрыш позволит нам избежать изгнания из казино.

Каждый шуз разыгрывали минут за сорок пять. После розыгрыша двух шузов я сделал перерыв, чтобы отдохнуть, а Ральф и Кей стали играть дальше. Они распределили работу между собой: Ральф следил за ставками на натуральные восьмерки, а Кей считал девятки и ставил на них. Так действовать было легче, так как каждому из них нужно было отслеживать не три, а только два разных числа карт. По окончании шуза они ушли отдыхать, а я отыграл еще два. Эту же схему мы использовали и дальше. К моменту окончания игры, закрывшейся, как обычно, в три часа утра, мы были в выигрыше на 500 или 600 долларов – что приблизительно соответствовало нашим ожиданиям.

На следующий вечер, когда я сел за стол, чтобы начать игру, я почувствовал, что атмосфера изменилась. Персонал казино вел себя холодно и недружелюбно – а зазывалы делали нечто странное. Предыдущим вечером в начале игры за столом кроме меня была еще пара игроков и с полдюжины женщин-зазывал, распределенных по двенадцати местам. Вскоре другие игроки, привлеченные этой обманчивой активностью, стали подтягиваться к столу и вступать в игру. Когда все места оказывались заняты, одна из зазывал вставала и оставляла свободным одно-единственное место, что максимально увеличивало его привлекательность для игроков: «Осталось всего одно место – занимайте его скорее!» Как только его занимал игрок, освобождалось место другой зазывалы. И такой танец приходящих и уходящих зазывал, в котором незанятым неизменно оказывалось одно, и только одно, место, продолжался весь вечер. Но теперь, на второй день, зазывалы, сидевшие по обе стороны от меня, оставались на своих местах и пристально наблюдали. У меня в это время першило в горле, и я часто разражался резким кашлем. Наши скрывавшиеся среди зрителей жены очень веселились, глядя, как приставленные ко мне зазывалы, боясь заразиться, взбунтовались и остались на своем посту только после приказа своего начальства.

Пока мы продолжали выигрывать, вокруг разыгрывались драмы других игроков. Вивиан заметила одну азиатскую даму с высветленными волосами, длинными ярко-розовыми ногтями, густым макияжем и большим количеством драгоценных украшений. Она ставила в каждом туре по максимальной ставке 2000 долларов и проигрывала. Ей принадлежала сеть супермаркетов, и за пару часов игры она лишилась одного из них. Баккара привлекает крупных игроков. К 1995 году эта игра приносила невадским казино всего лишь в два раза меньше прибыли, чем блэкджек, хотя число столов было в пятьдесят раз меньше[129]. Стол для баккара приносил в двадцать пять раз больше дохода, чем стол для блэкджека.

Игра снова закрылась около трех часов ночи. После того, как мы подсчитали свои выигрыши, Ральф и Кей пошли в бар выпить. Там они увидели инспектора зала и еще пару сотрудников казино с шузом и восемью колодами, с которыми мы играли в баккара. Что-то бормоча, они тщательно осматривали каждую карту, пытаясь найти изгибы, вздутия, метки или любые другие знаки, которые позволили бы объяснить, как мы выигрываем.

В начале третьего вечера все работники зала относились ко мне с неприкрытой враждебностью. Они демонстративно следили за каждым моим движением. Чтобы еще более запутать их, я стал часто трогать большим пальцем свое ухо, изображая шулера, который помечает карты «мазками» – почти невидимым похожим на вазелин веществом, которое легко заметить при помощи специальных очков. Я надеялся, что они потратят еще одну ночь на изучение каждой карты в поисках несуществующего крапа. В первые два вечера мне постоянно предлагали выпивку, но я предпочел кофе с сахаром и сливками. В третий вечер шла война, и мне ничего не предлагали. Мы снова выиграли.

Когда я сел играть на четвертый вечер, атмосфера снова изменилась, причем самым радикальным образом. Инспектор зала и его подручные радостно улыбались. Казалось, они были рады меня видеть. Они сами предложили мне «кофе с сахаром и сливками, все как вы любите». Я дошел уже до середины первого шуза и выигрывал, ни о чем не беспокоясь и попивая свой кофе, как вдруг я перестал что-либо соображать. Я не мог продолжать считать карты. Это меня поразило, поскольку до того я всегда сохранял способность играть, несмотря на шум, дым, разговоры, напряжение игры на высокой скорости, эмоциональный эффект проигрышей и выигрышей и воздействие алкогольных напитков. Произошло что-то неожиданное. Я собрал свои фишки и встал из-за стола; Ральф и Кей вступили в игру в начале следующего шуза.

Наши жены увидели, что мои зрачки сильно расширены. Белламия Хейфен, работавшая медсестрой, сказала, что часто видела такое у поступавших к ним в больницу людей, находившихся под воздействием наркотиков. Мне хотелось упасть и заснуть, но Вивиан, Изобель Кроуч и Белламия накачали меня черным кофе и выгуливали несколько часов, пока действие наркотиков не начало выветриваться. Ральф с Кеем продолжали играть до конца четвертого вечера. Мы опять выиграли.

После пространного обсуждения этих событий с моими спутниками я все-таки вернулся за стол к началу игры пятого вечера. Инспектор, уже не улыбаясь, снова предложил мне кофе с сахаром и сливками. «Нет, – сказал я, – спасибо. Принесите мне лучше стакан воды». Остальные члены нашей команды беззвучно застонали. Воды пришлось ждать подозрительно долго, и, когда ее наконец принесли, я подозревал, что в нее что-то подмешано. Чтобы это проверить, я осторожно взял на язык всего одну каплю. Брр! Вкус был такой, как будто в стакан высыпали целую коробку соды. Но даже и этой единственной капли оказалось достаточно, чтобы снова вывести меня из строя. Интересно было бы знать, что сделал бы со мной целый глоток.

Я вышел с отупевшей головой и расширенными зрачками и заново повторил всю процедуру с черным кофе и прогулками. Тем временем Ральфа и Кея попросили уйти и не возвращаться – то же касалось и всех их друзей.

В Лас-Вегасе было еще одно место, в котором можно было играть в баккара с дополнительными ставками, – казино Sands. Потратив день на отдых и развлечения, я пришел туда с нашим банкроллом и сел за стол. Я поднял наш целевой уровень выигрыша со 100 до 1000 долларов в час, так как считал, что обо мне уже должны были сообщить из казино Dunes и меня все равно вскоре выгонят. Через два с половиной часа игры я был в выигрыше на 2500 долларов. Затем к моему столу подошел Карл Коэн, совладелец казино, ответственный за его работу. В свое время Карл приструнил за скандал, устроенный в казино, самого Фрэнка Синатру. Когда Синатра начал протестовать, Коэн вообще запретил ему вход в заведение, хотя Синатра тоже был его миноритарным акционером. И вот теперь именно Коэн сказал мне, что я больше не могу играть в его казино. «Почему?» – спросил я. «Просто так, – ответил он. – Мы просто не хотим, чтобы вы тут играли». Рядом с ним был самый крупный охранник, какого я когда-либо видел. Спорить было бесполезно. Я ушел.

За эти шесть вечеров мы доказали, что наша система работает за карточными столами. Мы подтвердили справедливость своих теоретических расчетов и продемонстрировали еще одно приложение системы Келли к игровым ставкам и инвестированию. Но у нашей поездки было еще одно, довольно пугающее, послесловие.

На следующее утро мы вшестером сели в машину и поехали из Лас-Вегаса в Лас-Крусес. Когда мы спускались по горной дороге на севере Аризоны, я был за рулем. Мы ехали со скоростью больше ста километров в час, как вдруг педаль газа застряла. Дорога круто шла под уклон, дроссельная заслонка была широко открыта, и тормоза были не в состоянии удержать машину. Мы разогнались до ста тридцати, и вписываться в повороты дороги становилось все труднее. Времени на размышления практически не оставалось. Нажимая изо всех сил на педаль тормоза, я одновременно включил стояночный тормоз, понизил передачу, чтобы двигатель помогал замедлять машину, и выключил зажигание. В конце концов мне удалось остановиться на каком-то съезде с дороги. К нам подъехал какой-то сердобольный человек, разбиравшийся в машинах. Он открыл капот, чтобы посмотреть, почему застряла педаль, и нашел деталь, отвинтившуюся от длинного резьбового штока. Такое он видел впервые и не мог понять, как это могло произойти. Он установил ее на место, и мы поехали дальше, живые, успокоенные и отрезвленные.

Мы доказали, что наша система работает в реальной игре не хуже, чем в теории. В результате казино Dunes и Sands исключили из игры ставки на натуральные восьмерки и девятки.

Пока я работал в Университете штата Нью-Мексико, я вкладывал доходы от авторских отчислений за свою книгу и выигрышей в азартные игры в акции. Но я ничего не знал о рынке, и к тому же мне не везло. Результаты были плохими. Я хотел добиться большего. Инвестиции были связаны с неопределенностями нового для меня типа, но я надеялся, что теория вероятностей поможет мне выбирать правильные ходы.

Окончательное решение было принято, когда я понял, что на свете существует казино, гораздо большее, чем все заведения Невады вместе взятые. Могут ли мои методы выигрыша в азартных играх дать мне преимущество на величайшей в мире игровой арене, на Уолл-стрит? Как всегда, любопытство заставило меня решить это выяснить. Я начал самостоятельно изучать финансовые рынки, освещая свой путь необычным фонарем – теми знаниями, которые я приобрел в азартных играх.

11

Уолл-Стрит, величайшее казино в мире

Азартные игры – это упрощенный вариант инвестирования. Заметное сходство между ними навело меня на мысль о возможности более успешной, чем в среднем, игры на рынке по аналогии с возможностью систематического выигрыша в некоторых из азартных игр. И та, и другая область поддаются анализу при помощи математики, статистики и компьютеров. В обоих случаях требуется управление капиталами, выбор правильного соотношения между риском и прибылью. Слишком крупные ставки могут привести к разорению[130], даже если для каждой из них по отдельности у вас имеется преимущество. Когда в 1998 году эту ошибку совершили нобелевские лауреаты, управлявшие гигантским хедж-фондом Long-Term Capital Management, это чуть не привело к дестабилизации всей финансовой системы США. И вместе с тем, играя чересчур осторожно и делая слишком мелкие ставки, вы оставляете свои деньги на столе. Психологический склад, позволяющий добиться успеха в инвестировании, также сходен с тем, который обеспечивает возможность победы в игре. Многие успешные инвесторы и играют так же успешно.

Смакуя интеллектуально сложную и интересную задачу исследования рынков, я провел лето 1964 года за самостоятельным повышением собственного образования в этой области. Я постоянно оказывался в большом книжном магазине Martindale в Беверли-Хиллз. Я читал классические работы о фондовом рынке – «Анализ ценных бумаг» (Security Analysis) Грэма и Додда, книгу Эдвардса и Маги по техническому анализу (Technical Analysis of Stock Trends), а также десятки других книг и журналов, от фундаментальных до технических, от теоретических до практических, от простых до самых глубокомысленных. Многое из того, что я читал, было бесполезным шлаком, но я, подобно киту, который отфильтровывает из огромной массы морской воды микроскопический планктон, извлек из него материал, послуживший основой для моих знаний. Как и в случае игр в казино, я снова был поражен и вдохновлен тем, как мало было известно столь многим. И, как и в случае блэкджека, мое первое вложение в эту область было проигрышным, но внесло свой вклад в мое образование.

За пару лет до того, когда я еще ничего не знал об инвестициях, я услышал об одной компании, акции которой якобы продавались по бросовой цене. Компания называлась Electric Autolite и производила, в частности, автомобильные аккумуляторы для Ford Motor Company. В статье, опубликованной в экономическом разделе моей газеты, говорилось, что компанию ждет великое будущее: технологические инновации, крупные новые контракты и резкое увеличение продаж. Надо сказать, что и сорок лет спустя прогнозы на будущее производителей аккумуляторов оставались точно такими же.

Поскольку у меня наконец появились кое-какие капиталы, полученные от игры в блэкджек и продаж книги, я решил, что было бы неплохо увеличить их за счет инвестиций, пока я буду заниматься семьей и научной карьерой. Я купил сто акций этой компании по 40 долларов и следующие два года наблюдал, как их цена постепенно падала до 20 долларов за акцию. Таким образом, я потерял половину из вложенных в них 4000. Я понятия не имел, когда их следовало продавать. Чтобы не остаться в убытке, я решил подождать, пока рынок не вернется к исходной цене, по которой я покупал эти акции. Именно так поступает проигрывающий игрок, который продолжает играть в надежде отыграться. Ждать мне пришлось четыре года, но в конце концов я вернул себе свои 4000 долларов. Через пятьдесят лет после этого целые легионы биржевых инвесторов повторили мой опыт: чтобы избежать убытков после покупки акций по пиковой цене 10 марта 2000 года[131], им пришлось ждать пятнадцать лет[132].

Много лет спустя, когда мы с Вивиан ехали домой с обеда и разговаривали о моих акциях Electric Autolite, я спросил ее:

– В чем я ошибся?

То, что она ответила, почти точно совпадало с моими собственными мыслями:

– Первая твоя ошибка: ты купил вещь, в которой ничего не понимал. С тем же успехом можно было наугад ткнуть пальцем в список акций. Если бы ты вложился в паевой фонд с низкими процентами [беспроцентных фондов тогда еще не было[133]], ты получил бы ту же ожидаемую прибыль с меньшим ожидаемым риском.

Я думал, что из рассказов о компании Electric Autolite следовало, что вложение в нее должно было быть чрезвычайно выгодным. Эта идея была неправильной. Как я узнал впоследствии, истории, советы и рекомендации относительно выбора акций в большинстве случаев совершенно бесполезны.

Затем Вивиан назвала мою вторую ошибку: я планировал избавиться от этих акций не раньше, чем смогу вернуть свои деньги. Я ориентировался на цену, которая имела историческое значение для меня и ни для кого больше, – на цену, по которой я их купил. Теоретики, занимающиеся поведенческими аспектами финансирования, которые в последние десятилетия начали анализировать психологические ошибки мышления, упорно преследующие большинство инвесторов, называют это привязкой (вы привязываетесь к некоторой цене, имеющей значение лично для вас, но не для рынка). Поскольку я никак не мог предсказать изменение цены, моя стратегия изъятия капитала была ничем не лучше и не хуже любой другой. Как и в первом случае, моя ошибка заключалась в том, что я пытался выбрать момент для продажи, опираясь на незначащий критерий, ту цену, которую я заплатил, вместо того чтобы сосредоточиться на фундаментальных экономических аспектах – например, выяснить, не выгоднее ли было бы получить оборотные средства или вложиться в другие акции.

Привязка вносит в инвестиционное мышление малозаметные, но устойчивые искажения. Например, мой бывший сосед мистер Дэвис (назовем его так) увидел, что рыночная цена его дома выросла с приблизительно 2 миллионов, которые он за него заплатил в середине 1980-х, до приблизительно 3,5 миллиона – это произошло на пике цен на жилье класса люкс в 1988–1989 годах. Вскоре после этого он решил, что дом нужно продать, и нацелился на цену 3,5 миллиона долларов. На протяжении следующих десяти лет, пока цена дома снижалась приблизительно до тех же 2 миллионов, он упорно пытался продать его по той смехотворной цене, к которой у него возникла привязка. Наконец в 2000 году фондовый рынок снова поднялся, цены на дорогие дома выросли под воздействием пузыря доткомов, и ему удалось выручить 3,25 миллиона. Как это часто случается, ошибка привязки привела к тому, что, хотя он в конце концов и дождался своей цены, он получил значительно меньше денег, чем мог бы заработать, если бы действовал иначе.

Мы с мистером Дэвисом время от времени бегали вместе, ведя при этом разговоры о его любимых предметах – финансах и инвестициях. Следуя моей рекомендации, он вступил в инвестиционное товарищество, которое размещало средства в других товариществах, так называемых хедж-фондах, которые, по его мнению, должны были использовать деньги для выгодных инвестиций. Ожидаемая ставка его доходов после уплаты налога на прибыль составляла около 10 % в год, причем стоимость капиталовложений была значительно более устойчивой, чем в жилой недвижимости или на фондовом рынке[134]. Я советовал ему продать дом по текущей рыночной цене сразу же после пика 1988–1989 годов. Он получил бы около 3,3 миллиона и, как собирался, переехал бы в дом стоимостью в миллион долларов. За вычетом расходов и налогов он получил бы 1,6 миллиона дополнительных средств для инвестиций. Если бы он вложил эти деньги в хедж-фонд, в который он к тому времени уже вступил по моей рекомендации, средства росли бы на 10 % в год в течение одиннадцати лет и превратились бы в 4,565 миллиона. С учетом миллиона, вложенного в новый дом, рыночная цена которого уменьшилась бы, к 2000 году мистер Дэвис имел бы не 3,25, а 5,565 миллиона долларов.

Я то и дело замечал ошибки привязки не только в действиях покупателей и продавцов недвижимости, но и в повседневной жизни. Однажды я ехал домой в плотном потоке машин, и меня подрезал внедорожник: я мог либо уступить ему место, либо «настоять на своем», рискуя столкновением с ним. Такое случается по нескольку раз в день, так что я не видел необходимости ввязываться в эту историю только из опасения небольшой задержки. Внедорожник занял «мое» место (вот вам и привязка: я привязался к абстрактному движущемуся участку пространства, имевшему для меня уникальное историческое значение, и я позволяю ему определять мое поведение за рулем). Мы были в очереди из приблизительно семидесяти машин на печально известный, самый медленный левый поворот в городе Ньюпорт-Бич. В принципе дорога была двухполосной, но на ней шел ремонт, оставивший для проезда только одну полосу, и сложная последовательность переключения светофоров пропускала за каждый двухминутный цикл всего лишь десятка два машин. Вдруг, когда мы наконец доберемся до светофора, этот противный внедорожник последним проедет на желтый? Раз уж это место было «моим», имею ли я моральное право проехать на красный, несмотря на возможность аварии? Ведь иначе этот жулик выиграет две минуты, которые потеряю я. Это искушение может показаться вам глупым – и кажется глупым мне самому, когда я излагаю его на бумаге, но в жизни поведение такого типа встречается постоянно.

Осознав неразумность привязки по опыту своих инвестиций, я понял, что она так же бессмысленна и на дороге. Превращение в более рационального инвестора сделало меня и более рациональным водителем!

В следующее мое приключение на фондовом рынке меня вовлекли два «специалиста» по долговременным страховым инвестициям. Они утверждали, что разбогатели на инвестициях в компании страхования жизни. По их данным, выходило, что индекс ААА агентства A. M. Best для средней цены таких компаний непрерывно рос в течение последних двадцати четырех лет, и у них были убедительные аргументы в пользу того, что эта тенденция сохранится и в дальнейшем. Разумеется, поразительная полоса везения, которую они обнаружили, закончилась сразу после того, как я вложил свои деньги, и мы все остались в убытке.

Урок: не имея веских подтверждений, не следует рассчитывать на инерцию рынка – то есть на то, что долговременный рост или падение цен сохранится и в будущем.

Размышления об инерции заставили меня задуматься о том, что можно отыскать возможность предсказывать будущие цены на основании прошлых. Чтобы проверить это предположение, я обратился к диаграммам, то есть к методикам предсказания будущих изменений цен на акции (или товары) по закономерностям, которые можно обнаружить в графиках их прошлого поведения. С ними меня познакомил Норман, канадец, живший в Лас-Крусесе в то время, когда я преподавал в Университете Нью-Мексико. Я провел несколько месяцев за изучением его данных и прогнозов, но так и не смог найти в них ничего ценного. Вивиан сказала мне с самого начала:

«Это будет бесполезная трата времени. Норман занимается этим много лет и, судя по всему, с трудом сводит концы с концами. Посмотри на его изношенные ботинки и потертую одежду. А судя по качеству старых и немодных нарядов его жены, когда-то они знали лучшие времена».

Однако я еще не закончил расплачиваться с мистером Рынком[135] за вводный курс по ошибкам в инвестировании. Мистер Рынок – это знаменитый аллегорический персонаж, которого придумал Бенджамин Грэм, чтобы проиллюстрировать чрезмерные колебания рынка вверх и вниз относительно основополагающей коммерческой стоимости котирующихся ценных бумаг. В некоторые дни мистер Рынок бывает возбужден, и цены взлетают вверх. В другие дни мистер Рынок подавлен, и акции можно купить по цене гораздо меньше того, что Грэм называет их «внутренней стоимостью». В начале 1960-х годов спрос на серебро превышал предложение, и я ожидал резкого роста цен. Ожидалось, что стоимость серебра, выплавляемого из находящихся в обращении монет, в конце концов превысит их номинальную стоимость настолько, что разница сможет покрыть расходы и принести прибыль. Билл Рикенбекер, который был одним из спонсоров моей поездки для игры в блэкджек с Микки Макдугаллом и Расселом Барнхартом, запасся к тому времени американскими серебряными долларами и держал их в банковском сейфе в ожидании этого момента.

Дальнейший рост цены на серебро должен был несколько замедлиться по мере его поступления из расплавленных монет. Кроме того, из огромного количества ювелирных изделий, имевшегося в Индии, потенциально можно было извлечь еще около 5 миллиардов унций серебра[136]. Но после того, как спрос покрыл бы эти новые источники предложения, цена должна была подскочить еще выше. Когда цена на серебро перевалила за 1,29 доллара за унцию, стоимость металла в американских долларовых монетах, содержавших 90 % серебра, превысила их стоимость как платежного средства. Монеты стали придерживать и переплавлять на серебро. После того, как американское правительство запретило их переплавку, люди начали копить монеты, а также покупать и продавать их через дилеров мешками по 27 килограммов.

Будучи уверен в правильности этого экономического анализа спроса и предложения, я открыл в одном швейцарском банке счет для покупки серебра. В этом мне с энтузиазмом помогли местные посредники, получившие комиссию за улаживание формальностей. Они рекомендовали открыть счет под залог 33 1/3 %. Это означало, что из каждого доллара, необходимого для оплаты приобретаемого мною серебра, я должен был положить на счет только 33 1/3 цента. Остальное по договоренности с посредниками мне любезно одалживал мой швейцарский банк. Разумеется, при займе на покупку серебра в количестве, втрое превышающем имевшиеся у меня средства, посредники получали утроенные комиссионные, а банк ничего не имел против получения процентов по займу и ежемесячной платы за хранение моих средств.

Цена на серебро росла в соответствии с предсказаниями, и мои посредники посоветовали использовать прибыль вместе с дополнительными банковскими кредитами для дополнительных его покупок. Когда цена дошла до 2,40 доллара за унцию, на моем счете было гораздо больше серебра, чем вначале, и я получил со всех своих покупок большую прибыль. Однако, поскольку я реинвестировал свою прибыль при росте цены, 1,60 из 2,40 доллара за унцию я должен был отдать банку на погашение кредита. Эта ситуация была аналогична покупке дома с начальной выплатой одной трети его цены. Затем цена на серебро упала. Когда это случилось, некоторые стали продавать его, чтобы зафиксировать свою прибыль. Это привело к еще большему снижению цены, продолжавшемуся до тех пор, пока кредиторы других игроков, занимавших в еще больших масштабах, чем я, не стали ликвидировать их кредиты, грозившие уйти в минус, – то есть стоимости их обеспечения могло не хватить на покрытие задолженности. Продажи этих долгов еще более снизили цену, что привело к дальнейшим продажам кредитов, и в результате серебро стремительно упало до уровня, чуть меньшего 1,60 доллара. Этого как раз хватило, чтобы вывести меня из игры, после чего цена снова стала расти. Урок, который я извлек из этой истории, состоял в том, что, хотя мой экономический анализ был правильным, я неверно оценил риск, связанный с чрезмерной задолженностью. Потери нескольких тысяч долларов было достаточно, чтобы правильное управление рисками стало важной для меня темой на следующие пять с лишним десятков лет. В 2008 году оказалось, что почти вся мировая финансовая система не усвоила этого урока и залезла в непомерно крупные долги.

Кроме того, потеря вложений в серебро научила меня тому, что, если интересы продавцов и посредников отличаются от интересов клиента, клиенту следует действовать очень осторожно. Хорошо известная в экономике проблема посредничества состоит в том, что интересы агентов или менеджеров могут не совпадать с интересами поручителей или собственников. Акционеры компаний, ограбленных своекорыстными менеджерами и советами директоров, убедились в этом на собственном горьком опыте.

Получив от мистера Рынка все эти уроки, можно было поверить в правоту исследователей, утверждавших, что любое преимущество на рынках бывает лишь ограниченным, небольшим и преходящим и быстро используется самыми умными или самыми информированными из инвесторов. Мне в очередной раз предлагалось принять на веру общее мнение, и я в очередной раз решил проверить его на собственном опыте.

В июне 1965 года я начал второй летний курс самообразования в области экономики, финансов и рынков. Я только что получил по почте заказанную ранее брошюру о варрантах на покупку обыкновенных акций и, устроившись в шезлонге, стал с интересом выяснять, как работают эти ценные бумаги. Это чтение открыло мне глаза.

В брошюре объяснялось, что варрант на покупку обыкновенных акций – это выпускаемая компанией ценная бумага, которая предоставляет ее владельцу право на покупку акций этой компании по оговоренной цене – так называемой цене исполнения варранта – не позднее указанной в варранте даты окончания срока его действия. Например, владелец варранта компании Sperry Rand, выпущенного в 1964 году, имел право приобрести одну обыкновенную акцию этой компании за 28 долларов до 15 сентября 1967 года. Если в этот день акции торговались по более высокой цене, одну акцию можно было приобрести в обмен на такой варрант и 28 долларов. Другими словами, стоимость варранта была равна той величине, на которую цена акции превышала 28 долларов. Однако, если цена акции упала ниже 28 долларов, такую акцию дешевле купить без использования варранта, и в этом случае варрант становится бесполезным.

Подобно лотерейному билету, варрант всегда сохраняет некоторую ценность вплоть до истечения срока своего действия, даже при чрезвычайно низкой цене соответствующих акций, если только сохраняются хоть какие-то шансы на то, что цена акций превысит цену исполнения варранта. Чем больше времени остается до конца срока действия и чем выше цена акций, тем выше вероятная ценность варранта. Между ценами этих двух ценных бумаг существует простое соотношение, не зависящее от сложных пертурбаций финансового баланса и коммерческой деятельности выпустившей их компании. Пока я размышлял об этом, у меня в голове возникло пока еще приблизительное представление о правилах, связывающих цену варранта с ценой акции. Поскольку стоимость обеих этих ценных бумаг обычно изменяется в одном и том же направлении, это навело меня на важную мысль о «хеджировании», которое позволило бы использовать эту связь между ними для извлечения выгоды из ошибок установки цены варранта, в то же время уменьшая риск этой операции.

Чтобы создать «хедж», возьмем две ценные бумаги, стоимость которых обычно изменяется в одну и ту же сторону (например, варрант и обыкновенную акцию, которую можно купить с его использованием), но соотношение цен между которыми установлено неправильно. Приобретем относительно недооцененную ценную бумагу и продадим относительно переоцененную ценную бумагу без покрытия – так называемая «короткая продажа». Если соотношения цен двух частей такой позиции выбрано правильно, то даже в случае флуктуаций цен прибыль одной стороны будет приблизительно компенсировать – «хеджировать» – потери другой. Если искажение соотношения цен двух ценных бумаг исчезнет, как этого следует ожидать, мы закрываем позиции по обеим и получаем свою прибыль.

Через несколько дней после того, как мне пришла идея хеджирования варрантов против обыкновенных акций, мы собрали свои пожитки и переехали из Университета штата Нью-Мексико в Южную Калифорнию. Я стал одним из первых преподавателей математического факультета нового филиала Университета Калифорнии в городе Ирвайне (УКИ, University of California, Irvine). За те четыре года, что мы прожили в Лас-Крусесе, я значительно расширил мои познания в математике, руководил диссертациями нескольких талантливых аспирантов и опубликовал в математических журналах несколько статей с результатами моих исследований. Однако мы хотели жить в Южной Калифорнии, там, где наши дети могли бы встречаться со своими бабушками и дедушками, а также с нашими братьями, сестрами и их семьями, а мы были бы поближе к старым друзьям. Мне также нравилось то, что в УКИ целенаправленно делался упор на сотрудничество преподавателей и студентов, работающих в разных областях.

В сентябре 1965-го, в первый же день на моей новой работе в УКИ, директор отделения информатики и вычислительной техники Джулиан Фельдман спросил меня, над чем я работаю. Когда я рассказал ему о своих идеях относительно теории оценки и хеджирования варрантов, он сказал, что другой новый преподаватель, профессор Шин Кассуф, защитил диссертацию как раз на эту тему[137]. Фельдман познакомил нас, и я выяснил, что Кассуф открыл те же принципы в 1962 году и с тех пор уже занимался короткой продажей переоцененных варрантов и их хеджированием, удвоив свой исходный капитал 100 000 долларов всего за три года.

Я понял, что, работая вместе, мы сможем быстрее, чем поодиночке, разработать и теорию, и практические методы хеджингового инвестирования. Я предложил устроить еженедельные совещания, на которых мы приблизительно определяли разумные цены варрантов, находя при этом довольно много таких, которые были существенно завышены. Чтобы получить прибыль, нужно было продавать их без покрытия. Продажа ценных бумаг без покрытия («короткая продажа») заключается в следующем: нужное их количество одалживают у владельца через биржевого брокера, продают на рынке и сохраняют выручку от этой продажи. Впоследствии те же ценные бумаги приобретают по той цене, которая установится к этому моменту, чтобы выполнить договорные обязательства и вернуть долг. Если цена, по которой производится эта позднейшая покупка, оказывается ниже цены предыдущей продажи, операция приносит прибыль. Если выше – убыток.

Короткая продажа переоцененных варрантов в среднем была прибыльной, но рискованной. То же справедливо и в отношении покупки акций. Однако риски этих двух операций, как правило, компенсировали друг друга при хеджировании варрантов покупкой соответствующих им обыкновенных акций. Моделирование нашей оптимизированной методики на исторических данных давало прибыль 25 % в год с низким риском, даже для периода великого биржевого краха 1929 года и после него. Работая над теорией, мы с Кассуфом одновременно занимались хеджированными инвестициями в варранты, также зарабатывая на них по 25 % в год.

Мы изложили свою методику инвестирования и представили реальные результаты своих хеджированных сделок в книге «Обыграй рынок» (Beat the Market)[138], законченной в 1966 году и вышедшей в 1967-м в издательстве Random House. В этой книге мы расширили свой подход на гораздо более объемную сферу конвертируемых облигаций. Как и в случае блэкджека, я стремился поделиться нашими открытиями с широкой общественностью по нескольким причинам. В их числе была уверенность в том, что рано или поздно те же открытия сделает кто-нибудь еще, что результаты научных исследований должны быть общественным достоянием и что в будущем мне еще придут в голову и другие идеи.

Наши взгляды на то, как именно следует организовывать наши хеджированные инвестиции, несколько различались, и, закончив подготовку книги, мы с Кассуфом завершили и свое сотрудничество. Будучи экономистом, Шин считал, что разбирается в работе компаний достаточно хорошо для того, чтобы отойти от нейтрального хеджирования. Нейтральное хеджирование обеспечивает сбалансированную защиту от убытков при росте и падении рынка. Однако Шин был готов изменять соотношение долгой и короткой частей хеджирования для более эффективного использования роста или падения цены на лежащие в его основы акции в зависимости от того, какой из этих вариантов поведения предсказывал его анализ. Я же, имея печальный опыт оценки стоимости акций и мало что зная об анализе работы компаний, стремился использовать хеджирование для максимальной защиты от изменения цен на акции, в какую бы сторону они ни были направлены. Я продолжил работу над теорией и свои собственные инвестиции.

В 1967 году мне удалось добиться крупного теоретического достижения. Используя принцип «бритвы Оккама» – согласно которому при наличии нескольких объяснений прежде всего следует выбрать наиболее простое из них – и некоторые правдоподобные рассуждения, я получил формулу для определения «справедливой» цены варранта. Эта формула позволяла мне находить неправильно оцененные варранты и определять, насколько именно ошибочна их цена. В том же году я начал применять формулу в торговле и хеджировании с внебиржевыми варрантами, опционами и, несколько позже, конвертируемыми облигациями. Опцион на покупку акций – это ценная бумага, аналогичная варранту с той только разницей, что варранты, в отличие от опционов, обычно выпускаются той же компанией. Конвертируемые облигации сходны с обычными, но обладают одной дополнительной особенностью: владелец такой облигации может, если захочет, обменять ее на определенное число акций выпускающей ее компании.

Обладание формулой вселило в меня еще большую уверенность и принесло мне еще большую прибыль. В сочетании с тем обстоятельством, что мой скромный капитал не позволял воспользоваться многими из имевшихся возможностей для инвестирования, это привело меня к следующему шагу. Я занялся управлением хеджинговыми портфелями для друзей и знакомых.

12

Бридж с Баффеттом

По мере того как по университету постепенно расходились слухи о моей инвесторской деятельности, друзья и коллеги стали просить меня брать на себя управление их деньгами. Я взял несколько клиентов с минимальным взносом 25 000 долларов и стал инвестировать эти деньги в соответствии с методикой хеджирования варрантов, описанной в книге «Обыграй рынок». Среди моих клиентов были Ральф Уолдо Джерард, декан магистратуры УКИ, и его жена, прозванная за свои пышные седые волосы Фрости[139]. Ральф, автор выдающихся исследований в медицине и биологии[140], был членом престижной Национальной академии наук. Он был учтив, любознателен и широко эрудирован, любил обсуждать грандиозные идеи – не только со мной, но и с одним из своих родственников, великим теоретиком и философом рынка Бенджамином Грэмом. Книга «Анализ ценных бумаг», написанная Грэмом и Доддом и впервые опубликованная в 1934 году, была основополагающим трудом по базовому анализу обыкновенных акций[141]. Она выдержала несколько переизданий с переработками и дополнениями. Через Грэма Джерард познакомился с Уорреном Баффеттом и был в числе первых инвесторов одной из его инвестиционных структур, товарищества Buffett Partnership, Ltd.

Уоррен, ставший величайшим из учеников Грэма и, по мнению некоторых, самым успешным инвестором в истории, основал свое первое инвестиционное товарищество, Buffett Associates, Ltd., в 1956 году в возрасте 25 лет. Он располагал тогда капиталом 100 100 долларов. Как он сам со смехом рассказывал мне, 100 долларов были его собственным взносом[142]. Создав после этого еще десяток товариществ, он объединил их в начале 1962 года в Buffett Partnership, Ltd. На протяжении двенадцати лет, с 1956 по 1968 год, фонды, которыми управлял Баффетт, приносили в общей сложности по 29,5 % прибыли – до вычета его комиссионных, которые составляли четверть от прибыли, превышающей 6 %. У него не было ни одного убыточного года, хотя в течение четырех из этих лет акции как крупных, так и мелких компаний падали. После вычета комиссионных Баффетта вклад Джерардов приносил 24 % в год – больше, чем основная масса вложений инвесторов в фондовый рынок: для вложений в акции мелких компаний средняя величина составляла 19 % в год, а для инвестиций в акции крупных компаний – 10 %. Каждый доллар, потраченный вкладчиками Баффетта, превратился в 16,29 доллара (до вычета налогов). Каждый из собственных долларов Уоррена, из прироста которых не вычитались его комиссионные, вырос до 28,80.

Зачем же Джерарды собирались забрать свои деньги у 38-летнего Баффетта, который занимался инвестициями с самого детства и у которого они получали чистых 24 % в год, и отдать их 36-летнему Торпу, который инвестировал на протяжении всего нескольких лет и от которого можно было ожидать, судя по прошлым результатам, не более 20 % годовых? Дело было в том, что после всплеска цен на акции в 1967 году, когда акционеры крупных компаний в среднем получали по 38 % за двухлетний период, а акции мелких компаний взлетели до умопомрачительного уровня 150 %[143], Уоррен Баффетт сказал, что находить недооцененные компании стало слишком трудно. Следующие год или два он собирался ликвидировать свое товарищество. Его инвесторам предлагалось забрать свою долю чистыми деньгами или поступить как сам Баффетт – целиком или частично вложить свой акционерный капитал в две компании, принадлежавшие товариществу. Одной из этих компаний было маленькое, преследуемое экономическими трудностями текстильное предприятие Berkshire Hathaway. Сам Баффетт владел на этот момент двадцатью пятью из ста миллионов, составлявших капитал товарищества. Эта сумма образовалась из его комиссионных и прибыли, полученной в результате их реинвестирования в товарищество.

Джерарды решили забрать свою долю оборотными средствами и искали новое место для их вложения. Ральфу понравился аналитический подход, изложенный в книге «Обыграй рынок» и других моих работах, и он хотел не только проверить меня сам, но и, как я понял впоследствии, узнать мнение великого инвестора, с которым он так выгодно сотрудничал. В результате летом 1968 года Джерарды пригласили нас с Вивиан к себе домой на ужин с Уорреном и Сюзи Баффетт.

Из дома Джерардов в районе Харбор-Вью-Хиллс города Ньюпорт-Бич открывался вид на Ньюпортскую бухту, Тихий океан и закатное солнце, постепенно исчезающее на западе, за островом Каталина. Когда мы сели за стол, жена Ральфа Фрости попросила каждого из присутствующих рассказать о себе. Сюзи Баффетт сказала, что хочет стать певицей в ночных клубах и что Уоррен помогает ей в этом. Она также рассказала о своей работе в благотворительных организациях – например, об участии в кампании против дискриминации в жилищных вопросах (Fair Housing) и о деятельности в Национальной ассоциации христиан и иудеев (National Conference of Christians and Jews).

Уоррен, говоривший очень быстро и с характерным для Небраски носовым выговором, сыпал анекдотами, историями и афоризмами. Он любил играть в бридж и обладал природной склонностью к логике, математике и числам. По ходу этого вечера я узнал, что он работает над поиском и покупкой акций недооцененных компаний. Он ожидал, что через несколько лет каждая из таких инвестиций даст прибыль, существенно превышающую уровень рынка, определенным по таким показателям, как промышленный индекс Доу – Джонса (DJIA) или индекс 500 компаний агентства Standard & Poor’s (S&P 500). Как и его наставник Бен Грэм, Уоррен также вкладывал средства в хеджирование варрантов и конвертируемых облигаций, а также в арбитраж слияний. Именно в этой области у нас с ним были общие интересы, и именно с этой точки зрения – хотя тогда я об этом не знал – Баффетт хотел проверить, подхожу ли я на роль его преемника в деле управления инвестициями Джерардов.

Когда мы разговаривали о сложных процентах, Уоррен привел один из своих любимых примеров их замечательной силы. Если бы манхэттенские индейцы могли инвестировать 24 доллара – стоимость тех безделушек, за которые в 1626 году они отдали Манхэттен Петеру Минюи[144], – под 8 % чистой прибыли, то сейчас они могли бы снова выкупить весь остров со всем, что на нем было построено[145]. Уоррен сказал, что его спросили, как он находит для своего товарищества столько миллионеров. «Я ответил, что сам их выращиваю», – со смехом сказал он мне.

Потом Уоррен спросил, знаю ли я об игральных костях с необычной нумерацией граней. Он услыхал о них незадолго до того и в последующие годы часто использовал эту тему, чтобы ставить в тупик своих умных знакомых. На гранях этих костей, как и у обычных, нанесены цифры от одного до шести, но, в отличие от обычных костей, некоторые из этих цифр могут быть одинаковыми. Собственно говоря, на каждой из тех костей, о которых спрашивал меня Уоррен, было всего по две или три разных цифры.

Эти кости используют в следующей игре: сначала вы выбираете «лучшую» из трех костей, а затем я выбираю «вторую по качеству» из оставшихся двух. Мы бросаем кости, и тот, у кого выпало большее число, выигрывает. В среднем я могу обыграть вас, несмотря на то, что вы выбрали лучшую кость. Неожиданным почти для всех является то обстоятельство, что «лучшей» кости не существует. Обозначим три кости буквами А, В и С. Если А побеждает В, а В побеждает С, то, казалось бы, раз А лучше, чем В, а В лучше, чем С, кость А должна быть значительно лучше, чем С. На самом деле С побеждает А.

Это приводит многих в недоумение, так как они ожидают, что в этой системе должно действовать правило, которое математики называют свойством транзитивности: если А лучше В, а В лучше С, то А лучше С. Например, если заменить слово «лучше» на «длиннее», «тяжелее», «старше», «больше» или «крупнее», то это правило прекрасно работает. Однако некоторые отношения не обладают этим свойством. Например, оно не будет действовать в случае подстановки слов «знакомо с» или «видит». И такие кости также не обладают свойством транзитивности, если заменить для них слово «лучше» на «в среднем побеждает». Поэтому их называют нетранзитивными костями. Простой пример нетранзитивности можно найти в детской игре «камень-ножницы-бумага». Камень побеждает (ломает) ножницы, ножницы побеждают (режут) бумагу, а бумага побеждает (оборачивает) камень.

В качестве другого примера нетранзитивного отношения, имеющего большое практическое значение, можно привести предпочтения избирателей. Часто бывает так, что большинство избирателей предпочитает кандидата А кандидату В, кандидата В кандидату С и кандидата С кандидату А. Кто же победит в таких выборах с нетранзитивными предпочтениями избирателей? Ответ зависит от того, как устроена процедура выборов. Математик и экономист Кеннет Эрроу получил Нобелевскую премию по экономике, доказав, что не существует такой процедуры голосования, которая обеспечивала бы выбор кандидата, обладающего всеми интуитивно желательными качествами. В статье на эту тему, опубликованной в журнале Discover[146], утверждалось, что при использовании более «разумной» избирательной системы, основанной на сравнении всех основных кандидатов от Демократической и Республиканской партий с точки зрения предпочтений избирателей, республиканским кандидатом, а затем и президентом, в 2000 году стал бы не Джордж Буш-младший, а Джон Маккейн.

Но тем вечером в Ньюпорт-Бич мы бросали кости. Я успешно прошел задуманное Уорреном испытание, когда сказал ему, что для трех его костей – A = (3, 3, 3, 3, 3, 3), B = (6, 5, 2, 2, 2, 2) и C = (4, 4, 4, 4, 1, 1) – можно вычислить, что кость А побеждает кость В в двух третях случаев, кость В побеждает кость С в пяти девятых случаев, а кость С побеждает кость А в двух третях случаев. Существуют и другие наборы нетранзитивных костей. Иногда развлечения ради я размечал таким образом три игральные кости и предлагал другому участнику игры выбрать кость первым. Испытав все три кости и проиграв все три раза, человек обычно остается в недоумении[147].

Уоррен пригласил меня и Джерардов как-нибудь вечером поиграть с ним в бридж в его доме в Эмералд-Бей. У этого закрытого жилого комплекса для очень богатых, расположенного на северном краю калифорнийского города Лагуна-Бич, есть роскошный собственный пляж, с которого открываются великолепные виды на океан. По ходу нашей беседы с Уорреном я все яснее понимал сходства и различия наших с ним взглядов на инвестиции. Он оценивал компании с целью частичной или даже полной их покупки по такой низкой цене, чтобы у него был «запас прочности», достаточный для компенсации заранее неизвестных и непредвиденных обстоятельств. По его мнению, такие возможности возникают время от времени, когда инвесторы слишком пессимистично оценивают перспективы конкретной компании или состояние фондового рынка в целом: «Нужно быть осторожным, когда другие агрессивны, и агрессивным, когда другие осторожны». Его целью было превышение общих показателей рынка в долгосрочном масштабе, и он в основном оценивал свой успех по тому, как его результаты соотносились с результатами рынка.

Я же, напротив, не оценивал стоимость разных компаний. Вместо этого я сравнивал разные ценные бумаги одной и той же компании в надежде найти относительные несоответствия цен, на основе которых я мог бы создать хеджинговую позицию для «долгой продажи» относительно недооцененных и «короткой продажи» относительно переоцененных ценных бумаг: это давало возможность поддерживать положительный оборот независимо от подъемов и падений рынка. Уоррена не беспокоили периоды существенных колебаний рыночных цен длительностью в несколько месяцев или даже лет, потому что он верил, что в конце концов рынок должен вернуться к сильному росту, а систематическое превышение рыночных показателей в периоды колебаний позволит ему увеличивать свое состояние со скоростью, большей общей скорости роста рынка. Его цель заключалась в накоплении максимального количества денег. Меня же занимало применение математики для решения некоторых интересных задач, которые я сперва нашел в мире азартных игр, а потом – в мире инвестиций. Получение прибыли подтверждало справедливость моих теорий, доказывало их практическую работоспособность. Уоррен начал инвестировать еще в детстве, занимался этим всю жизнь и добился высочайшего уровня мастерства в этом деле. Мои открытия не противоречили выбранному мною жизненному пути математика и, как мне казалось, давались мне значительно легче, причем у меня оставалось достаточно времени и сил для счастливой семейной жизни и продолжения карьеры в науке.

Дом Уоррена в Эмералд-Бей попал в заголовки новостей позднее, во время победной предвыборной кампании Арнольда Шварценеггера («Терминатора»), баллотировавшегося в 2003 году в губернаторы Калифорнии. Сначала Баффетт поддерживал Арнольда и был его экономическим консультантом. Одним из ключевых вопросов кампании были пути сокращения бюджетного дефицита штата. Эта проблема была в значительной степени связана с законом о сокращении налогов, принятым калифорнийскими избирателями в 1978 году, – так называемым «законопроектом № 13». Он уменьшал налог на недвижимость до 1 % оценочной стоимости и запрещал ее увеличение более чем на 2 % в год. С учетом головокружительного роста цен на недвижимость в Калифорнии налоги на дома, не выставлявшиеся на продажу, со временем упали до ничтожных долей 1 % от их текущей стоимости, что привело к сильному уменьшению базы налогообложения и росту бюджетного дефицита. Переоценка стоимости жилья по текущей рыночной цене производилась только при его перепродаже. Поэтому величина налогов на объекты недвижимости сравнимого уровня могла чрезвычайно сильно колебаться в зависимости от того, когда они в последний раз переходили от одного владельца к другому. Это порождало значительный разброс величины налогов, уплачиваемых разными домовладельцами. Кроме того, резкое уменьшение суммарного налогообложения жилой недвижимости в соответствии с 13-м законопроектом вызвало уменьшение ежегодных расходов на домовладение, что, в свою очередь, подстегнуло чрезмерный рост цен на недвижимость в Калифорнии.

Предприятия оказались в еще более выгодном положении, чем индивидуальные домовладельцы. Они создавали компании для владения недвижимостью. Вместо того чтобы продавать тот или иной объект недвижимости, продавали владевшую им компанию. Поскольку «собственник» оставался тем же, эта схема позволяла сохранить прежнюю, низкую, оценочную стоимость недвижимости, которой владела компания, не увеличивая налогообложения на основе новой, более высокой и более реалистичной продажной цены. Средств, потерянных на этом штатом, хватило бы для покрытия бюджетного дефицита Калифорнии с 1978 года по настоящее время, что устранило бы потребность в сокращении бюджета образовательных учреждений и правоохранительных органов – разумеется, если бы политики, получив в результате бездефицитный бюджет, смогли воздержаться от введения новых бессмысленных и разорительных статей расхода.

Баффетт, знавший о пагубном влиянии этого закона на экономику штата, публично призвал Шварценеггера перейти к справедливому и равному налогообложению недвижимости. Он подчеркнул, что благодаря 13-му законопроекту налог на недвижимость, который он платил за свой дом в Эмералд-Бей, купленный им в 1960-х годах и стоивший теперь несколько миллионов долларов, был значительно меньше, чем налог на его же дом в Омахе, оценочная стоимость которого составляла на тот момент всего 700 000. Будущий губернатор, считавший, что согласие с этой рекомендацией может стоить ему голосов избирателей, заявил: «Я сказал Уоррену, что, если он еще раз упомянет 13-й законопроект, ему придется сделать пятьсот приседаний». После этого Уоррен без особого шума перестал консультировать Шварценеггера.

Впоследствии, когда я вспоминал о Баффетте, о его любимой игре – бридже – и о нетранзитивных костях, я думал о том, не сходны ли системы торговли в бридже с этими костями. Может ли быть так, что какую бы систему торговли мы ни использовали, всегда найдется другая, побеждающая ее, – что идеальной системы просто не существует? Если это так, то изобретатели новых, «усовершенствованных», систем торговли могут вечно гоняться за собственным хвостом: их системы будут каждый раз проигрывать еще более новым системам, а те, в свою очередь, могут проигрывать старым, уже списанным со счета системам.

Можно ли найти ответ на этот вопрос? Возможно, это случится, когда компьютеры научатся играть в бридж и торговаться на уровне лучших профессионалов. Как это сделать? Нужно, чтобы компьютер разыграл большое число партий, используя одну систему торговли против другой и отслеживая получаемые ими результаты.

Представим себе, что окажется, что ни одна из систем торговли не является лучшей. Тогда оптимальная стратегия игры в бридж будет следующей: узнать у противников, какую систему торговли они используют, – по правилам они обязаны предоставить эту информацию, – и выбрать систему, наиболее действенную именно против нее. Если же противники требуют, чтобы наша сторона выбрала систему торговли первой, возникает патовая ситуация, для разрешения которой можно определить очередность выбора системы жребием или использовать какой-либо метод случайного назначения системы торговли.

Бридж относится к категории игр, которые математики называют играми с неполной информацией. Торговля, предшествующая розыгрышу карт, дает некоторую информацию о том, какие карты находятся на руках у игроков, образующих две противоборствующие пары. Во время розыгрыша карт игроки используют информацию, полученную во время торговли и из карт, уже появившихся в игре, для построения гипотез о том, у кого находятся те или иные из оставшихся карт. Фондовый рынок – это тоже игра с неполной информацией, сходная с бриджем использованием обманных приемов. Как и в бридже, успех на фондовом рынке возрастает с ростом объема информации, скорости ее получения и правильности ее использования. Поэтому неудивительно, что Баффетт, которого называют величайшим инвестором в истории, так любит бридж.

Ум и методы Баффетта, а также его достижения в области инвестирования произвели на меня такое впечатление, что я сказал Вивиан, что он, по-моему, рано или поздно станет самым богатым человеком в Америке. Баффетт необычайно хорошо умел оценивать недооцененные компании, что позволяло ему наращивать свой капитал гораздо быстрее, чем это делали обычные инвесторы. При этом, даже когда его капиталы выросли до огромных размеров, он по-прежнему в основном полагался на свои собственные таланты. Кроме того, Уоррен сознавал силу сложных процентов и явно собирался использовать ее длительное время.

Мое пророчество исполнилось, хотя и всего на несколько месяцев, в 1993 году, когда он стал богатейшим человеком в мире; затем его обошел Билл Гейтс, а потом и еще несколько владельцев доткомов. Баффетт вернулся на первое место в мире в 2007 году, но в 2008-м снова уступил Гейтсу, с которым он играл в бридж. К тому времени возможность общения с Баффеттом стала дорогостоящим товаром. На чрезвычайно оживленных торгах на сайте eBay один азиатский инвестор предложил 2 миллиона долларов, которые должны были пойти на благотворительность, за право пообедать с ним.

Ральф Джерард передал мне копии писем Баффетта к вкладчикам и устав его товарищества, изложенный всего на двух страницах. Из этих документов мне стало ясно, что оптимальным решением будет объединение инвестирования для меня самого и моих доверителей в единое инвестиционное товарищество. Уоррен в конце концов поступил точно так же.

В то время я имел в управлении в общей сложности около 400 000 долларов. При годовой прибыли 25 % это приносило 100 000 долларов совокупного дохода. Мои комиссионные были установлены на уровне 20 % от прибыли, что давало мне порядка 20 000 в год – приблизительно столько же, сколько приносила моя профессорская зарплата. Объединение капиталов моих клиентов позволило бы управлять большими средствами ценою меньших усилий. Каждую из операций хеджирования варрантов нужно было бы организовать и провести всего один раз, а не повторять для каждого из клиентов по отдельности.

Когда я обдумывал дальнейшие шаги, мне позвонил из Нью-Йорка молодой брокер Джей Риган. Он прочитал «Обыграй рынок» и сказал мне, что хотел бы заняться инвестициями, используя мой подход к хеджированию конвертируемых облигаций в рамках инвестиционного товарищества. Я подумал, что, если он сможет заниматься деловыми вопросами управления хедж-фондом, у меня будет возможность сосредоточиться на выборе объектов инвестиций и дальнейших исследованиях рынка, и назначил ему встречу на один из дней 1969 года в моем кабинете на математическом факультете УКИ.

Риган был на десять лет моложе меня – ему исполнилось тогда двадцать семь лет, – среднего роста, веснушчатый, с редеющими рыжими волосами, был весьма общителен, что важно для организатора деловых предприятий. Он окончил философский факультет Дартмутского колледжа и быстро усвоил те принципы, на которых основывались мои исследовательские методы.

Наше сотрудничество казалось очень естественным. Хотя я генерировал большинство идей, он приносил с Уолл-стрит рекомендации и информацию об открывавшихся возможностях. Я проводил вычисления и составлял заказы, которые он размещал через разных брокеров. В его обязанности также входила работа с налогами, бухгалтерией и официальной документацией, от которой я хотел избавиться, чтобы сосредоточиться на исследованиях и новых разработках.

В тот же день мы ударили по рукам и договорились о совместном создании нового инвестиционного товарищества, основанного на принципах, изложенных в книге «Обыграй рынок», и совместного же управления им. Ньюпорт-Бич должен был поставлять идеи и вкладчиков, а Нью-Йорк заниматься делопроизводством и биржевой торговлей. Мы обсудили размеры необходимого нам начального капитала и поставили себе цель 5 миллионов долларов. Получая по 20 % прибыли в год за вычетом расходов и взимая пропорциональные результатам ежегодные комиссионные 20 % от нее, мы должны были зарабатывать на двоих 4 % от 5 миллионов, то есть 200 000 долларов в год. Это было больше, чем давала моя зарплата профессора математики вместе с доходами, которые я получал от управления капиталами моей маленькой группы клиентов.

Наше предприятие было примером так называемого хедж-фонда. В Соединенных Штатах хедж-фонд – это попросту частное товарищество с ограниченной ответственностью, управляемое одним или несколькими основными партнерами (каждый из которых в случае неблагоприятного хода дел рискует потерять все свои собственные капиталы) и группой вкладчиков, или партнеров с ограниченной ответственностью, которые могут потерять только средства, вложенные в фонд. Вкладчики, как правило, играют пассивную роль и не принимают активного участия в управлении товариществом и в его инвестиционной деятельности. В то время для таких товариществ действовали очень мягкие правила, если только в них участвовало не более 99 партнеров и они не предлагали свои услуги посторонним. Хедж-фонды, действующие за границей, называемые офшорами, также могут быть организованы по схеме корпораций или трестов.

Хотя хедж-фонды были тогда немногочисленны, сама концепция была не новой. Джером Ньюман и Бенджамин Грэм, учитель Баффетта, создали такой фонд еще в 1936 году[148]. При наличии умелых менеджеров, интересы которых более или менее совпадают с интересами вкладчиков, поскольку они получают долю прибыли, вкладчики могут рассчитывать на значительно более высокие доходы. Название «хедж-фонд», видимо, появилось в 1949 году, когда журналист Альфред Уинслоу Джонс основал такое товарищество, вдохновившись информацией, полученной во время работы над статьей об инвестициях. В дополнение к покупке тех акций, которые казались ему дешевыми, он пытался ограничить, или «хеджировать»[149], риски посредством короткой продажи тех акций, которые он считал необоснованно дорогими. Короткие продажи приносят прибыль, если цена акций падает, и убытки, если она растет. Это позволяет инвестору извлекать прибыль из падения рынка; фонд, подобный созданному Джонсом, потенциально может получать более стабильный доход. Хотя вначале идея Джонса не привлекла большого внимания, в 1966 году в журнале Fortune появилась статья Кэрол Лумис под заголовком «Джонс, которого никому не догнать» (The Jones Nobody Keeps Up With)[150]. В ней утверждалось, что за предыдущие десять лет[151] фонд Джонса обошел все остальные хедж-фонды – их было тогда несколько сотен, – так что потенциал такого подхода стал очевиден многим.

Я знал, что найти вкладчиков будет нелегко. Если 1967-й и 1968 годы были периодом лихорадочного роста рынков и немногих уже существовавших хедж-фондов[152], то в 1969-м наступил значительный спад. Акции крупных предприятий упали в среднем на 9 %, а бумаги мелких компаний рухнули на целых 25 %. Большинство хедж-фондов понесло серьезные убытки и закрывалось[153]. Хотя мы объясняли, что наша стратегия была уравновешена относительно изменений рынка и хеджирование обеспечивало защиту основного капитала, мы использовали новые для того времени идеи, и это пугало. В конце концов мы смогли привлечь средства четырнадцати вкладчиков плюс свои собственные, все взносы были по 50 000 долларов или больше. В числе наших первых партнеров были и инвесторы, с которыми я до этого работал индивидуально; Риган посетил суд, взял там списки вкладчиков, зарегистрированных другими хедж-фондами, и обзвонил их, что принесло нам дополнительные вклады. Я летал в Нью-Йорк, встречался там с кандидатами, объяснял им наши методы и старался произвести на них впечатление своими книгами и научной работой. К концу октября нам удалось заручиться обещаниями всего на 1,4 миллиона долларов, но мы тем не менее решили приступить к работе. Мы надеялись, что капитал увеличится за счет прибыли и привлечет впоследствии более крупные средства уже имеющихся и новых инвесторов. Компания Convertible Hedge Associates (переименованная позднее в Princeton Newport Partners) открылась на обоих побережьях в понедельник 3 ноября 1969 года. В бюллетене Wall Street Letter[154] появилась заметка о начале нашей деятельности, в которой упоминалось, что оно происходит на фоне характерного для этого года широкомасштабного спада рынка и закрытия нескольких хедж-фондов.

ДЕНЬГИ НА МАРШЕ. Несмотря на исчезновение некоторых хедж-фондов, последовавшее в этом году за снижением показателей, по-прежнему возникают новые инвестиционные товарищества. Одно из самых недавних называется Convertible Hedge Associates, его основными партнерами стали Эд Торп и Джей Риган. Торп известен тем, что разработал компьютерную систему для выигрыша за столами для блэкджека в Лас-Вегасе, в результате чего казино вынуждены были изменить правила игры, и написал книгу «Обыграй дилера». Затем он применил свои вычислительные таланты к управлению капиталами и выпустил новую книгу под названием «Обыграй рынок». Риган работал в компаниях Butcher & Sherrerd, Kidder, Peabody and White и Weld. В число вкладчиков товарищества входят Дик Саломон, председатель правления компании Lanvin-Charles of the Ritz, Чарли Эванс (основатель модного дома Evan-Picone) и Боб Эванс (Paramount Pictures), а также президент Reynolds Foods Ltd Дон Коури.

За первые два месяца работы мы получили 4 % прибыли, то есть 56 000 долларов. Индекс S&P 500 за те же два месяца упал на 5 %. Моя доля комиссии основных партнеров, 5600 долларов, была больше, чем мой доход от работы в университете за тот же период.

Было ясно, что я стою на распутье. Я мог использовать свои математические умения для разработки стратегий хеджирования и, возможно, разбогатеть. Или же я мог остаться в мире науки, продолжая борьбу за продвижение по карьерной лестнице и ученые звания. Мне нравились университетские исследования и преподавание, и я решил продолжать заниматься ими, пока у меня была такая возможность. Лучшие из моих идей относительно применения численных методов к сфере финансов использовались в интересах наших вкладчиков и не публиковались. Со временем они были заново открыты другими и стали известны под их именами.

Видимо, Баффетт дал супругам Джерард благоприятный отчет обо мне: они вступили в наше товарищество, и их доверительный фонд продолжал инвестировать в нас вплоть до смерти Ральфа и, впоследствии, Фрости. Общение с Баффеттом дважды оказало существенное влияние на мою жизнь: оно помогло мне прийти к созданию собственного хедж-фонда, а позднее позволило сделать чрезвычайно выгодное вложение средств в преобразованную им компанию, Berkshire Hathaway.

13

Товарищество

В 1969 году, когда мы основали компанию Princeton Newport Partners, ее концепция была революционной. Мы специализировались на хеджировании конвертируемых ценных бумаг – варрантов, опционов, конвертируемых облигаций и привилегированных акций, а также других, новых типов производных финансовых инструментов по мере их появления на рынках. Хотя само по себе хеджирование рисков не было новой идеей, мы довели его до предела, которого никто до нас не пробовал достичь[155]. Прежде всего мы составляли «хедж» – пакет, в который входили акции и конвертируемые ценные бумаги одной и той же компании, чтобы минимизировать риск проигрыша при падении или росте курса акций. Мы разработали методики хеджирования, обеспечивающие дополнительную защиту нашего портфеля в случае изменений процентных ставок, перепадов общего состояния рынка и тех катастрофических убытков, которые иногда могут быть вызваны неожиданными и чрезвычайно сильными изменениями цен и стабильности. Для всего этого мы использовали математические формулы, экономические модели и компьютерные расчеты. Такой метод работы с почти исключительной опорой на численные методы был уникальным: мы стали одними из первых представителей новой породы инвесторов, которых впоследствии стали называть «квантами» и которым было суждено принести на Уолл-стрит радикальные перемены.

Я с самого начала понимал, как наш капитал может вырасти. Но когда я рассказывал о своих планах друзьям и коллегам, чуть ли не единственным человеком, который понимал меня, несмотря на все то, чего я уже добился в области азартных игр, была Вивиан. Хотя она не была ни ученым, ни математиком, у нее было два качества, присущих лучшим из них: она задавала правильные вопросы и ухватывала суть. Она провела со мной многие часы за киносъемками вращения рулеточных шариков, помогая мне построить машину, предсказывающую выпадающие на рулетке числа. Она раздала тысячи туров блэкджека, помогая мне тренироваться в подсчете карт. Она же помогала мне редактировать мои книги по азартным играм и фондовым рынкам и вести переговоры при заключении контрактов.

Исходно я планировал, что компания Princeton Newport Partners, первые два года просуществовавшая под названием Convertible Hedge Associates, будет заниматься поиском пар тесно связанных ценных бумаг, цены на которые плохо соответствуют друг другу, и их использованием для формирования инвестиций с пониженным риском. Для формирования таких хеджей мы покупали сравнительно недооцененные финансовые инструменты, ограничивая риски, связанные с возможностью неблагоприятных изменений их цены, путем короткой продажи сравнительно переоцененных бумаг. Поскольку цены на финансовые инструменты, составляющие такую пару, обычно изменяются согласованно друг с другом, я ожидал, что такое сочетание позволит снизить риск, в то же время принося дополнительную прибыль. Для выявления таких ситуаций я использовал математические методы, которые разработал для оценки реалистичного соотношения между ценой варрантов, опционов или конвертируемых облигаций и ценой обыкновенных акций той же компании.

Игра на проанализированном таким образом хедже была подобна блэкджеку при наличии преимущества у игрока. Как и в блэкджеке, я мог оценить предполагаемую прибыль, представить возможный риск и решить, какую часть капитала следует поставить на карту. Но вместо банкролла 100 000 долларов у меня было теперь 1,4 миллиона, а вместо игорного дома с предельной ставкой 500 долларов я играл на Уолл-стрит – казино без ограничения ставок. Вначале мы ставили на каждый хедж от 50 до 100 тысяч долларов.

В середине каждого дня, после закрытия биржи в Нью-Йорке, нанятые мною студенты УКИ отправлялись в офисы двух брокерских фирм, с которыми я торговал, на поиски возможных сделок. Они собирали данные о ценах на момент закрытия на сотни разных варрантов, конвертируемых облигаций, конвертируемых привилегированных акций и соответствующих им обыкновенных акций. По привилегированной акции обычно выплачивается постоянный дивиденд; по обыкновенной акции дивиденд может выплачиваться или не выплачиваться, а если он все же выплачивается, его размеры могут изменяться со временем. Дивиденды по привилегированным акциям выплачиваются до того, как производятся любые выплаты по обыкновенным акциям, – потому они и называются привилегированными. Как правило, при фиксированном размере дивиденда привилегированная акция подобна облигации, но связана с более высоким риском, поскольку выплаты по дивидендам и распределение долей активов компании в случае ее ликвидации производятся только после соответствующих выплат по облигациям. Так называемая конвертируемая привилегированная акция – это ценная бумага, которую можно обменять на установленное число обыкновенных акций. Таким образом, конвертируемая привилегированная акция сходна с конвертируемой облигацией, но менее надежна, так как выплата по ней может быть произведена, только если на это останутся средства после выплаты процентов держателям облигаций. В то время эти финансовые инструменты открывали перед нами целый ряд возможностей для инвестирования.

Вначале, в 1969 году, я управлял компанией из дома, и по самому этому дому было видно, насколько сильно уже изменилось наше положение. Восемью годами раньше, когда мы приехали в Университет Нью-Мексико, мы сняли одноэтажный дом площадью сто квадратных метров с четырьмя маленькими спальнями – вскоре все они оказались заняты. Наша вторая дочь, Карен, родилась через несколько месяцев после переезда, а на следующий год у нас появился сын, Джефф. Вскоре после этого выигрыши в азартные игры и авторские гонорары за книги позволили мне не только оплатить образование в области фондовых рынков, но и купить наш первый дом. Когда пару лет спустя мы перебрались в УКИ, мы нашли в Ньюпорт-Бич больший и лучший двухэтажный дом, в котором и началась работа тихоокеанского отделения Princeton Newport Partners.

Мы с Вивиан наняли подрядчика, чтобы пристроить наружную лестницу и большое помещение на верхнем этаже, предназначенное под контору. В этой новой комнате данные наносились на математические графики моего изобретения. Эти построения, на которых были видны выгодные ситуации, позволяли мне быстро разрабатывать подходящие сделки. Для каждой компании составлялся отдельный график, на который наносились в виде цветных точек цены на конвертируемые финансовые инструменты и соответствующие им акции. На графиках были заранее нарисованы кривые, рассчитанные компьютером по моей формуле «справедливой цены» конвертируемых инструментов. Прелесть этой системы была в том, что построения позволяли мне сразу заметить появление возможностей для выгодной сделки. Если точка, изображающая данные, оказывалась выше кривой, это означало, что данная ценная бумага переоценена и ее можно использовать в хедже: короткая продажа конвертируемого инструмента с покупкой акций. Если точка находилась вблизи кривой, значит, цена была справедливой, и следовало ликвидировать имеющуюся позицию и не заводить новой. Точка, расположенная ниже кривой, призывала покупать конвертируемые бумаги с одновременной короткой продажей акций. Расстояние от точки до кривой показывало, какую именно прибыль можно получить в данном случае. Если мы считали, что ее размеры соответствуют нашим планам, на следующий день мы пытались осуществить такую сделку. Наклон кривой вблизи точки на моем графике давал величину коэффициента хеджирования, то есть число обыкновенных акций, которые следует использовать на каждую конвертируемую облигацию, привилегированную акцию, варрант или опцион.

Вытерпев несколько месяцев такой постоянной кипучей и шумной деловой суеты в нашем доме, Вивиан заставила меня снять офисное помещение. Переехав на второй этаж маленького делового центра, я купил несколько компьютеров и нанял новых работников. Для работы по каждому хеджу я составлял отдельную таблицу. В этих таблицах были указаны цены на акции и соответствующие им цены на конвертируемые инструменты, необходимые для получения запланированной прибыли. Таблицы не только иллюстрировали новые хеджи, которые мы хотели создать, но и показывали, как следует корректировать уже существующие позиции, требовавшие изменения коэффициента хеджирования (в рамках так называемого динамического хеджирования) из-за изменения цены акций, или готовые к закрытию после достижения наших целей.

Наши компьютеры потребляли так много электроэнергии, что в офисе всегда было жарко. Мы держали окна открытыми, а вентиляторы включенными даже в самые прохладные периоды калифорнийской зимы. Домовладелец не брал со съемщиков плату за коммунальные услуги, а оплачивал их сам из арендной платы. Когда я обратил внимание на эту постоянную жару, я подсчитал, что стоимость используемой нами электроэнергии превышала нашу арендную плату. То есть нам еще и приплачивали за это помещение.

Каждый день после закрытия биржи я звонил в Нью-Йорк Джею Ригану и давал ему инструкции по торговле на следующий день. Он сообщал мне результаты наших сделок за этот день еще раньше, и к этому моменту у меня уже были обновленные данные по нашим позициям. На следующий день он проводил сделки в соответствии с моими рекомендациями, сообщал мне об их результатах, и вся процедура повторялась заново. Чтобы держать в курсе наших вкладчиков и потенциальных новых партнеров, мы периодически выпускали новые редакции нашего «Меморандума по конфиденциальным частным инвестициям», в котором разъяснялись, в частности, методы работы и цели нашего товарищества, структура комиссионных и возможные риски. В нем также были приведены упрощенные схематические описания нескольких из проведенных нами инвестиционных операций, но без математических формул, графиков и расчетов.

Одна из таких сделок, казалось, сошла прямо со страниц книги «Обыграй рынок». В 1970 году компания American Telephone and Telegraph (AT&T) продала варранты на покупку тридцати одного миллиона обыкновенных акций по 12,50 доллара за акцию. Выручка компании составила около 387,5 миллиона, что в то время было абсолютным рекордом для варранта. Хотя в тот момент отклонение цены не было достаточно большим, по истории поведения цен на варранты можно было предположить, что такое может произойти до истечения срока действия варрантов в 1975 году. Когда так и случилось, мы вложили в эту сделку значительную часть чистой стоимости товарищества.

В этой сделке, как и в тысячах других, мы руководствовались формулой, впервые появившейся в 1900 году в диссертации французского математика Луи Башелье. Башелье использовал математику для создания теории изменения цен на опционы на Парижской фондовой бирже. Его научный руководитель, всемирно известный математик Анри Пуанкаре, не оценил усилий Башелье, который в результате провел всю свою жизнь в безвестности, преподавая в провинции[156]. Тем временем двадцатишестилетний швейцарский патентный поверенный Альберт Эйнштейн опубликовал за один только 1905 год, ставший его «годом чудес», несколько статей, которым суждено было преобразовать физику[157]. В одной из них были заложены основы теории относительности, которая внесла революционные изменения в теорию гравитации и стала точкой отсчета ядерной эпохи. Вторая статья, о корпускулярной природе света, легла в основу квантовой теории. Однако к моей истории имеет отношение еще одна из появившихся тогда работ Эйнштейна.

В этой статье Эйнштейн предложил объяснение загадочного открытия, сделанного в 1827 году ботаником Робертом Броуном. Броун наблюдал в свой микроскоп частицы пыльцы, взвешенные в воде. Когда он освещал их, оказывалось, что мельчайшие точки отраженного света находятся в непрерывном и беспорядочном случайном движении. Эйнштейн понял, что это движение вызвано соударениями с частицами пыльцы молекул окружающей их жидкости. Он выписал уравнения, дающие правильные предсказания статистических характеристик случайного движения частиц. До этого времени никто никогда не видел ни молекул, ни атомов (молекулы представляют собой группы атомов, связанных между собою электрическими силами), и само их существование казалось небесспорным. Здесь наконец появилось неоспоримое доказательство реальности молекул и атомов. Статья Эйнштейна стала одной из самых цитируемых работ в истории физики.

Хотя Эйнштейн об этом не знал, его уравнения, описывающие броуновское движение частиц пыльцы, по существу, совпадали с теми уравнениями, которые Башелье за пять лет до того использовал в своей диссертации для описания явления совершенно другого рода – непрекращающегося, беспорядочного изменения цен на фондовом рынке. Башелье применял эти уравнения для определения «справедливой» цены опционов на акции. В отличие от работы Эйнштейна, труды Башелье оставались практически никому не известными до 1950-х годов, когда Леонард Сэвидж перевел их на английский и заинтересовал выкладками Башелье будущего нобелевского лауреата 1970 года Пола Самуэльсона. Статья Башелье была опубликована в 1964 году в сборнике «Случайный характер цен на фондовом рынке» (The Random Character of Stock Market Prices), вышедшем в издательстве MIT Press под редакцией Пола Кутнера. Это собрание статей о приложении научного анализа к финансовой сфере, бывшее частью начального этапа моего финансового самообразования, оказало большое влияние как на меня, так и на многих других.

Башелье предположил, что изменения цен на акции следуют нормальному или Гауссову распределению, график которого имеет форму колокола. Эта гипотеза плохо соответствовала реальному поведению цен, особенно на периодах длительностью более нескольких дней. К 1960-м годам ученые развили работу Башелье, используя более точное описание изменений биржевых цен[158]. Тем не менее даже эти обновленные формулы для вычисления справедливых цен на опционы, также применимые и к варрантам, нельзя было использовать в торговой практике: в них входили две величины, которые невозможно было оценить с достаточной точностью по имеющимся данным. Одной из них была скорость роста акций между нынешним моментом и датой окончания срока действия варранта. Второй величиной был коэффициент переоценки (дисконта), применяемый для получения современной стоимости варранта из размера негарантированной выплаты по нему на момент истечения срока его действия.

Этот дисконтный коэффициент, или уценка, учитывает то обстоятельство, что инвесторы обычно оценивают негарантированную выплату ниже, чем если бы они были в ней уверены. Например, если подбрасывать правильную монету – то есть, по определению, такую монету, которая с равной вероятностью ложится орлом и решкой, – то инвестор, который получает по 2 доллара каждый раз, когда выпадает орел, и не получает ничего, если выпадает решка, имеет среднюю, но негарантированную прибыль 1 доллар. Это значение определяют путем умножения размера выплаты на число возможных вариантов ее получения (в данном случае равное единице) и деления на суммарное число возможных исходов, равное здесь двум. Как правило, инвесторы предпочитают гарантированно получить один доллар. При наличии двух возможностей инвестиций с одинаковой ожидаемой прибылью обычно выбирают тот вариант, который связан с меньшим риском. То обстоятельство, что я родился во время Великой депрессии, и мои первые опыты в области инвестирования заставили меня сделать уменьшение рисков центральным элементом моей инвестиционной методики.

В 1967 году я сделал еще один шаг в оценке стоимости варрантов. Основываясь на правдоподобных и интуитивно понятных рассуждениях, я предположил, что в существующей формуле для оценки варрантов и неизвестную скорость роста, и дисконтный коэффициент можно заменить так называемой безрисковой процентной ставкой[159], а именно ставкой, по которой определяется выплата по векселям Казначейства США, срок погашения которых совпадает с окончанием срока действия варранта[160]. Тогда непригодная к использованию формула с неизвестными величинами превращалась в простой и практичный торговый инструмент. Я начал применять его[161] для управления своими инвестициями и средствами инвесторов в 1967 году. Результаты были великолепны. Хотя я в то время об этом не знал, в 1969 году Фишер Блэк и Майрон Шоулз, основываясь отчасти на материале книги «Обыграй рынок»[162], вывели строгое доказательство точно такой же формулы[163] и опубликовали его в 1972 и 1973 годах. Этим они положили начало развитию и широкому распространению во всем мире финансов так называемых производных финансовых инструментов. В 1997 году Майрон Шоулз и Роберт Мертон получили за свой вклад в эту работу Нобелевскую премию по экономике. Нобелевский комитет также признал вклад Фишера Блэка (1938–1995). По общему мнению, он был бы включен в число лауреатов, если бы не умер двумя годами раньше от рака горла.

Компания Princeton Newport Partners процветала в основном благодаря использованию этой формулы. За первые два месяца нашей работы, ноябрь и декабрь 1969 года, наши вкладчики получили 3,2 % прибыли, а индекс S&P 500 упал на 4,8 %: наше преимущество составило 8 %. В 1970 году мы были в плюсе на 13,0 %, а S&P 500 – на 3,7 %. В 1971 году мы получили 26,7 %, то есть прибыль наших вкладчиков была почти на 13 % выше, чем в среднем по рынку (13,9 %). В 1972 году индекс S&P наконец обогнал нас: он составил 18,5 %, а мы получили 12 %. Значит ли это, что мы потерпели поражение? Нет. Этот результат показал, что мы работаем именно так, как и планировали, обеспечивая стабильную прибыль как в благоприятные, так и в неблагоприятные периоды. Хеджирование защищало нас от потерь, но за эту защиту приходилось платить частью прибыли в условиях сильного роста рынка. Колебания нашей прибыли в разные годы были в основном связаны с количеством и качеством хеджированных инвестиций, а не с колебаниями рынка. Первое серьезное испытание встретилось нам при широкомасштабном снижении рынка в 1973–1974 годах. Этот спад был отчасти вызван нефтяным эмбарго, установленным арабскими странами. В результате цена на нефть достигла рекордного значения, которое, с учетом инфляции, оставалось непревзойденным вплоть до 2008 года, когда цена за баррель поднялась до пикового уровня 140 долларов.

В 1973 году индекс S&P упал на 15,2 %, а мы получили 6,5 % прибыли: наши вкладчики обогнали рынок более чем на 20 %. Еще хуже пришлось биржевым инвесторам в 1974 году. Индекс S&P рухнул на 27,1 %, а наши вкладчики получили 9,0 % прибыли: разрыв составил более 36 % в нашу пользу. В течение этих двух лет каждая тысяча долларов вкладчиков PNP выросла до 1160, а каждая тысяча, вложенная инвесторами в компании из списка S&P 500, уменьшилась до 618 долларов. Более того, на протяжении первых шести лет работы PNP компания каждый месяц увеличивала свой капитал за исключением одного месяца 1974 года, в котором он уменьшился на 1 %. Между пиковым уровнем 11 января 1973 года и нижней точкой, достигнутой 3 октября 1974-го, фондовый рынок рухнул на 48,2 %. Это было наибольшее падение со времен Великой депрессии. Даже Уоррен Баффетт сказал тогда, что его партнерам повезло, что он вовремя закрыл свое товарищество[164].

Наши вкладчики увеличивали свои вложения, потенциальные новые партнеры узнавали о нас из разговоров. Капитал товарищества вырос с исходных 1,4 до 7,4 миллиона долларов, и комиссионные основных партнеров увеличивались пропорционально. Поскольку по Закону об инвестиционных компаниях число партнеров не могло превышать девяноста девяти, для достижения общего капитала 100 миллионов долларов средний взнос каждого вкладчика должен был быть равен одному миллиону. Поэтому мы хотели привлечь частных лиц и инвестиционные организации с крупными капиталами, исходный вклад которых в PNP был бы значительной для нас величины, но составлял бы небольшую часть их собственного суммарного состояния. Кроме того, состоятельные инвесторы нравились нам тем, что они обычно обладают большими знаниями и опытом, лучше способны оценить риски участия в товариществе и пользуются услугами собственных консультантов. Чтобы увеличить приток капитала через все сокращающееся число вакантных мест для новых вкладчиков, мы подняли размер минимального вступительного вклада с исходных 50 тысяч долларов сперва до 100 тысяч, затем до 250 тысяч, до миллиона и, наконец, до 10 миллионов долларов. Мы принимали новых партнеров только после тщательной проверки их истории. Такую проверку обычно было нетрудно произвести, так как о профессиональной деятельности многих из них имелась общедоступная информация, а некоторых других мы знали лично.

Мы внесли изменения в наши комиссионные, определяемые из расчета 20 % годовой прибыли, введя так называемое правило «нового уровня прилива». Оно означало, что в случае убыточного года мы переносили убытки на следующий год и вычитали их из будущей прибыли до выплаты следующих комиссионных. Это помогало обеспечить соответствие наших собственных экономических интересов интересам вкладчиков. На практике, однако, у нас не было ни одного убыточного года, и даже ни одного убыточного квартала, и такие расчеты так ни разу и не использовались.

Офисы PNP на Манхэттене и в Ньюпорт-Бич расширялись по мере того, как мы нанимали все новых работников. Я находил талантливых сотрудников в близлежащем Университете Калифорнии в Ирвайне, в котором я все еще работал профессором математического факультета. Мне пришлось научиться выбирать работников и руководить ими. Постепенно осваивая эту науку, я пришел к тому стилю управления, который впоследствии получил название «бродячего руководства». Вместо того чтобы устраивать бесконечные совещания, столь ненавистные мне в жизни научных учреждений, я говорил напрямую с каждым сотрудником и просил их общаться с коллегами таким же образом.

Я разъяснял им наши общие планы и направления работы и говорил, чего именно я хочу от каждого конкретного человека, корректируя их роли и задачи в соответствии с получаемой от них информацией. Для того чтобы эта система работала, нужны были люди, способные продолжать работу без постоянного мелочного надзора, так как времени на руководство было мало. Поскольку многое из того, чем мы занимались, изобреталось прямо на ходу, а наши методы инвестирования были новаторскими, сотрудников необходимо было обучать необычным навыкам. Я выбирал умных молодых людей, только что закончивших университет, потому что у них не было укоренившихся привычек, полученных на прошлых работах. Обучать молодого спортсмена, только что начавшего заниматься спортом, всегда легче, чем переучивать уже усвоившего неправильное.

В небольшой организации особенно важно, чтобы все сотрудники хорошо работали вместе. Поскольку я не мог оценить по одному собеседованию, сможет ли новый работник ужиться в нашем коллективе, я говорил всем, что первые шесть месяцев работы считаются испытательным сроком – как для них, так и для нас. Где-то на протяжении этого периода, если обе стороны были на это согласны, новый сотрудник получал постоянную работу.

По мере приобретения опыта я корректировал правила работы. Например, когда моя секретарша стала регулярно брать больничный раз в две недели по пятницам, я втайне от нее расспросил об этом ее подруг по работе. Мне сказали, что у нее есть постоянная запись к парикмахеру, а кроме того, она улаживает скопившиеся за полмесяца личные дела. Она использовала выделенные ей на год больничные дни, так как они пропадали, если их не использовали. В такой системе те, кто использовал свои больничные, получал больше оплаченных выходных, чем те, кто этого не делал. Я устранил этот пример того, что экономисты называют «ложным стимулом», предоставив каждому работнику единый фонд оплаченных выходных, который накапливался в зависимости от числа отработанных часов и покрывал праздники, отпуска, отгулы и больничные. Сотрудники могли использовать эти дни по своему усмотрению, если только это не мешало исполнению их основных обязанностей.

Чтобы привлечь и удержать качественные кадры, я платил зарплаты и премии, значительно превышавшие средний рыночный уровень. На самом деле это обходилось мне дешевле, потому что и производительность моих работников была существенно выше средней. Высокий уровень вознаграждения ограничивал текучесть кадров, что позволяло экономить время и деньги, требовавшиеся для обучения моей уникальной инвестиционной методике. В то же время это удерживало людей, занимавших более высокие должности, от ухода и открытия собственных предприятий.

Расширялись и инвестиционные возможности; в частности, они заметно выросли в апреле 1974 года с открытием Чикагской биржи опционов (Chicago Board Options Exchange, CBOE), созданной и управляемой почтенной Чикагской торговой палатой. До этого опционы торговались только вне бирж: желающим купить или продать их приходилось нанимать брокеров, которые от имени нанимателя искали вторую сторону для такой сделки. Эта система работала неэффективно, а брокеры брали со своих клиентов высокие комиссионные[165]. На Чикагской бирже опционов предлагался широкий спектр опционов на стандартных условиях; покупки и продажи производились в биржевом зале аналогично торговле акциями на Нью-Йоркской фондовой бирже. Стоимость таких сделок для покупателей и продавцов резко упала, а объемы торговли стремительно выросли.

Готовясь к этому событию, я написал для нашего компьютера Hewlett-Packard 9830A программу, основанную на моей формуле 1967 года, для расчета теоретической справедливой цены таких опционов. У этого компьютера, великолепно сделанного устройства размером с большой словарь, был графопостроитель того типа, который прославил компанию Hewlett-Packard. Он позволял представлять результаты вычислений в виде графиков, начерченных цветными чернилами. Теоретические «правильные» цены каждого опциона были представлены в виде кривых. Каждая точка на одной из таких кривых представляла возможную цену акции и соответствующую ей правильную цену опциона. Нанеся на график разноцветные точки, представляющие реальные рыночные цены акций и опционов, мы могли сравнить их положение с положением кривой. Если точка была выше теоретической кривой, значит, опцион был переоценен и попадал в кандидаты на короткую продажу с одновременной покупкой соответствующих акций для хеджирования риска. По расстоянию между точкой и кривой можно было оценить, насколько цена отличается от правильной. Точно так же точка, лежащая ниже кривой, сигнализировала о том, что опцион недооценен, и показывала, насколько занижена его цена. Такой опцион можно было использовать в хедже обратного типа, с покупкой опционов и короткой продажей акций. По углу наклона теоретической кривой в каждой точке автоматически определялось соотношение количеств акций и опционов, необходимое для хеджирования, которое обеспечивало минимальный риск.

Теоретическая кривая зависимости правильных цен на опционы от всех возможных цен на акции рассчитывалась компьютером по моей формуле. В ней учитывались такие данные, как волатильность акций (мера ежедневных изменений курса акций за последнее время в процентах), процентные ставки Казначейства США и размеры дивидендов, выплачиваемых по акциям в течение срока действия опциона.

За пару месяцев до открытия Чикагской биржи опционов я уже был готов к торговле с использованием формулы оценки опционов, которой, как я считал, не было ни у кого другого. Товарищество Princeton Newport ожидало огромной прибыли. Неожиданно я получил от незнакомого мне человека по имени Фишер Блэк письмо с препринтом статьи. Он писал, что является поклонником моей работы и что они с Майроном Шоулзом, взяв из книги «Обыграй рынок» ключевую идею так называемого «дельта-хеджирования», развили ее на шаг дальше и разработали формулу для оценки опционов. Я просмотрел статью и увидел, что формула совпадала с той, что использовал я. Хорошие новости заключались в том, что их строгое доказательство подтверждало правильность формулы, которую я открыл интуитивно. Плохие новости состояли в том, что теперь эта формула становилась общедоступной. Ее мог использовать кто угодно. К счастью, до этого дошло не сразу. На момент открытия Чикагской биржи опционов ее, по-видимому, использовали только мы[166]. Впечатление было такое, что мы пришли на биржу, вооруженные огнестрельным оружием против луков и стрел.

Чтобы использовать расхождения в ценах как можно быстрее, пока этим же не занялись другие и пока сами расхождения не уменьшились, мы попросили биржу разрешить нашим трейдерам использовать программируемые портативные калькуляторы. В нашей просьбе было отказано. Биржа не хотела давать новичкам преимущество перед ветеранами торговли. Тогда мы предложили чуть менее удобный вариант: переговоры с находящимися в торговом зале трейдерами при помощи портативных раций. Этого нам тоже не разрешили. Все это несколько напоминало попытки борьбы с подсчетом карт в Лас-Вегасе. Тогда мы стали выдавать своим трейдерам распечатанные таблицы с данными стратегии торговли по постоянно увеличивающемуся списку опционов. Мы распечатывали их предыдущей ночью на своих высокоскоростных принтерах и отправляли курьерской почтой в наши отделения в Принстоне и Чикаго. Получалось немногим хуже, чем с использованием калькуляторов.

Поскольку такие таблицы нужны были для обоих отделений компании и для трейдеров, разбросанных по всей бирже, мы печатали их в пяти экземплярах. Мы использовали сложенные гармошкой бумажные ленты, перекладывая страницы листами копирки, и наши принтеры производства Printronix Corporation каждую ночь работали без остановки. Инструкции по хеджированию и заданные цены для всех ситуаций, которые могли возникнуть в следующие несколько дней, занимали сотни страниц. На каждую таблицу уходила стопка страниц формата А3 толщиной в несколько сантиметров. Многие подробности этой деятельности были описаны в статье, опубликованной в 1974 году на первой странице газеты The Wall Street Journal[167]. Позднее, когда трейдеры старой закалки освоились с новыми технологиями, использование портативных калькуляторов, запрограммированных на оценку опционов, было наконец разрешено и вошло в число основных инструментов торговли.

Пока я был полностью занят работой в университете и товариществе, Вивиан взяла на себя большую часть забот по воспитанию наших троих, тогда еще малолетних, детей. Тем не менее она нашла время поучаствовать в кампании за переизбрание местного конгрессмена, деятельность которого ей нравилась. Когда она организовала агитационный пункт в районе Корона-дель-Мар, партийные политиканы безуспешно пытались ей помешать. Она собирала деньги на предвыборную кампанию, привлекала к ней добровольцев, которых сама же и находила, и организовала широкомасштабную кампанию телефонной агитации. В результате, когда конгрессмен был избран на следующий срок, два партийных деятеля приписали всю эту работу себе и продвинулись по карьерной лестнице. Однако Вивиан интересовали результаты, а не личная выгода и признание. За все пятьдесят пять с половиной лет нашего брака я не припомню ни одного случая, когда бы она хвасталась. Ближе всего она бывала к похвальбе, когда я восхищался тем, как гармонично были подобраны цвета ее одежды или обстановки нашего дома, которая казалась произведением профессионального дизайнера. Взглянув на меня, она небрежно отвечала: «У меня просто хорошее чувство цвета».

Так же тихо и незаметно она организовала и провела крупномасштабную телефонную кампанию, внесшую вклад в избрание первого в Калифорнии чернокожего должностного лица на уровне правительства штата. Ей также удавалось влиять на людей и в индивидуальном общении. Как-то она познакомилась с одной дамой, которая жаловалась на «всех этих евреев». Несколько родных Вивиан погибли во время Второй мировой войны в нацистских концлагерях. Когда она рассказывала нам о встрече с этой женщиной, мы ожидали услышать, что она разорвала ее в клочья. Ничего подобного: Вивиан объяснила, что в этом случае та ничему не научилась бы, а она просто нажила бы себе врага. Вивиан стала терпеливо просвещать эту, в сущности незлую, даму, и они подружились на всю жизнь.

Проницательность Вивиан помогала мне оценивать людей, с которыми я пересекался в мире инвестиций; у многих из них, казалось, не было никаких нравственных ориентиров. Люди живо интересовали ее. Привычка собирать мелкие детали того, что люди рассказывали ей о себе, и составлять из них цельную картину их жизни, которую она затем анализировала и проверяла на непротиворечивость, стала ее второй натурой. Поэтому моя жена научилась почти безошибочно оценивать характеры, мотивы и вероятное будущее поведение людей. Она то и дело поражала меня, применяя это умение к моим знакомым по бизнесу и работе, которых я ей представлял.

Она делала это так легко и обходилась столь малым количеством информации, что я не всегда мог ей поверить. Тем не менее она снова и снова оказывалась права – хотя, если я не следовал ее советам, ее правота становилась правотой Кассандры.

Познакомившись с одним человеком, она сказала:

– Ему нельзя доверять. Это человек жадный и неискренний.

– Откуда ты знаешь? – спросил я. Она ответила:

– Его жадность видна по тому, как он водит машину. Неискренность проявляется, когда он улыбается. В его глазах нет улыбки – в них видна насмешка. А у его жены глаза печальные, причем без видимой причины. Дома она видит его не таким, каким он выглядит на людях.

Несколько лет спустя этот «друг» – назовем его Гленом – руководил хедж-фондом, в который мы вкладывали средства. На одной из инвестиций его фонд потерял 2 миллиона долларов, отчасти в результате мошенничества. Когда адвокатам в конце концов удалось вернуть один из потерянных миллионов, Глен распределил эти деньги среди своих тогдашних партнеров, большинство из которых не входило в число партнеров прежних, которые и пострадали от этой сделки. Поскольку он рассчитывал на получение экономической выгоды от своих нынешних, а не прежних, партнеров, такая несправедливость была ему на руку. Когда я высказал ему свое недовольство, он стал утверждать, что не смог найти около двадцати прежних вкладчиков. У меня был их список, и я сказал ему, что располагаю информацией о всех партнерах, кроме троих, но и их можно найти через общих знакомых. Тогда он заявил, что платить не будет и что по условиям нашего сотрудничества каждый из партнеров должен обращаться в арбитражный суд по отдельности. Речь шла о суммах порядка 50 000 долларов на каждого из вкладчиков, и он понимал, что ради этих денег не имело смысла нанимать адвокатов, тратить личное время и подвергаться всем неудобствам и нервотрепке такой тяжбы. Я предложил ему провести общий арбитраж для всей группы сразу, но он отказался. Вместо этого он лукаво предложил нам завести несколько арбитражных дел на пробу: мол, если он проиграет их все, он, может быть, и передумает. Когда я спросил работавшего с ним юриста, как он может мириться с таким бесчестным поведением, он ответил: «Адвокатам этику не преподают».

В эпоху процветания Princeton Newport Partners я познакомился со многими интересными людьми. Как ни странно, моя встреча с Полом Ньюманом была связана не с нашей успешной инвестиционной деятельностью, а с одной уловкой по части налогообложения. Налоговый кодекс отставал от жизни в том, что касалось котируемых опционов, и в течение нескольких лет, пока в закон не были внесены соответствующие изменения, существовала возможность значительно уменьшить размеры федеральных и калифорнийских налоговых выплат при помощи транзакций определенного рода. Для разговора об этом меня и пригласили на обед с Полом Ньюманом и его адвокатом на съемочную площадку фильма «Ад в поднебесье» (The Towering Inferno) на студии 20th Century Fox в Лос-Анджелесе.

Студия находилась рядом со средней школой Беверли-Хиллз, единственной школой в Южной Калифорнии, на территории которой есть своя нефтяная скважина. Пол был одет в синие джинсы с рубашкой и пиджаком, причем дело было задолго до того, как такой костюм вошел в моду. Я вспоминаю, как в 1940-х годах я почти все время носил чистые, но сильно выцветшие джинсы Levi’s, потому что ни на что другое у нас не было денег, и как пятьдесят лет спустя меня поражали модники, переплачивавшие за специально истертые и разодранные джинсы, приведенные в гораздо худшее состояние, чем те штаны, в которых я ходил в школу.

На меня произвели впечатление замечательные синие глаза Ньюмана, еще более яркие в жизни, чем на экране. При встрече с новыми людьми он вел себя сдержанно и даже стеснительно. Он оглядел меня с ног до головы и спросил: «Пива хотите?» «Давайте», – ответил я, и он заметно расслабился, решив, что я вполне нормальный человек. За обедом, пока я ел рекомендованный им особенный сэндвич, Пол расспрашивал меня о моей системе подсчета карт в блэкджеке и о том, сколько я мог бы зарабатывать, если бы занимался только игрой. По моим оценкам, если использовать маскировку и играть в одиночку, а не управлять командой игроков, выходило около 300 000 долларов в год. «Почему же вы этого не делаете?» – спросил он. Я сказал, что рассчитываю получить больше от управления хедж-фондом[168]. Поскольку сам он зарабатывал в год по шесть миллионов долларов, облагаемых налогами, – что и привело к нашей встрече, – такой ответ был ему понятен. Однако никаких последствий наша беседа не имела. Адвокат Пола считал методы сокращения его налогов, которые я предлагал, разумными, но слишком новаторскими, и предполагал, что они могут вызвать противодействие. Он посоветовал Полу, который был видным деятелем Демократической партии, не рисковать возможным столкновением с налоговой службой республиканской администрации.

Эта встреча с Голливудом была не единственной. В число наших первых вкладчиков входили Роберт Эванс и его брат Чарльз. Боб оставался сравнительно малоизвестным актером и продюсером до 1966 года, в котором конгломерат Gulf and Western купил студию Paramount и назначил Эванса главным продюсером. Через несколько лет Эванс вернул студии ее былую славу, поставив несколько хитов, в том числе «Странную парочку» (The Odd Couple), «Ребенка Розмари» (Rosemary’s Baby), «Историю любви» (Love Story), «Китайский квартал» (Chinatown) и «Крестного отца» (The Godfather). Персонаж Дастина Хоффмана в фильме «Хвост виляет собакой» (Wag the Dog) 1997 года точно воспроизводил внешний вид, привычки и манеры Эванса.

Однажды, году в 1971 или 1972-м, я приехал на виллу Боба в Беверли-Хиллз, чтобы попытаться объяснить ему, какими сделками занимается наше товарищество. Пока они с Чарльзом плескались в бассейне, не снимая темных очков и шляп, я сидел на бортике и разъяснял им основные идеи, на которых базируется хеджирование конвертируемых ценных бумаг. В то время Роберт был женат третьим (из семи) браком на актрисе Эли Макгроу. Я, конечно, надеялся, что она будет там и захочет расспросить меня о тонкостях фондового рынка, но она была в отъезде. В 1970 году Эли получила номинацию на «Оскар» за свою роль в фильме «История любви», и даже двадцать лет спустя, когда ей было пятьдесят два года, журнал People включил ее в список пятидесяти самых красивых людей мира.

Сценарист Чарльз А. Кауфман (1904–1991), автор сценария фильма «Фрейд», выдвинутого на «Оскар» в 1963 году, тоже стал нашим вкладчиком и регулярно направлял к нам своих знакомых, что, возможно, косвенным образом привело к нам и других потенциальных партнеров. Бухгалтер Кауфмана, работавший в Лос-Анджелесе, также обслуживал несколько крупных казино Лас-Вегаса. Однажды Кауфманы позвали на ужин нас с Вивиан и этого бухгалтера с женой. Предполагалось, что там я смогу ответить на вопросы о торговых стратегиях нашего товарищества и о методах работы нашей бухгалтерии. Когда разговор зашел о блэкджеке и я сказал, что знаю о практикуемых в казино шулерстве, сокрытии доходов и двойном учете, бухгалтер изобразил неверие и удивление. Его красивая и не стеснявшаяся в выражениях жена, бывшая танцовщица, заявила, что не верит ни одному моему слову: они-то знают, что на самом деле все совсем не так. Возможно, этот бухгалтер имел более серьезные связи, чем могло показаться, так как вскоре после этого ужина возможностью вступления в наше товарищество стали интересоваться такие знаменитые в то время влиятельные в Лас-Вегасе деятели, как «Мо» Далитц (1899–1989) и Белдон Кетлман (1914–1988). Мы с Джеем Риганом быстро и единодушно решили, что у нас нет ни одного свободного места.

Одна из моих историй[169], вызвавшая особенно энергичную отповедь бухгалтера, началась летом 1962 года, когда ко мне обратился специальный агент Казначейства США. Казначейство расследовало возможные случаи уклонения от налогов в игорном бизнесе Невады, предполагая, что некоторые казино утаивали крупные суммы, не указывая их в налоговых декларациях. «Джон», входивший в состав группы тайных агентов, был похож на актера Майка Коннорса, известного в основном по двум телесериалам того времени, «Мэнникс» (Mannix) и «Канатоходец» (Tightrope), а также по нескольким фильмам. Мы регулярно встречались за обедом в ресторане Hamburger Hamlet в районе Вествуд-Виллидж, примыкавшем к кампусу УКЛА. Джон приходил туда, замаскированный под того персонажа, которого он изображал, чтобы обмануть казино, в широкополом стетсоне и ковбойской одежде. У него были документы на имя состоятельного техасца С. Кэша Андерсона (Казначейство было не лишено чувства юмора: слово «кэш» означает «деньги, наличность»). Ездил он на новом красном «кадиллаке» с опущенной белой крышей.

В Лас-Вегасе он играл в блэкджек по-крупному, что позволило ему попасть в те помещения, где сотрудники казино считали деньги, принесенные со столов для блэкджека в опечатанных ящиках. Он докладывал, что видел два комплекта бухгалтерских книг и соответствующих счетных машин: одни использовались для учета подлинных доходов, а вторые – для меньших сумм, о которых сообщалось в официальной отчетности. Джон обратился ко мне от имени своего агентства за советами по улучшению игры в блэкджек с высокими ставками, которое позволило бы агентам сэкономить средства Казначейства, когда они изображали неумелых и расточительных игроков.

Процветание товарищества привело к повышению и нашего с Вивиан благосостояния. В начале нашей деятельности, в 1969 году, я составил прогноз скорости роста моего капитала и капитала Ригана. Выписав на большом листе желтой бумаги реалистичные оценки уровня доходности нашей компании, скорости роста чистой стоимости активов товарищества и размеров наших налогов, я предсказал, что к 1975 году мы должны стать миллионерами. Копию этого прогноза я отослал Ригану.

И действительно, в 1975 году мы оба были миллионерами, и деньги преображали жизнь наших семей. Мы с Вивиан еще больше расширили свой дом и внесли в него другие усовершенствования. В 1964 году я купил у одного из своих студентов в Лас-Крусесе подержанный красный «фольксваген». Десять лет спустя, в 1975-м, я ездил на новом красном «порше» модели 911S. Недорогой и практичный гардероб Вивиан уступал место сшитым по авторским моделям костюмам с модными сумочками и туфлями. Если раньше наш отпуск сводился к экономичным поездкам на профессиональные конференции, то теперь мы стали ездить в круизы и останавливаться в дорогих заграничных отелях.

Мы жили теперь на более широкую ногу, чем могло себе позволить большинство наших друзей из числа университетских преподавателей. Это помимо нашей воли несколько отдалило нас от тех умных, интересных и образованных людей, с которыми мы ощущали наибольшее сродство. Вместе с тем у нас было пока что сравнительно мало друзей из числа представителей состоятельного делового сообщества округа Ориндж, так как наши деловые партнеры были по большей части разбросаны по всей стране. Как говорила Вивиан: «Мы тут ни рыба ни мясо».

Изменение направления моей математической работы также способствовало моему отдалению от коллег по математическому факультету УКИ. Как обычно бывает в университетах, их исследования были в основном сосредоточены на области чистой математики. Грубо говоря, они занимались развитием абстрактной математики, теории ради теории.

Моя диссертация также была посвящена вопросам чистой математики, и я продолжал заниматься ими следующие пятнадцать лет. Но, когда я анализировал азартные игры, меня не в меньшей степени интересовала прикладная математика, применение математических теорий к решению задач реальной жизни. Финансовый мир предлагал мне и компании Princeton Newport Partners бесконечно широкий выбор таких головоломок, решение которых приносило и удовольствие, и прибыль. Я снова становился прикладным математиком, и с точки зрения факультета чистой математики я действительно был ни рыбой ни мясом.

В это же время математический факультет переживал серьезные трудности. Финансирование, как из исследовательских грантов, так и из бюджетных средств, которое штат Калифорния выделял на поддержку университетов, сократилось. Это привело к яростной борьбе за оставшиеся средства между различными фракциями факультета. Для разрешения этих внутренних конфликтов на должность главы факультета был приглашен человек со стороны. Через три бурных года его вынудили уйти. Отчаявшись найти другую кандидатуру, приемлемую для всех противоборствующих сторон, администрация университета добилась моего неосмотрительного согласия временно стать главой факультета.

Трудность этой работы превзошла мои самые худшие ожидания. Я выяснил, что один из доцентов вообще перестал появляться на лекциях и проводил все свое время либо у подруги, жившей в шестистах километрах к северу в районе залива Сан-Франциско, либо в казино в Рино и на озере Тахо. Он считал карты и даже обращался ко мне с вопросами по блэкджеку! Другой доцент наговаривал по служебному телефону на 2000 долларов в месяц – телефонные переговоры всех остальных двадцати пяти преподавателей обходились факультету всего в две сотни. Когда я предъявил ему претензии по этому поводу, он заявил, что эти разговоры необходимы для его математических исследований. Из просмотра счетов выяснилось, что чуть ли не все эти расходы вызваны звонками на два нью-йоркских номера. Я позвонил по обоим и поговорил с его матерью и с магазином грампластинок. После разоблачения доцент разозлился на меня, но совершенно не стыдился своего поведения.

Тем временем один из профессоров украл в отделе кадров факультета конфиденциальные документы из личного дела другого профессора. Когда я узнал об этом и потребовал вернуть документы, он отказался. Оказалось, что среди них был чрезвычайно неприглядный отзыв, который он написал о своем враге. Он опасался: что, если я, глава факультета, узнаю об его поступке, я предам его гласности. Когда я попросил администрацию университета наказать этих неисправимых нарушителей, никаких действий не последовало. Я был ошарашен и чувствовал, что зашел в тупик.

Один из недостатков крупных бюрократических систем состоит в том, что многие из их участников предпочитают не отстаивать свои принципы, если это может привести к конфликту. Я попросил своего близкого друга, которому я в свое время помог устроиться на факультет, стать моим заместителем и помочь мне. Хотя теперь он был профессором с постоянным контрактом, он отказался, сказав: «Мне еще жить в одной клетке с этими обезьянами». Я мог его понять. И в то же время меня в этой клетке ничто не держало. У меня была PNP. Я подумал: «Зачем мне стараться все это починить, если меня никто не поддерживает?» Я работал на математическом факультете по собственному выбору, а не из необходимости. Пора было двигаться дальше.

Сначала я перешел на факультет управления УКИ, в магистратуре которого с удовольствием преподавал финансовую математику. Но и там я обнаружил ту же фракционную борьбу, то же подсиживание, что и на математическом факультете. Там были те же бесконечные совещания, те же мелочные склоки из-за привилегий, те же сотрудники, не выполнявшие своей работы, с которыми ничего нельзя было поделать, и тот же лозунг: «Публикация или смерть». Я решил, что мне пора уходить из университетской науки. И тем не менее это решение далось мне не так уж легко. Многие говорили мне, что постоянная работа профессора в Университете Калифорнии была мечтой всей их жизни. Я тоже когда-то мечтал о ней. Хотя я нанимал на работу студентов и бывших преподавателей Университета Калифорнии в Ирвайне в течение многих лет, только один из преподавателей, у которого к тому же не было постоянного контракта, решил рискнуть остаться в моей компании. Остальным такая перспектива казалась слишком пугающей. Конечно, некоторые из них впоследствии пожалели об этом.

Я постепенно сокращал объем своей преподавательской работы и в конце концов уволился с должности профессора УКИ в 1982 году. Я любил преподавание и исследования – и отказывался от работы, которой когда-то собирался с радостью заниматься всю жизнь, с чувством утраты. Однако оказалось, что этот шаг был сделан в верном направлении. Я забрал с собой то, что мне нравилось. Я сохранил друзей и продолжал участвовать в исследованиях. Поскольку теперь я мог заниматься тем, чем мне хотелось, – сбылась мечта моего детства! – я по-прежнему рассказывал о своей работе на конференциях и публиковал статьи в журналах по математике, финансам и азартным играм.

Теперь я еще в большей степени сосредоточился на конкуренции с многочисленными математиками, физиками и специалистами по финансовой математике, которые хлынули на Уолл-стрит из академической науки.

14

Буревестники численной революции

Когда Блэк и Шоулз опубликовали свою формулу, точно совпадавшую с той, которую уже использовал я, стало ясно, что для сохранения преимущества PNP в торговле мне нужно разработать собственные инструменты оценки варрантов, опционов, конвертируемых облигаций и других производных финансовых инструментов и сделать это так быстро, чтобы опередить будущие легионы ученых, которые вот-вот начнут публиковать свои результаты в надежде на продвижение в научной иерархии. Хотя самые важные результаты мне приходилось хранить в тайне, чтобы не нанести ущерба нашим вкладчикам, я мог предать гласности менее существенные идеи, которые, по моим оценкам, вскоре должны были открыть и другие исследователи.

Еще до появления работы Блэка и Шоулза я развил базовую формулу, обобщив ее на случаи, в которых брокер придерживает прибыль от короткой продажи (с выгодой для себя, так как он может использовать эти деньги) вплоть до закрытия этой сделки. После появления их публикации я представил эти результаты в своем докладе[170] на венской конференции Международного статистического института. Я также распространил свою модель на акции, приносящие дивиденды, так как я торговал опционами на покупку и варрантами многих акций этого типа. Затем Чикагская биржа опционов объявила, что в следующем, 1974 году на ней начнется торговля опционами на продажу. Как и опционы на покупку, которыми мы уже торговали, это были опционы американского, а не европейского типа. Исполнение европейских опционов возможно только в течение короткого платежного периода непосредственно перед окончанием срока их действия, а американские допускают исполнение в любой момент своего существования.

Если базовый актив не приносит дивидендов, то формула Блэка – Шоулза, созданная для европейских опционов на покупку, применима и к американским опционам на покупку, которые и торговались на Чикагской бирже опционов. Формулу для европейских опционов на продажу можно вывести на основе формулы для европейских опционов на покупку. Однако математика американских опционов на продажу отличается от той, что действует для европейских, и общая формула для них так – до сих пор – и не была найдена. Я понял, что, используя мой еще не опубликованный «интегральный метод», можно получить на компьютере численную оценку стоимости таких опционов – приближение к решению этой еще не решенной «задачи об американских опционах на продажу» с любой требуемой точностью. Я набросал схему решения за один плодотворный час осенью 1973 года, а мои сотрудники написали на ее основе компьютерную программу, дающую точно вычисленные результаты. Мой интегральный метод обладал и еще одним преимуществом по сравнению с подходом Блэка – Шоулза. Если последний был основан на одной конкретной модели биржевых цен[171], обладавшей ограниченной точностью, то моя методика позволяла оценивать опционы в широком спектре предполагаемых распределений цен на акции.

В мае 1974 года я встретился с Фишером Блэком за ужином в Чикаго, куда приехал по его приглашению, чтобы выступить с докладом на проходившей два раза в год конференции Центра исследований цен финансовых инструментов (Center for Research in Security Prices, CRSP) Чикагского университета. Фишер, которому было тогда за тридцать, был высок и подтянут, с зачесанными назад черными волосами и «серьезными» очками. О какой бы связанной с финансами теме ни заходил разговор, он целиком сосредоточивался на ней и говорил внятно, кратко и логично. Эти же черты были присущи и его заметкам, компактным и чрезвычайно легко читаемым. Впоследствии он стал одним из самых изобретательных и влиятельных деятелей как теоретической, так и прикладной финансовой математики[172]. Поскольку методика расчетов цен на американские опционы на продажу далась мне так легко, я привез ее с собой, чтобы показать Фишеру и узнать, как решили эту задачу он и другие. Я положил свое решение на стол между нами, но, прежде чем я успел заговорить, Фишер начал рассказывать о своем подходе и о связанных с ним затруднениях, которые он так пока и не смог преодолеть. Ранее я рассматривал его подход, и мне казалось, что он должен работать, но, поскольку мой интегральный метод оказался таким простым, я использовал именно его. Если уж Фишер Блэк не знал ответа, то его точно не знал и никто другой. Поскольку сохранение нашего конкурентного преимущества было в интересах моих вкладчиков, я незаметно убрал свое решение обратно в портфель. В 1977 году в научных журналах наконец были опубликованы два других численных метода расчетов цен на американские опционы на продажу[173].

Как и в случае метода оценки американских опционов, мы с моими сотрудниками и дальше решали задачи оценки так называемых производных ценных бумаг до того, как ученые находили и опубликовывали такие решения. В течение всего периода с 1967 года до закрытия PNP в конце 1988-го это давало нам существенные преимущества в торговле все расширяющимся спектром новых финансовых инструментов.

Некоторые из наших сделок было легко разъяснить вкладчикам, не прибегая к теории. Одна из них касалась варрантов, выпущенных компанией Mary Carter Paint. Эта компания, созданная в 1958 году в качестве преемника фирмы, основанной в 1908-м, сначала приобретала другие лакокрасочные предприятия, а затем занялась созданием курортов и казино на Багамах. Сменив название на Resorts International, компания избавилась от лакокрасочного производства и от старого имени. В 1972 году она выпустила варранты, продававшиеся по 27 центов при цене за акцию 8 долларов. Варранты были такими дешевыми, потому что от них не было никакой пользы, пока курс акций компании не превысит 40 долларов. Как бы не так! Поскольку наша модель утверждала, что реальная стоимость варрантов составляла 4 доллара за акцию, мы скупили их по этой невероятно выгодной цене, по 27 центов за штуку, столько, сколько смогли найти. В результате у нас получилось 10 800 варрантов, которые с учетом комиссионных обошлись нам в 3200 долларов. Чтобы хеджировать риски потерь, мы провели короткую продажу восьмисот обыкновенных акций компании по 8 долларов. Когда впоследствии акции упали до 1,50, мы снова выкупили акции, использованные в короткой продаже, и получили около 5000 долларов прибыли. Теперь наш заработок состоял из «бесплатно» доставшихся нам варрантов и приблизительно 1800 долларов оборотных средств. Курс варрантов упал почти до нуля, но, поскольку их цена оставалась ниже предсказанной моделью, я решил, что их следует отложить в сторону и больше о них не думать.

Прошло шесть богатых событиями лет. Затем, в 1978 году, к нам стали обращаться желающие купить наши варранты. Выпустившая их компания приобрела недвижимость в городе Атлантик-Сити, Нью-Джерси, а потом совместно с другими успешно провела лоббистскую кампанию за принятие закона, разрешающего работу в этом штате казино с азартными играми, но только на территории Атлантик-Сити. 26 мая 1978 года компания Resorts открыла первое в США казино, расположенное за пределами Невады. Поскольку компания получила разрешение раньше других, у нее не было конкурентов, и вплоть до открытия других казино в конце 1979 года прибыль лилась на нее непрерывным потоком. Теперь акции стоили по 15 долларов, что превышало предыдущую минимальную цену в десять раз, а варранты – от 3 до 4, но согласно модели их реальная стоимость составляла около 7–8 долларов. Поэтому вместо того, чтобы продать их и получить 30 или 40 тысяч долларов прибыли, я купил еще варрантов и провел короткую продажу акций, чтобы хеджировать риск. Когда курс акций превысил 100 долларов, мы по-прежнему занимались покупкой варрантов и короткой продажей акций. В конце концов мы продали варранты, как купленные по 27 центов, так и остальные, более чем по 100 долларов за штуку. Итоговая прибыль превысила миллион долларов[174]. В то же самое время из игорного бума в Атлантик-Сити с его временно дружелюбной атмосферой и разумными правилами игры в блэкджек извлекала прибыль команда игроков, использовавшая мои методы игры. Ирония заключалась в том, что пока они выкачивали миллионы долларов из столов для блэкджека в казино Resorts, я зарабатывал на ценных бумагах компании Resorts совсем в другом месте.

За три года и десять месяцев между началом работы в 1973 году и октябрем 1976 года вкладчики PNP заработали 48,9 %. С точки зрения обычных инвесторов фондовый рынок в этот период постоянно трясло и раскачивало. За первые два года индекс S&P упал на 38 %, а между 1975 годом и октябрем 1976-го вырос на 61 %, что дало суммарный прирост всего 1 %. Тем временем товарищество Princeton Newport получало прибыль в каждом квартале.

Общеизвестно, что для компенсации потерь периоды роста рынка должны быть более интенсивными, чем периоды его спада[175]. Если взять предельный случай, между пиком роста, наступившем в августе 1929 года, и минимумом июня 1932 года, итоговые месячные значения[176] индекса S&P 500 упали на 83,4 %. Каждый инвестированный доллар превратился в 16,6 цента. Чтобы эти 16,6 цента снова стали целым долларом, потребовалось, чтобы индекс увеличился в 6,02 раза, то есть вырос на 602 %. Ждать этого пришлось целых восемнадцать лет, до конца ноября 1950 года. Средняя скорость роста в течение этого долгого восстановительного периода составляла 10,2 %, что приблизительно соответствует долговременному историческому среднему уровню.

В 1970-х годах диапазон и сложность наших инвестиционных операций увеличивались. Компании стали выпускать целые семейства ценных бумаг, в которые входили конвертируемые облигации и привилегированные акции, варранты и опционы на продажу и покупку. Большая часть стоимости этих ценных бумаг, называемых производными, зависит от стоимости основных активов. В последующие десятилетия число и разнообразие их типов, а также общее количество таких ценных бумаг, сильно возросло. Так называемые финансовые инженеры изобретали все новые их виды, стремясь к возможному уменьшению рисков и несомненному увеличению доходов. Я использовал свою методику для оценки этих и всех последующих производных финансовых инструментов. Это позволяло Princeton Newport Partners оценивать конвертируемые облигации точнее, чем это делали все остальные. Хеджирование с использованием производных инструментов было ключевым источником прибыли PNP на протяжении всех девятнадцати лет существования товарищества. Такое хеджирование также стало центральным элементом стратегии многих позднейших хедж-фондов, например Citadel, Stark и Elliott, каждый из которых в конце концов управлял миллиардами долларов.

Современные конвертируемые облигации иногда используют сложные правила и условия. Однако идея, лежащая в их основе, очень проста. Рассмотрим гипотетические 6 %-е облигации компании XYZ с погашением в 2020 году. Каждая из этих облигаций была впервые продана 1 июля 2005 года приблизительно за 1000 долларов и должна быть выкуплена выпустившей ее компанией 1 июля 2020 года по цене, точно равной 1000 долларов, «нарицательной стоимости» облигации. Компания обещает выплачивать по облигации по 6 % нарицательной стоимости в год в течение всего срока ее действия. Каждый год производят две полугодовые выплаты по 3 %, то есть 1 января и 1 июля зарегистрированные владельцы облигаций получают по 30 долларов. Все это очень похоже на правила использования стандартной простой облигации. Однако у конвертируемой облигации есть еще одна особенность. В любой момент до погашения облигации 1 июля 2020 года ее владелец может по своему желанию обменять ее на двадцать обыкновенных акций компании XYZ. Таким образом, такая облигация сочетает в себе черты обычной облигации и опциона. Рыночную цену такой облигации можно представить себе в виде суммы двух слагаемых. Первое из них – это стоимость сравнимой облигации без возможности конвертации, которая колеблется в зависимости от процентной ставки и финансового состояния компании. Это слагаемое определяет нижний предел цены облигации.

Второе слагаемое – стоимость возможности конвертации. В нашем примере, если курс акций компании равен 50 долларам, то облигацию можно обменять на 20 акций общей стоимостью 1000 долларов. Это равно стоимости облигации при погашении, так что в таком случае возможность конвертации не приносит никакой выгоды. Однако если в какой-то момент курс акций поднимется до 75 долларов, то 20 акций будут стоить 1500. Тогда облигация, которую можно немедленно обменять на такое количество акций, должна торговаться на рынке по цене, не меньшей этой суммы.

Зачем компаниям выпускать такие облигации? Затем, что дополнительная возможность конвертации, благодаря которой покупатель получает своего рода лотерейный билет, выигрыш по которому зависит от будущего компании, позволяет последней уменьшить проценты, которые компания должна выплачивать по облигациям, чтобы их продать.

Товарищество PNP разрабатывало на основе наших методов оценки опционов модели для оценки конвертируемых облигаций, а также других производных финансовых инструментов. Риски каждого из наших хеджей по отдельности были невысоки. Из двух сотен хеджей, за которыми я проследил в начале 1970-х годов, 80 % принесли прибыль, 10 % дали приблизительно ничейный результат, а еще 10 % были убыточными. Размеры убытков были в среднем гораздо меньше, чем размеры прибылей.

Для получения еще более стабильных доходов мы хеджировали общие риски всего набора наших хеджей путем нейтрализации влияния изменений процентных ставок (по всему спектру качества и сроков[177] погашения ценных бумаг) на наш портфель. Мы также предусмотрели защиту портфеля от внезапных крупномасштабных скачков всех рыночных цен и уровня волатильности рынка. Начиная с 1980-х годов современные инвестиционные банки и хедж-фонды начали широко применять некоторые из таких методик. Они также стали использовать отвергнутую нами концепцию стоимостной меры риска, обозначаемую VaR (от английского Value at Risk). Она дает оценку ущерба для портфеля в случае возникновения худших ситуаций из, скажем, 95 % возможных вариантов будущего, причем 5 % крайних случаев, «хвостов» распределения, из рассмотрения исключают. В соответствии с этой оценкой принимают меры для уменьшения всех неприемлемо высоких рисков. Недостаток использования VaR без принятия других мер состоит в том, что эта величина не вполне учитывает худшие 5 % возможных исходов. Однако именно такие ситуации, наихудшие из возможных, могут привести к разорению. Верно и то, что предельно большие изменения цен на финансовые инструменты могут значительно превышать ожидаемые величины, которые можно получить из используемого обычно гауссова, или нормального распределения. Когда 19 октября 1987 года индекс S&P 500 упал на 23 %, один из ведущих теоретиков в области финансовой математики заявил, что вероятность такого события оставалась бы пренебрежимо малой, даже если бы торговля на рынке шла каждый день в течение всех тринадцати миллиардов лет существования Вселенной.

Еще одно из используемых сейчас средств состоит в «нагрузочных испытаниях» портфеля путем моделирования влияния на него крупнейших катастроф прошлого. В 2008 году один хедж-фонд с многомиллиардным капиталом, возглавляемый одним из ведущих «квантов», смоделировал десятидневные периоды после краха 1987 года, первой войны в Персидском заливе, урагана «Катрина», кризиса компании Long-Term Capital в 1998 году, спада технологического рынка в 2000–2002 годах, войны в Ираке и т. п. Все эти данные были применены к портфелю фонда по состоянию на 2008 год и показали, что перечисленные события приведут к потере не более чем 500 миллионов долларов из 13 миллиардов портфеля фонда, то есть риск потерь не превышал 4 %. Однако на самом деле в нижней точке своего падения в 2009 году этот фонд потерял более 50 % и оказался на грани разорения; потери удалось вернуть только в 2012 году. Крах кредитной системы 2008 года принципиально отличался от худших кризисов прошлого, которые использовались в таких испытаниях на прочность, и то, как близки к гибели были подобные организации, говорит о степени неадекватности подхода, основанного исключительно на воспроизведении прошлых ситуаций.

Наш подход был более комплексным. Мы анализировали и учитывали края распределения рисков и рассматривали предельные случаи, например: «Что случится, если рынок упадет на 25 % за один день?» Более десяти лет спустя именно это и случилось, и такое падение почти никак не отразилось на нашем портфеле. Когда диапазон и объемы наших торговых операций выросли, мы сменили основного брокера, выбрав компанию Goldman Sachs. Во время переговоров с ее представителями я, в частности, спросил: «Что случится с нашими активами, если нью-йоркское отделение Goldman Sachs будет уничтожено взрывом атомной бомбы, провезенной террористами в гавань Нью-Йорка?» Они ответили: «У нас есть копии всей документации, которые мы храним внутри Железной горы в Колорадо».

На Уолл-стрит существуют риски еще одного типа, от которых не могут защитить ни компьютеры, ни формулы. Я имею в виду опасность обмана и мошенничества. Игра с шулерами в казино 1960-х годов позволила мне приобрести ценный опыт, подготовивший меня к гораздо более крупномасштабным проявлениям бесчестности, с которыми мне пришлось столкнуться в мире инвестиций. Финансовая периодика ежедневно сообщает о все новых видах надувательства.

Когда уровень инфляции достиг двузначных чисел, а цены на сырьевые ресурсы резко выросли, произошел настоящий бум в торговле драгоценными металлами и опционами на их покупку и продажу. Вернувшись в офис, я сравнил цены, предлагаемые корпорацией XYZ, с «правильными» ценами, определенными моделью, которую мы использовали в PNP, когда продавали большой пакет таких опционов одному крупному торговцу.

Каково же было мое удивление, когда я обнаружил, что корпорация XYZ предлагает мне опционы по цене, составляющей меньше половины моей предполагаемой прибыли! Мой знакомый продавец достал мне финансовые отчеты этой компании, и, изучив их, я выяснил, что когда корпорация XYZ продавала опционы, она учитывала выручку как прибыль, но не откладывала средств на оплату опционов при их погашении покупателем. Поскольку на каждый проданный опцион следовало бы резервировать средства, превышающие выручку от его продажи более чем в два раза, правильная финансовая отчетность показывала бы, что чистые размеры активов компании уходят все дальше и дальше в минус при продаже каждого опциона.

Очевидно, им приходилось продавать все больше и больше опционов, чтобы обеспечить рост оборотных средств, который позволил бы расплачиваться с ранними «инвесторами», решившими погасить свои опционы. Классическая пирамида Понци, которая не могла привести ни к чему хорошему. Что же делать?

Я решил поставить один маленький, но поучительный опыт. Изучив скудную имеющуюся информацию по объемам продаж, непогашенным опционам и выплатам при раннем погашении, я прикинул, что эта компания должна просуществовать еще по меньшей мере восемь месяцев. Как оказалось впоследствии, она просуществовала десять. Купив шестимесячных опционов на 4000 долларов, я удвоил вложенные деньги за четыре месяца, а затем погасил опционы. Несколько месяцев спустя офис компании внезапно опустел, ее администрация исчезла, и было начато очередное следствие по делу о мошенничестве.

Вскоре после этого инвестиционные методы PNP подверглись следующему серьезному испытанию. С 1979 по 1982 год ситуация на рынках испытывала сильнейшие искажения. Доход по краткосрочным векселям Казначейства США достиг двузначных чисел и составлял в 1981 году почти 15 %. Фиксированные процентные ставки по ипотечным кредитам достигли пикового значения, превышавшего 18 % годовых. Уровень инфляции был не сильно ниже. Такой беспрецедентно высокий уровень цен открыл перед нами новые возможности получения прибыли. Одна из них была связана с рынком фьючерсов на золото.

В какой-то момент золото с поставкой через два месяца торговалось по 400 долларов за унцию, а 14-месячные фьючерсы на золото – по 500 долларов за унцию. Наш метод сводился к покупке золота по 400 долларов и его продаже по 500. Если через два месяца нам поставляли золото, за которое мы заплатили по 400 долларов, мы могли сохранить его в течение года, потратив небольшую сумму на его хранение, а затем поставить его покупателю по 500 долларов, получив таким образом 25 % прибыли за двенадцать месяцев. В такой операции существовали некоторые риски, которые мы полностью хеджировали, но также и несколько возможностей «всплесков» – сценариев, в которых мы могли бы получить более высокую (зачастую гораздо более высокую) прибыль. Подобные же операции мы проводили с серебром и медью, и все они проходили по плану с одним только маленьким исключением. После того, как нам поставили купленную нами медь, часть ее была украдена со склада, на котором хранил ее наш брокер. Страховая компания этого склада возместила наши убытки, но с небольшой задержкой.

По мере дальнейшего развития эпохи высоких процентных ставок кредитно-сберегательные компании начали нести значительные убытки. Вот с чем это было связано. Кредитно-сберегательные учреждения занимали средства своих вкладчиков на короткие сроки и одалживали их в виде долгосрочных ипотечных кредитов с фиксированной процентной ставкой. Резкий рост ставок краткосрочных кредитов привел к быстрому увеличению стоимости этих средств для кредитно-сберегательных учреждений, а их доходы от уже существующих ипотечных кредитов, предоставленных ранее домовладельцам под значительно меньшие проценты, не росли. Это несоответствие между процентными ставками получаемых краткосрочных и предоставляемых долгосрочных кредитов привело к разорению многих кредитно-сберегательных компаний 1980-х годов. Финансовая помощь, предоставленная им государством, обошлась налогоплательщикам в несколько сот миллиардов долларов[178].

Возможность краха кредитно-сберегательных учреждений можно было предсказать и предотвратить путем введения соответствующих правил, но этого сделано не было. То же относится и к более поздним крупномасштабным финансовым кризисам.

Тем временем товарищество Princeton Newport Partners включало в сферу своей деятельности все новые и новые типы инвестиций.

15

Взлет…

К 1 ноября 1979 года, за десять лет работы Princeton Newport Partners, среднегодовая доходность индекса S&P 500 с учетом дивидендов составляла 4,6 %, а акций мелких компаний – 8,5 %, причем волатильность в обоих случаях была много выше, чем у Princeton Newport. Наш рост за это десятилетие составил 409 % при среднегодовой прибыли 17,7 % до или 14,1 % после вычета комиссионных. Наши исходные 1,4 миллиона долларов превратились в 28,6 миллиона. К концу 1979 года у нас были большие планы на 1980-й: мы собирались применить свои знания и опыт в новых областях инвестирования. Мне это должно было принести новые интересные задачи в сфере финансовой математики. С точки зрения компании это могло привести к увеличению количества средств, которые мы могли инвестировать, и еще большей доходности инвестиций.

Наш первый проект я назвал «Показатели». Его целью было изучение финансовых характеристик, или показателей, компаний, и попытка выяснения возможности их использования для предсказания доходности акций. Прототипом этого предприятия была инвестиционная фирма Value Line, запустившая в 1965 году программу классификации акций по категориям от I (наилучшей) до V (наихудшей) по таким параметрам, как сообщения о неожиданных прибылях, отношение рыночной цены акции к чистой прибыли и величина инерции акций. О «положительной инерции» акций говорят, если их курс в последнее время имеет сильную тенденцию к росту, а об отрицательном – если к снижению.

Проект возглавил доктор Джером Бэзел, талантливый и красноречивый молодой экономист, с которым я познакомился, когда мы оба преподавали финансовые дисциплины в учебном заведении, которое называется сейчас коммерческим училищем имени Пола Мераджа при Калифорнийском университете в Ирвайне[179]. Еще одним ключевым участником этого проекта – и практически всех остальных и в то время, и позже – стал Стивен Мидзусава. Мы со Стивом познакомились в 1972 году; тогда они с еще одним студентом УКИ хотели провести под моим руководством исследование одного из аспектов подсчета карт в блэкджеке в качестве дополнительной летней работы. Трудились они превосходно, и, когда в 1973 году мне понадобился человек, разбирающийся в компьютерах, Стив согласился взять эту работу на себя. Поскольку у него были дипломы и по информатике, и по физике, Стив не только отвечал за работу наших вычислительных систем, но и занимался значительной частью связанных с расчетами исследований. Он стал одним из основных партнеров Princeton Newport Partners и моим близким другом.

В основе проекта лежали две огромные базы данных по ценным бумагам и вычислительные мощности, достаточные для их обработки. И то, и другое стало доступно лишь незадолго до того. Центр исследования биржевых цен (CRSP) Чикагского университета выпустил в продажу исторические данные по ежедневным значениям курсов акций, датам и суммам всех выплаченных денежных дивидендов и другую информацию. Финансовые отчеты и данные по доходам прошлых лет можно было найти в таблицах Compustat. Для некоторых из десятков параметров, которые мы систематически анализировали, обнаружилась сильная корреляция с предыдущими результатами. Среди этих индексов были показатель доходности[180] (отношение годовой прибыли к цене акции), доходность по дивидендам, отношение балансовой стоимости к цене, инерция, доля коротких продаж (число акций компании, занятых на данный момент в коротких продажах), неожиданная доходность (информация о доходности, существенно и неожиданно отличающаяся от оценки большинства аналитиков), покупки и продажи сотрудниками, директорами и крупными акционерами самой компании, а также отношение объема продаж компании к ее рыночной цене. Мы изучали каждый из этих параметров по отдельности, а потом придумывали, как их можно использовать совместно. Для тех случаев, когда тенденции прошлого сохранялись по мере дальнейшего развития курсов, мы создали торговую систему MIDAS (Multiple Indicator Diversifi ed Asset System – Система диверсифицированных активов с множественными показателями), которую использовали для управления отдельным хедж-фондом для длинных и коротких операций (длинных покупок «хороших» акций с одновременной короткой продажей «плохих»). Преимущество системы MIDAS состояло в том, что она охватывала сразу весь рынок стоимостью в несколько триллионов долларов, позволяя инвестировать чрезвычайно крупные суммы.

Те же идеи независимо возникли у двух профессоров экономики, Брюса Джейкобса и Кеннета Леви. Я узнал об этом осенью 1986 года, когда они представили свою работу в финансовой программе Калифорнийского университета в Беркли. Наша система успешно работала до конца 1988 года, когда мы закрыли ее вместе с самой компанией Princeton Newport Partners. Джейкобс и Леви управляли при помощи этой методики несколькими миллиардами долларов[181].

К 1985 году в обоих отделениях нашей компании, в Ньюпорт-Бич в Калифорнии и в Принстоне в Нью-Джерси, работало уже человек по сорок. Я руководил отделением в Ньюпорт-Бич, а Джей Риган – отделением в Принстоне. Мы торговали на рынках всего мира. Поскольку лондонское время опережает нью-йоркское на пять часовых поясов, наши трейдеры приходили на работу рано, корректировали наши позиции на другом берегу Атлантики и были готовы к работе на Нью-Йоркской бирже к моменту ее открытия в 9:30 утра[182]. Одновременно с нею открывались многочисленные американские рынки опционов – Чикагская биржа, AMEX, Тихоокеанская биржа, Филадельфия. В Ньюпорт-Бич, который отстает от Принстона на три часовых пояса, работа начиналась в 6 утра, когда мы вводили в компьютеры самые свежие данные по ценам, чтобы рассчитать новые рекомендации по торговле для своего отделения на атлантическом побережье. Кроме того, азиатские рынки работали в то время, когда большинство населения США спит. Особенно важной была торговля варрантами и конвертируемыми инструментами в Токио. Телефонные переговоры между Ньюпортом и Принстоном начинались около 6 утра, продолжались, не теряя интенсивности, почти весь день и наконец затихали где-то к началу вечера.

Мы распространяли свою деятельность на все новые типы сделок, некоторые из которых никто не проводил до нас[183]. Одной из таких сделок была уникальная крупномасштабная транзакция, которую предложила нам в конце 1983 года компания Goldman Sachs. Она была связана с постановлением правительства о дроблении монополии компании American Telephone and Telegraph (AT&T). Ее должны были разделить с образованием новой компании, также называющейся AT&T, и семи «компаний-сестер», которые должны были стать новыми региональными операторами телефонной связи. По условиям сделки каждые десять акций старой AT&T обменивались на пакет, в который входили десять акций новой AT&T и по одной акции каждой из семи «сестер». Суммарная цена этих новых ценных бумаг «в условной консигнации» (то есть для сделок, в которых заключить договор о покупке или продаже можно было «сейчас», но оплата такой покупки или получение денег в случае продажи производились только после выпуска акций) превышала цену акций старой компании AT&T в достаточной мере, чтобы торговля ими могла быть выгодной.

Компания Princeton Newport купила пять миллионов акций старой AT&T приблизительно по 66 долларов за акцию – всего на 330 миллионов. Бо льшую часть этой суммы мы оплатили путем так называемого условного финансирования: наш брокер предоставил нам целевой кредит для этой конкретной сделки, который мы должны были вернуть из прибыли после закрытия позиции. Тем временем, чтобы ограничить риск владения акциями старой AT&T, мы одновременно организовали короткую продажу новых акций, которые мы должны были получить в обмен на старые. В этот пакет акций в условной консигнации входили пять миллионов акций новой AT&T и по пятьсот тысяч акций каждой из семи вновь образованных сестринских компаний. Мы провели эти сделки через Goldman Sachs в два приема, причем каждая из компаний брала на себя по половине двух последовательных блоков стоимостью около 330 миллионов долларов каждый. У меня на столе стоит позолоченная памятная табличка, сувенир, увековечивший блок, проданный 1 декабря 1983 года, – на тот момент это была крупнейшая сумма, переданная в рамках одной сделки за всю историю Нью-Йоркской фондовой биржи. За два с половиной месяца проведения сделки по AT&T товарищество PNP получило 1,6 миллиона долларов чистой прибыли после вычета всех расходов.

Тем временем целая армия исследователей, пошедших по нашим стопам, быстро развивала теорию производных финансовых инструментов и совершала на Уолл-стрит революцию в области финансовой математики. Они помогали управлять инвестициями в хедж-фондах, инвестиционных банках и других компаниях. Поскольку их мотивация была отчасти связана с продающей стороной рынка – теми участниками торгов, которые находят и продают новые товары, – эти «кванты» изобретали все новые виды производных финансовых инструментов, а продавцы продвигали их на рынке. Такие новые товары породили серию все более тяжелых кризисов, подорвавших мировую финансовую систему. Первый из этих кризисов стал неожиданностью почти для всех.

В пятницу 16 октября 1987 года промышленный индекс Доу – Джонса, отражающий состояние рынка, упал приблизительно на 4 %. Поскольку обычное суточное изменение рынка в среднем составляет около 1 %, такое падение было заметным, но еще не катастрофическим. Однако рынок имел некоторую тенденцию к снижению и становился более волатильным.

Утром следующего понедельника падение рынка продолжалось. К тому моменту, когда я уехал на обеденный перерыв, который обычно проводил с Вивиан, снижение составило 7 %, то есть более половины двух рекордных уровней падения на 13 и 12 %, зарегистрированных 28 и 29 октября 1929 года и ставших отправной точкой Великой депрессии. Снижение рынка продолжалось, и мои сотрудники позвонили мне в ресторан и с тревогой сообщили, что индекс Доу – Джонса упал на четыреста пунктов, то есть на 18 %. Такого падения за один день не случалось никогда ранее, и рынок охватила широкомасштабная паника. Вивиан спросила, не нужно ли мне прервать обед и срочно вернуться на работу. И PNP, и лично мы могли понести серьезные убытки. Я сказал ей, что в этот день уже ничего не смогу сделать на рынках. Наши инвестиции либо были в безопасности, надежно защищенные хеджированием, – я предполагал, что так оно и есть, – либо нет. «Что ты собираешься делать?» – спросила она. Я ответил, что прежде всего нам следует успокоиться и доесть свой обед. Потом я собирался ненадолго заехать на работу, вернуться домой и обдумать сложившееся положение.

Когда я вернулся в свой кабинет, рынок уже закрылся, упав на 508 пунктов, или 23 %. Этот день был худшим в истории, причем с большим отрывом. Фондовый рынок США «потерял» четверть своей стоимости. Страна потеряла за один день 5 % чистой стоимости своих активов, и ударная волна от этого падения прокатилась по рынкам всего мира. На биржах воцарился ужас. С точки зрения большинства теоретиков, это событие было максимально близко к невозможному. Как будто солнце вдруг погасло или Земля внезапно прекратила вращаться. Теоретики описывали поведение курсов акций при помощи распределения вероятностей с таинственным названием «логнормального». Такой подход давал хорошее описание исторических изменений курсов, от малых до довольно крупных, но очень сильно недооценивал вероятность чрезвычайно крупных изменений. Логнормальное распределение использовалось для создания моделей, подобных формуле Блэка – Шоулза для оценки опционов. Мы знали о такой ограниченности теоретической модели поведения биржевых курсов. Когда мы разрабатывали свою систему показателей, нам удалось найти гораздо более точное описание исторических данных по курсам акций[184], особенно для относительно редких случаев больших изменений их курсов. Поэтому, хотя гигантское падение и было для меня неожиданным, я был поражен гораздо меньше, чем большинство окружающих.

Хотя этот однодневный крах не был вызван никаким внешним событием, когда я обдумывал происшедшее тем вечером, я задавался следующими вопросами: «Почему это произошло? Продолжится ли это бедствие на следующий день? Какую выгоду можно извлечь из этого хаоса?» По моему мнению, причиной катастрофы был недавно появившийся финансовый инструмент, называющийся «портфельным страхованием». Если бы я обратил больше внимания на то широчайшее распространение, которое получило его использование, я мог бы предвидеть эту катастрофу. Эту инвестиционную методику в основном изобрела и продавала фирма финансовых математиков Leland, O’Brien and Rubinstein. Предположим, что некая компания желает защитить свою пенсионную программу и схему распределения прибыли, основанные на крупном портфеле ценных бумаг, от резких падений рынка. Такая компания запускает – своими силами или с привлечением специалистов по портфельному страхованию – программу по обмену акций на векселя Государственного казначейства США в случае снижения рынка. Эта процедура проводится в несколько этапов: при каждом снижении, скажем, на пару процентов, часть портфеля акций продают, а на вырученные средства покупают векселя. Если после этого рынок снова начинает расти, производят обратную операцию, пока наконец портфель снова не оказывается состоящим только из исходных ценных бумаг.

К моменту краха по этой методике было застраховано ценных бумаг на сумму около 60 миллиардов долларов, причем большая часть соответствующих операций производилась компьютерами. После пятничного падения рынка на 4 % программы разместили заявки на продажу акций и покупку векселей казначейства, которые должны были быть выполнены при открытии рынка в понедельник утром. В понедельник, с началом торгов, эти сделки вызвали дальнейшее падение курсов акций, что, в свою очередь, вынудило программы портфельного страхования запустить новые продажи. Поскольку цены продолжали падать, инвесторы запаниковали и бросились продавать, что только усилило начинающийся потоп. Этот замкнутый круг просуществовал весь день, все ближе и ближе подводя рынок к катастрофической развязке. Портфельное страхование было придумано для защиты инвесторов от крупных снижений рынка. Ирония этой истории заключалась в том, что лекарство превратилось в причину болезни.

Чтобы понять то, что я сделал после этого, нужна некоторая дополнительная информация. Постоянная продажа акций программами портфельного страхования при снижениях рынка с их обратным выкупом при подъемах оказывается делом довольно дорогостоящим с учетом комиссии, которую выплачивают брокерам, осуществляющим эти сделки, и влиянием продаж и покупок на рыночную цену акций[185].

Хотя финансовые организации, использующие портфельное страхование, платили комиссионные по более низким ставкам, чем мелкие инвесторы, они добивались еще большего сокращения расходов на биржевую торговлю благодаря использованию не самих основных активов, а контрактов на покупку (или продажу) корзин акций, входящих в индекс S&P 500, в некоторый, заранее определенный будущий момент. Эти так называемые фьючерсные контракты продавались и покупались на бирже так же, как контракты на будущую поставку других активов, в том числе облигаций, валюты, металлов, нефти и газа, а также сельскохозяйственной продукции – например, кукурузы, пшеницы или свинины. Для таких контрактов были установлены стандартные суммы и сроки поставки – например, поставка ста тройских унций золота в течение определенного периода сентября 2017 года. Биржа играет роль посредника между покупателем и продавцом, причем обе стороны сделки должны предоставить бирже залог, гарантирующий соблюдение ими условий контракта. Величина такого залога, называемого задатком или обеспечением, составляет малую долю суммы сделки. Поскольку фьючерсные контракты можно обменять на тот основной актив, по которому они заключаются, изменения их цен обычно достаточно точно соответствуют друг другу. Вся эта система создавала прекрасные возможности для возникновения катастрофы.

К октябрю 1987 года фьючерсные контракты по индексу S&P 500 торговались уже на протяжении нескольких лет. Они были популярным средством быстрого и дешевого увеличения присутствия на рынке (при помощи «длинных» сделок, то есть покупки) или его сокращения (путем «коротких» сделок, то есть их продажи без покрытия). В обычной ситуации цены на эти фьючерсные контракты были очень близки к ценам на сами акции индекса S&P 500. Это было связано с тем, что достаточно большие отклонения позволяли арбитражерам извлекать прибыль из практически безрисковых хеджей путем покупки более дешевого из элементов этой пары (состоящей из индексных акций и индексных фьючерсов) и одновременной короткой продажи более дорогого из них. Как правило, этого соображения было достаточно для сохранения малой разницы между их курсами. Мы получали прибыль таким образом начиная с самого первого дня появления таких фьючерсов на Чикагской товарной бирже (Chicago Mercantile Exchange) в 1982 году.

За ночь я тщательно обдумал ситуацию и решил, что произошедшее в понедельник обрушение цен, вероятно, было вызвано порочным кругом массированной продажи акций портфельными страхователями. На следующее утро курс индексных фьючерсов S&P составлял от 185 до 190, а сами соответствующие акции из индекса S&P можно было купить по 220. Такой разрыв в ценах – от 30 до 35 пунктов – был совершенно неслыханным, так как подобные нам арбитражеры обычно поддерживали между двумя этими курсами разницу, не превышающую одного-двух пунктов. Однако финансовые организации продавали огромные количества фьючерсов, а падение самого индекса было гораздо меньшим, так как перепуганные арбитражеры не решались использовать эту тенденцию. Обычно, когда цена на индексные фьючерсы оказывается достаточно низкой по сравнению с самим индексом, арбитражеры используют короткую продажу корзины акций, курс которых точно соответствует индексу, и формируют защитную позицию путем покупки более дешевых индексных фьючерсов. Затем, при выравнивании цен на фьючерсы и на основные активы из такой корзины, которое происходит к моменту исполнения фьючерсных контрактов, арбитражер закрывает этот хедж и получает прибыль, соответствующую исходной разнице курсов. Но во вторник 20 октября 1987 года короткая продажа многих акций стала затруднительной или попросту невозможной. Это было связано с «правилом повышения».

Это правило появилось в Законе о торговле ценными бумагами (Securities Exchange Act) 1934 года (правило 10а-1). В соответствии с ним транзакции короткой продажи, кроме некоторых исключительных случаев, разрешалось производить только по ценам, превышающим последнюю предыдущую цену (то есть «с повышением»). Таким образом предполагалось исключить намеренное занижение цен на акции торговцами, осуществляющими короткие продажи. Видя в беспрецедентном разрыве между ценами на фьючерсы и индексом огромный потенциал для получения прибыли, я хотел организовать короткую продажу акций и купить индексные фьючерсы, что позволило бы мне зафиксировать этот аномально большой разрыв. Индексные акции продавались на 15 %, то есть 30 пунктов, дороже, чем фьючерсы. Арбитраж потенциально мог принести через несколько дней прибыль 15 %. Однако, поскольку стремительное падение цен продолжалось, акций с повышением курса было мало. Что же делать?

Я нашел решение. Я позвонил нашему главному трейдеру, который, будучи миноритарным основным партнером нашей компании, неплохо зарабатывал на своей доле наших комиссионных, и дал ему следующие инструкции: купить индексных фьючерсов на 5 миллионов долларов по текущей рыночной цене (около 190) и разместить на рынке заявки на короткую продажу индексных акций разных компаний, которые торговались тогда по 220, но не на 5 миллионов, – что было бы оптимальным количеством для надежного хеджирования фьючерсов, – а на 10 миллионов долларов. Я решил использовать в два раза больше акций, предполагая, что в связи с недостаточным повышением на самом деле будет произведено лишь около половины коротких продаж, и это позволит мне получить достаточное хеджирование. Если короткие продажи пройдут для существенно большего или меньшего объема акций, хедж будет менее эффективным, но предполагаемая прибыль 15 % должна дать нам достаточную защиту от возможных убытков.

Я подробно объяснил свои нестандартные рассуждения, из которых следовало, что такая операция позволяла нам получить легкую и неожиданную прибыль. Однако события этого дня выходили за рамки того, что наш трейдер когда-либо испытывал или мог себе представить. Казалось, что ужас совершенно парализовал его. Он отказался проводить эти сделки. Я сказал ему, что он может провести их для PNP, причем немедленно, либо сделать то же лично для меня. Если он выберет второй вариант, я впоследствии расскажу всем остальным вкладчикам, что, если бы не он, полученная мною прибыль могла бы принадлежать не только мне, но и всему товариществу.

Вот как я рассуждал. Если в связи с правилом повышения сработает лишь около половины коротких продаж, мы получим нормальное хеджирование и заработаем около 750 000 долларов. Если не пройдет ни одна из продаж (что крайне маловероятно), мы купим фьючерсы с огромной скидкой: такая покупка может оказаться убыточной, только если индекс упадет еще более чем на 13 %. Другой предельный случай, в котором сработали бы все короткие продажи, был почти исключен, особенно в условиях паники на рынке. Но даже если бы все заявки на короткую продажу оказались выполнены, мы понесли бы убытки только в случае подъема рынка более чем на 14 %. Чтобы защититься от такой возможности, я сказал своему главному трейдеру, что после успешного размещения приблизительно половины заявок на короткую продажу все остальные следует отменить. Когда он наконец выполнил мои требования и завершил первый круг этих операций, я запустил вторую партию такого же размера. В итоге мы получили около половины своих коротких продаж, что приблизительно соответствовало оптимальному хеджированию. Покупка фьючерсов на сумму около 9 миллионов долларов и короткая продажа акций приблизительно на 10 миллионов принесли нам миллион прибыли. Если бы мой трейдер не потратил столько рабочего времени, не решаясь действовать, мы могли бы провести еще несколько таких операций и получить еще несколько миллионов.

К концу октября наш месячный результат был нулевым (приблизительно с равными суммарными прибылями и убытками), в то время как индекс S&P упал на 22 %. За пятимесячный период с августа по декабрь того года падение этого индекса также составило 22 %, а товарищество Princeton Newport Partners получило 9 % прибыли[186].

За первое десятилетие своей работы, с 1969 по 1979 год, компания PNP из товарищества с капиталом 1,4 миллиона долларов превратилась, быть может, в первую среди фирм, работающих на Уолл-стрит, по уровню использования математики, аналитики и компьютерных вычислений. За следующие восемь лет и два месяца, с 1 ноября 1979 года по 1 января 1988-го, наш базовый капитал вырос с 28,6 до 273 миллионов, а суммарная стоимость наших инвестиционных позиций составляла миллиард долларов. Капитал товарищества до вычета комиссионных увеличивался на 22,8 % в год, а средства вкладчиков росли со скоростью 18,2 % в год. При этом среднегодовой рост компаний индекса S&P 500 был равен 11,5 %, а акций мелких компаний – 17,3 %. Как видно из отраслевой статистики[187], мы работали с гораздо меньшим риском, чем любые из этих компаний. У нас не было ни одного убыточного года и даже ни одного убыточного квартала[188].

Мы ввели в обращение необычайно эффективные инвестиционные инструменты, которые могли увеличить наш базовый капитал до нескольких миллиардов.

В их число входили:

1. Новейшие компьютеризированные аналитические модели и системы для торговли конвертируемыми финансовыми инструментами, варрантами и опционами. Благодаря их использованию наша компания уже успела стать крупнейшим игроком японского рынка варрантов.

2. Статистический арбитраж, то есть компьютеризированная аналитическая модель и система торговли обыкновенными акциями с использованием информации, поступавшей в режиме реального времени с биржевого телетайпа в наш вычислительный центр стоимостью 2 миллиона долларов. В нем работала автоматическая электронная система, формировавшая заявки и пересылавшая их на биржу. Одна эта комнатушка площадью шесть с половиной квадратных метров ежедневно проводила сделки с участием от одного до двух миллионов акций, что составляло в то время 1 или 2 % ежедневного объема торговли Нью-Йоркской фондовой биржи.

3. Группа специалистов по процентным ставкам, пришедшая к нам из инвестиционного банка Salomon Brothers. Всего за восемнадцать месяцев своей работы они выручили для этой фирмы 50 миллионов долларов.

4. MIDAS – эта основанная на показателях система прогнозирования курсов акций открыла перед нами двери в другие области управления капиталами.

5. OSM Partners – «фонд хедж-фондов», занимавшийся инвестициями в другие хедж-фонды.

Однако всему этому было суждено закончиться.

16

…и падение

В середине дня в четверг 17 декабря 1987 года около пятидесяти вооруженных мужчин и женщин поднялись на лифтах на третий этаж и ворвались в офис нашего отделения в Принстоне, Нью-Джерси. Это были сотрудники налоговой службы, ФБР и почтовой администрации. Наших сотрудников отпустили из здания, предварительно обыскав. Вернуться на работу им не разрешили. Представители властей изъяли несколько сотен коробок книг и других записей, в том числе адресных картотек. Они переворошили содержимое мусорных корзин и исследовали пространство над потолком. Обыск продолжался до раннего утра следующего дня.

Он был частью кампании, которую Рудольф Джулиани, федеральный прокурор по Южному округу Нью-Йорка, вел против действительных и предполагаемых преступников с Уолл-стрит. Как рассказал впоследствии нашему адвокату один из работников прокуратуры, на самом деле атака на принстонский офис нашей компании была нужна Джулиани, чтобы получить информацию, которая помогла бы ему обосновать обвинения против Майкла Милкена из компании Drexel Burnham и Роберта Фримена из Goldman Sachs. Мой партнер Джей Риган хорошо знал обоих и часто с ними общался. Фримен с Риганом даже были в Дартмуте соседями по общежитию. Джулиани считал, что Риган поможет ему против них. Риган отказался сотрудничать со следствием.

Обвинение основывалось на вещественных доказательствах, полученных в результате обыска, и показаниях бывшего сотрудника компании, обиженного на нее. Ирония заключается в том, что, когда принстонское отделение рассматривало кандидатуру этого человека на должность трейдера, его отправили в Ньюпорт-Бич, чтобы узнать наше мнение о нем. Мы настоятельно рекомендовали не брать его на работу. Однако по сложившейся в компании традиции каждое отделение самостоятельно принимало окончательные решения в той области деятельности, за которую оно отвечало. Принстонское отделение наняло его. Пяти главным руководителям отделения были предъявлены обвинения по шестидесяти четырем эпизодам махинаций с ценными бумагами, сокрытия владения акциями, уклонения от налогов, мошенничества с использованием почты и мошенничества с использованием электронных средств связи. Они предстали перед судом. В число обвиняемых помимо Джея Ригана входили наш главный трейдер, главный трейдер по конвертируемым финансовым инструментам, главный финансовый администратор и его ассистент, а также трейдер по конвертируемым финансовым инструментам компании Drexel Burnham.

Ни я, ни кто-либо еще приблизительно из сорока партнеров и наемных работников отделения в Ньюпорт-Бич ничего не знали о тех действиях, в которых обвинялись сотрудники принстонского отделения. Мы не были замешаны и не обвинялись ни в каких нарушениях ни в этом, ни в каких других делах. Области деятельности, функции и типы корпоративной культуры двух отделений нашей компании, расположенных более чем в трех тысячах километров друг от друга, были совершенно разными.

Ключевой уликой обвинения стало несколько разговоров, обнаруженных в трех старых аудиозаписях из операционного зала, которые были сделаны много лет назад, а потом затеряны и забыты. Сделаны они были потому, что запись всех телефонных переговоров в операционном зале была частью стандартной деловой практики как нашего принстонского отделения, так и всех других фирм, работавших на Уолл-стрит. Это делалось в основном для того, чтобы можно было быстро разрешать возникающие с контрагентами споры о торговых заявках и их исполнении. С учетом того, что наш оборот составлял шестнадцать миллиардов акций в год, возникновение ошибок было неизбежным. Одна из таких сделок, часть гигантского хеджа по японским варрантам, который мы проводили через некую фирму (я буду называть ее Enco), была основана на информации об условиях варранта, которую мы получили от этой фирмы. По словам наших трейдеров, представители Enco несколько раз заверяли нас в точности этой информации. На самом деле это было не так. Записи, оставшиеся на этих пленках, как раз и доказывали нашу правоту.

Вызванная этой дезинформацией ошибка в количестве ценных бумаг, которые мы использовали для хеджирования, обошлась нам в 2 миллиона долларов. Обычно такие пленки записывались непрерывно; на каждую из них умещались разговоры за последние четыре дня, и новые записи делались поверх старых. Но в данном случае наши трейдеры отложили пленку, касавшуюся спорной сделки, до разрешения спора. Затем, поскольку компания Enco отказалась признать свою ошибку, наши трейдеры, готовясь к арбитражному или судебному разрешению спора, провели и записали еще две беседы, в которых представители Enco снова заявили, что исходная информация, которую они предоставили нам, соответствовала действительности. Поэтому еще две пленки, на которых в общей сложности были записаны переговоры за восемь дней, были сохранены для использования в качестве вещественных доказательств. После этого мы продемонстрировали руководству Enco, что факты не соответствуют информации, полученной от их сотрудников, и потребовали компенсации. Обычно допустивший ошибку брокер выплачивает такую компенсацию другой стороне сделки. Компания Enco ответила отказом и заявила, что, если мы обратимся в суд, она перестанет работать с нами. Мы понимали, что все четыре крупные японские брокерские фирмы, которые контролировали рынок японских варрантов и конвертируемых облигаций, последуют ее примеру. Поскольку эта область вносила существенный вклад в наши прибыли, мы смирились с потерей двух миллионов. Хотя после этого все три пленки должны были вернуться в обращение и использоваться для новых записей, как это обычно делалось в нашей практике, они затерялись в каком-то столе и пролежали в нем пару лет, пока государственные службы не конфисковали их среди сотен коробок документов и других материалов, изъятых во время обыска 1987 года.

Впервые в истории обвинение использовало Закон о рэкетирских и коррумпированных организациях – РИКО (Racketeer Infl uenced and Corrupt Organizations Act, RICO), предназначенный для борьбы с организованной преступностью, против обвиняемых, работавших в сфере торговли ценными бумагами. Это дело стало исторической вехой. Обвиняемые внесли залог на общую сумму 20 миллионов долларов.

Чтобы еще более усилить давление на них, прокуратура начала связываться с нашими вкладчиками и организовывать получение повесток для их вызова в Нью-Йорк и дачи показаний (о чем?) перед расширенной коллегией присяжных. Поскольку участие вкладчиков в работе компании было пассивным и они никак не вовлекались в ее операции, такие повестки ничем не могли помочь обвинению, которое Джулиани выдвигал против Ригана и прочих. Они могли только обеспокоить и разозлить самих вкладчиков, возможно, настолько, чтобы они вышли из товарищества.

Одна из наших вкладчиц возвращалась как-то из магазина в свой загородный дом в Северной Калифорнии с полной машиной продуктов. По ее рассказу, дело было солнечным августовским днем, и в сухом пустынном воздухе стоял сосновый аромат, напоминающий о незабываемой летней атмосфере озера Тахо. Доставая сумки из машины, она заметила, что на другой стороне улицы припаркован помятый седан с проступающими сквозь краску пятнами ржавчины. Такая машина была явно неуместной в этом районе, и, когда двое неряшливого вида мужчин вылезли из нее и направились к нашей вкладчице, та забеспокоилась. Мужчины привезли ей повестку федерального прокурора, согласно которой она должна была приехать в Нью-Йорк и дать показания по делу Princeton Newport на заседании расширенной коллегии присяжных.

Эта дама, высокая, собранная и элегантная, в прошлом принадлежавшая к художественной среде, вращалась в светских кругах Сан-Франциско. Для начала она попросила мужчин помочь ей занести в дом покупки. Они разговорились, и она сказала, что ничего толком не знает о деле Princeton Newport, но будет рада помочь. Она всегда готова лишний раз съездить в Нью-Йорк. Они ведь поселят ее в ее любимом отеле и будут доставать ей билеты в театры и бронировать места в ресторанах, правда? Кроме того, ей понадобится информация о том, какие выставки идут сейчас в музеях – Метрополитене, Гуггенхайме и Уитни, – и, кстати, не могли бы они заодно найти ей программу концертов в Карнеги-Холле?

Ошарашенные распространители повесток поспешно ретировались, и с тех пор она не имела от мистера Джулиани никаких известий.

Не все наши инвесторы вели себя столь же решительно, но ни один из более чем девяноста вкладчиков нашей компании не сдался. Никто из них не забрал своего вклада. Джулиани признал, что его действия были блефом, тем, что в итоге ни один из вкладчиков не был вызван для дачи показаний. И тем не менее мы ожидали, что он развалит наше предприятие, если только Риган не поможет ему добиться осуждения Милкена и Фримена.

Вкладчиков беспокоила возможность конфискации принадлежавших им активов товарищества по закону РИКО, а также сомнения в некоторых из руководителей принстонского отделения компании, порожденные этим расследованием. Меня также тревожили эти соображения, а также то обстоятельство, что принстонский офис не особенно охотно делился со мной информацией о деле. Например, когда государственные службы сделали расшифровку записей переговоров в операционном зале и предоставили ее обвиняемым, я попросил их показать ее мне. Несколько недель я получал только отговорки и обещания. Тем временем юристы товарищества PNP, не принадлежавшие к группе адвокатов защиты, также получили экземпляр этой расшифровки. Они сразу выслали мне его копию по моей просьбе. Адвокат одного из обвиняемых, узнав об этом, пришел в ярость и потребовал увольнения юристов PNP. Когда я прочитал эту пачку документов толщиной сантиметров тридцать, я понял, почему меня пытались не допустить до них. В них черным по белому были изложены разговоры, обнародование которых могло доставить их участникам массу неприятностей.

Судебные издержки для обвиняемых оценивались в 10–20 миллионов долларов. Невозможно было предсказать, сколько будет тянуться это разбирательство и чем оно закончится. В случае признания обвиняемых виновными судебные издержки должны были быть отнесены на их собственный счет, а в случае установления их невиновности их должно было оплачивать товарищество. Чтобы как-то разрешить эту ситуацию, я договорился о предварительной равной выплате обвиняемым по 2,5 миллиона долларов. Эта сумма должна была целиком и полностью покрыть обязанности товарищества по оплате их судебных издержек. Помимо этой выплаты товарищество было обременено еще и своими собственными, весьма значительными, юридическими расходами.

Прибыль PNP в течение этого непростого года оказалась на невысоком уровне – 4 %. Ее уменьшение было вызвано не только тратой миллионов на судебные издержки, но и тем, что принстонское отделение, занятое собственной защитой, не могло уделять нормальной работе компании достаточного времени. К концу 1988 года я не видел для PNP никаких достойных перспектив. Я заявил о своем уходе. Вкладчики последовали моему примеру, и товарищество постепенно завершило свою работу.

Рудольф Джулиани ушел с поста федерального прокурора в начале 1989 года и в том же году баллотировался – безуспешно – в мэры Нью-Йорка. Его кампания опиралась на славу, которую он получил за несколько лет уголовного преследования сперва мафии, а затем – деятелей Уолл-стрит. Четыре года спустя он снова выставил свою кандидатуру на должность мэра, победил на выборах и оставался мэром два срока.

В апреле 1989 года обвиняемые были признаны виновными по нескольким эпизодам и приговорены к трехмесячному тюремному заключению и штрафам. Эти приговоры с использованием закона РИКО стали последней соломинкой, переломившей боевой дух Милкена и Фримена. Оба признали себя виновными и заключили сделки со следствием. Однако они, возможно, поторопились. Через два месяца после вынесения приговоров по делу PNP, в которые входили и эпизоды рэкетирства, подпадавшие под закон РИКО, Министерство юстиции США уже во второй раз предприняло «шаги по обузданию тактики обвинений в рэкетирстве, вызвавшей резкие споры во время рассмотрения дел о коррупции на Уолл-стрит, расследовавшихся бывшим федеральным прокурором по Манхэттенскому округу Рудольфом Джулиани». Обвиняемые по делу PNP подали апелляцию, и апелляционный суд Второго округа отменил приговоры по обвинениям в рэкетирстве и уклонении от налогов. Однако он подтвердил приговоры всех шестерых обвиняемых по обвинению в преступном сговоре и двоих из них – по обвинению в махинациях с ценными бумагами. В январе 1992 года прокуратура, достигшая своей настоящей цели – осуждения Милкена и Фримена, – отказалась и от остальных обвинений в адрес четырех из пяти обвиняемых из PNP и от связанного с ним обвинения в отношении трейдера из компании Drexel. Главный трейдер принстонского отделения и сотрудник Drexel все еще оставались приговорены к штрафам и трем месяцам тюрьмы по оставшимся статьям. В сентябре 1992 судья федерального суда отменил и эту часть приговора.

Дело PNP казалось простым эпизодом борьбы федеральной прокуратуры с нарушителями правил торговли ценными бумагами. Чтобы понять его истинные причины, нужно вернуться к 1970-м годам. Тогда компании первого эшелона без особого напряжения получали на Уолл-стрит и в банковском сообществе необходимые им деньги, а менее солидные компании вели напряженную борьбу за выживание. Молодой изобретательный финансист Майкл Милкен, работавший в одной из старых и неповоротливых фирм на Уолл-стрит, Drexel Burnham Lambert, увидел, что их финансирование открывает новые возможности, и создал механизм для финансирования таких компаний. Группа Милкена гарантировала выпуски ненадежных, но высокодоходных – так называемых «бросовых» – облигаций, некоторые из которых были конвертируемыми или продавались в комплекте с варрантами на покупку акций. Высокая доходность давала дополнительную компенсацию, необходимую инвесторам для снижения предполагаемого риска непогашения облигаций. Потребность в такой услуге была огромной, что позволило группе Милкена стать самой мощной финансовой организацией в истории Уолл-стрит.

Такие нововведения разозлили старый истеблишмент корпоративной Америки. Солидные компании оказались буквально парализованы, как олени в свете автомобильных фар, перед волной насильственных поглощений, начатых ордой энергичных предпринимателей, которые опирались на, казалось, неисчерпаемые запасы оборотных средств, создаваемые компанией Drexel. Многие из старых фирм оказались уязвимыми, потому что их администраторы и чиновники не слишком заботились о качестве инвестирования средств своих акционеров. Их акции были дешевы в связи с низкой доходностью активов. Группа, осуществлявшая поглощение, могла провести реструктуризацию, повысить уровень доходности и значительно увеличить ценность такой компании. Поскольку потенциал этих компаний был высок, от их потенциальных новых собственников можно было получить гораздо больше текущей рыночной цены.

Старое положение дел вполне устраивало администраторов и директоров крупных американских корпораций. В их распоряжении были охотничьи домики и персональные самолеты, они жертвовали на благотворительность ради расширения собственного влияния и достижения своих личных целей, а также назначали себе щедрые зарплаты, пенсии, премии, которые выплачивались наличными, акциями или опционами, и «золотые парашюты»[189]. Они сами определяли размеры всех этих выплат, производившихся из средств компании, а разрозненные и неорганизованные акционеры, не задумываясь, утверждали такие расходы. Экономисты называют такое несовпадение интересов администрации, или агентов, и акционеров, то есть настоящих собственников компании, проблемой принципала-агента. Она существует и до сих пор; например, руководители компаний по-прежнему выделяют сами себе огромные пакеты опционов на их акции. По оценкам, к 2000 году их стоимость достигла 14 % совокупной стоимости американских корпораций. В 2008 году жадность и некомпетентность вождей американских корпораций способствовали возникновению одного из величайших в истории финансовых кризисов. Для спасения экономики США от гибели федеральному правительству потребовалось провести крупномасштабный выкуп проблемных активов на средства налогоплательщиков.

Опирающиеся на средства Drexel неофиты выбивали из седла наиболее уязвимых руководителей корпораций. Нужно было что-то с этим делать. От правительства можно было ожидать сочувствия: руководство корпораций зарабатывало больше всех и образовывало наиболее могущественную и влиятельную в политическом отношении группу в стране. Хотя их представители на Уолл-стрит понесли некоторые потери, можно было предположить – и, как впоследствии выяснилось, справедливо, – что после уничтожения Drexel останется множество весьма привлекательных деловых активов, которые смогут захватить все остальные.

Финансистам старого истеблишмента повезло: следствие нашло в деятельности группы Милкена и ее многочисленных союзников, сотрудников и клиентов большое количество нарушений законов об обращении ценных бумаг[190]. Однако трудно сказать, насколько серьезными были эти отклонения по сравнению с непрекращающимися нарушениями, всегда существовавшими и существующими до сих пор повсеместно в области бизнеса и финансов. Лишь немногих из этих многочисленных нарушителей удается поймать, а обвинения, которые им предъявляют, часто касаются лишь ничтожной доли их преступлений. В деле Drexel ситуация была совершенно иной: государственные службы старались выявить как можно большее число нарушений. В качестве аналогии можно представить себе человека, которого три раза в течение одного и того же года поймали на вождении автомобиля в нетрезвом виде. Его сосед тоже садится за руль пьяным, но ни разу не попадался. Кто из них больший преступник? А теперь предположим, что первый человек совершил это нарушение всего три раза и каждый раз попадался, а его сосед делал это сотни раз и не попался ни разу. Как такое может быть? А что, если эти люди – деловые конкуренты, причем начальник полиции, то есть руководитель дорожного инспектора, получает от непойманного водителя крупные пожертвования для своей избирательной кампании? Так кто же тут больший преступник?

Рудольф Джулиани, сыгравший в этой истории роль государственного палача, мог только мечтать о подобной ситуации. Он имел большие политические амбиции и знал, что один из федеральных прокуроров прошлого, Томас Дьюи, боровшийся в 1930-х годах с бутлегерами, успешно использовал эту борьбу для получения должности губернатора штата Нью-Йорк, а в 1948 году чуть было не стал президентом Соединенных Штатов. Дело о нарушениях правил оборота ценных бумаг и торговле с использованием конфиденциальной информации было идеальным с точки зрения его карьерных перспектив.

Какой могла бы быть стоимость PNP двадцать пять лет спустя, в 2015 году? Откуда же мне знать? Интересный пример дает компания Citadel Investment Group, рыночно-нейтральный хедж-фонд, организованный по образу и подобию Princeton Newport. Бывший менеджер хедж-фондов Фрэнк Мейер основал ее в Чикаго в 1990 году, когда он познакомился с молодым гением финансовой математики Кеном Гриффином[191], который занимался торговлей опционами и конвертируемыми облигациями прямо из своего студенческого общежития в Гарварде. Я встретился с Фрэнком и Кеном и рассказал им в общих чертах об устройстве и основных коммерческих подразделениях PNP, а также передал им несколько коробок документации, подробно описывающей правила и условия старых, но еще не погашенных варрантов и конвертируемых облигаций. Ценность этой информации состояла в том, что ее нигде нельзя было найти.

Компания Citadel, чья деятельность в 1990 году (когда я стал ее первым вкладчиком[192]) началась со скромного капитала в несколько миллионов долларов и единственного сотрудника, Гриффина, за двадцать пять лет превратилась в целый набор компаний, управляющий капиталом 20 миллиардов долларов. В ней работает более тысячи сотрудников, а ее вкладчики получают около 20 % чистой среднегодовой прибыли. В 2015 году состояние Кена оценивалось в 5,6 миллиарда долларов[193].

После закрытия Princeton Newport Partners я размышлял об утверждении, что важнее всего в жизни то, как мы проводим свое время. Когда Ж. Пол Гетти был самым богатым человеком в мире и явно не был этим удовлетворен, он сказал, что счастливее всего он был в шестнадцать лет, когда катался на волнах у побережья Малибу в Калифорнии[194]. Вот что писал в 2000 году журнал Los Angeles Times Magazine о свежеиспеченном мультимиллиардере Генри Николасе III, основателе компании Broadcom Corporation[195]: «На часах половина второго ночи. Ему только что исполнилось 40 – он встретил этот момент за своим рабочим столом, в тускло освещенном кабинете. Он не видел жены и детей, “тех, ради кого я живу”, уже несколько дней. “В нашем последнем разговоре [Стейси] сказала, что скучает по старым временам, когда я работал в TRW и мы жили в обычной квартире. Она сказала мне, что хотела бы вернуться в ту жизнь”. Но в ту жизнь им не вернуться, потому что он не может бросить свое дело». Впоследствии они развелись.

Сначала я думал, что могу продолжить свою работу самостоятельно, в новом товариществе, подобном PNP. Но если бы я пошел по этому пути, мне пришлось бы заниматься не только интересной частью работы, но и тем, что мне не нравилось. Я передумал и постепенно свернул работу отделения PNP в Ньюпорт-Бич. Для некоторых из ключевых сотрудников компании я нашел хорошую работу в области торговли ценными бумагами – например, в гигантском хедж-фонде D. E. Shaw[196], в компании Barra, занимавшейся финансовым инжинирингом, или в инвестиционной группе, управлявшей многомиллиардной программой пенсионного обеспечения и участия в прибылях в компании Weyerhaeuser. Потом я позвонил Фишеру Блэку, перешедшему к тому времени в Goldman Sachs, так как я слышал, что он собирается создать компьютерную аналитическую систему для торговли варрантами и, в особенности, конвертируемыми облигациями[197]. Поскольку наша новейшая, испытанная на практике система была теперь выставлена на продажу, он прилетел к нам и провел два дня вместе со мной и Стивом, изучая принципы ее работы. Он подробно записывал всю информацию, но в конце концов сказал, что преобразование нашего кода для его использования на их компьютерах обойдется слишком дорого.

17

Период адаптации

Однажды Джозеф Хеллер и Курт Воннегут были на вечеринке у одного миллиардера. Воннегут спросил Хеллера, что он думает о том обстоятельстве, что хозяин этого дома, вероятно, зарабатывает в день больше, чем «Уловка-22» принесла Хеллеру за все время, прошедшее с момента ее написания. Хеллер сказал, что у него есть кое-что, чего никогда не может быть у богатого человека. Когда озадаченный Воннегут поинтересовался, что же это такое, Хеллер ответил: «Я знаю, когда мне достаточно»[198].

Денег, оставшихся после закрытия Princeton Newport Partners, хватило бы нам с Вивиан до конца нашей жизни. Хотя мы оба тяжело переживали гибель PNP, а закрывшееся для нас будущее могло принести нам миллиарды, мы получили возможность уделять время тому, что нам больше всего нравилось, – проводить время друг с другом и со своими любимыми родными и друзьями, путешествовать и заниматься другими интересными нам вещами. Вдохновляясь словами песни «Enjoy Yourself»[199], мы с Вивиан собирались максимально использовать то, чего нам всегда так не хватало, – время, которое мы могли проводить вместе. Успех на Уолл-стрит измерялся количеством денег. С нашей точки зрения, успех определялся удовольствием от жизни.

В это же время я случайно обнаружил величайшее из финансовых мошенничеств. В четверг 11 декабря 2008 года я получил известия, которых ожидал более семнадцати лет. Мой сын Джефф позвонил из Нью-Йорка и сообщил, что Берни Мейдофф признал себя виновным в обманном присвоении 50 миллиардов долларов, принадлежавших вкладчикам крупнейшей в истории схемы Понци. «Ты предсказывал это еще в… 1991 году!» – сказал Джефф.

Одним теплым весенним утром 1991 года, в понедельник, я приехал в нью-йоркское отделение одной известной международной консалтинговой компании. Ее инвестиционная комиссия привлекла меня в качестве независимого эксперта для проверки их инвестиций в хедж-фонды. Я провел несколько дней за изучением прошлых показателей, коммерческих структур, истории персонала компании и посещением ее предприятий. Один из менеджеров, с которыми я проводил собеседования, был настолько недоверчивым, что отказался даже сказать мне, на каких персональных компьютерах они работали. Когда мне нужно было выйти в туалет, он отправился со мной, чтобы я не мог потихоньку получить по дороге какой-нибудь важной информации.

Я одобрил инвестиционный портфель компании за одним исключением. В информации, полученной от компании Bernard Madoff Investment, что-то не сходилось. Мои клиенты регулярно получали в течение двух лет ежемесячную прибыль от одного до двух с лишним процентов. Более того, они знали других инвесторов Мейдоффа, которые получали ежемесячную прибыль уже более десяти лет.

Мейдофф утверждал, что применяет ценовую стратегию «раздельного удара»: он покупал акции, продавал опционы на продажу по более высокой цене и пускал вырученные средства на оплату более дешевых опционов на покупку.

Я объяснил, что согласно финансовой теории, долговременное влияние множественных правильно оцененных опционов с нулевой суммарной прибылью на доходы с портфеля ценных бумаг также должно быть нулевым. Поэтому следовало бы ожидать, что доходы с клиентского портфеля в долговременном масштабе должны быть приблизительно такими же, как доходы с этих ценных бумаг. Прибыль, о которой сообщал Мейдофф, была неправдоподобно высокой. Кроме того, в те месяцы, в которые курс акций падал, такая стратегия должна приносить убытки, – но Мейдофф не регистрировал никаких убытков. Проверив финансовые отчеты, которые он предоставлял клиенту, я обнаружил, что убыточные с точки зрения этой стратегии месяцы волшебным образом превращались в прибыльные благодаря коротким продажам индексных фьючерсов S&P. Точно так же «сглаживались» результаты месяцев, в которых должна была получаться излишне большая прибыль.

Заподозрив мошенничество, я попросил своего клиента организовать для меня посещение офиса Мейдоффа, расположенного на семнадцатом этаже знаменитого небоскреба Липстик-билдинг на Третьей авеню Манхэттена. Сам Берни на этой неделе был в Европе – как мы теперь знаем, скорее всего, в поисках дополнительных средств. Его брат Питер, руководитель службы нормативно-правового соответствия и вычислительного центра, заявил, что меня в помещение компании не пустят.

Я спросил своего клиента, кто занимается ведением бухгалтерии и ежегодными аудитами фонда Мейдоффа. Мне сказали, что все это поручено конторе, состоящей из одного человека, бывшего другом и соседом Берни еще с 1960-х годов. Лишь укрепившись в своих подозрениях, я спросил, когда мой клиент получает подтверждения сделок. Оказалось, что они приходят по почте, целыми пачками, раз в одну-две недели и значительно позже предполагаемых дат самих сделок. Тогда я предложил, а клиент согласился поручить моей фирме провести подробный анализ индивидуальных транзакций, который позволил бы подтвердить или опровергнуть мои сомнения в их подлинности. Проанализировав около 160 отдельных сделок с опционами, мы обнаружили, что в половине случаев сделок, проводившихся, по словам Мейдоффа, на фондовой бирже, вообще не существовало. Для многих сделок из оставшейся половины, реально проводившихся, в отчетах Мейдоффа только для двух счетов моего клиента приводились цифры, превышавшие их суммарные объемы. Чтобы проверить те немногие сделки, данные по которым не противоречили ценам и объемам, указанным в отчетах бирж, я попросил одного из сотрудников инвестиционного банка Bear Stearns негласно узнать, кто выступал в них в качестве покупателей и продавцов опционов[200]. Ни для одного из них нам не удалось найти никаких связей с фирмой Мейдоффа.

Я сказал своему клиенту, что эти сделки были фальшивыми, а инвестиционная компания Мейдоффа была основана на мошенничестве. Мой клиент оказался перед непростым выбором. Если я был прав, то, прекратив сотрудничество с Мейдоффом, он мог сохранить свои деньги, спасти свою репутацию и избежать неприятных судебных разбирательств[201]. А если я ошибался, такое решение привело бы к беспричинной потере самых выгодных из его инвестиций[202]. Я ответил, что ошибки быть не может: я доказал на основе общедоступной информации, что эти сделки никогда не проводились. Отчеты о сделках, которые он получал, были вымыслом. Я подчеркнул, что бездействие в подобной ситуации может стоить ему работы. Это решило дело. Он отказался от услуг Мейдоффа и забрал свои деньги. Следующие восемнадцать лет он наблюдал со стороны, как богатели другие клиенты Мейдоффа. Полагаю, что он не раз пожалел о своем решении.

Когда я попытался выяснить по своим «неофициальным каналам», сколько денег инвестировали в предприятие Мейдоффа другие вкладчики, я не раз слышал, что всем его инвесторам было запрещено рассказывать об отношениях с ним, даже друг другу, под страхом прекращения сотрудничества. Тем не менее я продолжал спрашивать, обнаружил полмиллиарда долларов инвестиций и заключил, что истинные масштабы этой схемы должны быть значительно крупнее. Записи одного из инвесторов показывали ежемесячное получение прибыли начиная с 1979 года со среднегодовым уровнем 20 %, причем мне сказали, что такие же результаты получались еще с конца 1960-х годов. Схема работала уже более двадцати лет!

Продемонстрировав, что Мейдофф зачислял на счет моего клиента результаты выдуманных сделок и что он, по-видимому, поступал таким же образом и с несколькими другими инвесторами, с которыми мне удалось поговорить, я получил неопровержимое доказательство мошенничества. Я предупредил своих знакомых и предсказал, что такая постоянно разрастающаяся схема Понци когда-нибудь закончится катастрофой. Схемы Понци приносят инвесторам прибыль. Они используют деньги, вносимые инвесторами, но рано или поздно начинают нуждаться в дополнительных средствах, которые они получают путем привлечения все новых вкладчиков. Этим новым инвесторам также нужно платить, и руководители схемы Понци вынуждены включать в нее все больше и больше участников. Чем дольше такая система остается неразоблаченной, тем сильнее она разрастается и тем болезненнее оказывается ее крах.

В то время Мейдофф был крупной фигурой в области торговли ценными бумагами. Он был председателем биржи NASDAQ, руководил одной из крупнейших фирм на американском внебиржевом фондовом рынке, консультировал правительство и регулярно проходил проверки КЦББ Комиссии по ценным бумагам и биржам (Securities and Exchange Commission, SEC).

Могли ли власти поверить обвинениям в противозаконной деятельности? Ответ на этот вопрос можно найти в истории Гарри Маркопулоса. Когда в 1999 году его руководитель поручил выяснить, почему Мейдофф, используя, по-видимому, аналогичную стратегию, получает бо льшую и более стабильную прибыль, Маркопулос заключил, что с точки зрения финансовой математики это невозможно, – к такому же выводу пришел и я, когда начинал свое расследование, приведшее к доказательствам мошенничества. Хотя Маркопулос не обнаружил конкретных фальшивых сделок, его доводы были абсолютно убедительными даже и без таких неопровержимых доказательств. Следующие десять лет он пытался добиться проведения расследования КЦББ, но комиссия многократно игнорировала его запросы, подтверждала невиновность Мейдоффа по результатам поверхностных проверок и ответила отказом на инициированное Маркопулосом требование бостонского отделения провести расследование компании Madoff Investment по подозрению в использовании схемы Понци.

КЦББ расследовала и описала многочисленные случаи, в которых она оставляла без внимания очевидные улики, конкретные жалобы и явные нарушения законов об обращении ценных бумаг с 1992 года и вплоть до признания Мейдоффом своей вины в 2008-м, в замечательном документе на 477 страниц под названием «Расследование неспособности КЦББ разоблачить схему Понци Бернарда Мейдоффа – Несекретная редакция» (Investigation of Failure of the SEC to Uncover Bernard Madoff’s Ponzi Scheme – Public Version, August 31, 2009, Report No. OIG-509). Однако по меньшей мере до июля 2010 года КЦББ продолжала уничтожать документы[203], касающиеся не только Мейдоффа, но и таких крупных финансовых учреждений, как Goldman Sachs и Bank of America, а также компания SAC Capital Advisors, в рамках продолжающегося расследования деятельности последней. После того, как в конце 2013 года SAC Capital были предъявлены обвинения в торговле с использованием конфиденциальной информации, она согласилась выплатить рекордный штраф 1,8 миллиарда долларов и прекратила допуск сторонних инвесторов.

Через десять лет после того, как я обнаружил мошенничества Мейдоффа, на совещании по инвестиционной деятельности хедж-фондов, организованной газетой Barron’s (еженедельным изданием The Wall Street Journal, в котором публикуются финансовые данные и подробные аналитические статьи), была представлена передовица[204] об инвестиционном менеджере, которого не было, но результаты которого были лучшими из всех, – о Берни Мейдоффе. Еще более привлекательным для инвесторов было то обстоятельство, что он не требовал с них обычных для хедж-фондов комиссионных – 1 % стоимости активов плюс 20 % всей вновь полученной прибыли. Считалось, что он зарабатывает за счет низких процентов с огромного торгового оборота своей брокерской фирмы, получаемого за счет сделок, которые он проводит от имени своих вкладчиков.

Но даже несмотря на широко распространенные сомнения, высказанные в статье Barron’s, и подозрения в мошенничестве, которые высказывали многие, надзорные органы по-прежнему были слепы и глухи. То же касалось и тысяч вкладчиков Мейдоффа и их доверенных лиц, которым они платили за защиту от мошенничества. Как же закончилась эта афера? Когда стало ясно, что денег на продолжение выплат вкладчикам не хватит, – а именно так и заканчиваются все схемы Понци, – Берни Мейдофф (фамилия которого удивительно созвучна английскому выражению made off – «сбежал с деньгами») сдался властям 11 декабря 2008 года. Вероятно, пытаясь защитить своих сотрудников, он довольно неубедительно заявил, что был единственным организатором всей этой схемы. Человек, не знавший практически ничего о вычислительных системах, утверждал, что в одиночку управлял всеми защищенными компьютерными операциями на семнадцатом этаже и сам руководил приблизительно двумя десятками работников, которые ежедневно создавали – якобы сами того не зная – огромный поток фальшивых сделок стоимостью в миллиарды долларов для нескольких тысяч клиентов.

Одиннадцатого августа 2009 года, ровно восемь месяцев спустя, КЦББ предъявила обвинения в Окружном федеральном суде Южного округа Манхэттена Фрэнку Дипаскали-младшему, руководившему ежедневной деятельностью фирмы Мейдоффа. К этому моменту КЦББ уже было известно, что компания Bernard Madoff Investment Securities (BMIS) «управляла инвестициями своих клиентов начиная еще с 1960-х годов…» Однако в обвинении КЦББ говорилось, что ценовая стратегия «раздельного удара» возникла лишь в 1992 году, хотя я изучал документацию своего клиента, указывающую на ее использование несколькими годами раньше. Когда Мейдофф признал себя виновным, он сказал судье, что начал присваивать деньги в начале 1990-х годов[205]. Но к тому времени его преступная империя уже была огромной, и возникла она по меньшей мере за двадцать лет до того. Мейдофф утверждал, что его брат Питер и сыновья Марк и Эндрю, входившие в руководство фирмы, а также жена Рут, скрупулезно контролировавшая практические аспекты ее деятельности, были абсолютно невиновны и не подозревали о крупномасштабном мошенничестве, продолжавшемся сорок лет. Помимо единоличного, по его словам, управления этой аферой Мейдофф находил время для отдыха в своих многочисленных имениях, зарубежных путешествий в поисках очередных денежных вливаний, перемещения огромных фондов между разными банками всего мира и выплаты крупных комиссионных «посредникам», которые привлекали новых инвесторов. При этом сложнейшая схема его предприятия каким-то образом продолжала работать как часы и во время его многочисленных отлучек.

В своем обращении к суду Берни Мейдофф заявил, вопреки фактам, что, по его мнению, его мошенничество началось около 1991 года. Однако именно тогда я обнаружил, что эта схема работала уже несколько десятилетий. Обвинение, выдвинутое КЦББ против Фрэнка Дипаскали, – предположительно на основе информации, полученной от самого Дипаскали, – согласно которому мошенничество производилось с использованием компьютеров, а стратегия «раздельного удара» стала применяться начиная с 1992 года, также противоречило отчетности, которую я проверял с 1989 по 1991 год. Питер Мейдофф, Дипаскали и некоторые другие сотрудники фирмы признали свою вину и были приговорены к штрафам и тюремному заключению[206].

Мейдофф утверждал, что объем его мошеннического предприятия составлял 50 миллиардов долларов, но впоследствии его оценили в 65 миллиардов[207], основываясь на размерах фальшивых активов, якобы принадлежавших вкладчикам к концу деятельности фирмы. Чтобы обеспечить справедливое распределение оставшихся средств, ликвидационным управляющим нужно было определить, сколько вложила каждая из жертв мошенничества, а также сколько и кому уже было выплачено. Нескольким «организаторам», собравшим миллиарды с инвесторов, для которых они, по их утверждениям, тщательно проверяли работоспособность стратегии Мейдоффа, удалось получить сотни миллионов долларов комиссионных. Этот огромный приток средств позволил им внедриться в среду сверхбогачей с их обширными политическими и общественными связями. Утверждается, что один такой деятель извлек на 5 миллиардов долларов больше, чем вкладывал![208] Уже одно то, что Мейдофф позволял другим получать огромные гонорары за управление инвестициями, а сам довольствовался гораздо более скромными комиссионными со сделок, должен был насторожить вкладчиков, их консультантов и надзорные органы.

Государственные службы опубликовали список тринадцати с лишним тысяч бывших и нынешних клиентов Мейдоффа, в котором можно было найти кого угодно, от не слишком богатых флоридских пенсионеров до знаменитостей, миллиардеров и некоммерческих организаций, например благотворительных фондов и университетов. Если такую армию вкладчиков было так легко обманывать, во многих случаях это длилось десятилетиями, как это мошенничество (и другие ему подобные) характеризует теорию «эффективного» рынка, утверждающую, что инвесторы быстро и рационально учитывают в своих решениях всю общедоступную информацию?

В списке тысяч вкладчиков Мейдоффа было и имя одного хорошо известного финансового консультанта, участвовавшего в 1991 году в том совещании, на котором я разоблачил мошенничество Мейдоффа. К тому моменту я знал Неда – назовем его так – уже много лет и постарался разъяснить ему все подробности этой схемы. Хотя мы потеряли друг друга из виду в середине 1990-х, в 2008 году я был поражен, обнаружив его имя в официальных списках инвесторов Мейдоффа. Более того, один наш общий знакомый рассказал мне, что Нед, заработавший на своих консультациях сотни миллионов, по-прежнему советовал своим клиентам инвестировать в фирму Мейдоффа на той же неделе, на которой тот признался в мошенничестве.

Поскольку я когда-то был близко знаком с Недом, я попытался понять, почему он верил Мейдоффу. На мой взгляд, Нед не был мошенником. Мне кажется, что он скорее страдал так называемым когнитивным диссонансом. Так называют ситуацию, когда человек настолько хочет верить во что-то, что попросту отбрасывает любую информацию, противоречащую этой вере. Жертвы никотиновой зависимости часто отрицают, что курение опасно для их здоровья. Члены политических партий снисходительно относятся ко лжи, преступлениям и другим безнравственным поступкам своих однопартийцев, но требуют для своих политических противников немедленного и сурового наказания за такие же проступки.

К тому же я довольно быстро выяснил, что когда я высказывал Неду свою точку зрения, какой бы осторожной и обоснованной она ни была, это не оказывало сильного влияния на его действия. То же происходило и с другими его знакомыми. Когда Неду нужно было принять какое-нибудь решение, он просто опрашивал всех, кого знал, и следовал мнению большинства. Когда я это понял, я решил больше не тратить времени на высказывание ему своих мыслей.

В некоторых ситуациях, – например, если нужно угадать, сколько фасолин лежит в бочке или сколько весит тыква, – тот метод опроса, который использовал Нед, работает на удивление хорошо. Среднее по большому числу догадок обычно оказывается гораздо ближе к истине, чем большинство догадок отдельных людей[209]. Это явление называют коллективным разумом. Но, как и у большинства других упрощений, у него есть оборотная сторона, проявившаяся, например, в истории с Мейдоффом. Существовало всего два возможных ответа: либо он жулик, либо гениальный инвестор. Коллективный разум решил, что Мейдофф – гениальный финансист, и ошибся. Я называю эту оборотную сторону коллективного разума безумием леммингов.

К 1991 году я сократил свою команду до четырех человек. Стив Мидзусава с некоторой моей помощью занимался хеджированием японских варрантов[210]. Я также управлял своим собственным портфелем хедж-фондов, в чем мне помогала Джуди Маккой. Она отвечала у нас за налоговую и финансовую отчетность, а также помогала Стиву и администратору нашего офиса.

Я наслаждался жизнью и не особенно стремился вернуться в суету инвестиционной деятельности. Поэтому я попытался найти способ зарабатывать на наших знаниях в области статистического арбитража, не тратя на это чрезмерно много времени. Обсудив эту идею со Стивом, участие которого в любом подобном предприятии было бы жизненно важным, я стал искать партнера, которому мы могли бы предоставить свое программное обеспечение за определенные авторские отчисления.

Я обратился к Брюсу Ковнеру, успешному товарному трейдеру, которого я знал еще со времен Princeton Newport. В 1970-х Ковнер начал работать в компании Commodities Corporation, а затем занялся управлением своим собственным товарным хедж-фондом и в конце концов заработал для себя самого и для своих инвесторов несколько миллиардов долларов.

Где-то в 1980-х годах мы с Джерри Бэзелом, профессором финансового факультета УКИ, работавшим со мной в PNP, провели полдня в манхэттенской квартире Брюса, разговаривая с ним о том, как он добивался преимущества на рынке и что мы думали по этому поводу. У Ковнера был очень широкий кругозор, что позволяло ему раньше других обнаруживать связь между различными явлениями.

Приблизительно в это же время он понял, что на рынке имеется такой избыток нефтеналивных танкеров, что старые суда продаются чуть дороже ликвидационной стоимости. Ковнер организовал товарищество для покупки одного из них. Я стал одним из вкладчиков. Это предприятие открывало весьма интересные возможности. Мы были почти полностью застрахованы от убытков, так как всегда могли продать свой танкер на слом и вернуть бо льшую часть своих вложений. Но в то же время у нас были значительные перспективы получения прибыли: в прошлом были отмечены огромные колебания спроса на танкеры, а с ним и их цены. Через несколько лет наш отремонтированный гигант водоизмещением 475 тысяч тонн под названием «Императрица морей» (Empress Des Mers) уже бороздил Мировой океан с полным грузом нефти, принося нам прибыль. Я представлял себе, что моя доля судна – это семиметровый его участок, расположенный непосредственно перед мостиком. Впоследствии наше товарищество договорилось о покупке крупнейшего на тот момент судна, супертанкера «Морской великан» (Seawise Giant) водоизмещением 650 тысяч тонн. К несчастью для продавцов, когда наша оплата уже была внесена на депонент, их танкер неосторожно подошел к острову Харк в Персидском заливе, был атакован иракской авиацией, загорелся и затонул[211]. «Императрица морей» продолжала работать и приносить прибыль еще и в XXI веке. В 2004 году ее эпическая история наконец завершилась: судно было продано на слом за 23 миллиона долларов, что было значительно больше тех 6 миллионов, за которые оно было куплено. Вложенные в него средства приносили в период эксплуатации 30 % среднегодовой прибыли.

Ковнер свел меня с хедж-фондом, в котором он был одним из крупнейших вкладчиков, и я предложил руководству этого фонда наше программное обеспечение комплексной системы статистического арбитража. Мы были готовы предоставить права на его использование за 15 % валовой прибыли от его применения. При этом мы обеспечивали обучение работников фонда и консультации по работе с программой. Наш лицензионный сбор должен был уменьшаться по мере внедрения пользователями усовершенствований и устаревания исходной системы. Однако каждый раз, как мы договаривались об условиях сделки, представитель фонда вносил в них очередную поправку в свою пользу. После того как мы согласились на несколько таких поправок, стало ясно, что они никогда не кончатся, и я прервал переговоры.

Почти все, кому приходилось иметь дело с торговцами подержанными автомобилями или, скажем, коврами либо покупать или продавать недвижимость, знакомы с процессом переговоров, который, наверное, лучше всего описывает слово «торг». Предположим, например, что дом, который вы хотите купить, оценен в 300 тысяч. Вы предлагаете 250. Продавец делает встречное предложение – 290. Вы отвечаете, что готовы заплатить 265, и так далее. В конце концов вы покупаете дом за 275 тысяч. Этот ритуальный танец может включать в себя упрашивание, уловки и ухищрения. Не будет ли проще и приятнее, если продавец сразу заявит свою цену и предоставит покупателю либо согласиться с нею, либо отказаться от покупки? В конце концов, именно так обстоит дело в большинстве магазинов. Как можно делать покупки, если сравниваемые цены не зафиксированы?

Однако в коммерческих сделках такой торг встречается часто – и именно так торговался со мной менеджер этого фонда. Что же тут происходит? Вернувшись к примеру покупки дома, предположим, что минимальная цена, на которую может согласиться продавец, на самом деле равна 260 тысячам, а максимальная цена, которую на самом деле готов заплатить покупатель, составляет 290 тысяч. Продавец может узнать, что покупатель действительно может заплатить 290 тысяч, например, сказав ему, что получил другое предложение на 289 тысяч, – тогда первый покупатель предложит 290. Итак, для обеих сторон приемлема любая цена в диапазоне от 260 до 290 тысяч, хотя исходно ни одна из сторон этого не знает. Составляющие разницу 30 тысяч могут достаться любому из участников сделки. Цель торга с точки зрения обеих сторон состоит в том, чтобы получить как можно большую часть этих 30 тысяч.

Однако, если покупатель не готов платить больше 270 тысяч, а (тайная) минимальная цена продавца равна 280, их диапазоны не перекрываются, приемлемой для обеих сторон цены не существует, и сделка не состоится.

Именно таким торгом был определен выбор места, в котором наша семья прожила более двух десятилетий. Мы решили построить себе новый дом и нашли на одном холме в Ньюпорт-Бич участок с прекрасным видом. Дело было в 1979 году, рынок недвижимости был в застое, и этот участок продавали за 435 тысяч долларов. Вначале мы предложили 364 тысячи; обменявшись с продавцом несколькими предложениями и контрпредложениями, мы дошли до 400 тысяч и получили ответное предложение – 410 тысяч долларов. Тогда мы предложили 405 тысяч – эта сумма была нашим абсолютным пределом, – но получили отказ. Мы прекратили переговоры. Через несколько дней продавец передумал и согласился на наши 405 тысяч. Но мы не приняли его предложения. Почему?

Поскольку мы дошли до своего абсолютного предела, нам уже было почти что все равно, заключим ли мы эту сделку. Тем временем наше отношение к продавцу изменилось к худшему, и мы больше не хотели иметь с ним дело. Поэтому сделка с ним стала для нас менее привлекательной, и наша предельная цена упала ниже 405 тысяч. Мы стали рассматривать альтернативные варианты и вскоре купили лучший участок, построили дом и счастливо прожили в нем двадцать два года. Участок неуступчивого продавца пустовал еще лет десять.

Кстати, при продаже этого же дома мы столкнулись еще с одним примером убыточного торга. Приблизительно через год после того, как мы выставили дом на продажу, мы внезапно получили на одних и тех же выходных сразу два предложения. Мы запрашивали 5 495 000 долларов и рассчитывали получить около 5 миллионов. Один из потенциальных покупателей предлагал 4,6 миллиона, причем начальную стадию переговоров он поручил провести своему довольно агрессивному деловому партнеру. Его напористые манеры и мелочные придирки к нашему дому должны были заставить нас скинуть цену. Он произвел весьма неприятное впечатление и на нас, и на нашего агента. Второе предложение, на 5 миллионов долларов, поступило от одного приятного семейства, которому наш дом понравился «как есть». Мы согласились на их предложение, после чего второй покупатель стал умолять нас передумать, давая понять, что он готов заплатить такую же или даже бо льшую цену и не станет привлекать к завершению сделки своего напористого товарища. Ничего у него не вышло. Мораль: не стоит доводить противоположную сторону до крайности. Как правило, небольшая дополнительная выгода не окупает значительного риска разрыва сделки.

Трейдерам важно знать, когда имеет смысл торговаться. Во времена Princeton Newport наш главный трейдер часто похвалялся, что экономит нам огромные деньги, регулярно выжимая из сделок лишнюю четверть или одну восьмую цены. Речь идет вот о чем. Предположим, мы хотим купить 10 000 акций компании Microsoft (MSFT). Их предлагают по 71 доллару при покупке 50 000 акций или по 71,25 при покупке 10 000. Мы можем просто купить 10 000 акций, заплатив по 71,25. Или же, как делал наш трейдер, можно выдвинуть предложение покупки 10 000 акций по 71,125 и ждать желающих им воспользоваться. Если таковые найдутся – а чаще всего так и бывает, – мы сэкономим 0,125 × 10 000, то есть 1250 долларов.

Выглядит привлекательно. Связано ли такое решение с каким-нибудь риском? Да. Пока мы пытаемся сэкономить по 0,125 доллара на каждой акции, если за это время курс акций остается на уровне 71,25 доллара или поднимается еще выше, мы можем упустить гораздо большую выгоду. Акции, которые мы не купили, принесли бы нам легкую прибыль, если бы их курс вырос. Проще говоря, мы можем нажить двадцать раз по 0,125 доллара, но потерять сразу 10. Вам нравится такая арифметика? Мне – нет.

Я спросил нашего трейдера, как он определяет, компенсируют ли его наценки в одну восьмую пункта потери от упущенных возможностей. Он не смог как-либо обосновать свои действия. Тогда я стал задавать тот же вопрос другим трейдерам на Уолл-стрит, и никто из них не мог убедительно доказать, что, действуя таким образом, они выигрывают больше, чем теряют.

Рынок является основой современной экономики, а торговля – основополагающим видом деятельности. Поэтому современные финансовые теоретики интенсивно анализируют механизмы работы рынков – и изучая существующие данные, и пытаясь истолковать результаты наблюдений. Они отмечают, что некоторые сделки совершаются по инициативе покупателя, а некоторые – по инициативе продавца, причем по множеству разных причин. Некоторые участники рынка не имеют преимущества – то есть особой информации, дающей им преимущество, – и в их число, вероятно, входят многие из тех, кто считает, что таким преимуществом обладает. К этим так называемым «торговцам шумом»[212] можно отнести индексные фонды, продающие акции компаний, вышедших из базы определения соответствующего индекса, или покупающие акции компаний, вошедших в него, собственников, ликвидирующих свои активы ради уплаты налогов, или паевые фонды, покупающие или продающие в зависимости от того, вкладывают их пайщики средства или выводят. Разумеется, все эти примеры не абсолютны, так как и в таких сделках может использоваться ценная информация.

Сделки другого типа проводятся по инициативе трейдеров, обладающих преимуществом. Примеры таких сделок можно найти в случаях противозаконной торговли с использованием конфиденциальной информации, получивших огласку в 1980-х годах в делах Ивана Боски и других (несмотря на их осуждение подобная деятельность продолжается и по сей день). Однако такие сделки могут быть и законными, если их проводят люди, быстрее других реагирующие на появление общедоступной информации – например, публикацию финансового отчета, сообщение о поглощении компании или изменение процентной ставки.

Так ли это важно? Что дает изменение цены акции на одну восьмую доллара? Для нашей программы статистического арбитража, ежегодно проводившей сделки с полутора миллиардами акций, суммарная разница составила бы 200 миллионов долларов. Как, по рассказам, сказал однажды сенатор Эверетт Дерксен о расходах конгресса: там миллиард, тут миллиард – глядишь, и до настоящих денег доберемся.

Любители поторговаться и трейдеры вообще напоминают мне о двух типах поведения, которые бихевиористская психология располагает на противоположных концах непрерывного спектра характеров: поведение по принципу удовлетворения достаточным и поведение максимизирующее. Когда человек, склонный к максимизирующему поведению, идет в магазин, нанимает рабочих, покупает бензин или планирует поездку, он пытается найти наилучший (максимальный) вариант из всех возможных. Время и усилия, которые он на это затрачивает, не имеют для него значения. Если он не может добиться самых выгодных условий, это его огорчает и нервирует. Человека же, склонного к удовлетворению достаточным, удовлетворяет результат, близкий к оптимальному, причем он учитывает стоимость поисков и принятия решения, а также риск потери уже имеющейся, близкой к наилучшей возможности и того, что другой столь же хорошей возможности может уже и не представиться.

Это напоминает об известной в математике так называемой «задаче о секретаре», или «задаче о разборчивой невесте»[213]. Представьте себе, что вы проводите собеседования с несколькими людьми, из которых нужно выбрать одного. Кроме того, вы должны рассматривать их кандидатуры по очереди и, отвергнув очередного кандидата, передумать уже не можете. Оптимальная стратегия заключается в том, чтобы отклонить первые приблизительно 37 % соискателей, а затем выбрать первого же из следующих кандидатов, который будет лучше, чем первые, уже отвергнутые 37 %. Если ни один из них таким не оказался, вам приходится взять кандидата, идущего в списке последним.

Эта идея спасла меня, когда я учился в аспирантуре в УКЛА, вскоре после того, как я сменил физику на математику. Мой научный руководитель Ангус Тейлор решил, что я, как и другие аспиранты-математики, должен прочитать студентам лекцию по математике. Мое математическое образование было довольно отрывочным, и я никак не мог найти тему, которая была бы достаточно интересной для математиков, которые должны были слушать мой доклад, и в то же время могла бы привлечь слушателей с других факультетов. В самый последний момент я придумал название доклада – «Что нужно знать каждой девушке» – и упорно отказывался рассказать заранее, что я буду говорить на эту тему. Зал был заполнен до отказа, народу пришло больше, чем когда-либо раньше. Что было особенно приятно, к обычной преимущественно мужской аудитории добавилось немало хорошеньких студенток. Судя по вопросам, которые мне задавали, и по выражениям лиц моих слушателей после лекции, она их не разочаровала. Я рассказал им о решении так называемой задачи о разборчивой невесте и помог им понять математику, лежащую в ее основе.

18

Мошенничество и прочие опасности

Когда я переключил свое внимание с выигрыша в азартных играх на анализ фондового рынка, я наивно полагал, что оставил мир, в котором шулерство было серьезной проблемой, и вступил на арену, на которой регламенты и верховенство закона обеспечивают всем инвесторам равные условия. На деле же я узнал, что более крупные ставки только привлекают более крупных воров. Схема Понци Берни Мейдоффа была лишь одной, хотя и крупнейшей, из многих, раскрытых в 2008 и 2009 годах, когда резкое падение рынка перекрыло потоки денег, вливавшиеся в мошеннические предприятия. Их масштабы варьировались от 8 миллиардов долларов в одной банковской афере до мошенничеств (в том числе и в нескольких хедж-фондах), в каждом из которых было замешано по нескольку сотен миллионов долларов, а также многомиллионных надувательств на рынках недвижимости, ипотечных кредитов и ренты. Как правило, мошеннические схемы следуют простому математическому закону, согласно которому их экономический масштаб сокращается с увеличением их количества.

Появление интернета и электронных средств связи породило новые возможности для мошенничества. В пятницу 25 августа 2000 года, после закрытия рынков, мне позвонила моя племянница Дана, которая в то время начинала интересоваться фондовыми биржами.

«Ты что-нибудь знаешь об акциях компании Emulex?» – спросила она.

«Нет, а что?»

«Да у меня есть их некоторое количество, а сегодня вскоре после открытия они рухнули со 113 [долларов за акцию] до 45, а потом на них просто остановили торговлю!»

«И что об этом слышно?» – спросил я.

«Не знаю».

«Ну, я бы посоветовал пока ничего не делать. Очень может быть, что это очередное интернет-мошенничество, а с компанией ничего плохого со вчерашнего дня не случилось».

Вскоре мы узнали, что там произошло. 23-летний студент прислал в электронную службу новостей Internet Wire, в которой он до этого работал, документ, имитирующий официальный пресс-релиз компании Emulex (EMLX). В нем утверждалось, что президент компании уходит в отставку, в высокие доходы двух последних лет были внесены поправки, после которых оказалось, что компания несла крупные убытки, и ожидается расследование КЦББ. Эта ложная информация быстро распространилась, и к тому моменту, когда биржа NASDAQ приостановила торговлю этими акциями, они упали на 56 %. Ранее автор этой фальшивки потерял 100 тысяч долларов на короткой продаже акций Emulex. Теперь он вернул свой проигрыш и, прежде чем его арестовали спустя неделю, получил 250 тысяч дополнительной прибыли. В точке максимального падения рыночная капитализация EMLX упала с 4,1 до 1,6 миллиарда долларов, то есть на 2,5 миллиарда. Хотя до конца дня курс отыграл бо льшую часть этого падения, к закрытию он составлял лишь 105,75, на 7,31 пункта ниже исходного уровня, что соответствовало падению на 6,46 %, или на 265 миллионов долларов рыночной стоимости. Те, кто продал акции во время их падения, понесли гораздо более крупные убытки. Через одиннадцать дней после разоблачения фальшивки и поимки фальсификатора курс при закрытии был равен 100,13, на 11,4 % ниже исходного уровня, к которому он за эти дни так и не вернулся.

Гипотеза эффективного рынка (Effi cient Market Hypothesis, EMH) утверждает, что рынок устанавливает цены таким образом, что они точно отражают всю имеющуюся информацию. Как же можно увидеть в падении курса на 60 % за пятнадцать минут в результате вброса ложной информации проявления рационального включения информации в цену? Кроме того, я предлагаю последователям гипотезы эффективного рынка объяснить, почему курс так и не восстановился за одиннадцать дней после разоблачения фальсификации. О компании EMLX поступали положительные новости. Ну-с?..

Сторонники гипотезы эффективного рынка медленно, но признают существование мелких отклонений от теории. Они могут посчитать реакцию рынка на поддельное сообщение по EMLX одним из таких случаев. Однако, как отмечала пресса, в интернете, особенно в дискуссионных группах, такое проделывается постоянно, и история с EMLX была лишь одной из эффектных крупномасштабных попыток получить прибыль за счет обмана общественности[214].

Вскоре после нее, 21 сентября 2000 года, на первой странице New York Times появился следующий заголовок: «КЦББ рассказывает о хобби подростка – мошенничестве на электронной бирже». Этот пятнадцатилетний старшеклассник из Нью-Джерси выручил в одиннадцати сделках 273 тысячи долларов. Он покупал пакет каких-нибудь вяло продающихся акций, а затем заполнял дискуссионные группы сообщениями о том, что, скажем, двухдолларовые акции «очень скоро» будут торговаться по 20 долларов. Ценности в этих сообщениях было не больше, чем в предсказаниях судьбы из китайского печенья. Рациональные, всезнающие согласно гипотезе эффективного рынка инвесторы незамедлительно поднимали курс этих акций, и юный мистер Лебед тут же их продавал. Его брокерский счет был открыт на имя отца. После разоблачения Лебед заключил соглашение с КЦББ и выплатил 273 тысячи долларов своей прибыли и проценты на нее в размере еще 12 тысяч. Из опубликованных материалов неясно, пошла ли хотя бы часть этих денег на возмещение убытков обманутых инвесторов, тем более что установить их личность и размеры нанесенного им ущерба было бы непросто. Что сказал по этому поводу отец мальчика? «Вот привязались к ребенку».

В начале 1980-х годов, лет за десять до знакомства с фирмой Мейдоффа, я узнал об удивительном инвестиционном менеджере. Это был валютный трейдер, получавший в месяц по одному, два, три и даже четыре процента прибыли. Казалось, что у него не бывает убытков. Я попросил Джорджа Шоуза, работавшего в отделении моего фонда в Ньюпорт-Бич, посетить компанию Дэвида Доминелли в расположенном неподалеку городке Ла-Холья. Джордж привез оттуда поразительные отчеты и «рекламную» литературу, но не смог обнаружить там никаких следов реальной торговой деятельности. Мы запрашивали аудированные финансовые отчеты, документацию на активы и документальные подтверждения сделок, но каждый раз получали завуалированные отговорки. Я заподозрил, что в этой фирме работает схема Понци, и мы не стали инвестировать в нее. Два года спустя, в 1994-м, афера Доминелли лопнула, причем пропало 200 миллионов долларов и было обмануто около тысячи вкладчиков, среди которых были многие представители социальной, политической и финансовой элиты района Сан-Диего.

В 1984 году я нашел компанию, предлагавшую новую высокотехнологичную вычислительную систему для финансового сообщества. Компания искала дополнительные средства для завершения исследований и разработки системы и ее вывода на рынок. Их идея выглядела убедительно, бизнес-план казался разумным, и Стив Мидзусава, наш специалист по вычислительной технике, их планы одобрил.

Мы с несколькими друзьями вложили средства наравне с основными вкладчиками этой компании, которым мы платили комиссию по обычной для хедж-фондов того времени ставке, 20 % от прибыли. Финансовый отчет за первый год не показывал никаких доходов, только значительные расходы на исследования и научно-технические разработки. Тем не менее основные партнеры компании объявили о получении прибыли и выплатили себе 20 % от ее суммы! Но у компании не было никаких доходов, одни расходы. На каком же основании они забрали себе эти деньги? Они утверждали, что средства, потраченные на исследования и разработки, произвели стоимость, превышающую затраты, и учитывали эту теоретическую дополнительную стоимость, как если бы эти деньги уже лежали в банке! В конце концов нам удалось заставить их вернуть нам наши вложения.

В отсутствие качественного руководства эта компания вскоре растеряла свои явные технологические преимущества. Вперед вышел ее конкурент Майкл Блумберг, выпустивший аналогичную систему, которая получила повсеместное распространение и принесла ему миллиарды. Несколько лет спустя двое из основных партнеров компании открыли хедж-фонд, и, зная, чего от них можно ожидать, я никому не советовал вкладывать в него средства. В 2008 году они были обвинены в незаконном присвоении нескольких сотен миллионов долларов своих вкладчиков в рамках очередной схемы Понци.

Поток фальсификаций, мошенничеств и обманов, сообщения о которых почти ежедневно появлялись в финансовой печати, не ослабевал в течение всего времени моей работы в области финансов, продолжавшейся более пятидесяти лет.

И вместе с тем случаи фальсификаций, мошенничества, безумства и иррациональных действий самых крупных масштабов встречались с самого начала существования финансовых рынков, с XVII века, задолго до появления интернета[215]. Но истинных верующих в гипотезу эффективного рынка многочисленные разоблачения не смущают. Бывший профессор УКИ Роберт Хоген, активный противник гипотезы, написавший несколько книг, в которых он доказывал несостоятельность этой теории, столкнулся с предельно резкой реакцией на свои взгляды. По словам Хогена, после того как он прочитал на проходившей в УКЛА конференции под названием «Дискуссия о рынке: разрыв с традициями» доклад о неэффективности рынка, Юджин Фама, создатель гипотезы эффективного рынка, ставший впоследствии одним из лауреатов Нобелевской премии по экономике 2013 года, «…указал на меня, сидевшего в зале, и назвал меня преступником. Затем он сказал, что, по его мнению, БОГ знает, что рынок эффективен. Он добавил, что, чем ближе подходишь к финансовому бихевиоризму, тем сильнее жжет пятки адское пламя»[216].

В последние годы появились так называемые высокочастотные, или ВЧ-трейдеры, зарабатывающие на рынке при помощи компьютеров: они включаются в сделки между покупателями и продавцами и в среднем получают с каждой транзакции очень небольшую прибыль. Эффективность этих хищнических программ зависит от той скорости, с которой они успевают сработать раньше, чем все остальные, причем счет идет на микросекунды. Законы природы не позволяют электрическим сигналам, при помощи которых происходит обмен информацией с биржей, распространяться быстрее скорости света, около трехсот метров в микросекунду. Поэтому так важно местоположение, и фирмы платят большие деньги за возможность установки компьютеров на минимальном физическом расстоянии от биржи. По последним данным[217], такие программы используются сейчас в большинстве сделок и приносят 21 миллиард долларов годовой прибыли. Это составляет 0,1 % суммарной рыночной стоимости чистого капитала Соединенных Штатов. В одной крупной инвестиционной компании моему сыну Джеффу сказали, что у них есть «люди с капиталом в несколько миллионов, которые проводят таким образом сделок на сотни миллионов в день». Интересно, не с такими ли торговыми программами связано частое возникновение странных цен на акции Berkshire Hathaway – например, зарегистрированной однажды цены 89 375,37 доллара на акции категории А[218].

Хотя многие элементы этих схем могут быть слишком сложны или засекречены, один из их механизмов известен[219]. Некоторые биржи, например NASDAQ, позволяют ВЧ-трейдерам подглядывать в заявки своих клиентов раньше всех, за тридцать миллисекунд до поступления заявок на биржу. Так, увидев заявку на покупку, ВЧ-трейдеры могут произвести такую же покупку с опережением, что приведет к росту курса соответствующих акций, и перепродать акции клиенту биржи с некоторой прибылью. Увидев заявку на продажу, ВЧ-трейдеры продают, что приводит к снижению курса, а затем снова покупают те же акции по более низкой цене. Чем же это отличается от преступной методики «опережающих сделок», или «фронтраннинга» (front-running), которую Википедия определяет как «противозаконную практику проведения биржевым брокером своей собственной операции с ценными бумагами с использованием заблаговременно полученной информации об ожидающих исполнения заявках клиентов»?

Некоторые представители индустрии ценных бумаг утверждают, что такой сбор средств инвесторов каким-то образом повышает эффективность рынков и что «рынкам нужна ликвидность». Лауреат Нобелевской премии по экономике Пол Кругман с этим категорически не согласен[220]. Он считает, что высокочастотный трейдинг попросту служит для отъема капитала у обычных инвесторов, не выполняет никакой положительной функции и приводит к растрате национального богатства, так как связанные с ним расходы ресурсов никак не служат общественному благу.

Чем больше операций мы совершаем, тем больше мы, все вместе, проигрываем компьютерам – и в этом состоит еще одна причина, по которой в отсутствие достаточно крупного преимущества долгосрочное инвестирование (по принципу «купить и хранить») предпочтительнее быстрой продажи. Хотя такая мера маловероятна по политическим соображениям, введение небольшого федерального налога, в среднем по нескольку центов с каждой покупки, могло бы привести к исчезновению таких трейдеров и их прибылей, причем инвесторы, возможно, сэкономили бы больше, чем потратили на уплату этого нового налога, а Федеральное казначейство США получило бы дополнительные оборотные средства. Даже если объем торговли ценными бумагами, составляющий около 30 триллионов долларов в год, уменьшился бы при этом вдвое[221], налог на уровне 0,1 % (по 3 цента с акции ценой 30 долларов) все равно приносил бы около 15 миллиардов долларов.

Инвесторов также вводят в заблуждение повседневные финансовые новости. Например, в разделе Business Day газеты New York Times появился заголовок: «Спад курсов в связи с опасениями снижения доходности»[222]. Опубликованная под ним статья развивала ту же тему: «Курсы акций падают на фоне продолжающегося беспокойства инвесторов по поводу результатов третьего квартала». Спад? Давайте посмотрим. «Промышленный индекс Доу – Джонса (DJIA) упал на 2,96 пункта и достиг отметки 10 628,36». То есть падение составило 0,03 %, в то время как характерные колебания курса за день составляют около 1 %. Из истории изменений DJIA видно, что в 97 % случаев происходят изменения курса, более значительные, чем указано в статье. Индекс Доу – Джонса остается настолько же близким к постоянному значению менее восьми дней в году. Вряд ли тут можно говорить о беспокойстве инвесторов.

Индекс DJIA вычисляют путем сложения курсов акций тридцати компаний, соответствующих на данный момент среднему уровню, и умножения полученной суммы на коэффициент, который постоянно корректируют, чтобы учесть эффект дивидендов и дробления акций. В тот момент этот множитель был чуть больше пяти, и это означает, что, если бы всего один из тридцати учитываемых курсов пришел к закрытию с ростом на один пункт с четвертью, значение DJIA при закрытии было бы на шесть пунктов выше, что соответствует росту более чем на три пункта, то есть 0,03 %. Статья должна была сообщать о росте, а не о спаде DJIA. Биржевой индекс S&P 500 снизился в тот же день всего на 0,04 %, то есть его изменение было почти таким же малым, как и у Доу – Джонса. Реально изменился только совокупный индекс NASDAQ – он упал на 32,8 пункта, то есть на 0,9 %. Но даже и этот, гораздо более волатильный, индекс в двух третях случаев испытывает более значительные суточные изменения.

Что же произошло в этом случае? Статья утверждает, что накануне пострадали акции, доходность которых не соответствовала ожиданиям. Но это не оказало сколько-нибудь существенного влияния на биржевые индексы. Журналист допустил две ошибки. Во-первых, он принял статистический шум за значимые изменения. Во-вторых, он упустил из виду второй аспект этой истории: он не обратил внимания на акции, которые должны были вырасти, и на причины их роста, который очевидно произошел и компенсировал эффект падения курсов других акций.

Финансовая журналистика постоянно пытается объяснять незначительные изменения курсов. Журналисты зачастую не знают, являются ли те или иные флуктуации статистически частыми или редкими. Кроме того, многие имеют тенденцию находить закономерности и объяснения там, где их нет. Мы видим примеры такого поведения и в истории игровых систем, и в огромном разнообразии основанных на таких закономерностях бесполезных методов биржевой торговли, и в инвестиционных решениях, принимаемых на основе слухов.

19

Купить подешевле, продать подороже

Очередной теплый, солнечный день весны 2000 года в Ньюпорт-Бич. Из дома, стоящего на холме на высоте двухсот метров, мне виден расположенный в пятидесяти километрах тихоокеанский остров Санта-Каталина Уильяма Ригли: он распластался по горизонту как огромный корабль длиной километров в сорок. Слева, километрах в ста, над горизонтом чуть выступает такой же большой остров Сан-Клементе. Море начинается в четырех километрах от меня, широкие песчаные пляжи отделяет от него полоса белого прибоя. Из Ньюпортской гавани – одной из крупнейших в мире стоянок для малотоннажных судов, в которой помещается более восьми тысяч парусных и моторных яхт, окруженной роскошными домами, входящими в число самых дорогих в мире, – выходят первые лодки. Каждый раз, уезжая в отпуск, я сомневаюсь, не лучше ли было остаться дома.

Пока я заканчиваю завтракать, солнце поднимается над холмами за моей спиной и освещает стоящие к западу башни финансовых компаний огромного делового и торгового центра Фэшн-Айленд. К тому моменту, когда солнце полностью заливает светом эти небоскребы, я уже сижу в своем кабинете в одном из них, в пяти километрах от дома. Фирма, специализирующаяся на статистическом арбитраже, которую мы со Стивом возобновили в 1992 году, успешно работает уже восемь лет.

За первый час работы наши компьютеры провели сделки, в которых было задействовано более миллиона акций, и мы сейчас в плюсе на 400 000 долларов. У нас в управлении находится 340 миллионов; мы провели длинную покупку акций на 540 миллионов и короткую продажу на такую же сумму. Компьютерные модели и наш опыт говорят о том, что наш портфель приблизительно рыночно-нейтрален, то есть колебания стоимости этого портфеля мало связаны с общими изменениями состояния рынка. Уровень нашей рыночной нейтральности, который финансовые теоретики обозначают параметром «бета», составлял в среднем 0,06. Если бета для некоторого портфеля равна нулю, изменения его цены вообще не зависят от изменений рынка, и такой портфель называют рыночно-нейтральным. Стоимость портфелей с положительными значениями этого параметра увеличивается или уменьшается вместе с ростом или падением рынка. Чем больше бета, тем более сильными будут эти колебания. Значение бета для самого рынка принято считать равным 1,0. Портфели с отрицательными бета обычно изменяются в сторону, противоположную изменениям рынка. Наша избыточная доходность с учетом риска, то есть величина, на которую наша среднегодовая прибыль превышает доход от инвестиций со сравнимым уровнем риска (финансовые теоретики называют ее «альфа»), в среднем была равна 20 % в год. Это означает, что годовую доходность нашей фирмы за прошлые годы, равную (до вычета комиссионных) 26 %, можно представить в виде суммы трех слагаемых: 5 % за счет безрисковых операций с векселями казначейства, около 1 %, связанного с небольшой корреляцией с состоянием рынка, и оставшихся 20 %, той величины, на которую наша прибыль превосходит инвестиции со сравнимыми рисками.

Компьютеры вычисляют при помощи нашей модели «объективную» цену для акций каждой из приблизительно тысячи крупнейших компаний, бумаги которых наиболее активно торгуются на Нью-Йоркской и других американских фондовых биржах. Профессионалы рынка называют акции, которые продаются и покупаются в больших объемах, «ликвидными»; их преимущество состоит в том, что ими легче торговать, не вызывая при этом слишком сильного роста или падения их цены. В наши компьютеры поступают с бирж последние сведения о рыночных курсах, которые немедленно сравниваются с текущими объективными значениями, определенными по нашей модели. Если фактическая цена достаточно сильно отличается от объективной, мы покупаем недооцененные бумаги и продаем переоцененные.

Чтобы контролировать риски, мы ограничиваем сумму вложений в акции каждой отдельной компании. Наши предосторожности и меры по регулированию рисков, по-видимому, себя оправдывают. Суточные, недельные и месячные результаты нашей работы обладают «положительной асимметрией», то есть прибыльных дней, недель и месяцев у нас существенно больше, чем убыточных, причем размеры прибыли, как правило, значительно превышают размеры убытков.

Я просматриваю на экране своего компьютера интересные на сегодня позиции, в том числе акции, показывающие наибольший рост и наибольшее падение. Если рост или падение акций превышают обычные размеры, это легко заметить. Кажется, ничего аномального не происходит. Я прохожу по коридору в кабинет Стива Мидзусавы: он высматривает в своем терминале системы Bloomberg новости, способные оказать сильное влияние на акции, которыми мы торгуем. Если он обнаруживает такие события, – например, неожиданное объявление о слиянии, поглощении, разделении или реорганизации компаний, – он вводит в компьютер команду о внесении соответствующих акций в «список запретов». Это значит, что мы не открываем по ним новых позиций и закрываем те, что у нас уже есть.

Стив уговорил брокерское агентство, через которое мы проводим бо льшую часть своих операций, уменьшить ставку комиссии на 0,16 цента с акции. Это дает нам большую экономию. Весь наш пакет акций, участвующих как в длинных, так и в коротких сделках, обновляется приблизительно раз в две недели, то есть около двадцати пяти раз в год. При нынешнем масштабе нашей работы мы продаем каждый раз на 540 миллионов акций, полученных в результате длинных покупок, и покупаем взамен новые акции еще на 540 миллионов, так что суммарный торговый оборот составляет 1,08 миллиарда долларов. То же происходит и с короткими продажами, сделки по которым прибавляют к обороту еще 1,08 миллиарда. Поскольку этот цикл повторяется двадцать пять раз в год, за год мы проводим сделок на 54 миллиарда долларов, или 1,5 миллиарда акций[223]. Когда знаменитый менеджер хедж-фондов Майкл Стейнхардт уходил в отставку, многие были поражены, узнав, что за один год он провел сделки с миллиардом акций.

Скидка, о которой договорился Стив, экономит нам 1,6 миллиона долларов в год. Но наши брокеры все равно ежегодно получают от работы с нами 14,3 миллиона. Наше брокерское агентство понимает, как получить конкурентное преимущество.

Откуда взялось название «статистический арбитраж»? Классическая операция арбитража проводится с использованием двух взаимосвязанных позиций, сочетание которых дает гарантированную прибыль. Например, речь может идти о продаже золота в Лондоне по 300 долларов за унцию с одновременной покупкой его в Нью-Йорке по 290; это дает 10 долларов разницы с каждой унции. Если суммарная стоимость финансирования сделки, страхования и перевозки унции золота из Нью-Йорка в Лондон составляет 5 долларов, то гарантированная прибыль равна 5 долларам. Так работает арбитраж в исходной конфигурации.

Впоследствии этот же термин стали использовать для описания инвестиций с достаточно надежной нейтрализацией рисков и вероятной, если не гарантированной, прибылью. Возьмем пример так называемого арбитража по слияниям. Пусть компания А, курс акций которой равен 100 долларам, собирается купить компанию В, курс акций которой равен 70 долларам, с обменом каждой акции компании В на одну акцию компании А. Рынок немедленно реагирует на это известие, и акции компании А падают, скажем, до 88, а акции компании В вырастают до 83 долларов. Арбитражеры по слияниям покупают акции В по 83 доллара и заключают сделки короткой продажи акций А по 88. Если через три месяца сделка слияния успешно завершается, арбитражер со своей инвестиции 83 доллара получает 5 долларов, то есть 6 % прибыли. Но поскольку такая сделка может состояться только после утверждения надзорными органами и акционерами, существует риск убытков в случае неполучения такого утверждения и обратного изменения курсов А и В. Если акции компаний А и В вернутся на уровень, существовавший до объявления о слиянии, арбитражер потеряет на короткой продаже каждой акции А 100 – 88 = 12 долларов, а на покупке каждой акции В – 83–70 = 13 долларов, то есть всего 25 долларов, или 30 %, на инвестиции 83 доллара. Арбитражер может пойти на такой непропорционально большой риск, только если он уверен, что вероятность неудачного завершения сделки мала.

Наш портфель обладает снижающими риск особенностями арбитража, но в то же время его «длинная» и «короткая» части содержат такое большое количество акций, что мы рассчитываем на получение прибыли благодаря статистическому поведению большого числа благоприятных ставок. Эта ситуация подобна подсчету карт в блэкджеке, но в гораздо большем масштабе. Средняя сумма наших сделок равна 54 тысячам долларов, и в год мы проводим около миллиона таких сделок – по одной сделке за каждые шесть секунд времени работы биржи.

Возвращаясь в свой кабинет, я думаю о том, как возникло наше предприятие статистического арбитража. Когда я преподавал на финансовом отделении факультета управления УКИ, у меня было много интересных бесед с профессором Джеромом Бэзелом, кабинет которого был рядом с моим. Я пригласил его работать на полную ставку в Princeton Newport Partners. Одной из основных его обязанностей было руководство задуманной мною программой исследования рыночных показателей. Ни я, ни Джерри не верили в теорию эффективного рынка. Я получил множество свидетельств его неэффективности из игры в блэкджек, из истории Уоррена Баффетта и его друзей, а также из нашей ежедневной успешной работы в компании Princeton Newport Partners. Мы не спрашивали: «Эффективен ли рынок?» Нас больше интересовали другие вопросы: «Как и в какой степени проявляется неэффективность рынка?» и «Как извлечь из нее выгоду?».

Идея этого проекта состояла в изучении исторических данных по доходности ценных бумаг для выявления ее зависимости от различных характеристик, или показателей. В число нескольких десятков основных и технических параметров, которые мы рассматривали, входили показатель доходности, то есть отношение прибыли на акцию к цене акции, отношение ликвидационной или «балансовой» стоимости компании к ее рыночной цене и суммарная рыночная цена компании (ее «размер»). Сейчас этот подход хорошо известен и широко применяется, но в 1979 году он подвергался острой критике огромного множества ученых, считавших, что рыночные цены уже полностью учитывают всю эту информацию. Многие практические участники рынка не были с этим согласны. То время было благоприятным для нашего проекта, поскольку именно тогда стали доступными необходимые высококачественные базы данных и новые, более мощные компьютеры.

Нам повезло: один из наших исследователей[224] почти сразу нашел базовую идею, на которой основан статистический арбитраж. Он классифицировал акции по величине их роста или падения за последние две недели. Следующие несколько недель группа акций, которые выросли наиболее сильно, имела худшие показатели, чем рынок в целом, а группа акций с наибольшим падением – лучшие. В исторической перспективе покупка акций 10 %-го диапазона наибольшего падения и короткая продажа акций 10 %-го диапазона наибольшего роста приносила 20 % среднегодовой прибыли. Мы назвали эту систему аббревиатурой MUD, так как в ней использовались самые верхние (Most-Up) и самые нижние (Most-Down) акции. Работавший в УКИ математик Уильям Ф. Донохью шутил: «Торп, я советую вам покупать подешевле, а продавать подороже». Поскольку цена портфеля длинных покупок изменялась вместе с рынком, а цена портфеля коротких продаж – в обратную сторону, вместе эти две части практически компенсировали колебания рынка. Это позволяло нам получить рыночно-нейтральный портфель, чего мы и добивались. Но так как колебания стоимости этого портфеля тем не менее превышали обычные размеры наших инвестиций, мы пока что отказались от идеи статистического арбитража.

Хотя мы этого и не знали, пару лет спустя один изобретательный исследователь из компании Morgan Stanley разработал систему, похожую на нашу, но со значительно меньшей изменяемостью. Ее применение в торговле началось, по-видимому, в 1983 году. По мере расширения опыта автор этой системы действовал все увереннее и увеличивал объемы инвестиций. К 1985 году статистический арбитраж стал важной статьей доходов Morgan Stanley, но его первооткрыватель, Джерри Бамбергер, не получил ни признания за свое открытие, ни должного вознаграждения от фирмы[225]. В то время как его начальник, Нунцио Тарталья, продолжал расширять масштабы этого предприятия, разочарованный Бамбергер уволился из компании.

В рамках нашего плана по созданию очередных, более диверсифицированных прибыльных подразделений товарищество Princeton Newport Partners искало новых сотрудников, обладавших успешными стратегиями в области финансовой математики. Бамбергер, оказавшись без работы, обратился к нам. По его словам, его стратегия обеспечивала высокие обороты, рыночную нейтральность и низкие риски; в любой конкретный момент она предполагала одновременное наличие большого количества акций в сделках длинной покупки и большого количества акций в сделках короткой продажи. Это было очень похоже на нашу собственную стратегию статистического арбитража, так что, хотя нам были известны только общие характеристики его портфеля и мы ничего не знали о точных критериях выбора сделок, его методика нас заинтересовала. После того как я пообещал не разглашать информацию без согласия Джерри или пока она не станет общедоступной каким-либо другим образом, мы с ним встретились, и он объяснил мне, как работает его стратегия.

Джерри Бамбергер, высокий и подтянутый ортодоксальный иудей, отличался оригинальным подходом к решению проблем и склонностью к мрачноватой иронии. Несколько недель мы с ним проводили в Ньюпорт-Бич подробнейшие испытания его системы. Было решено, что, если результаты этих испытаний меня удовлетворят, мы обеспечим финансирование совместного с Джерри предприятия. Он приносил с собой бумажный пакет с завтраком, и в нем каждый раз оказывался сэндвич с тунцовым салатом. В конце концов я не удержался и спросил, как часто он ест на завтрак сэндвичи с тунцовым салатом. Джерри ответил: «Каждый день на протяжении последних шести лет». Джерри был заядлым курильщиком, а я совершенно не переношу табачного дыма – до такой степени, что мы не брали на работу курильщиков и не разрешали курить в офисе компании. Поэтому нам пришлось найти решение этой проблемы. Мы договорились о компромиссе. Каждый раз, когда Джерри нужно было покурить, он выходил в сад, расположенный на первом этаже нашего офиса. В климате Южной Калифорнии это не доставляло ему особых неудобств – зимой на Восточном побережье ему пришлось бы гораздо хуже.

Источником прибыли в системе статистического арбитража Бамбергера был тот же эффект самых верхних и самых нижних акций, который мы открыли в 1979–1980 годах. Мы хеджировали рыночные риски, но Джерри удалось добиться еще большего уменьшения риска путем индивидуальной работы с разными отраслями промышленности. Для измерения эффективности его системы в историческом масштабе и моделирования торговли в режиме реального времени мы использовали вычислительный центр Princeton Newport. В этом помещении площадью около 400 квадратных метров стояло оборудование общей стоимостью 2 миллиона долларов. В нем были массивы гигабайтных жестких дисков размером со стиральную машину, а также ленточные накопители и процессорные модули размером с холодильник. Все это было установлено на фальшполу, собранном из съемных панелей, под которыми змеились настоящие джунгли из кабелей, проводов и других соединений.

В вычислительном центре также была установлена собственная защитная система. В случае пожара воздух в нем автоматически заменялся за восемьдесят секунд на негорючий инертный газ. После этого в помещении не оставалось достаточного количества кислорода для горения – как и для дыхания. Мы проводили тренировки по быстрой эвакуации и включению подачи инертного газа вручную в случае необходимости.

Для середины 1980-х годов наше оборудование было весьма высокотехнологичным, но теперь благодаря огромному росту быстродействия компьютеров, их миниатюризации и удешевлению даже в сотовых телефонах можно хранить по нескольку гигабайт данных. Вычислительный центр был оборудован собственной системой охлаждения, поддерживавшей в нем температуру около пятнадцати градусов Цельсия, а также герметичными дверьми и пылевыми фильтрами для сохранения чистоты воздуха. Поскольку курильщики распространяют в воздухе мельчайшие частицы дыма в течение часа или даже более после курения – даже если выкурена была всего одна сигарета, – Джерри согласился, отпустив по этому поводу немало добродушных шуток, не заходить в вычислительный центр.

Когда я был полностью удовлетворен работой его системы, мы создали совместное предприятие – готовую компанию, работавшую в Нью-Йорке на средства PNP под управлением Джерри. Мы назвали ее BOSS Partners, по инициалам фамилии Бамбергера и названия Oakley Sutton Securities, организации, которую мы создали для помощи в работе PNP. Компания BOSS, имевшая в своем распоряжении от 30 до 60 миллионов долларов капитала, принесла в 1985 году от 25 до 30 % прибыли. Затем ее доходность постепенно снижалась и к 1988 году достигла приблизительно 15 %. Такое уменьшение доходности и усиление нападок Джулиани на принстонское отделение нашей компании привели к тому, что Джерри решил закончить свою работу на рынках ценных бумаг[226]. Он ушел на покой с заработанными к тому времени миллионами.

Тем временем я продолжал развивать методику статистического арбитража. По счастливой случайности мы начали операции с использованием моей усовершенствованной методики в январе 1988 года, то есть уже после краха 1987-го. Несмотря на падение индекса S&P 500 на 22 %, компания BOSS получила в октябре 1987 года 7 % прибыли. Компьютерные модели предсказывали, что наша новая система статистического арбитража тоже должна давать хорошие суточные показатели и рекордную месячную прибыль. Эта структура должна была устоять перед любыми катаклизмами.

Чтобы добиться еще более надежного управления рисками, я заменил введенное Бамбергером разделение по промышленным отраслям на статистическую процедуру, известную под названием факторного анализа. Факторами называют тенденции, общие для курсов акций нескольких, многих или всех компаний. Наиболее важен рыночный фактор, который определяет вероятность изменения цены каждых акций вместе с ростом или падением рынка. Можно считать, что суточная доходность любых акций состоит из двух слагаемых, одно из которых следует колебаниям рынка, а другое, так называемый «остаток», включает в себя все то, что не связано с этими изменениями. Финансовые теоретики и практики выявили множество таких факторов, позволяющих объяснить изменения цен финансовых инструментов. Некоторые из них, например принадлежность к определенным группам или промышленным отраслям (скажем, нефтяной промышленности или финансам), в основном влияют лишь на отдельные группы акций. Другие факторы, например состояние самого рынка, уровни процентных ставок по краткосрочным и долгосрочным кредитам или уровень инфляции, оказывают влияние почти на все акции.

Прелесть системы статистического арбитража заключается в том, что в ней можно обеспечить компенсацию влияния сколь угодно большого числа таких факторов. Ужесточение соотношения длинного и короткого портфелей делает суммарный портфель рыночно-нейтральным: свойственная длинной части тенденция к следованию изменениям рынка компенсируется противоположной тенденцией короткой части. Введение таких же ограничений по другим факторам позволяет сделать портфель нейтральным к инфляции, нейтральным к ценам на нефть и так далее. Разумеется, за это приходится платить: уменьшение риска сопровождается сужением выбора возможных составляющих портфеля. Теперь они могут быть только рыночно-нейтральными, инфляционно-нейтральными, нейтральными относительно цен на нефть и так далее. Таким образом, попытки уменьшения риска приводят и к уменьшению доходности.

Мы назвали новую систему STAR, по начальным буквам слов «статистический арбитраж». По требованию одного из наших инвесторов мы представили историю нашей торговли компании Barra, мировому лидеру в области финансовых исследований и разработки торговых систем. Ее специалисты протестировали систему STAR при помощи своей модели Е2, учитывающей пятьдесят пять отраслевых и тринадцать макроэкономических факторов, и заключили, что наша прибыль была в основном нейтральной относительно этих факторов и, по-видимому, не зависела от случайных удачных ставок.

То, что мы не остановились на модели Бамбергера, оказалось удачным решением, так как расчеты показывали, что ее доходность продолжала падать. Более того, получив хорошие результаты к концу 1987 года, компания Morgan Stanley, как сообщалось, увеличила свои инвестиции до 900 миллионов долларов в длинных сделках и такой же суммы в коротких продажах. Это неизбежно вызвало снижение прибыли всех торговцев, использующих ту же методику. По слухам, компания потеряла на этом от 6 до 12 %, после чего использование этой системы было прекращено.

Из группы численных систем Morgan Stanley, которая руководила программой статистического арбитража, стали уходить сотрудники. Одним из них был Дэвид Э. Шоу, бывший профессор информатики Колумбийского университета. На Уолл-стрит его привлекли для поиска выгодных рыночных возможностей при помощи вычислительной техники.

Весной 1988 года Шоу приехал на день в Ньюпорт-Бич. Мы обсудили его планы запуска усовершенствованной системы статистического арбитража. Компания PNP могла выделить 10 миллионов долларов, необходимые ему для создания предприятия. Его идеи нам понравились, но мы решили отказаться от этого проекта, так как у нас уже была хорошая система статистического арбитража. Шоу нашел других спонсоров, основал одну из наиболее успешных аналитических фирм на Уолл-стрит, а впоследствии стал членом президентского консультативного совета по науке. Опираясь на статистический арбитраж, ставший основным прибыльным направлением работы его компании, он распространял свою деятельность и на родственные области хеджинга и других типов арбитража (такие же меры предусматривал и бизнес-план PNP), привлекал к своей работе многочисленных перспективных ученых, работавших в области финансовой математики. В 2014 году Шоу занимал 134-е место в списке богатейших американцев журнала Forbes – его состояние было равно 3,8 миллиарда долларов. В частности, он принял на работу Джеффа Безоса, который, исследуя по поручению Шоу возможности для развития бизнеса, придумал в 1994 году концепцию книжного магазина в интернете. Затем он уволился и основал свою компанию Amazon.com. К 2014 году Безос, состояние которого выросло до 30 миллиардов, занял пятнадцатое место среди богатейших жителей США.

Когда в конце 1988 года деятельность PNP начала сворачиваться, мы сумели, несмотря на напряжение этого периода, разработать еще одну методику статистического арбитража, более простую и более действенную[227]. Но с учетом исчезновения PNP я стремился к упрощению своей работы. Мы сосредоточились на двух областях, в которых можно было работать с участием небольшого персонала: хеджировании японских варрантов[228] и инвестициях в другие хедж-фонды. Оба эти направления оказались успешными.

Я не планировал немедленно начать использовать нашу новую методику статистического арбитража и предполагал, что нововведения, постоянно появляющиеся у инвесторов, использующих родственные системы, постепенно приведут к уменьшению ее ценности, как это обычно и бывает. Четыре года спустя мой друг и бывший партнер Джерри Бэзел стал рассказывать мне о необычайно высокой доходности статистического арбитража. Помимо фирмы D. E. Shaw & Company их использовали, в частности, «кванты», ранее работавшие в компании Morgan Stanley и создававшие теперь свои собственные хедж-фонды, а также некоторые из моих бывших сотрудников по PNP. Я спросил у бывших работников Morgan Stanley, знают ли они, с чего началось использование статистического арбитража в их фирме. Никто из них этого не знал. Лишь до пары человек доходили слухи о безымянном легендарном «первооткрывателе» этой системы (это был, разумеется, Джерри Бамбергер) – настолько тщательно была уничтожена информация о его вкладе.

Джерри Бэзел сказал мне, что если наша система статистического арбитража по-прежнему действовала, то один из наших бывших инвесторов, многомиллиардная программа пенсионного страхования и участия в прибылях, в которой он в это время работал, хотела бы использовать бо льшую часть ее мощностей или даже все их. В любой системе фондовой торговли с преимуществом неизбежно существует ограничение объема средств, которые такая система может использовать, не теряя избыточной доходности. Одна из причин такого ограничения состоит в том, что покупка недооцененных финансовых инструментов обычно приводит к увеличению их цены, что уничтожает или сокращает искажение отклонения в их оценке, а короткая продажа переоцененных бумаг вызывает снижение их цены, также уменьшая несоответствия оценки. Таким образом, возможности выигрыша на рынке ограничены тем, как торговля такими ценными бумагами влияет на их рыночную цену.

Поскольку наша методика статистического арбитража была в основном компьютеризирована, мы со Стивом могли управлять средствами клиента при помощи очень небольшого штата сотрудников. Это оставляло бы мне достаточно времени для удовольствий моей собственной жизни. Мы решили взяться за это дело. Начало этого предприятия было вдохновляющим. Начиная с августа 1992 года, наша программа заработала без сбоев, сначала на моделях, а потом и с использованием реальных денег.

Кроме того, я хотел инвестировать свои собственные средства. Чтобы эти вложения были действенными и выгодными, я решил создать новое инвестиционное товарищество. В результате в августе 1994 года возникло товарищество Ridgeline Partners, инвестиции которого должны были осуществляться параллельно с управлением капиталами нашего корпоративного клиента. За восемь с четвертью лет работы этого товарищества среднегодовая прибыль вкладчиков с ограниченной ответственностью составила 18 %.

В приложении Д приведены результаты управления средствами крупного клиента, которого я ради конфиденциальности назову компанией XYZ. Индекс S&P 500 за этот же период показывает среднегодовой прирост 7,77 % при среднегодовом стандартном отклонении 15,07 %, что несколько ниже его долгосрочных показателей. Среднегодовая прибыль без долговой нагрузки компании XYZ до вычета комиссионных составляет 18,21 %, что превышает рост S&P более чем в два раза. Уровень риска, определенный как стандартное отклонение, равен 6,68 %. Отношение (среднегодовой) прибыли XYZ к риску равно 2,73 – более чем в пять раз выше, чем для S&P. Если считать, что средний рост трехмесячных казначейских векселей за этот период был равен 5 %, соответствующий коэффициент Шарпа для индекса S&P составляет 0,18, а для XYZ – 1,98.

На представленном в приложении Д графике сравнительных результатов компании XYZ видны две основные «эпохи». Первая из них, от 12 августа 1992 года до начала октября 1998 года, характеризуется устойчивым ростом. Вторая эпоха, охватывающая время с конца первой до 13 сентября 2002 года, показывает более высокую доходность, в том числе замечательный шестимесячный всплеск, произошедший сразу после краха просуществовавшего четыре года крупного хедж-фонда Long-Term Capital Management, название которого оказалось столь далеким от истины[229]. После этого всплеска, продолжавшегося в последнем квартале 1998-го и первом квартале 1999 года, скорость роста возвращается на остаток рассматриваемого периода к уровню первой эпохи. Однако уровень колебаний вокруг основного тренда остается более высоким[230].

Одной из причин такого увеличения изменчивости могли быть затянувшиеся выборы и небесспорное избрание Джорджа Буша-младшего. Кроме того, рост расходов и сокращение процентных ставок привели в это время к изменению экономического климата, перешедшего от профицита к огромному дефициту бюджета. Неопределенности добавили и такие события, как крах пузыря доткомов и теракты 11 сентября.

Мы брали с вкладчиков Ridgeline Partners по 1 % в год плюс по 20 % чистой новой прибыли. Мы добровольно уменьшали свои комиссионные в периоды, в которые собственная работа казалась нам неудовлетворительной. Таким образом мы вернули вкладчикам более миллиона долларов. Некоторые из алчных менеджеров нынешних хедж-фондов могут сказать, что такой возврат комиссионных был иррациональным с экономической точки зрения, но наши инвесторы были довольны, и на вступление в товарищество почти всегда была очередь. Большую часть времени прием новых вкладчиков в компанию Ridgeline был закрыт, а уже существующим партнерам часто не позволяли вкладывать дополнительные капиталы. Чтобы сохранить высокую доходность, мы иногда даже уменьшали оборот товарищества, возвращая вкладчикам часть их средств.

В отличие от менеджеров других хедж-фондов, на вступление в которые также существовали очереди, мы могли бы увеличить размеры своих комиссионных или ввести в оборот дополнительные капиталы, что привело бы к снижению доходов наших вкладчиков. Именно такое поведение основных партнеров, направленное на захват почти всей избыточной доходности с учетом риска (параметра альфа), а не на распределение ее между инвесторами, предсказывает экономическая теория. Вместо этого я предпочитал обращаться с вкладчиками с ограниченной ответственностью так же, как мне хотелось бы, чтобы обращались со мной, будь я на их месте.

В августе 1998 года хедж-фонд Long-Term Capital Management (LTCM), имевший 4 миллиарда долларов капитала, потерял почти все свои средства. Фонд имел большую долю заемных средств и угрожал объявить дефолт по контрактам на сумму около 100 миллиардов долларов. Кое-кто утверждал, что под угрозой оказалась вся мировая финансовая система. Федеральная резервная система признала LTCM системной организацией и договорилась с консорциумом банков и брокеров, каждый из которых был заинтересован в спасении LTCM с точки зрения собственных финансовых интересов, о выкупе ее долгов. Приблизительно в это же время пришла в упадок экономика нескольких азиатских стран, а Россия объявила дефолт по своим долгам.

Сочетание этих событий сильно увеличило волатильность финансовых рынков. Могут ли такие возмущения увеличить нашу потенциальную ставку прибыли или же они приведут к нарушению работы нашей системы статистического арбитража? Хедж-фонды пострадали сразу по нескольким причинам. Владельцы азиатских ценных бумаг понесли тяжелые потери. Финансовые учреждения резко утратили желание выдавать кредиты, и хедж-фонды с большим заемным капиталом были вынуждены ликвидировать свои позиции. Мы слышали о закрытии крупных позиций статистического арбитража. Эти слухи казались правдоподобными, так как такие позиции обладают высокой ликвидностью и их можно быстро продать для увеличения запаса оборотных средств. Подобное избавление от заемного капитала и кризис ликвидности как будто бы предвещали гораздо более крупномасштабное повторение такого же процесса в 2008 году.

Такой крупный исход из позиций статистического арбитража должен был, по нашим оценкам, привести к убыткам для нашего портфеля: когда другие торговцы продают те акции, которыми мы владеем, это приводит к снижению их цены и наши длинные позиции оказываются в убытке. Точно так же, когда другие игроки проводят короткую продажу акций, имеющихся в нашем портфеле, а затем снова покупают их, это поднимает цену акций, по которым мы проводим короткую продажу, и также приносит нам убытки. Однако после спада волны ликвидации портфелей можно было ожидать восстановления курсов. На самом же деле после небольшого спада, отмеченного в последние четыре дня сентября, октябрь начался с шести убыточных дней подряд, за которые стоимость нашего портфеля упала на 4,2 %. Это был самый крупный убыток, который мы когда-либо испытывали[231]. Поскольку дело происходило сразу после конца квартала, я подозреваю, что он был связан с вынужденной ликвидацией позиций статистического арбитража, предпринятой с целью получения оборотных средств для удовлетворения кредиторов. К счастью, предыдущий сентябрь был самым прибыльным месяцем в истории нашей компании.

Несмотря на неблагоприятное начало октября, нам удалось вернуть все убытки и продолжить выигрышную полосу, которая началась в сентябре. Она продолжалась целых шесть необычайно удачных месяцев, до конца февраля 1999 года. За это время мы заработали 54,5 %. В результате трудов за двенадцать месяцев простые вкладчики Ridgeline получили в августе 1999 года по 72,4 %. Эта прибыль была получена из рыночно-нейтральной системы, доля заемных средств в которой не превышала 2:1. Некоторые из наших вкладчиков спрашивали, видали ли мы когда-нибудь что-нибудь подобное. Я ответил, что за тридцать пять лет рыночно-нейтрального инвестирования я ни с чем подобным не сталкивался, но посоветовал им не привыкать к такой прибыли, так как мы вряд ли сможем получить такие же результаты в будущем.

В статистическом арбитраже было задействовано целых 400 миллионов долларов капитала Ridgeline и XYZ; управление с использованием других стратегий затрагивало еще 70 миллионов. Наибольший объем капитала в PNP составлял 272 миллиона долларов. В то время как максимальный штат PNP состоял из восьмидесяти сотрудников, в Ridgeline мы боролись со своими грозными конкурентами всего вшестером[232]. Некоторые из этих конкурентов имели сотни работников, в число которых входили десятки дипломированных специалистов по математике, статистике, информатике, физике, финансам и экономике. Наше предприятие отличалось высокой автоматизацией, экономичностью и доходностью.

Осенью 2002 года мы решили закрыть компанию. Хотя доходность и оставалась на вполне приличном уровне, в 2001 и 2002 годах она снизилась. Я считал, что это связано с огромным ростом активов хедж-фондов и соответствующим распространением программ статистического арбитража. Точно такое же положение я наблюдал в 1988 году, когда расширение программы статистического арбитража компанией Morgan Stanley, по-видимому, негативно сказалось на его доходности. Опыт большинства других хедж-фондов, работавших в том же «пространстве», по-видимому, подтверждал факт снижения доходности статистического арбитража[233].

Самая важная из причин, по которым было решено ликвидировать это предприятие, состояла в том, что время было для меня ценнее, чем получение лишних денег. Мы с Вивиан хотели общаться с нашими детьми и их семьями, путешествовать, читать и получать новые знания. В очередной раз настал момент изменить направление нашей жизни.

При этом у меня оставались по-прежнему интересные инвестиции, например вложения в преобразование обществ взаимного кредитования, которыми мы с моим сыном Джеффом занимались еще с 1990 года.

20

Скупка банков оптом и в розницу

Как-то раз в 1990 году мой предприимчивый сын Джефф позвонил мне и посоветовал заводить сберегательные книжки в обществах взаимного кредитования. Казалось бы, какой смысл вкладывать деньги под 5 %, когда я зарабатываю на них по 20? Джефф ответил: «А ты не хочешь получить кусочек от нескольких миллиардов ничьих долларов?» «Ну-ка, расскажи», – попросил я. И он объяснил, как работает эта схема.

В то время в США существовало несколько тысяч обществ взаимного кредитования. Вкладчики таких ассоциаций объединяют свои деньги, чтобы члены общества могли занимать их по мере необходимости, выплачивая проценты по этим займам тем, кто внес свои средства в общую копилку. Ассоциация находится в «совместной» собственности вкладчиков, что означает, что стоимость предприятия, растущая в процессе его деятельности, также «принадлежит» вкладчикам. Вкладчики приходят и уходят с течением времени, но после ушедших остается их доля предприятия. Никакого механизма извлечения этих средств не существовало.

Медленный, но грандиозный крах американской кредитно-сберегательной сферы, начавшийся в конце 1970-х и продолжавшийся в течение всех 1980-х годов, породил потребность в капиталах, необходимых для поддержания ослабленных учреждений на плаву, для использования новых возможностей, возникающих по мере ухода с рынка прогоревших банков, и для конкуренции с вновь возникающими более крупными, объединенными кредитно-сберегательными организациями.

Общества взаимного кредитования могут увеличить свой капитал только путем привлечения новых вкладчиков – а это дело медленное и ненадежное. В то же время их соперники, «акционерные» кредитно-сберегательные учреждения, – это корпорации, принадлежащие акционерам. Они могут получать дополнительный капитал на рынке, продавая по мере надобности свои акции. Столкнувшись с такими конкурентами, некоторые предприимчивые управляющие обществами взаимного кредитования решили «преобразовать» их в акционерные общества, и это запустило процесс извлечения миллиардов долларов, на которые до того никто не мог претендовать.

Вот как это делается. Представим себе гипотетическое общество взаимного кредитования «Волшебная палочка», или ВП, имеющее 10 миллионов долларов ликвидационной («балансовой») стоимости и чистую годовую прибыль 1 миллион долларов. Если бы банк ВП был акционерным банком и выпустил в обращение миллион акций, то каждая акция имела бы балансовую стоимость 10 долларов и приносила бы 1 доллар ежегодной прибыли, то есть 10 % балансовой стоимости. Предположим, что если бы такие акции ВП существовали, они торговались бы по балансовой стоимости, то есть по 10 долларов за акцию – как это и бывает в большинстве случаев.

Допустим, руководство ВП решило «преобразовать» ее в акционерную кредитно-сберегательную компанию и провести начальный выпуск миллиона акций по 10 долларов за акцию, на общую сумму 10 миллионов долларов. После такого первичного размещения акций (IPO) ВП получает 10 миллионов новых оборотных средств и еще имеет 10 миллионов акционерного капитала, ранее принадлежавшего вкладчикам, то есть новый суммарный акционерный капитал составляет 20 миллионов долларов. Теперь балансовая стоимость каждой акции включает в себя 10 долларов оборотных средств плюс еще 10 долларов, вложенных акционерами, то есть всего 20 долларов.

По какой цене эти новые акции будут продаваться на рынке? Вложенные акционерами средства дают по 10 долларов на акцию в соответствии с текущим рыночным курсом кредитно-сберегательных учреждений со сравнимым капиталом, а 10 долларов оборотных средств стоят еще 10 долларов. Следовательно, можно ожидать, что, когда публика осознает это положение, рыночный курс этих новых акций составит около 20 долларов.

Итак, двадцатидолларовая акция покупается за десять долларов. Кто от этого в проигрыше? Никто, но вкладчики, не купившие такого количества акций, которое соответствовало бы доле капитала, «принадлежавшей» им до IPO, лишаются некоторой части прибыли, которая переходит к вкладчикам, купившим больше. К счастью, IPO обычно устраивают так, чтобы предоставить вкладчикам возможности покупки, предпочтительные по сравнению с другими классами покупателей акций. Как правило, только один класс покупателей обладает еще более высоким приоритетом. Кто же это?

Правильно – инсайдеры: должностные лица, директора и служащие, имеющие опционы на покупку акций и программы льгот. Это позволяет инсайдерам приобрести часть капитала вкладчиков, в результате чего руководство организации оказывается чрезвычайно заинтересовано в таком ее преобразовании.

Предположим, что мы предусмотрительно успели стать вкладчиками ОВК «Волшебная палочка» до крайнего срока приема заявок на участие в IPO. Через некоторое время после этого крайнего срока банк объявляет о предполагаемом преобразовании, выбирает инвестиционный банк, которому будет поручено управление выпуском акций, и получает разрешение надзорных органов. В «Волшебной палочке» создают временный отдел, так называемый «центр преобразования», который выпускает пакет документации, содержащий проспект с условиями преобразования, информацию о группах, допущенных к покупке акций, и их уровнях приоритета, а также справочную информацию, в том числе финансовые отчеты банка за последние несколько лет. Входящий в пакет бланк заказа акций позволяет нам подать заявку на приобретение до 1 % выпускаемого миллиона акций, то есть до 10 000 акций[234], по 10 долларов за акцию. Мы переводим в центр преобразования 100 000 долларов, надеясь приобрести все 10 000 акций, но зная по опыту, что на практике мы можем получить любое число от 0 до 10 000. Через пару недель нам сообщают, что мы купили 9000 акций. По почте приходит акционерный сертификат, который мы помещаем на свой брокерский счет. Кроме того, мы получаем чек на 10 191,78 доллара. 10 000 долларов – это возврат денег за 1000 акций, которые мы заказали, но не получили, а 191,78 – проценты за период временного блокирования средств, из расчета 5 % годовых от наших 100 000 долларов за те 14 дней, которые ушли на завершение сделки.

Что происходит с ценой наших акций? Они начинают торговаться по 12 долларов и за несколько недель медленно растут в цене, доходя до 16, но оставаясь ниже 20 долларов за акцию, которые платят за акции сравнимых компаний, вышедших на рынок за некоторое время до нашей.

Цена акций не доходит до 20 долларов. Почему? Во-первых, чистый приток оборотных средств в «Волшебную палочку» был чуть меньше 10 долларов на акцию, потому что несколько процентов от суммы сделки получает инвестиционный банк. Поэтому новая балансовая стоимость акции несколько меньше 20 долларов и равна, скажем, 19,30. Во-вторых, рыночная цена акций ВП колеблется, а эта группа ценных бумаг в последнее время была несколько ослаблена. Среднее отношение курса к балансовой стоимости упало до уровня, чуть меньшего 1,0, что привело к уменьшению цены на несколько пунктов. В-третьих, руководству компании требуется некоторое время на эффективное размещение вновь поступивших средств, так что прибыль может достичь уровня 2 долларов на акцию только через год или два. Тем не менее всего за несколько недель мы получили прибыль 60 %.

С одной стороны, многие участники этой игры, так называемые «флипперы», извлекают свою прибыль уже через несколько дней и переходят к другим операциям. С другой стороны, я готов хранить акции хорошо управляемой компании месяцами или даже годами. Если их курс продолжает расти, приближаясь к балансовой стоимости, это приносит мне дополнительную прибыль. Кроме того, если подождать с продажей более года, прибыль превращается в доходы с долгосрочного капитала, которые облагаются меньшим налогом.

IPO кредитно-сберегательных обществ, как правило, выгодны для покупателей, но чаще всего их доходность не так высока[235], как в случае ВП. Краткосрочная доходность обычно составляет от 10 до 25 %, а в некоторых немногочисленных случаях возможны и небольшие убытки.

Существуют службы, помогающие покупателю оценить предлагаемые сделки и избежать участия в менее выгодных из них. Такую оценку можно провести и самостоятельно.

Мы с Джеффом открыли по нескольку сотен сберегательных счетов каждый. В некоторых случаях это можно было сделать по почте, но во многих учреждениях требовалось личное присутствие. Каждый раз, когда мы ехали куда-нибудь по делам, мы смотрели в своей базе данных, какие кредитно-сберегательные банки нам следует посетить.

В одном случае мы обнаружили один очень крупный кредитно-сберегательный банк, который казался готовым к преобразованию: выпуск его акций должен был быть весьма масштабным. Счет в этом банке можно было открыть только лично, а не по почте, что уменьшало число возможных конкурентов. Джефф уговорил меня и моего зятя Рича слетать на день в Даллас.

Когда мы пришли в банк, рядом с нами в очереди оказались некий самоуверенный тип из Беверли-Хиллз, лет тридцати с чем-то, и его подруга. Они тоже хотели открыть себе счета. Этот «человек в темных очках» вел себя подчеркнуто скрытно, как неумелый агент ЦРУ. Он завел с нами беседу, выяснил, что мы не местные, и поинтересовался, не играем ли мы в ту же игру с кредитно-сберегательными банками, что и он, крупный специалист в этом деле. Мы прикинулись простаками, и он с важным видом вручил нам свою визитную карточку. Я сохранил ее смеха ради и несколько месяцев спустя, когда в Newsweek появилась статья о моей финансовой деятельности, послал ему экземпляр журнала, приписав, что наша встреча в банке доставила мне немало удовольствия. Через год этот день, проведенный в Далласе, принес мне 85 тысяч долларов.

Открытие таких счетов было подобно высаживанию желудей в надежде вырастить из них дубы. Только это были довольно необычные желуди. Они могли оставаться в спячке месяцами и даже годами; некоторые из них так никогда и не пробуждались к жизни. Но время от времени, совершенно случайным образом, из земли то там, то тут вырастали могучие денежные деревья. Имело ли смысл содержать такую «плантацию»?

Сотни счетов, которые мы открыли, отвлекали средства от других инвестиций. Получая по сберегательным книжкам и депозитным сертификатам низкие проценты, мы жертвовали другими вложениями с ожидаемым доходом 10–15 %. Кроме того, следовало учесть накладные расходы и так называемую упущенную прибыль[236]. К счастью, работавшая в нашем офисе Джуди Маккой обеспечивала умелое и эффективное управление этим проектом. Урожай с нашей плантации кредитно-сберегательных счетов иногда приносил по миллиону долларов чистой прибыли в год. В последние два десятилетия такие операции постепенно сошли на нет. Общества взаимного кредитования завершили свое преобразование, и возможностей для инвестирования осталось мало. Другая причина снижения их доходности была связана с тем, что многие стали открывать такие счета, и прибыль разделилась между большим числом участников. Кроме того, инвесторы делали более крупные вклады на депозитные, сберегательные и текущие счета, надеясь получить при будущем преобразовании более крупную долю акций. Вложение более крупных капиталов привело к повышению стоимости участия в этой игре. Наши прибыли постепенно сокращались. Сейчас мы сохраняем уже открытые счета, но менее активно пытаемся открывать новые. Тем не менее даже четверть века спустя после того, как мы начали открывать такие счета, 2014 год оказался весьма прибыльным. В то же время другие мои инвестиции продолжали приносить доход. Одна из них была связана с компанией Berkshire Hathaway Уоррена Баффетта.

21

Последняя затяжка

В октябре 1969 года, после двенадцати успешных лет и в условиях огромной, по его мнению, переоценки рынка, Уоррен Баффетт изложил свою программу свертывания деятельности компании Buffett Partnership, Ltd. Партнеры должны были получить выплату, по меньшей мере 56 % которой составляли оборотные средства, небольшую часть в некоторых случаях – мелкие пакеты акций различных компаний, а остальное, предположительно от 30 до 35 %, акции двух компаний, предприятия розничной торговли Diversifi ed Retailing и текстильной компании из Новой Англии Berkshire Hathaway. Их акции также можно было обменять на оборотные средства. При этом Баффетт сделал следующее пессимистичное заявление: «Сейчас, впервые за всю мою инвестиционную карьеру, я считаю, что среднему инвестору остается небольшой выбор: либо поручить управление своими средствами, вложенными в акции, профессионалам, либо ограничиться пассивными вложениями в облигации».

Даже сейчас, перечитывая письмо Баффетта, я не нахожу в нем никаких намеков на то, что компания Berkshire Hathaway должна была стать преемником товарищества Уоррена – не находил я их и тогда. Их не нашел и Ральф Джерард, долгое время бывший одним из вкладчиков Баффетта, который нас и познакомил[237]. Из 100 миллионов долларов, распределенных среди партнеров, приблизительно 25 миллионов принадлежали самому Баффетту. В результате в его собственности оказалась почти половина акций Berkshire.

Компания Berkshire Hathaway была примером того, что Баффетт и его наставник Бенджамин Грэм называли «сигарным окурком»: его можно получить задешево, и его еще хватает на одну последнюю затяжку. Как рассказывал в 1990 году в своем фирменном скорописном стиле журнал Forbes[238]: «[Баффетт] купил текстильные заводы Berkshire Hathaway в 1965 году (по 12 долларов за акцию), распустил товарищество в 1969-м после тридцатикратного увеличения его капитала, решил использовать Berkshire Hathaway в качестве основной инвестиционной структуры[239]. Текстильное производство по-прежнему испытывало трудности (прекратило работу в 1985 году), но инвестиционная компания процветала».

После 1969 года я сосредоточился на работе Princeton Newport и не следил за судьбой Уоррена. Потом, в 1983 году, до меня дошли слухи об удивительном росте компании Berkshire Hathaway. Я не знал, что ей суждено стать инвестиционной структурой Уоррена, и перестал обращать на нее внимание еще в 1969 году. Тогда курс ее акций был равен 42 долларам, и найти желающих торговать ими было непросто. Теперь цена этих акций в публичном обращении превышала 900 долларов. «Окурок» превратился в целый хьюмидор гаванских сигар. Несмотря на то, что курс вырос за четырнадцать лет более чем в 23 раза, я купил свой первый пакет этих акций[240] по 982,50 доллара и с тех пор продолжал его наращивать. Обратный пример я получил в 2004 году из разговора с президентом одного банка в Сан-Франциско. Он упомянул, что его мать была вкладчиком Buffett Partnership, Ltd. и получила часть своей доли при закрытии товарищества акциями Berkshire stock. «Замечательно! – сказал я. – При теперешней цене [тогда она была что-то около 80 тысяч долларов за акцию] она должна быть очень богатой». «К сожалению, – ответил он, – она продала их по 79 долларов, с прибылью в несколько сот процентов».

Когда у меня спрашивали совета, я рекомендовал эти акции своим друзьям, родным и сотрудникам, предупреждая их, что эти бумаги нужно покупать для длительного хранения, причем в будущем у них могут случаться периоды волатильности. Я не давал таких советов тем, что не мог понять смысла такой покупки и кого могли испугать крупные падения цены. Реакция на такие события бывала иногда довольно обескураживающей.

В 1985 году работавшая у нас разведенная уборщица Каролина получила 6000 долларов в качестве компенсации после автомобильной аварии. Она хотела инвестировать эти деньги, чтобы позволить своим детям, которым было тогда пять и шесть лет, получить высшее образование. Несколько недель она упорно упрашивала меня дать ей совет, но я не соглашался, так как она совершенно не разбиралась в инвестициях и ценных бумагах. Поскольку знакомая гадалка пообещала ей, что я удвою или даже утрою ее средства, она не отступалась. Наконец, в момент слабости, я уступил, но взял с нее обещание, что, если она купит те акции, которые я ей порекомендую, она не будет их продавать, не посоветовавшись со мной. Благодаря любезности моего друга-брокера я смог устроить для нее сделку с низкими комиссионными, и она купила две акции Berkshire Hathaway (BRK) по 2500 долларов. Потом она перестала работать уборщицей, устроилась в офис, и мы потеряли друг друга из виду. Тем временем курс BRK рос и перед самым крахом октября 1987 года достиг приблизительно 5500 долларов за акцию. Впоследствии я узнал от того же брокера, что Каролина продала свои акции около нижней отметки, достигнутой во время этого кризиса, по 2600 долларов. Шестнадцать лет спустя, в первом квартале 2003 года, когда ее дети могли бы уже заканчивать институт, цена одной акции составляла от 60 до 74 тысяч долларов[241].

В мае 2003 года мы с женой, нашей старшей дочерью Рон, ее мужем Брайаном, их дочерью Эвой и нашим сыном Джеффом решили по предложению Джеффа съездить на ежегодное собрание акционеров. Оно, как всегда, проходило на родине Уоррена, в городе Омаха, Небраска. Я заранее написал Уоррену о нашем приезде и упомянул, что семилетняя Эва, которая тоже была акционером компании, хочет задать ему несколько вопросов. Хотя мы не общались с 1969 года, он сохранил приятные воспоминания о наших встречах и просил передать Эве, что будет «зубрить», чтобы подготовиться к ее вопросам.

Собрание акционеров было назначено на утро субботы, а мы прилетели в четверг и собирались разъехаться в воскресенье и понедельник. Ежегодное собрание акционеров, бывшее за тридцать лет до того очень небольшим мероприятием, выросло в огромное многодневное празднество с участием «беркширских миллионеров», получившее неофициальное название «Вудстока для капиталистов».

Мы начали с осмотра целого набора компаний группы Berkshire, в том числе Dairy Queen (сети магазинов мороженого), Borsheims (крупнейшего независимого ювелирного магазина, который предлагал акционерам специальные цены «выходных ежегодного собрания»), Nebraska Furniture Mart (крупнейшего независимого мебельного магазина) и конечно же любимой всеми в Калифорнии кондитерской фабрики See’s Candies. Все многочисленные и разнообразные работники компаний Berkshire, с которыми мы встречались, казались знающими, вежливыми и хорошо обученными. Само осознание этого нетривиального факта стоило путешествия (особенно с учетом размера нашей доли акций компании). В пятницу вечером мы отправились в любимый ресторан Баффетта, Gorat’s Steak House, где нам подали восхитительный большой бифштекс на косточке с гарниром за… 18,95. Поскольку в субботу вечером там проводился банкет акционеров, на котором должен был быть сам Баффетт вместе со своим деловым партнером Чарли Мангером, мы забронировали себе места и на этот вечер.

Субботнее собрание начиналось в 7:30 утра – первым участникам показывали видеоматериалы. Мы предпочли поспать подольше и пришли в Городскую аудиторию Омахи незадолго до 9:30, когда на сцене должны были появиться Уоррен и Чарли. По дороге мы встретили несколько невнятно кричащих пикетчиков – возможно, первых в своем роде. Судя по их плакатам, они обвиняли Уоррена и его компанию в поддержке детоубийства. Они демонстрировали кровавые фотографии абортированных зародышей и утверждали – безосновательно, – что компания поддерживает аборты. Неожиданные последствия таких протестов описаны ниже.

Увидев, что главная аудитория забита толпой численностью четырнадцать тысяч человек, мы вместе с еще двумя тысячами участников перешли в дополнительный зал. Оттуда мы наблюдали на огромном телевизионном экране, как Уоррен и Чарли представили сжатый отчет о предыдущем годе работы Berkshire, а затем стали отвечать на вопросы. В зале было десять микрофонов, при каждом из которых был длинный список желающих выступить. В самой короткой очереди, которую нам удалось найти, Эва оказалась девятой. Час спустя стало очевидно, что обмен вопросами и ответами идет так медленно, что до нее очередь не дойдет. По пути к выходу мы прошли через обширную выставку продукции разнообразных компаний группы. Тут можно было купить конфеты See’s Candies или, например, энциклопедии. За 8 долларов желающие могли сфотографироваться с картонным изображением Уоррена. Как сказала Вивиан: «Даром тут ничего не раздают».

Компания Berkshire, начинавшая в 1960-х годах с простого накопления акций, превратилась в конгломерат из трех основных частей. Во-первых, она владеет пакетами обыкновенных акций таких компаний, как Coca-Cola, Gillette и The Washington Post. Во-вторых, есть компании, в которых ей принадлежат полные или контрольные пакеты, например Wesco Financial, World Book Encyclopedia и Clayton Homes. В годовом отчете за 2003 год перечислено шестьдесят шесть таких компаний, в которых работают 172 000 сотрудников. Уоррен и Чарли управляют ими из своего корпоративного офиса, штат которого «раздулся» до шестнадцати человек. Третья, и, быть может, самая важная часть корпорации – это ее страховой сегмент, состоящий в основном из страховой фирмы GEICO и компании вторичного страхования General Re.

Мы пообедали и посетили выставку компании NetJets, устроенную в местном аэропорту. В субботу вечером мы вернулись в ресторан Gorat’s. Тот же ужин с бифштексом, который мы заказывали в пятницу, стоил теперь на три доллара дороже – «специально для акционеров». В нашем зале программу без особого энтузиазма вел Чарли Мангер, и я напомнил ему одну историю из времен его молодости. Чарли был студентом юридического факультета Гарварда и, как выяснил мой друг Пол Маркс, который учился там же на несколько лет позже, стал местной легендой. Многие утверждали, что он был самым умным из всех студентов за историю факультета. Рассказывали, что еще на первом курсе Чарли регулярно наводил ужас на преподавателей. В одном легендарном случае[242] преподаватель стал задавать Чарли вопросы по делу, которое они рассматривали, – а Чарли материалов этого дела не читал. Чарли немедленно ответил: «Сэр, расскажите мне о фактах, и я расскажу вам, что говорит закон». Ставя автограф на мое меню, Чарли печально сказал: «Это было давно… очень давно».

Город Омаха неожиданно оказался очень приятным местом. Большая часть населения этого типичного для Среднего Запада населенного пункта, пик развития которого пришелся на начало прошлого века, переселилась в пригороды, в результате чего у Омахи образовался тихий и просторный центр. В воскресенье мы сходили в местный музей изящных искусств, в котором шла замечательная выставка фотографий Говарда Баффетта, сына Уоррена. Интересным оказался и зоопарк с двумя большими отдельными зонами, накрытыми куполами. Днем в воскресенье завыли сирены предупреждения о торнадо, и всех, бывших в нашей гостинице, отвели в подвальный спортивный зал. Пока мы пережидали бурю, я занимался на тренажерах, а мой зять Брайан Тиченор отправился на четвертый этаж и смотрел в окно, как горизонтальные стрелы высотных подъемных кранов со своими противовесами свободно крутятся на своих вертикальных мачтах. Таким образом их защищают от разрушения в случае торнадо. Сменяющие друг друга волны низкого и высокого давления приводили к тому, что банка лимонада, которую он держал в руке, то начинала бурно шипеть, то снова затихала. Торнадо беспорядочно гуляло по городу, причиняя то там, то тут мелкие повреждения. Торнадо терроризируют жителей «ураганного пояса», расположенного в центре Соединенных Штатов региона, простирающегося от Омахи до Далласа, в среднем восемьдесят раз в год – чаще, чем в любом другом месте мира.

Все авиарейсы из Омахи были отменены. Тридцать тысяч человек, приехавшие на собрание Berkshire, не сумевшие улететь, стремились как можно скорее выбраться из города, так что похоже было, что мы застрянем там как минимум на двое суток. Мы собрали семейный совет, и менее чем через час Джефф забронировал для нас частный самолет. На следующее утро мы за десять минут доехали до аэропорта и уже через несколько минут были на борту самолета – без ожидания, без очередей, без неразберихи с багажом, без детекторных рамок и обысков службы безопасности. Нам были предоставлены два мотора, два пилота, стюардесса и прекрасный обед. Когда семилетняя Эва заявила, что больше не хочет летать по-другому, она выразила общее мнение. Если дорога от Ньюпорт-Бич в Калифорнии до Омахи заняла у нас десять часов, считая несколько часов вызванной грозой задержки вылета из Далласа, то обратно домой мы добрались всего за два часа.

Долгие годы в компании Berkshire работала ориентированная на акционеров программа благотворительных взносов. Каждый год компания предоставляла каждому акционеру категории А возможность выделить по X долларов на благотворительность. Величина X начиналась с 1 доллара и постепенно выросла приблизительно до 18 долларов с акции. Акционеры распределяли свои взносы между благотворительными организациями, которые выбирали они сами, а не руководство компании, а компания переводила им средства. Программа была закрыта в результате протестов борцов с абортами на этом ежегодном собрании и родственного им бойкота компании Berkshire. В результате этих выступлений прекратились взносы акционеров не только в организации, поддерживающие контроль рождаемости, но и в другие благотворительные учреждения, в том числе и те, которым сочувствовали сами протестующие.

Чтобы решить, следует ли покупать акции Berkshire, можно провести небольшой анализ. Как уже было сказано, компания состоит из трех основных частей. В первую входят позиции в котируемых компаниях – Coca-Cola, The Washington Post, Gillette и т. п. Их акции ежедневно оцениваются на рынках ценных бумаг. Находится ли стоимость портфеля Баффетта выше, ниже или на уровне рыночной цены? Имеет ли смысл переплачивать за умение Баффетта выбирать момент рыночной операции и акции для использования в ней?

Вторую часть составляют многочисленные компании, находящиеся в полной собственности Berkshire, такие как See’s Candies, Clayton Homes и NetJets. Их можно оценить, применив к их финансовым отчетам принципы анализа ценных бумаг[243] и учитывая скорость роста таких компаний, «стоимость франшизы» и качество работы их руководства.

Третий компонент – это страховые компании, основной из которых является компания GEICO. Чтобы оценить эти компании, не котирующиеся на биржах, в дополнение к такому же анализу ценных бумаг мы используем величину так называемого «свободного резерва». Его составляют средства, уплаченные в виде страховых премий и предназначенные для покрытия будущих страховых выплат. Баффетт инвестирует эти средства и получает прибыль, значительно превосходящую предполагаемые размеры выплат. Пока Уоррен получает опережающие доходы со свободного резерва и не отступает от своей обычной практики, в соответствии с которой он продает страховые полисы, когда на них устанавливаются высокие цены, и отходит в сторону, когда конкуренты сбивают эти цены, стоимость акций Berkshire растет. До 2008 года у Баффетта на протяжении нескольких лет был избыток в целых 40 миллиардов долларов неинвестированных оборотных средств, так как Баффетт считал, что биржевые курсы в целом были завышены. В течение этого периода наличие таких «неподвижных денег» замедляло рост курса Berkshire. Когда в 2008 году рынок обрушился, Уоррен запустил эти средства в дело.

По мере роста компании Berkshire, как и предсказывал Баффетт, его преимущество по сравнению с индексом S&P 500 уменьшалось. Это видно из таблицы 2, которая охватывает годы моего участия в акциях компании. Преимущество становится все меньше в каждом следующем периоде. В будущем опережать индекс будет еще труднее. Существует также ценовой риск, связанный с неопределенными последствиями того момента, когда сам Баффетт перестанет управлять компанией Berkshire. Хотя его преемники, по всей вероятности, будут необычайно талантливы, курс акций может резко упасть, возможно, на продолжительное время.

Таблица 2. Совокупный доход по акциям категории А компании Berkshire Hathaway за три последовательных периода[244] в сравнении с S&P 500

Вскоре после покупки акций Berkshire я начал вкладывать часть своих доходов, полученных от работы PNP, в другие хедж-фонды. Развитие связей с некоторыми из умнейших и богатейших людей на Уолл-стрит, обмен информацией и деловыми возможностями также позволили мне выгодно разнообразить мой собственный инвестиционный портфель.

22

Хеджирование ставок

Считается, что хеджирование ставок страхует от катастрофических убытков. Но когда наступила рецессия 2008 года, многие инвесторы хедж-фондов понесли тяжелые потери. Масштабы охватившего весь мир краха кредитной системы и цен активов превышали все спады, случавшиеся со времен Великой депрессии. Цены на недвижимость рухнули, индекс S&P 500 упал на 57 % по сравнению с максимумом 9 октября 2007 года, а размеры частного капитала жителей США снизились с 64 до 51 триллиона долларов. Мелкие инвесторы, в том числе моя племянница и работавшая у меня уборщица, наблюдали падение курсов акций, лежавших на их индивидуальных пенсионных счетах, и спрашивали, не нужно ли им избавиться от этих акций. Многим инвесторам пришлось продавать, и в их числе оказался и богатейший в стране университетский фонд[245]: благотворительный фонд Гарварда, который в начале 2008 года оценивали в 36,9 миллиарда долларов, отчаянно нуждался теперь в оборотных средствах.

Хедж-фонды, которые должны были обеспечить защиту своих клиентов от таких спадов, потеряли в среднем по 18 %[246]. Тем не менее Джеймс Саймонс из фирмы Renaissance Technologies, самый высокооплачиваемый менеджер хеджфонда, заработал 2,5 миллиарда. Двадцать пять ведущих менеджеров хедж-фондов получили в общей сложности 11,6 миллиарда – а в 2007 году эта цифра была равна 22,5 миллиарда долларов[247].

С момента окончания работы Princeton Newport Partners прошло двадцать лет, и хедж-фонды распространились повсеместно. Их число во всем мире достигло десятка тысяч, а совокупный капитал оценивался в 2 триллиона долларов. В число их состоятельных инвесторов по всему миру входили частные лица, тресты, корпорации, программы пенсионного страхования и участия в прибылях, фонды и благотворительные организации. Крах 2008 года нанес сильный удар по отрасли хедж-фондов. Было потеряно четыреста миллиардов долларов. Это вызвало прошедшую по всему миру волну изъятий средств инвесторами, разозленными этими потерями, которых не должно было быть. Многие из них были потрясены, когда фонды отказались вернуть им оставшиеся деньги.

Экономика постепенно восстанавливалась, рынок рос, и инвесторы забыли о том, что случилось с ними в 2008–2009 годах. К 2015 году совокупный капитал хедж-фондов вырос до новой рекордной отметки 2,9 триллиона долларов. Комиссии за управление активами[248], составлявшие от 1,5 до 2 %, приносили менеджерам фондов 50 миллиардов долларов. Их доля прибыли давала еще около 50 миллиардов. Эти 50 миллиардов поощрительного вознаграждения должны соответствовать 20 % прибыли, остающейся после вычета всех остальных расходов. Однако инвесторы в целом платят по более высокой ставке. Чтобы понять, почему это так, рассмотрим пример двух воображаемых фондов, каждый из которых имеет в начале года по миллиарду долларов. Пусть один из фондов получает 300 миллионов чистой прибыли, а второй оказывается на 100 миллионов в убытке. По ставке 20 % от прибыли первый фонд получает 60 миллионов поощрительного вознаграждения, а второй не получает ничего. Если сложить результаты обоих фондов, то получится, что инвесторы выплачивают с 200-миллионной прибыли 60 миллионов, то есть 30 % от совокупных прибыли и убытков.

В компании Princeton Newport прирост средств за счет притока нового капитала шел медленно и зависел от результатов нашей работы. За следующие сорок лет ситуация в этой борьбе за фонды изменилась самым радикальным образом. Самым модным из новых рубежей в области вложения денег стали так называемые альтернативные инвестиции. Начиная с конца 1990-х годов можно было буквально вывесить объявление об открытии хедж-фонда, и перед ним тут же образовывалась очередь инвесторов длиной в квартал. В хедж-фонде со скромным капиталом 100 миллионов долларов и совокупным доходом 10 % (то есть 10 миллионов долларов) годовых менеджер или основной партнер может получать фиксированную комиссию за управление фондом в размере 1 % от 100 миллионов – миллион долларов в год. Кроме того, менеджер получает 20 % от оставшихся 9 миллионов прибыли, то есть еще 1,8 миллиона, в качестве поощрительной премии: всего 2,8 миллиона долларов в год. Часть этой суммы, скажем, 1 миллион, уходит на оплату расходов, и в результате остается (до вычета налогов) чистый доход в размере 1,8 миллиона долларов. Оставшиеся 7,2 миллиона получают инвесторы или вкладчики с ограниченной ответственностью: таким образом, их годовой доход составляет 7,2 %.

На совокупную долю основных партнеров аналогичного фонда с миллиардным капиталом – а таких существуют десятки – может приходиться в десять раз больше, 28 миллионов долларов в год. Даже мелкий хедж-фонд с капиталом 10 миллионов при соответствующих ставках комиссионных, размерах расходов и прибыли приносит основному партнеру (если он один) 280 тысяч в год. Из этого ясно, что управление хедж-фондом позволяет очень сильно разбогатеть. С учетом такой выгоды неудивительно, что многие из (предположительно) лучших в отрасли инвесторов занялись именно управлением хедж-фондами.

По-видимому, общее мнение отраслевых исследований доходов инвесторов хедж-фондов[249] сводится к тому, что с учетом рисков хедж-фонды в среднем приносят своим инвесторам дополнительную прибыль, но ее размеры сокращаются по мере роста этой отрасли. Более поздние аналитические исследования[250] утверждают, что результаты в среднем хуже, чем можно судить по отчетности. Хедж-фонды вносят результаты своей работы в профессиональные базы данных на добровольной основе. Успешные игроки, как правило, гораздо более склонны сообщать о своих достижениях, чем проигравшие. По результатам одного из исследований[251] это привело к двукратному завышению среднегодовой прибыли хедж-фондов в целом за период с 1996 по 2014 год, с фактических 6,3 % до 12,6 %, представленных в отчетности.

Далее в той же работе указывается, что если годовую прибыль подсчитать с нормировкой на объемы инвестиций, то доходность оказывается «лишь незначительно выше, чем безрисковая доходность [по облигациям Федерального казначейства США]». Еще одна причина того, что отчеты по этой отрасли выглядят лучше, чем реальные результаты, получаемые инвесторами, состоит в том, что в этих отчетах более высокие в процентном выражении значения доходности прошлых лет, когда совокупные размеры инвестиций в хедж-фонды были меньше, объединяются с более низкими нормами прибыли более позднего периода, в течение которого хедж-фонды управляли гораздо большими капиталами.

Получить преимущество путем правильного выбора акций трудно. Но хедж-фонды – это такие же компании, как те, акции которых торгуются на биржах. Можно ли выбирать хедж-фонды более успешно, чем мы выбираем акции?

Инвесторы хедж-фондов также не застрахованы от крупномасштабных катастроф. Весной 2000 года одна из крупнейших в мире групп хедж-фондов под управлением Джулиана Робертсона, главным учреждением которой был Tiger Fund, понесла тяжелые убытки и объявила о своем закрытии. Капитал фондов Робертсона, очень небольшой в начале их работы в 1980-х годах, вырос к моменту краха до 22 миллиардов долларов. В конце концов рыночные потери в сочетании с отзывом средств клиентов привели к уменьшению их капитала до 7 миллиардов, причем ожидалось, что вкладчики продолжат забирать свои вложения. Робертсон, утверждавший, что инвестирует по стратегии стоимости, винил во всем иррациональное поведение безумных рынков высоких технологий. Как сказал бы Шекспир[252]: «Не рынки, милый Брут, а сами мы виновны…»[253].

Пару месяцев спустя еще одна из крупнейших в мире групп хедж-фондов, работающая под управлением Джорджа Сороса и его сотрудников, головным фондом которой был Quantum Fund, объявила о серьезных убытках. Большинство ее инвесторов отозвали свои средства. Это предприятие, капитал которого резко уменьшился по сравнению с максимальным уровнем, достигавшим более 20 миллиардов долларов, прошло реструктуризацию и было преобразовано в систему управления собственными средствами Сороса. Позиция Сороса и его основного партнера Стэнли Дракенмиллера была зеркальным отражением положения Робертсона: они играли как раз на акциях высокотехнологичных компаний. Тем временем компания Van Hedge Fund Advisors опубликовала статью[254] под заголовком «Хороший год для хедж-фондов» (Good Year for Hedge Funds), в которой было объявлено, что предыдущий, 1999 год был лучшим по результатам роста индекса хедж-фондов компании с самого начала их деятельности в 1988 году: +40,6 % в США и +37,6 % на офшорных рынках. Сорос вскоре оправился от удара. Его личный заработок составил в 2008 году 1,1 миллиарда долларов, но в этом году это позволило ему занять лишь четвертое место среди менеджеров хедж-фондов[255].

Следует ли инвестировать в хедж-фонды? Прежде всего нужно определить, способны ли вы на это с экономической точки зрения. Хотя в большинстве случаев для вступления в такие фонды требуется вклад не менее 250 тысяч долларов, некоторые вновь создаваемые фирмы, только начинающие собирать средства, опускают этот порог до 50 или 100 тысяч. Требование такого существенного начального взноса возникло по историческим причинам. В свое время хедж-фонды, число вкладчиков которых не превышало ста, могли воспользоваться некоторыми исключениями из нормативных правил, дававшими им большую свободу в расширении спектра инвестиций. Но в таких условиях, чтобы получить капитал в несколько десятков или сотен миллионов долларов, фонду приходилось стараться не потратить эту квоту вкладчиков на мелких инвесторов.

Впоследствии КЦББ подняла этот порог для некоторых случаев до пятисот партнеров. Многие хедж-фонды принимают в свои члены только аккредитованных инвесторов. В случае частного лица этот термин означает человека, семья которого имеет чистую стоимость активов не менее миллиона долларов или доход не менее 200 тысяч долларов за каждый из последних двух лет, причем такой же должен ожидаться и в текущем году. Этим требованиям соответствует множество кандидатов. По оценкам, в 2013 году от пяти до восьми миллионов из ста миллионов американских семей имели чистую стоимость активов 1 миллион долларов или более.

Затем нужно определить, имеются ли у вас или у агента, которому вы поручаете действовать от вашего имени, достаточные знания. Как показала схема Понци стоимостью 65 миллиардов долларов, осуществленная Бернардом Мейдоффом, 13 тысяч инвесторов и их консультантов не произвели даже элементарной предварительной проверки, так как считали, что это наверняка сделали другие инвесторы. Здесь возникает та же проблема, что и в случае покупки акций, облигаций или паев в паевых фондах. Нужно обладать информацией, достаточной, чтобы определить убедительные, обоснованные причины, по которым предлагаемое вложение лучше, чем обычные пассивные инвестиции, например, в индексные фонды акций или облигаций. Используя этот критерий, вы увидите, что инвестиционные возможности, которые можно считать более выгодными, чем вложения в индексы, встречаются нечасто.

Также следует учитывать налоги. Американские хедж-фонды, как и большинство программ активного инвестирования, находятся в невыгодном положении с точки зрения налогообложения. Высокий оборот их деятельности порождает краткосрочные приобретения и потери капитала, которые облагаются налогом по более высокой ставке, чем ценные бумаги, находящиеся в собственности более года.

В случае инвесторов, освобожденных от уплаты налогов, участие в занимающих средства американских хедж-фондах (но не их клонах, зарегистрированных за пределами США) приводит к обложению налогами плательщиков, освобожденных от других налогов: это касается прибылей, убытков и доходов, полученных с использованием заемных средств. Речь идет о так называемом налогооблагаемом доходе от неосновных видов деятельности (Unrelated Business Taxable Income, UBTI).

Если вы специалист в какой-либо области, попробуйте найти фонды, в оценке которых будут полезны ваши знания. В списках любой информационной службы по хедж-фондам обычно перечисляется не менее тысячи из нескольких тысяч существующих фондов. Такие службы и источники информации, которые можно найти в интернете, начиная с Википедии, классифицируют хедж-фонды по типам активов. Другим критерием классификации может служить методика работы: фундаментальная, с использованием экономических, а не технических данных, с использованием только данных по ценам и объемам; численная (при помощи компьютеров и алгоритмов) или классическая; по принципу «снизу вверх» (на основе анализа отдельных компаний) или «сверху вниз» (с рассмотрением более общих экономических переменных). В число других важных характеристик относятся ожидаемая доходность фонда, уровень риска, а также корреляции выплат с доходностью по другим классам активов. Так, доходы, получаемые из фондов, эксплуатирующих тенденции цен на товарные фьючерсы, как правило, слабо коррелируют с поведением рынка. В связи с этим они могут быть полезны с точки зрения сокращения колебаний суммарной стоимости инвестиционного портфеля. Существуют фонды инвестиций в акции, занимающиеся только длинными покупками или только короткими продажами. Рыночно-нейтральные фонды (подобные PNP и Ridgeline) стараются исключить корреляцию своей прибыли с поведением рынка.

Фонды также могут специализироваться на определенных географических областях или странах, находящихся на конкретных уровнях финансового и экономического развития, в том числе на так называемых формирующихся рынках, или же на отдельных секторах экономики – например, биотехнологиях, золоте, нефти или недвижимости.

Кроме того, можно выбрать «фонд фондов», то есть хедж-фонд, инвестирующий средства в портфель, состоящий из других хедж-фондов, подобно тому, как паевые фонды инвестируют в портфели акций. Руководство такого фонда занимается оценкой других хедж-фондов. В дополнение к прямой оплате услуг хедж-фондов такой фонд или его менеджеры взимают комиссионные второго уровня, обычно составляющие 1 % в год плюс 10 % прибыли.

Было бы странно ожидать, чтобы такие в целом умные люди, как менеджеры хедж-фондов, не понимали выгод обмана. На самом деле хедж-фонды часто начинают с небольшого капитала и показывают великолепные результаты, а потом, по мере роста, становятся совершенно обыкновенными.

Один из применяемых для этого методов также используется при запуске новых паевых фондов. Иногда менеджеры фондов запускают работу нового фонда с небольшого капитала. Затем они наполняют его популярными IPO (акциями первичных выпусков), которые предоставляют им брокеры в награду за большие объемы сделок, которые они уже проводили через давно существующие фонды. В течение этого процесса «надувания лошади» новый фонд остается закрытым для широкой публики. Когда же он накапливает блестящую историю сделок, его делают общедоступным. Привлеченная такими поразительными результатами публика устремляется в фонд, принося его руководству большой базовый капитал, с которого те собирают немалые комиссионные. Брокеры, предоставившие акции выгодных IPO, зарабатывают на мощном потоке новых сделок, которые они получают от успешных менеджеров нового фонда. Поскольку имеющегося количества популярных IPO не хватает для поддержания высокой доходности после увеличения фонда, его результаты снижаются до посредственного уровня. Однако организаторы фонда могут использовать другие популярные IPO для создания следующего нового фонда с потрясающими показателями, и так далее.

В 1999 году КЦББ наконец начала принимать меры, которые привели к первому случаю увольнения одного хорошо известного менеджера фондов за участие в подобных играх[256].

Как сообщают, ориентированный на рост фонд этого менеджера, признанный в 1996-м лучшим в своей категории, но закрытый для широкой публики, имел на тот момент всего несколько сотен тысяч долларов капитала, причем более половины от 62 % прибыли, полученной им за первый год работы, поступило за счет тридцати одного пакета популярных IPO! Когда в феврале 1997 года менеджер сделал свой фонд общедоступным, в него стремительно хлынули деньги, но о применении IPO для «надувания» результатов фонда так и не было сообщено.

Разумеется, снижение показателей до посредственных может быть связано и с другими причинами. Менеджеру, пытающемуся привлечь внимание инвесторов, обычно требуются хорошие начальные результаты или другие убедительные аргументы, например, основанные на уже существующей репутации или хорошем бизнес-плане. Иногда хватает и интенсивной рекламы. Некоторым менеджерам на начальном этапе может просто повезти: например, если они запустили «фонд роста» в конце 1990-х годов и купили некоторое количество акций интернет-компаний, скажем, AOL или Amazon. com. Но со временем результаты таких везучих менеджеров обычно спадают[257].

У администраторов хедж-фондов есть способы получать значительно больше, чем те 20 %, которые обычно оговариваются в качестве ставки их комиссии. Один из таких методов я называю «Либо мы выиграем, либо вы проиграете». Его принципы можно понять на примере случая 1986 года, когда я проводил собеседование с состоятельным менеджером хедж-фондов, чтобы решить, следует ли компании OSM Partners, моему фонду хедж-фондов, вкладывать в них средства. Времена были хорошие, группа этого менеджера процветала, и он предложил мне уйти из PNP и перейти к нему, забрав с собой сотрудников и накопленный опыт. Он предлагал комиссионные по ставке, в два раза меньшей, но с управлением гораздо более крупным капиталом. Спасибо, не надо.

На следующий год его фонды потеряли в крахе октября 1987 года от 30 до 70 %. До возмещения этих убытков он не мог получать свое поощрительное вознаграждение. Такое возмещение могло занять несколько лет. Например, чтобы скомпенсировать 50 %-й убыток, необходимо заработать 100 %, то есть в два раза больше денег. Оказавшись перед такой перспективой – остаться без поощрительного вознаграждения на несколько лет, – он решил ликвидировать свои хедж-фонды и сам остался богатым, в то время как его инвесторы понесли убытки. В конечном итоге он ускользнул со всей прибылью. Спустя год он запустил новый пул хедж-фондов, в которых сразу мог начать получать свое поощрительное вознаграждение.

Другой способ, которым некоторые из менеджеров хедж-фондов обирают своих вкладчиков, я называю «снятием сливок». Я впервые столкнулся с ним в конце 1970-х годов. Это десятилетие было довольно безрадостным для фондового рынка. Некий авторитетный финансист выбирал недооцененные компании и обеспечивал получение с них около 20 % годовой прибыли до вычета своих комиссионных. Когда друзья посоветовали мне инвестировать в его фирму, я провел некоторые исследования и выяснил, что у него уже есть другой пул, который приносит 40 % прибыли. Он был предназначен только для него самого, его родственников и друзей. Фонды этого пула использовали лучшие из лучших ситуации. Менее выгодные сделки доставались на долю «двадцатипроцентников». Поскольку я не инвестирую в предприятия людей бесчестных, я отказался. Документация хедж-фондов, которую составляют юристы, нанятые и проинструктированные основными партнерами, часто допускает подобные конфликты интересов.

Необоснованное списывание расходов на счет товарищества также часто приводит к тому, что вкладчики получают меньше, чем должны были бы. Перечень возможных проблем этим далеко не исчерпывается. Из всего этого следует, что у инвесторов хедж-фондов нет надежной защиты, и перед любыми инвестициями важнее всего проверить честность, порядочность и репутацию операторов.

В хедж-фонде Long-Term Capital Management, запущенном в 1994 году, действовала звездная команда из шестнадцати основных партнеров, которую возглавляли легендарный трейдер Джон Меривезер, ранее работавший в фирме Salomon Brothers, и два будущих лауреата Нобелевской премии 1997 года по экономике, Роберт Мертон и Майрон Шоулз. В группу также входили другие бывшие трейдеры Salomon Brothers, другие заслуженные ученые и бывший вице-председатель Федерального резерва. В числе инвесторов были центральные банки восьми стран, а также крупные брокерские фирмы, банки и другие учреждения.

Руководители знакомой мне группы финансового инжиниринга, выполнявшей в это время заказы LTCM, спросили меня, не хочу ли и я инвестировать в этот фонд. Я отказался, так как во время работы в Salomon Меривезер имел репутацию весьма рискового игрока, а теоретикам этого товарищества, на мой взгляд, не хватало «уличной смекалки» и практического опыта инвестиций. Как говорит Уоррен Баффетт: «Отбивать нужно только хорошие подачи». Эта подача не казалась мне хорошей.

Годовая прибыль инвесторов LTCM составляла по 30–40 с лишним процентов, но она основывалась на огромном заемном капитале, доля которого, по слухам, варьировалась от 30:1 до 100:1. Без этих заемных средств прибыль доходила бы лишь до долей процента от затрат. Фонд вкладывал сотни миллиардов в длинные покупки и такие же сотни миллиардов в короткие продажи. Его капитал увеличили до 7 миллиардов, затем вернули 2,7 миллиарда, что привело к увеличению как рисков, так и доходности оставшегося капитала. Впоследствии, когда неблагоприятное состояние рынка вызвало весьма небольшие в процентном исчислении убытки, наличие заемных средств усилило этот эффект и почти уничтожило фонд. За несколько недель он потерял 90 % своего капитала, крах был неминуем. Однако, так как фонд признали стратегически важной организацией, слишком большой, чтобы можно было допустить ее крах, была организована кампания по его спасению при поддержке Федерального резерва. Была проведена упорядоченная ликвидация фонда, и инвесторы получили назад малую долю своих вкладов[258].

Вскоре после этого Меривезер и еще четверо из шестнадцати партнеров создали новый хедж-фонд, похожий на LTCM, но использующий меньшее количество заемных средств. Нобелевские лауреаты Шоулз и Мертон решили в нем не участвовать. Инвесторы, в том числе и некоторые из потерявших деньги в LTCM, вскоре вложили в него в общей сложности 350 миллионов долларов. Затем его средства еще увеличились за счет роста и притока нового капитала. После появилось сообщение о том, что новый «флагманский» фонд Меривезера закончил 2008 год с убытком 42 %, потеряв более 300 миллионов. В 2009 году он закрылся. В 2010-м Меривезер создал еще один хедж-фонд. Мертон стал консультантом в компании J. P. Morgan & Co., сохранив при этом должность преподавателя в Гарварде. Шоулз вернулся к преподаванию в Стэнфорде, стал финансовым консультантом и впоследствии запустил еще один хедж-фонд.

Те уроки относительно чрезмерного использования заемных средств, которые следовали из краха Long-Term Capital Management, остались без внимания. Десять лет спустя, в 2008 году, та же история повторилась во всемирном масштабе, когда отсутствие жестких нормативов и большие объемы заемных капиталов чуть было не привели к краху всей финансовой системы. В рамках всеобщего распада размеры активов хедж-фондов упали с 2 до 1,4 триллиона долларов вследствие торговых убытков и отзыва средств. К этому времени хедж-фонды превратились в зрелый класс активов. Я предсказывал в интервью The Wall Street Journal, что преимущество, которое имеют их инвесторы, должно постепенно исчезнуть.

Тем временем сверхбогатые успешно оправились от последствий Великой рецессии, опираясь на миллиардную помощь государства. К 2012 году они стали богаче, чем когда-либо.

23

Богатство – это сколько?

Однажды, разговаривая по международной связи с одним финансистом-предпринимателем из Лондона, я спросил: «Сколько денег вам нужно на сегодня, чтобы отойти от дел и прожить с комфортом до конца жизни?» «Я знаю точную цифру, – ответил он. – 20 миллионов долларов». Я сказал: «По моим расчетам, каждый год вы сможете изымать по 2 % от этой суммы, то есть по 400 тысяч нынешних долларов, с очень малой вероятностью того, что ваш капитал когда-либо исчерпается». Он сказал, что его – а ему было слегка за сорок, у него была жена и трое маленьких детей – это устраивало[259]. Однако у каждого есть своя цифра.

Знаменитый американский писатель Джон Д. Макдональд изложил классификацию богатства в своих книгах про Тревиса Макги, написанных в 1970-х годах. Насколько я помню, действующий в них герой второго плана, экономист Мейер Мейер, называл состояние 100 тысяч долларов «достаточным», 250 тысяч – «хорошим», а миллион долларов – «существенным». Капитал 5 миллионов долларов считался «внушительным». Поскольку инфляция уменьшила с тех пор реальную покупательную способность доллара, в 2015 году уровни классификации Макдональда должны быть в шесть раз выше: 600 тысяч долларов можно считать достаточным состоянием, 1,5 миллиона – хорошим, 6 миллионов – существенным, а 30 миллионов – внушительным.

Динеш Д’Соуза предлагает следующую классификацию[260] (приведенную здесь с учетом инфляции):

Таблица 3. Классификация достатка

Состояние американских семей оценивалось на конец 2014 года в 83 триллиона долларов[261] и состояло в основном из акций, облигаций, недвижимости и личной собственности. Что, если разделить его поровну на всех? При численности населения 320 миллионов человек на каждого пришлось бы около 260 тысяч долларов. Однако такие оценки национального богатства и распределения богатства и доходов всегда неточны. Они зависят от того, что учитывается, а что не учитывается, и от того, какие данные остаются недоступными[262].

Также следует отметить, что распределение этого растущего национального богатства стало менее равномерным. Между 2003 и 2013 годами медианное состояние американской семьи с учетом инфляции снизилось на 36 %, с 88 до 56 тысяч долларов. В то же время состояние семей, принадлежащих к верхним 2,5 % распределения, возросло на 12 %, с 1,19 до 1,36 миллиона долларов[263].

Миллион долларов до сих пор кажется солидной суммой, хотя сегодня на него можно купить гораздо меньше, чем раньше. Собственно говоря, покупательной способности миллиона долларов столетней давности сейчас соответствует сумма 20 миллионов. Сколько в США людей, чистая стоимость состояния которых составляет миллион долларов? Этого никто точно не знает, потому что получить всеобъемлющую информацию о частных состояниях очень трудно. Значительную часть такой информации не предоставляют, не указывают в отчетах и попросту скрывают, чтобы избежать налогообложения, краж или уголовного преследования или же просто из соображений конфиденциальности личной жизни. Имеющаяся информация по большей части относится к семьям или «домашним хозяйствам», которых имеется около 125 миллионов. В некоторых из этих хозяйств всего по одному человеку, а в большинстве основных имеется один член семьи, наиболее активный в экономическом плане, так что число состоятельных семей, вероятно, может служить хорошей оценкой числа состоятельных индивидуумов.

Считается, что в 2015 году число семей с состоянием не менее миллиона долларов составляло около десяти миллионов. Если семей-миллионеров так много, вхождение в их число кажется вполне достижимой целью. Чтобы понять, что можно для этого сделать, представьте себе, что вы – восемнадцатилетний рабочий, не имеющий ни сбережений, ни каких-либо перспектив. Предположим, что вы можете откладывать по 6 долларов в день и покупать в конце каждого месяца акции фонда Vanguard S&P 500. Если это вложение будет расти в рамках пенсионной программы с отсроченным налогообложением и долгосрочной средней скоростью роста акций крупных компаний[264], составляющей около 10 %, то через сорок семь лет, когда вам будет шестьдесят пять, вы сможете выйти на пенсию, имея 2,4 миллиона долларов. Но где взять эти лишние 6 долларов в день? Курильщик, выкуривающий в день по полторы пачки, может сэкономить 6 долларов в день[265], если бросит курить. Если строитель, выпивающий в день по дюжине банок пива или колы (по 5 долларов за упаковку из шести банок), перейдет на водопроводную воду, он получит 10 долларов в день: 6 из них он может вложить в индексный фонд, а на оставшиеся 4 купить полезной для здоровья еды, которая возместит ему калории, получаемые из вредного пива или лимонада.

Многие из нас имеют более широкие возможности распоряжения своими расходами, чем бедный молодой рабочий из нашего примера. Статья под названием «Основы бюджета: 25 мер по сокращению расходов, которые вы можете принять сегодня же» (Budget Basics: 25 Things You Can Do to Trim Yours Today) начиналась с превосходного совета: «Записывайте все свои расходы. Вскоре вы должны заметить ежедневные лишние траты»[266]. Второй пункт этой статьи повторяет мой совет как можно скорее выплачивать долги по кредитным картам. В четвертом пункте рекомендуется бросить курить. Двадцать третий пункт советует покупать подержанные, а не новые автомобили, так как «автомобиль теряет 1/3 своей цены, как только выезжает из магазина». Даже если немедленное уменьшение цены и не столь велико, общепринятое мнение состоит в том, что покупатель нового автомобиля получает сравнительно небольшую реальную полезную ценность, в то время как цена машины в первые годы ее жизни быстро падает. Предположим, вы можете купить вместо новой машины за 20 тысяч долларов подержанную за 10 тысяч. Если вложить сэкономленные 10 тысяч под те же 8 % годовых с учетом налогов, что и «табачное довольствие», за тридцать лет они вырастут до суммы, превышающей 100 тысяч долларов[267]. Тем, кто не готов поступиться своими привычками, можно лишь задать фирменный вопрос Реджиса Филбина[268]: «Кто хочет стать миллионером?»

Инвесторы, с которыми я имел дело, обычно были не просто миллионерами, а мультимиллионерами с состояниями от 5 миллионов долларов и выше. Каково число семейств, живущих в этих высоких сферах? В 1897 году великий итальянский экономист Вильфредо Парето, изучавший распределение доходов, вывел формулу «степенного закона», которая, по-видимому, достаточно точно описывала и описывает до сих пор число владельцев крупнейших в современном обществе состояний, достигших определенных уровней богатства. Чтобы откалибровать эту формулу в применении к нынешнему положению дел, нужны всего две цифры: порог внесения в список 400 крупнейших состояний по версии журнала Forbes, составлявший для США в 2014 году 1,55 миллиарда, и сумма этих четырехсот состояний, равная поразительной величине 2,3 триллиона долларов. Результаты вычислений по этой формуле[269] приведены в таблице 4.

Таблица 4. Оценка числа наиболее состоятельных семей в США на 2014 год

Эта формула хорошо описывает только высокие уровни состоятельности. Ниже уровня, составляющего около 1 миллиона долларов, она дает завышенные результаты.

Вы можете спросить, как данные, приведенные в таблице 4, соотносятся с вашим городом, округом, регионом или штатом. Если область, в которой вы живете, соответствует средним показателям, можно просто умножить оценку, данную для всей страны, на процент населения, живущий в этой области. Поскольку округ Ориндж штата Калифорния, в котором живу я, имел в 2014 году чуть более трех миллионов населения, то есть приблизительно 1 % суммарного населения США, для него все вычисляется просто. Чтобы получить таблицу для округа Ориндж, достаточно разделить на сто все числа во втором столбце таблицы 4: например, состояние в четверть миллиарда или больше должны иметь сорок девять семей[270]. Но распределение богатства сильно варьируется. В таких местах, как Редмонд, штат Вашингтон (где находится корпорация Microsoft), или Кремниевая долина в Калифорнии, центр революции доткомов, или Манхэттен в Нью-Йорке, самопровозглашенная финансовая столица мира, живет непропорционально много богатых людей, а на долю некоторых других районов их приходится значительно меньше среднего.

Некоторые из сверхбогачей называют 100 миллионов долларов «единицей» и, доведя состояние до этой суммы, гордо заявляют, что «первую единицу заработать труднее всего». По оценкам нашей таблицы, к этой группе избранных в 2014 году принадлежали 17 000 семейств. Если в Соединенных Штатах насчитывается 125 миллионов семей, то к скандально известному в политике «одному проценту» относятся 1 250 000 самых состоятельных из них. Финансовый порог этой группы составляет около 4 миллионов долларов. Однако, как мы увидим далее, управление нашим обществом принадлежит группе всего лишь из 12 500 семей, или верхним 0,01 % всех семей. У каждой семьи из этой группы имеется не менее 125 миллионов долларов.

На вершине этой пирамиды находился Билл Гейтс, один из основателей и крупнейший акционер корпорации Microsoft (MSFT). В свое время он стал первым в истории человеком, чистая стоимость активов которого превысила 100 миллиардов долларов; на тот момент эта сумма была больше 1 % валового национального продукта США. В 2014 году Гейтс, имевший 81 миллиард даже после того, как он отдал значительную часть состояния своему благотворительному фонду, снова возглавил список богатейших людей, составляемый журналом Forbes[271].

Чтобы понять, на какой ступени этой имущественной лестницы находитесь вы, нужно оценить чистую стоимость вашего состояния или состояния вашей семьи. Выпишите стоимость того, что у вас есть, то есть ваших активов, и ваших долгов и обязательств, пассивов. Разность этих двух сумм и дает чистую стоимость. Для начала можно не заниматься поиском информации и сверкой по документам. Если вы не знаете точных цифр, используйте приблизительные оценки. При наличии сомнений лучше использовать заниженную оценку активов и завышенную оценку пассивов – это позволяет получить консервативное значение стоимости вашего состояния. В таблице 5 приведен пример такого расчета для человека, находящегося на нижнем пределе верхнего 1 % распределения. Он основан на гипотетической комбинации нескольких знакомых мне состоятельных людей.

Такая упрощенная оценка позволяет вам получить представление о вашем финансовом положении. Впоследствии можно составить более точный и подробный баланс – я делаю это каждый год. Разница между значениями чистой стоимости в балансах разных лет показывает, как ваше состояние с учетом всех доходов, расходов, прибылей и убытков изменяется от года к году. Вместе такие балансные таблицы иллюстрируют изменения вашего состояния в течение нескольких лет.

Таблица 5. Оценка чистой стоимости семейного состояния

В разделе активов следует указывать для каждого пункта ту сумму, которую, по вашему мнению, можно выручить за данный актив в разумно короткие сроки. Скажем, остаточная стоимость автомобиля, который вы купили год назад за 45 тысяч, может быть равна сейчас 39 тысячам, но продать его можно только за 35 тысяч. Значит, в таблицу нужно внести 35 тысяч. Дома, подобные вашему, продаются сейчас за 925–950 тысяч, но с учетом всех торговых издержек и расходов на заключение сделки вы можете получить чистыми только 875 тысяч. Эту цифру и следует записать. Задолженность по ипотеке вычитается в разделе пассивов.

В отличие от ликвидных котируемых ценных бумаг, информация по текущим рыночным ценам на имущество – например, автомобили, произведения искусства или ювелирные изделия – публикуется не столь регулярно, но аналогия с ценами на финансовые инструменты помогает понять, как комиссионные сборы влияют на прибыли и убытки. На любую ценную бумагу существует текущая цена, по которой ее можно купить, – «цена продавца»; покупатель платит за нее несколько больше с учетом комиссионных. Точно так же можно представить себе универсальную «цену запроса», по которой можно было бы купить объект собственности, аналогичный имеющемуся у вас. Назовем эту цену остаточной стоимостью. Для ценной бумаги также существует текущая цена, по которой кто-то готов ее купить, – назовем ее «ценой предложения»; чистая прибыль от ее продажи после вычета комиссионных будет несколько ниже. Точно так же можно представить себе максимальную чистую прибыль от продажи объекта собственности, остающуюся после вычета торговых издержек. Эта сумма есть ликвидационная стоимость такого объекта, которую мы и вносим в раздел активов нашего баланса.

Разница между остаточной стоимостью и ликвидационной стоимостью для реального имущества может быть весьма значительной, иногда от 10 до 20 %. Например, пусть я покупаю картину за 100 тысяч долларов и доплачиваю еще 7 тысяч налога с продаж – всего 107 тысяч. На следующий день я решаю, что картина мне не нужна, и продаю ее за те же 100 тысяч, но выплачиваю 10 тысяч комиссионных; чистая выручка составляет 90 тысяч долларов. Разница между 90 и 107 тысячами равна 17 тысячам, то есть 17 % от «базовой» цены 100 тысяч долларов. Эту сумму я потерял за этот раунд покупки и продажи. Так обстоит дело с недвижимостью, автомобилями, произведениями искусства и ювелирными изделиями. Напротив, стоимость торговых операций с котируемыми ценными бумагами обычно составляет малые доли процента – и это, наряду с высокой ликвидностью ценных бумаг, делает их более привлекательным средством хранения капитала.

Слово «состояние», которое я использую в смысле бухгалтерского термина «чистая стоимость», обозначает уровень вашего богатства, а слово «доход» – то, сколько денег вы получаете в данный момент благодаря своему состоянию, работе и изобретательности. Большая часть совокупного прироста состояния, особенно если речь идет о крупном состоянии, является результатом инвестиций в акции, облигации, недвижимость, коллекционирование и т. п. Мерой богатства является не уровень доходов, а размер состояния. Однако в некоторых случаях – например, когда киноактер неожиданно становится знаменитым и начинает получать по 20 миллионов в год, – доходы могут привести в будущем к крупному приросту состояния[272].

Подъем по лестнице богатства обеспечивается ежегодным, регулярным приростом чистой стоимости состояния. Сравнение годовых балансов показывает, насколько увеличивается ваше состояние за каждый год. Разделив разницу между ними на начальный размер состояния, вы получите величину годового прироста в процентах. По ней можно составить представление о скорости роста. Если сделать еще и сводку доходов за тот же период, то величина чистого дохода за вычетом расходов должна совпасть с величиной прироста состояния.

Такой баланс – это моментальный снимок вашего положения в конкретный момент. Сводка доходов показывает, что происходит между такими балансовыми снимками. Чтобы составить приблизительную сводку доходов без обращения к справочным источникам, нужно просто перечислить все источники притока денег к вашему состоянию и оттока от него за последние двенадцать месяцев. Это можно сделать «грубо и неточно», обращая больше внимания на общие идеи, чем на точные подробности. Вот некоторые из категорий, которые следует вспомнить.

A. Доходы, облагаемые и не облагаемые налогами:

1. Трудовые доходы, например зарплаты и гонорары.

2. Нетрудовые доходы[273], например проценты и дивиденды.

3. Полученные прирост или убыль капитала.

4. Авторские отчисления, вознаграждения и другие облагаемые налогами поступления.

5. Не облагаемые налогами проценты, например с муниципальных облигаций.

B. Не облагаемые налогами прибыли и убытки:

1. Увеличение и уменьшение стоимости собственности, например недвижимости, произведений искусства или автомобилей.

2. Нереализованные капитальные прибыли и убытки в ценных бумагах.

C. Расходы (все «потраченные» – то есть несохраненные – деньги):

1. Бытовые расходы, потребление.

2. Подоходные налоги.

3. Подарки.

4. Любые другие заработанные, но несохраненные деньги.

В категории А перечислено то, что большинство называет доходами. С учетом вычетов и необлагаемого дохода они составляют ту сумму, с которой вы платите подоходный налог. Категория В менее осязаема, понять и оценить ее может быть труднее с психологической точки зрения. Однако она также вносит свой вклад в ваше состояние, а поскольку ее статьи не облагаются налогами или облагаются с отсрочкой, эти деньги дольше работают на вас, поэтому доходы этого рода более привлекательны. Как ни странно, в прошлом веке люди в основном сосредоточивали свое внимание на таких статьях дохода, как проценты и дивиденды. В конце XX века, когда инвесторы начали осознавать неразумность уплаты лишних налогов, нормы дивидендов, выплачиваемых компаниями, резко сократились, а курсы акций столь же резко взлетели вверх: доходность переместилась с доходов на капитальные прибыли.

К категории С относятся все траты и статьи потребления, не увеличивающие вашего состояния. Представьте себе, что в начале года ваше состояние – это мерный стакан, частично заполненный жидкостью. Баланс указывает, сколько жидкости есть в стакане. Категории А и В определяют, сколько вы доливаете в него в течение года, а категория С – сколько вы из него выливаете. Итог, А + В – С, показывает, сколько всего было налито в стакан или вылито из него за этот год. Это число называется чистой экономической прибылью, и именно его стремится максимизировать инвестор. Баланс, полученный к концу года, определяет, сколько жидкости осталось в стакане.

Из сводки можно увидеть, что облагаемый налогом доход может сильно отличаться от дохода экономического. Статистические данные по экономическим доходам отсутствуют, так как эта информация чаще всего остается неизвестной и недекларируемой. Однако, хотя различия между экономическим и облагаемым доходами могут чрезвычайно широко варьироваться от года к году и от налогоплательщика к налогоплательщику, распределение налогооблагаемых доходов по семьям нам известно. Например, каждая из пятнадцати тысяч американских семей, принесших в 2007 году больше всего подоходного налога (то есть из верхней 0,01 %), заплатила налоги с 11,5 миллиона долларов или более. Их задекларированные доходы составили 6,04 % суммарных доходов всей страны, что было на тот момент историческим рекордом. Они были равны 557 миллиардам долларов, в среднем по 37 миллионов на семью[274].

Журнал Tax Notes сообщал, что между 1973 и 2007 годами доходы (с учетом инфляции) верхних 0,01 % американских семей увеличились в 8,58 раза, в то время как прирост доходов нижних 90 % составил около 8 долларов в год! В следующем десятилетии это неравенство стало еще большим.

Одна из основных причин того, что вершина пирамиды получает такое огромное богатство, – это сложные проценты.

24

Сложные проценты – восьмое чудо света

Тем, кто желает подняться по лестнице богатства, полезно понимать ту необычную арифметику, которая задействована в росте денег. Речь идет о сложных процентах, получивших неизвестного происхождения прозвище «восьмого чуда света»[275]. Чудо они или обычный фокус, но так или иначе сложные проценты создали великие состояния и их применение может помочь разбогатеть и вам.

В 1944 году 51-летняя Энн Шайбер, работавшая аудитором недвижимого имущества в американском налоговом управлении, ушла из этой организации, которая за все двадцать три года отличной службы ни разу не повысила ее в должности. После этого она инвестировала 5 тысяч долларов из своих сбережений в фондовый рынок. Она жила экономно, следила за курсами различных компаний и постоянно реинвестировала свои дивиденды. Ее портфель продолжал расти до самой ее смерти, наступившей в 1995 году, когда ей был 101 год. Когда ее адвокат Бен Кларк попытался встретиться с руководителями Иешива-университета, чтобы сообщить им о деньгах, которые она завещала этому учебному заведению, те, никогда не слышавшие ни о какой Энн Шайбер, всячески старались уклониться от такой бесцельной траты времени. Когда же встреча все-таки состоялась, они узнали, что миссис Шайбер оставила им 22 миллиона долларов на помощь студенткам университета.

Может быть, Энн Шайбер необычайно везло с выбором акций? Что получилось бы на ее месте у среднего инвестора? Если взять период с начала 1944 до конца 1997 года, добавив пару лет на юридическое подтверждение наследства и передачу ценных бумаг университету, то 5 тысяч долларов, вложенных в индексные акции крупных компаний, выросли бы за это время лишь до 3,76 миллиона. Однако та же сумма, вложенная в акции мелких компаний, выросла в среднем до 12,31 миллиона. Средний инвестор, начавший с чуть большей суммы, чем была у Энн, инвестировавший не 5000, а 8936 долларов, получил бы за этот период, как и она, 22 миллиона[276].

Когда Энн Шайбер накапливала капитал, реинвестируя свою прибыль, она использовала сложные проценты, то есть процесс экспоненциального роста вклада. Сложные проценты – а также всю лестницу богатства – можно проиллюстрировать простым примером удвоения. Рассмотрим двух инвесторов, Сэма Боязливого и Чарли Реинвестора. Предположим, что Сэм начинает с 1 доллара; каждый раз, когда его капитал удваивается, он не реинвестирует свою прибыль 1 доллар, а прячет ее под матрас. После десяти таких удвоений под матрасом у Сэма накапливается 10 раз по одному доллару, то есть вместе с его исходным долларом у него получается 11. Чарли тоже начинает с 1 доллара и делает такие же инвестиции, но инвестирует прибыль. Его 1 доллар превращается в 2, 4, 8 и так далее, и после десяти удвоений у него оказывается 1024 доллара. Капитал Сэма растет в последовательности 1, 2, 3, …, 11, то есть в арифметической прогрессии, по линейному закону, с простыми процентами. Капитал Чарли растет в последовательности 1, 2, 4, …, 1024, в геометрической прогрессии, или по экспоненциальному закону – по закону сложных процентов. За достаточно долгое время сложные проценты даже при малой ставке значительно превосходят любую арифметическую прогрессию, сколь бы большой она ни была! Например, если Сэм Боязливый зарабатывал в год по 100 % и складывал всю прибыль под матрас, а Чарли Реинвестор получал всего 1 % в год, но реинвестировал его, капитал Чарли в конце концов превысит состояние Сэма на сколь угодно большую величину. То же произойдет, даже если Сэм начинает со значительно большего капитала, чем Чарли, даже если вначале у Сэма есть миллиард, а у Чарли – всего один доллар. Осознав эту истину, Роберт Мальтус (1766–1834), полагавший, что численность населения увеличивается в геометрической прогрессии, а количество ресурсов – в арифметической, предсказывал, что в будущем человечество ждет все большее обнищание.

С одной стороны, во многих юрисдикциях, в которых политики смутно осознают огромную мощь сложных процентов, перпетуитеты[277] могут быть запрещены во избежание сосредоточения в одних руках огромных богатств, которые могут быть накоплены в результате не ограниченного по времени начисления процентов на инвестиции. С другой стороны, некоторые штаты и страны приветствуют создание бессрочных трестов, предпочитая получать с них текущие доходы.

Численность населения мира выросла с 2,5 миллиарда в 1930 году до 7,3 миллиарда в 2015-м, причем скорость ее роста составляла около 1 % в год. Ожидается, что к 2050 году она достигнет 9,7 миллиарда человек. Всем понятно, что так продолжаться не может: экологическая емкость Земли, – то есть количество людей, которое Земля может поддерживать с учетом ограничений, накладываемых имеющимся количеством солнечного света для производства пищи и других ограниченных ресурсов, – составляет, по оценкам, не более ста миллиардов человек. Но что будет, если мы каким-то образом сможем сохранить скорость роста на уровне, скажем, 1 % в столетие? Расчеты показывают, что в таком случае через 1,2 миллиона лет человечество будет представлять собой шар из плоти радиусом почти с нашу Галактику, расширяющийся со скоростью света!

С какой скоростью растут обычные инвестиции? Лучшим из простых решений для долгосрочных вложений были индексные фонды обыкновенных акций широкого спектра. При средней скорости роста около 10 % в год инвестиции в такой фонд удваиваются приблизительно за 7,3 года. Судя по историческим данным, инфляция уменьшает эту скорость приблизительно на 3 %, так что удвоение реальной покупательной способности растягивается чуть более чем на десятилетие. Облагаемые налогами инвесторы индексных фондов, которые производят дивиденды и некоторую реализованную капитальную прибыль, ежегодно отдают государству еще около 1 %, что увеличивает срок удвоения приблизительно до двенадцати лет.

У бухгалтеров есть удобный прием, помогающий быстро оценивать решения подобных задач на сложные проценты, так называемое «правило 72». Оно гласит, что если скорость роста денег за некоторый период равна R, то при реинвестировании всей прибыли деньги удваиваются за 72/R периодов.

Пример. Ваш вклад растет на 8 % в год. За какое время он удвоится, если вы будете реинвестировать прибыль? По правилу 72 это удвоение займет 72: 8 = 9 лет, так как период в этом примере равен одному году.

Пример. Чистая прибыль, получаемая от рыночно-нейтрального хедж-фонда, в среднем составляет после уплаты налогов 12 % в год. Вы начинаете со вклада 1 миллион долларов и реинвестируете чистую прибыль. Сколько у вас будет денег через двадцать четыре года?

По правилу 72 ваши деньги удваиваются приблизительно за шесть лет. За следующие шесть лет они удваиваются еще раз и так далее, всего 24: 6 = 4 раза. Итого, они умножаются на 2 × 2 × 2 × 2 = 16 и превращаются в 16 миллионов долларов. Дополнительную информацию о правиле 72 можно найти в приложении В.

Правило 72 помогает разоблачать некоторые бессовестные фальшивки. Мой личный тренер был на семинаре по финансовым рынкам, организаторы которого пропагандировали методику под названием «подвижный состав» (rolling stocks). Они советовали инвесторам выбирать обыкновенные акции, курсы которых предположительно должны колебаться между двумя уровнями, и несколько раз проводить циклы покупки по низкой цене и продажи по высокой. Утверждалось, что таким образом легковерные слушатели могут получать по 22 % прибыли в месяц. Зачем же им было делиться своим секретом, если они могли, положив 2000 долларов на индивидуальный пенсионный счет с отсрочкой налогообложения и реинвестируя прибыль, заработать за десять лет более 46 триллионов долларов?

Представьте себе, что, вложив свое время и силы, вы увеличиваете свое состояние на тысячу долларов. Будете ли вы готовы принести такие же жертвы ради следующей тысячи? А следующей после нее? Экономисты-теоретики полагают, что люди в большинстве своем так не поступают, что мы, как правило, ценим каждую следующую тысячу своего состояния меньше, чем предыдущую. Так же мы относимся и ко всем ограниченным полезным ресурсам, так называемым экономическим благам. Каждое следующее приобретение кажется нам менее ценным, чем предыдущее[278].

Я применяю этот принцип к балансу затрат здоровья, богатства и времени. Можно потратить время и здоровье ради приобретения дополнительного богатства. При чем тут здоровье? Работа может вызвать нервное напряжение, нарушения сна, мешать правильно питаться или заниматься спортом. Тот, кто, как я, заботится о своем здоровье, может вкладывать время и деньги в медицинское обслуживание, диагностику и профилактику заболеваний, спорт и поддержание физической формы. На протяжении нескольких десятилетий я трачу по шесть-восемь часов в неделю на бег, походы, ходьбу, теннис и занятия в гимнастическом зале. Я считаю, что каждый час, потраченный на упражнения, уменьшает на один день время, которое я когда-нибудь могу провести в больнице[279]. Или же можно обменять деньги на время, если работать меньше и приобретать товары и услуги, помогающие это время экономить. Можно нанять домработницу или личного секретаря, можно платить другим людям за работу, которую вы не хотите делать сами. Получающие по тысяче долларов в час нью-йоркские работники умственного труда нанимают машины с шоферами за 50 долларов в час и работают во время поездок именно потому, что хорошо осознают денежную стоимость своего времени.

Чтобы оценить, сколько стоит ваше время, подумайте, сколько вы работаете и какой доход вы получаете от своей работы. Определив величину своей почасовой ставки, вы сможете распознавать ситуации, в которых вы можете задешево купить себе дополнительное время, а также те случаи, в которых вам выгоднее будет свое время продать. Я могу пообещать вам, что, когда вы привыкнете думать таким образом, вы то и дело будете находить удивительные возможности увеличения своей прибыли.

Лишь немногие из тех, с кем я сталкиваюсь, как следует обдумывают сравнительную ценность времени, денег и здоровья. Представим себе неженатого работника, который тратит по два часа на дорогу длиной 60 километров из жаркого и задымленного Риверсайда, Калифорния, в благоуханный Ньюпорт-Бич, где он работает за 25 долларов в час. Если этот работник переедет из своей квартиры в Риверсайде, за которую он платит 1200 долларов в месяц, в сравнимую по качеству квартиру в Ньюпорт-Бич за 2500 долларов в месяц, его квартплата вырастет на 1300 долларов в месяц, но он сэкономит сорок часов дороги[280]. Если его рабочее время стоит 25 долларов в час, ежемесячная экономия составит 25 × 40 = 1000 долларов. К этому нужно прибавить стоимость лишних поездок на автомобиле, 2400 км в месяц. Если считать, что у него экономичная машина, стоящая ему по доллару за три километра пути, то есть 800 долларов в месяц[281], то получится, что, поселившись в Ньюпорт-Бич и избавившись от необходимости проезжать каждый день по 60 километров, он получит прибыль 500 долларов (1000 + 800 – 1300). То есть за каждый час, который он тратит на дорогу, он зарабатывал бы 12,50. Понимает ли это наш работник? Подозреваю, что нет, так как увеличение квартплаты на 1300 долларов при переезде в Ньюпорт-Бич – это явно видимый расход, регулярный и болезненный, а стоимость поездок не столь очевидна, и ее можно не замечать.

Считается, что американцы в среднем проводят сорок или более часов в неделю за просмотром телевизионных программ. У тех, кто так делает, очень много «лишнего времени», которое они могли бы потратить, например, на спортивные занятия. Пять часов упражнений в неделю могут дать пять лишних лет здоровой жизни.

Недооценка такой отсроченной выгоды представляет собой распространенную ошибку в области инвестиций; по-видимому, она является неотъемлемой частью нашего психологического склада. Один психолог поставил эксперимент с участием четырехлетних детей: им давали кусочек зефира и обещали дать еще один, если первая порция не будет съедена к моменту возвращения экспериментатора, выходившего из комнаты на двадцать минут. Будучи предоставлены самим себе, две трети детей тут же съедали зефир, а одна треть дожидалась получения второй порции. Оценивая состояние тех же детей восемь лет спустя, в двенадцатилетнем возрасте, исследователи обнаружили, что дети, дождавшиеся второй порции зефира, добивались заметно более высоких результатов, чем те, которые удовольствовались одной порцией[282].

Если такой «однозефирный ребенок», выросший и делающий покупки в кредит под сокрушительные проценты, от 16 до 29 % годовых, спросит меня, куда ему вложить свободные деньги, я прежде всего посоветую ему расплатиться с долгами по кредитным картам. Поскольку проценты не подлежат вычету из налогооблагаемого дохода, а сохранность сбережений надежно защищена, это позволяет зарабатывать по 16–29 % в год после вычета налогов. Затем я бы посоветовал ему начать инвестировать часть своего зефира, чтобы не заглатывать его весь прямо сейчас, но получить еще больше впоследствии.

25

Как опередить большинство инвесторов при помощи индексации

Самый простой способ опередить большинство инвесторов и увеличить свое состояние основан на одной простой концепции, которую необходимо понимать всем инвесторам – и в качестве инструмента инвестирования, и в качестве примера логического анализа рынков. Представим себе, что некий паевой фонд покупает все акции, торгующиеся на крупных фондовых биржах США, причем размеры его инвестиций в каждую компанию пропорциональны доле этой компании в суммарной стоимости всех американских акций[283]. То есть такой фонд ведет себя так же, как весь рынок в целом, с теми же суточными процентными изменениями цен и выплатами дивидендов. Например, если рыночная стоимость такого нефтяного гиганта, как Exxon, вычисленная как произведение цены одной его акции на число непогашенных акций, равна 400 миллиардам долларов, а совокупная рыночная стоимость всех акций составляет 10 триллионов, то такой индексный фонд вкладывает в Exxon 4 % своего чистого капитала – и поступает так же в отношении всех других акций. Такой паевой фонд, воспроизводящий состав и результаты инвестирования определенного пула ценных бумаг, называют индексным фондом, а инвесторов, покупающих такие фонды, – индексаторами.

Назовем любые инвестиции, копирующие состояние всего рынка американских ценных бумаг, «пассивными» и отметим, что, поскольку каждая из этих пассивных инвестиций ведет себя в точности как рынок, это справедливо и для всех таких инвестиций вместе. Если всем пассивным инвесторам принадлежат в общей сложности, скажем, 15 % каждых акций, то «все остальные» владеют оставшимися 85 %, причем их инвестиции, взятые в совокупности, также подобны одному гигантскому хедж-фонду. Но «все остальные» – это все активные инвесторы, у каждого из которых есть своя собственная методика, определяющая, сколько акций каждого вида нужно иметь, и никто из которых не придерживается индексной стратегии. Как говорит нобелевский лауреат Билл Шарп, из простой арифметики следует, что взятые в совокупности пакеты всех активных инвесторов также должны воспроизводить индекс. Хотя эта идея хорошо известна и я не знаю, где она появилась изначально[284], я впервые услышал о ней именно от Шарпа, и именно он объяснил ее самым понятным образом[285]. Я буду называть ее «принципом Шарпа».

Я познакомился с Биллом Шарпом году в 1968 или 1969-м, когда мы оба были молодыми профессорами в УКИ. Он пользовался большим уважением и уже закончил к тому времени работу, за которую в 1990 году ему дали Нобелевскую премию. К сожалению, он работал на факультете общественных наук УКИ и я не успел близко узнать его, так как всего через два года после появления в университете он перешел в Стэнфорд. Если бы он оставался в УКИ во время активной работы Princeton Newport Partners, возможно, мы стали бы работать вместе. Он предложил ключевое упрощение в понимании опционов, бинарную модель, и мне, возможно, удалось бы убедить его в том, что рынкам присуща существенная неэффективность – то есть возможность получения аномально высоких доходов с учетом рисков. Когда в 1975 году я пригласил его читать лекции в УКИ, Билл утверждал, что моя успешная деятельность в PNP вовсе не свидетельствует о неэффективности рынков: можно предположить, что прибыль, которую получаем мы с моими сотрудниками, соответствует нашей собственной ценности. Если бы мы приложили свои таланты к другим областям экономики, то могли бы ожидать такого же успеха.

Прибыль каждого пассивного инвестора до вычета затрат равна прибыли индекса. Это же справедливо и в отношении всех активных инвесторов, вместе взятых, но не для каждого из них по отдельности. Поскольку они владеют большей, чем индекс, долей одних акций и меньшей долей других, в разные периоды их результаты могут быть лучше или хуже, чем у индекса. Хотя результаты (без учета расходов) всей группы активных инвесторов соответствуют доходности индекса, их индивидуальные доходы статистически распределены вокруг нее, причем большинство находится довольно близко к этому значению, а некоторые весьма сильно отличаются от него.

Активные инвесторы работают с бо льшим риском, но не могут рассчитывать на более высокую прибыль. Уменьшение риска путем диверсификации – одна из причин, по которым имеет смысл покупать индекс, но еще более важная причина касается сокращения расходов инвесторов. Индексные фонды проводят торговые операции редко, состав их портфеля изменяется всего на несколько процентов в год, когда «хранители» индекса добавляют в него или изымают те или иные акции или же в связи с денежными потоками в фонд или из него. Активные же инвесторы в целом обновляют свой портфель более чем на 100 % в год. Поэтому они несут существенные расходы на комиссионные, а также в связи с влиянием их операций на рыночные цены.

Чтобы проиллюстрировать убытки, связанные с рыночным влиянием, предположим, что «истинная» цена акций XYZ равна 50 долларам за акцию. Допустим простоты ради, что эти акции торгуются с шагом по 10 центов; между сделками на рынке будут покупатели, предлагающие за эти акции по 49,90, 49,80, 49,70 и т. д. Точно так же продавцы будут запрашивать 50,10, 50,20, 50,30 и т. д. Покупатель, разместивший заявку на покупку по лучшей из имеющихся на рынке цен, так называемую «рыночную заявку», заплатит по 50,10 доллара за акцию, то есть чуть больше истинной цены. Разница 10 центов между уплаченной и «истинной» ценами называется рыночным влиянием. Рыночное влияние возрастает с увеличением размера заявки, так как, если продолжить наш пример, крупная рыночная заявка может исчерпать не только акции, которые предлагаются по 50,10, но и те, которые продаются по более высоким ценам, в результате чего средняя цена покупки окажется выше 50,10, и рыночное влияние превысит 10 центов на акцию.

Когда мы со Стивом Мидзусавой работали в Ridgeline Partners, мы снижали эти издержки, разделяя крупные заявки на несколько более мелких частей, размером от 20 до 100 тысяч долларов, и выжидая по нескольку минут между транзакциями, чтобы позволить рыночной цене восстановиться. Мы знали, что «истинная» цена лежит где-то между максимальной предлагаемой ценой («предложением») и минимальной запрашиваемой ценой («запросом»), но не знали точно, чему она равна. В среднем она оказывается приблизительно посередине между этими двумя ценами. Чтобы убедиться в том, что рыночное влияние порождает реальные издержки, предположим, что сразу после покупки акций по 50,10 их покупатель захочет продать их на рынке. Он получит по 49,90 доллара за акцию, то есть немедленно потеряет по 20 центов, около 0,4 %.

Инвесторы, не занимающиеся индексами, в среднем расходуют в год по 1 % на торговые издержки и платят еще по 1 % тем, кого Уоррен Баффетт называет «помощниками» – фондовым менеджерам, продавцам, консультантам и поверенным, действующим во всех отраслях инвестирования[286]. В результате всех этих трат активные инвесторы в целом отстают от индекса процента на два, в то время как пассивные инвесторы, выбравшие индексный фонд без нагрузки (то есть без комиссионных за продажу) и с низким коэффициентом затрат (то есть с низкими накладными расходами и низкой комиссией за управление), могут тратить на комиссионные и торговые издержки всего 0,25 %. Если провести аналогию с азартными играми, доход активного инвестора равен сумме дохода инвестора пассивного и дополнительной прибыли или убытка, которую получают, платя (в среднем) по 2 % в год за право подбрасывать выпадающую случайным образом монету в некоем (воображаемом) казино. Инвесторам, облагаемым налогами, приходится еще хуже, потому что высокий оборот портфеля означает краткосрочную капитальную прибыль, которую сейчас облагают более высокими налогами, чем прибыль с ценных бумаг, продажа которых откладывается на год. Например, в таблице 6 приведено сравнение результатов инвестиции 1000 долларов под 8 % для разных вариантов налогообложения прибыли: с уплатой налогов каждый год или только по истечении определенного числа лет. Я использовал ставку 35 % для краткосрочной и 20 % для долгосрочной капитальной прибыли. Фактические ставки налога могут быть другими с учетом разряда налогообложения, к которому принадлежит инвестор, и изменений законодательства.

Влиятельные менеджеры частных акционерных и хедж-фондов уговорили своих друзей в конгрессе предоставить им льготы по многолетней отсрочке налогообложения их заграничных доходов; что еще выгоднее, выплачивают они эти суммы не по обычным ставкам подоходного налога, как наемные работники, а по гораздо более низким ставкам обложения долгосрочной капитальной прибыли. Масштабы таких преимуществ можно оценить, сравнив первый и последний столбцы таблицы 6.

Таблица 6. Прибыль с инвестиции, приносящей 8 %, при уплате налогов каждый год по 35 % и по 20 %, а также при уплате 20 % при завершении

Если индекс каждый год опережает всех активных инвесторов в целом на 2 %, значит ли это, что он также обыгрывает большинство паевых фондов, инвестирующих в акции? Широко разрекламированные ежегодные отчеты показывают, что индекс 500 компаний S&P чаще всего действительно опережает большинство паевых фондов – но все-таки не всегда. Почему? Начнем с того, что мы сравниваем несравнимое, «яблоки с апельсинами»: индекс S&P 500 не равен всему рынку. В рамках совокупного индекса всего фондового рынка он играет роль активного инвестора, хотя и с низкими издержками; в него не входит большинство мелких компаний, и поэтому активы паевого фонда, которые не являются частью S&P 500, не подчиняются принципу Шарпа в применении к этому индексу. Акции, входящие в S&P 500, отбирает корпорация Standard & Poor’s, и время от времени в их списке могут случаться удаления и добавления. Хотя эти пятьсот крупных компаний сосредоточивают в себе приблизительно 75 % рыночной стоимости всех котирующихся акций, некоторые весьма крупные компании в их число не входят. В частности, до 2010 года это относилось к компании Berkshire Hathaway, входящей в первую десятку американских компаний по рыночной стоимости. Собственно говоря, среднегодовая доходность с учетом реинвестирования для мелких компаний за восемьдесят два года с 1926 по 2007 год была равна 12,45 %, а для крупных компаний этот показатель составлял 10,36 %. Однако того небольшого преимущества, которое дает паевым фондам размещение части активов в акциях мелких компаний, не хватает для компенсации их дополнительных издержек.

Другое принципиальное отличие касается влияния остатков оборотных средств. Поскольку инвесторы фондов постоянно вносят и изымают деньги, часть капитала фонда оказывается вложена в колеблющийся денежный остаток. При резком росте рынка проценты с этих оборотных средств отстают, и доходность фонда оказывается ниже, чем доходность части его капитала, вложенной в акции. Напротив, когда рынок резко падает, убытки, связанные с акциями, имеющимися у фонда, сокращаются благодаря наличию у фонда оборотных средств и тех процентов, которые он с них получает. Такой задерживающий эффект оборотных средств обычно невелик.

Кроме того, неиндексные паевые фонды – это только часть всех активных инвесторов. У них вполне могут быть умелые менеджеры – в таком случае прибыль группы паевых фондов может быть выше, чем у прочих активных инвесторов. Тогда такая группа паевых фондов может показывать лучшие, чем у других, результаты, несмотря на общее отставание активных инвесторов в целом. Однако исследования исторических результатов паевых фондов находят немного свидетельств такого искусного управления паевыми фондами. И еще: согласно принципу Шарпа, отставание от индекса не зависит от числа активных инвесторов. Речь идет о том, что более низкой обязательно оказывается совокупная доходность всех активно управляемых активов, инвестированных в индекс.

Рейтинговое агентство Morningstar, отслеживающее результаты паевых фондов, периодически сравнивает их с результатами индексов. Данные 2009 года дают характерную картину. С учетом рисков, размеров и категории инвестирования лишь 37 % фондов показывают результаты, лучшие, чем за последние три года; приблизительно то же получается и для пяти- и десятилетнего периодов[287].

Преимущества индексирования показаны в таблице 7. Я использовал исторические данные по результатам акций крупных компаний, например, входящих в S&P 500, и предполагаемые размеры издержек. Более подробные данные приведены в приложении Б. С учетом издержек и инфляции свободные от налогообложения пассивные инвесторы получали 6,7 % годовой прибыли, то есть на треть больше, чем активные (4,7 %). С учетом налогов у активных инвесторов остается 2,0 %, а у индексаторов – 4,8 %, то есть в два с лишним раза больше.

Таблица 7. Сравнение пассивного и активного инвестирования

Для индексирования следует выбрать фонд, годовые издержки которого составляют менее 0,2 %. Не нужно иметь дела с фондами, которые добавляют комиссию за управление, комиссионные брокеров или другие сборы. Единственный вид сборов, на который можно не обращать внимание, – это штрафы за продажу до истечения короткого (например, 30-дневного) срока владения, который фонды используют для защиты от дорогостоящих крупномасштабных операций быстрой покупки и продажи, к которым прибегают некоторые инвесторы.

Каждый год, обычно в конце октября, американские паевые фонды распределяют по имеющимся на этот момент вкладчикам облагаемые налогом прибыли и убытки за прошедшую часть года. Если незадолго до этого сделать инвестицию в такой фонд, получивший в этом году большую прибыль, такой вкладчик может оказаться перед необходимостью заплатить налоги с суммы, значительно превышающей его реальный экономический доход. И вместе с тем в году, в котором фонд понес значительные убытки, покупка, произведенная за короткое время до распределения фондом этих убытков, может позволить инвестору уменьшить налоговые выплаты без соответствующих экономических убытков[288].

Инвесторам, не облагаемым налогами, например пенсионным фондам, накопительным пенсионным счетам, программам участия сотрудников в прибылях компании и благотворительным фондам, имеет смысл подумать о смене активных инвестиций в акции на участие в безнагрузочном индексном фонде широкого профиля – если только у них нет весомых причин полагать, что существующие инвестиции дают им существенное преимущество. По моему опыту, выдающиеся способности к выбору акций встречаются редко, и, следовательно, такой переход можно рекомендовать почти всем без исключения.

Облагаемым налогами инвесторам нужно тщательно обдумывать каждый конкретный случай. Например, продав в 2015 году свои акции категории А Berkshire Hathaway, при их первоначальной цене около 1000 долларов за акцию, рыночной цене 225 тысяч долларов и суммарной ставке федеральных налогов и налогов штата, скажем, 30 %, я получил бы около 157 800 долларов чистой прибыли с каждой акции. Если вложить эти уменьшенные средства в индексный фонд, то, чтобы я смог остаться при своих, нужно, чтобы доходность этого фонда была в будущем на 43 % выше, чем у акций Berkshire[289]. Это кажется крайне маловероятным.

Инвесторы, не торгующие ценными бумагами – как я в случае с акциями Berkshire – и не прибегающие к помощи консультантов, не несут тех расходов, с которыми сталкиваются активные инвесторы. Более того, их издержки могут быть даже ниже, чем у индексаторов. Если, например, такой инвестор, действующий по принципу «купить и держать», выбирает акции случайным образом и приобретает их в количествах, пропорциональных их рыночной капитализации, он может показать, используя рассуждения, аналогичные использованным при выводе принципа Шарпа, что он может ожидать доходности, равной доходности того индекса, из которого были выбраны эти акции, за вычетом предположительно небольших издержек их покупки.

Главный недостаток принципа «купить и держать» в сравнении с индексированием заключается в увеличении риска. В терминах азартных игр доход «держателя» равен доходу от покупки индекса с добавлением случайных прибылей и убытков, определяемых многократными подбрасываниями монеты. Однако при наличии акций приблизительно двадцати разных компаний, работающих в разных отраслях, этот дополнительный риск обычно бывает невелик. Главная угроза плану покупки и хранения исходит от самого инвестора. Если он следит за курсом своих акций и прислушивается к советам и слухам, это может побудить его перейти к активной торговле, дающей в среднем те неблестящие результаты, о которых я уже говорил. Вложение в индекс позволяет избежать этой ловушки.

Чтобы взглянуть на индексное инвестирование с другой точки зрения, представим себе, что в индексный фонд с низкими издержками вложили равное количество акций всех американских компаний, а все остальные акции объединили в гигантский пул активного инвестирования, управляемый лучшими в мире менеджерами. Тогда простой конторский служащий, управляющий фондом при помощи одного компьютера с бухгалтерской программой, будет опережать команду лучших на Земле менеджеров, на величину их дополнительных комиссионных и гонораров. Журналисты организуют соревнования, в которых произвольные портфели акций, выбранных с использованием элементов случайности – дротиков, игральных костей или (воображаемых) обезьян, – успешно состязаются со специалистами.

26

Можно ли обыграть рынок? Стоит ли пытаться?

Когда я только начинал заниматься блэкджеком, все говорили, что победить в этой игре невозможно. Невозможность существования выигрышных систем, зачастую использующих сложные правила вариаций размеров ставок, для многих классических азартных игр была доказана математически. Кроме того, если кому-нибудь и удастся обыграть казино, те изменят правила и положат этому конец. Когда я заинтересовался фондовым рынком, я слышал то же относительно инвестирования. Исследователи разработали набор утверждений, известный под названием гипотезы эффективного рынка (ГЭР). Они показали, основываясь на финансовых данных рынков, что завтрашние курсы выглядят как случайные флуктуации вокруг курсов сегодняшних и, следовательно, не могут быть предсказаны.

Кроме того, если бы изменения курсов были предсказуемы, кто-нибудь немедленно использовал бы такую информацию, пока эта предсказуемость не исчезла. Эту точку зрения отражает апокрифическая история, известная всем студентам финансовых факультетов. Отец ГЭР Юджин Фама шел по Чикагскому университету с каким-то аспирантом. Аспирант взглянул себе под ноги и воскликнул: «Смотрите, на полу валяется 100-долларовая бумажка!» Даже не глянув вниз и не замедляя шага, Фама ответил: «Ничего подобного. Если бы она там была, кто-нибудь бы уже ее подобрал».

Карты, которые сдают в блэкджеке, тоже появляются в игре случайным, как кажется, образом, но эта непредсказуемость исчезает, если «отслеживать перетасовки» – речь идет о способе победить в этой игре, наблюдая за тем, в каком порядке складываются разыгранные карты, и анализируя математически используемую методику их тасования, что позволяет частично предсказывать, в каком порядке будут расположены карты на следующей раздаче. Вероятность того, что следующей в игре в блэкджек будет сдана определенная карта, также перестает быть случайной при подсчете карт. То, что кажется случайным на одном уровне знания, может оказаться предсказуемым при наличии некоторой дополнительной информации. Будущие цены непредсказуемы, и обыграть рынок невозможно[290], но только если колебаниям рыночных цен присуща «истинная» случайность.

Сторонники гипотезы эффективного рынка – на самом деле речь идет о наборе из нескольких взаимосвязанных гипотез – обычно считают, что рынки ценных бумаг наиболее развитых стран быстро и почти целиком реагируют на получение новой информации. Исходно приверженцы этой гипотезы утверждали целыми десятилетиями, что инвесторы по большей части рациональны и хорошо информированны. Хотя и с большой неохотой, они в конце концов согласились с неоспоримыми свидетельствами обратного[291], но продолжают считать, что совокупное влияние действий инвесторов, как правило, удерживает рыночные цены вблизи наилучшей из возможных оценок стоимости, усредненной по всем сценариям будущего. Исследователи экономики и финансов защищают различные варианты гипотезы эффективного рынка начиная с 1960-х годов, снимая с нее сливки в виде десятков тысяч статей, тысяч диссертаций и сотен книг[292].

В классической интерпретации справедливая цена обыкновенной акции есть функция всей будущей прибыли с нее[293]. Будущая прибыль неопределенна и зависит от непознаваемых факторов. Мог ли кто-нибудь знать заранее, как скажутся на доходности – и, следовательно, на существовавшей на тот момент рыночной цене – акций фирм, штаб-квартиры которых находились в башнях-близнецах Всемирного торгового центра, события 11 сентября? Снижение будущих выплат до нынешней стоимости отражает различные вероятности и риски развития событий. Если рынок действительно хорошо учитывает при определении текущих цен общедоступную на сегодня информацию, то преимущество могут иметь только те инвесторы, которые располагают важной частной информацией. Подтверждение этому можно найти в широко известных делах инвесторов, обвинявшихся в незаконной торговле с использованием конфиденциальной информации в 1980-х годах[294].

Правота теории ГЭР не может быть доказана логически. Можно лишь утверждать, что она точно – или не очень точно – описывает реальность. Однако ее можно опровергнуть – для этого достаточно представить примеры ее неправоты, и чем многочисленнее и существеннее будут такие примеры, тем хуже описывает реальность эта теория.

Выше я описывал случаи прошлых побед над рынками – на примерах азартных игр, биржевой торговли и результатов работы Princeton Newport Partners, Ridgeline и других хедж-фондов, а также истории Уоррена Баффетта и компании Berkshire Hathaway. Получить лучшие, чем в среднем по рынку, результаты – не значит обыграть рынок. Первое часто бывает результатом обычного везения; для второго необходимо найти логически обоснованное, статистически значимое преимущество и суметь им воспользоваться. Например, товарищество PNP проделало это в 1980-х годах, когда сумело использовать с выгодой для себя крупные скидки ликвидационной стоимости, часто возникавшие в закрытых фондах.

Закрытые фонды начинают свою деятельность с продажи инвесторам своих акций. Они называются закрытыми, потому что такая продажа акций происходит всего один раз, при создании фонда. Затем менеджеры фонда инвестируют полученные деньги в ценные бумаги заранее объявленного типа – например, в высокотехнологичные компании, корейские акции, «бросовые» облигации, экологическую энергетику или биотехнологии. Чтобы понять, как работает такой фонд, представим себе, что на дворе бум драгоценных металлов. Организаторы продают акции закрытого фонда под названием «Горшок золота» (ГЗ) через брокерские фирмы, отдавая этим фирмам и их торговому персоналу 8 % выручки. Инвесторы покупают 10 миллионов акций по 10 долларов за штуку, что дает фонду 100 миллионов минус 8 %, то есть 92 миллиона долларов, который менеджеры фонда ГЗ инвестируют в золотой запас. Каждая акция, исходно стоившая 10 долларов, соответствует теперь части золотого запаса стоимостью 9,20 – такова чистая стоимость актива – ЧСА (Net Asset Value, NAV) на одну акцию. 8 % денег достались «продающей стороне» – посредникам, работающим на Уолл-стрит. Отметим, что инвесторы могли купить золото сами, получив за каждые 10 долларов часть золотого запаса стоимостью в те же 10 долларов.

Акции ГЗ начинают торговаться на рынке. Инвесторы, уверенные в квалификации менеджеров фонда, могут предлагать за эти акции по 11–12 долларов, несмотря на то, что значение ЧСА остается равным 9,20. С течением времени и рыночная цена акций ГЗ, и их ЧСА (стоимость приходящейся на одну акцию части основного актива, принадлежащего ГЗ) будут колебаться. Любая цена акции ГЗ, превышающая ЧСА, называется надбавочной, любая цена ниже ЧСА – скидочной. Также следует помнить, что величина ЧСА соответствует ликвидационной стоимости акций ГЗ, но пока менеджеры управляют фондом, эти акции стоят значительно меньше. Это вызвано тем, что менеджеры взимают комиссионные и несут издержки, что снижает ценность владения с точки зрения акционеров по сравнению с положением инвестора, непосредственно владеющего портфелем основного актива.

В связи с издержками и комиссионными менеджеров акции закрытых фондов обычно торгуются со скидкой относительно чистой стоимости актива. Если комиссионные и издержки менеджеров составляют, скажем, 15 % стоимости, создаваемой основным портфелем, то акционеры могут рассчитывать на 85 % от будущих доходов. Поэтому справедливая цена покупки акции должна быть установлена со скидкой 15 %, то есть равна 85 % ЧСА. В случае фонда ГЗ первые инвесторы заплатили по 10 долларов за акцию. Издержки на продажу на Уолл-стрит снизили эту сумму до 9,20. Затем менеджеры забрали 15 % будущих доходов, что уменьшило ценность для инвестора еще на 15 %, и стоимость одной акции оказалась равна 85 % × 9,20 = 7,82 доллара. Инвестор немедленно отдает помощникам 2,18 из своих 10 долларов, то есть 21,8 % своей инвестиции. Он оказывается в том же положении, что покупатель нового автомобиля, теряющего в цене сразу после выезда из магазина. С течением времени рыночная цена, выраженная в процентах от ЧСА, колеблется, и характер таких колебаний может быть разным в разных фондах и при разных состояниях рынка. Мне приходилось видеть и скидки 50 %, и надбавки 80 %. Чтобы использовать эти колебания с выгодой для себя, инвестор должен стремиться покупать акции фондов с большими скидками относительно их исторических курсов и курсов других сравнимых фондов.

Также можно производить короткую продажу акций фондов, которые торгуются с большой надбавкой. Длинные и короткие акции фондов, имеющиеся в портфеле, могут до некоторой степени, зависящей от их структуры, хеджировать друг друга; дополнительную защиту от рисков могут обеспечить фьючерсы и опционы. Доходность такой стратегии может быть достаточно устойчивой, но длинные «подготовительные» периоды, в течение которых надбавки или чрезмерные скидки обычно исчезают, могут ограничивать величину этих доходов. Однажды я инвестировал на протяжении нескольких лет в один хорошо управляемый хедж-фонд, использовавший этот подход. Из-за низкой скорости уменьшения расхождений в цене наша среднегодовая прибыль оказалась равна 10 %, а не 15, на которые мы надеялись.

Если акции ГЗ торгуются со скидкой 40 %, по 6 долларов при ЧСА 10 долларов, можно попытаться купить такое количество акций, которое позволит организовать и выиграть голосование по вопросу преобразования этого фонда в открытый паевой фонд, что позволит акционерам провести выкуп акций по чистой стоимости актива. В этом случае мы платим по 6 долларов за акцию и получаем обратно по 10, что дает 4 доллара прибыли, 67 % от вложенных 6. Товарищество Princeton Newport находило такие возможности в закрытых фондах, торговавшихся с большими скидками. Несмотря на яростное сопротивление не желавших никаких перемен менеджеров, нам удавалось проводить операции такого рода с выгодой для себя[295].

Различие между рыночной ценой и чистой стоимостью активов закрытых фондов не оставляет никаких аргументов тем, кто верит, что рынок хорошо справляется с определением правильных цен. Почему инвесторы иногда платят по 1,80 доллара за активы стоимостью 1 доллар, а иногда бывают готовы продать ценных бумаг на доллар всего за 50 центов? Речь не может идти о недостатке информации: значения ЧСА и расчетные отклонения цен в процентах регулярно публикуются вместе с данными по фактическому составу портфелей.

Необычная возможность покупки активов со скидками возникла во время финансового кризиса 2008–2009 годов в форме закрытых фондов, называемых «целевыми корпорациями слияния», ЦКС (Special Purpose Acquisition Corporations, SPAC). Эти компании возникли на рынке в период предыдущего бума частных инвестиций в акционерный капитал. Их менеджеры депонировали выручку, полученную от первичного выпуска акций ЦКС, обещая инвестировать ее в новые компании определенного типа. К моменту краха ЦКС приобрели отвратительную репутацию: их инвестиции в реальные компании приносили в среднем 78 % убытков. При образовании ЦКС обычно предполагалось, что средства будут инвестированы в течение двух лет, причем у инвесторов оставалась – до вложения денег ЦКС в компании – возможность не участвовать в дальнейших инвестициях, а забрать свой вклад вместе с накопившимися процентами.

К декабрю 2008 года паника вынудила даже те ЦКС, у которых все еще были только казначейские ценные бумаги, ввести скидки относительно чистой стоимости актива. У этих ЦКС оставалось от двух лет до всего нескольких месяцев на инвестирование или ликвидацию, причем перед инвестированием они должны были предложить своим инвесторам выкуп их акций по чистой стоимости актива. В некоторых случаях нам удавалось купить акции ЦКС, владевших казначейскими ценными бумагами с годовыми процентными ставками от 10 до 12 % и сроком выплаты, наступавшим через несколько месяцев[296]. И это во время, когда краткосрочные процентные ставки по казначейским ценным бумагам упали чуть ли не до нуля!

Для тех, кто все еще верит в то, что рынок всегда правильно оценивает финансовые инструменты, вот пример возможности получения прибыли, возникшей из-за того, что инвесторы не знали арифметики.

Чтобы понять, что происходит в этой истории, представим себе два автомобильных магазина, стоящих рядом друг с другом. В первом из них новый «форд»-седан предлагается за 9000 долларов с возвратом 2000 через шесть месяцев. Во втором точно такой же «форд» продается за 14 850 долларов. Любой подъезжающий к магазинам покупатель видит обе цены на выставленных снаружи больших объявлениях. В магазине с более высокой ценой все увешано воздушными шариками и играет оркестр. В дешевом магазине торговля тоже идет достаточно бойко, но в дорогом просто нет отбоя от покупателей. Большинство так называемых «рациональных» инвесторов предпочитает переплатить. Ерунда? Так не бывает? Такое случается довольно часто. Например, в следующем примере «форд» за 9000 долларов с возвратом 2000 – это 100 акций 3Com, а точно такой же «форд», но за 14 850–135 акций PalmPilot. Перейдем к подробностям.

Компания 3Com (торговый код COMS), прославившаяся своими карманными персональными компьютерами PalmPilot, объявила о выделении отдела PalmPilot в самостоятельную компанию. В рамках первичного выпуска акций (IPO) во вторник 2 марта 2000 года на открытую продажу было выставлено около 6 % акций компании PalmPilot с торговым кодом PALM по 38 долларов за акцию. К концу того же дня все выпущенные 23 миллиона акций перешли из рук в руки более полутора раз; суточный торговый оборот составил 37,9 миллиона акций. Цена поднялась до пикового значения 165 долларов, а при закрытии составила 95 долларов. Доля акций PalmPilot, выставленная на продажу, была намеренно установлена гораздо ниже спроса, что привело к их лихорадочной покупке и резкому росту курса, обычным в то время для первичного выпуска акций технологических компаний. В этом смысле происходило то же, что уже многократно случалось за предыдущие восемнадцать месяцев бума технологических акций.

Теперь о неэффективности рынка. К закрытию рынка в четверг рыночная цена компании PalmPilot составила 53,4 миллиарда долларов, но при этом компания 3Com, по-прежнему владевшая 94 % PalmPilot, оценивалась «всего» в 28 миллиардов. Но это означает, что рынок оценил 94 % PalmPilot, принадлежащие 3Com, в 50 миллиардов, а оставшаяся часть 3Com была оценена в минус 22 миллиарда долларов! Однако по оценкам аналитиков фактическая стоимость компании 3Com составляла от 5 до 8,5 миллиарда долларов. При этом приблизительно в течение шести месяцев компания 3Com собиралась распределить свои акции PalmPilot между своими акционерами. Ожидая этого события, мой сын Джефф позвонил мне за несколько дней до него, чтобы мобилизовать капитал, который можно было бы использовать при возникновении связанной с этим удобной возможности. Акции PALM можно было купить напрямую, во время IPO (для покупки акций при IPO нужно было «иметь связи») или впоследствии, после начала торговли ими на рынке, по сильно колеблющимся и значительно более высоким ценам. Или же их можно было купить непрямым образом, купив акции COMS и подождав полтора месяца до получения на каждую купленную акцию COMS по 1,35 акции PALM. Более того, тем самым можно было получить долю в оставшейся после разделения компании 3Com, приносившей по 8 долларов прибыли на акцию. По оценкам Джеффа, стоимость этих акций должна была составлять от 15 до 25 долларов.

Примечание аналитика: оценка Джеффа, согласно которой на каждые 100 акций COMS должно было выдаваться по 135 акций PALM, была намеренно осторожной – она соответствовала «худшему сценарию». По наиболее распространенным «уличным» оценкам это число составляло 150. То есть по общепринятой оценке это несоответствие было еще больше, чем предполагали мы. Неопределенность была связана с тем, что число акций PALM, предназначенных для распределения среди акционеров COMS, зависело от числа выпущенных на тот момент акций COMS, а оно, в свою очередь, зависело от объема дополнительных выпусков, которые могли быть произведены в этом промежутке – например, для погашения опционов.

Когда в первый день мы с Джеффом обсуждали нашу стратегию, в какой-то момент курс акций 3Com оказался равен 90 долларам, а курс акций PalmPilot – 110. Прямая покупка 135 акций PalmPilot стоила бы 14 850 долларов, но, заплатив 9000 за 100 акций 3Com, мы получали и 135 акций PalmPilot, и 100 «корешковых» акций 3Com. Каждую сотню таких акций 3Com можно представить себе в виде билета, состоящего из двух частей: одна из них – это 135 акций PalmPilot, а вторая – «корешок» из 100 акций компании 3Com после разделения. Итак, покупая 100 акций 3Com, мы платили 9000 долларов и получали на 14 850 акций PalmPilot и «корешок» акций 3Com, оценивавшийся в тот момент между 1500 и 2500 долларов. Если продать его, скажем, за 2000 долларов, то чистая стоимость акций PalmPilot составит всего лишь около 7000 долларов.

Хотелось бы получить от сторонников теории эффективного рынка ответы на следующие вопросы: почему находились желающие заплатить 14 850 долларов за 135 акций PALM, когда за них можно было отдать всего 7000, и почему некоторые инвесторы покупали акции PALM по цене, которая привела к оценке этой компании в 53 миллиарда, вместо того чтобы приобрести их по менее чем половинной цене через покупку акций 3Com. Это не может быть связано с недостатком информации. Условия были просты, общедоступны и известны заранее.

Как мы с Джеффом могли использовать эту ситуацию? Можно было купить акции 3Com, подождать около шести месяцев, а затем продать и акции PalmPilot, полученные от компании 3Com, и оставшиеся акции 3Com. Но что, если и 3Com, и PalmPilot сейчас сильно переоценены и к тому времени их курсы могут резко упасть? У нас имелись основания полагать, что такое может случиться. Во-первых, в ожидании разделения компании акции COMS выросли с приблизительно 50 до более чем 100 долларов за два месяца, предшествовавших IPO. Во-вторых, мы считали, что высокотехнологичные акции находились в спекулятивном пузыре, надуваемом иррациональными инвесторами, многие из которых участвовали в «азартных играх» с однодневными сделками. Относительно спекулятивного пузыря мы оказались правы. Индекс NASDAQ достиг в это время своего абсолютного рекорда, а потом упал на 75 % менее чем за три года. Даже сейчас, шестнадцать лет спустя, он все еще не вполне вернулся на прежний уровень.

Мы могли взять в долг 135 акций PALM по 110 долларов и провести их короткую продажу с выручкой 14 850, которая осталась бы на депоненте у нашего брокера до тех пор, пока мы не вернем взятые в долг акции. Мы также могли купить 100 акций COMS по 90 долларов, потратив 9000, и организовать почти безрисковое хеджирование с почти гарантированной прибылью. Приблизительно через шесть месяцев мы получили бы по своим ста акциям COMS 135 акций PALM и вернули бы их брокеру, чтобы закрыть эту позицию. Тогда мы получили бы с депонента 14 850 выручки от короткой продажи, что дало бы нам чистую прибыль в размере 5850 долларов оборотных средств и ста «корешковых» акций 3Com. Если на тот момент их курс будет равен 15 долларам, мы сможем продать их за дополнительные 1500 и получить за шесть месяцев 7350 долларов совокупной прибыли на вложение 9000 долларов, то есть 82 %[297].

Размеры такой прибыли, которую могли получить мы и другие арбитражеры, были ограничены количеством акций COMS, которые могли одолжить нам наши брокеры. Один наш друг, управлявший хедж-фондом конвертируемых ценных бумаг с капиталом 2,7 миллиарда долларов, смог провести короткую продажу двухсот тысяч акций PALM, предварительно купив акции COMS в предвидении ажиотажа, связанного с IPO, по значительно более низкой цене.

Как отмечал The Wall Street Journal[298], за те несколько дней, в течение которых арбитражеры (хеджеры) могли взять в долг дополнительные акции PALM, они могли бы сократить несоответствие цен, проводя короткие продажи PALM и покупки 3Com, как описано в нашем примере. Здесь можно ясно видеть механизм неэффективности рынка, а именно разницу в поведении «тупых» или иррациональных покупателей акций PALM и искушенных арбитражеров. Далее газета отмечала, что сходное несоответствие курсов уже возникало в середине февраля, когда от корпорации IPC Communications отделилась компания IXnet. Хотя IPC по-прежнему владела 73 % IXnet, «эффективный» рынок оценивал эту компанию менее чем в половину стоимости IXnet. Эту ситуацию Джефф также хеджировал.

Подобно членам «Общества плоской Земли», адептов эффективного рынка совершенно не смущает история с 3Com и PALM. Один из ведущих пропагандистов ГЭР объяснял[299], что арбитражеры не смогли скорректировать несоответствие цен, так как не было достаточного количества акций PALM для короткой продажи. Если бы их хватило, арбитражеры (хеджеры) привели бы соотношение курсов в соответствие с относительной стоимостью акций. Это правда. И я, и другие вложили бы в эту операцию значительную часть своего состояния, если бы могли взять в долг достаточное количество акций. Однако сами покупатели акций PALM могли бы – и должны были – скорректировать несоответствие цен, если бы они продали PALM и вложили выручку в акции 3Com. Тем самым они смогли бы бесплатно увеличить свою долю PALM. Однако даже широко распространявшиеся объяснения этой ситуации – в том числе в статье на первой странице The New York Times[300], вышедшей на следующий же день после выпуска акций, – не оказали на них быстрого влияния. Инвесторы не только не знали арифметики, но, по-видимому, и не были знакомы с кем-нибудь, кто бы ее знал.

Взглянем еще раз на теорию эффективного рынка, учитывая историю PALM/COMS.

Следовало бы ожидать, что на абсолютно эффективном рынке, который невозможно обыграть:

1. Любая информация немедленно оказывается в распоряжении многих участников.

2. Поведение многих участников рационально с финансовой точки зрения: например, при прочих равных они предпочитают большее количество денег меньшему.

3. Многие участники способны немедленно оценить всю имеющуюся существенную информацию и определить справедливую текущую цену всех ценных бумаг.

4. Появление новой информации приводит к немедленному скачкообразному изменению цен на новые справедливые цены, что не позволяет никому получить излишнюю рыночную прибыль при торговле по промежуточным ценам в течение переходного периода.

Примечание: Сторонники этой теории понимают, хотя и в разной степени, что некоторые или все из этих условий нереалистичны, но утверждают, что они достаточно правдоподобны, чтобы давать хорошее приближение к истине.

Посмотрим теперь, как рынки работают на самом деле, чтобы понять, как лучше всего инвестировать.

Странствуя по миру реального инвестирования, мы видели неэффективные рынки, которые можно обыграть, поскольку:

1. Некоторая информация бывает доступна лишь небольшому числу участников, которым удалось оказаться в нужное время в нужном месте. Во многих случаях информация бывает изначально известна лишь ограниченному числу людей, а затем постепенно распространяется на более многочисленные группы. В зависимости от конкретной ситуации такое распространение может занять от нескольких минут до нескольких месяцев. В выигрыше оказываются те, кто первыми начинают действовать.

Примечание: Раннее использование информации инсайдерами может быть законным или незаконным в зависимости от типа информации, средств ее получения и способов ее использования.

2. Все мы обладаем лишь ограниченной финансовой рациональностью. Некоторые из нас могут быть почти полностью иррациональны, а другие могут стремиться к финансовой рациональности почти всех своих действий. Рациональность реальных участников рынков ограниченна.

3. В большинстве случаев участники рынка располагают для определения правильной цены финансовых инструментов лишь частью касающейся их информации. Скорость обработки информации и способности к ее анализу обычно широко варьируются в каждой конкретной ситуации.

4. Иногда появление какой-либо информации порождает поток заявок на покупку и продажу в считаные секунды, и цена переходит на новый уровень скачкообразно или почти скачкообразно. Гораздо чаще, однако, как описывается в исследовательских работах, реакция на новости растягивается на минуты, часы, дни или месяцы[301].

Наше описание реального рынка подсказывает, что нужно делать, чтобы его обыграть. В этом помогут любые из следующих действий:

1. Быстро получать ценную информацию. Как определить, достаточно ли ценна полученная информация или достаточно ли быстро она получена? Если по этому поводу возникают сомнения, то ответ, вероятно, будет отрицательным.

2. Инвестировать дисциплинированно и рационально. Прислушиваться к логике и анализу, а не к рекламе, прихотям и эмоциям. Предполагать существование преимущества только при наличии логических доказательств, способных выдержать все попытки их опровержения. Не рисковать без сильной уверенности в наличии преимущества. Как говорит Баффетт: «Отбивать нужно только хорошие подачи».

3. Найти мощную методику анализа. Мне удавалось извлечь выгоду из применения статистического арбитража, хеджирования конвертируемых ценных бумаг, формула Блэка – Шоулза и подсчета карт в блэкджеке. Другие выигрышные стратегии можно найти в методиках анализа ценных бумаг немногих талантливых участников рынка или в методах работы лучших из хедж-фондов.

4. Когда курсы ценных бумаг заведомо искажены и участники рынка извлекают из этого выгоду, их торговые операции приводят к сокращению искажений. Это означает, что наибольшую выгоду получают те, кто начинает торговать раньше, и продолжение этой торговли уменьшает или уничтожает несоответствие цен. При обнаружении такой возможности следует инвестировать раньше других.

Заметим, что неэффективность рынка зависит от уровня знаний наблюдателя. Большинство участников рынка не имеет сколько-нибудь заметного преимущества. Рынок кажется им абсолютно эффективным, а карты, появляющиеся в игре в блэкджек, или числа, выпадающие на рулетке, – абсолютно случайными.

Чтобы обыграть рынок, нужно сосредоточиться на инвестициях, которые вы хорошо понимаете и можете оценить, на инвестициях, находящихся в «зоне вашей компетенции». Постарайтесь получать актуальную, точную и, насколько это возможно, полную информацию. Имейте в виду, что информация распространяется вниз по «пищевой цепи»: те, кто получает ее раньше, «съедают» тех, до кого она доходит позже. Наконец, не инвестируйте, пока не сможете продемонстрировать при помощи логики и прошлых результатов (если они существуют) наличия преимущества.

Независимо от того, пытаетесь ли вы обыграть рынок, вы всегда можете улучшить свое положение благодаря правильному управлению своим капиталом, о котором я расскажу в следующей главе.

27

Размещение активов и управление капиталом

В промышленно развитых странах частные капиталы распределены по нескольким основным классам активов – акциям (обыкновенным), облигациям, недвижимости, предметам коллекционирования, товарам и разнообразному личному имуществу. Если инвестор выбирает индексные фонды для каждого класса активов, в который он хочет инвестировать, то совокупный риск и совокупная доходность его портфеля зависят от их распределения по классам активов. Это же справедливо и для инвесторов, не работающих с индексами. В таблице 8 приведена приблизительная сводка категорий активов. В нее не включены инвестиционные активы, находящиеся в распоряжении паевых фондов, хедж-фондов, благотворительных фондов и фондов участия в прибылях, так как их основные активы уже учтены в других статьях[302]. Как мы уже видели, ценность производных финансовых инструментов, в том числе варрантов, опционов, конвертируемых облигаций и многих других замысловатых изобретений, порождается некими «основными» ценными бумагами – например, обыкновенными акциями соответствующей компании. Мы не перечисляем их по отдельности, а подразумеваем, что они входят в категорию соответствующего основного актива.

Как распределены ваши активы по категориям таблицы 8? Для большинства инвесторов первые три места с большим отрывом занимают акционерный капитал, процентные бумаги и недвижимость. В каждую из этих категорий вложено около четверти совокупной чистой стоимости американских семей, хотя это соотношение может колебаться, особенно в случае бума или спада какой-либо из категорий.

Таблица 8. Основные классы и подразделения активов

В исторической перспективе результаты инвесторов, гоняющихся за высокой доходностью, покупая растущие классы активов и продавая падающие по так называемой «стратегии роста», оказываются невысокими. Особенно сильно ударили по ним технологический пузырь, лопнувший в 2000 году, инфляция цен на недвижимость, достигшая пика в 2006 году, и резкий спад курсов акций в 2008–2009 годах. И в то же время инвесторы, работающие по принципу «купить подешевле, продать подороже», называемому «противоположным инвестированием» или «стратегией стоимости», обычно превосходят их благодаря перераспределению части фондов между классами активов[303].

Из таблицы, приведенной в приложении Б, видно, что в долгосрочном масштабе наилучшие результаты для инвесторов дают акции и коммерческая недвижимость. Инвестиции в процентные бумаги дают приблизительно нулевые результаты с учетом налогов и инфляции и лишь небольшой плюс для инвесторов, не облагаемых налогами. Однако, хотя в долгосрочной перспективе акции дают наилучшие результаты, для них возникали и длительные периоды спада, в течение которых доходность была ниже достигнутых ранее максимальных значений. Недвижимость резко упала во время финансового кризиса 2008–2009 годов.

Если в XXI веке уровни риска и доходности разных категорий активов останутся сходными с теми, что были в XX, то долгосрочные пассивные инвесторы, скорее всего, должны получить наибольшую выгоду в обыкновенных акциях и доходообразующей коммерческой недвижимости, хотя данные по последней не столь точны. Диверсификация между этими двумя категориями может снизить риски и увеличить совокупную доходность.

Многие инвесторы не хотят связываться с высокими рисками, характерными для обыкновенных акций или недвижимости, так как периоды высокой в целом доходности по этим категориям перемежаются резкими уменьшениями состояния.

У одной знакомой мне пары, завершившей карьеру, было 6 миллионов долларов инвестиционного капитала, которые они собирались использовать в качестве средств к существованию до конца своей жизни. Тратя в год по 4 % этой суммы и инвестируя остальное «во что-нибудь безопасное и растущее не медленнее инфляции», они могли получать в свое распоряжение около 240 тысяч в год (с учетом инфляции, но до уплаты налогов) в течение двадцати пяти лет, которые оставалось прожить по меньшей мере одному из них. Они решили вложить половину своих денег в не облагаемые налогом муниципальные облигации, а остальное – в акции, опасаясь возможного повторения Великой депрессии.

На мой взгляд, такой план им подходил. Поскольку никто из супругов не собирался изучать финансы и инвестирование, им следовало оставаться пассивными инвесторами. Даже когда в начале 1990-х я посоветовал им вложить около 550 тысяч долларов в акции Berkshire Hathaway, курс которых составлял тогда 12 тысяч долларов, эта идея показалась им слишком сложной. К 2016 году, в котором скончался муж, переживший свою жену, этот вклад превратился бы в 9 миллионов долларов. Вложение половины денег в сравнительно безопасные и стабильные муниципальные облигации скорее всего позволило бы сохранить достаточный капитал на случай любых неблагоприятных событий.

Шли годы. Хотя рыночная стоимость муниципальных облигаций изменялась в противофазе с изменениями процентных ставок, они приносили в среднем по 4 %, то есть приблизительно 120 тысяч долларов, не облагаемых налогом, в год. Акции американских компаний в среднем выросли за это время в четыре или пять раз (без учета налогов, комиссионных консультантов по инвестициям и других издержек), а акции Berkshire Hathaway поднялись с 12 до почти 150 тысяч, упали до 75 тысяч во время кризиса и снова выросли, достигнув в 2016 году отметки, превышающей 200 тысяч долларов за акцию. Когда разразился кризис 2008 года, акции потеряли половину своей стоимости, но затем восстановились. По мере сокращения налоговых поступлений массивный дефицит федерального бюджета США распространялся на уровень штатов и местных бюджетов. Надежность муниципальных облигаций казалась уже не столь высокой. Однако, хотя инвестиции в акции позволили бы этим инвесторам получать большую прибыль, у них все еще было достаточно денег, и они могли чувствовать себя в большей безопасности и не беспокоиться, наблюдая за взлетами и падениями стоимости портфеля акций.

Другой знакомый мне инвестор организовал свой портфель стоимостью в несколько миллионов долларов так, чтобы получать прибыль, соответствующую тем суммам, которые он собирался тратить. Соответственно, его портфель состоит в основном из краткосрочных и среднесрочных облигаций, за которые он платит немалый подоходный налог. Как ни странно, он считает, что может тратить только прибыль, получаемую в виде дивидендов и процентов, а рост основного капитала не кажется ему столь же реальным. Я безуспешно пытался убедить его в том, что более высокий совокупный доход (с учетом налогов) принесет ему и больше денег, которые можно потратить, и больше денег, которые можно сохранить, независимо от того, как идет распределение между реализованным доходом и нереализованными капитальными прибылями или убытками. Он даже не рассматривал возможность владения акциями, подобными Berkshire Hathaway, по которым никогда не выплачиваются дивиденды и, следовательно, не получается никакого «дохода». Инвесторы довольно часто предпочитают реализованный доход совокупной прибыли (экономическому доходу), и это предпочтение обходится им недешево.

Инвестор, не ленящийся немного подумать, а также поработать впоследствии над своими инвестициями, может проверить много разных идей. Например, в последние несколько лет существовало устойчивое обратное соотношение между средним отношением цены к доходу (Ц/Д) для индексов акций, подобных S&P 500, и суммарной прибылью от такого индекса в течение нескольких следующих лет. Говоря упрощенно, высокое значение Ц/Д означает, что данные акции переоценены и, по всей вероятности, не будут сильно расти, а низкое значение Ц/Д – наоборот. Инвестор, работающий с разными классами активов, может использовать эту зависимость, уменьшая долю вложений в акции при увеличении значения Ц/Д по сравнению с историческим уровнем и вкладывая в акции больший капитал при его снижении.

Я предпочитаю использовать показатель, обратный Ц/Д, то есть отношение дохода к цене, которое иногда обозначают Д/Ц, но, может быть, более точно было бы назвать его коэффициентом доходности. Например, когда Ц/Д равно 20, показатель доходности равен 1/20, то есть 5 %. Инвестор, владеющий акциями индекса S&P 500, может считать их низкоразрядными долгосрочными облигациями и сравнивать коэффициент доходности этих «облигаций» с совокупным доходом каких-либо типичных настоящих облигаций – например, долгосрочных казначейских бумаг или корпоративных облигаций определенного разряда. Когда коэффициент доходности индекса акций имеет исторически высокое значение по сравнению с таким облигационным ориентиром, инвестор продает часть своих облигаций и покупает акции. Когда доходность облигаций превышает доходность акций, он снова переводит свои деньги из акций в облигации.

Акции продаются благодаря позитивной информации: чудесное новое изделие, которое должно произвести настоящую революцию, монополия, контролирующая целую отрасль и устанавливающая цены в ней, открытие богатейшего месторождения минералов и тому подобное. Услыхав такую историю, осторожный инвестор должен задать ключевой вопрос: при какой цене покупка акций этой компании остается выгодной? Какую цену следует считать слишком высокой? Предположим, что, проанализировав финансовые отчеты компании, методы управления ею, бизнес-модель и перспективы, вы заключили, что ее акции имеет смысл покупать по 40 долларов – что эта цена не только позволяет ожидать достаточной избыточной прибыли с учетом рисков, но и обеспечивает достаточный запас прочности на случай наличия в вашем анализе ошибок. Допустим также, что вы заключили, что при цене 80 долларов за акцию ожидаемая прибыль недостаточна и акции, вероятно, переоценены. Обычно вы не станете инвестировать в акции, торгующиеся по цене, превышающей установленную вами покупную цену, но если внимательно следить сразу за многими компаниями, время от времени могут возникать привлекательные условия для покупки. Разрыв между вашей «покупной» ценой и уровнем «вероятной переоценки» (в данном примере – между 40 и 80 долларами), по всей вероятности, будет более узким у хороших, опытных инвесторов, что позволяет им действовать в большем числе ситуаций и с большей уверенностью.

Стоимость фондового рынка США составляла в конце 2014 года чуть больше трети суммарной стоимости рынков всего мира. Аргументы в пользу инвестиций в акции сразу нескольких стран сводятся к обычным преимуществам диверсификации – уменьшению риска при заданном уровне прибыли. Результаты этой стратегии бывали разными: она превосходно работала в 1970–1986 годах и посредственно с 1987 по 2015 год[304]. В последние годы, особенно в периоды кризисов, мировые рынки проявляют тенденцию к гораздо большей синхронности с рынком американским в связи с глобализацией информации, обеспеченной новой технологией, и эффективность диверсификации с точки зрения снижения рисков уменьшилась.

Большинство американских семей владеют своими домами. Для многих из них этот дом составляет большую часть семейного состояния. Можно ли считать его удачной инвестицией? В 1952 году мой дядя вместе со своей женой заплатили 12 тысяч долларов за маленький одноэтажный оштукатуренный деревянный дом в рабочем городе Торранс, Калифорния. В 2006 году, вблизи пика пузыря недвижимости, который приобрел в Калифорнии особенно большой размах, дядя продал свой дом. Несмотря на упадок района, превратившегося за это время в полубандитский, и на солидный возраст самого дома, после вычета налогов и комиссионных дядя получил около 480 тысяч чистой выручки. За 54 года его вложение увеличилось в сорок раз, что соответствует росту по формуле сложных процентов со ставкой 7 % годовых. Кроме того, ежегодные издержки в несколько процентов – налог на недвижимость и расходы на содержание дома – были ниже, чем была бы плата за аренду аналогичного жилья.

Хотя таких историй существует множество, моему дяде повезло. По данным экономиста Роберта Шиллера, средние цены на американское жилье, взятые с учетом инфляции, росли с 1890 по 2004 год приблизительно на 0,4 % в год, причем в более поздней части этого периода, с 1940 по 2004 год, скорость их роста составляла 0,7 %[305]. Из этого следует, что рыночная прибыль не может быть главной причиной приобретения дома в собственность[306]. С финансовой точки зрения аренда может быть приблизительно столь же целесообразна. Однако вас могут привлекать – как привлекают они меня – не исчисляемые в деньгах преимущества домовладения: вы становитесь сами себе хозяином и можете вносить изменения и усовершенствования без предварительного согласия владельца жилья. Если вы получите ипотеку с фиксированной ставкой или сможете полностью выплатить стоимость жилья, вы получаете гарантированную возможность контролировать свои будущие ежемесячные расходы.

Как я уже отмечал, облагаемый налогами инвестор делится своей прибылью с государством, что в среднем резко уменьшает размеры его состояния по сравнению с необлагаемым инвестором, имеющим такой же портфель. Частично компенсировать эту разницу позволяет использование хорошо известной идеи «убыточной продажи» (tax-loss selling).

В самом простом варианте она состоит в том, что инвестор продает убыточные акции перед концом года, тем самым реализуя убытки, которые уменьшают величину подоходного налога за этот год. Такие действия усиливают так называемый январский эффект: рост продаж в декабре дополнительно увеличивает давление на убыточные акции заканчивающегося года, после чего следует их избыточный рост в январе. Этот эффект оказывается заметнее для мелких компаний. Одно время, реализовывав убытки для снижения налогов, инвесторы сразу покупали только что проданные убыточные акции обратно, уменьшая таким образом вероятность экономического убытка (или прибыли). Чтобы сократить потери налоговых поступлений и сделать такие операции более рискованными, правительство США ввело «правило о фиктивных продажах», согласно которому потери от продажи не учитываются при налогообложении, если акции, проданные с убытком, были выкуплены обратно в течение тридцати одного дня. Это правило сформулировано так, чтобы не позволить хитрым инвесторам обходить его путем покупки взамен «эквивалентных» акций.

Оборотная сторона такой убыточной продажи – это отсрочка налогообложения прибыли. Инвестор, желающий продать ценные бумаги с большой прибылью, ждет начала нового года, в результате чего уплата налогов с результатов этой сделки откладывается на целый год. Полученные деньги можно использовать на протяжении этого года и лишь потом отдать государству.

Хотя законы могут изменяться, ставки налогообложения долгосрочной капитальной прибыли (то есть прибыли, получаемой от позиций, которыми владеют не менее года) обычно бывают значительно ниже, чем ставки, по которым платят налоги на краткосрочную капитальную прибыль. Поэтому инвестору, ожидающему прибыли от продажи активов, может быть выгодно подождать с такой продажей более года. Однако, поскольку краткосрочные убытки часто используют для компенсации налогообложения краткосрочных прибылей, они часто оказываются ценнее, чем убытки долгосрочные. Поэтому во многих случаях имеет смысл продавать убыточные активы до того, как пройдет год с момента их приобретения. Когда компания Princeton Newport Partners обеспечивала уменьшение или отсрочки выплаты налогов со значительной части прибылей своих вкладчиков, налоговые законы отличались от нынешних. Однако некоторые интересные возможности существуют и сейчас.

Убыточную продажу для уменьшения налогов можно организовать так, чтобы получать от нее еще большую выгоду. Представим себе инвестора, доход которого подлежит налогообложению и который охотно покупает и держит акции индексного фонда. Если вместо них он купит «корзину» из акций двадцати или тридцати компаний, подобранную так, чтобы ее поведение совпадало с поведением индекса, у него может появиться возможность получения более выгодных условий налогообложения. То, что совокупное поведение такого небольшого набора акций может соответствовать поведению индекса, видно на примере промышленного индекса Доу – Джонса, в который входят акции всего тридцати компаний. Исторические данные показывают, что он изменяется параллельно индексу S&P 500, хотя состав этих двух индексов подбирают по совершенно разным методикам, и сходное поведение их курсов не было запланировано при их создании. В середине 1980-х годов компания PNP разработала для индексного арбитража методику поиска корзин, особенно точно соответствующих поведению индексов. Она принесла нам большую выгоду на следующий день после «черного понедельника» 19 октября 1987 года, когда нам удалось воспользоваться превышавшим 10 % разрывом между индексом S&P 500 и фьючерсными контрактами на него. «Кванты» довели подобные методики до уровня высокого искусства и проводят торговые операции, обычно сохраняющие несоответствия цен очень малыми.

Чтобы уменьшить размеры налогов, начните работать с такой отслеживающей корзиной: каждый раз, когда какие-либо акции упадут, скажем, на 10 %, продавайте их и включайте в корзину акции одной или нескольких других компаний так, чтобы обновленная корзина продолжала повторять поведение индекса. Если вас интересуют только краткосрочные убытки, которые обычно приносят наибольшую пользу, продавайте акции в течение года после их покупки. Всем, кто собирается заняться подобными операциями в серьезных масштабах, я посоветовал бы начать с изучения этой методики на моделях с использованием исторических данных.

При проведении инвестиции важно понимать, насколько легко будет впоследствии продать купленные активы – какова их ликвидность. Недостаточная ликвидность хедж-фондов и недвижимости дорого обошлась инвесторам в период рецессии 2008–2009 годов.

После закрытия компании Ridgeline Partners в 2002 году я со все большим беспокойством наблюдал рост дефицита и взлет цен на недвижимость и курсов акций. Тем временем хедж-фонды вводили новые правила, «запирающие» инвесторов, то есть все более затрудняющие им изъятие капитала. Дни, в которые можно было забрать свои деньги, назначались уже не раз в месяц, а раз в квартал, раз в год или еще реже. Сроки, за которые следовало подавать заявки, тоже увеличивались: тридцать дней превратились в сорок пять, шестьдесят или девяносто. Фонды вводили ограничения (называемые «удавками») на размеры сумм, которые можно было изъять за один раз. КЦББ подлила масла в огонь, введя новое требование, согласно которому менеджеры хедж-фондов с капиталом более 100 миллионов долларов должны были быть зарегистрированными инвестиционными консультантами, если только они не сохраняли исходные вложения на срок не менее двух лет. Многие фонды тут же с удовольствием заблокировали деньги своих вкладчиков и заодно уклонились от регистрации: фонды получили от этого двойную пользу, а пострадали те самые инвесторы, на защиту которых должна была быть направлена эта мера КЦББ.

Весной 2008 года я понял, что крах рынка недвижимости будет иметь гораздо более масштабные последствия, и подал в несколько инвестиционных фондов, в которые я вкладывал деньги, заявки на частичное изъятие своих средств. К сожалению, эти инвестиции уже утратили свою, некогда вполне достаточную, ликвидность. Финансовый кризис 2008 года резко обострился в сентябре, до запланированной выплаты большей части моих вкладов, и к моменту их получения стоимость фондов значительно уменьшилась. Многие фонды вошли в кризис с неразумно большим количеством заемных активов. Их неспособность подготовиться к финансовому краху путем реорганизации своих позиций принесла их инвесторам серьезные убытки. Хедж-фонды, которые по идее должны были получать прибыль на падающем рынке, получили за год 18 % убытков, акции крупных компаний упали на 37 %, а инвестиционные тресты, вкладывавшие средства в акции недвижимости, – более чем на 40 %. Менеджеры хедж-фондов нового поколения, увлеченные пузырем кредитов и спекуляций, либо не умели, либо не считали нужным хеджировать.

Фонды крупнейших университетов – например, Гарварда, Йеля, Стэнфорда и Принстона, также инвестировавших в хедж-фонды значительные суммы, – обладали еще меньшей гибкостью, так как они издавна предпочитали ликвидные альтернативные объекты инвестиций: фонды прямых инвестиций, товарные активы и недвижимость. После многих лет лидирующего положения, в котором они получали чуть менее 20 % прибыли, теперь они лишились значительной части накопленного преимущества, а их доходы упали более чем на 20 %, в то время как в среднем по целевым фондам это падение составило 18 %[307].

Невозможность вовремя выйти из игры при появлении неприятностей приводит к тому, что экономический эффект непредвиденных событий в будущем может снизить избыточную прибыль с неликвидных инвестиций.

Бум и крах жилой и коммерческой недвижимости первого десятилетия этого века заставил миллионы домовладельцев осознать опасность использования заемного капитала. Вдохновленные пропагандистским мифом о том, что цены будут только расти, домовладельцы покупали свои дома, занимая 80, 90 и даже 100 % их стоимости. Пока цены действительно продолжали расти, многие сохраняли такую высокую долю заемных средств, проводя рефинансирование или беря вторичную ипотеку или кредиты под залог недвижимости. В 2006 году, когда цены достигли пика и рухнули, продажа недвижимости домовладельцами, долг которых оказался больше текущей рыночной цены, а также теми, кто купил чрезмерно крупную недвижимость и не мог обеспечить выплаты, еще более опустили цены, что, в свою очередь, вызвало новые продажи. Вот как следует подходить к заемному капиталу: представьте себе самый худший из возможных вариантов развития событий и подумайте, сможете ли вы его выдержать. Если ответ на этот вопрос получается отрицательным, значит, нужно сокращать размеры задолженности.

Я начал понимать, как использовать заемные средства, благодаря своему опыту игры в казино. Когда я внедрял свою систему подсчета карт в блэкджеке, мне интуитивно казалось, что нужно ставить больше при большем размере ожидаемого выигрыша, то есть преимуществе. Но насколько именно больше? Ответ на этот вопрос появился в 1956 году в статье физика Джона Л. Келли из компании Bell Labs; некоторые считали его самым умным человеком в компании после Клода Шеннона. В написанной на эту тему увлекательнейшей книге «Формула Фортуны»[308] Уильям Паундстоун объясняет, что благоприятная ставка, дающая А долларов выигрыша на каждый поставленный доллар, равна, по расчетам Келли, процентной доле капитала игрока, равной его преимуществу, деленному на вероятность А. При игре в блэкджек преимущество игрока обычно может составлять от 1 до 5 %, а вероятность выигрыша, то есть выплата на один поставленный доллар, в среднем бывает слегка больше 1. Таким образом, при благоприятном счете карт в соответствии с этим критерием следует ставить часть банкролла, несколько большую в процентах, чем преимущество игрока. Критерий Келли применим не только к играм с двойственным исходом, но и вообще к любым играм или инвестициям с известными или поддающимися оценке вероятностями.

Что происходит при использовании этой формулы? Келли вывел математическое доказательство того, что состояние участника, следующего его системе, должно с возрастающей вероятностью превосходить капиталы его конкурентов, использующих принципиально другие схемы определения размеров ставок. После блэкджека я использовал формулу Келли для регулирования размера ставок в баккара и для распределения денег по объектам инвестирования.

Вот некоторые из основных черт критерия Келли: 1) как правило, инвестор или игрок избегает полного разорения; 2) чем больше преимущество, тем крупнее ставка; 3) чем меньше риск, тем крупнее ставка[309]. Поскольку критерий Келли не был открыт учеными экономистами старой школы, его появление вызвало немало споров[310].

Билл Гросс, один из основателей инвестиционной компании PIMCO, узнал о критерии Келли летом 1969 года, когда играл в блэкджек в Неваде, и до сих пор использует его в своих инвестиционных решениях. Как он сказал в интервью The Wall Street Journal[311]: «В PIMCO не важно, сколько у вас денег, 200 долларов или триллион. Это видно всюду в нашем портфеле. Ни один наш кредит не превышает 2 %. В этом торговом зале идет профессиональная игра в блэкджек с позиций управления рисками, и в этом состоит один из важных факторов нашего успеха».

Три оговорки: 1) поскольку применение критерия Келли может приводить к широким колебаниям суммарного размера состояния, большинство пользователей предпочитает ставить некоторую долю ставки по Келли, обычно половину или меньше; 2) инвесторам, не располагающим длительным временем или не любящим рисковать, могут лучше подойти другие методики; 3) точное применение критерия Келли требует точного знания вероятностей исходов, которые известны, например, для большинства азартных игр в казино; при неопределенности этих значений, которая обычно встречается в сфере инвестирования, ставку по Келли следует вычислять на основе консервативной оценки исхода.

Как я писал в журнале Wilmott[312], образ мыслей Уоррена Баффетта согласуется с критерием Келли. Когда он отвечал на вопросы студентов факультета предпринимательства университета Эмори, его попросили рассказать, в связи с популярностью книги «Формула Фортуны» и критерия Келли, как он выбирает размеры инвестиций в той или иной ситуации. Когда они с Чарли Мангером управляли 200 миллионами долларов, они вложили большую часть этой суммы всего в пять (или около того) позиций. В некоторых случаях он готов был поставить 75 % своего состояния на одну-единственную инвестицию. Крупные ставки в чрезвычайно благоприятных ситуациях характерны для игроков, следующих формуле Келли.

В обычной жизни, пока мы не достигнем взрослого возраста, мы потребляем больше, чем производим. Получив воспитание и образование, мы начинаем отдавать обществу больше, чем требуется на поддержание нашего существования. В течение этого периода осмотрительный или удачливый инвестор старается накопить состояние, которое он сможет расходовать впоследствии, в преклонном возрасте, когда доходы от его работы уменьшатся.

Если полагаться на этом этапе только на свои сбережения, какую их часть можно тратить каждый год, чтобы не разориться? Разумеется, на этот вопрос нет единого ответа, так как личные потребности, желания и обстоятельства каждого из нас отличаются от других. У одного моего знакомого, отошедшего от дел, имеется 10 миллионов долларов. Он живет в достатке и считает, что если его инвестиции смогут компенсировать инфляцию, то следующие двадцать пять лет он может тратить по 400 тысяч в год, не боясь разорения, – и этой суммы ему более чем достаточно. Это наиболее «консервативное» решение этой задачи: вложить деньги во что-нибудь вроде краткосрочных облигаций Казначейства США, которые обеспечивают малый риск и поспевают за инфляцией, разделить свое состояние на максимальное количество лет, которые еще можно прожить, и получить сумму, которую можно безопасно расходовать каждый год.

Но что, если вы хотите, чтобы выплаты продолжались «вечно», например, для целевого благотворительного фонда? Компьютерные модели[313] показывают, что при использовании наилучших объектов долговременных инвестиций, например акций и коммерческой недвижимости, будущие ежегодные траты должны быть ограничены 2 % исходного пожертвования с учетом инфляции. Эта на удивление небольшая цифра получена в предположении, что для будущих результатов инвестиций будут действовать уровни риска и доходности, сходные с историческими уровнями для американских рынков. В таком случае вероятность, что такой фонд никогда не будет исчерпан, оказывается равна 96 %.

Максимальный уровень расходов – 2 % – так низок, потому что в случае резкого уменьшения размеров фонда в результате сильного падения рынка в первые годы его существования более высокий уровень расходов может привести к его разорению.

28

Пожертвования

В 2003 году мы с Вивиан предложили учредить на наши средства должность профессора математики в Университете Калифорнии в Ирвайне. Мы руководствовались опытом, накопленным за несколько десятилетий благотворительных пожертвований. Наше принципиальное условие состояло в том, что наше пожертвование должно быть гибким, чтобы его результат не сводился к простой передаче денежной суммы. Кроме того, мы хотели спонсировать программы, которые не состоялись бы без нашей поддержки. Эти условия были выполнены.

В 1990-х годах новый глава математического факультета преобразовал его, искоренил склоки, лишил влияния недобросовестных работников и привлек новых, талантливых преподавателей. Хотя в университете были кафедры, учрежденные спонсорами, ни одна из них не касалась математики. Создав такую кафедру, мы могли привлечь блестящего ученого и еще более поднять уровень факультета. Мы сформулировали следующие цели: 1) обеспечить поддержку конкретного математика выдающихся способностей и 2) используя необычную стратегию инвестирования и распределения средств, добиться роста основного капитала через реинвестирование процентов: так финансовая основа нашей кафедры могла в конце концов стать одной из крупнейших в мире, что позволило бы привлекать в УКИ необычайно талантливых математиков.

Для достижения первой цели было решено, что пожертвование будет использоваться только для поддержки исследовательской работы обладателя этой должности. Эти средства должны были дополнять, а не заменять обычную преподавательскую зарплату и финансовую поддержку университета. Если университет не хочет принимать кого-нибудь на работу, мы тоже этого не хотим. Это положение должно было оставаться в силе, даже если, как мы ожидали, поступления от нашего пожертвования когда-нибудь станут значительно больше, чем зарплата, которую университет платит этому профессору.

Поступления в общие бюджеты факультета, отделения или университета, а также все расходы, непосредственно не связанные с исследовательской деятельностью ученого, занимающего кафедру, были ограничены 5 % ежегодно выделяемых средств. Каждый год должно было выделяться 2 % капитала, то есть 0,1 % на покрытие административных издержек и 1,9 % на финансирование самой кафедры. Мы знали, что такое ограничение ежегодного расходования средств фонда двумя процентами жизненно важно для достижения нашей долговременной цели по росту капитала.

Мы пожертвовали выросшие в цене акции категории А компании Berkshire Hathaway, что исключало возможность долгосрочной капитальной прибыли для нас самих, которая существовала бы, если бы мы сохранили эти акции и однажды продали бы их. Продажа акций разрешалась только в случае необходимости для финансирования кафедры. Однако даже одна акция Berkshire A дала бы оборотных средств (более 200 тысяч долларов по состоянию на 2016 год) гораздо больше ежегодной выплаты из фонда. Поэтому мы потребовали, чтобы при возникновении потребности в средствах акцию категории А обменивали в соответствии с установленным обменным курсом на полторы тысячи акций категории В. Акции категории В, стоившие в середине 2016 года около 140 долларов за штуку, можно было продавать по мере надобности точно в тех количествах, которые соответствовали бы требуемым суммам. Это было оговорено для того, чтобы сохранять фонд полностью инвестированным в акции до тех пор, пока не понадобятся оборотные средства. После нашей смерти оставшиеся акции следовало обменять на акции какого-нибудь американского индексного фонда[314] широкого профиля без брокерской надбавки с крайне низким соотношением затрат и доходов, например Vanguard S&P 500 или Vanguard Total US Stock Index.

На какие масштабы роста стоимости нашего пожертвования можно было рассчитывать? Скорость роста широкого индекса американских акций за последние двести лет была приблизительно на 7 % выше инфляции. Сохранится ли столь же благоприятное положение и в будущем, никто не знает, но даже если скорость роста будет превышать инфляцию всего на 5 %, чистый рост покупательной способности составит 3 % в год. Тогда пожертвование будет удваиваться в среднем каждые двадцать четыре года, и за сто лет и фонд, и ежегодные выплаты из него вырастут более чем в девятнадцать раз, считая в сегодняшних долларах. Через двести лет при такой скорости роста стоимость пожертвования увеличится в 370 раз по сравнению с моментом учреждения кафедры в 2003 году. Если экономика Соединенных Штатов по-прежнему будет в благоприятном состоянии, если университет все еще будет существовать, а наши правила инвестирования и распределения средств по-прежнему будут выполняться, то реинвестирование вполне может увеличить фонд нашей математической кафедры, оцененный в сегодняшних долларах, до размеров, превышающих нынешние фонды всех существующих в мире университетских кафедр.

Тем, кто не уверен, насколько вероятно такое развитие событий, можно напомнить о сходном проекте Бенджамина Франклина, хотевшего оставить завещание, которое, по выражению его биографа Г. У. Брэндса[315], «не только могло бы сразу начать приносить пользу, но и накапливало бы все большую филантропическую силу с течением лет».

Франклин, умерший в 1790 году, оставил после себя два целевых возобновляемых фонда по 1000 фунтов каждый. Один из них предназначался Бостону, другой – Филадельфии. Средства из них должны были выделяться малыми порциями, в размере 5 % в год, на помощь «молодым женатым ремесленникам». Франклин ожидал, что каждый из фондов будет расти со сложными процентами на 5 % в год и увеличится за столетие до 130 тысяч фунтов, 100 тысяч из которых следовало использовать в это время на общественное строительство. За следующие сто лет оставшиеся средства могли, по мнению Франклина, вырасти при ставке 5 % до более чем четырех миллионов фунтов, которые следовало разделить между этими городами и соответствующими штатами. На деле бостонский фонд вырос к 1990 году до 4,5 миллиона долларов, а филадельфийский – до двух миллионов.

Как обстоят дела с нашим фондом? За первые тринадцать лет его существования основной капитал пожертвования увеличился более чем вдвое с учетом расходов и несмотря на рыночный крах 2008–2009 годов. Что же касается будущего существования университета, бывший канцлер Университета Калифорнии Кларк Керр как-то заметил, что «лишь около 85 организаций непрерывно существуют с 1520 года… около 70 [из них]… – это университеты… Мало что сравнится с университетами по долговечности или жизнестойкости»[316].

Политические моды и веяния приходят и уходят. Группы влияния пытаются добиваться своих целей, расширяя или ограничивая права определенных категорий населения. В многовековой истории математики можно найти вклады самых разнообразных культур, верований и общественных систем. Мы постановили, что никого из кандидатов нельзя считать более или менее предпочтительным на основании их расы, религии, гражданства, пола или убеждений и что критериями выбора должны быть только математические таланты и потенциал будущих достижений, а также воля и способность к их реализации[317].

Мы надеемся, что спланировали все как следует и что наш дар, подобно завещанию Бенджамина Франклина, послужит на благо многих поколений.

Еще одна возможность для благотворительного пожертвования, соответствовавшего нашим критериям, возникла в 2004 году. Администрация Джорджа Буша-младшего жестко ограничила возможности государственного финансирования исследований стволовых клеток. Более того, лаборатории, занимающиеся этими попавшими в опалу исследованиями, должны были быть абсолютно отделены от учреждений, получающих государственное финансирование. Теоретически, если для запретной работы использовался хотя бы карандаш, купленный на государственные средства, то весь федеральный грант мог и даже должен был быть отменен.

Стране угрожали отставание в развитии спасающих жизни медицинских технологий, массовая утечка мозгов ученых, которые перебирались за границу, чтобы продолжать свою работу, и утрата лидирующего положения в области технологий использования стволовых клеток. В дело вмешались калифорнийские избиратели, проголосовавшие за выпуск облигаций на 3 миллиарда долларов, предназначенные для создания Калифорнийского института регенеративной медицины (КИРМ, California Institute for Regenerative Medicine, CIRM). Его задача состояла в обеспечении десятилетней поддержки исследований стволовых клеток, свободных от введенных Бушем ограничений.

КИРМ должен был профинансировать пять или шесть центров, организованных в разных университетских кампусах штата, каждый из которых должен был получить в итоге несколько сот миллионов долларов. Эти деньги позволили бы создать исследовательские подразделения, полностью независимые от какого-либо государственного финансирования, а также гранты на разработку новых методик лечения с использованием стволовых клеток. В УКИ уже существовала сильная группа специалистов по стволовым клеткам; к тому же университет находился в богатом биотехнологическими компаниями округе Ориндж. Однако для участия в этой программе университет должен был за два года построить здание исследовательского центра, а кроме того, значительная часть финансирования должна была поступить от самого университета и частных спонсоров. Кто в округе Ориндж имел достаточно денег и желания, чтобы стать ведущим частным спонсором?

Следующая часть этой истории началась еще в 1966 году, когда один старшекурсник Университета Дьюка попал в страшную автомобильную аварию. Он лишился в ней скальпа и потерял много крови. К счастью, скальп нашел полицейский, и его прикрепили на место. Немалую часть четвертого курса студент провел в больнице, и именно там он прочитал книгу «Обыграй дилера». Следующим летом, между выпуском из университета и трехлетней службой на флоте, он, не обращая внимания на советы матери, отправился в Лас-Вегас и стал одним из первых счетчиков карт[318].

Руководствуясь советами, изложенными в «Обыграй дилера», он взял с собой банкролл 200 долларов и увеличил его до 10 тысяч. Это заняло у него четыре месяца. Изнурительные дни за игорными столами часто продолжались по шестнадцать часов. Это был нелегкий заработок, но более ценным для этого молодого человека, как и для многих до и после него, было то, чему он при этом научился. Как сам он сказал впоследствии, «я и представить себе не мог, что четыре месяца, проведенные в Лас-Вегасе, заложат основу для успешной карьеры на Уолл-стрит. [Они] научили меня нескольким важным принципам, которые я применяю вот уже двадцать пять лет…»[319].

Вернувшись из Вьетнама в 1969 году, наш счетчик карт поступил в магистратуру факультета предпринимательства УКЛА. Прочитав в книге «Обыграй рынок» о конвертируемых облигациях, он написал дипломную работу на эту тему. Когда два года спустя, в 1971-м, он закончил магистратуру, оказалось, что работ для обладателей степени МВА не так-то много. Но когда он ответил на объявление о вакансии младшего кредитного аналитика в банке Pacific Mutual, там понравился и он сам, и тема его диплома.

В последующие десятилетия он стал одним из основателей Pacific Investment Management Company, фирмы, которая управляла впоследствии почти двумя триллионами долларов. Старшекурсник Университета Дьюка стал миллиардером, известным всему миру под именем Уильяма Х. Гросса, «короля облигаций». Поскольку Билл и его жена Сью уже пожертвовали на различные медицинские проекты десятки миллионов долларов, группа из УКИ[320] организовала деловой обед с Биллом, чтобы узнать, согласятся ли они со Сью внести 10 миллионов и стать ведущими спонсорами нового центра исследований стволовых клеток, финансируемого КИРМ.

Во время нашего разговора я упомянул, что пожертвование 10 миллионов долларов принесет в следующие годы целых 600 миллионов, увеличив вклад в шестьдесят раз. Я увидел, что у Билла моментально загорелись глаза, и подумал: «Наверное, Билл и Сью оценят возможность оказать влияние, столь сильно превосходящее стоимость тех денег, которые они пожертвуют, – точно так же, как мы с Вивиан». Тщательно обдумав это предложение, они согласились.

Пока все шло хорошо. Но КИРМ требовал к тому же доказательств общественной поддержки: значительные пожертвования должны были поступить не от одного спонсора, а от нескольких. Мы с Вивиан внесли свой вклад в числе других жертвователей.

В 2008 году КИРМ предоставил со своей стороны 30 миллионов долларов, и научный центр стоимостью 70 миллионов был готов менее чем через два года, в пределах бюджета и раньше запланированного срока[321].

Калифорнийский университет удовлетворял еще одному критерию, который мы с Вивиан учитывали, когда обдумывали свои пожертвования. Мы хотели, чтобы не менее 90 % нашего вклада тратилось непосредственно на нашу основную цель, а не на сбор средств и административные расходы. Проверить эту величину для любой некоммерческой организации можно по ее годовому финансовому отчету: нужно посмотреть на отношение средств, израсходованных на основную цель, к общей сумме расходов.

Мы с Вивиан были признательны системе университетов Калифорнии за наше высококачественное образование, получить которое в другом месте нам было бы не по карману. Кроме того, именно в университете мы познакомились. Мы были рады выразить таким образом свою благодарность.

Момент финансирования Центра исследования стволовых клеток Сью и Билла Гросс оказался удачным. Вскоре после этого произошло резкое ухудшение экономического климата.

29

Финансовые кризисы: неизвлеченные уроки

Девятого октября 2007 года индекс S&P 500 достиг рекордного значения при закрытии: 1565 пунктов[322]. Затем он стал снижаться вслед за ценами на недвижимость, которые начали падать после завышенного пика 2006 года; потом его снижение ускорилось и 9 марта 2009 года достигло нижней точки, 676 пунктов: падение составило 57 %. Индексные акции, стоившие на максимуме миллион долларов, упали до минимума 430 тысяч. Цена односемейных домов упала на 30 %. В выигрыше оказались только облигации. Кредитование сократилось, процентные ставки снизились, и это привело к сильному росту американских государственных и высококачественных корпоративных облигаций. Но даже с учетом этого роста цен на облигации совокупная чистая стоимость активов американских семей, достигшая в июне 2007 года пика на уровне 65,9 триллиона долларов, упала за первый квартал 2009 года на 26 %, до 48,5 триллиона[323]. Экономике страны был нанесен самый сильный удар за последние восемьдесят лет со времен Великой депрессии.

Уроки, усвоенные нашими дедами, оказались забыты уже через два поколения. Крах фондового рынка, вызвавший эту катастрофу, был развязкой спекулятивного пузыря. В период роста биржевых курсов 1920-х годов «инвесторы» (в основном просто азартные игроки) в конце концов поверили, что этот рост будет продолжаться вечно. Один из ведущих экономистов того времени заявил, что акции достигли нового устойчивого максимума. Но ключевым элементом последующего бедствия были легкие деньги и заемные капиталы. Инвесторы могли покупать акции в кредит с маржой всего 10 %, то есть сам он платил из своих средств лишь 10 % цены покупки, а остальные 90 % занимал. Звучит пугающе знакомо, и это не случайно. Крах цен на недвижимость в 2008 году был вызван теми же причинами: неограниченными, неразумными займами, которые привели к появлению должников с огромной долей заемных средств.

Вот как работала эта схема на фондовом рынке 1929 года. Если купить акции, торгующиеся по 100 долларов, вложив 10 долларов обеспечения и заняв остальные 90, а потом они вырастут, скажем, до 110, то удачливый инвестор получает по 20 долларов за акцию, разницу между этими 110 и 90, которые он изначально занял у брокера. Вклад инвестора удваивается при росте курса всего на 10 %. Теперь, используя свою прибыль 10 долларов на акцию, он может снова занять 90 % и купить акций еще на 90 долларов, увеличив суммарную стоимость купленных акций вдвое по сравнению с исходной покупкой. Если инвестор повторяет эту операцию каждый раз, когда акции вырастают еще на 10 %, то на каждом шаге происходит удвоение размеров и его активов, и его займа. После пяти таких приращений по 10 % к предыдущей цене акции торгуются по 161 доллару[324], то есть с ростом 61 %. К этому моменту наш пирамидальный инвестор удвоит свои активы пять раз, то есть увеличит их в тридцать два раза по сравнению с изначальным состоянием. Десять тысяч долларов превратятся в 320 000. Через десять повышений на 10 %, во время которых ставка нашего инвестора удваивается десять раз, курс акций достигает 259 долларов: потратив всего тысячу долларов на изначальную покупку акций на сумму 10 тысяч, инвестор получает теперь этих же акций на 10 240 000 долларов. Принадлежащие ему активы составляют 10 %. Он стал миллионером. Таково завораживающее могущество заемного капитала.

Но что случится, если после этого курс акций упадет на 10 %? Наш легкомысленный инвестор потеряет все свои активы, а его брокер потребует увеличить обеспечение: выплатить долг – который составляет теперь более 9 миллионов – или ликвидировать фирму. Во время роста курсов в 1929 году инвесторы использовали заемные средства именно таким образом, чтобы покупать все больше и больше, и это поднимало цены еще выше. Этот цикл с положительной обратной связью привел к тому, что совокупная прибыль с акций крупных компаний в период с конца 1925 года до конца августа 1929-го составила в среднем 193 %. Акции, купленные за 100 долларов без займа, выросли в цене до 293 долларов, а нашему 10 %-му инвестору эта пирамида позволяла удвоить его капитал более десяти раз[325], что приносило ему доход, более чем в тысячу раз превышающий размеры изначальной инвестиции. Однако при ослаблении цен в сентябре и октябре 1929 года активы большинства инвесторов, имевших большую долю заемного капитала, исчезли. Когда они оказывались не в состоянии увеличить обеспечение своих задолженностей, брокеры продавали их акции. Эти продажи вызвали снижение курсов, сокрушившее инвесторов с не столь высокой долей заемного капитала, что вызвало следующий тур требований увеличения обеспечения и продаж, еще более снизивший курсы. Крах пузыря биржевой торговли стал началом крупнейшего рыночного спада в истории. Акции крупных компаний упали в итоге на 89 %, до одной девятой своего прежнего максимального курса.

По мере разорения все новых и новых волн задолжавших инвесторов начался крах банков и брокерских фирм, отягощенных невозвратными задолженностями, и это, в свою очередь, привело к разорению других организаций, которым были должны они сами. Распространение кризиса вызвало резкий спад экономической активности; безработица в США достигла 25 %, после чего началась депрессия во всемирном масштабе. Курсы акций крупных компаний превысили рекордный месячный уровень августа 1929 года только в январе 1945-го, спустя более пятнадцати лет, в которые вместилась и почти вся Вторая мировая война. Однако за этот период инвестиции в корпоративные облигации выросли более чем вдвое, а в долгосрочные государственные облигации США – немногим меньше, из чего можно заключить, что диверсификация с вложениями в другие классы активов, а не только в акции, позволяет сохранять капиталы в неблагоприятные времена, хотя и может уменьшать долгосрочную прибыль.

Чтобы предотвратить повторение ситуации 1929 года, был принят Закон о торговле ценными бумагами 1934 года, дающий совету управляющих Федеральной резервной системы право устанавливать, какую часть цены котируемой ценной бумаги инвестор должен вложить при ее покупке. Оставшуюся часть стоимости он может занять – целиком или любую ее долю. С 1934 года эта величина колебалась от 40 до 100 %. Маржа 100 % означает, что все покупки должны быть полностью оплачены оборотными средствами. В 2009 году исходная величина маржи составляла 50 %. Фондовые биржи устанавливают минимальную величину маржи, которая должна поддерживаться при колебаниях курсов, так называемую поддерживаемую маржу[326]. Например, если поддерживаемая маржа равна 30 %, а чистая стоимость активов на счете инвестора составляет менее 30 % стоимости принадлежащих ему акций, его брокер требует перечисления средств для оплаты такой части долга, которая снова выведет активы инвестора на уровень 30 %. Если этого не происходит, брокер продает соответствующее количество активов.

Крах банковской системы был отчасти вызван действиями вкладчиков, которые, видя банкротство некоторых банков, бросились забирать свои деньги из других, пока еще было время. Чтобы исключить возникновение такой паники в будущем, банковский Закон 1933 года (также называемый законом Гласса – Стиголла) попытался ограничить масштабы спекуляции путем разделения коммерческих и инвестиционных банков[327]. По тому же закону была создана Федеральная корпорация по страхованию вкладов (Federal Deposit Insurance Corporation, FDIC), возмещающая потери до определенного предела. В 2015 году застрахованная сумма составляла 250 000 долларов на один банковский счет. Эта страховочная сетка подверглась серьезному испытанию в 1980-х годах, когда крах кредитно-сберегательной системы обошелся Федеральной корпорации по страхованию вкладов – то есть нам, американским налогоплательщикам, – приблизительно в тысячу долларов на каждого жителя страны независимо от пола и возраста.

Начиная с 1980-х годов государство в лице президентов, конгресса и Федеральной резервной системы подарило нам три десятилетия ослабленного регулирования финансовой отрасли. Использование заемных средств, легкие прибыли и «финансовый инжиниринг» привели к возникновению целой серии спекулятивных пузырей и поставили под угрозу стабильность самой финансовой системы.

Первым всемирным кризисом стал октябрьский крах 1987 года, в котором американский рынок обрушился на 23 % за один день. Его причиной стал масштабный эффект обратной связи недавно появившегося произведения финансовой математики, портфельного страхования, которое получало заемные средства через новые рынки финансовых фьючерсов. К счастью, акции и экономика в целом быстро оправились от этого удара. К несчастью, мало кто сделал выводы об опасности чрезмерного использования заемного капитала.

Второе предупреждение было получено в 1998 году в виде краха хедж-фонда Long-Term Capital Management (LTCM). Эта так называемая звездная команда лучших в мире трейдеров и специалистов по теории экономики, возглавляемая расточительным трейдером и двумя лауреатами Нобелевской премии по экономике, оказалась на грани потери всего чистого капитала фонда, четырех миллиардов долларов. Благодаря ослабленному регулированию того времени заемные средства превышали капитал фонда в 30–100 раз. Среднегодовая прибыль, составлявшая менее 1 %, была раздута при помощи заемных средств в годовые доходы на уровне приблизительно 40 %. Пока мир цен на активы оставался нормальным, все шло хорошо, но, подобно тому, как в 1929 году инвесторы с маржой 10 % были уничтожены небольшим снижением курсов, фонд LTCM, маржи которого составляли от 1 до 3 %, был сокрушен изменением тенденции развития рынка.

Нассим Талеб красноречиво объясняет в своей книге «Черный лебедь»[328], что явно чрезмерно высокие прибыли, подобные доходам LTCM, получаемые в нормальное время, могут оказаться иллюзорными, так как их с лихвой покрывают нечастые, но крупные потери, вызываемые чрезвычайными событиями. Такие «черные лебеди» могут оказаться отрицательными для одних, но положительными для кого-то другого. Так, если в 1994 году я отказался от возможности инвестировать в LTCM и временно разбогатеть, то в 1998 году я заработал на искаженных рыночных ценах, образовавшихся в результате краха этого фонда. Потери LTCM обернулись прибылью для нашей компании Ridgeline Partners.

Крах LTCM грозил возникновением на счетах других организаций проблемных активов общей стоимостью около 100 миллиардов долларов. Это привело бы к банкротству некоторых банков, брокерских контор или хедж-фондов, что, в свою очередь, вызвало бы распространение новой волны проблемных активов и банкротство других учреждений. Если бы это случилось, эффект домино мог бы вызвать всемирный финансовый крах. Однако в дело вмешался организованный Федеральным резервом консорциум, который взял LTCM в свое управление, внес дополнительные фонды и провел упорядоченную ликвидацию.

Судя по всему, это никого ничему не научило. Банковская отрасль при активной поддержке конгресса получила то, чего хотела. Первый закон Гласса – Стиголла, введенный во время Великой депрессии для разделения коммерческих и инвестиционных банков, был отменен в 1999 году. Это позволило крупным учреждениям торговать огромными количествами неконтролируемых производных ценных бумаг с бо льшими рисками при менее жестком регулировании. В программе «Frontline» телевизионной сети PBS рассказывалось[329], что в 1998 году, когда председатель Комиссии по торговле товарными фьючерсами с 1996 по 1999 год Бруксли Борн хотела ввести регулирование производных ценных бумаг, ставших впоследствии одной из главных причин катастрофы, ее инициативу заблокировал триумвират, состоящий из председателя Федеральной резервной системы Алана Гринспена, секретаря Казначейства США Роберта Рубина и его заместителя Лоренса Саммерса. Все они впоследствии консультировали правительство по финансовой помощи банкам в 2008–2009 годах. Нассим Талеб интересуется: почему водителю школьного автобуса, разбившему его и ставшему причиной гибели и увечий пассажиров, поручают не только другой автобус, но и разработку новых правил безопасности?

Короткая эпоха профицита государственного бюджета, в течение которой доходы превышали расходы, закончилась. Участие в войнах, оборонный бюджет и компенсационные выплаты увеличили расходы. Однако ослабление регулирования продолжалось. Американцы тратили больше, чем зарабатывали, потребляли больше, чем производили, и занимали деньги за границей, чтобы за все это платить. Правительство и конгресс, подталкиваемые влиятельным лобби торговцев недвижимостью, позволили стать домовладельцами миллионам человек, которым это было не по карману. Когда моя племянница, работавшая в ипотечной отрасли, отказывалась утверждать необоснованные кредиты, ее руководство передавало их другому страхователю. Дома, стоимость которых, как считалось, всегда растет, покупались с низким первоначальным взносом или вовсе без него и с низкой начальной процентной ставкой, чтобы уменьшить размеры начальных выплат. Кредиты на ложных основаниях, для получения которых заемщики предоставляли сфальсифицированную финансовую информацию, получались легко и распространились повсеместно.

Ипотечные учреждения продавали займы на Уолл-стрит, где их секьюритизировали, то есть объединяли в пулы и использовали для обеспечения разнообразных облигаций. Эти облигации получали рейтинги агентств, таких как S&P, Moody’s и Fitch, которым – несмотря на вопиющий конфликт интересов – платили за это те же самые клиенты, ценные бумаги которых они должны были беспристрастно оценивать. Высокие рейтинги таких ценных бумаг облегчали их продажу, но когда цены на недвижимость стали снижаться по сравнению с искусственным пиковым уровнем 2006 года, ценность многих из этих финансовых инструментов, в том числе и получивших от агентств наивысший рейтинг ААА, оказалась мала.

Когда цены на жилую недвижимость поднимались в 2006 году к ранее невиданным высотам, многие домовладельцы превратили свои дома в копилки. Во многих случаях они занимали почти до 100 % рыночной стоимости своей недвижимости, и при первом же небольшом снижении цен размеры таких займов превысили ее рыночную цену. Теперь они оказались должны больше, чем стоили их дома.

Огромное расширение кредитования, способствовавшее возникновению пузыря недвижимости, было по большей части основано на новом виде ценных бумаг, изобретенном вновь возникшей армией финансовых инженеров, или «квантов». Объединяя свое образование в области математики и точных наук с идеями, подобными гипотезе эффективного рынка и производной от нее вере в рациональность инвесторов, они разработали новые инструменты на основе моделей, которые предположительно должны были отражать реальность, но на самом деле отличались от нее.

Эти инструменты стоили экономике США нескольких триллионов долларов невозвратных потерь валового национального продукта[330], а также ощутимых социальных ударов, и причинили сравнимый ущерб во всем мире. Имеет смысл не спеша разобраться в них.

Я столкнулся с первыми из таких инструментов, так называемыми обеспеченными ипотечными облигациями (ОИО, collateralized mortgage obligation, СМО), в середине 1980-х годов, когда они только были разработаны. Полезно рассмотреть с самого начала отдельные ипотечные займы, которые объединялись для использования в качестве обеспечения ОИО.

Предположим, ваш лучший друг, желающий купить дом за 400 тысяч долларов, просит вас одолжить ему 80 % этой суммы, 320 тысяч, а оставшиеся 80 тысяч хочет заплатить из своих сбережений. За это он соглашается отдать долг в течение тридцати лет и выплачивать вам по 6 % годовых. Это так называемый заем с фиксированным процентом, так как процентная ставка остается равной 6 % независимо от колебаний рынка. Если речь идет о чисто процентном займе, то ваш друг должен каждый год выплачивать вам по 6 % от 320 тысяч, то есть по 19 200 долларов, и вернуть основной капитал в виде единовременного платежа 320 тысяч по истечении тридцати лет.

Вместо этого вы выбираете схему погашения равными долями, в соответствии с которой ваш друг будет выплачивать фиксированную сумму в конце каждого месяца. Этот платеж будет несколько больше, чем месячная выплата чисто процентного займа, равная 1600 долларам (19 200: 12). По формулам, обычно используемым в торговле недвижимостью, получается, что его величина равна 1918,59 доллара. Разница слегка уменьшает основной долг после каждой выплаты, а это в свою очередь снижает сумму процентов, выплачиваемых в следующий раз. Таким образом, с течением времени все бо льшая часть каждой выплаты уходит на уменьшение основной суммы долга. Сначала она уменьшается медленно, но ближе к концу тридцатилетнего срока бо льшая часть займа оказывается выплаченной, и проценты на нее настолько уменьшаются, что выплаты в основном идут на погашение основной суммы. Обеспечением этого займа служит дом вашего друга. В договоре указывается, что если ваш друг окажется не в состоянии вернуть заем, вы можете продать дом и пустить вырученные деньги на возмещение части – или, в оптимальном случае, всего – его долга. Но никаких других способов вернуть свои деньги у вас нет.

Если цены на недвижимость никогда сильно не падают, по крайней мере в течение долгого времени, казалось бы, чем вы рискуете? Но это касается средних цен, а не цены конкретного дома. Район, в котором расположен дом вашего друга, может превратиться в трущобы. Или же ваш друг мог купить дом в Новом Орлеане незадолго до урагана «Катрина». В любом случае существуют риски, которые могут привести к потере части или всех денег, которые вы ему одолжили.

Компании страхования жизни и от несчастных случаев работают с такими рисками постоянно. Они продают большое количество страховых полисов, каждый из которых может стоить страховой компании больше, чем он приносит ей в виде страховых премий. Однако предполагается (на основе предыдущего опыта), что уровень риска, распределенный по всему пулу полисов, таков, что после оплаты ущерба, вызванного несчастным случаем, и накладных расходов страховая компания все равно остается с прибылью.

Та же идея лежит в основе ипотечных облигаций. Соберем вместе сотни или тысячи ипотечных займов. Четыре тысячи займов по 250 тысяч долларов образуют пул в целый миллиард! Будем собирать выплаты процентов и основного капитала по каждому из этих займов и использовать их для выплаты тем, кому мы продаем акции этого пула. Такой поток ежемесячных выплат очень похож на выплаты по облигациям, и цены акции ОИО устанавливались так же, как цены на облигации.

Однако, чтобы точно оценить их, нужно знать, сколько можно потерять в случае несостоятельности должников. Когда я изучал этот вопрос для Princeton Newport, я узнал, что в финансовой отрасли обычно предполагается, что доля несостоятельных должников будет соответствовать нормальному историческому уровню. Не предпринималось никаких попыток построить численную модель и учесть в ней редкие крупномасштабные бедствия, подобные Великой депрессии, и вызванное ими резкое увеличение числа неплатежей. Имевшиеся модели не учитывали при определении цен рисков «черных лебедей».

Еще одна проблема была связана с предсказанием уровня преждевременной выплаты ипотеки домовладельцами – например, для рефинансирования их домов. Тридцатилетняя ипотека, сохраняемая на протяжении всего этого периода, во многом похожа на долгосрочную облигацию. Если же ее выплачивают за пять-десять лет, она становится ближе к среднесрочной облигации, а в случае выплаты в течение двух или трех лет платежи по ней получаются аналогичными платежам по облигации с очень коротким сроком погашения. Поскольку процентные ставки изменяются в зависимости от срока погашения облигации (такие изменения называют временной структурой процентных ставок), точная цена ОИО зависит не только от доли неплатежеспособных должников, но и от скорости выплаты ипотек, входящих в пул. Как я заметил еще в 1980-х годах, уровень преждевременных выплат по ипотекам с фиксированной ставкой бывает в высшей степени непредсказуемым. Когда меры Федерального резерва приводят к снижению долгосрочных процентных ставок, новые ипотеки оказываются дешевле уже существующих. Тогда домовладельцы выплачивают свои ипотеки и проводят рефинансирование, чтобы уменьшить размеры ежемесячных выплат. И в то же время, если ставки увеличиваются, домовладельцы сохраняют свои займы с фиксированными процентами, и доля преждевременных выплат падает.

Используя цены, определенные на основе неточных моделей, деятели Уолл-стрит наполнили рынок недвижимости кредитами, созданными с использованием ОИО. Ипотечные компании рефинансировали ипотеки на новые дома, затем продавали их банкам и фирмам с Уолл-стрит, получая при этом средства на финансирование новых ипотек. Банки и брокерские фирмы объединяли эти ипотеки для обеспечения ОИО, которые они продавали «инвесторам», а полученные средства запускали в новый цикл покупки еще большего числа ипотек для обеспечения следующих ОИО.

Все богатели. Ипотечные компании собирали плату с берущих кредиты домовладельцев. Банки и брокеры покупали ипотеки, выпускали ОИО и продавали их с прибылью. Кроме того, они получали стабильный доход от обслуживания ОИО, собирая выплаты по ипотечным пулам, извлекая из них свои комиссионные и распределяя остаток держателям ОИО. Как при таком количестве комиссионных могло оставаться хоть что-то, что можно было продать покупателям акций ОИО, да еще и с прибылью? Для этого использовался следующий финансовый фокус. ОИО разбивали на транши (от французского tranche – ломтик), создавая при этом иерархию классов ОИО: наиболее привилегированный класс оплачивался в первую очередь, а на оплату наименее привилегированного шли остатки, если таковые были. Рейтинговые агентства, которым эмитенты ОИО платили за оценку качества этих траншей, существенно завышали свои оценки. Поскольку ценные бумаги с высоким рейтингом продаются дороже, чем с низким, ОИО продавались по цене, превышавшей нормальную. Фокус заключался в том, что продажа составных частей (траншей) приносила в сумме больше, чем дала бы продажа всего целого. Это было выгодно и политикам, так как ипотечные организации и компании по торговле недвижимостью энергично жертвовали на их перевыборные кампании. Все оказывались в выигрыше, и праздник продолжался.

Внесло свой вклад и научное сообщество. Как отмечал нобелевский лауреат Пол Кругман[331], макроэкономисты заверяли нас, что их более глубокое понимание экономики исключает возможность повторения катастрофических кризисов. Скотт Паттерсон подробно рассказывает в своей книге «Кванты»[332], как именно «кванты» организовали всю эту историю и, используя вычисления, основанные на экономических теориях, убедили всех в точности своих ценовых моделей и в незначительности рисков.

Инвесторам во всем мире были проданы ОИО на сотни миллиардов долларов. Эта идея была настолько хороша, что ее распространили на обеспеченные долговые облигации, в которых вместо ипотечных кредитов использовались другие виды займов, например кредиты на покупку автомобилей или долги по кредитным картам. Появились еще более опасные ценные бумаги, связанные, как оказалось, с еще большими рисками, кредитно-дефолтные свопы (КДС), но и это не обеспокоило мирно дремлющие надзорные инстанции. КДС – это, по существу, страховой полис, который заимодавец может купить для защиты на случай неплатежеспособности должника. Как правило, такую страховку покупают на определенное число лет с фиксированной ежегодной оплатой. Например, когда вы одалживаете другу 320 тысяч на покупку дома, вы можете опасаться, что он окажется неплатежеспособным в течение первых приблизительно пяти лет. Тогда, если такая страховка имеется в продаже, вы можете купить ее на этот период за, скажем, 1600 долларов, то есть 0,5 % исходного займа, в год.

Таких кредитно-дефолтных свопов было выпущено на триллионы долларов, и ими стали торговать так же, как любыми другими ценными бумагами. Чтобы купить или продать такой контракт, даже не нужно было владеть долгом, застрахованным КДС. Само по себе это обстоятельство не создавало никаких проблем, так как финансовые рынки – это попросту одно большое казино, хотя и с некоторыми экономическими преимуществами, а все инвестиционные позиции – просто ставки в нем. Проблема была в том, что эмитенты КДС могли выпускать их без какого-либо обеспечения кроме своего «признания и доверия», что означало, что в случае проигрыша такой ставки у них могло не оказаться денег на оплату обязательств.

Маржи (обеспечение, выделяемое в качестве гарантии оплаты) обычно бывали малыми или вовсе нулевыми. Такие нестандартные условия часто предлагались через дочерние фирмы, чтобы не излагать их в явном виде в финансовом отчете головной компании. В качестве типичного примера можно вспомнить случай American International Group (AIG), огромной международной страховой компании, которая – когда разразился кризис 2008 года – оказалась на грани краха. Когда американское государство раздавало сотни миллиардов, чтобы спасти финансовую систему, группа AIG получила больше всех – колоссальную сумму 165 миллиардов долларов. Эта компания выпустила через одну из своих дочерних структур КДС на триллионы долларов, обеспеченные в основном репутацией фирмы. Когда застрахованные ими облигации упали в цене, компания была вынуждена внести обеспечение (падающих теперь) КДС, которые она продала ранее. В конце концов она оказалась неплатежеспособной, что угрожало принести банкам и инвестиционным фирмам всего мира сотни миллиардов долларов убытков. Финансовая помощь, которую США оказали AIG, выручила не только американские компании, например фирму Goldman Sachs, которая имела проблемных бумажных активов AIG на 10 миллиардов долларов, уплаченных в итоге налогоплательщиками; щедрые выплаты для покрытия неплатежеспособности AIG были проведены по всему миру.

Чтобы понять степень безумия этой ситуации, представьте себе, что некий Джон Смит предложил вам купить у него КДС на заем 320 тысяч, предоставленный другу, за 1600 долларов в год сроком на пять лет. Джон живет богато, имеет дом стоимостью миллион долларов, не обремененный долгами, и, стало быть, кажется вполне платежеспособным. Поскольку Джону понравилось получать по 1600 долларов в год лишнего дохода, он продолжает продавать КДС на жилищные ипотеки. Не будучи ограничен никакими правилами, он продает тысячу таких же страховок, как ваша, и его доход увеличивается на 1,6 миллиона в год. Если средний размер этих займов составляет 320 тысяч, значит, он страхует в общей сложности 320 миллионов долларов, а все его обеспечение составляет дом за миллион долларов. Вы можете возразить, что Джон никак не может продать столько КДС: после того, как он продаст несколько штук, всем будет ясно, что он, вероятно, не сможет расплатиться по ним в случае кризиса. Да, но что, если Джон продает их через дочернюю фирму и не разглашает истинного масштаба своей деятельности? Добро пожаловать в AIG.

Каждая страховка, которую продает Джон Смит, предполагает возможную выплату в будущем. Она должна быть занесена его бухгалтерией в графу расходов и может считаться проданной с прибылью, только если получаемые им страховые премии в сумме с доходом от реинвестирования могут с лихвой покрыть все будущие страховые выплаты по проданным полисам кредитно-дефолтного страхования. Так же, как делают компании страхования жизни, Джон должен отложить средства на покрытие таких будущих выплат, причем размеры этих запасов должны увеличиваться при увеличении вероятности выплат. Если же вместо этого Джон изымает прибыль и ничего не откладывает в запас, его предприятие превращается в схему Понци, похожую на ту, которую я описал, когда рассказывал о случае корпорации XYZ в 1970-х годах: она продавала опционы на покупку драгоценных металлов по сильно заниженным ценам, учитывала выручку в качестве прибыли и не откладывала достаточного количества средств на возможные позднейшие выплаты держателям этих опционов. Чем же продажа КДС группой AIG отличается от схемы Джона или от деятельности XYZ?

В 2004 году пять крупнейших инвестиционных банков уговорили американскую Комиссию по ценным бумагам и биржам (КЦББ) повысить им предел доли заемного капитала. До этого они имели право занимать по 11 долларов на каждый доллар чистой стоимости. Это означает, что в качестве обеспечения на случай кризиса они имели всего по 1 доллару, то есть 8,33 %, на каждые 12. КЦББ под председательством Кристофера Кокса разрешила банкам Goldman Sachs, Morgan Stanley, Merrill Lynch, Bear Stearns и Lehman Brothers увеличить долю заемного капитала до приблизительно 33:1. Сравнимые уровни заемных средств всего за шесть лет до этого привели к гибели злополучный хедж-фонд Long-Term Capital Management. Скажем, при 33 долларах активов и 32 долларах пассивов на каждый доллар чистой стоимости снижение стоимости активов чуть более чем на 3 % может привести к исчерпанию капитала банка. После этого банк считается технически неплатежеспособным, кредиторы требуют выплат, пока еще могут что-то с него получить, и это порождает классическую банковскую панику, точно такую же, как в 1930-х годах.

Кризис разразился в 2008 году, четыре года спустя – такого же срока хватило для уничтожения фонда LTCM чрезмерным уровнем заемных средств, – и возникшая банковская паника поставила под угрозу существование всех пяти искусственно созданных гигантов. Три из пяти инвестиционных банков прекратили свое существование в качестве независимых организаций; два других, Morgan Stanley и Goldman Sachs, были спасены благодаря вмешательству государства и, в случае Goldman Sachs, многомиллиардной покупке 10 % привилегированных акций и варрантов компанией Berkshire Hathaway Уоррена Баффетта. В 2009 году оба банка снова обрели благополучное положение, а банк Goldman Sachs просто-таки процветал. Его основные вкладчики должны были получить близкие к рекордным премии в размере от 20 до 30 миллиардов долларов. Не помешала им и ликвидация или вытеснение из числа основных игроков некоторых конкурентов. Когда главного исполнительного директора Ллойда Бланкфейна спросили об этих гигантских премиях во время его публичного выступления, он ответил с лукавым видом, что его фирма «занимается богоугодным делом». Это высказывание соответствует стандартному научному утверждению о том, что большие объемы торговли создают эффективные рынки капиталов с лучшими ценами как для покупателей, так и для продавцов, что служит на благо всего человечества. Впоследствии выяснилось, что в рамках этой богоугодной деятельности банкиры сознательно продавали бросовые ценные бумаги, основанные на ипотеке, одновременно делая большие ставки, которые должны были принести им прибыль в случае разорения их клиентов. Если сравнить доходы «божьих» банкиров с тем, что получают священнослужители, нельзя не заключить, что в работе банкиров и впрямь не обходится без божественного вмешательства.

Хотя среди финансового истеблишмента были пострадавшие отдельные лица и учреждения, богачи с политическими связями выгребли из общественного кошелька триллион долларов на спасение «системообразующих» организаций. Чтобы успокоить и вознаградить некоторые лобби, им были розданы жирные подачки. Например, в рамках программы, прозванной «Деньги за драндулеты», каждый, сдававший старую машину на слом и покупавший новую, получал до 4500 долларов. Поскольку эта программа была подана под видом заботы об окружающей среде, единственным условием было, чтобы расход топлива уменьшался на величину 0,2–0,5 л на 100 км в зависимости от типа автомобиля. Благотворный экологический эффект этой небольшой экономии топлива был с лихвой перекрыт дополнительным загрязнением окружающей среды, вызванным производством нового авто. Однако торговцев порадовала возможность избавиться от избытков товара, загромождавшего их магазины, благодаря продаже машин на замену.

Вместе с ростом частичной и полной безработицы несколько раз расширялся охват страхования от безработицы. Сама по себе эта мера хороша в случае необходимости, но казалось бы, что интересы общества требуют привлечения как можно большей части праздных получателей пособий к полезной работе. Программы таких организаций, как Управление общественных работ (Works Progress Administration, WPA) и Гражданский корпус охраны окружающей среды (Civilian Conservation Corps, CCC), которые я помню с детства, занимались в 1930-х годах строительством дорог и мостов, а также другими общественно-полезными работами, и внесенный ими вклад в усовершенствование нашей инфраструктуры служил общему благу в течение многих десятилетий.

Сфера торговли недвижимостью тоже удостоилась государственной подачки. Люди, покупавшие жилье в первый раз в жизни, получили налоговую субсидию 8000 долларов с полным возмещением: это означает, что чек на восемь тысяч могли получить даже те, кто за всю жизнь не заплатил ни цента налогов. Такие обманчивые формулировки характерны для политиков. В рамках этой слабо контролируемой программы один из домов был куплен четырехлетним ребенком. По крайней мере, он-то точно покупал жилье в первый раз.

В некоторых случаях нераскаявшиеся заимодатели принимали «возвраты налогов» в качестве начального платежа и не требовали от покупателя никакого другого обеспечения. Конгресс выдал лобби торговцев недвижимостью еще более крупную награду, распространив эту программу на всех тех, кто не покупал жилья за последние три года. Почему бы не принять разработанную по мотивам программы «Деньги за драндулеты» новую программу «Доллары за снос», по которой владельцы пришедшего в упадок жилья получали бы налоговые субсидии «с полным возмещением» или, скажем, по 100 тысяч долларов за снос своего дома и постройку нового? Это придало бы новых сил строительной отрасли, ключевому элементу американской экономики. Возможности открываются поистине безграничные.

Биржевые пузыри, возникающие, когда мания инвестирования загоняет цены на предельную высоту, не перестают озадачивать инвесторов. Можно ли на них нажиться? Можно ли избежать крупных убытков? По моему опыту, пузыри легко можно было заметить на довольно поздней стадии их развития, когда курсы и оценки значительно превосходили исторически нормальные уровни без явных экономических оснований. Можно привести примеры бума кредитно-сберегательных учреждений в 1980-х годах, переоценки технологических акций в 1999–2000 годах, а также великой инфляции цен на недвижимость, достигшей пика в 2006-м. Извлекать прибыль сложнее. Как и в случае схем Понци, трудно понять, когда такой рост закончится. Слишком ранняя игра против него может привести к разорению в кратковременном масштабе несмотря на правоту в долгосрочной перспективе. Как сказал Кейнс, рынок может сохранять иррациональность дольше, чем вы сможете сохранять платежеспособность[333].

Можно ли избежать убытков? Заметив пузырь, нужно попросту не инвестировать в него. Однако остаются проблемы побочных эффектов и цепной реакции. Обрушение цен на недвижимость в 2006–2010 годах затронуло не только спекулянтов и тех, кто опоздал с покупкой. Производные последствия распространили ущерб по всему миру. В марте 2009-го, когда индекс S&P 500 упал на 57 % по сравнению с пиковым значением, я не понимал, следует ли покупать акции или продавать то, что у меня уже было. Любое решение могло привести к катастрофе. Если бы всемирная депрессия продолжалась и дальше, покупка обошлась бы мне весьма дорого. В соответствии с другим сценарием, который и осуществился, мы уже достигли дна, и акции снова поднялись на 70 % менее чем за год. Уоррен Баффетт, располагавший более полной информацией и понимавший происходящее лучше, чем кто бы то ни было, рассказывал впоследствии[334] Скотту Паттерсону из The Wall Street Journal, что в какой-то момент он смотрел в эту бездну и обдумывал возможность краха всего, даже компании Berkshire Hathaway. Только когда правительство США дало понять, что сделает все возможное, чтобы не допустить гибели финансовой системы, мы поняли, что спасены.

Как предотвратить повторение финансовых кризисов, вызванных повсеместным и слабо контролируемым использованием заемных средств в невероятных масштабах? Одна из очевидных мер состоит в ограничении доли заемного капитала, что достигается требованием наличия достаточного обеспечения, которое должны представить обе стороны сделки. Так делается на контролируемых фьючерсных биржах, на которых к тому же используются стандартизованные формы договоров. Эта модель успешно работает многие десятилетия, легко регулируется, в основном самими же биржами, и почти не вызывает затруднений.

«Системные» учреждения, слишком крупные, чтобы можно было допустить их крах, но для которых имеется, однако, существенный риск такого краха, следует разделить на части, достаточно малые для того, чтобы их разорение не было опасно для всей финансовой системы. Даже Алан Гринспен в конце концов признал, что «слишком крупное для краха значит слишком крупное». Однако его запоминающаяся формулировка искажает реальную проблему. Опасность создают не просто размеры организации. Дело в степени опасности, которую представляет для финансовой системы крах такого учреждения. Как отмечает Пол Кругман[335], хотя финансовая система Канады была столь же сконцентрирована в крупных учреждениях, что и американская, в Канаде не было ни масштабной неплатежеспособности по ипотекам, ни краха финансовых учреждений, ни огромных государственных субсидий. Различие состояло в том, что в Канаде существовали жесткие стандарты ипотечных кредитов и более строгие ограничения на возможные размеры заемных капиталов и уровни риска для банков.

Руководители американских корпораций спекулируют активами своих акционеров, потому что в случае успеха они получают большое личное вознаграждение, а в случае провала их зачастую спасают общественные деньги, предоставляемые послушными политиками. Для нас прибыль – это личное, а риски – общественное дело.

Способность корпоративного руководства к захвату все большей доли национального богатства отражается в заработках руководителей. Если в 1965 году генеральные директора получали в 24 раза больше, чем средний работник, то «через четыре десятилетия это соотношение достигло 411 к 1»[336]. Другим индикатором растущего экономического неравенства является та часть национального дохода, которая приходится на верхний 0,01 % всех получающих доходы. В 1929 году они получали 10 % национального дохода. Эта цифра упала до 5 % во время Великой депрессии и снова стала постепенно расти, начиная с 1980-х годов. За последние несколько лет доля национального дохода, получаемая этими 12 500 семьями, побила рекорд 10 %, державшийся с 1929 года, и продолжала увеличиваться. Высокопоставленные руководители утверждают, что зарплаты вдохновляют их на творческую работу по развитию капиталистического общества, направленную на наше общее благо. В награду мы получаем такие события, как кризис 2008 года.

Исследования, проведенные как до, так и после рецессии 2008–2009 годов, показывают, что чем больший процент прибыли корпорации выплачивается пяти главным руководителям, тем больше страдают прибыль и биржевой курс этой компании. Корпоративные «звезды» скорее обескровливают свои компании, чем способствуют их благу. Руководящие работники утверждают, что размеры их зарплат определяют «рыночные силы». Однако, как указывает в статье «Покончить с переплатами» Моше Адлер[337], экономисты Давид Рикардо и Адам Смит, работавшие более двухсот лет назад, «пришли к выводу, что заработок человека зависит не от того, что он производит, а от того, как он торгуется. Почему? Потому что производство обычно осуществляется совместными усилиями коллектива… и вклад каждого из его членов невозможно отделить от вклада остальных».

Волна общественного негодования привела к появлению требований введения законодательных ограничений оплаты труда руководящих работников. Более простым и эффективным решением было бы расширение прав акционеров. Именно им принадлежат компании, и именно их грабят должностные лица и директора.

Сейчас советы директоров большинства корпораций правят своими фирмами как колониальными владениями. Когда акционеры голосуют на выборах директоров, которых обычно номинирует все тот же совет директоров, стремящийся в первую очередь к самосохранению, они, как правило, могут подавать голоса «за» или «против». Один голос, поданный «за», может обеспечить избрание директора, несмотря на миллион голосов, поданных «против». Уставы компаний специально составляют так, чтобы независимым акционерам было трудно или невозможно номинировать директоров или ставить на голосование интересующие их вопросы. Вместо этого корпорации – существование которых в рамках закона уже допускается только с разрешения государства и в соответствии с установленными им правилами – следует обязать проводить демократические выборы, следующие обычным правилам голосования, принятым в американской демократии. Более того, любые группы акционеров, владеющие в общей сложности некоторым определенным процентом акций, должны иметь неограниченное право номинировать директоров и ставить на голосование любые вопросы, в том числе и предложения о замене членов советов директоров и высших руководителей.

Некоторые компании ограничивают права акционеров, вводя две или более категорий акций, дающих разные права голоса. Например, руководители компании могут иметь акции категории А, каждая из которых дает по десять голосов, а обычные акционеры – акции категории В, дающие по одному голосу. Как бы вам понравилось жить в стране, в которой у «своих» есть по десять избирательных голосов, а у «прочих» – только по одному? Следует отменить эту систему и ввести правило «одна акция – один голос». Еще одна проблема связана с тем, что сейчас организации, принимающие акции от их владельцев на сохранение, могут голосовать по доверенности тех акционеров, которые не голосуют сами. Такие голоса по доверенности обычно отдаются за сохранение существующего руководства и утверждение его решений. Нужно сделать так, чтобы учитывались только голоса, непосредственно поданные самими акционерами; так называемые голоса по доверенности учитывать не следует.

Эти две меры – демократические выборы и предоставление акционерам права ставить вопросы на голосование – позволили бы владельцам компаний, то есть их акционерам, контролировать зарплаты высшего руководства, так называемых представителей акционеров, и, по моему мнению, действовали бы гораздо более эффективно и точно, чем правила, устанавливаемые государством.

В годы, последовавшие за кризисом 2008–2009 годов, наша экономика постепенно восстанавливалась. Однако не было принято почти никаких мер по предотвращению повторения такого кризиса. Знаменитое предупреждение философа Джорджа Сантаяны гласит: «Кто не помнит своего прошлого, обречен пережить его вновь». Хотя общественные учреждения плохо умеют извлекать уроки из истории, на это вполне способны отдельные люди. Далее я расскажу кое о чем из того, чему смог научиться сам.

30

Некоторые мысли

Завершая рассказ о своих странствиях по мирам точных наук, математики, азартных игр, хедж-фондов, финансов и инвестиций, я хотел бы поделиться некоторыми знаниями, которые я приобрел в этих путешествиях.

Самую важную роль в моей жизни сыграло образование. Математика привила мне привычку к логическим рассуждениям и умение понимать числа, таблицы, графики и вычисления. Физика, химия, астрономия и биология открыли мне чудеса нашего мира и научили строить модели и теории, описывающие и предсказывающие его поведение. Это помогло мне и в азартных играх, и в инвестировании.

Образование создает программное обеспечение человеческого мозга. Новорожденного можно уподобить компьютеру, в котором есть базовая операционная система и нет почти ничего, кроме нее. Когда мы учимся, мы последовательно добавляем в этот компьютер большие и малые программы – рисования лиц, езды на велосипеде, чтения или математического анализа. Эти программы мы используем, чтобы пробить себе дорогу в жизни. Значительную часть того, что я узнал, дали мне школы и учителя. Еще более ценным было самообразование, заниматься которым я научился с раннего детства. Эта привычка принесла свои плоды впоследствии, так как научиться побеждать в игре в блэкджек, создавать компьютеры для рулетки или организовывать хедж-фонды нельзя было ни на каких курсах.

Я выяснил, что большинство не понимает вероятностных вычислений, необходимых для анализа азартных игр или решения задач повседневной жизни. Это умение не требовалось для выживания человека в лесах и джунглях. Когда раздавалось львиное рычание, человек инстинктивно забирался на ближайшее дерево и лишь после этого думал, что ему делать дальше. В нынешней жизни у нас часто бывает время на размышления, расчеты и планирование, и в этой ситуации математика может помочь нам принимать решения. Например, «имеют ли смысл» ремни и подушки безопасности в автомобиле? Предположим, что установка в ста миллионах автомобилей дополнительного защитного оборудования стоимостью по 300 долларов, всего на 30 миллиардов, сокращает число смертей в автомобильных авариях на пять тысяч в год. Если такие автомобили с повышенным уровнем безопасности продолжают использоваться в течение десяти лет, получается, что спасение пятидесяти тысяч жизней обошлось нам в 30 миллиардов долларов, то есть по 600 тысяч за одну жизнь. Несмотря на несогласие многих представителей автомобильной промышленности, мы потратили эти деньги на спасение человеческих жизней.

Представим себе курильщика, выкуривающего по пачке сигарет в день. За сорок лет эта привычка сокращает его жизнь в среднем на семь лет. Каждая сигарета не только приближает его смерть на двенадцать минут, но и ухудшает здоровье, снижая тем самым качество оставшихся ему лет жизни. Кроме того, следует учесть стоимость для всех остальных членов общества, а именно, повышение затрат на медицинское обслуживание в последние годы его жизни, увеличение длительности отпусков по болезни во время его трудовой деятельности, а также негативное воздействие табачного дыма на окружающих. Однако речь может идти только о средних значениях. Одни курильщики не умирают от болезней, связанных с курением, другие умирают еще в молодости. Ситуация похожа на игру в рулетку. В среднем игрок проигрывает по 5 центов на каждой 1-долларовой ставке. Но это в среднем. Одни игроки быстро теряют все, а другие могут успешно играть на протяжении весьма долгого времени.

Один из важнейших вопросов, обсуждаемых сегодня в обществе, касается соотношения стоимости и выгод определенных процедур. Некоторые из таких вопросов вызывают сильный эмоциональный отклик. Например, что лучше: потратить 500 тысяч долларов на спасение жизни больного сверхустойчивой к медикаментам формой туберкулеза или купить на эту же сумму пятьдесят тысяч десятидолларовых доз вакцины от гриппа для школьников, которые спасут пятьдесят жизней? Принимать решения в таких ситуациях помогает нам статистическое мышление.

Я считаю, что основам теории вероятностей и статистики следует обучать детей с детского сада по выпускные классы и что научить правильно обдумывать такие вопросы можно, скажем, на примере анализа игр со случайным исходом – орлянки, костей или рулетки. Понимание того, почему казино обычно остаются в выигрыше, может помочь воздержаться от азартных игр и научить нас ограничивать проигрыши в соответствии с тем удовольствием, которое мы получаем от игры. Сейчас азартные игры в основном играют роль разрушительного налога на невежество, вытягивая деньги из тех, кто не может позволить себе проигрывать.

Большая часть того, чему я научился в сфере азартных игр, применима и к инвестированию. Многие не понимают, что такое риск, вознаграждение и неопределенность. Если бы они это понимали, их инвестиции могли бы приносить гораздо лучшие результаты. Например, много лет назад мое товарищество собственников жилья, стремясь обеспечить полную безопасность своих запасов оборотных средств, хранило их в тридцатидневных казначейских бумагах. Однако около одной пятой этих запасов ежегодно тратилось. Я предложил вложить одну пятую средств в казначейские бумаги, погашаемые в течение следующего года, еще одну пятую – в бумаги, погашаемые в текущем году, и так далее. Такая стратегия, широко известная под названием «лестничного метода», обычно оказывается выгодной, так как казначейские облигации с более длительным сроком погашения, как правило, приносят больший доход в связи с колебаниями цен в течение срока их действия. За последние восемьдесят три года среднегодовая доходность пятилетних облигаций была приблизительно на 1,8 % выше, чем у тридцатидневных. Казначей товарищества, профессиональный бухгалтер, сначала возражал против этой идеи, но потом согласился с ней и использовал ее с выгодой.

Хотелось бы, чтобы в начальной и средней школе преподавали основы финансов. Если бы у нас было больше граждан, умеющих подсчитывать свои доходы и расходы, составлять и правильно анализировать свои собственные финансовые отчеты и балансы, они могли лучше выбирать жилье, которое им по карману. Правильная организация инвестиций могла бы помочь людям лучше подготовиться к выходу на пенсию и уменьшить их зависимость от общества на протяжении всей их жизни.

Одно из наибольших удовольствий, которые я получаю от изучения инвестиций, финансов и экономики, состоит в понимании чего-то нового о людях и обществе. В физике существуют правила – например, закон всемирного тяготения, – которые в большинстве случаев выполняются в известном нам мире. Но для описания человеческих существ и того, как они взаимодействуют, всеохватывающих, неизменных теорий у нас пока нет – а может быть, никогда и не будет. Вместо этого мы находим для связи между разными понятиями и замены подлинного понимания все новые ограниченные концепции.

Одна из них, особенно любимая либертарианцами и сторонниками свободы рынка, была предложена Адамом Смитом еще в 1776 году. Смит утверждал, что в экономике, состоящей из большого числа мелких покупателей и продавцов, каждый из которых стремится к увеличению своей выгоды, происходит максимизация общественного блага как бы под влиянием некой «невидимой руки». Применимость этой концепции ограничена, так как не все рынки соответствуют предположениям Смита. Например, 99,8 % всех компьютерных микросхем в мире производят всего две американские компании, причем меньшая из них выживает с трудом.

Противоположной идее волшебной силы невидимой руки является концепция «трагедии общин», которую изложил в 1968 году Гаррет Хардин[338]. Представим себе некий ресурс, который все могут неограниченно использовать, например (как было ранее) ловлю рыбы в море. В XVIII веке косяки трески были такими огромными, что кораблю, на котором плыл Бенджамин Франклин, к огромному его удивлению, требовалось по нескольку суток, чтобы их пересечь. Сейчас, после двух столетий чрезмерного вылова рыбы, ее численность резко сократилась. Разве корыстные индивидуальные интересы обеспечили тут максимальное общественное благо? В глобальном масштабе можно привести пример загрязнения окружающей среды. В последнее столетие многие люди неограниченно сжигают ископаемое топливо, увеличивая количество парниковых газов, например СО_2, и вызывая непрерывный рост температуры на Земле. Испускаемые при этом мельчайшие частицы вызывают легочные заболевания и смерть. Однако поскольку индивидуальная прибыль каждого, кто вносит свой вклад в это загрязнение, превышает его личные убытки, для него нет прямого смысла в каких-либо изменениях.

Решение для общества иллюстрирует еще одна изящная объединяющая концепция, касающаяся так называемых «экстерналий». На таинственном языке, столь милом сердцу жрецов экономики, экстерналиями называют убытки или прибыли, которые общество получает в результате частной экономической деятельности. В случае загрязнения воздуха экстерналия отрицательна. Это подсказывает очевидное «справедливое» решение: нужно оценить ущерб и ввести налог, соответствующий его размерам. Экстерналии могут быть и положительными. Если я решу обезопасить свой дом от пожара, то это приведет к повышению безопасности моих соседей[339] и, в общем случае, уменьшит затраты местной пожарной команды и увеличит доходы моего страховщика. В таком случае меня можно не облагать дополнительным налогом, а, наоборот, вознаградить, например, путем снижения моих страховых взносов.

Чарли Мангер из компании Berkshire Hathaway приводит в своей увлекательной книге «Альманах бедного Чарли: шутки и афоризмы Чарльза Т. Мангера»[340] целый перечень таких мысленных приемов. В этой многоплановой коллекции можно найти и мой любимый принцип, помогающий понять сделки и отношения, который гласит: «Ищи причины»; он близок к известному вопросу: «Cui bono?», то есть: «Кому это выгодно?» Принцип «cui bono» моментально объясняет, как получается, что семь тысяч американских торговцев оружием, облепивших границу с Мексикой от Тихуаны до Корпус-Кристи, могут свободно продавать почти любые вооружения армейского уровня, используемые мексиканскими наркокартелями. Он объясняет, почему конгресс утвердил безумную программу получения этанола из кукурузы, дополнительное загрязнение воздуха от производства которого почти полностью уничтожает его экологический эффект, да еще и приводит к ощутимому для всех росту цен на продовольствие. Если целью этой программы было использование топлива на основе этанола, почему же до конца 2011 года действовали пошлины в размере 54 центов за галлон, направленные на прекращение импорта бразильского спирта?

Понимание других аспектов можно получить из еще одной принципиально важной для всех инвесторов идеи: осознания того, что главной экономической и политической силой в Соединенных Штатах является группа, которую я называю богачами с политическими связями. Эта идея является ключом к пониманию того, что и почему происходит в нашем обществе. Именно эти люди покупают политиков за взносы на предвыборные кампании, возможности развития карьеры, доходы от инвестиций и другие блага. Поскольку они одновременно владеют капиталами и контролируют власти, именно они управляют и будут управлять страной. Мы видели, как они использовали государство в качестве средства собственного спасения в финансовом кризисе 2008–2009 годов.

Позвольте мне объясниться. Я ничего не имею против того, что одни люди оказываются богаче – даже намного богаче, – чем другие. Я возражаю против богатства, полученного благодаря политическим связям, а не заработанного по заслугам. Если баскетбольный клуб платит моему соседу Кобе Брайанту по 20 миллионов долларов в год, потому что за меньшие деньги его не заполучить, пускай себе. Но когда менеджеры хедж-фондов подкупают политиков, чтобы те приняли закон, уменьшающий налог на значительную часть их дохода[341] до ничтожной доли того, что платит средний работник, я не согласен.

Упрощенно говоря, существуют два типа богатых людей: те, кто использует государство для изменения правил игры в свою пользу, и те, кто этого не делает. Первые платят налоги по ставкам, значительно меньшим применимых для среднего класса, а вторые платят по гораздо более высокой шкале. Объединенные ставки двух этих групп более или менее совпадают с уровнем ставок для верхнего слоя среднего класса. Но богачи с политическими связями обычно ссылаются на более высокие ставки, по которым платят налоги те, кто таких связей не имеет, и требуют на этом основании еще больших налоговых послаблений. Власть в этой группе, как правило, принадлежит тем, кто относится к верхней 0,01 % владельцев капиталов; сейчас это соответствует состояниям 125 миллионов долларов и больше.

Еще один путь к решению общественно-политических вопросов связан с упрощением правил, нормативов и законов. Государство нужно вывести из режима микроуправления. Например, в Калифорнии и во многих других штатах существуют собственные налоговые кодексы, похожие на федеральный, но отличающиеся от него настолько, чтобы налогоплательщику приходилось заполнять и подавать еще и налоговую декларацию штата, столь же сложную и подробную, как федеральная. Я предлагаю такое решение. Пусть подоходный налог штата с физических лиц будет просто частью федерального налога, и законодатели будут устанавливать величину этой части так, чтобы она составляла столько же, сколько нынешний налог. Тогда налоговая декларация будет размером с почтовую открытку, каждый налогоплательщик сэкономит несколько часов своего времени, а несколько тысяч ничего не производящих чиновников штата освободятся для полезной работы в частном секторе. Сокращение на три тысячи численности чиновников штата Калифорния, каждый из которых обходится в 100 тысяч долларов, считая зарплаты, премии и накладные расходы, даст вечно нуждающемуся в деньгах штату 300 миллионов в год, не говоря уже о времени, которое сэкономят его граждане. Таким образом, получается нейтральное относительно доходов предложение, приносящее штату чистую прибыль.

Еще бо льшую выгоду можно получить, если применить тот же подход к федеральному налоговому кодексу. Налоговые ставки так высоки, потому что изобилующие возможностями для уклонения от налогов законы позволяют многим платить меньше или не платить вообще ничего. Нейтральная относительно доходов единая ставка налога позволила бы сделать налоговый кодекс простым и справедливым, а заодно и помогла бы поймать всех тех, кто сейчас уклоняется от уплаты, существуя за счет всех остальных. Тогда все платили бы налоги по одной и той же ставке с освобождением от налогов, скажем, начиная с полуторного уровня бедности. Те, чьи доходы находятся ниже этой черты, не платили бы ничего. Поскольку вся эта группа обеспечивает лишь малую часть национального дохода[342], влияние этих исключений было бы невелико. Так как в такой системе налоги уплачивались бы со значительной части доходов, которые сейчас налогом не облагаются, нейтральная относительно доходов единая ставка составляла бы по имеющимся оценкам около 20 %[343]. И в этом случае общество тоже могло бы получить огромную пользу. Освободились бы сотни тысяч государственных служащих, специалистов по налоговому праву, бухгалтеров и консультантов по заполнению налоговых деклараций, которые, хочется надеяться, смогли бы заняться полезной для общества работой. Еще одно предложение, которое позволило бы прекратить уклонения от налогов и уменьшить в два раза максимальную ставку налогообложения, связано с введением налога на добавленную стоимость.

Придумать идею, которая может принести пользу обществу, – это только начало дела. Чаще всего гораздо труднее оказывается провести закон, претворяющий ее в жизнь. Этот этап становится еще более трудным по мере усиления политического противостояния американских партий. Политика, которую некогда назвали искусством возможного, становится искусством невозможного. Именно неразрешимое противостояние неспособных на компромиссы политических фракций стало в свое время одной из причин гибели Римской империи.

Кое-кто утверждает, что в истории существовало всего две сверхдержавы: Римская империя после победы над Карфагеном и Соединенные Штаты после падения Советского Союза. Для инвесторов, работающих на долгосрочную перспективу, чрезвычайно важно, останутся ли США главенствующей мировой державой в XXI веке, или же пик их могущества уже прошел и их мощь была растрачена на дорогостоящие зарубежные войны, ошибки в управлении финансами и внутриполитическую борьбу. По первому сценарию мы можем получить еще одно столетие, в котором капиталы будут приносить по 7 % годовых с учетом инфляции. Альтернативный вариант будет значительно менее приятным. Я хочу ободрить пессимистов, напомнив им, что мы все еще богаты, изобретательны и предприимчивы; кроме того, и Рим не сразу разрушился. Страны, бывшие некогда самыми могущественными – например, Британия, Франция, Италия, Испания, Нидерланды и Португалия, – все еще остаются в числе наиболее развитых и цивилизованных в мире. Однако и оптимистам следует указать на следующие очевидные обстоятельства: бесконечные дефициты, расточительные траты огромного числа жизней и огромных средств в войнах, политические субсидии (дотации, государственная помощь, кредиты, выделяемые корпорациям, пособия, позволяющие трудоспособному населению не работать), а также разрушительное политиканство во всех трех ветвях власти. Тем временем быстрый рост Китая уже преображает геополитический и экономический ландшафт.

Одна из самых грозных и недооцененных опасностей для нашего будущего таится в области образования и технологий. Калифорния, мой собственный штат, лидирует в этой гонке в пропасть. Движение против налогообложения лишает штат доходов, что в первую очередь приводит к обнищанию системы образования. К 2015 году десять отделений Университета Калифорнии, бывшего в свое время одной из лучших государственных систем высшего образования в мире, подняли плату за обучение до 12 000 долларов в год[344]. Когда я учился в университете в 1949 году, эта плата составляла 70 долларов, что приблизительно соответствует с учетом инфляции нынешним 700. Любой сдавший экзамены студент мог получить качественное образование. Выпускники университета возглавили научно-техническую революцию, но к 2014 году штат оплачивал всего около 10 % совокупной стоимости работы всех кампусов.

Если Университет Калифорнии поднимет плату за обучение и прочие сборы всего в два раза, он сможет обойтись совсем без поддержки штата и превратиться в частное учебное заведение! Поскольку студенты из других штатов и из-за границы платят за обучение в три раза больше, чем жители Калифорнии, отдельные деканы и администраторы собирают дополнительные средства за счет замены последних первыми. Тем временем одаренные иностранные студенты, многие из которых приезжают из Китая[345], получают американские ученые степени и возвращаются к себе домой, вместо того чтобы вести изнурительную борьбу за финансирование научной работы и получение видов на жительство в США. Талантливые ученые и инженеры, родившиеся в Америке, следуют их примеру, создавая обратную утечку мозгов. Экономисты установили, что рост и благополучие экономики страны в будущем больше всего зависит от одного-единственного фактора – уровня производства ученых и инженеров. Перекрывая кислород образованию, мы буквально рубим сук, на котором сидим. Отсутствие налогов сегодня означает отсутствие технологий завтра.

Эпилог

Фрейд сказал однажды, что, удовлетворив основные потребности в пище, одежде, жилье и здоровье, мы начинаем искать богатства, власти, уважения и любви других людей. Финансовых титанов, неустанно продолжающих охотиться за десятками, сотнями миллионов, а иногда и миллиардами, хочется спросить: «Что, победит тот, кто умрет самым богатым?» Сколько им нужно? Когда они успокоятся? Довольно часто можно услышать в ответ: «Никогда».

Стремясь сохранить устраивающее меня качество жизни и уделять большую ее часть обществу людей, которых я ценю, и исследованию идей, которые меня интересуют, я несколько раз отказывался от продолжения деловых предприятий, хотя и считал, что они почти непременно должны стать чрезвычайно прибыльными. После того, как я доходил до понимания какой-либо важной концепции в определенной области и доказывал справедливость своих выводов на практике, я предпочитал переключаться на другие интересные задачи. Так я переходил от азартных игр к инвестициям, варрантам, опционам, конвертируемым облигациям и другим производным финансовым инструментам, а затем к статистическому арбитражу. Когда я начинал работать в университете, я считал, что буду всю жизнь заниматься преподаванием, исследованиями и беседами с умными людьми, разделяющими мои взгляды; однако способность абстрактного мышления познавать и преображать мир природы занимала меня с самого детства. Впоследствии, когда я увидел, что физика может предсказывать исход игры в рулетку, несмотря на окружающий ее туман случайности, а математика способна изменять шансы в игре в блэкджек, я отправился на поиски приключений, которые продолжались всю мою жизнь.

Мне очень повезло: в большей части этих странствий со мною был замечательный спутник. Моя жена Вивиан с детства любила книги и читала их запоем. Как-то мы целый год вели дневник, в котором отмечали прочитанные книги. За двенадцать месяцев она поглотила более 150 книг, читая со скоростью семисот или более слов в минуту. Я знаю эту цифру, потому что однажды, когда мы оба что-то читали, мне показалась подозрительной та скорость, с которой она переворачивала страницы, и я – по секрету от нее – замерял скорость ее чтения в течение часа. Ее любовь к книгам и необыкновенное мастерство во владении английским языком унаследовали наши дети и внуки.

Она прекрасно играла в бридж, изучала искусство и историю искусства, научилась готовить вкусную и полезную еду, получила степень магистра по библиотечному делу, подавала своим близким пример в занятиях физкультурой и заботе о собственном здоровье, поддерживала общественные движения и благотворительные учреждения. Кроме того, она обладала редко встречающейся исключительной памятью на лица. Она безо всяких усилий узнавала людей, с которыми не виделась десятилетиями, даже изменившихся (на мой взгляд, совершенно неузнаваемо) во всех отношениях – возраста, стиля, походки, фигуры и роста. В воспоминаниях большинства из нас прошлое со временем размывается, и «факты», которые мы помним, иногда смещаются в соответствии с тем, какими нам хотелось бы их видеть. Воспоминания Вивиан о людях всегда были чрезвычайно точны и не изменялись со временем.

После смерти моей супруги от рака, наступившей в 2011 году, мы провели церемонию прощания, посвященную ее жизни. Когда я думаю о нашей совместной жизни, я вспоминаю слова, сказанные на этой церемонии ее братом: «Тот танец, который вы танцевали, уже никто не отберет».

Жизнь подобна чтению романа или участию в марафоне. Важно не столько достижение финиша, сколько сам путь и те впечатления, которые мы получаем на этом пути. Как сказал Бенджамин Франклин: «Время – ткань, из которой состоит жизнь», и значение имеет то, как мы его проводим.

Лучшим было то время, которое я провел с небезразличными мне людьми – женой, родными, друзьями и сотрудниками. Что бы вы ни делали, радуйтесь жизни и тем людям, с которыми вы ее разделяете, и оставьте после себя что-нибудь, что поможет следующим поколениям.

Приложение A

Влияние инфляции на стоимость доллара

Следующая таблица иллюстрирует изменения покупательной способности доллара[346]. Чтобы узнать, чему стали равны в 2013 году 11 тысяч долларов, которые я выиграл в блэкджек с Мэнни Киммелем и Эдди Хендом в 1961-м, мы умножаем 11 000 на индекс 2013 года и делим на индекс 1961 года: 11 000 × 233,0: 29,9 = 85 719 долларов. Чтобы преобразовать доллары года А в доллары года В, нужно умножить сумму на индекс для года В и разделить на индекс для года А.

В среднем индекс рос приблизительно на 3,6 % в год, но есть и некоторые необычные отклонения. После краха 1929 года индекс падает (дефляция!) и остается на заниженном уровне в течение следующего десятилетия. Затем, во время Второй мировой войны и в послевоенные годы, он быстро увеличивается.

Хотя в США и большинстве других развитых стран инфляция большую часть времени была умеренной, иногда она может быть катастрофической. Во время гиперинфляции 1919–1923 годов в Германии ее национальная валюта обесценилась до одной стомиллиардной исходного значения (в 100 000 000 000 раз). Должники оказались свободны, а заимодатели разорились. Инфляция такого уровня свела бы государственный долг США, составлявший в 2015 году около 18 триллионов долларов, до суммы, эквивалентной 180 долларам. В 2009 году гиперинфляция в африканской стране Зимбабве достигла уровня, сравнимого с германским: получили широкое хождение купюры номиналом триллион зимбабвийских долларов.

Совокупная доходность индекса S&P 500 (при реинвестировании дивидендов) упала с пикового значения 1929 года до наименьшего уровня 1932 года на 89 %. Однако в это время царила дефляция, и у страны было то слабое утешение, что с учетом инфляции индекс потерял всего 85 %.

Таблица 9. Индекс потребительских цен

US Department of Labor

Bureau of Labor Statistics

Washington, DC 20212

Consumer Price Index

Все городские потребители (CPI-U)

Среднее по городам США

Для всех значений

Среднее значение с 1982 по 1984 г. = 100

Приложение Б

Историческая доходность

Таблица 10. Историческая доходность по классам активов, 1926–2013 годы

* Среднее геометрическое.

** Среднее арифметическое.

*** Арифметический.

Источник: Ibbotson, Stocks, Bonds, Bills and Infl ation, Yearbook, Morningstar, 2014. Данные по доходности в США с 1801 г. см.: Siegal, Stocks for the Long Run. В работе Dimson et al. приведены и проанализированы данные по доходности для шестнадцати разных стран. Последовательность значений доходности зависит от выбранного периода и конкретного индекса. По умолчанию я использовал данные Ibbotson, так как для них имеется ежегодно обновляемая статистика.

Таблица 11. Историческая доходность (%) для инвесторов, 1926–2013 годы

* Среднее геометрическое.

Источник: Ibbotson, Stocks, Bonds, Bills and Infl ation, Yearbook, Morningstar, 2014. Данные по доходности в США с 1801 г. см.: Siegal, Stocks for the Long Run. В работе Dimson et al. приведены и проанализированы данные по доходности для шестнадцати разных стран. Последовательность значений доходности зависит от выбранного периода и конкретного индекса.

Таблица 12. Предполагаемые издержки, снижающие историческую доходность (%)

Таблица 13. Годовая доходность (%), 1972–2013 годы

* Среднее геометрическое.

** Среднее арифметическое.

В таблице 13 приведены сравнительные данные по исторической доходности инвестиций в доходную недвижимость; указана суммарная доходность котируемых трастовых фондов инвестиций в недвижимость за период с 1972 по 2013 г.

Источник: Ibbotson, Stocks, Bonds, Bills and Infl ation, Yearbook, Morningstar, 2014. Данные по доходности в США с 1801 г. см.: Siegal, Stocks for the Long Run. В работе Dimson et al. приведены и проанализированы данные по доходности для шестнадцати разных стран. Последовательность значений доходности зависит от выбранного периода и конкретного индекса.

Приложение В

Правило 72 и другая информация

Правило 72 позволяет быстро находить приблизительные решения задач на сложные проценты и совокупный прирост капитала. Это правило показывает, за какое число периодов происходит удвоение капитала при некоторой процентной ставке; оно дает точные результаты для ставки 7,85 %. Для меньших ставок удвоение происходит немного быстрее, а для более высоких занимает несколько больше времени. Во втором столбце колонки перечислены результаты применения правила 72, а в третьем – фактические результаты. В столбце «точных значений» приведены числа, которые следует использовать вместо 72 при расчетах доходности для данной ставки. Для доходности 8 % это значение, округленное до двух знаков после запятой, равно 72,05, что позволяет оценить точность правила 72. Отметим, что точные значения из четвертого столбца должны быть равны произведению дохода за период (первый столбец) на соответствующее число из третьего столбца (фактическое число периодов до удвоения), но данные четвертого столбца несколько отличаются от этих результатов. Это связано с тем, что в третьем и четвертом столбцах даны не точные значения, а результаты округления до двух знаков после запятой.

Любители вычислений в уме могут заметить, что на каждый процент доходности за период величина точного значения изменяется приблизительно на одну треть. Поэтому можно предложить следующую простую формулу «точного правила»: 72 + (R – 8 %) / 3. Для 1 % она дает 69,67, причем точное значение равно 69,66, а для 20 % – 76,00 при точном значении, равном 76,04. Эта формула хорошо работает и в остальных строках таблицы.

Таблица правила 72

Принцип, лежащий в основе правила 72, действует и для других множителей изменения капитала. Например, чтобы получить правило для десятикратного увеличения, все числа, приведенные в таблице, нужно разделить на 0,30103 (то есть на log_102). Тогда для 8 % получится приблизительно 240, и для десятикратного увеличения можно использовать «правило 240». Можно заключить, что при доходности 8 % увеличение капитала в 10 раз происходит приблизительно за 240: 8 = 30 лет.

Когда компания Berkshire Hathaway предлагала за компанию Shaw Industries около двух миллиардов долларов в оборотных средствах[347], один из менеджеров упомянул, что за последние шестнадцать лет ее прибыль возросла в десять раз. Используя правило 240, можно быстро найти приблизительную скорость роста: 240: 16 = 15 %. Фактическое значение было равно 15,48 %.

Приложение Г

Результаты работы Princeton Newport Partners

Таблица 14. Годовые итоги деятельности

* Перевод начала фискального года с 1 января на 1 ноября.

** Обратный перевод начала фискального года на 1 января.

*** Эти числа соответствуют периоду с начала работы товарищества по 31.12.88 г.

Период с 01.01.89 г. по 15.05.89 г. опущен, потому что:

а) в это время шла ликвидация товарищества и раздача его капитала, проводившаяся в несколько выплат,

б) товарищество больше не занималось обычной для него торговлей, и рассчитать доходность капитала трудно,

в) имеющиеся данные неточны.

Товарищество исходно называлось Convertible Hedge Associates; название было изменено на Princeton Newport Partners 01.11.1975 г.

1 – до выплат основным партнерам, в том числе управляющим основных партнеров.

2 – чистый доход партнеров с ограниченной ответственностью.

3 – с учетом дивидендов.

Таблица 15. Сравнительные показатели Princeton Newport

Приложение Д

Результаты нашего статистического арбитража компании из списка Fortune 100

Сводка результатов по компании XYZ дает основную статистику за период, несколько превышающий десять лет. Приведены результаты, полученные без использования заемного капитала, без учета комиссионных. Фактические результаты для инвесторов были лучше, так как прибыль от привлечения заемных средств превышала наши комиссионные.

На графике сравнительных результатов XYZ показаны относительные значения совокупной стоимости XYZ, S&P 500 и казначейских векселей + 2 %. С конца 1994-го и приблизительно до 1 августа 2000 года продолжался один из крупнейших в истории периодов роста рынка. Индекс S&P 500 поднимался со средней скоростью 26 % в год, и его стоимость выросла за эти 5,6 года в 3,7 раза.

На графике видно резкое повышение изменчивости с 1 августа 1998 года по середину февраля 2002-го. В числе его причин могли быть катастрофа LTCM, начавшаяся в августе 1998 года, крах доткомов, произошедший в марте 2000-го, а также разрушение башен-близнецов Всемирного торгового центра 11 сентября 2001 года.

Таблица 16. Результаты статистического арбитража XYZ

Таблица 17. Сравнительные показатели XYZ

Выражение благодарности

«Писать – значит переписывать». Я убедился в справедливости этого утверждения, пока работал над этой рукописью и многократно перерабатывал ее. Я получил бесчисленные полезные замечания от тех, кто читал всю рукопись или ее отдельные части на разных этапах ее развития. Спасибо вам, Кэтрин Болдуин, Ричард Гоул, Джуди Маккой, Стив Мидзусава, Эллен Нил, Том Роллинджер, Реймонд Синетар, Джефф Торп, Карен Торп, Рон Торп, Вивиан Торп и Брайан Тиченор.

Эллен Нил превратила мои рукописные закорючки в печатный текст и жизнерадостно перенесла все бесконечные редактуры. Профессиональный редактор и писатель Ричард Коэн, а также редактор издательства Random House Уилл Мерфи и его ассистент Мика Касуга, дали мне множество советов, касавшихся всех аспектов текста, от стиля и содержания до конкретного редактирования отдельных строчек. Дэвид Халперн из агентства Robbins помогал мне от начала до конца этой работы.

Некоторые главы этой книги основаны на статьях, которые я писал для финансового журнала Wilmott. Основатель журнала Пол Уилмотт и его редактор Дэн Тадболл, предоставившие мне эту площадку для выступлений, тем самым внесли свой вклад в создание этой книги.

Я проверял изложенные в книге факты по огромному архиву переписки, вырезок из прессы и финансовых отчетов. Вероятно, в тексте могли остаться ошибки, за которые я приношу свои извинения. Там, где я опускал или изменял имена и названия, это было сделано для защиты тайны личной жизни или конфиденциальных сообщений или же во избежание негативного влияния на репутацию лиц или организаций.

С детства до старости я всегда был обязан своими успехами чудесным людям, бывшим частью моей жизни, – моим родным, друзьям, наставникам, учителям, партнерам и сотрудникам, работавшим рядом со мной, а в особенности моей ныне покойной жене Вивиан, любовь и поддержка которой придавали мне сил в течение почти шестидесяти лет.

Иллюстрации

Здесь автору 5 лет.

Автор работает на лабораторном оборудовании. Фото сделано в Ломите, городке в Южной Калифорнии, где он в то время жил и посещал среднюю школу имени Нарбонна. Фото: Lomita News

Носимый компьютер, который перехитрил рулетку. Собран в июне 1961 г. Клодом Шенноном и Эдвардом Торпом и успешно опробован в Лас-Вегасе. Хранится в музее МТИ.

Хеджирование варрантов, 1966 г. Иллюстрация из книги «Обыграй рынок» (Beat the Market). Random House

Простое механическое устройство для подсчета карт и вычисления преимущества. 1964 г.

Подсчет карт в казино отеля Tropicana. 1964 г. Фото: Don Cravens, Life

Здесь автор работает со своими аспирантами, Дороти Дэйбелл и Дэвидом Артерберном, Университет штата Нью-Мексико. 1964 г. Фото: George Kew, Life

Эдвард Торп – председатель сессии на математической конференции. 1964 г. Фото: Don Cravens, Life

Стандартная рулетка европейского типа. Наш носимый компьютер представлен на заднем плане.

Игра в блэкджек со Стэнфордом Вонгом (слева) и Питером Гриффином (справа). Казино на озере Тахо, Невада. 1981 г. Фото: Gambler’s Book Club Press, Лас-Вегас, Невада

Клод Шеннон. Фото: Альфред Эйзенштедт/The LIFE Picture Collection/Getty Images

Обложка книги «Обыграй дилера». Дизайн: Ричард Адельсон. Фото: Том Кемпбелл/Alpha

Вивиан и Эдвард Торп в домашней обстановке. 2004 г.

Литература

Bass Thomas A. The Endaemonic Pie. N. Y.: Houghton Mifflin, 1985.

Black Fischer and Myron Scholes. The Pricing of Options and Corporate Liabilities // Journal of Political Economy 81.3 (1973): 637–654.

Blackwood Kevin and Larry Barker. Legends of Blackjack: True Stories of Players Who Crushed the Casinos. Kindle EBook, April 5, 2009.

Bogle John C. Bogle on Mutual Funds: New Perspectives for the Intelligent Investor. Burr Ridge, IL: Irwin, 1994.

edwardothorp.com. См. статьи автора.

Feller William. An Introduction to Probability Theory and Its Applications, Volume I. N. Y.: Wiley, 1957, 1968.

Fox Justin. The Myth of the Rational Market: A History of Risk, Reward, and Delusion on Wall Street. N. Y.: Harper Business, 2009.

Griffi n Peter A. Introduction. The Theory of Blackjack: The Complete Card Counter’s Guide to the Casino Game of 21. Las Vegas, NV: Huntington, 1995, 1999.

Gross William H. Bill Gross on Investing. N. Y.: Wiley, 1998.

Ibbotson SBBI 2014 Classic Yearbook: Market Results for Stocks, Bonds, Bills, and Inflation, 1926–2013. Chicago, IL: Morningstar, 2014.

Kelly J. L. A New Interpretation of Information Rate // Bell System Technical Journal 35.4 (1956): 917–926.

Lack Simon. The Hedge Fund Mirage: The Illusion of Big Money and Why It’s Too Good to Be True. Hoboken, NJ: Wiley, 2012.

MacLean L. C., Edward O. Thorp and W. T. Ziemba. The Kelly Capital Growth Investment Criterion: Theory and Practice. World Scientifi c, 2011.

Malkiel Burton Gordon. A Random Walk Down Wall Street: The Timetested Strategy for Successful Investing. N. Y.: W. W. Norton, 2007.

Mezrich Ben. Bringing Down the House: The Inside Story of Six MIT Students Who Took Vegas for Millions. N. Y.: Free Press, 2002.

Munchkin Richard W. Gambling Wizards: Conversations with the World’s Greatest Gamblers. Las Vegas, NV: Huntington, 2002.

Munger Charles T. and Peter D. Kaufman. Poor Charlie’s Almanack: The Wit and Wisdom of Charles T. Munger. Foreword by Warren Buffett. Virginia Beach, VA: Donning Publishers, 2008.

O’Neil Paul. The Professor Who Breaks the Bank // Life. 27 March 1964: 80–91.

Patterson Scott. The Quants: How a New Breed of Math Whizzes Conquered Wall Street and Nearly Destroyed It. N. Y.: Crown, 2010.

Poundstone William. Fortune’s Formula: The Untold Story of the Scientific Betting System That Beat the Casinos and Wall Street. N. Y.: Hill and Wang, 2005.

Schroeder Alice. The Snowball: Warren Buffett and the Business of Life. N. Y.: Bantam, 2008.

Segel Joel. Recountings: Conversations with MIT Mathematicians. Wellesley, MA: A K Peters/CRC Press, 2009.

Siegel Jeremy J. Stocks for the Long Run: The Definitive Guide to Financial Market Returns and Long-Term Investment Strategies. N. Y.: McGraw-Hill, 2008.

Taleb Nassim Nicholas. The Black Swan: The Impact of the Highly Improbable. N. Y.: Random House, 2007.

Taleb Nassim Nicholas. Fooled by Randomness: The Hidden Role of Chance in Life and in the Markets. N. Y.: Random House, 2005.

Thorp Edward O. and Sheen T. Kassouf. Beat the Market: A Scientific Stock Market System. N. Y.: Random House, 1967. Available at www.edwardothorp.com.

Thorp Edward O. Beat the Dealer: A Winning Strategy for the Game of Twenty-One. N. Y.: Random House, 1962. Rev. 1966, 2016.

Thorp Edward O. A Favorable Strategy for Twenty-One // Proceedings of the National Academy of Sciences 47.1 (1961): 110–112.

Thorp Edward O. Optimal Gambling Systems for Favorable Games // Review of the International Statistical Institute 37.3 (1969): 273–293.

Thorp Edward O. The Kelly Criterion in Blackjack, Sports Betting, and the Stock Market // Handbook of Asset and Liability Management, Volume 1, Zenios, Stavros Andrea, and W. T. Ziemba, Editors. Amsterdam: Elsevier, 2006.

Wong Stanford. Professional Blackjack. La Jolla, CA: Pi Yee, 1994.

Примечания

1

Интересно отметить: то же случилось и с моим сыном. Он ничего не говорил приблизительно до такого же возраста. Сестра, которая старше его на полтора года, охотно выполняла роль переводчика. Они всюду ходили вместе, и, когда он показывал жестами и выражением лица, чего он хочет, она объясняла смысл послания окружающим. (прим. автора)

2

Генриетта Анна Клаузер рассказывает в своей книге сходную историю о первокласснике, который ничего не писал, как бы его ни заставляли, пока наконец, по прошествии семи месяцев, не перешел сразу к связному письму. См.: Henriette Anne Klauser. Writing on Both Sides of the Brain. Harper, San Francisco, 1997. P. 36–38. (прим. автора)

3

Великая пандемия гриппа 1918–1919 гг. унесла больше жертв, чем любая другая эпидемия в истории, и даже больше, чем сама Первая мировая война. (прим. автора)

4

Форма прошедшего времени страдательного залога английского глагола to mislead – «вводить в заблуждение». (примеч. перев.)

5

И в американской, и в британской системах миллионом называют единицу с шестью нулями. Далее американцы добавляют на каждой ступени по три нуля: биллион имеет девять нулей, триллион – двенадцать и так далее. В британской системе на каждой ступени добавляется по шесть нулей, так что биллион имеет двенадцать нулей и т. д. (прим. автора)

6

Стандартное отклонение определяет величину характерного колебания значений относительно среднего. (прим. автора)

7

См. увлекательную и поучительную книгу Нассима Талеба «Одураченные случайностью. О скрытой роли шанса в бизнесе и в жизни». (Русское издание под таким названием: М.: Манн, Иванов и Фербер, 2010.) (прим. автора)

8

В соответствии с обсуждаемым ниже правилом 72 при 24 % годового роста исходное вложение удваивается приблизительно за 72/24 = 3 года. За девять лет получаем трехкратное удвоение исходного значения, сначала в два, потом в четыре и наконец в восемь раз. Однако на практике удвоение занимает 3,22 года, так как правило 72 дает лишь приблизительный результат, занижая время удвоения, причем расхождение может превысить 8 %. (прим. автора)

9

Kool-Aid – порошкообразный концентрат фруктовых прохладительных напитков, выпускается с начала 1930-х гг.

10

История этого эпического сражения и испытаний, которые достались попавшим в японский плен, изложена в книге: Eric Morris. Corregidor: The American Alamo of World War II. N. Y.: Stein and Day, 1981, reprinted paperback, N. Y.: Cooper Square Press, 2000. (прим. автора)

11

Industrial Workers of the World (IWW) – радикальная международная рабочая организация, возникшая в 1905 г. в Чикаго. Выступала за объединение рабочего класса и прямое самоуправление рабочих на производстве. (прим. переводчика)

12

Речь идет о «клепальщице Рози» (Rosie the Riveter), героине одноименной песни 1942 г., которая стала олицетворением американских женщин, работавших на военном производстве вместо ушедших на войну мужчин. Пропагандистские плакаты (например, обложка журнала Saturday Evening Post работы Нормана Роквелла) изображали ее сильной, уверенной женщиной в рабочем комбинезоне и красной косынке. (прим. переводчика)

13

Замперини Луи (1917–2014) – американский легкоатлет, участник Берлинской олимпиады 1936 г. В 1943 г. его самолет потерпел крушение в Тихом океане; после полутора месяцев дрейфа на плоту Замперини попал в плен, в котором оставался до конца войны, причем в США он считался пропавшим без вести, а впоследствии и погибшим. По мотивам его биографии, написанной Лаурой Хилленбранд в 2010 г., в 2014 г. был снят одноименный фильм. (прим. переводчика)

14

American Radio Relay League (ARRL) – общество радиолюбителей США, основанное в 1914 г. и существующее по сей день. (прим. переводчика)

15

Ужасы существования в таком лагере красноречиво описаны в книге: Agnes Keith. Three Came Home: A Woman’s Ordeal in a Japanese Prison Camp. L.: Eland Books, N. Y.: Hippocrene Books, 1949, paperback 1985. (прим. автора)

16

Edmund Scientifi c. Scientifi cs 2000 Catalog for Science and Engineering Enthusiasts. P. 3 1. (прим. автора)

17

Ларри Уолтерс, получивший прозвище «Ларри-шезлонг» (Lawnchair Larry), совершил свой полет 2 июля 1982 г., используя 45 наполненных гелием метеозондов. Он поднялся на высоту около 4,5 или 5 тысяч метров и провел в воздухе чуть менее часа. (прим. переводчика)

18

См.: Wendy Northcutt. The Darwin Awards, Evolution in Action, «Lawnchair Larry». N. Y.: Plume (Penguin), 2002. P. 280, 281. (прим. автора)

19

Это была веревка, вымоченная в растворе калийной селитры и высушенная после этого. (прим. автора)

20

Лет пятьдесят спустя, слушая запись романа Кена Фоллетта «Человек из Санкт-Петербурга», я заметил, что рецепт и методика, которые применял действовавший в нем террорист, были сходны с теми, что я использовал в детстве для изготовления нитроглицерина в мамином холодильнике. (прим. автора)

21

Прибл. 6000 л. (Примеч. ред.)

22

www.digitalcollections.lmu.edu/cmd/ref/collection/chgface/id/294. (прим. автора)

23

3 Цар. 18: 44. (прим. переводчика)

24

Калтех (Caltech) – сокращенное название Калифорнийского технологического института (California Institute of Technology); Беркли – Калифорнийский университет в Беркли (University of California, Berkeley). Оба входят в число самых престижных высших учебных заведений в США и во всем мире. (прим. переводчика)

25

Во многих американских школах и вузах использовалась (и используется до сих пор) пятибалльная система оценок, в которой отметки обозначаются не цифрами, а буквами: А, В, С, D и F (в порядке убывания). Таким образом, оценка «А» приблизительно соответствует пятерке, «В» – четверке, «С» – тройке и т. д. (прим. переводчика)

26

Я читал книгу Percy W. Bridgeman. Dimensional Analysis. New Haven, CT: Yale University Press, 1922. (прим. автора)

27

Соответственно, «Вестник науки» и «Новости науки». (прим. переводчика)

28

Science Talent Search – букв. «Поиск научных талантов». (прим. переводчика)

29

В 2015 г. моя внучка Клер Гоул стала одной из трехсот полуфиналистов того же конкурса. Теперь он стал называться «Intel Science Talent Search», и конкуренция была более острой, причем вместо одного первого приза 10 000 долларов, который присуждали в 1949 г., теперь первых призов было три, и каждый из них составлял 150 тысяч. (прим. автора)

30

Так называемый «G. I. Bill» 1944 г. – закон, по которому демобилизованным военным предоставлялись стипендии для получения образования, льготные ипотечные займы и кредиты на создание предприятий, а также пособия по безработице. Этой программой воспользовалось несколько миллионов человек. (прим. переводчика)

31

УКЛА – сокращенное название Университета Калифорнии в Лос-Анджелесе (University of California, Los Angeles, UCLA). (прим. переводчика)

32

Фи-Бета-Каппа (греч. ФВК) – старейшее и одно из крупнейших и самых влиятельных студенческих обществ США (так называемых fraternities, «братств»). В настоящее время оно объединяет избранных студентов научных и гуманитарных факультетов приблизительно 10 % американских вузов. Для таких обществ характерны названия из двух или трех греческих букв, образующих аббревиатуру их девиза (так, девиз ФВК – «Φιλοσοφία Βίου Κυβερνήτης», т. е. «Любовь к знанию – руководство в жизни»). (прим. переводчика)

33

Лас-Вегас-Стрип – участок бульвара Лас-Вегас в графстве Кларк, штат Невада (пригороде собственно Лас-Вегаса), на котором находится большинство крупнейших отелей и казино. (прим. переводчика)

34

Атлас Чарльз (1892–1972) – создатель бодибилдинга. Его широко известные рекламные объявления рассказывали, как его система упражнений помогла ему превратиться из «тощего слабака» весом 97 фунтов (44 кг) в «идеально развитого мужчину». (прим. переводчика)

35

Колумбийский университет – частный исследовательский университет в Нью-Йорке, также один из самых известных и престижных вузов США. (прим. переводчика)

36

На европейском колесе имеется всего одна зеленая ячейка, а правила игры более благоприятны для игроков. Так, если выпадает зеро, игрок, поставивший на красное или черное, теряет только половину своей ставки. (прим. автора)

37

В зеленый цвет окрашены ячейки «зеро», при выигрыше которых крупье забирает все ставки. В отличие от европейского варианта рулетки, в американском таких ячеек не одна, а две. (прим. переводчика)

38

Один из наиболее известных примеров дает теорема Пифагора в геометрии. Она утверждает, что сумма квадратов длин катетов прямоугольного треугольника равна квадрату длины его гипотенузы. Например, треугольник, длины сторон которого равны 3, 4 и 5, прямоугольный, и 32 + 42 = 52. В другом прямоугольном треугольнике 122 + 52 = 132. Таких треугольников бесконечно много, и если проверять каждый из них, мы никогда не сможем проверить все. Теорема дает общее правило для всех таких треугольников. (прим. автора)

39

Судя по всему, имеется в виду этот учебник: Birkhoff Garrett and Mac-Lane Saunders. A Survey of Modern Algebra. N. Y.: Macmillan, 1941. (прим. переводчика)

40

Фейнман опустил резиновое кольцо, сделанное из того же материала, что и уплотнение на «Челленджере», в ледяную воду и продемонстрировал, что при охлаждении, которое произошло во время запуска «Челленджера», оно становится хрупким и может разрушиться. Эта история рассказана в книге «Классический Фейнман» (Classic Feynman: All the Adventures of a Curious Character. Ed. by Ralph Leighton. N. Y.: Norton, 2005). (прим. автора)

41

Т. Т. Торнтон. (прим. автора)

42

Этот фильм можно посмотреть на сайте www.edwardothorp.com. (прим. автора)

43

Sherwood G. E. F., Taylor Angus E. Calculus. N. Y.: Prentice-Hall, 1942. (прим. переводчика)

44

Baldwin, et al. (1956). (прим. автора)

45

Black Jack (англ.).

46

Правила блэкджека и мой первый отчет об этом случае см.: Thorp E. O. Beat The Dealer, 1962, rev. ed. 1966. (прим. автора)

47

Baldwin Roger, Wilbert Cantey, Herbert Maisel and James Mcdermott. The Optimum Strategy in Blackjack // Journal of the American Statistical Association, 51 (1956): 429–439. (прим. переводчика)

48

Этот курс касался теории измерений, лежащей в основе теории вероятностей и статистики. (прим. автора)

49

Из одной колоды 52 карты можно выбрать пять разных подмножеств, содержащих 0, 1, 2, 3 или 4 туза. Для каждой из карт от двойки до девятки также можно создать пять вариантов неполной колоды, а для карт, стоящих по десять очков, таких вариантов, содержащих от 0 до 16 этих карт, будет семнадцать. В сумме получаем 5 × 5 × … × 5 × 17 – 1 (пятерок в этом произведении девять, по одной для каждой карты от двойки до девятки), то есть чуть более 33 миллионов разных неполных колод. Вычитание единицы учитывает случай, в котором в колоде оставлено по нулю карт всех достоинств, что дает подмножество, не содержащее ни одной карты. Для игры в восемь колод соответствующее число равно 33 × … × 33 × 129 – 1, или около 6 квадриллионов (6 с пятнадцатью нулями) неполных колод. (прим. автора)

50

Любителям подсчетов предлагается представить себе, что каждая из этих таблиц выписана на отдельном листке бумаги размером с долларовую купюру. По моим оценкам, объем долларовой купюры равен 1,08 кубического сантиметра, следовательно, таблицы займут 37 кубометров. В случае восьми колод этот объем увеличивается до 6,5 кубического километра. (прим. автора)

51

Соответственно, «заря» и «олененок». (прим. переводчика)

52

Группа Болдуина впоследствии заявила, что полученное ими значение преимущества казино должно было быть равно не 0,62, а 0,32 %. Расхождение было вызвано арифметической ошибкой. (прим. автора)

53

В разное время и в разных казино использовались разные правила игры в блэкджек. Я использовал в своих вычислениях правила, типичные для того времени. (прим. автора)

54

Вероятность того, что все четыре туза входят в число последних 26 карт, составляет около 5,5 %. (прим. автора)

55

Позднейшие точные вычисления дают значения, несколько более благоприятные для игрока. Эти результаты также учитывают многочисленные изменения в правилах, установленных казино. Более подробную информацию см.: Thorp (1962, 1966), Griffin (1999), Wong (1994). (прим. автора)

56

Эта книга охватывает период длительностью более восьмидесяти лет, за которые стоимость денег изменилась чрезвычайно сильно. Чтобы получить более точное представление об упоминаемых суммах, читатель может перевести их в сегодняшние доллары при помощи материалов, приведенных в приложении А. (прим. автора)

57

Это открытие представляло собой работу по математическому анализу – области, в которой специализировались и Тейлор, и этот математик. (прим. автора)

58

Наша встреча произошла 29 сентября 1960 г. Я зафиксировал ее подробности в письме, которое я написал тем же вечером своему другу, математику Бертольду Швейцеру. (прим. автора)

59

Thorp Edward O. A Favorable Strategy for Twenty-One // Proceedings of the National Academy of Sciences. 1961. № 1. Vol. 47. P. 110–112. (прим. автора)

60

Thorp (1960). Так же – «Формула Фортуны» (Fortune’s Formula) – называлась опубликованная в 2005 г. книга Уильяма Паундстона, описывающая часть этой истории о блэкджеке, рулетке, фондовом рынке и критерии Келли. (прим. автора)

61

Richard H. Stewart. «Can Beat Blackjack», Says Prof // Boston Globe. 1961. Jan. 24. P. 1. (прим. автора)

62

Например, Columbus Dispatch (1961), Las Vegas Sun (1961), Miami News (1961), New York Herald Tribune (1961), New York World Telegram и Sun (1961), Washington Post и Times Herald (1961). (прим. автора)

63

Thomas Wolfe. Washington Post. 1961, Jan. 25. P. A3. (прим. автора)

64

Понседе Леон Хуан (ок. 1460–1521) – испанский конкистадор, основатель первого европейского поселения на Пуэрто-Рико и первооткрыватель Флориды. В частности, занимался поисками источника вечной молодости. (прим. переводчика)

65

В статье Пола О’Нила (Life, 1964), в основном точной, ошибочно утверждается, что я сказал относительно этой нитки жемчуга: «На следующее же утро мы отнесли ее к ювелиру и оценили. Она стоила 16 долларов». Ни первая, ни вторая часть утверждения не соответствуют истине. Конни Брук повторила их в своей книге 1994 г., хотя я сказал ей, что эта часть статьи в Life неверна. Хорошую ложную цитату не так-то просто убить. (прим. автора)

66

Schwartz David G. Roll the Bones. N. Y.: Gotham Books, 2006. (прим. автора)

67

Feller (1957), (1968). (прим. автора)

68

Уильям Гросс, величайший в истории инвестор, работавший с облигациями, также выучил этот урок в казино Лас-Вегаса. Вдохновившись книгой «Обыграй дилера», он отправился туда летом 1966 г. и превратил 200 долларов своего банкролла в 10 тысяч. См. William H. Gross. Bill Gross on Investing. N. Y.: Wiley, 1997, 1998. Впоследствии он применял те же идеи, участвуя в управлении капиталом в два триллиона долларов в компании PIMCO. (прим. автора)

69

Букв. «Тележное колесо Харви». (прим. переводчика)

70

Впоследствии я понял, что мог бы получить преимущество, если бы я начинал каждый тур игры с высокой ставкой, сохраняя ее при благоприятном счете и вынуждая дилера перетасовывать в остальных случаях. (прим. автора)

71

Gangster № 2: Longy Zwillman, the Man Who Invented Organized Crime. (прим. переводчика)

72

Почему крупный банкролл может увеличить риск полного проигрыша? Это связано как с техническими, так и с психологическими соображениями. Технические причины таковы: чтобы использовать возможности крупного банкролла, мы чаще делали бы максимальные ставки (равные в то время 500 долларам), как только ситуация становилась хотя бы слегка благоприятной. Это увеличило бы масштабы колебаний нашего капитала, и достаточно гарантированное получение общего выигрыша заняло бы больше игрового времени, чем было в моем распоряжении.

Теперь психологические причины: у Х и Y не было такого же знания системы и такой же веры в нее, как у меня. Если бы мы играли с банкроллом 100 000 долларов и они вышли из игры, когда мы проигрывали, скажем, 60 000, то я продолжал бы играть, определяя размеры ставок и уровни риска, как если бы мой банкролл составлял 100 000, в то время как на самом деле, о чем никто не знал, у меня был бы банкролл размером всего 60 000 долларов. Как мы увидим, это тонкое различие между кажущимся и реальным размером банкролла погубило многих игроков и инвесторов.

Еще одна неожиданная для меня психологическая проблема состояла в том, что Киммель упорно использовал «ломаный» вариант моей системы: он делал крупные ставки, проигрывал изрядную часть добытого моими трудами и, возбудившись от игры, отказывался выйти из нее. (прим. автора)

73

Айви, ее мать и две сестры приехали в США из Эстонии после Второй мировой войны в качестве беженцев. (прим. автора)

74

История математики в МИТ: Segel Joel. Recountings. A. K. Peters, Ltd. Wellesley, MA, 2009. (прим. автора)

75

Двумя поколениями позже связи моей семьи с МИТ возобновились. Трое из моих внуков, разнояйцевые тройняшки, одновременно поступили на первый курс. См., например: Triplets Celebrate After ALL are Accepted to Prestigious MIT… // London Daily Mail. 2015. Saturday, July 25. (прим. автора)

76

Хронология MIT Media Lab ошибочно датирует наш компьютер 1966 г., вероятно, потому что я впервые объявил о его существовании в переработанном издании книги «Обыграй дилера», вышедшем именно в 1966 г. Однако, как было разъяснено в многочисленных позднейших публикациях, создан он был в 1961-м, когда мы завершили работу над ним и провели успешные испытания в Лас-Вегасе. Это подтверждает и наша с Шенноном переписка от августа 1961 г., хранящаяся теперь в музее МИТ. Само устройство находится там же. (прим. автора)

77

В их число входили Эммануэль Киммель (названный в книге «Обыграй дилера» мистером X), Джесси Маркум («невысокий брюнет из Южной Калифорнии»), Рассел Гаттинг («Юнец»), Бенджамин Ф. Смит (автор «системы Смитти») и мистер Ф. (как я слышал, это был Джо Бернстайн, названный в книге «Не называйте его “Фриско”» (Don’t Call It Frisco) журналиста Герба Кейна «серебряным лисом»). Из них, кажется, только Маркум использовал этот метод последовательно. (прим. автора)

78

Разумеется, в числе 7 нет ничего магического. Точное число требуемых перетасовок зависит от заданной степени приближения к «случайному» распределению, типа перетасовки и методики измерения «случайности». (прим. автора)

79

Книга «Карты предвещают опасность» (Danger in the Cards) разошлась много лет назад и более не переиздавалась. (прим. автора)

80

Дополнительную информацию об этой поездке можно найти в письмах Торпа и Барнхарта. См.: Blackjack Forum, Vol. XVII #1, Spring 1997. P. 102–104; XX #1, Spring 2000. P. 9–30; XX #2, Summer 2000. P. 105–107. (прим. автора)

81

Он описал наши приключения в распространяемой агентством печати колонке под заголовком «В Вегасе мошенничает даже “честное” заведение» (Even “Honest” Vegas House Cheats). (прим. автора)

82

Например: Games: «Beating the Dealer» // Time. 1963. Jan. 25. P. 70. (прим. автора)

83

Scherman (1964). (прим. автора)

84

O’Neil Paul. The Professor Who Breaks the Bank // Life. 1964. March 27. P. 80–91. (прим. автора)

85

В апреле 1966 г. (прим. автора)

86

Vic Vickery. Counting on Blackjack // Las Vegas Style Magazine. May 1993. P. 61, 67. (прим. автора)

87

Carson City (UPI): New York Journal-American. 1964. April 3. (прим. автора)

88

В оригинальном названии этой статьи – How Wizard of Odds Beat Las Vegas Cards – очевидна аллюзия на «Волшебника страны Оз» (The Wizard of Oz). (Примеч. ред.)

89

В книге «Обыграй дилера» я называл ее «полной системой подсчета очков». (прим. автора)

90

При оптимальном соотношении между риском и прибылью размер ставки в каждой конкретной ситуации пропорционален величине банкролла. Если игроки команды не уверены в размерах своего коллективного банкролла на данный момент, они обычно несколько уменьшают свои ставки. (прим. автора)

91

О Франческо, Хайланде, Юстоне и других героях этой главы можно узнать больше, поискав в интернете отчеты Зала славы блэкджека. (прим. автора)

92

Сообщество игроков в блэкджек развивалось вместе с быстрым ростом популярности этой игры. Сначала появились специальные информационные бюллетени для счетчиков, затем веб-сайты. Бюллетени и сайты Стэнфорда Вонга содержали самую свежую информацию о том, как и где играть выгоднее всего. В течение более чем двадцати лет своего существования ежеквартальный журнал Blackjack Forum Арнольда Снайдера публиковал статьи ведущих игроков и теоретиков и вел качественную неофициальную историографию войны с казино. Ежемесячник Las Vegas Advisor Энтони Кертиса рассказывал о ближайших мероприятиях, а также о лучших местах с точки зрения еды, жилья и условий игры. Магазин Gambler’s Book Store, работавший под управлением Говарда Шварца, предлагал новейшие книги и системы игры. Сайт Ричарда Рида www.bjmath.com был настоящей сокровищницей статей, семинаров и обсуждений. Возникновение этой сети ускорило развитие новых методов получения успешной игры. (прим. автора)

93

Позднейшие, более точные, вычисления внесли в эти результаты некоторые изменения. Кроме того, они слегка изменяются в зависимости от числа колод. (прим. автора)

94

Число 13 было выбрано, потому что оно давало наилучшее соответствие. (прим. автора)

95

Достоинства различных систем подсчета карт подробно обсуждаются в книге: Peter Griffi n. The Theory of Blackjack. 6th Edition. Huntington Press, 1999. (прим. автора)

96

Это число легко оценить, прикинув, сколько половин колоды остается в игре, как описано в книге «Профессиональный блэкджек»: Stanford Wong (pseud.). Professional Blackjack. Pi Yee Press, 1994. (прим. автора)

97

Деление величин абсолютной стратегии, приведенных в таблице 1, на восемь с округлением результата до ближайшего целого числа дает величины, равные 0 или 1 и образующие систему полного подсчета очков. Однако для семерок и девяток эти значения приблизительно равноудалены от, соответственно, 1 и –1 и от нуля. Альтернативная система подсчета очков, которую я применял в Пуэрто-Рико, использовала именно такой выбор значений. (прим. автора)

98

Цит. по: Thorp (1966). P. 84, 85. (прим. автора)

99

В частности, Кит Тафт. (прим. автора)

100

Я привел разъяснение этой идеи в статье: Thorp Edward O. Non-random Shuffling With Applications to the Game of Faro // Journal of the American Statistical Association. 1973. December. P. 842–847. Гораздо более развернутое описание было опубликовано в статье: Probabilities and Strategies for the Game of Faro // Gambling and Society. Ed. by W. Eadington, Charles C. Thomas. Springfield, IL, 1975. P. 531–560. (прим. автора)

101

N.R.S. 465.015. (прим. автора)

102

История некоторых ведущих профессионалов рассказывается здесь: Kevin Blackwood and Larry Barker. Legends of Blackjack. Kindle eBook. 2009. April 5. (прим. автора)

103

R. M. Schneiderman. The Smartest Guy in the Room // Newsweek. 2012. Feb. 20. P. 56, 57. (прим. автора)

104

Фильм был снят по мотивам книги «Атака на казино» (Bringing Down the House) Бена Мезрича. (прим. автора)

105

Подробный анализ можно найти в ежемесячном информационном бюллетене Стэнфорда Вонга. (прим. автора)

106

Pearson Karl. The chances of death and other studies in evolution. London, N. Y.: E. Arnold, 1897. (прим. автора)

107

Некролог Альберту Хиббсу // Los Angeles Times. 2003. Feb. 27. P. B 12. См. также: Wilson (1965, 1970). (прим. автора)

108

Некролог Хиббсу на сайте Калтеха: http://pr.caltech.edu/periodicals. (прим. автора)

109

Несколько десятилетий спустя профессиональный игрок Билли Уолтерс находил и использовал дефектные рулеточные колеса, как рассказывается в книге Russell T. Barnhart. Beating the Wheel. N. Y.: Carol Publishing, 1992. Интервью с Уолтерсом приведено в книге: Richard W. Munchkin. Gambling Wizards. Huntington Press, Las Vegas, Nevada, 2002. P. 16–18. Проведя несколько минут у рулеточного колеса, я могу при помощи пластиковой игральной карты найти разделители, или ребра, разделяющие ячейки ротора, слишком большой или малой высоты, закрепленные недостаточно или слишком жестко, и сказать, на какие числа это влияет. Кроме того, я проверяю, ровно ли установлено колесо и нет ли перекоса в подвеске ротора на оси. (прим. автора)

110

Я благодарен Ричарду Коэну за предоставление этой информации. (прим. автора)

111

Возможно, имеется в виду эксперимент «Мир тесен» (The Small World Experiment), проведенный в 1967 г. американским социологом Стэнли Милгрэмом. Однако следует отметить, что сходная идея обсуждалась в рассказе «Звенья цепи» венгерского писателя Фридьеша Каринти, опубликованном еще в 1929 г. (прим. переводчика)

112

Kelly J. L. A New Interpretation of Information Rate // Bell System Technical Journal. 1956. Vol. 35. P. 917–926. (прим. автора)

113

Thorp Edward O. Optimal Gambling Systems for Favorable Games // Review of the International Statistical Institute. 1969. Vol. 37. P. 273–293; Thorp Edward O. The Kelly Criterion in Blackjack, Sports Betting, and the Stock Market // Handbook of Asset and Liability Management, Vol. 1, S. A. Zenios and W. T. Ziemba, editors. N. Y.: Elsevier, 2006. (прим. автора)

114

«Краткая история носимых компьютеров» (A Brief History of Wearable Computing) MIT Media Lab: www.media.mit.edu/wearables/lizzy/timeline.html. (прим. автора)

115

O’Neil Paul. The Professor Who Breaks the Bank // Life. 1964. March 27. P. 80–91. (прим. автора)

116

Thorp Edward O. Beat The Dealer, 2nd edition. N. Y.: Vintage, 1966. (прим. автора)

117

Thorp Edward O. Systems for Roulette I // Gambling Times. 1979. Jan./Feb.; Thorp Edward O. Physical Prediction of Roulette I, II, III, IV // Gambling Times. 1979. May, July, August, October; Thorp Edward O. The Mathematics of Gambling. Secaucus, New Jersey: Lyle Stuart, 1984. (прим. автора)

118

УКСК – сокращенное название Университета Калифорнии в Санта-Крузе (University of California, Santa Cruz, UCSC). (прим. переводчика)

119

Bass Thomas A. The Endaemonic Pie. N. Y.: Houghton Mifflin, 1985. (прим. автора)

120

Один из плохо информированных авторов статьи в Википедии утверждал, что наш компьютер использовался для «шулерства» в рулетке. Это не так. Нам, как и многим другим, использовавшим впоследствии компьютеры для игры в рулетку и блэкджек, нельзя было предъявить никаких обвинений в соответствии со строгими законами по борьбе с шулерством (точнее, с игроками), которые уже действовали в Неваде. Именно поэтому невадские законодатели вынуждены были принять особый закон, запрещающий именно такие «устройства». (прим. автора)

121

Ulam S. M. Adventures of a Mathematician. N. Y.: Scribner’s, 1976. (прим. автора)

122

Имеется в виду американский телефильм 1954 г. Бонд также играет в баккара (правда, в европейском варианте этой игры, отличающемся от описанного здесь) во многих других произведениях Флеминга и их экранизациях: пародийной версии «Казино “Рояль”» (1967) и фильмах «Доктор Ноу» (1962), «Шаровая молния» (1965), «На секретной службе Ее Величества» (1969), «Только для твоих глаз» (1981) и «Золотой глаз» (1995). (прим. переводчика)

123

Мы используем написание с прописной буквы, чтобы подчеркнуть различие между названием ставки и реальным игроком – посетителем казино, играющим в баккара. Такой игрок (со строчной буквы) может ставить как «на Банк», так и «на Игрока», а также делать описанные ниже дополнительные ставки. (прим. переводчика)

124

Правила разработаны так, чтобы преимущество казино было приблизительно одинаковым для обеих ставок. (прим. автора)

125

Thorp and Walden (1966). (прим. автора)

126

Thorp and Walden (1973). (прим. автора)

127

Griffin (1995), Thorp (1984), Vancura (1996). (прим. автора)

128

Griffin (1995), Thorp (1984), Vancura (1996). (прим. автора)

129

Vancura (1996). (прим. автора)

130

Критерий Келли подчеркивает опасность чрезмерно больших ставок даже при наличии преимущества. (прим. автора)

131

Имеется в виду крах так называемого пузыря «доткомов». 10.03.2000 сводный индекс NASDAQ достиг рекордного на тот момент уровня в 5132,52 пункта и упал более чем в полтора раза при закрытии биржи. (прим. переводчика)

132

Совокупный индекс NASDAQ наконец превысил пиковое значение 2000 г. в апреле 2015-го. Однако, с учетом поправки на инфляцию, инвесторы все еще оставались в убытке более чем на 20 %. (прим. автора)

133

В книге «Богл о паевых фондах» (Bogle on Mutual Funds. Р. 169, 170) сказано: «Концепция индексации была… введена… в сфере паевых фондов в 1976 г.». Собственно говоря, ввел ее сам автор этой книги, Джон Богл. (прим. автора)

134

Согласно отчету Fidelity Research Institute от февраля 2007 г., средняя доходность акций составляет 10 % в год, что превышало доходность жилой недвижимости более чем на 4 % в год в период 1963–2005 гг. и более чем на 5,5 % в годовом исчислении для 1835–2005 гг. Облигации также оказались выгоднее, чем жилая недвижимость. (прим. автора)

135

См.: Robert G. Hagstrom, Jr. The Warren Buffett Way. N. Y.: Wiley, 1994. P. 50, 51, и Robert G. Hagstrom, Jr. The Warren Buffett Portfolio. N. Y.: Wiley, 1999. P. 143, 144. (прим. автора)

136

5 миллиардов (тройских) унций ≈ 50 тысяч тонн. (прим. переводчика)

137

Kassouf Sheen T. Evaluation of Convertible Securities // Analytical Publishers Co., 602 Vanderbilt Street, Brooklyn, N. Y. 11218, 1962. В этой работе дается краткое изложение принципов хеджирования с использованием варрантов и конвертируемых облигаций. (прим. автора)

138

Более подробно о наших теориях и инвестиционных операциях можно прочитать в книге «Обыграй рынок» на сайте www.edwardothorp.com. (прим. автора)

139

frosty – морозный, заиндевелый (англ.). (прим. переводчика)

140

О его выдающихся научных талантах и карьере можно прочитать на сайте издательства National Academics Press, www.nap.edu/books, в Biographical Memoirs v.53 (1982), National Academy of Sciences. Джерард, бывший одним из моих первых инвесторов (он использовал для этого средства, выплаченные ему Баффеттом), скончался в 1974 г. Его жена Фрости пережила его на несколько лет. После ее смерти часть их инвестиций в Princeton Newport Partnership была передана на поддержку Университета Калифорнии в Ирвайне. (прим. автора)

141

В 2002 г. ставшее классическим второе издание 1940 г. было перевыпущено издательством McGraw-Hill. (прим. автора)

142

В некоторых биографиях Баффетта называется сумма 105 000 долларов. Моя цифра, которую я запомнил из разговоров с Уорреном, подтверждается самой авторитетной из его биографий: Alice Schroeder. The Snowball. N. Y.: Random House, 2008. (прим. автора)

143

Величины доходности активов приведены по данным Ibbotson Associates (2007). (прим. автора)

144

Минюи Петер (1580–1638), губернатор голландских колоний в Америке, участвовал в основании поселения Новый Амстердам, превратившегося впоследствии в город Нью-Йорк. Он поступил на службу в Голландскую Вест-Индскую компанию и отправился в ее американское поселение. В 1626 г. он прибыл на остров Манхэттен и стал первым генеральным директором колонии. Минюи купил остров у одного из племен, говоривших на алгонкинских языках, обменяв его на бижутерию, оцененную в 60 голландских гульденов. Впоследствии было установлено, что эта сумма была эквивалентна 24 долларам. (прим. автора)

145

Между 1626 и 1968 гг. прошло 342 года. При приросте 8 % годовых 24 доллара превратились бы за это время в 6,47 триллиона, что равно или больше 1/8 чистой стоимости активов США на этот момент. К 2013 г. дальнейший восьмипроцентный рост дал бы 206 триллионов долларов, на которые можно было бы купить полмира: чистая стоимость активов США в 2013 г. оценивалась в 100 триллионов (сумма 77 триллионов частных и 23 триллиона долларов государственных активов); если считать, что США имеют около 25 % мировых активов, то суммарную рыночную стоимость всего мира можно приблизительно оценить в 400 триллионов долларов. (прим. автора)

146

May the Best Man Lose // Discover. 2000. November. P. 85–91. Дополнительную информацию о парадоксах голосования можно найти в книге: Poundstone William. Gaming the Vote: Why Elections Aren’t Fair (and What We Can Do About It). N. Y.: Hill and Wang, 2008, а также: Saari Donald G. A Chaotic Exploration of Aggregation Paradoxes // SIAM Review. 1995. March. Vol. 37. P. 37–52; A Mathematician Looks at Voting, American Mathematical Society, 2001. (прим. автора)

147

Более подробно о нетранзитивных игральных костях: Gardner Martin. The Colossal Book of Mathematics. N. Y.: Norton, 2001; Finkelstein Mark and Thorp Edward. Nontransitive Dice with Equal Means // Optimal Play: Mathematical Studies of Games and Gambling. Stewart N. Ethier and William R. Eadington, eds. Reno: University of Nevada, 2007. (прим. автора)

148

См.: Schroeder, ibid. (прим. автора)

149

Английское существительное hedge в общем случае означает изгородь, забор, ограждение, а глагол to hedge – огораживать, ограждать. (прим. переводчика)

150

Обыгрывается идиома keeping up with the Jones, приблизительно означающая «Не хуже, чем у людей». (прим. переводчика)

151

Loomis Carol. The Jones Nobody Keeps Up With // Personal Investing, Fortune, April 1966. (прим. автора)

152

В начале 1968 г. мир хедж-фондов был крайне мал и почти ни на что не влиял. Суммарный капитал этих фондов составлял менее одной тысячной той суммы, до которой он вырос к 2016 г. В 1968-м размеры двадцати самых крупных фондов составляли от 12 до 80 миллионов долларов. В общей сложности тогда существовало около 150 фондов, и их суммарный капитал был равен одному или двум миллиардам. За следующие полвека эта цифра выросла до более чем двух триллионов долларов. Поскольку долларовое выражение ВНП было тогда приблизительно в десять раз меньше, чем сорок восемь лет спустя, можно сказать, что между 1968 и 2016 гг. хедж-фонды выросли в единицах ВНП более чем в сто раз. (прим. автора)

153

Этот спад был подробно задокументирован: Robertson Wyndham and Haines Angela. The Hedge Funds’ Dubious Prospects, A Report on Twenty-Eight Funds // Personal Investing. Fortune. 1970. October. В описанную в статье группу входили крупнейшие по состоянию на 31 декабря 1968 г. хедж-фонды. Наиболее успешным в списке, причем с большим отрывом, было товарищество Buffett Partnership, Ltd., закрывшееся после поразительно успешных двенадцати лет, в течение которых цены акций были непропорционально высоки по сравнению со стоимостью реальных активов компаний. Единственным другим фондом, добившимся увеличения своего капитала, был фонд Steinhardt, Fine, Berkowitz & Co. (прим. автора)

154

Myron Kandel (ed.). The Wall Street Letter. 1969. Nov. 17. (прим. автора)

155

Годом раньше была создана Arbitrage Management Company, методы работы которой были основаны на идеях книги «Обыграй рынок». В ней, например, участвовали Гарри Марковиц, получивший впоследствии Нобелевскую премию по экономике, и профессор Джон Шелтон, один из ведущих финансистов и специалистов по теории варрантов. Хотя эта компания приносила прибыль, она была недостаточно велика и после трех лет работы сошла со сцены. (прим. автора)

156

Возможно, автор несколько сгущает краски. Хотя в научной карьере Башелье были свои трудности и конфликты, он все же был профессором в Сорбонне и других вполне достойных французских университетах. Сначала его работы действительно не пользовались известностью, но получили признание в 1930-х гг., еще при его жизни, главным образом благодаря А. Н. Колмогорову. (прим. переводчика)

157

Подробный рассказ об этом можно найти во вдохновляющей книге: John and Mary Gribbin. Annus Mirabilis: 1905, Albert Einstein and the Theory of Relativity. N. Y.: Penguin, 2005. (прим. автора)

158

См. статью: Case M. Sprenkle. The Random Character of Stock Market Prices / Paul H. Cootner (ed.). Cambridge, MA: MIT Press, 1964. (прим. автора)

159

Экономические и финансовые теоретики долгое время считали, как в случае формулы Блэка – Шоулза, что облигации Государственного казначейства США и их краткосрочный аналог, векселя, являются безрисковыми ценными бумагами. Аргументировали это утверждение тем, что правительство всегда может напечатать деньги, необходимые для выплаты процентов и выкупа ценных бумаг при их погашении. Ошибочность этого допущения стала ясна из дебатов по поводу повышения верхнего предела государственного долга, например, в 2013 г. США могут выплатить свои долги, но могут и решить этого не делать. Может быть объявлен дефолт. Поскольку инвесторы обычно требуют при покупке рискованных долгов более высоких процентных ставок, дебаты относительно пределов задолженности привели к увеличению стоимости заемных средств для США. Таким образом, те, кто выступал против повышения верхнего предела госдолга, способствовали увеличению самого этого долга. (прим. автора)

160

Описание моих действий можно найти в моих статьях в журнале Wilmott, Sept. 2002, Dec. 2002 и Jan. 2003. Они также имеются на моем сайте www.edwardothorp.com. Введение в методы правдоподобных рассуждений можно прочитать в книге: George Polya. Mathematics and Plausible Reasoning. Vols. I and II. Princeton University Press, 1954, или, в более простом изложении, в его же книге: George Polya. How to Solve It. 2nd ed. Doubleday, 1957. (прим. автора)

161

Обсуждение предпосылок см.: Haug, Espen Gaarder. Derivatives: Models on Models. N. Y.: Wiley, 2007. P. 27–44. (прим. автора)

162

Они признавали это влияние в своей знаменитой статье: Black F. and Scholes M. The Pricing of Options and Corporate Liabilities // Journal of Political Economy. 1973. May – June. Vol. 81. P. 637–654. (прим. автора)

163

Совпадение их формулы с той, которую я использовал, доказывало, что мои правдоподобные рассуждения привели к правильному результату. (прим. автора)

164

Roger Lowenstein. Buffett: The Making of an American Capitalist. N. Y.: Random House, 1995. P. 156. (прим. автора)

165

Сейчас контракты на производные финансовые инструменты общей стоимостью в сотни триллионов долларов снова заключаются вне бирж. Банки и брокеры, которым нравятся высокие гонорары, снова противятся стандартизации таких контрактов. Внебиржевые контракты имеют недостаточное обеспечение и легко могут привести к новому финансовому краху, подобному тому, который мы наблюдали в 2008–2009 гг. Заключение стандартизованных контрактов через биржу позволило бы устранить эту угрозу. (прим. автора)

166

Несколько лет спустя мне рассказали, что один брокер, проконсультировавшийся у Блэка, также использовал вычисленные по формуле цены на момент начала торгов на Чикагской бирже опционов. (прим. автора)

167

Jonathan R. Laing. Computer Formulas Are One Man’s Secret to Success in Market // Wall Street Journal. 1974. September 23. Р. 1. (прим. автора)

168

В книге «Формула Фортуны» (p. 72) ошибочно утверждается, что в то время я зарабатывал столько же, сколько Пол Ньюман. (прим. автора)

169

Beat the Dealer, 1966 edition. P. 167ff. (прим. автора)

170

Thorp Edward O. Extensions of the Black-Scholes Option Model // Contributed Papers 39th Session of the International Statistical Institute, Vienna, Austria, August 1973. P. 1029–1036. (прим. автора)

171

Речь идет о так называемой логнормальной модели изменения курса акций. Оценка опционов с ее использованием не охватывает другую, но также важную ситуацию бимодального, или двухвершинного, распределения выплат, которая возникает, когда одна компания выдвигает предложение о поглощении другой. (прим. автора)

172

Mehrling P. Fischer Black and the Revolutionary Idea of Finance N. Y.: Perry, Wiley, 2005. (прим. автора)

173

См.: Parkinson Michael. Option Pricing: The American Put // Journal of Business 1977, v50 (1). P. 21–36; Brennan Michael J. and Schwartz Eduardo. The Valuation of American Put Options. Journal of Finance. 1977, v32 (2). P. 449–462. (прим. автора)

174

Эндрю Тобайас использовал мой рассказ об этой и некоторых других наших сделках в своей книге: Andrew Tobias. Money Angles. N. Y.: Simon and Schuster, 1984. P. 68–72. (прим. автора)

175

Если в первый год вы получаете 20 %, а во второй – 30 %, то результаты прироста за эти два года составляют 1,20 и 1,30. Их произведение равно 1,56 – таков результат прироста капитала за эти два года вместе. До этой величины вырастает один реинвестированный доллар. Таким образом, прирост за два года равен 56 %, а не сумме 20 % и 30 %, которая равна 50 %. Простая сумма чисел, приведенных в таблице, дает рост рынка на 11,7 %, то есть гораздо лучший результат. Но чтобы узнать, насколько увеличился или уменьшился доллар, инвестированный в начале 1973 г., нужно вычислить произведение результатов всех последовательных периодов, которое равно –0,5 %. Результат инвестирования 1 доллара за некоторый период называют «относительным капиталом» (он определяет размер капитала в конце этого периода). Например, если за год вы получаете 12 % прибыли, относительный капитал за этот год равен 1,12. Сложение величин прибыли, полученной вкладчиками PNP, дает 42,1 %, что в данном случае значительно меньше реальной величины 48,9 %, полученной перемножением последовательных значений относительного капитала. (прим. автора)

176

Значения S&P 500 на конец месяца приведены по данным Ibbotson. Поскольку Великая депрессия была в основном периодом дефляции, результаты, полученные на основе «реальной» прибыли с поправкой на инфляцию, не столь впечатляющи. (прим. автора)

177

Точнее, «длительности», которая соответствует средневзвешенному времени существования платежного потока. (прим. автора)

178

На начальных этапах роста процентных ставок кредитно-сберегательные учреждения зарабатывали деньги продажей по сниженным ценам опционов на продажу облигаций Государственной национальной ипотечной ассоциации (Government National Mortgage Association, GNMA). Облигации обычно выпускают номиналом в тысячу долларов, а их цену определяют в процентах от номинала. Таким образом, эти облигации, продававшиеся по 98, стоили по 980 долларов за штуку. Опционы, которые мы купили у выпустившего их кредитно-сберегательного банка, давали нам право на продажу облигаций этому банку по этой цене в течение всего срока действия опционов, который в данном случае составлял от двенадцати до восемнадцати месяцев. Если облигации падали в цене, мы могли купить их дешевле 98 и продать их банку, который, по условиям контракта, обязан был заплатить нам по 98. Если же курс облигаций рос, опционы оказывались бесполезными. Поскольку цена опциона на продажу обычно изменяется в сторону, противоположную направлению изменения цены той ценной бумаги, на которую выдан этот опцион, мы хеджировали риск, купив фьючерсы GNMA, т. е. контракты на покупку облигаций GNMA по определенной цене в определенное время в будущем. Фьючерсные контракты требуют ежедневного урегулирования прибылей и убытков. В случае падения цен на облигации нам пришлось бы временно выделить средства на оплату наших потерь на фьючерсных рынках, хотя впоследствии мы вернули бы себе эти деньги в результате погашения своих опционов. Поскольку объем наших свободных средств и кредитов, которые мы могли получить, был конечным, он ограничивал размеры хеджа, который мы могли безопасно довести до завершения. Для оценки максимально безопасного размера такого хеджа нам нужно было ориентироваться на самый низкий уровень, до которого можно было представить себе падение облигаций GNMA в течение следующих восемнадцати месяцев. Такой уровень был равен 85, что соответствовало падению на 13 пунктов. Я предложил действовать еще осторожнее и удвоить запас прочности так, чтобы покрыть возможность падения на 26 пунктов, до 72. Эта осмотрительность принесла свои плоды, когда случилось неожиданное и облигации упали до 68 пунктов как раз во время осуществления нашей сделки. (прим. автора)

179

Тогда оно называлось Высшей школой управления. (прим. автора)

180

Показатель доходности обозначают Е/Р (доход/цена, или Д/Ц), где Е – годовая прибыль (либо за последние двенадцать месяцев, либо предполагаемая на следующие двенадцать месяцев – на ваш выбор). Эта величина обратна знаменитому показателю Р/Е (Ц/Д), отношению цены к прибыли, но отношение Д/Ц более удобно в связи с проблемами интерпретации Ц/Д, возникающими в случае нулевого или отрицательного значения Д. (прим. автора)

181

Market Neutral Strategies / Bruce I. Jacobs and Kenneth N. Levy (eds.) New Jersey, Wiley, 2005. (прим. автора)

182

Начиная с 1 октября 1974 г. и до 30 сентября 1985 г. Нью-Йоркская фондовая биржа (NYSE) работала с понедельника по пятницу с 10 часов утра до 4 вечера. 30 сентября 1985 г. время открытия было перенесено на 9:30 утра. (прим. автора)

183

В их число входили свопы на процентные ставки (целью которых было хеджирование риска изменения процентных ставок по нашим позициям), базисная торговля облигациями и товарами, получение прибыли при появлении возможности покупки закрытых фондов ниже их ликвидационной цены, а также некоторые специализированные сделки. (прим. автора)

184

Я лишь недавно узнал, читая интервью с Гарри Марковицем в книге Masters of Finance (IMCA, Greenwood Village, CO, 2014, p. 109), что Марковиц и Асмен получили для суточных изменений цены индекса S&P 500 тот же результат, который мы получили для гораздо большего набора данных, составленного из курсов акций двухсот разных компаний. Их работа, выполненная до 1987 г. и представленная к публикации до того, как Марковиц получил Нобелевскую премию по экономике за 1990 г., сначала была отвергнута (!) и появилась в другом издании только в 1996 г. (прим. автора)

185

Влияние на рынок связано с тем, что «рыночные заявки» на покупку, как правило, составляют по предыдущей или по превышающей предыдущую цене, а в «рыночных заявках» на продажу обычно указывают предыдущую или меньшую предыдущей цену. (прим. автора)

186

Такой необычный пятимесячный период отчетности PNP возник потому, что в 1987 г. конец фискального года перенесли с 31 октября на 31 декабря. (прим. автора)

187

В число обычно измеряемых параметров входят коэффициент Шарпа, коэффициент Сортино, распределение падений стоимости и коэффициент MAR (отношение годовой прибыли к максимальному падению стоимости). См., например, серию из трех статей Уильяма Зиембы в журнале Wilmott: The Great Investors, 2006, March, May and July. (прим. автора)

188

Для сравнения: индекс S&P 500 закончил с падением одиннадцать из тридцати двух полных кварталов, а акции мелких компаний – тринадцать. (прим. автора)

189

Компенсация, выплачиваемая компанией сотруднику (как правило, высокопоставленному) по завершении его работы – в случае увольнения, выхода в отставку, прекращения существования самой компании и т. п. (прим. переводчика)

190

James B. Stewart. Den of Thieves. N. Y.: Simon and Schuster, 1991. (прим. автора)

191

Scott Patterson. The Quants. N. Y.: Crown, 2010. (прим. автора)

192

Из разговора со Скоттом Рафферти из компании Citadel. (прим. автора)

193

В списке 400 богатейших людей журнала Forbes, по-видимому, нет некоторых из тех, кто должен в нем быть; в нем приводятся лишь оценки размеров состояний, которые к тому же колеблются, так что эта классификация неточна. Например, Уоррен Баффетт должен был быть включен в список еще при его создании в 1982 г., но журналисты Forbes узнали о нем только в 1985-м! В списке также отсутствуют «таинственные ангелы с тринадцатью миллиардами долларов» из статьи Закари Майдера, Bloomberg Business Week, May 8, 2014. Майдер рассказывает, что группа бывших работников PNP основала в 1989 г. собственную компанию и, используя численные методы и компьютерные алгоритмы, заработала за двадцать пять лет не менее тринадцати миллиардов. (прим. автора)

194

Некоторые из его мыслей можно найти в книге: J. Paul Getty. How to Be Rich: The Success of a Billionaire Businessman. N. Y.: Playboy Press, 1965. (прим. автора)

195

Los Angeles Times Magazine. 2000. Jan. 23. P. 10ff, 35. (прим. автора)

196

Говорят, что когда компания Дэвида Э. Шоу впервые взяла на работу одного из наших ключевых сотрудников, его первым делом расспрашивали в течение шести часов, чтобы узнать все, что он мог рассказать о PNP. (прим. автора)

197

В этой программе имелись, насколько я знаю, уникальные на тот момент методы учета снижения качества и риска неплатежеспособности по кредитам. (прим. автора)

198

The New Yorker. 2005. May 16. (прим. автора)

199

Enjoy Yourself (It’s Later than You Think) – дословно «Получай удовольствие (времени осталось меньше, чем кажется)», популярная песня 1950-х гг. Ее, в частности, исполнял упоминавшийся выше Луи Прима. (прим. переводчика)

200

Мы выбрали десять сделок по опционам из сорока, фальшивость которых мы еще не доказали. (прим. автора)

201

В качестве классического примера бесконечного судебного разбирательства можно вспомнить тяжбу Джарндисов против Джарндисов из романа Чарльза Диккенса «Холодный дом». (прим. автора)

202

Если Мейдофф действительно получал по 20 % годовой прибыли, а его ближайшие конкуренты добивались, скажем, 16 %, то уход от него грозил потерей всего 4 %. (прим. автора)

203

Rothfeld Michael and Strasburg Jenny. SEC Accused of Destroying Files // Wall Street Journal. 2011. August 18. P. C 2. (прим. автора)

204

Arvedlund Erin E. Don’t Ask, Don’t Tell // Barron’s. 2001. May 7. (прим. автора)

205

Bernard Madoff Gets 150 Years in Jail for Epic Fraud (Update 7). Bloomberg.com, June 29, 2009. (прим. автора)

206

Бернард Мейдофф был приговорен к 150 годам тюремного заключения, а его брат Питер – к 10 годам. Фрэнк Дипаскали не дожил до вынесения приговора: 7 мая 2015 г. он умер от рака легких. (прим. переводчика)

207

News Release: Bernard L. Madoff Charged in Eleven-Count Criminal Information. U. S. Attorney for the Southern District of New York. 2009, March 10. (прим. автора)

208

Если верить публикации The New York Times (2009, Sunday, July 5, p. B 2), это был некто Джеффри М. Пикауэр. Согласно позднейшему отчету Дианы Энрикес (Diana B. Henriques), опубликованному в The New York Times (2009, October 2, p. B 5), Ирвин Пикар, опекун, занимавшийся ликвидацией активов Мейдоффа, «сообщил, что на одном только счете Пикауэра на момент ареста мистера Мейдоффа имелся перерасход 6 миллиардов долларов». (прим. автора)

209

Из математических расчетов следует, что если догадки большого числа людей попадают по обе стороны некоторого среднего, то среднее должно быть ближе к точному значению, чем по меньшей мере половина отдельных догадок. Интересно отметить, что общее мнение такой толпы обычно бывает еще более точным. (прим. автора)

210

The Money Man: A Three-time Winner // Forbes. 1991. November 25. P. 96, 97. (прим. автора)

211

По другим сведениям, это произошло возле острова Ларак в Ормузском проливе 14 мая 1988 г. Вскоре после окончания ирано-иракской войны судно было поднято и восстановлено. Оно эксплуатировалось сначала в качестве танкера, а затем в качестве стационарной нефтебазы до конца 2009 г. Этот супертанкер до сих пор остается крупнейшим по длине и водоизмещению судном в истории. (прим. переводчика)

212

«Noise traders» – участники рынка, беспорядочные действия которых усиливают колебания курсов и повышают риски. (прим. переводчика)

213

Сегодня ее следовало бы назвать «задачей о выборе партнера». (прим. автора)

214

Пару недель спустя после аферы с EMLX газета Los Angeles Times сообщала, что КЦББ провела «кампанию по борьбе с сетевым мошенничеством» и предъявила тридцати трем компаниям и частным лицам обвинения в незаконном использовании интернета для искусственного завышения курсов акций более чем семидесяти мелких котируемых компаний, расхваливая их на форумах, веб-сайтах и в электронной переписке. Полученная ими прибыль составляла более 10 миллионов долларов. (прим. автора)

215

Их историю рассказывают две хорошо написанные и увлекательные книги – «Наиболее распространенные заблуждения и безумства толпы» (Extraordinary Popular Delusions and the Madness of Crowds) Чарльза Маккея и ее сравнительно недавнее продолжение, «Схемы Понци, марсианские завоеватели и другие распространенные заблуждения» (Ponzi Schemes, Invaders from Mars and Other Extraordinary Popular Delusions) Джозефа Булгатца. (прим. автора)

216

См.: Robert A. Haugen. The New Finance: The Case Against Efficient Markets. 2nd ed. Upper Saddle River, NJ: Prentice Hall, 1999. P. 71. (прим. автора)

217

«Toxic Equity Trading Order Flow on Wall Street» by Arnuk Sal and Saluzzi Joseph, A Themis Trading LLC White Paper, www.themistrading.com, и «Algo Traders Take $ 21bn in Annual Profi ts», by Tom Fairless of Financial News, где приводятся результаты исследований группы Табба. (прим. автора)

218

Такой курс был зарегистрирован в 13:22 по нью-йоркскому времени 24 июля 2009 г. (прим. автора)

219

«Traders Profi t With Computers Set at High Speed», by Charles Duhigg, New York Times, Friday, July 24, 2009, Page A1, and «SEC Starts Crackdown on “Flash” Trading Techniques», by Charles Duhigg, New York Times, Wednesday, August 5, 2009, P. B 1. См. также: 1) Patterson Scott and Geoffrey Rogow. What’s Behind High-Frequency Trading // Wall Street Journal. Saturday/Sunday, August 1–2, 2009, p. B 1. 2) Wilmott Paul. Hurrying Into the Next Panic? // New York Times. Wednesday, July 29, 2009. P. A19. (прим. автора)

220

Krugman Paul. Rewarding Bad Actors // New York Times. 2009. Monday, August 3. P. A19. См. также: O’Brien Matthew. High Speed Trading Isn’t About Effi ciency – It’s About Cheating // The Atlantic. 2014. Feb. (прим. автора)

221

Долларовая стоимость всех американских ценных бумаг изменяется от года к году, так же как и величина доли, создаваемой высокочастотными трейдерами. (прим. автора)

222

The New York Times. 2000. September 28. (прим. автора)

223

Работающий под управлением математика Джеймса Саймонса Medallion Fund, хедж-фонд, не принимающий новых вкладчиков, ведет деятельность, подобную нашей, но в большем масштабе, с более высоким оборотом и огромным среднегодовым объемом торговли. Сейчас Саймонс и его коллеги по фирме Renaissance Technologies Corporation используют этот, вероятно, самый успешный хедж-фонд в истории в качестве инвестиционной структуры. (прим. автора)

224

Дэвид Гельбаум. (прим. автора)

225

Все это и многое другое изложено в книге: Richard Bookstaber. A Demon of Our Design. N. Y.: Wiley, 2008. (прим. автора)

226

См.: Scott Patterson. The Quants: How a New Breed of Math Whizzes Conquered Wall Street and Nearly Destroyed It. N. Y.: Crown, 2010. (прим. автора)

227

Она была основана на используемом в статистике понятии «основных компонент». Мы называли ее ETS, от «Equity Trading System» (система торговли акциями). (прим. автора)

228

См.: A Three Time Winner // Forbes, November 25, 1991. P. 96–99, и статью: Shaw, Thorp and Ziemba. Risk Arbitrage in the Nikkei Put Warrant Market of 1989–1990 // App. Math. 1995. Fin. 2. P. 243–271. (прим. автора)

229

Название этого фонда переводится как «Долговременное управление капиталами». (прим. переводчика)

230

Из графика кажется, что во втором периоде изменения доходности были еще больше по сравнению с первым, чем это было на самом деле. Более корректное сравнение изменчивости и скорости роста можно получить на так называемом логнормальном графике. Такой график результатов XYZ можно найти в статье: Thorp Edward O. Statistical Arbitrage. Part VI // Wilmott. 2005. July. P. 34–36. (прим. автора)

231

Утверждается, что нечто подобное произошло в августе 2008 г. с секретной компанией Renaissance Partners Саймонса: она потеряла за несколько дней около 8 %, но затем выправилась и получила годовую прибыль свыше 100 %. (прим. автора)

232

Поскольку у шести человек, работавших в моем офисе, были и другие обязанности, можно сказать, что этим проектом «на полную ставку» занимались 3,5 человека. (прим. автора)

233

Фирмы, работавшие в сфере статистического арбитража, подобные группе хедж-фондов Citadel, уже располагали почти всеми технологиями, сотрудниками и опытом, потребовавшимися впоследствии для создания и внедрения методик высокочастотного трейдинга (HFT). О ВЧ-трейдинге можно прочитать в книге Майкла Льюиса «Flash Boys. Высокочастотная революция на Уолл-стрит». В 2005 г., через три года после того, как мы ушли из статистического арбитража, мы со Стивом вместе с Джерри Бэзелом, работавшим тогда в компании Morgan Stanley Asset Management, пытались оценить, имеет ли смысл снова заняться этой деятельностью. Мы решили, что выгода была бы минимальной, так как моделирование недавних периодов давало 10 % прибыли без привлечения заемных средств, что было недостаточно выгодно по сравнению с другими вариантами инвестирования, которые мы могли использовать в то время. Пока что мы «законсервировали» свое программное обеспечение до лучших времен с пометкой «для реактивации добавить людей и данных». Я подозреваю, что если бы мы использовали эту программу в период экономического кризиса 2008–2009 гг., то могли бы повторить те «фантастические» результаты, которые получили в 1998–1999 гг. (прим. автора)

234

Максимальное число акций, предлагаемых для приобретения вкладчиками, может быть разным, но обычно составляет от 0,25 до 1 % выпуска. (прим. автора)

235

Например, если коммерческая стоимость в сделке по ВП была равна не 10, а 5 долларам, руководство компании забирает себе 3 доллара из конечной стоимости предприятия, а торговые издержки равны 1 доллару, то покупатели IPO получают за вложенные 10 долларов 5 + 10 – 3–1 = 11 долларов. Поскольку рынок не сразу оценивает эту стоимость, акции торгуются вначале по цене, меньшей 11 долларов за акцию. Тем временем рыночные курсы кредитно-сберегательных учреждений в целом падают, увлекая за собой и курс вновь выпущенных акций. Или же, если рынок посчитает руководство компании чересчур алчным (3 доллара – это слишком крупная доля) или неспособным обеспечить выгодное использование капитала, курс акций также упадет. (прим. автора)

236

Упущенной прибылью называют стоимость возможностей, от которых пришлось отказаться. В нее входит не только стоимость перевода нашего капитала с других инвестиций, но и прибыль, которая могла бы быть получена от других операций, которые мы не произвели, так как потратили свое личное время на работу с кредитно-сберегательными организациями. (прим. автора)

237

После закрытия BPL Баффетт собирал акции Berkshire при любой возможности, зачастую получая их от друзей, сотрудников и бывших партнеров. По информации книги Schroeder, The Snowball, p. 341, 342, они не были зарегистрированы на биржах, и торговля ими могла проводиться в частном порядке. (прим. автора)

238

Forbes 400, October 22, 1990. P. 122. (прим. автора)

239

Негласно. (прим. автора)

240

Баффетт распространял настолько мало информации о своих планах, что даже его собственные дети довольно рано продали свои акции. Я начал покупать их приблизительно тогда же, когда дочь Баффетта Сюзи распродала все акции, остававшиеся у нее. (прим. автора)

241

«Рядовые» инвесторы обычно переводят свои вложения из ценных бумаг, курс которых падает, в растущие в цене активы; эту стратегию иногда называют «погоней за доходностью». Исследование всех американских паевых фондов, занимающихся торговлей акциями, за период с 1991 по 2004 г. показало, что вкладчики этих фондов потеряли на ней в среднем 1,6 % годовой прибыли (Friesen Geoffrey C. and Sapp Travis R. A. Mutual Fund Flows and Investor Returns: An Empirical Examination of Fund Investor Timing Ability // Journal of Banking and Finance. 2007. September). Краткое изложение этой работы можно найти: Mark Hulbert. Buying High and Selling Low // New York Times. 2009. July 12. Mutual Fund Report. P. 18. (прим. автора)

242

Эту историю рассказал мне Пол Маркс. (прим. автора)

243

Которые используют Грэм, Додд, Баффетт, Мангер, Фишер и другие. (прим. автора)

244

Я выбрал даты первых трех периодов по заметным на графиках изменения цен естественным границам. Четвертый, и последний, период охватывает последствия Великой рецессии. (Примеч. авт.)

245

Хроника злоключений гарвардского фонда изложена в статье Nina Munk. Rich Harvard, Poor Harvard // Vanity Fair. 2009. August. P. 106ff. (прим. автора)

246

Этот убыток 18 % часто упоминается в отраслевой литературе, и я неоднократно использую эту цифру в книге. Однако она существенно недооценивает величину падения, так как одни фонды не полностью учли убытки от своих проблемных активов, а другие, имеющие ликвидные активы, сообщили о своих результатах слишком поздно, и они не были учтены. Поскольку представление отчетности производится на добровольной основе, об убытках сообщается реже, чем о прибылях, а кроме того, невозможно было учесть вклад фондов, исчезнувших в течение этого года. (прим. автора)

247

New York Times. 2009. March 25. P. B 1. (прим. автора)

248

В 2015 г. поощрительное вознаграждение составляло в среднем 17,7 % любой прибыли, а в 2008-м – 19,3 % (The Wall Street Journal. 2015. September 10). Комиссии за управление активами снизились в среднем до 1,54 %. (прим. автора)

249

Для таких исследований бывает трудно получить ясные долгосрочные данные и учесть так называемую систематическую ошибку выжившего: предполагается, что у быстро исчезающих фондов, не попавших в базы данных, были худшие результаты. Исключение их из рассмотрения приводит к изучению одних лишь успешных фондов, что дает завышенные показатели. (прим. автора)

250

Dichev Ilia D. and Yu Gwen. Higher risk, lower returns: What hedge fund investors really earn // Journal of Financial Economics. 2011. 100. Р. 248–263; Lack Simon. The Hedge Fund Mirage. N. Y.: Wiley, 2012. (прим. автора)

251

Статья Buzzkill Profs: Hedge Funds Do Half as Well as You Think // Bloomberg Businessweek, August 17, 2015, сообщает об исследовании, которое провели Гетманский, Ло и Ли. Используя данные с 1996 по 2014 г., они заключили, что при включении данных убыточных фондов, которые обычно предпочитают не представлять своей отчетности, реальная средняя доходность составляла 6,3 %, а не 12,6 %, как следовало из отчетности. (прим. автора)

252

«Юлий Цезарь», акт I, сцена 2, стихи 140, 141. (прим. автора)

253

Перефразируется монолог Кассия. Точная цитата: «Не звезды, милый Брут, а сами мы // Виновны в том, что сделались рабами». (Пер. М. Зенкевича.) (прим. переводчика)

254

International Fund Investment, April 2000. P. 64. (прим. автора)

255

The New York Times. March 25, 2009. P. B 1. (прим. автора)

256

The New York Times. 1999. September 9. National Edition. P. C10. (прим. автора)

257

Вспомним об известном в статистике явлении регрессии к средним величинам. (прим. автора)

258

О случившемся рассказывают многочисленные книги и статьи, в том числе: Roger Lowenstein. When Genius Failed. N. Y.: Random House, 2001; Failed Wizards of Wall Street // Business Week. 1998. September 21. P. 114–120; Timothy L. O’Brien and Laura M. Holson. Hedge Fund’s Star Power Lulled Big Financiers Into Complacency // New York Times. 1998. October 23. Некоторые из моих комментариев можно найти в статье: Tim O’Brien. When Economic Bombs Drop, Risk Models Fail // The New York Times. 1998. October 4. В посвященном LTCM сенсационном выпуске телепрограммы «Nova», вышедшем в эфир в феврале 2000 г., утверждалось, что совокупная стоимость еще не реализованных договоров LTCM составляла триллион долларов. (прим. автора)

259

Возможно, даже слишком. Впоследствии он украл у своей фирмы несколько миллионов и сбежал в Бразилию. (прим. автора)

260

Forbes. 1999. October 11. P. 60. (прим. автора)

261

Orange County Register. 2014. March 7. Business. P. 3. (прим. автора)

262

Каковы масштабы подпольной экономики? Какова стоимость некотируемых частных предприятий? Какая часть национального богатства, состоящего из патентов, авторских прав и инноваций, учитывается статистикой? Большая часть домашней работы не выражается в денежном эквиваленте и поэтому обычно не включается в цифру национального дохода. (прим. автора)

263

Источник: опубликованный в журнале Money отчет об исследовании Мичиганского университета, ведущий автор – Фабиан Т. Пфеффер. Значительная часть роста неравенства связана с тем, что цены на жилую недвижимость почти не изменились между 2003 и 2014 гг., в то время как стоимость акций американских компаний, представленная индексом S&P 500, удвоилась. Богатые вкладывают бо льшую часть своего состояния в акции и меньшую – в жилье, в отличие от бедных. (прим. автора)

264

Ежегодник агентства Ibbotson Associates. (прим. автора)

265

В последующие годы он будет ежедневно экономить еще больше, если предположить, что цены на сигареты будут расти вместе с инфляцией. (прим. автора)

266

http://quickenloans.quicken.com/Articles/fthbc_afford_budget.asp. (прим. автора)

267

Вычислено в уме по «правилу 240», о котором говорится в приложении В. (прим. автора)

268

Филбин Реджис (р. 1931) – первый (и, судя по всему, наиболее известный) ведущий соответствующей игры на американском телевидении. (прим. переводчика)

269

Предположим, что степенной закон выражается формулой N = AW – B, где W – размер состояния, достаточно большой, чтобы исключить из рассмотрения большинство населения, N – число имеющих состояние не меньше W, а А и В – неизвестные. Чтобы найти А и В, я использовал два факта: 1) при N = 400 W = 1,3 миллиарда долларов; 2) суммарное богатство этих 400 составляет 1,2 триллиона долларов, из чего следует, что среднее значение равно утроенному пороговому состоянию. Тогда N = 400 [(1,3 млрд) / W]4/3. Значение В, равное 4/3, по-видимому, остается приблизительно неизменным из года в год, так как средний размер состояния, судя по всему, остается на уровне утроенного порогового значения. Поэтому эту формулу можно перекалибровать для любого года, просто подставив в нее вместо 1,3 миллиарда соответствующий пороговый уровень богатства. Используя данные 1999 г., я получил в своей статье How Rich Is Rich? – Part 1 // Wilmott magazine, July 2003, p. 44, 45, несколько другое значение, не 4/3, а 1,43. Возможно, по случайному совпадению список Forbes 400 за 2009 г. предлагает своим читателям калькулятор (forbes.com/Baldwin, p. 20), использующий ту же формулу, в которой показатель степени, соответствующий 1/В, равен 0,7, то есть В равно 1,43. Там используется формула, обратная моей и выражающая W в зависимости от N. Подробное обсуждение формул для вычисления размеров состояний и доходов, в том числе обоснования использования уравнения Парето, см.: Inhaber and Carroll (1992) и в цитируемых в этой работе многочисленных источниках, а также в статье Scafetta, Picozzi and West. An out-of-equilibrium model of the distribution of wealth // Quantitative Finance. 2004. Vol. 4. P. 353–364. (прим. автора)

270

Orange County Business Journal приводит список из 36 человек, и 36-е место в нем занимает баскетболист Кобе Брайант из команды Los Angeles Lakers, имеющий 250 миллионов долларов. Поскольку я знаю людей, которых составители этого списка упустили из виду, число 49 может быть более реалистичным. (прим. автора)

271

Состояние семьи Гейтс равно сумме состояний 150 тысяч средних американских семей. Другими словами, ей при надлежит одна тысячная всех частных богатств Соединенных Штатов. (прим. автора)

272

Если пойти еще на один шаг дальше, будущее состояние человека можно оценить в сегодняшних долларах, оценив нынешнюю стоимость его будущих сбережений в сумме с текущей чистой стоимостью его состояния. Этот метод сходен с некоторыми из тех, которые аналитики используют для оценки стоимости компании в сегодняшних деньгах, из которой получают справедливую цену ее акций. Используя предполагаемый будущий уровень инфляции, можно получить значение состояния на любой момент в будущем. (прим. автора)

273

Разумеется, термин «нетрудовые доходы» употребляется здесь не в том уничижительном смысле, который он имел, например, в советском официальном обиходе. Он обозначает доходы, не связанные непосредственно с трудовой деятельностью – проценты, ренты и т. п.

274

Данные профессора экономики из Беркли Эммануэля Саеза, известного своими непрерывными исследованиями распределения доходов и богатства в Америке и сбором статистики по этому вопросу, цит. по: Bloomberg, August 17, 2009. Отметим, что отношение среднего значения 37 миллионов долларов к пороговому размеру состояния 11,5 миллиона равно 3,2, что очень близко к результатам аналогичного расчета распределения богатства в Forbes 400. Из этого можно заключить, что в 2007 г. облагаемые налогами доходы сверхбогатых следовали тому же – или почти тому же – степенному закону, что и размеры состояний. (прим. автора)

275

Эта формулировка приписывается в том числе Бенджамину Франклину, различным Ротшильдам, Альберту Эйнштейну, Бернарду Баруху и «неизв.». (прим. автора)

276

Эти результаты традиционно не учитывают торговые издержки и подоходные налоги. Инвестор, покупающий и сохраняющий активы, мало теряет на торговых издержках, а налоги платит только с дивидендов. Размеры налогов – если они вообще есть – могут быть разными для разных инвесторов. (прим. автора)

277

Перпетуитет – бессрочная финансовая рента. (прим. переводчика)

278

Так называемая убывающая предельная полезность. (прим. автора)

279

«Спортивный возраст» может быть очень разным у взрослых людей одного и того же хронологического возраста. Как сообщается в статье Gretchen Reynolds. Older Athletes Have a Strikingly Young Fitness Age // The New York Times. 2015. July 1, функциональный и спортивный возраст прошедших отбор участников американской «Олимпиады для пожилых» бывает в среднем на двадцать пять лет меньше их же календарного возраста. Исследования однояйцевых близнецов дают убедительные свидетельства благотворного влияния спортивных упражнений на длительность жизни. См., например: Gretchen Reynolds. One Twin Exercises, the Other Doesn’t // The New York Times. 2015. March 4. (прим. автора)

280

Исходя из предположения, что он работает в среднем по двадцать дней в месяц. (прим. автора)

281

В стоимость эксплуатации входят расходы на горючее, обслуживание, страховку, налоги и износ автомобиля, плюс время, которое его владелец тратит на все эти операции. (прим. автора)

282

Речь идет о так называемом «Стэнфордском зефирном эксперименте», который проводил в 1960–1970-х гг. психолог Уолтер Мишель. (прим. переводчика)

283

Так работает фонд Total Stock Market Index Admiral Shares, биржевой код VTSAX. Собственно говоря, он вкладывает в акции каждой компании средства, пропорциональные рыночной стоимости так называемого «флота», то есть предполагаемой доли акций, находящейся в свободной торговле, но без учета акций, принадлежащих кому-то, но не торгующихся. Разница в результатах этих двух методов оказывается пренебрежимо малой. (прим. автора)

284

В книге Justin Fox. The Myth of the Rational Market, p. 119, рассказывается, как в 1962 г. Билл Грэм отметил, что инвестиционные фонды, взятые все вместе, не могут обыграть рынок, «потому что они в существенной степени… и есть рынок». (прим. автора)

285

Sharpe William. The Arithmetic of Active Management // Financial Analyst’s Journal. 1991. Jan./Feb. Vol. 47. № 1. P. 7–9. (прим. автора)

286

По данным агентства Lipper, Inc. (Wall Street Journal, July 6, 2009, section R), только соотношение затрат и доходов среднего паевого фонда, специализирующегося на акциях, составляло в 2007 г. 1,22 %, а для безнагрузочных индексных фондов группы Vanguard оно было равно 0,2 %. Поскольку соотношение затрат и доходов определяет лишь малую часть издержек инвесторов, «помощники» собирают существенно больше 1 % в год, а с учетом торговых издержек отставание активных инвесторов от пассивных значительно превышает 2 % годовых. (прим. автора)

287

Sam Mamudi. Fund Track // Wall Street Journal. 2009. October 8. P. C 9. (прим. автора)

288

Эти дополнительные облагаемые налогами прибыли или убытки будут скомпенсированы впоследствии, если вы решите ликвидировать свои вложения. (прим. автора)

289

За вычетом налогов я получаю 70 % продажной цены. Чтобы снова получить 100 долларов, нужно, чтобы к 70 прибавилось еще 30, то есть 42,6 %. (прим. автора)

290

На первый взгляд, это утверждение кажется бессмысленным. Оно означает, что никто не обладает информацией, имеющей предсказательную силу. (прим. автора)

291

Они проявляют хорошо известную черту, называемую когнитивным диссонансом. (прим. автора)

292

Превосходную историю этих блужданий можно найти в книге: Justin Fox. The Myth of the Rational Market. (прим. автора)

293

Которую следует понимать как чистую стоимость, выплаченную единственному владельцу или накопленную для него. (прим. автора)

294

Они описаны в книгах: James Stewart. Den of Thieves; Connie Bruck. The Predators’ Ball и других. (прим. автора)

295

Tobias Andrew. Money Angles. N. Y.: Simon and Schuster, 1984. P. 71, 72. Руководство фондов часто предлагало погасить акции по промежуточной цене, чтобы откупиться таким образом от несогласных и сохранить базовый актив непогашенных акций, продолжая получать деньги за управление им. (прим. автора)

296

Покупка целевых корпораций слияния была не лишена риска, так как в случае банкротства активы не были защищены от кредиторов. Джефф, открывший эту стратегию, анализировал риски для каждого конкретного случая, прежде чем вложить средства. (прим. автора)

297

Я опускаю здесь некоторые подробности. Например, количество оборотных средств, требуемых для инвестирования, может отличаться от 9000 долларов из нашего примера в зависимости от того, как ранее существовавший портфель инвестора соотносится с правилами по маржам, а также от изменяющихся со временем котировок по коротким позициям. (прим. автора)

298

Palm Soars As 3Com Unit Makes Its Trading Debut // Wall Street Journal. 2000. March 3. P. C 19. (прим. автора)

299

Malkiel Burton G. A Random Walk Down Wall Street. N. Y.: Norton & Co., 2007. (прим. автора)

300

Offspring Upstages Parent In Palm Inc.’s Initial Trading // New York Times. 2000. March 3. P. A1. (прим. автора)

301

Полная стабилизация котировок акций после объявления о неожиданных прибылях, выкупах или разделениях компаний часто занимает несколько недель или месяцев. (прим. автора)

302

Проценты управляющих компаний паевых фондов и товариществ хедж-фондов имеют отдельную, и иногда весьма значительную, рыночную стоимость, но они уже учтены в разделе прямых инвестиций. (прим. автора)

303

Изобилующее математикой обсуждение этого эффекта, который иногда называют «накачкой волатильности», см.: The Kelly Capital Growth Investment Criterion: Theory and Practice, eds. Leonard C. MacLean, Edward O. Thorp, and William T. Ziemba, World Scientifi c, 2010. (прим. автора)

304

Подробнейшую историю доходности на мировых фондовых рынках см.: Dimson et al., Triumph of the Optimists. (прим. автора)

305

Статья «Причины возникновения пузыря недвижимости в США» (Causes of the United States Housing Bubble) в английской версии Wikipedia, редакция от 16.09.2009 г.; Ziemba William. What Signals Worked and What Did Not 1980–2009. Parts I, II, III // Wilmott magazine. 2009. May, July and Sept. (прим. автора)

306

В среднем коммерческая недвижимость приносит доходы, существенно превосходящие инфляцию, но к жилой недвижимости это не относится. Домовладельцы и те, кто только собирается купить дом, часто не понимают этой разницы. Их также вводят в заблуждение истории о чрезвычайно выгодных сделках, совершавшихся в разные времена в других местах. Та же ошибка характерна и для биржевых инвесторов, и это неудивительно, так как часто речь идет об одних и тех же людях. Эту особенность человеческого поведения анализировали теоретики финансового бихевиоризма. (прим. автора)

307

John Hechinger. Princeton’s Endowment Declines 23 percent // Wall Street Journal. 2009. September 30. P. C 3. (прим. автора)

308

Название «Формула Фортуны» может показаться знакомым: именно так назывался доклад о блэкджеке, который я прочитал на заседании Американского математического общества в 1961 г. Билл Паундстоун любезно спросил моего разрешения на использование этого названия. В книге «Обыграй дилера» я, вполне естественно, называл эту систему «игровой системой Келли». Начиная с 1966 г. я начал называть ее «критерием Келли», и это название прижилось. (прим. автора)

309

Более подробное описание можно найти в моих статьях, большая часть которых имеется на сайте www.edwardothorp.com. (прим. автора)

310

Читатели, имеющие математическую подготовку, в дополнение к книге Паундстоуна могут ознакомиться с некоторыми аспектами бурного современного развития этой теории в следующих источниках: The Kelly Capital Growth Investment Criterion: Theory and Practice / eds. Leonard C. MacLean, Edward O. Thorp and William T. Ziemba. World Scientifi c, 2010. (прим. автора)

311

Scott Patterson. Old Pros Size Up the Game // Wall Street Journal. 2008. March 22. P. A9. В 2014 г. Гросс ушел из PIMCO и занялся управлением капиталами в фирме Janus. (прим. автора)

312

См.: Understanding the Kelly Criterion, by Edward O. Thorp. Wilmott. 2008. May. P. 57–59, and http://undergroundvalue.blogspot.com/2008/02/notes-from-buffett-meeting-2152008_23.html. (прим. автора)

313

Моделирование было произведено математиком Артом Куэйфом. (прим. автора)

314

Почему бы не оставить средства в акциях Berkshire? Одна из причин состоит в том, что я не могу предвидеть, кто именно будет управлять нашими пожертвованиями в отдаленном будущем, и считаю, что лучше зафиксировать их в рамках ясной, механистичной методики индексирования. Это позволит избежать ненужных потерь, связанных с активным инвестированием. (прим. автора)

315

Fortune. 2003. August 11. (прим. автора)

316

Цит. по: Sample Steven B. and Bermis Warren. Los Angeles Times Book Review. 2003. July 13. P. R 9. (прим. автора)

317

Я благодарю профессора Рональда Стерна за поддержку и помощь в создании этой кафедры, Пола Маркса из Университетского фонда за юридическую помощь и многочисленные полезные беседы, и мою жену Вивиан за ее роль в создании условий, в которых такое пожертвование стало возможным. (прим. автора)

318

См.: Timothy Middleton. The Bond King. New Jersey: Wiley, 2004; William H. Gross. Everything You’ve Heard About Investing is Wrong. N. Y.: Random House, 1997, а также пересмотренное издание книги William H. Gross. Bill Gross on Investing. N. Y.: Wiley, 1997, 1998. (прим. автора)

319

Gross, 1997, op. cit. P. 90. (прим. автора)

320

Идея встречи с Биллом Гроссом изначально возникла у профессора Стерна, который был тогда деканом Высшей школы физических наук, и Грега Гиссенданнера, представителя УКИ при этой школе. Мой друг и адвокат Пол Маркс был знаком с Биллом и смог организовать этот обед. (прим. автора)

321

Сью и Билл Гросс впоследствии пожертвовали еще 4 миллиона долларов на завершение конференц-центра и лабораторий на четвертом этаже. (прим. автора)

322

Источник: www.finance.yahoo.com, ежедневные курсы закрытия с учетом дробления и дивидендов. Точные значения приведенных величин: 1565,15 и 676,53. (прим. автора)

323

Данные Федеральной резервной системы, цит. по: The Los Angeles Times. 2010. March 12. (прим. автора)

324

При ставке 10 % стоимость акции последовательно увеличивается со 100 до 110 долларов, затем до 121, 133,10 и так далее. Пятое приращение дает 161,05 доллара. (прим. автора)

325

В уровнях месячной доходности по индексу с конца 1925 г. по конец августа 1929-го не видно никакого снижения относительно предыдущего пика 10 %, из чего можно заключить, что по мере роста биржевых курсов условия оставались благоприятными для заимствования. (прим. автора)

326

Обсуждение поддерживаемой маржи см., например: Thorp Edward O. and Kassouf Sheen T. Beat the Market. N. Y.: Random House, 1967. Ch. 11. (прим. автора)

327

По данным Wikipedia. (прим. автора)

328

Талеб Н. Н. Черный лебедь. Под знаком непредсказуемости / Пер. с англ. М.: КоЛибри, 2009 (и позднейшие переизд. – Примеч. ред.).

329

Frontline: The Warning, October 20, 2009, pbs.org, выпущена на DVD. (прим. автора)

330

Стоимость того, что могли бы произвести люди, оставшиеся без работы, так и не была оценена. Социальные потери включают в себя разрушение пустых жилищ, оставшихся без присмотра, и влияние разбитых жизней на общество. (прим. автора)

331

Krugman Paul. How Did Economists Get It So Wrong? // New York Times Magazine. 2009. September 6. P. 36–43. (прим. автора)

332

Scott Patterson. The Quants: How a Small Band of Math Wizards Took Over Wall Street and Nearly Destroyed It. N. Y.: Crown, 2010. На рус. яз.: Паттерсон С. Кванты. Как волшебники от математики заработали миллиарды и чуть не обрушили фондовый рынок / Пер. с англ. М. Гескиной. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2014. (прим. автора)

333

Он же сказал на ту же тему: «В долговременной перспективе мы все умерли». (прим. автора)

334

Patterson Scott. Wall Street Journal. (прим. автора)

335

Krugman Paul. Good and Boring // New York Times. Op-Ed. 2010. Feb. 1. (прим. автора)

336

Hiltzik Michael. Echoes of Bell in CEO Salaries // Los Angeles Times. 2010. October 3. P. 31. В Wall Street Journal (и перепечатке в Orange County Register, Business. 2014. May 11. P. 3) говорится, что исследование, проведенное Институтом экономической политики, выяснило, что если в 1965 г. генеральные директоры 350 компаний с наибольшим объемом продаж получали в 18 раз больше, чем работники компаний, то в 2012 г. их зарплата была в среднем в 201 раз выше. (прим. автора)

337

Adler Moshe. Overthrowing the Overpaid. Opinion // Los Angeles Times. 2010. Jan. 4. P. A15. (прим. автора)

338

Hardin Garrett. The Tragedy of the Commons // Science. 1968. December 13. Vol. 162. № 3859. P. 1243–1248. (прим. автора)

339

Вакцинация тоже является примером положительной экстерналии, так как она защищает окружающих от заражения от ее получателя. (прим. автора)

340

Poor Charlie’s Almanack: The Wit and Wisdom of Charles T. Munger. Foreward by Warren Buffett, edited by Peter Kaufman. Expanded 3rd edition, 2008. (прим. автора)

341

См. продолжающееся обсуждение налогообложения так называемого «полуактивного долевого участия» (carried interest) в Википедии и других сетевых источниках. Значительную выгоду от этой системы получил, в частности, Митт Ромни, кандидат в президенты от Республиканской партии на выборах 2012 г. (прим. автора)

342

Верхний 1 % получает около трети всего налогооблагаемого дохода, еще одну треть получают следующие 9 %, а оставшаяся треть достается нижним 90 %. (прим. автора)

343

Чтобы дать очень приближенное представление об этих цифрах, скажем, что в 2015 г. доход государства составил 3,25 триллиона долларов, а ВНП – 18 триллионов. Если исключить из налогообложения 2 триллиона долларов беднейших граждан и обложить оставшиеся 16 триллионов ВНП по единой ставке, то такая ставка должна быть равна 3,25/16, то есть 20 %. (прим. автора)

344

По информации приемной комиссии университетов Калифорнии, это увеличение ограничивает то обстоятельство, что более половины студентов не платят за обучение, причем более двух третей получают гранты и стипендии, составляющие в среднем 16 300 долларов. (прим. автора)

345

Когда мой внук Эдвард учился в выпускном классе школы, он посещал курсы по высшей математике (дифференциальным уравнениям в частных производных) в УКИ. Из тридцати шести слушателей курсов тридцать один был китайцем. Поскольку они не знали, что Эдвард прекрасно владеет мандаринской разновидностью китайского, ему удалось подслушать немало откровенных разговоров. (прим. автора)

346

Интересное обсуждение причин, по которым инфляционный индекс мог быть чрезмерно низким начиная с 1970-х гг. в результате изменения государством методов его вычисления, и последствий этого для инвесторов и потребителей, можно найти в работе: Bill Gross. Fooling with Inflation на сайте www.pimco.com (June 2008). Новые данные по индексу потребительских цен и его ежемесячные значения можно получить по адресу: ftp://ftp.bls.gov/pub/specialrequests/cpi или найти при помощи Google. (прим. автора)

347

Los Angeles Times. 2000. Sept. 7, Thursday. P. C 5. (прим. автора)

Content

Эдвард Торп
Человек на все рынки: из Лас-Вегаса на Уолл-стрит
Как я обыграл дилера и рынок

Из достижений Эдварда Торпа:

Вступление

Предисловие

1 Любовь к учению

2 Игры в науку

3 Физика и математика

4 Лас-Вегас

5 Покорение блэкджека

6 Час ягненка

7 Подсчет карт для всех желающих

8 Игроки против казино

9 Компьютер, предсказывающий рулетку

10 Преимущество в других азартных играх

11 Уолл-Стрит, величайшее казино в мире

12 Бридж с Баффеттом

13 Товарищество

14 Буревестники численной революции

15 Взлет…

16 …и падение

17 Период адаптации

18 Мошенничество и прочие опасности

19 Купить подешевле, продать подороже

20 Скупка банков оптом и в розницу

21 Последняя затяжка

22 Хеджирование ставок

23 Богатство – это сколько?

24 Сложные проценты – восьмое чудо света

25 Как опередить большинство инвесторов при помощи индексации

26 Можно ли обыграть рынок? Стоит ли пытаться?

27 Размещение активов и управление капиталом

28 Пожертвования

29 Финансовые кризисы: неизвлеченные уроки

30 Некоторые мысли

Эпилог

Приложение A Влияние инфляции на стоимость доллара

Приложение Б Историческая доходность

Приложение В Правило 72 и другая информация

Приложение Г Результаты работы Princeton Newport Partners

Приложение Д Результаты нашего статистического арбитража компании из списка Fortune 100

Выражение благодарности

Иллюстрации

Литература

Примечания