Холопов Георгий Константинович

Перекрещивающиеся сюжеты

Перекрещивающиеся сюжеты

Командный пункт гвардейского полка воздушно-десантных войск находится в подвале Господского Двора. Дом почти весь разрушен снарядами.

Но крыша сохранилась, на ней загорают солдаты. Внутри дома устроена конюшня, и коней с трудом ведут по лестнице.

В подвале мрачно и сыро. Из соседних отсеков сильно пахнет вином. Но входы туда наглухо закрыты.

В обширном «вестибюле» подвала стоят столы, и за ними при свечах работают штабисты.

Свечи не какие-нибудь, а метровой высоты, толстые, что полено, перевиты золотой лентой.

Говорят, остались еще от немцев, у них здесь тоже стоял какой-то штаб.

Народу в подвале — не протолкнуться. И, как всегда перед началом наступления, много представителей различных служб — из дивизии, корпуса, армии, фронта.

КП полка мне напоминает правление колхоза во время посевной. Приедет из райцентра этакий умница представитель, чаще всего заведующий баней или директор местного банка, и учит уму-разуму колхозников — что сеять и как сеять.

Умный председатель выслушает их, но дело сделает по своему разумению.

Командир полка подполковник Сизов напоминает мне того председателя. Чаще же всего он бежит на передний край. Ну, а туда не каждому идти охота.

О Сизове доверительно говорят не иначе, как «этот ужасный Сизов». Своенравен. Не терпит возражений. Может пустить в ход кулаки. К тому же— не пьет. Ни капельки! И другим не разрешает! (Это тоже относят к отрицательным чертам его характера!) Где это видано — жить и работать в подвале и не попробовать прекрасные венгерские вина?

Не будь у Сизова также и других качеств, он выглядел бы злодеем. Но они есть, их немало.

И они, в сущности, определяют лицо командира полка. Человек он собранный, волевой, храбрый.

Впереди тяжелые бои с сильным противником, освобождение Венгрии, Австрии, Чехословакии, и он держит полк на строгом режиме : строг к себе, строг к другим.

Таким мне запомнились и КП полка, и Сизов, когда я был здесь третьего дня, еще до наступательных боев в районе Ловашберени.

Сегодня Господский Двор больше похож на покинутую хозяевами дачу. Всюду тишина, безлюдье.

Конечно, ни одного загорающего на крыше, к тому же сеет дождик, он шел и вчера днем, и особенно сильно — ночью.

С другого конца двора навстречу мне идет майор Бугаев, инструктор политотдела армии. Мы здороваемся. Бугаеву я рад.

- Никак ты тоже ищешь Сизова? — спрашивает Бугаев.

-Ищу! Он мне очень нужен.

- Ну, давай вместе искать.

Майора Бугаева я часто встречаю в полках. И часто он становится моим спутником. Тоже «представитель», но совсем другого толка. Человек он скромный, деловой.

Не раз я его видел на горячих участках фронта, в особенности на нашем Севере, когда он в тяжелую минуту брал командование ротой или батальоном на себя.

Вообще, мне посчастливилось знать многих отличных политработников как в 7-й Отдельной, так и в 9-й Гвардейской армии 3-го Украинского фронта. Все они пришли в армию с гражданки, с самых мирных профессий.

Но очень быстро освоились с новой работой.

Мы с Бугаевым спускаемся в подвал. Оттуда раздаются громкие голоса, песни. Это нам кажется странным. На ступенях лестницы стоят заколоченные ящики, лежат катушки провода, свернутые тюфяки. Около них возятся солдаты.

Но нам толком никто не может объяснить, куда перебазируется командный пункт.

Пробираемся ощупью темным коридором.

В «вестибюле» все столы сдвинуты вместе, и за ними идет пир горой! Лукуллов пир! При метровых свечах!.. Прощаются с Господским Двором!

Чего только нет на столе!.. Жареные гуси, поросята, ковши с вином!

За столом — вестовые, ординарцы, солдаты комендантского взвода, роты связи. Народ это бывалый, никто не теряется при нашем неожиданном появлении, все наперебой приглашают к столу.

Да, представляю себе, что было бы сейчас, появись тут Сизов! Но Сизова нет, и можно быть уверенным, что он здесь не ожидается. Пирующие прекрасно осведомлены, где нынче находится командир полка.

И я, и Бугаев давно ничего не ели. Делать нечего — садимся за стол. Когда и где еще нам посчастливится подкрепиться? Мы выпиваем по стакану вина, съедаем солидную порцию всякой закуски, которую нам щедро накладывают в миски, и встаем.

Бугаев, как старший по званию, в приказном порядке просит присутствующих «закруглиться», хитрые штабники первым делом при нас убирают со стола вино, чем уже, конечно, успокаивают Бугаева.

Мы поднимаемся наверх, идем по двору, напоминающему обширный парк. Да это парк и есть! Дождик перестал моросить, но небо в свинцовых тучах, сыро, зябко.

Идем молча, держа направление на проем в заборе, через который, как нам кажется, будет ближе добраться до деревни, где находится штаб дивизии.

Вдруг мы слышим какой-то странный крик.

- Что это может быть? — Бугаев останавливается.

- Похоже на крик филина, — говорю я, замедляя шаг. — Хотя филин будто бы кричит ночью.

Через небольшую паузу крик повторяется. Нет, это не филин! Не понять, что за птица.

И вдруг слабый голос зовет нас:

- Бра-а-а-т-цы-ы-ы...

Мы бежим на голос, рыщем по кустарнику. И натыкаемся на раненого — молоденького солдата, лежащего в грязи.

Бугаев наклоняется над солдатом, спрашивает:

- Давно ты здесь лежишь?

—« Третий день... Все кричу и кричу...

Мы переглядываемся с Бугаевым. Странный случай! Страшный случай! Как же так?.. В этом громадном парке стоял полк, и сейчас есть народ, неужели никто не слышал крика солдата? Почему же мы сразу услышали?

- Как же ты очутился здесь? — спрашивает Бугаев, приподнимая и усаживая солдата.

Тот запекшимися губами шепчет:

- Был ранен в разведке... В ночь с четырнадцатого на пятнадцатое.., Сам дополз сюда. Думаю, здесь помогут. Где-то рядом должен быть медсанбат.

- Но ведь до переднего края отсюда шесть-восемь километров? — говорю я.

- Вот я и прополз... Ночью.«. А здесь выдохся,

- Но ведь еще вчера здесь стоял полк?.. Вокруг вертелось столько народу?

- Я три дня кричу... Сил уж больше нет. Подходили многие. Все обещали позвать врача.

Мы с трудом поднимаем раненого разведчика и пытаемся поставить его на ноги. Но он не может стоять на ногах. Они у него сильно побиты.

К тому же он потерял много крови. Его всего трясет, как в приступе озноба или лихорадки.

Мы не знаем, что с ним делать. Решаем вынести к дороге, посадить на первую попавшуюся машину, отправить в медсанбат.

Бугаев взваливает разведчика на спину, тот обхватывает его за шею, я поддерживаю сзади, и мы идем.

Но через сотню шагов Бугаев останавливается, и мы осторожно опускаем раненого на землю.

- Ну и тяжел ты, братец! — говорит Бугаев, вытирая пот со лба.

- Отсырел в грязи, — говорит жалостным голосом разведчик.

— Полежи с мое три дня в грязи... Ночью шел дождь...

Теперь взваливаю раненого на спину я. Но через сотню шагов и я останавливаюсь, перевожу дыхание.

Сменившись по нескольку раз, мы все же выносим разведчика через ворота на шоссе. Недалеко отсюда, оказывается, находится палатка, полковой медицинский пункт.

Мы несем разведчика туда.

Палатка стоит на поляне, в стороне от шоссе. Вокруг нее лежат человек сорок тяжелораненых, — легкораненые обычно сами добираются до медсанбатов.

Возле раненых хлопочут молоденький фельдшер-лейтенант и медицинская сестра — тетка с одутловатым серым лицом. Тяжело смотреть на этих замученных и обалделых медиков. Помощь надо оказать всем одновременно, здесь каждая минута дорога для спасения человека.

Мы кладем нашего разведчика на один из валяющихся тюфяков. Рассказываем лейтенанту историю раненого.

- Сейчас, сейчас! — говорит лейтенант и бежит куда-то со шприцем.

Наш раненый как-то успокаивается, закрывает глаза.

Я брожу по поляне. Лежат здесь больше раненые в живот. Это почти, если не совсем безнадежные. Конечно, многих можно бы спасти, положи их сейчас на хирургический стол.

Но медсанбаты еще в тылу или, в лучшем случае, на марше. И многие из лежащих у палатки умирают. Умирают тихо, без крика, без стона. Гаснут, словно догоревшие свечи.

Лейтенант и медсестра подбегают к нашему подшефному, разрезают у него ножницами голенища сапог, й нашим глазам представляется страшная картина: вместо ног у него какое-то почерневшее месиво из кожи, крови и костей.

Медсестра разрезает раненому штанину снизу вверх, оголяет колени. Там тоже все опухло и почернело.

Лейтенант натягивает штанину обратно, выкидывает в сторону кирзовые сапоги, встает, качает головой, говорит.

- Ничем я ему не могу помочь. Немедленно везите в медсанбат!

- Ничем?

- Ничем! — твердо отвечает он. — Накормите его, возьмите в палатке кашу, кофе, какао, хлеб! — И он бежит от нас. Но снова возвращается: —Помогите мне достать какой-нибудь транспорт!

- Хорошо, — обещает Бугаев и обращается ко мне: — Ты распоряжайся здесь, а я попробую достать машину! — И он чуть ли не бегом направляется на шоссе.

Я начинаю «распоряжаться». Велю прежде всего перевязать разведчика. Потом пытаюсь накормить его. Он с трудом съедает две ложки каши и отворачивается.

Делает несколько глотков кофе. И с закрытыми глазами откидывается назад. Я приношу из палатки два одеяла и плотно его укрываю. Мне кажется, что наш подшефный засыпает.

Я замечаю, что и лейтенант, и медсестра все время убегают к раненому, лежащему чуть в стороне от других. Интересно, что это за важная персона?

Я решаю взглянуть на него.

Но это, оказывается, всего-навсего немецкий унтер- офицер. Не простой только, а из дивизии СС. Немец — рослый детина. Лежит он на плащ-палатке, вытянувшись во весь рост, руки по швам, а потому кажется неестественно длинным. Голова запрокинута назад, губы сжаты, рыжие волосы растрепаны, глаза устремлены в небо.

Рядом с немцем на коленях стоит медсестра. В руке у нее термос. Она пытается напоить унтера из металлического стаканчика. Но тот мотает головой. Еще сильнее сжимает губы.

К нам подходит молоденький, лет восемнадцати, солдат с закинутым на ремень автоматом. Это — охрана, толмач, опекун немца.

- Что это у вас в термосе? — спрашиваю я у сестры.

- Какао, товарищ капитан, — виновато отвечает она.

- Так какого черта он не пьет?

За нее отвечает опекун:

- Он боится, что его отравят, товарищ капитан.

- Переведите ему! — говорю я солдату. — Мы не немцы! Мы русские! Мы никого не травим. Даже немцев!

- Я ему говорил, — снисходительно улыбаясь, отвечает опекун. — Не верит. —И он, нагнувшись к раненому, начинает лопотать по-немецки.

Немец, глядя в сторону, качает головой.

- Вот видите! — говорит опекун.

• Почему вы за ним ухаживаете в первую очередь? — спрашиваю я у сестры.

Опять за нее отвечает опекун:

• Приказано, товарищ капитан. Приказано сохранить ему жизнь. Эсэсовец нужен как «язык». — И, хорошо осведомленный в делах полка, 6-й рассказывает много интересного про дивизию СС. Кочующая это дивизия.

Ее видели на разных участках фронта. Видимо, дивизию используют как ударную силу. Унтер-офицеру надо во что бы то ни стало сохранить жизнь!

Через него, может, удастся узнать что-нибудь новое об этой дивизии.

Ведь еще вчера утром она стояла против полка Сизова, а когда в 14.45 началось наше наступление и артиллерия накрыла весь передний край противника, то немцев там уже не оказалось.

Да, я помню вчерашние бои, помню хорошо и этот передний край. Он был, видимо, построен наспех и выглядел довольно-таки жидковатым: несколько рядов колючей проволоки, а за ней — кое-как отрытые окопчики и слепленные землянки.

Ну, конечно, наша артиллерия легко все это сровняла с землей. Уцелели в окопчиках и землянках только одиночки. И то полусумасшедшие!

Не шутка — час просидеть под непрерывным шквальным огнем. Но убитыми и пленными оказались не немцы, а мадьяры! У убитых я видел что-либо белое в руке — простыню, наволочку, рубаху, носовой платок. Видимо, мадьяры-салашисты собирались сдаться в плен, но опоздали, заговорила артиллерия... Ну, а куда же делась дивизия СС?

Это я узнаю сейчас от опекуна. Оказывается, немцы за час до нашего наступления отвели свою дивизию в тыл, а на ее место поставили своих союзников — мадьярскую дивизию.

Под огонь!

Но сегодня отдельные роты эсэсовской дивизии снова появились на некоторых участках. Всюду ведут ожесточенные бои. Дерутся до последнего, в плен не сдаются.

На всякий случай я достаю записную книжку.

- Спросите, как звать унтер-офицера?

- Я знаю. Пауль Ленш, — отвечает опекун.

Услышав свое имя, немец вздрагивает, смотрит на меня взглядом затравленного зверя.

- Переведите ему: убивать я его не собираюсь.

Опекун, широко улыбаясь, переводит. И что-то еще добавляет от себя.

- Спросите, — говорю я, — откуда он родом?

- Из Кельна! Слышали про такой город?

- Слышал... Сколько ему лет?

- Двадцать четыре, я уже спрашивал.

- Как он попал в плен?

- Он командир взвода. У него осталось семь солдат. Наши всех их перебили, а его, раненого, взяли в плен.

Увидев, что мы мирно беседуем, снова подходит сестра с термосом, пытается напоить унтера. Но тот снова подбирает губы, качает головой.

Я оставляю немца в покое и отхожу от него. Меня сопровождает опекун. Он с чувством превосходства тут разгуливает среди раненых. Шутка ли: единственный, кто знает немецкий! И шпрехает довольно-таки бегло. Откуда он знает немецкий?

- У нас была хорошая учительница, — отвечает он на мой вопрос и с чувством благодарности произносит ее имя.

- Да, если бы у всех были такие, — с сожалением говорю я и оставляю его.

У канавки сидит девушка, младший сержант. Она нет-нет да и крикнет: «Помогите!» Она вовсе не вопит о помощи, она просто дает о себе знать.

Я подхожу к девушке. У нее оторвана правая нога выше колена. Перевязана каким-то тряпьем, которое уже успело почернеть от крови. Почернели и брюки. В руке девушка держит кусок ржаного хлеба, ест и плачет.

Рядом с нею старшина — тоже весь в крови. У него пять ран; к тому же он весь изрешечен мелкими осколками. У него шоковое состояние! Пляска святого Витта!

Страшно смотреть на старшину. Его бьет мелкая дрожь. Набычившись, он с необыкновенным трудом становится на колени, упирается головой в землю и кувыркается. Он ничего не слышит, ничего не видит, ничего не соображает.

А девушка ест хлеб, вгрызаясь в него большими, крепкими зубами, и свободной рукой ловит старшину за руку, почему-то держит его за кончики пальцев, сквозь слезы повторяет одно и то же:

- Вовка, я рядом, Вовка, это Нина говорит!.. Ой, господи, он ничего не слышит!

А Вовка снова встает на колени и снова кувыркается.

Я тащу к ним лейтенанта. Подбегает сестра.

- Сдерите с нее прежде всего это тряпье! — приказывает лейтенант.

Сестра хватает из кармана халата ножницы и несколькими ловкими взмахами разрезает брюки на Нине.

Нина мертвой хваткой вцепляется в сестру.

- Ой, мамоньки, не могу, ой, не буду! — плачет и умоляет она.

- Некогда, некогда с тобой возиться! — прикрикивает на нее сестра и по частям срывает разрезанные брюки.

— А ну-ка, товарищи мужчины! Отвернитесь! — командует теперь сестра. Пожалуй, это больше относится ко мне.

Вместе со мной, из солидарности, что ли, отворачивается и лейтенант.

- Ну, подумаешь, штанишек у нее нет! Эка беда!.. Куда же ты их подевала?— спрашивает сестра.

— А брюки я тебе сейчас подберу, что-нибудь поновее, этого добра хватает.

Я отхожу от них. Лейтенант и сестра накладывают Нине жгут намного выше колена. Кровь они приостанавливают, потому что забинтованный обрубок ноги выглядит совсем белым.

Сестра, ворчливая тетка, поднимается, идет в «покойницкую». Она внимательно осматривает умерших. Выбрав на ком-то брюки поновее, снимает их и несет Нине. С трудом натягивает на нее. Вторую, болтающуюся штанину аккуратно загибает и пришпиливает булавкой.

Усталой рукой сестра откидывает прядь со лба, говорит :

- Так и бинт будет лучше держаться. Теперь ты выглядишь молодцом. Правда? — спрашивает она, снова увидев меня рядом с собой.

Нина лезет по карманам брюк и вытряхивает из них содержимое: вылинявший сатиновый красный кисет, самодельный мундштук, сухарь, — и все это безжалостно отшвыривает в сторону.

Потом срывает самодельный кармашек, пришитый к поясу изнутри брюк. И тоже отшвыривает! Из кармана выпадает помятый конверт. Видимо, у покойника это было самое дорогое.

Я поднимаю письмо, верчу его в руках. Сестра собирает все содранное с Нины и несет в кювет.

Нина кричит:

- Ой, мое зеркальце! Ой, моя губная помада!

- Дура! — ворчит сестра, неся ей вытащенные из карманов старых брюк и зеркальце и помаду. — До помады ли тебе сейчас?

А лейтенант тем временем уже осматривает старшину, задрав ему рубаху. Видимо, это он делает вторично, потому что его ничто не поражает. А у старшины и живот, и грудь в глубоких рваных ранах.

Лейтенант в отчаянии разводит руками. Но подходит сестра, и они вдвоем принимаются что-то делать со старшиной. Трудно с ним, он все время норовит встать на колени.

Я отхожу с письмом в сторону. Читаю торопливые девичьи строки. Потом задумчиво иду мимо «покойницкой», подхожу к солдату, которому адресовано письмо.

Молодой парень двадцати — двадцати двух лет. Гвардейский знак на груди. Думаю: как девушке написать о смерти ее любимого, какими словами?.. Вряд ли это сделает здесь кто-нибудь другой, и я прячу письмо в полевую сумку.

Снова я возвращаюсь к Нине. Старшина перевязан таким толстым слоем бинтов, что ему не опустить обратно рубахи.

Лейтенант и сестра бегут к другим раненым. Нина лее, положив хлебную краюху на здоровое колено, обеими руками упирается в грудь Вовки, чтобы он не вздумал подняться. А старшина пытается это сделать!

Он царапает землю вокруг себя, хрипит, упирается то на один, то на другой локоть. Нина нет-нет да схватит горбуху, оторвет кусок зубами, проглотит его и снова принимается успокаивать старшину:

- Вовка, я рядом, Вовка, это Нина говорит!..

Кем ей приходится старшина?

Из разговора с Ниной я только успеваю узнать, что они оба связисты: она — телефонистка, он же — командир взвода связи. Их ранило разрывом снаряда, когда они вышли на линию искать обрыв.

Позади меня раздается шум, крик. По шоссе катится большая толпа в какой-то бешеной крутоверти. Я оставляю Нину и иду толпе навстречу.

Это ведут девушку под охраной двух старшин-богатырей, которые прикладами автоматов разгоняют солдат,—те что-то кричат, размахивают в ответ своими автоматами. Нет-нет, старшины кому-нибудь из солдат дадут подзатыльник.

И снова шумит, вопит толпа.

Девушка светловолосая, красивая — это я вижу издали. В чем же она могла провиниться? Только потом, приглядевшись, я замечаю, что девушка в немецкой форме. Немка!

Я смешиваюсь с толпой, спрашиваю у соседа:

- Где вы ее захватили?

- Сама, сука, перешла! Хахаля своего ищет! — взрывается сосед, сжимая автомат на груди. — А еще смоленская, сволочь! — Он кипит от гнева.

«Наша девушка... в немецкой форме? .. Тут что-то не так...» — думаю я.

Из бестолковых отрывочных реплик и объяснений я узнаю, что да, девушка из Смоленска, но не желает ни с кем объясняться; что да, она снайпер эсэсовской дивизии; что да, сама добровольно перешла к нам и винтовку свою принесла снайперскую. А перешла она к нам потому, что ищет мужа, взятого нашими в плен.

«Не Пауля Ленша? ..» — думаю я.

Так оно и оказывается. Толпа с шоссе сворачивает к палатке.

Тут и старшины, и военфельдшер, и сестра преграждают толпе дорогу.

А девушка сразу находит своего Пауля среди раненых и кидается к нему. Она громко плачет, садится рядом.

Но немец, ко всеобщему удивлению, не проявляет особых чувств радости. Наоборот, он даже, кажется, огорчен ее приходом, машет рукой, что-то говорит с гневом.

Сцена довольно-таки тяжелая. Все оставляют их наедине, отходят в сторонку. Даже бушующая минуту назад толпа затихает. Многие направляются на шоссе.

«Да, история, — думаю я. — Всякого навидался за годы войны, но такого — впервые! Что могло привести эту девушку к предательству? Пойти в эсэсовскую дивизию? .. Самую страшную и самую подлую у немцев? »

И я почему-то начинаю дрожать. Дрожат у меня руки, хотя я их сжимаю в кулаки. Мерзко все это!

Я направляюсь к своему подшефному, присаживаюсь к нему. У него закрыты глаза, он выключен из всего происходящего вокруг.

Я вижу издали: идет бурное объяснение между Паулем Леншем и девушкой-снайпером.

К ним подходит опекун, садится рядом, что-то спрашивает. Девушка разводит руками, что-то ему отвечает.

В нескольких шагах от них, как монументы, стоят старшины-богатыри, положив руки на автоматы. Им, говорят, обещаны награды, если девушку доставят живой до штаба дивизии. Но доставят ли?

Вот опекун встает, направляется ко мне. Он широко улыбается. На войне я много встречал таких мальчишек — войну они воспринимают как цепь забавных приключений.

- Ох, интересно же, товарищ капитан! — говорит он, захлебываясь от восторга, и бухается рядом. — Сюжетец же, я вам скажу! Прямо для Шекспира! Поговорите с ней, я переведу.

- А почему не «сюжетец» судьба телефонистки Нины, командира взвода Вовки? Сюжетов здесь хватает.

— Я гляжу на опекуна почти что с ненавистью. — Зачем мне переводчик?

- Без меня вам все равно не обойтись! Она не говорит по-русски. Принципиально!

- О чем же мне с нею говорить? О чем?

- Ну, о том о сем... Это же так интересно!

Опекун все же возбуждает во мне профессиональное любопытство. Я встаю. Он идет танцующей походкой впереди меня.

Первый и, видимо, последний раз в жизни я беру короткое интервью у предательницы. Вот она сидит передо мной. У нее иссохшие губы. Землистый цвет лица. Мертвые, безжизненные глаза.

Но странно, я не спрашиваю у нее ни имени, ни фамилии, что всегда делаю в первую очередь, опять-таки по профессиональной привычке.

И до сих пор я не могу понять, почему я тогда этого не сделал. Есть в моей записной книжке вся ее «история», но нет даже имени,

Я задаю первый вопрос:

- Где вы познакомились с унтер-офицером?

Она смотрит мимо меня, долго молчит, потом отвечает с немецким акцентом.

- Не понимайт! — И сама задает мне вопрос: «Sprechen Sie deutsch?»

Я ей не отвечаю.

- Не понимайт! — говорит она и отворачивается.

- Ну, что с ней спорить! — с мольбой обращается ко мне опекун. — Я переведу! — И он переводит мой вопрос.

Она отвечает:

- Познакомились в Смоленске.

- Он ваш муж?

- Да, мы познакомились в Смоленске, тогда их часть стояла у нас в городе.

- Почему он не рад вам?

Она снова долго молчит. Смотрит куда-то в пространство. Потом, горько усмехнувшись, отвечает по- русски :

- Он говорит — я его компрометирую...

Русская речь в ее устах звучит как-то неожиданно для меня.

Наступает долгая пауза.

Что бы еще спросить у нее?

- Чем вы занимались до войны — учились, работали?

- Уже несколько месяцев работала.

- Когда и где научилась стрелять?

- Еще до тридцать седьмого года, девчонкой. Я закончила снайперский кружок.

- Это правильно говорят, что за вчерашний и сегодняшний день вы убили больше тридцати наших солдат?

- Кто это считал?

- Да говорят.

- Я за два дня сделала один выстрел. Сбила с одного дурака фуражку с красным ободком. Напомнила, что существую. А снайперов и без меня хватает в дивизии!

Сунув записную книжку в карман, я задаю последний вопрос:

- Скажите... что вас заставило предать Родину?

- Liebe! — отвечает она и зло смотрит на своего Пауля Ленша. И вдруг она задает вопрос: — Скажите, его расстреляют? .. Ну, меня обязательно расстреляют, я ничего другого и не жду... Скажите... командование ваше удовлетворит мою просьбу — расстрелять вместе? .. С этим желанием я и перешла линию фронта.

- При другом офицере меня снова заставили бы стрелять. .. А стрелять я уже давно не могу! Не могу, понимаете? Не мо-гу...

- Видите ли, — отвечаю я ей, — я не совсем уверен, что унтер так уж жаждет смерти. Удовлетворят ли вашу просьбу? .. Скорее всего, унтера вылечат и отправят в лагерь для военнопленных...

- Что, что, что? .. — У нее вдруг отваливается нижняя челюсть.

- Я больше чем уверен... вашего унтера вылечат и отправят в лагерь для военнопленных! — говорю я уже утвердительно, даже повысив голос.

- А я? .. — Она вся выпрямляется, пытается встать, но чувствую: не может, нет силенок.

- А вас будут судить.

Я делаю шаг, чтобы уйти, спрашиваю:

-А вы все-таки не сказали истинную причину. ..

Она отворачивается, молчит. Снова «не понимайт»!

Опекун не знает, перевести мой вопрос или нет. Он смотрит на меня, смотрит на нее. Он больше не улыбается, лицо у него растерянное, вытянувшееся. Каков сюжетец для Шекспира, а?

- Что он сказал? — обращается она к нему по- немецки, снова овладев собою.

И этот болван переводит!

Она отвечает ему по-немецки:

- Liebe, Liebe, Liebe!.. — И тут же взрывается, вскакивает на ноги, готовая разорвать меня на части, кричит мне в лицо по-русски: — А вашего отца расстреливали как врага народа? .. А вы сидели в лагере как дочь врага народа? ..

Я некоторое время стою, ошарашенный ее истерическим криком. Слушать ее невозможно, и я отхожу в сторонку. ..

Мне вспоминается, как я тогда реагировал на этот крик:

- А-а-а-а, дочь врага народа, — ответил я ей, усмехнувшись. — С этого бы и начали!

Все мне тогда показалось просто и ясно: дочь врага народа... потому-то и воюет на стороне врага. Хотя, правда, для такого категорического обоснования у меня было мало доводов, наоборот даже, я знал немало людей, добровольцами пришедших на фронт из тюрем и лагерей, чтобы воевать с немцами, и среди них десятки и десятки ставших потом истинными героями, прославленными воинами и командирами. Исключения, конечно, всегда бывают, и к этому надо откоситься спокойно, без обобщения и панических выводов. Что ж поделать, если эта гадина не понимает: предательство не имеет оправдания. Ни любовь, ни несправедливость, ни оскорбление — ничто не может заставить человека уйти к злобному и беспощадному врагу, воевать против своих, мстить солдатам, ничем не причастным к его бедам. Не понимает: у человека самое дорогое — это его Родина, вот лежат вокруг палатки те, что ради ее счастья пролили свою кровь, и те, что отдали свою жизнь...

У палатки останавливаются два «студебеккера». Из кабины первой машины выпрыгивает» майор Бугаев.

- Что-то ты долго пропадал, — говорю я, подойдя к нему. Зубы у меня чуть ли не стучат.

- Попробуй заставь их везти раненых! Пробовал когда-нибудь?

- Пробовал!.. В Карелии, на реке Суне... Угрожая гранатой...

- Ну то-то! — И Бугаев направляется к лейтенанту.

Начинается погрузка раненых, — в первую очередь, конечно, грузим тех, кого еще можно спасти. Тут мы полагаемся на указания военфельдшера.

Сажаем в первую машину и телефонистку.

- А как же Вовка? — спрашивает она в слезах. — Без него я никуда не уеду, — кричит она, пытаясь вылезти из кузова. — Отправьте его со мной, товарищ капитан, — обращается она ко мне, точно я тут самый главный. — Я его выхожу! ..

Но лейтенант не разрешает везти старшину. Даже мне, не медику, ясно, что это бесполезно. Поздно, не выдержит дороги.

- Давай уезжай! — кричит Бугаев шоферу.

Шофер рвет машину с места таким рывком, точно у него в кузове не раненые, а булыжник.

Уходит первая машина с ранеными, с плачущей,

безутешной телефонисткой. Мы начинаем грузить вторую машину.

Бугаев советуется со мной: не посадить ли и эсэсовку со старшинами? Я одобряю его предложение. Мало ли что может случиться в дороге?

Но пока мы На носилках подносим раненых, у палатки останавливается откуда-то вынырнувший «виллис». Из него выскакивают знакомый мне капитан и лейтенант из армейского «Смерша» и молча направляются к девушке-снайперу.

Старшины-богатыри сжимают автоматы на груди, преграждают им дорогу. Один из них с отчаянием в голосе говорит:

- Прав таких не имеете, товарищ капитан! Мы лично по приказу подполковника Сизова.

Капитан улыбается, успокаивает его:

- Представь себе, мы тоже по его приказу! Чем нам спорить, садитесь и вы в машину. Как-нибудь уж поместимся.

Девушку-снайпера ведут к «виллису». Развернувшись, он теперь стоит у самого шоссе. Слева от девушки идут старшины, справа — офицеры из «Смерша»... Вдруг девушка приседает, чтобы схватить лежащий под ногами камень. Запустить в Пауля Ленша?

Но ее хватают за руки.

- Гадина немецкая! — обернувшись к раненому унтеру, кричит девушка-снайпер.

Ее усаживают в «виллис». Машина срывается с места.

Опекун и сестра идут к немцу. Расходится хмурая толпа автоматчиков. А мы с майором Бугаевым и военфельдшером еще долго и молча смотрим вслед уходящей все дальше и дальше юркой машине.

Судьба все же свела меня с неуловимым Сизовым. Но это было уже после ожесточенных боев на озере Балатон, после того как наши войска освободили всю Венгрию и вступили на австрийскую землю.

Было начало апреля. Полк Сизова шел на перехват отступающих немецких дивизий в Австрийских Альпах. Я направился с полком в эту нелегкую экспедицию. Правда, через три дня я вернулся, чтобы успеть к венской операции.

Походу в Альпы предшествовало вот что. . . Перед вступлением наших войск в Винер-Нойштадт город был сильно «проутюжен» американской авиацией, хотя нужды в этом уже не было. Некоторые районы были начисто снесены с лица земли.

Как-то, попав на «виллисе» в один из таких районов, я потом долго не мог выбраться назад. Но в этой «утюжке» была своя логика: в Винер-Нойштадте были немецкий авиационный и локомотивный заводы. Американцы пытались заводы уничтожить, чтобы они не попали в руки советских войск.

Но, к счастью, эти заводы остались невредимыми. Наши войска захватили огромные трофеи как на заводах и на аэродроме, так и на складах. При бомбежке, правда, сильно пострадал центр города.

В особенности площадь Адольфа Гитлера и прилегающие к ней улицы. В районе площади было много магазинов, и горы готового платья — костюмов, пальто — были выброшены на улицу. По ним ходили машины и танки.

Молоденькие солдаты-десантники Сизова, которые всегда шли впереди наступавших войск и которые никогда ничего не брали себе из трофеев, в Винер-Нойштадте дрогнули: многие взяли по костюму, благо они валялись под ногами. К тому же эти костюмы были сшиты из синего бостона — мечта этих 18—20-летних юношей. Приобрести у нас такой костюм до войны было трудно даже за большие деньги. Ну, а ко всему, уже все прекрасно знали, что война скоро закончится, пора запастись цивильной одеждой.

Багаж у солдата, известно, небольшой: все, что влезет в его вещевой мешок. Вещевые мешки у солдат Сизова всегда бывали тощенькими! Так их приучил командир полка! Солдаты его отличались храбростью, они брали города, но ничего — себе.

И вот полк Сизова змейкой вытянулся в Альпах. Сизов перед последним рывком на отроги Альп выбрал большую поляну, и передняя колонна полка остановилась. Отдых! На эту злополучную поляну спешат остальные. А вокруг — неописуемая красота! Альпийские луга, покрытые цветами. Вдали виднеется беленький монастырь. Над головой — бездонное голубое небо.

Сизов приказал всем раскрыть вещевые мешки: они показались ему подозрительно разбухшими.

Мешки были раскрыты. Сизов шел вдоль строя и собственноручно вытряхивал из них все лишнее. Бостоновые костюмы летели в первую очередь. Его примеру вскоре последовали командиры рот и взводов, а потом и сами бойцы. Костюмы складывались в отдельную кучу.

Вскоре полк снялся с места, и передние группы расползлись по тропинкам. Начался крутой подъем. В одном месте я остановился, чтобы перевести дух. Как завороженный, я смотрел на открывшиеся просторы Альпийских отрогов. Была поразительная тишина.

Я стал искать место нашего недавнего привала. И сразу его нашел! Посреди светло-зеленой открытой поляны высился темно-синий, почти черный курган. Курган из бостоновых костюмов!

Через какие-нибудь полчаса тишина в Альпах была взорвана треском автоматов и пулеметов, разрывами мин и гранат. Весь огонь полка был обрушен на отступающие немецкие части. Попав в ловушку, они выбирались из нее в паническом ужасе, не сделав ни одного ответного выстрела. Ни одного!.. Это было обезумевшее стадо. Упавший растаптывался тысячами кованых солдатских сапог.

Косов, август 1967 г.

Content

Холопов Георгий Константинович Перекрещивающиеся сюжеты