Андрей Астахов

След менестреля

Моей милой Марине с любовью и просьбой не судить мою писанину слишком строго.

Пролог

…Мне трудно вспомнить все в подробностях, но я попробую.

Это была ночь Бури. Той самой бури, которая сопровождала мое бегство из Станфорда. Святая Инквизиция разыскивала меня, и я бежал из родного города в страхе, в неведомое, спасая свою жизнь. Буря застигла меня по дороге в Дувр: ветер сбивал меня с ног, громы гремели над головой, как обличения Господа, молнии сверкали, словно меч палача, который ждал меня. Потом начался ливень. Дорога превратилась в море грязи, и я побежал лугами, стремясь найти хоть какое-то убежище. Так я оказался на берегу моря, хотя, как помнилось мне, бежал совсем в другую сторону.

Я смотрел на грохочущие у берега волны и чувствовал темный ужас. Сердце мое болело. Мне казалось, что все силы ада спущены с поводка в эту ночь. Воющий ветер сбивал меня с ног, соленые брызги с моря стыли на моем лице. Жуткое чувство безысходности владело мной. Берег моря был границей, за которую я не мог бежать, а позади меня была погоня. Я знал, чем все это кончится — церковный трибунал отлучит меня от церкви, а потом меня ждет казнь. Все это казалось мне ужасно несправедливым. Что я такого сделал? Я всего лишь сочинял песни, которые пел людям. Песни о том прекрасном мире, который я видел. Мире, где нет угнетения и войн, где люди свободны, где земля родит богатые урожаи, где искусства и науки не служат средством наживы, а приносят радость всем без исключения. Церковь сочла мои песни ересью, и вот я объявлен вне закона, на дверях церквей во всем графстве Кент висят прокламации о моем розыске, и если меня найдут…

О, об этом я даже не хотел думать. Я жалел, что когда-то принял решение покинуть Долину эльфов, волшебный Элодриан. Я совершил ошибку, за которую теперь придется расплатиться самой дорогой ценой…

Призрак появился на берегу внезапно, в тот самый момент, когда буря, казалось, ненадолго стихла. Возник из ночного мрака и двинулся прямо ко мне. Странно, но это не вызвало у меня страха. От призрака не исходил ужасный потусторонний холод, который сопровождает появление таких сущностей. Он был не ужасен, а печален. Его лицо было темным и скорбным, а глаза горели как звезды.

— Де Клерк! — сказал он, подойдя ближе. — Я искал тебя, де Клерк!

— Кто ты? — Я невольно отступил от привидения, прижав ладони к груди, точно боялся, что этот темный гость из загробного мира вытащит мое сердце.

— Я тот, кто был до тебя.

— Ты говоришь загадками. У тебя есть имя?

— Когда-то меня звали Томасом. Сейчас мое имя — Дух.

— Боже всемогущий! Я знаю, кто ты. Ты тот шотландский бард из дома Лермонтов, который заставил самого короля Александра плакать и смеяться. Ты был великим бардом.

— Я нес великое бремя, подобное твоему, мой друг. Нам выпала схожая судьба — мы оба увидели мир, который смертному не положено видеть. Я удостоился милости самой королевы сидов и стал ее возлюбленным. Но это не сделало меня счастливым. Увидев совершенство и красоту мира сидов, я еще больше возненавидел уродство и жестокость мира людей.

— Почему это случилось с нами, Томас?

— Я не знаю. Так распорядилась судьба, и роптать бессмысленно. Ты ищешь спасения от преследующего тебя Духа разрушения, я знаю. В такие минуты человек слаб и падает духом. Я хочу помочь тебе, ибо сам прошел через подобные искушения. Ты должен сделать выбор, Вильям.

— Какой выбор?

— Слушай свою душу, и ты поймешь…

Я не успел ответить барду — все вокруг меня завертелось, берег моря исчез, и я обнаружил вдруг, что стою под серым шотландским небом, затянутым морозными тучами, вокруг меня бескрайняя торфяная пустошь. В клочьях тумана прямо передо мной угадывались торчащие из земли каменные пальцы, древний языческий кромлех, камни которого были испещрены зловещими рунами.

— Иди вперед! — сказал мне Голос ниоткуда.

Я вошел в круг камней и сразу услышал музыку. Печальную и прекрасную песню, в которой перекликались флейта и фидель. Туманная пелена вокруг меня сгустилась в сияющую стену, и в ней, как в волшебном зеркале, я увидел картину, которая заставила мое сердце сжаться от боли и счастья. Я увидел мой старый дом, очаг, в котором горело яркое пламя. Мой давно покойный отец, молодой и красивый, сидел за столом и мастерил игрушку из куска дерева — это была игрушка для меня. У очага моя мать качала люльку и пела песню, которую я буду помнить всегда:

В звездном небе звезды гаснут,

Ярко светит месяц ясный.

Мышка, денежку возьми,

Нашу детку усыпи.

В горле моем закипели рыдания, взгляд заволокло слезами, сердце сжалось — столько тихого счастья, столько безмятежности и добра было в этой тихой картине, что я, несчастный, гонимый, измученный выпавшими на мою долю страданиями, одинокий и преданный всеми, особенно остро ощутил свое нынешнее несчастье. Ноги мои ослабли, подломились, я упал на колени, протянул к видению руки — и все исчезло.

Я еще не успел опомниться от увиденного, но тут новое видение посетило меня. Я узрел королевский двор Лондона, самого короля, восседающего на троне и окруженного придворными — и себя, разодетого в шелка и дама, с унизанными перстнями пальцами, с покупной арабской лютней из дорогого дерева. И я пел королю свою балладу, посвященную его подвигам. Я пел королю о том, как победоносное войско государя разбило рати изменника, французского короля, как склонилась смиренная Франция перед величием короля Эдуарда. И я видел, что суровое лицо старого короля светлеет, а глаза его полны удовольствия.

Но увидел я тут, что за троном, на котором восседал король, появились языки пламени и столбы черного дыма. В звуки лютни вплелись удары колокола и человеческие вопли, топот лошадей и звон оружия. Я увидел кровавое поле недавней битвы, заваленное изрубленными телами, и мародеры обдирали с мертвецов пропитанную кровью одежду. Я увидел большую яму, у края которой английские лучники резали глотки пленным французам, а еще трепещущие тела их сбрасывали в эту яму, и мертвые глядели в небо полными слез глазами. Я увидел сожженные деревни, на пепелищах которых волки и одичавшие собаки обьедались человечиной. Я узрел, как над обезлюдевшими поветами, над заброшенными полями, неслись в небе четыре призрачных всадника, имя которым — Война, Чума, Голод и Смерть. И в песню, которую я пел королю, вплелись их восклицания. Они кричали: «Так хочет Король! Слава королю Англии!» Песня моя встала комом в горле, руки ослабели, и я не мог продолжать. А король Эдуард подался на троне вперед, глянул на меня сурово и сказал:

— Ну что ты, Вильям де Клерк? Пой дальше! Я велю — пой!

Вновь все исчезло, и вновь я обнаружил, что стою в кругу рунных камней на торфяной пустоши — там же, где и был ранее. И снова сердце мое оледенил гиблый ужас, ибо из тумана и мрака появились двенадцать черных зверей, подобных гигантским псам в кованых стальных ошейниках, и взяли меня в смертельное кольцо. Я видел их кровавые глаза, горящие во тьме, ощущал их смрадное дыхание. Псы разевали пасти, показывая мне свои клыки, и я почти ощущал, как впиваются эти клыки в мою плоть, раздирая ее.

— Эти псы — твои страхи, Вильям! — сказал мне уже знакомый голос. — Подчини их себе, или покорись им, и они разорвут тебя на части.

— Я боюсь! — простонал я, пряча лицо в ладонях.

— Почему? — спросил Голос. — Ты же читал книги Азарра. Ты помнишь, что там написано: «Страшит только неведомое. То, что мы познали, страшит нас меньше». Чего ты боишься, де Клерк?

— Я боюсь своего будущего, — признался я.

— Тогда взгляни, что ждет тебя впереди…

Я поднял лицо и увидел, что страшных зверей больше нет рядом со мной, и я стою на огромном лугу, усыпанном великолепными цветами — таких цветов нет на земле, ибо красота их превосходила всякое воображение. Будто ветер обдал мое лицо, и удивительное существо явилось моему взору. Крошечная и прекрасная женщина с крыльями бабочки села на цветок у моих ног и тихо засмеялась.

— Фейри? — спросил я, глядя в ее сияющие как звезды глаза. — Ты ведь фейри?

— Я твоя душа, Вильям, — ответила бабочка. — И я могу летать. Видишь, какие у меня красивые крылья? Это потому, что ты не покрыл их грязью. Ты дал мне возможность вечно летать над этими чудесными цветами, наслаждаясь свободой и красотой. Увы, не всем душам так повезло. Посмотри!

Я огляделся и увидел поразительную картину. Чудесные бабочки-души окружили меня сверкающим облаком. Ветерок от их крыльев обвевал мое лицо, я мог слышать их тихий смех, подобный звону хрустального стекла. Но еще я видел и других фейри, которые тяжко бились на земле, не в силах подняться в воздух — их крылья были в безобразных пятнах и отяжелели. А были среди них и вовсе бескрылые, которые с тяжкими вздохами и стенаниями ползали у корней.

— Что значит все это? — спросил я бабочку, заговорившую со мной.

— Это значит, что твой путь чист. Ты идешь дорогой красоты и любви и должен пройти ее до конца. Не дай сомнениям и страхам поработить себя, не поддавайся соблазнам, которые в итоге тяжким грузом лягут на твою душу. Скажи сам себе, чего ты хочешь больше всего?

— Я хочу вернуться в мир, который показал мне Тейо. В мир, где я прочитал Книги Азарра.

— Ты выбираешь самый тяжелый из всех путей, Вильям, — вдруг сказала мне бабочка-душа. — Разве ты не понимаешь, что твоя главная битва состоится здесь, в мире, в котором ты был рожден?

— Я устал от крови и жестокости, нищеты и убожества. Я хочу снова увидеть долины Элодриана, эти удивительные звезды, эти дивные леса, волшебных животных, прекрасные лица женщин того мира, и снова вдохнуть воздух счастья.

— Псы, которых ты видел, последуют за тобой. Они станут в том мире твоими спутниками, и кто знает, к чему это может привести?

— Мне все равно. Я устал от страха и тоски, фейри. Позволь мне снова увидеть мир, в котором я был счастлив.

— А как же баллады, Вильям? Как же Слово, к постижению которого ты так стремился? Разве, будучи абсолютно счастливым в волшебном мире Элодриана, ты сможешь сочинять, находить самые честные слова и самые прекрасные созвучия?

— Я не могу петь сейчас, ибо я несчастен и гоним. Страх давит мне душу, и в ней не осталось места для красоты.

— Я поняла тебя, — душа покачала головой. — Ты бежишь от зла вместо того, чтобы попытаться победить его. Но зло найдет тебя везде, даже там, за порогом реальности. Готов ли ты к этому, Вильям де Клерк?

— Да, я готов.

— Хорошо. Ты прислушался к своему сердцу, но не услышал его. Я не могу судить тебя. Ты выбрал. Да будет так…

Когда волшебный луг исчез, я внезапно понял, что граница миров перейдена мной. Ибо камни кромлеха вокруг меня были покрыты другими рунами, которыми написаны Книги Азарра. Сам воздух стал другим, небо над моей головой стало быстро очищаться от мрачных туч. Необыкновенное, непередаваемое счастье нахлынуло на меня. Я ушел от погони, я больше не беглец, не изгой, и я снова в мире, который когда-то полюбил всем сердцем! Бог услышал меня.

— Ты так думаешь? — сказал мне голос, и я узнал его. Это был Тейо. Эльфийский колдун стоял рядом со мной и смотрел на меня печальным взглядом.

— Учитель, — я опустился перед эльфом на колени, — я снова здесь и прошу тебя: не отталкивай меня.

— Ты совершил великую ошибку, Вильям, — сказал мне эльф. — Я учил тебя законам Элодриана во имя блага твоего мира. Но ты испугался своего предназначения. Два пути были перед тобой — путь Певца Любви и путь Мученика, и оба они вели тебя к главной цели твоей жизни. Я вижу твое будущее в том мире. Хочешь узнать его?

— Зачем мне это?

— Чтобы понять, какую ошибку ты совершил.

— Хорошо, учитель. Я слушаю.

— Инквизиция не сразу нашла бы тебя. Она бы охотилась за тобой несколько месяцев по всей Британии. За это время ты обрел бы счастье.

— Как так? Я не понимаю.

— Все просто. Спасаясь от инквизиции, ты бы встретил женщину, которая стала бы твоей единственной любовью. Ты написал бы много баллад и стихов в ее честь. У тебя появились бы тайные последователи и ученики. Да, твои враги в конце концов нашли бы тебя, и твоя жизнь закончилась бы в застенках инквизиции, но память о твоей любви и твои сочинения сделали бы тебя бессмертным. А главное — все, что ты написал за месяцы скитаний и борьбы, позже стало бы книгой. Тем Словом, которое было тебе даровано, де Клерк. И эта книга изменила бы ваш мир. Сотни лет люди вспоминали бы Вильяма де Клерка как человека, которому были дарованы великая любовь и великая мудрость. Вот от какой судьбы ты отказался, бард. И уже поздно что-то исправлять.

— Я готов принять все, как есть.

— Другого ответа я не ожидал. Хорошо, я не могу оттолкнуть тебя. Пусть решают Сестры…

Теперь я понимаю смысл моих видений, всего того, что случилось со мной в ночь бегства из Станфорда. Тейо был прав. Я ошибся. Я поддался страху и отчаянию, не захотел быть частью моего мира и вернулся в Элодриан. Ныне я ясно вижу, к чему это привело. Я должен вернуться, но я…

Я не могу.

Душу мою гложет стыд, потому что я позволил своему страху победить меня. Я сошел с пути, которым должен был идти.

Я не подарил моей бессмертной душе крыльев, которые позволили бы ей летать над вечными цветами рая.

Несовершенный человек в совершенном мире — вот кто я такой.

И что самое ужасное, я изменил этот мир к худшему. Тейо и Сестры оказались правы.

Прости меня, Элодриан, я погубил тебя! Но я понял свою ошибку. Я буду нести свое бремя до конца. Я не брошу тебя, как когда-то бросил мой мир.

И я знаю, что на этот раз я обязательно увижу конец пути, которым иду.

Глава первая

Елки-моталки, какое прекрасное утро!

Красивые тут места. И хоть эти горы по-эльфийски называются Доль-Кригиан, Темные горы, это название им совершенно не подходит. А уж долина Лиден-Мур прямо просится на картину.

Встав у входа в шатер, я глубоко вдохнул морозный воздух — аж голова у меня закружилась. Какая красота, какая тишина! Воздух звенел, я мог слышать даже шум далеких водопадов, расположенных далеко к западу от Лиден-Мур. Снега на вершинах обступивших меня гор сверкали в свете утреннего солнца так, что я зажмурился. А хвойные леса в долинах, кажется, растут тут от начала времен. И сейчас моя милая Уитанни наверняка охотится в этих девственных чащах…

— Sava, drannac! — Эльф подошел так тихо, что я не услышал его шагов. — Пойдем, Холавид тебя зовет.

За минувшую неделю я довольно близко познакомился с обитателями этого лагеря, где три десятка молодых эльфов проходили что-то вроде военной подготовки. Старшим тут был уже знакомый Даэг ан Грах, но я видел старого волшебника только один раз, в тот самый день, когда мы с Уитанни прибыли в Лиден-Мур. Старый эльф совсем по-дружески потрепал меня за плечо и сказал только одно слово:

— Молодец.

Вторым по старшинству в лагере был Холавид, боевой инструктор. Это был тот самый эльф, который когда-то спас меня от оборотней Лёца близ развалин Арк-Мората. Определить истинный возраст эльфов невозможно, на вид Холавиду было лет сорок — это если по человеческим меркам. И еще, он единственный из всех обитателей лагеря ходил всегда в черном и не носил никаких украшений. Когда я появился в лагере, то он сразу заговорил со мной, и первое, что он меня спросил — как мне удалось убить Мертвого бога дханнанов в катакомбах под Роэн-Блайн.

— Удивительно, — сказал он, выслушав мой рассказ. — Когда мы в первый раз встретились с тобой там, на Вокланских пустошах, я даже не подозревал, что ты можешь быть полезен для нашего дела. Но ты доказал свою силу, и теперь врагам придется считаться с тобой.

— Прости меня, — ответил я, — но я не понимаю, что вам мешало покончить с этими тварями раньше. Ваши маги…

— Наши маги не владеют магией Разрушения, — перебил меня Холавид. — Той магией, которую применяют наши враги-дханнаны. Я не маг, я воин, drannac. Мое оружие — это мой меч и мой лук, и все прочие мои товарищи обучаются владеть таким же оружием. Но стрела и клинок хороши, когда сражаешься со смертными людьми, а против тварей из Мрака они бессильны. Ты и представления не имеешь, сколько моих братьев и сестер погибли в этой войне, и душа моя болит, когда я думаю, скольким же еще придется в ней погибнуть. Ты же непостижимым мне образом сумел обратить магию Разрушения против тех, кто ее применяет.

— Хочу тебе сказать кое-что, Холавид, — я решил, что этому мрачному эльфу можно доверить тайну, которую открыл мне Тхан-ха-Григг. — Видишь этот перстень? Я получил его в чертогах Арк-Альдора от эльфа, ставшего вампиром. И благодаря этому перстню я сумел противопоставить черному колдовству Вечного силу, уничтожившую проклятую тварь. Но главное — Огненный эльф открыл мне секрет сумрачной стали, смертоносной для оборотней. Я готов передать его тебе и твоим друзьям.

— Значит, ты еще полезнее, чем я считал еще минуту назад, — сказал Холавид после долгой паузы. — Если у нас будет оружие, которое станет смертоносным для порождений Ордена, мы станем гораздо сильнее и увереннее в себе.

— Чем же вы раньше сражались с вильфингами? Орден использует против женщин-кошек особый волчий бальзам, которым они смазывают свое оружие. А что используете вы?

— Вот это, — Холавид коснулся ножен меча, висевшего у него на поясе, а потом показал в угол, на длинный тисовый лук и колчан со стрелами, приставленные к изголовью его кровати. — И тот же самый бальзам, который ты называешь орденским. Это не Орден придумал яд, парализующий оборотней — его придумали мы, народ Саратхана. Орден умеет использовать наши секреты нам же во вред.

— Я знаю, как лечить отравление волчьим бальзамом.

— Это было ясно, когда ты исцелил Уитанни. Но ты говорил о секрете сумрачной стали.

— Он прост, Холавид. Только что откованный клинок, закаленный в крови оборотня, станет смертоносным для любого из созданий магии Айтунга.

— Действительно, очень просто. Я поговорю с нашими кузнецами. И попрошу тебя никому больше не говорить того, что ты сказал.

— Ты сомневаешься во мне, Холавид?

— Я надеюсь на тебя, drannac Кириэль, — эльф впервые назвал меня по имени. — Мне приятно думать, что ты на нашей стороне. Все, что ты сделал за это время, говорит мне об одном: без твоей помощи нам придется тяжелее сражаться со злом, терзающим нашу землю. Я знаю, что у тебя другая цель, но попробуем быть полезными друг другу…

Разговор с Холавидом оставил у меня приятное чувство. Я не один, у меня есть союзники, и кроме моей Уитанни у меня есть на кого опереться. Еще бы милорда Джарли найти, а потом можно думать, как искать де Клерка (я все еще не могу поверить, что он на самом деле мой отец!) и Веронику.

Впрочем, сейчас, вероятно, разговор пойдет о чем-то важном. Всю эту неделю Холавид с мной почти не общался. Если он хочет меня видеть, значит, есть какое-то важное дело.

Чтобы дойти до шатра Холавида, нужно было пройти через весь лагерь. По дороге мне встречались эльфы, со многими из которых я за минувшие дни познакомился, так что приветствовали они меня вполне по-дружески.

— Эй, drannac! — Очаровательная зеленоглазая Зендра помахала мне рукой, и ее браслеты зазвенели в морозном воздухе, как колокольчики. — А где твоя кошка?

— Охотится, — я улыбнулся и подошел ближе. — Утро уже наступило, скоро она будет тут.

— Хочешь травяного чаю?

Зендра завела меня в шатер, предложила сесть к столу и налила горячий чай в большую кружку.

— А себе? — спросил я.

— Я уже пила. Сейчас пойду на стрельбище. Надо поупражняться немного.

Я хмыкнул. Я как-то наблюдал, как Зендра и ее друзья стреляют из луков. И попросил дать мне пострелять. Результат был такой, что мои ушастые друзья чуть не померли со смеху…

— Сегодня утром с равнин пришел разведчик, — сообщила мне эльфийка, загадочно сверкая своими глазищами. — Холавид разговаривал с ним наедине. Наверняка он принес важные вести. Честно говоря, я устала сидеть в этих горах. Хочется показать этим дханнанам, что нашу землю так легко они не получат.

— Я как раз иду к Холавиду. Он попросил меня зайти.

— Холавид доверяет тебе. Наш народ когда-то разочаровался в людях, и теперь нам трудно поверить, что человек может сражаться с нами бок о бок — уж прости мне мою откровенность. Но ты… ты другой. Я бы пошла с тобой в бой.

— Спасибо тебе. И за добрые слова, и за чай.

— Ты мне нравишься, drannac, — Зендра улыбнулась мне. — Береги себя.

Холавид был не один. За столом напротив эльфа сидел молодой человек с усталым и больным лицом, одетый в старый дубленый полушубок.

— Рескер — наш друг, — сказал Холавид, представляя мне своего гостя. — Он сегодня прибыл из Брутхаймы и привез новости. Рескер, расскажи Кириэлю то, что рассказал мне.

— Хорошего мало, — парень тяжело вздохнул. — Большая часть моей страны захвачена войсками маршала Хагена. С ними идут Звездоносцы и орденские охотники со своим зверьем. Я слышал, вальгардцы бросают пленных на съедение этим тварям.

— Этого стоило ожидать, — заметил я.

— Это бесчеловечно! — Рескер хлопнул ладонью по столу. — Поганые вальгардцы заплатят за это сполна, и очень скоро, клянусь!

— Что-нибудь слышно о герцоге Джарли?

— Ничего. Люди, с которыми я разговаривал в Набискуме и прочих городах, не очень-то расположены говорить о происходящем. Все перепуганы последними событиями.

— Это все новости?

— Нет, я самого главного не рассказал. В Набискуме я встретился с одним человеком, который иногда продает мне ценную информацию. Дорого берет, правда, но его сведения всегда очень ценные и точные. Так вот, он рассказал мне одну интересную новость. В резиденции командора Звездного Ордена Луки Валленхорста несколько дней назад прошло тайное совещание, на котором присутствовали сам король Готлих, прибывший на нее из Вортинора, Валленхорст, главный королевский Псарь, несколько магов и маршал Хаген. Обсуждались многие вопросы, но еще, — тут Рескер как-то странно на меня посмотрел, — ты был объявлен врагом Вальгарда номер один.

— Это честь для меня, — ответил я и постарался улыбнуться, хотя внутри у меня все похолодело. — Значит, мне надо быть осторожнее, только и всего.

— Я это сказал потому, что ты, как говорит Холавид, ищешь некоего де Клерка.

— Ты что-нибудь знаешь о де Клерке?

— Да.

— Йес! — воскликнул я, сжав кулаки. — Наконец-то! Выкладывай.

— Герольды Ордена объявили несколько дней назад во всех крупных городах Брутхаймы, что Орден схватил изменника по имени Вильям де Клерк и его спутницу, и теперь они доставлены в прецепторию Ордена в Вальфенхейме, — тут Рескер извлек из сумки у себя на поясе помятый и надорванный листок бумаги и подал мне. — Взгляни сам.

Я взял бумагу. Это было написанное от руки объявление, видимо, сорванное с какого-нибудь столба или церковной двери — на обратной стороне листа были следы клея и прилипшие щепки:

Всем друзьям Вальгарда! Я, командор Лука Валенхорст, сообщаю всем верноподданным его величества короля Готлиха, что смутьян и изменник, известный как Вильям-бард или Вильям де Клерк, долго скрывавшийся от правосудия, а также его спутница-ведьма, схвачены в одном из городов Брутхаймы и заключены под стражу в крепости Вальфенхейм. Доброму подданному короля Готлиха, указавшему убежище поименованных злодеев, выплачена награда размером в три тысячи полновесных золотых риэлей и пожалована королевская грамота, пожизненно освобождающая от всех налогов и повинностей.

Если кому известно о местонахождении врага Вальгарда, святой веры и государя, беглого раба, опасного чернокнижника, колдуна, убийцы и государственного изменника, известного как Кириэль Сергиус, прозванного Повелителем кошек, ваш священный долг рассказать об этом Звездоносцам. Тот, кто укрывает названного преступника, разделит его судьбу. Награда за поимку презренного Кириэля Сергиуса — двенадцать тысяч риэлей.

— Уже двенадцать тысяч, — сказал я, возвращая бумагу Рескеру. — Еще недавно было десять.

— Я думаю, это ловушка, — сказал Рескер. — Орден знает, что ты ищешь де Клерка и пытается сыграть на этом. Странно, что они огласили новость о поимке де Клерка буквально сразу после того, как был убит Вечный. Мне кажется, их главная цель не де Клерк, а ты, drannac.

— Если это ловушка, то очень неуклюжая, — ответил я. — Вряд ли Орден думает, что узнав о поимке де Клерка и Вероники я брошусь их спасать и сам приду к ним в лапы. Нет, тут что-то другое. Знать бы наверняка, захватили они их на самом деле, или же просто блефуют!

— Их могут казнить, — заметил Рескер.

— Нет, — ответил за меня Холавид. — Не казнят. Пока Кириэль не попал к ним в руки, де Клерку ничего не угрожает. Они его даже беречь будут. Но я почему-то думаю, что де Клерк свободен и где-то прячется.

— И мне надо его найти, — подытожил я.

Холавид и Рескер уставились на меня, как на ненормального.

— Да-да, — продолжал я. — Именно де Клерк ключ ко всему. Если он погибнет или в самом деле будет схвачен этими псами, все будет кончено. Надо найти его и… и мою знакомую и доставить в безопасное место. Например, сюда.

— Да, хороший план, — Холавид с иронией посмотрел на меня. — Жаль только, неосуществимый.

— Я думаю, у нас есть только одна возможность разузнать о том, что происходит на самом деле в Брутхайме, — сказал я. — И это я могу попробовать сделать. Не сидеть же мне в Лиден-Муре до седой бороды! Но сначала попробуем такую штуку. Рескер, ты можешь помочь мне со одной затеей?

— Все, что в моих силах, Повелитель кошек, — развел руками брутхаймец.

— Тогда за дело. Холавид, у тебя найдется перо, чернила и листок бумаги?

За полчаса мне удалось составить вот такой вот текст. Признаться, я ощутил немалое удовлетворение, когда прочел его своим собеседникам:

Всем жителям Брутхаймы!

Я, Кириэль Сергиус, Ллэйрдганатх, тот, кого преступный Орден и вальгардские захватчики объявили своим врагом номер один, имею честь сообщить следующее всем добрым людям Брутхаймы:

— я жив, здоров, нахожусь в безопасном месте и полон решимости продолжить борьбу за освобождение этой страны от вальгардских головорезов и фанатиков из Звездного Ордена:

— я утверждаю, что Валенхорст, главарь шайки, именующей себя Звездным Орденом, бессовестно лжет, утверждая во всеуслышание, что человек по имени Вильям де Клерк схвачен Орденом и находится в заключении. Орден не представил никаких доказательств того, что это так. Кроме того, я утверждаю, что де Клерк — честный и добрый человек, талантливый бард и поэт, — не является ни смутьяном, ни изменником. Вся его вина перед Орденом лишь в том, что он говорил и говорит людям правду. Если Орден и в самом деле, как утверждается в его лживых объявлениях, расклеенных по городам и весям Брутхаймы, схватил де Клерка и его спутницу, пусть вальгардцы назовут имя этой самой спутницы. Дело в том, что я знаю ее ИСТИННОЕ имя и разоблачу любую ложь, которую Орден попытается выдать за правду.

— наконец, я во всеуслышание заявляю, что все разговоры о причастности Сестер Ши и народа Саратхана к нападениям оборотней на людей в Пограничье, являются клеветой и ложью. Это Орден и его прислужники Псари выводят и используют людей-волков для своих грязных целей, и Орден же, стремясь замести следы своих чернокнижных деяний, преследует и убивает ни в чем не повинных людей, объявляя их колдунами и ведьмами, повелевающими оборотнями. Все это делается для того, чтобы запугать людей и заставить их принять власть захватчиков и управляющей ими зловещей нежити, известной как Вечные. Впрочем, заявляю во всеуслышание, что одного из Вечных я собственноручно прикончил в подземельях города Роэн-Блайн. Если вальгардцы и Орден смогут опровергнуть мои слова, пусть сделают это, а я посмотрю, как у них это получится.

С любовью ко всем добрым и честным людям,

Кириэль Сергиус, слуга богини Алиль и истины.

— О, да ты менестрель не хуже де Клерка! — восхитился Холавид, когда я прочел свое обращение. — Отлично сказано. Теперь награда за твою голову станет еще выше.

— В моем мире это называется идеологическая война. Я хочу, — добавил я, обращаясь к Рескеру, — чтобы в ближайшие дни копии этого текста появились по всей Брутхайме. Это возможно?

— Я и мои друзья сделаем это с величайшим удовольствием, — ответил Рескер, забирая у меня бумагу. — Хотел бы я взглянуть на рожи Валенхорста и прочих вальгардских собак, когда они это прочитают.

— Отлично. А я за это время попробую сделать одно крайне важное дело. Есть еще один человек, с которым я обещал встретиться. Очень мне кажется, что исход начавшейся войны зависит от него не меньше, чем от Вильяма де Клерка.

— И кто же он? — в один голос спросили меня Рескер и Холавид.

— Милорд Джарли. Новый герцог Роэн-Блайна, человек, которому есть что терять и за что отомстить вальгардцам. И я знаю, как его найти.

Глава вторая

Уитанни не одобрила моей идеи. Ей совершенно не понравилось все, что я ей сказал.

— Уитанни лльяр-а-лайн ау ллеу нойн д» маар дханнан фьенн, — заявила она мне, яростно сверкая глазищами. — Ллеу аирр тарньянн фруарр!

— Да все я понимаю, — сказал я самым примирительным тоном. — Ты боишься, что меня могут схватить. Считаешь я что я поступаю глупо. Но у меня нет выбора. Мне надо найти этого человека. Вспомни, мы же обещали ему.

— Ллеу аирр кьяртр! — Уитанни от переизбытка гнева даже ножкой топнула. — Най хенна!

— Нельзя? Можно, киса моя ненаглядная, нужно. Мы сидим тут уже неделю. Вальгардцы заявляют, что схватили де Клерка. Понимаешь, что это означает? Я никогда — слышишь, никогда! — не смогу вернуться домой. А мне как-то не улыбается сидеть в вашем мире всю жизнь. Надо Вику найти.

— Вика айн-на трианн, — губы у Уитанни задрожали, глаза заблестели, — ейен Уитанни но фрайн буамм?

— Да нет же! — Я решил, что обнять и поцеловать мою гаттьену будет самым лучшим решением. — Ты мне очень дорога, лапа моя. Но и Вику я не могу бросить. Она моя сотрудница, я несу за нее ответственность. Это будет подло и по-свински, если я не выручу ее. Так что не ревнуй и успокойся. Давай лучше подумаем, как мне лучше добраться до Айи.

— Уитанни гайн айр ллеу, — тут же заявила гаттьена.

— Ни в коем случае! Все ищейки Ордена, вся вальгардская сволочь отсюда и до Вортинора ищет человека, путешествующего в компании красивой молодой женщины. Ты будешь привлекать слишком много внимания к нам, уж прости. Один я быстрее проберусь в Айи, узнаю все о лорде Джарли и тут же вернусь в Лиден-Мур.

— Най хенна! — упрямо повторила Уитанни. — Ней гаен мир Уитанни.

— Тогда я буду просто сидеть вот тут, — я, всерьез рассерженный таким упрямством, сел на табурет посреди шатра и положил руки на стол. — Как чурка с глазами. Нравится тебе? Вот так буду сидеть и не двигаться. Стану математическим нулем, никчемным элементом мироздания. Радуйся, ты своего добилась.

— Ллеу… ллеу вьенн грирр! — выдохнула гаттьена мне в лицо и выскочила из шатра. Наверное, не захотела, чтобы я видел ее слезы. Вообще, когда доводишь до истерики существо, способное в одиночку расправиться с десятком хорошо вооруженных воинов, это круто. Но я не учел одного — Уитанни не только гаттьена, она еще и женщина. Причем искренне любящая меня, как ни самонадеянно это звучит.

— Поссорились? — Даэг ан Грах заглянул в шатер. — Кажется, я знаю, что ты ей сказал, мальчик. Не хочешь, чтобы она шла с тобой в Айи?

— Уважаемый, не надо меня мальчиком называть, — ответил я. — Я и так чувствую себя никчемным сопляком.

— Ты и есть сопляк, уж прости, — эльф вошел, опустился на табурет напротив меня. — То, что тебе удалось прикончить Вечного, ровным счетом ничего не значит. Просто тебе повезло. В следующий раз удача может от тебя отвернуться.

— Что ты предлагаешь, Тейо? Сидеть тут и ждать, когда де Клерка зажарят на костре эти крысы? Упустить последний шанс спасти ваш мир, Веронику и самого себя?

— Я предлагаю тебе Знание. То, без чего твоя дальнейшая война с Орденом будет делом безнадежным. Уж поверь, все, с чем ты сталкивался до сих пор — лишь начало, самая верхушка громадной горы. Звездный Орден слишком могущественен, нельзя его недооценивать. А ты собрался воевать с ним в одиночку. Благоразумно ли ты поступаешь, drannac?

— Я не собираюсь воевать с Вальгардом один. Есть Джарли, он поможет. Есть народ Саратхана, ты, сестры Ши наконец. Неужели все вместе мы не одолеем этих мерзавцев?

— Должен сказать тебе одну очень важную вещь, парень. Когда-то твой отец был так же самоуверен, как ты. Он считал, что те начальные знания, которые я ему дал, способны помочь ему в любой ситуации. Но дело обернулось совсем иначе. Когда Вильям вернулся в свой мир, чтобы нести созидательную магию Слова, он столкнулся с силой, очень похожей на Звездный Орден вальгардцев — с могущественной организацией, которую в вашей истории называли инквизицией. И де Клерк испугался. Он бежал обратно в наш мир, и с той поры для нас началась пора несчастий и испытаний. А Вильям де Клерк был обречен вечно оставаться в ловушке, в которую сам себя загнал.

— Тейо, я не понимаю одного. Де Клерк родился в 14 веке, но живет и здравствует до сих пор. И невероятным образом он оказался моим отцом — значит, он все-таки смог проходить через Омайн-Голлатар. Как такое возможно?

— Ничего невероятного в этом нет. Если бы ты знал историю де Клерка, ты бы все понял сам. Когда-то он изменил свою судьбу. Я рассказывал тебе, какое впечатление произвел на меня ваш мир, когда я впервые попал в него. Нам, Aer Cedruadh, детям Элодриана, было горько и больно от мысли, что разумные существа вынуждены жить в таких нечеловеческих условиях, убивать друг друга, прозябать во тьме и невежестве. Де Клерк должен был стать светочем, человеком, несущим благотворное волшебное Слово. Сеятелем, разбрасывающим семена, которые неизбежно дали бы свои всходы. Но он не справился со своим Предназначением. Он испугался. Его возвращение в наш мир привело к проникновению в Элодриан Духа Разрушения из вашего мира и ко всем тем бедствиям, которые продолжаются и поныне. Де Клерк знал о своей ответственности, о том, к чему привела его ошибка. И он сумел убедить Сестер Ши дать ему возможность еще раз вернуться в свой мир, чтобы запечатать однажды открытые врата. Он решил прожить жизнь смертного человека и никогда больше не возвращаться в Элодриан. И тогда Сестры позволили ему попробовать напиток из растения лигрох. Это была моя вторая ошибка.

— Почему же? Вы дали человеку шанс все исправить.

— Увы, от де Клерка теперь ничего не зависело. События стали развиваться независимо от него. Его дар Слова ничего не мог изменить. Во второй раз он попробовал пойти по однажды выбранному пути — тогда его звали Франсуа Вийоном. Но хоть его искусство было велико, де Клерк не смог запечатать врата между мирами.

— Так, — сказал я, пораженный словами Даэг ан Граха, — так вот почему ничего не известно о судьбе Вийона! Считается, что он просто бесследно исчез, а тут…

— Во второй попытке прожить свою земную жизнь де Клерк звался Вильямом Шекспиром, — невозмутимо продолжал эльф. — Он почти сумел реализовать свой путь. Но его сломало тщеславие. Мир, который окружал его, сильно изменился благодаря магии Элодриана, и таланты перестали быть редкостью. И хотя де Клерк сумел сделать очень многое, он не выполнил главной своей задачи, не сумел окончательно закрыть врата миров. Он снова оказался здесь, в нашей реальности.

— Замечательно, — я ощутил чувство какой-то сумасшедшей веселости, слушая невероятные речи эльфа. — А в свой очередной визит на Землю кем был мой папаша? Сталиным, Махатмой Ганди, Львом Толстым?

— Он стал твоим отцом. Простым человеком с простой судьбой. Он сам сделал свой выбор, и Сестры Ши его приняли. Никакого творчества. Вспомни своего отца — он писал стихи? Сочинял музыку или песни? Писал картины?

— Нет. Он был простым научным сотрудником в провинциальном НИИ.

— То есть самым заурядным человеком. Так де Клерк пытался обмануть судьбу, предназначившую ему роль Носителя Слова. Роль, которая в итоге обернулась бы для него славой и великим самопожертвованием. Но де Клерк не хотел приносить себя в жертву. Он слишком любит жизнь. Я не могу осуждать его за это.

— И что было потом?

— Де Клерк в очередной раз стал искать возможность вернуться в Элодриан. Он уже знал, что прежние Омайн-Голлатар разрушены, а я перестал быть их Хранителем.

— Но как так получилось, что ворота исчезли, а Дух разрушения продолжал действовать?

— Потому что он уже вполне освоился в нашем мире. Прежний Элодриан перестал существовать. Дозор Белого Мага, мое творение, оказался на землях Вальгарда. Тогда де Клерк стал искать способ воспользоваться единственным открытым порталом — в Чертогах Сестер, в Нильгерде. Он упросил Сестер дать ему последнюю попытку. У него появилась мысль: вернуться в свой мир, разыскать и передать нам те копии книг Азарра, которые он в свое время написал.

— А смысл?

— Де Клерк решил, что если уничтожить любую связь между нашими мирами, то весь ход событий можно вернуть к начальной точке, а именно к тому моменту, когда английский менестрель бежал от инквизиции в Элодриан. Это было правильное решение. Видимо, де Клерк в ходе своего очередного возвращения в вашу реальность узнал нечто очень важное, что делало бы возможным такое изменение событий.

— Да, я помню, я однажды слышал от мамы, что отец работал в лаборатории, где занимались исследованиями физики времени, — я поднял на ан Граха ошалевший взгляд. — Черт, все сходится! Но что же ему помешало?

— Орден. Во время своего возвращения в Элодриан де Клерк узнал, что Орден разыскивает его. Портал в Белом Дозоре был неактивен, но де Клерк решил с его помощью попасть в Нильгерд, чтобы действовать наверняка.

— Постой, Тейо, есть одна неувязка. Я читал письмо де Клерка… моего отца, которое он оставил своему приятелю в Белом Дозоре. Там он пишет, что сумел открыть проход в совершенно неизвестную ему реальность. Но ведь он совсем недавно в ней жил, как же так?

— Каждый переход через Омайн-Голлатар — это своего рода новая смерть и новое рождение. Вспомни, что случилось с тобой — ты оказался в теле Эрила Грегана и не сразу обрел самого себя. То же самое случилось и с де Клерком. Учти, что кем бы он ни становился все эти долгие годы, он был прежде всего самим собой, человеком по имени Вильям де Клерк.

— А Сергей Москвитин был всего лишь фантомом, — вздохнул я. — Странно все это. Но теперь ты видишь, Тейо, как мне важно найти этого вашего гения?

— Вижу. И с самого начала видел. Но тебе нужно подготовиться к этим поискам. Между тобой и де Клерком стоит Дух разрушения. Сможешь одолеть его?

— С вашей помощью — пожалуй.

— Тебя не так просто испугать. Что ты знаешь о Магии Смерти, drannac?

— Ничего. И знать ничего не желаю, если честно.

— А зря. Это главное и самое мощное оружие наших врагов, последователей Айтунга. Смотри сюда, — ан Грах взял в руки приставленную к центральному столбу шатра лопату и что-то прошептал. Черенок лопаты на моих глазах позеленел, покрылся тонкой живой корой, дал побеги, пару секунд спустя эти побеги покрылись почками, а те, в свою очередь, раскрылись в молодые свежайшие листья. — Это очень простое заклинание, и любой начинающий маг моего народа смог бы проделать то же самое. Но даже мне не под силу сделать так, чтобы эти листья завяли.

— То есть, ваша магия не может приносить боль и смерть?

— Верно, drannac. В этом ее главное отличие от магии Айтунга, магии Снежной Ночи и Холода, Белого колдовства. Волшебство Элодриана всегда было связано с жизнью и красотой. Вот почему Дух разрушения так быстро проник в наш мир — он попросту не встретил достойного отпора.

— А Огненные эльфы, те, кто населял Арк-Альдор?

— О, их магия была как раз основана на силах Разрушения. Ты что-нибудь знаешь о Рунных Печатях?

— Ничего, — признался я.

— Вся жизнь моего народа от начала веков была связана с магией рун. Их всего двадцать четыре, две руны символизируют каждый из месяцев годичного цикла и, соответственно, два начала — мужское и женское. Зимний сезон Моргас был связан с рунами, имеющими сакральное значение «холод» и «надежда», весенний Юннас — с рунами «любовь» и «цветение», летний Сандрас — с рунами «свет» и «мрак», осенний сезон Фолас — с рунами «дождь» и «урожай». Поэтому любая магическая практика начиналась с изучения тайного смысла рун и их воздействия на мир. Например, используя печать руны «джеро», мистически связанной с дождем, можно повелевать элементальной стихией Воды. Вот, погляди, — Даэг ан Грах вытянул перед собой узкую морщинистую руку и сделал в воздухе замысловатый знак. Вслед за движением его руки оставался светящийся серебристый след, и я увидел повисшую в воздухе призрачную фигуру, напоминающую перевернутую букву «Ф». Затем эльф что-то произнес нараспев, и созданная им руна засверкала каплями воды, пролилась на пол тонкими струйками, напитав землю. — Если я захочу, я могу вызвать дождь, который напоит растения и даст плодородие. Но я не могу при помощи Рунной Печати вызвать град, который прибьет посевы и погубит их. В этом сила и слабость нашей магии. Любая из двадцати четырех рун имеет свой магический эффект, а умение сочетать эти руны в комбинированных Печатях дает возможность использовать очень сильные заклинания. Некоторые из них в принципе могут иметь боевое назначение, но только в том случае, если на мага направлено чуждое враждебное заклинание. Так действует, например, твой посох, дарованный тебе Алиль. Когда ты рассказал мне, как отражал с его помощью испепеляющие шары ифрита, я сразу понял, в чем дело. На оковке твоего посоха отчеканена руна «бар», мистическое значение которой — «Противодействие». Самое удивительное, что ты, не зная основ Айле-Хлуад, нашей древней магии, интуитивно догадался о том, как можно эффективно использовать вражескую боевую магию против того, кто ее использует. Ты обратил оружие врага против него самого. То же самое случилось с Вечным в Роэн-Блайне, перстень, подаренный тебе Темным, только усилил эффект Рунной Печати. Но твой посох не всегда поможет тебе. Есть разновидности Магии смерти, которых он не остановит — например, заклинания Школы Ледяной Души. От них способны защитить только Рунные Печати высшего порядка, когда используются защитные свойства сразу нескольких рун.

— Все это для меня слишком сложно.

— Это действительно сложно — вначале. Когда-то я был совсем юным учеником мага, и мне все это казалось ужасной тарабарщиной. Но если желаешь, я могу тебе кое-что показать, — Ан Грах встал с табурета, аккуратно поправил свою одежду. — Пойдем на свежий воздух. Попробую дать тебе урок прикладной магии. Надо же когда-то начинать играть в серьезные игры!

* * *

О, брат Кирилла свет Сергеич, как интересно развиваются события! Еще недавно ты считал себя героем, прикончившим мерзкую нежить, которая тут всех держала в страхе и считалась непобедимой. А оказывается, все дело не в тебе, а удачном стечении обстоятельств. И я на самом деле не Гудвин Великий и Ужасный, а обычный дилетант, который без Уитанни и волшебных подарков от благоволящих мне эльфов давно бы уже стал кормом для орденских оборотней. И все мои подвиги на самом деле были только прелюдией к настоящей битве — той, в которой без помощи Даэг ан Граха мне не обойтись.

Кстати, старый эльф упорно не желает, чтобы я называл его Тейо. Видимо, прежнее имя напоминает ему о каких-то очень тяжелых воспоминаниях. И воспоминания эти, как я сильно подозреваю, связаны с моим папашей.

Однако, то новое, что я узнал о Вильяме де Клерке, просто поражает воображение. Этот де Клерк просто Вечный Жид какой-то. Бессмертный менестрель, мелькнувший в истории человечества под именами Вийона, Шекспира и еще Бог знает кого. А какой у меня повод гордиться собой — я вроде как сын Шекспира получаюсь! Ага, дети лейтенанта Шмидта в чистом виде. Но так говорит старый эльф. Может, де Клерк приврал ему насчет своих реинкарнаций, людям творческим вообще свойственно иногда пофантазировать.

А если это правда? Тогда родословная у меня — закачаешься….

А еще понять бы мне смысл дела, из-за которого я попал в эту реальность. Теперь, когда я кое-что узнал о книгах Азарра, мне еще непонятнее интерес господина Маргулиса к этим книгам. Если я правильно понял Тейо, де Клерк по памяти переписал эти книги еще в 14 веке, после своего первого возвращения из Элодриана в свой мир — и бежал от инквизиции в такой спешке, что бросил их. Или не бросил, а оставил намеренно, в расчете, что если с ним случится что-нибудь, эти книги прочитают? Блин, аж башка пухнет от догадок.

Предположим все так, как я думаю, и господин Маргулис пожелал заполучить эти таинственные книги не только потому, что они есть памятник старины глубокой и стоят кучу денег. Возможно, он лучше других осведомлен об истинном, мистическом характере этих книг. Раньше я мог только подозревать это, но теперь, когда я знаю многие подробности (полагаю, еще далеко не все!), я почти уверен в своих выводах. Постой, постой…

Что там Вероника накопала в сети по поводу родителей Маргулиса? Отец моего работодателя, Михаил Иосифович, работал в КБ «Пламя» — была такая режимная контора в моем родном городе Н-ск до перестройки. Черт, но ведь и мой отец, Сергей Москвитин, там работал до того самого момента, когда они с мамой разошлись, и отец уехал в Москву за хорошей жизнью! Мне тогда было лет десять, то есть это был тысяча девятьсот восемьдесят второй год, именно тогда проект отца, как он говорил маме, закрыли в связи с его бесперспективностью. Правда, отец Маргулиса умер задолго до того, как отец начал в этом КБ работать, но это не имеет никакого значения. Опять можно предположить, что папа каким-то образом продолжил исследования Маргулиса-старшего и…

И получил некую информацию о том, как можно изменить ход времени и спасти Элодриан.

А если пойти еще дальше, детектив Москвитин? Если допустить, что этот самый секрет Маргулис-старший в свое время каким-то образом узнал именно из манускриптов де Клерка? Наивный и восторженный менестрель прочел книги Азарра буквально, а Маргулис, — или кто-то еще, — сумел расшифровать их мистическое содержание и узнал правду? Даэг ан Грах говорит, что каждая из рун содержит еще и мистическое значение, и можно в качестве рабочей версии принять то, что Михаил Иосифович Маргулис, ученая голова, сумел докопаться до истинной сути таинственных книг Изначальных. Понял, что рукописи де Клерка, которые всегда считались просто чернокнижием, на самом деле всего лишь копии волшебных книг другого мира, прочитал их правильно, так, как надо?

И все это приводит меня к тому, что Маргулисы, отец и сын, тоже связаны с Элодрианом. Они как зеркальное отражение меня и отца. Только этим объясняется то, что Маргулис нанял именно меня, а не другого детектива.

Интересно…

Стоп, но тогда возникает вопрос — если старший Маргулис видел эти загадочные тексты, читал их, то почему у Маргулиса-младшего их нет? Или тут дело в каких-то государственных секретах, о которых я просто не знаю?

Все эти вопросы надо приберечь на потом, когда я встречусь с господином Маргулисом в моей реальности. И вот тут он молчанием от меня не отделается. И премией в пять тысяч долларов тоже. А пока у меня и без этого полно забот. И первая из них — это Уитанни.

Я вижу, что моя гаттьена все больше и больше привязывается ко мне. Всегда считал, что кошки не отличаются преданностью и постоянством, но, видимо, я ошибался. Если я что-нибудь понимаю в любви, то это любовь. Я вижу ее в глазах Уитанни, слышу в ее голосе, в том, как она ведет себя, когда мы вместе. Мне кажется, она пытается сделать все, чтобы я увидел в ней не оборотня, а женщину. И я не могу этому сопротивляться. После всего, что мы пережили, после катакомб Роэн-Блайна, она для меня — самое родное и близкое в этом мире существо. И все призрачнее становится барьер, который отделяет эту привязанность от любви, причем, как я все чаще чувствую — взаимной.

А это означает для меня только одно: я не хочу и не буду рисковать жизнью Уитанни даже во имя самых благородных целей. Пусть люди сражаются и умирают, но это чудесное существо должно жить. Я так решил. Как говорят в армии — принимаю огонь на себя?

Вот и сейчас, сижу я в шатре, ломаю себе голову над разными загадками, а моя мурлыка лежит на постели и делает вид, что спит. На самом деле кокетничает: то так повернется, то так раскинется, то ножку вытянет — мол, глянь, какая я вся из себя красивая! А ведь красивая, до боли в глазах. Да я только за то весь этот гребаный Орден порву, что они таких красавиц убивали.

Рано утром придет старый ан Грах и снова будет учить меня магическим кунштюкам. Сегодня я выучил аж четырнадцать рун и научился чертить их рукой в воздухе. Правда, свечения нет никакого, но эльф доволен моими успехами. А пока надо поспать. Забыть обо всем и поспать. Чувствую, надо пользоваться этой тишиной и этим безмятежным покоем, пока есть такая возможность.

Надо насладиться тишиной перед боем…

Глава третья

— Готов начать? Отлично. Соберись, сосредоточься, выброси из головы все лишнее. Думай только о Силе. О том, что ты можешь сотворить невозможное. Глаза закрывать не надо — ты должен видеть цель. Выпрямись, дыши ровно. Посох возьми за середину в левую руку — да, вот так. Хорошо. А теперь вытяни перед собой правую руку, раскрой ладонь. Вон тот камень — он будет твоей целью. Приготовься. Готов?

— Да, Даэг.

— Запомни, друг, твоя рука не должна дрожать. Движения должны быть естественными и легкими, как… как у художника, когда он пишет кистью. Теперь аккумулируй энергию на кончиках пальцев. Думай о Силе. Освободи свой внутренний заряд. Ты должен ощутить тепло в кончиках пальцев. Чувствуешь?

— Да, кажется, чувствую.

— Не кажется, ты должен быть уверен в каждом слове и каждом жесте! Раскрой пальцы, сделай их веером. Да, вот так. Думай о Силе. Поверни раскрытую ладонь к камню. Представь, что ты и камень связаны невидимой пуповиной. Смотри на камень, внимательно, изучи его, замечай все его свойства — цвет, форму, положение в пространстве. Попробуй ощутить его плотность, его температуру. Думай о камне. Он для тебя сейчас — центр всего мироздания. Так, а теперь черти в воздухе руну «Джель».

— Даэг, что-то не так. Тепло в пальцах исчезло.

— Конечно, ты дернул рукой, создавая руну, и Печать не сработала. Я же сказал тебе — движения должны быть плавными, непрерывными и уверенными. Давай еще раз. Вот, отлично, я увидел световой след. Но заряд Силы в твоих пальцах слишком мал. Сосредоточься, соберись. Смотри на камень. Черти руну. О, уже лучше. След более четкий, но свечение должно быть стабильным. Аккумулируй Силу. Она должна пульсировать на кончиках твоих пальцев. Смотри на камень. Отлично, я вижу блеск в твоих глазах! Черти руну! Отлично, drannac. Сделай шаг назад и посмотри на свое творение.

— Ух ты, черт! Она светится!

— Я же говорил, все у тебя получится. Но твоя магическая энергия невелика, поэтому Сила Печати будет действовать всего несколько мгновений. Надо успеть воспользоваться этим сроком, чтобы запечатать заклинанием цель. Опусти руку, пусть мышцы немного отдохнут.

— А посох мне зачем держать?

— Он твой щит и твоя страховка. Ты всегда должен быть вооружен. Если заклинание по каким-то причинам не подействует, примени против врага дополнительное оружие. Но ты должен верить, что справишься с противником только Запечатыванием. Готов?

— Да.

— Начали… Так, отлично. Не сгибай руку, она должна быть прямой, как копье. Черти руну! Великолепно! А теперь, пока свечение не исчезло, говори мне, что чувствуешь.

— Камень… Он холодный и шершавый. Я будто коснулся его рукой. И я ощущаю, что он мне полностью подвластен. Я могу сдвинуть его с места, могу оставить в покое.

— Это все?

— Да.

— Плохо. Ты забыл, о чем я тебе говорил. Руна «Джель» имеет мистическое значение Контроля над любой сущностью, даже призрачной. Ты должен не просто прочувствовать предмет, который запечатал этой руной. Ты должен обезвредить его, или сделать дружественным себе. Смотри, я сейчас покажу тебе кое-что… Аглайр!

Молодой эльф, сидевший на пеньке недалеко от шатра, немедленно встал и подошел к нам.

— Taen a vord Arccwe, qwen, sulain ad muin! — велел юноше ан Грах и повернулся ко мне. — На всякий случай отойди в сторону. Аглайр, сделаешь на счет «три».

Аглайр поклонился, встал в позицию, поднял длинный лук, натянул тетиву. Старый маг вытянул перед собой руку и безупречно четким движением начертал в воздухе похожую на двузубые вилы руну «Джель».

— Три!

Я невольно вздрогнул, когда щелкнула тетива. Стрела, казалось, летела прямо в лицо Даэг ан Граху, но в каком-то полуметре от эльфа нырнула вниз и зарылась в снег.

— Ступай, Аглайр, — велел лучнику ан Грах. — Видишь, я контролировал стрелу. Поэтому она не смогла бы причинить мне вред.

— И я так смогу?

— Возможно. Давай продолжим. Соберись, сосредоточься, выброси из головы все лишнее. Думай только о Силе…

* * *

Лес был полон миллионами звуков и запахов. Я мог уловить тихий шелест крыльев пролетающей между кронами совы и журчание далекого родника под сугробами, ощущал терпкий мускусный запах следа, оставленного пробегавшей через тропу полевкой. Я видел в темноте, и, хотя картинка была нечеткой, похожей на слегка смазанную черно-белую фотографию, я отлично различал каждую деталь в окружающей меня чаще.

Ветер на мгновение окреп, донес до меня тот запах, который я почувствовал уже давно, но теперь моя цель была гораздо ближе. Потом я услышал скрип снега под копытами моей будущей добычи. Осторожно и медленно, как ледокол, взламывающий льдины, я пополз по снежной девственной пелене, и мои шаги были беззвучны, словно поступь призрака. Впереди, за стволами сосен и черным плетением кустов, показалась большая овальная поляна, на которой двигалось несколько темных силуэтов.

Расстояние еще велико, надо подобраться ближе, чтобы не дать косулям не единого шанса. Я выбрал ту, что стояла слева от меня — молодая самка с красивым пятнистым узором на спине. Ее тепло, которое я мог чувствовать даже на расстояние в пятьдесят метров, слабее, чем тепло прочих косуль — животное чем-то ослаблено, может быть, зимним недоеданием. И она стоит ко мне задом, роясь в снегу и лишь изредка поднимая красивую маленькую голову, при этом ее влажные бархатные глаза мерцают в темноте лесной ночи зелеными огоньками. Ближе… еще чуть ближе. Еще несколько крадущихся мягких беззвучных шагов вперед, и можно атаковать.

Ближняя ко мне косуля вздрогнула всем телом, рванулась с места — то ли и впрямь учуяла мое приближение, то ли сработал какой-то инстинктивный механизм, — и все маленькое стадо бросилось врассыпную. Но мое тело уже распрямилось в броске, как до предела сжатая и отпущенная тугая пружина. Сквозь снежную пыль, сквозь бурелом, я понесся многометровыми прыжками к намеченной жертве, чувствуя, как туманит мой разум дикая, первобытная, кровожадная ярость охотника, настигающего добычу.

Косуля заметалась по поляне, попыталась уйти от меня резким скачком влево, в орешник, но я разгадал ее хитрость, прыгнул, впервые подав голос — и моя правая лапа опустилась точно на круп животного. Задние ноги косули подломились, она упала, и я услышал ее крик, полный смертельного ужаса. Милосердие охотника — убить жертву быстро: ударив косулю всем телом, я сбил ее в снег и схватил зубами за мягкое пахнущее мускусом горло. Горячая кровь обожгла мне язык, хлынула в глотку, словно кипящая смола, заставила затрястись, задрожать, еще глубже запустить клыки в теплую живую плоть, сжать челюсти до судороги — и рвануть, ломая шею. Громко треснули позвонки, косуля вздохнула совсем по-человечески и обмякла: жизнь покинула ее в мгновение ока, будто вылетела вон с этим последним предсмертным вздохом.

Когда бившая меня дрожь немного утихла, я потащил косулю по своему следу обратно, на холм, с которого я спустился в ночной лес для охоты. Сегодня все обитатели Лиден-Мура полакомятся свежим мясом, а я…

Я сдал очень нелегкий экзамен. Никогда не думал, что у меня это получится.

— Все, оставь ее, Кириэль, — раздался в моем сознании голос Даэг ан Граха. — Достаточно.

— А? — Я огляделся и понял, что нахожусь в своем шатре, который за последние полчаса не покидал ни на миг. Старый эльф смотрел на меня с одобрением.

— Все получилось? — сказал он.

— Я убил косулю, — сказал я и растерянно улыбнулся. — Вернее, не я, а Уитанни, но я как бы тоже…

— Отлично, друг мой, теперь ты понимаешь, как действует рунная Печать, созданная при помощи руны «сафр» или Руны Уподобления. Если ты сумел войти в сознание Уитанни, значит, заклинание сработало так, как надо.

— Орденские Псари тоже этому обучены? — спросил я, вспомнив, как Лёц из Виссинга разговаривал со мной через Грима.

— Увы, многое из того, что мы знаем и умеем, известно и Ордену. Я вынужден тебя разочаровать, Кириэль — Псари гораздо лучше тебя владеют магией Уподобления. Ты сумел стать частью Уитанни лишь потому, что гаттьена сама по себе порождение магии, и ее мана все это время подпитывала тебя. Для магов Ордена такая подпитка ни к чему, они тренируют свою Силу годами, а то и десятилетиями. Поэтому вильфинги им полностью подконтрольны, а вот ты вряд ли подчинишь себе живое существо до конца и на длительное время.

— Но ведь Уитанни меня слушалась, Даэг.

— Конечно, ведь она добровольно связала свою судьбу с твоей…Но не буду ворчать. Ты молодец. Завтра продолжим осваивать руну «тэль», вот с ней придется попотеть. Отдохни немного. После такой отличной охоты всегда полезно восстановить силы.

* * *

Руна «Джель». Знак, напоминающий латинскую букву V, или астрологический знак Овна. Теперь я знаю, что она позволяет контролировать предметы, познавать их свойства на расстоянии. Печать руны Джель может отразить брошенный в меня камень или вражескую стрелу. Кроме того, она дает способность телекинеза, запечатав ею предмет, можно его передвинуть и даже бросить во врага.

Руна «Сафр». Изящная и прихотливая, изогнутая змейкой. Трудная руна для начертания, но благодаря ей я могу входить в сознание живых существ и управлять ими.

Руна «Болг», похожая на наконечник копья. Ее Печать даст мне возможность исцеляться за счет жизненных сил противника.

И, наконец, руна «Тэль» — последняя из четырех рун, которые я могу использовать. Для всех прочих рунных Печатей моя магия слишком мала, так говорит Даэг ан Грах.

— Ты должен думать только о результате своего действия, — сказал он мне. — О том, что у тебя должно получиться. И помни, что сила Печати зависит от количества твоей магии. Ты со своей магией можешь использовать за один раз только одну Печать. Опытный маг способен кастовать заклинание Печати Тэль трижды. Тебе придется отдыхать и восстанавливать силу, если ты захочешь повторить заклинание.

— Я понял. Я готов.

— Прекрасно. Для того, чтобы использовать печать Тэль, ты должен сначала кастовать на себя первую изученную тобой руну — Джель. Ты должен познать свойства своего тела. Черти руну Джель и обрати взор внутрь себя!

Я выполнил приказ ан Граха, и мне стало невыносимо жутко. Кирилл Москвитин перестал существовать. Мое тело стало просто набором элементов, упорядоченных неведомой мне силой. Кровь, кости, мышцы, нервы, бесконечные переплетения сосудов, жил, сухожилий, блестящие пластины хрящей — и в этом царстве органики заключена, как в тюрьме, крохотная сияющая искорка, моя душа.

— Теперь знак Тэль! — загремел в сознании голос эльфа. — Быстро!

Я подчинился. Черные сетки сосудов, темно-красные нити мышц, белый перламутр костей — все стало тускнеть перед моим взором, таять и расплываться. Искра-душа засияла ярче, будто выплыла из багрового тумана, образованного испарениями плоти, осветила мое сознание и прояснила его. Теперь я мог четко ощущать реальность — я видел сидевшего на табурете и улыбающегося мне эльфа, освещенные пламенем коптилки стены шатра, поставленное в углу оружие. Но чувство тела исчезло. Глянув на свои ноги, я увидел лишь едва заметные туманные контуры, будто сотканные из слоистого серого дыма.

— Я… невидим? — сказал я, ошеломленный открытием.

— Почти невидим. Твое тело потеряло свои материальные качества и уподобилось окружающей тебя части пространства.

— Это невероятно!

— Вот поэтому враги называют нас Дети Тумана или Прячущимися в Тенях. Печать Тэль — единственное боевое заклинание в арсенале нашей магии. Оно использовалось магами школы Айле-Хлуад для борьбы с чудовищами в самый ранний период истории Элодриана. Древние твари чувствовали нашу плоть и кровь, и мы научились избавляться от нашего тела, чтобы незаметно подкрасться к монстру и покончить с ним. Я обучил ему эльфов Холавида, и это очень помогает им сражаться с дханнанами.

В ногах между тем появилось покалывание и жжение, будто я их отсидел, эффект Печати заканчивался. Горячая волна пошла вверх, к животу и к плечам, фейерверком вспыхнула в голове. Я снова обрел свое тело. Ощущения были самые чумовые.

— Сильно! — сказал я, вытерев ладонью пот со лба.

— Запечатав себя Печатью Тэль, ты сможешь не только скрыться от врага, но и проходить сквозь препятствия, например сквозь тонкие деревянные стены, — продолжал ан Грах. — Бестелесность имеет массу преимуществ, но есть пара больших недостатков. В этом состоянии нельзя сражаться. Чтобы использовать обычное оружие или другие Печати, тебе придется снять с себя знак Тэль, или дождаться, когда закончится его действие. Кроме того, Печать Тэль требует для своего применения слишком большое количество магии, и ты не сможешь еще какое-то время применять другие заклинания. Помни, Кириэль, что оборотни в фазе зверя могут чувствовать тебя, даже когда ты невидим — они видят твою ауру, ее никакими заклинаниями не скроешь. Поэтому дханнаны постоянно таскают этих зверюг с собой. Но главное — во время действия Печати Тэль ты очень уязвим для заклинаний Школы Ледяной Души. Вражеский маг способен легко захватить твою душу, помни об этом. Как ты чувствуешь себя?

— Гораздо лучше, — я действительно чувствовал необыкновенный прилив сил и какую-то совершенно детскую радость. — Даже не представлял, что такое возможно.

— Ага, и хотел идти сражаться с дханнанами, не зная всего этого! — хмыкнул ан Грах. — Больше я ничему не смогу тебя научить, друг. Чтобы научиться магии Рун в полной мере, надо быть Aer Cedruadh, Изначальным, а не человеком. У тебя есть возможность повысить свое магию в разы — для этого следует выпить напиток лигрох. Он даст тебе большое количество маны, но ненадолго, учти это. Зато теперь у тебя есть хоть какие-то шансы выжить.

— Ты все время пугаешь меня, ан Грах. Зачем ты это делаешь?

— Затем, чтобы ты понял, мальчишка, что происходит, — эльф сердито сверкнул глазами. — Так уж получается, что твоя жизнь теперь принадлежит не только тебе. В тебе наша надежда. Твои победа или поражение — жизнь или смерть для моего народа. Дханнаны сильны, очень сильны. Они соединили древние знания Элодриана с искусством убивать, привнесенным из вашего ужасного мира. И это искусство совершенствуется с каждым днем. Еще недавно дханнаны использовали примитивное оружие из скверного железа и мягкой меди, теперь у них есть вооружение из стали и метательные устройства, использующие силу огня. Что они применят против нас завтра, я боюсь даже представить.

— Танки и атомную бомбу, — сказал я не столько ан Граху, сколько самому себя и добавил: — Ты все время говоришь о Школе Ледяной Души. Что это такое?

— Я мало знаю о ней, drannac. Но одно могу сказать точно — она смертоносна, как и все, что привнес в наш мир Дух разрушения. Дханнаны извратили многие наши магические школы, использовали их как средство порабощения и уничтожения. Школа Ледяной Души связана с возникновением Ордена Белой Звезды: по легенде, когда сыновья Айтунга начали завоевание мира, у каждого из них был свой личный маг-советник, потому что без магии победить сверхъестественных врагов было невозможно. Потом Айтунг стал повелителем Дня и Ночи и взял себе титул Ллоейн-ан-Нахтар, его сыновья стали Вечными божествами дханнанов, а маги выбрали себе другой удел. Они добровольно отказались от бессмертия, чтобы не уподобиться Вечным. Внутри Звездного Ордена есть тайная верхушка из двенадцати боевых магов, которых называют Белыми Монахами. Вот они-то и пользуются магией Ледяной Души. Они убили в себе человеческое, отказались от чувств и эмоций, а всю свою духовную силу направили на овладение магической мощью. Помнишь слова, начертанные на знаменах Айтунга: «Снежная белизна помыслов, Алая Кровь, Великая сила клинков»? Слово Завета, которое знает каждый дханнан и следует ему. Белые Монахи следуют первому завету, они чисты и холодны, как снег, и беспощадны как зимний холод. Их магия смертоносна, как дыхание зимы, поскольку она рождена ледяными душами, в ней сила Вечных и самого Айтунга. Ты должен был почувствовать ее мощь, когда встретился с Вечным в катакомбах Роэн-Блайна.

— Я учту это, Даэг. Даже не знаю, как тебя благодарить.

— Это я должен тебя благодарить. Холавид рассказал мне про сумрачную сталь.

— Это не моя заслуга. Так решил последний из Огненных, он и передал мне секрет.

— Знаешь, о чем я подумал сейчас? Ты делаешь удивительные вещи, даже не понимая этого. Когда-то Изначальные были единым народом, потом произошел раскол, и Огненные Ши стали нашими врагами. Теперь пришло время примирения. Слишком поздно, но пришло. То, что Тхан ха-Григг, последний из них, передал тебе это кольцо и секрет древних клинков, и есть знак такого примирения?

— Что-то мне от твоих слов грустно стало, Тейо.

— Не называй меня Тейо. Он умер, потому что совершил то, что погубило наш мир. Теперь я пытаюсь исправить его ошибку, искупить вину, которой нет искупления. Но, может быть, я ошибаюсь?

— Ты ошибаешься, — сказал я. — Мы найдем де Клерка, и все встанет на свои места, вот увидишь.

— Да? — Эльф улыбнулся горькой улыбкой очень старого и очень разочарованного человека. — Вот когда это случится, тогда сможешь называть меня Тейо. Моим настоящим именем.

Глава четвертая

Вот и пришла в земли Колдомании настоящая зима. Снежная, чистая, морозная, пахнущая свежестью. От отрогов гор Доль-Кригиан и до Вокланских пустошей земля покрылась снегом, и этот пейзаж еще больше напоминает мне Россию.

Я ушел из лагеря Лиден-Мур на рассвете. Даэг-ан-Грах, Зендра и Холавид провожали меня. Накануне Даэг долго пытался меня отговорить от путешествия в Айи, но я решения не изменил.

— Подумай сам, — говорил я эльфу, — сейчас, когда большая война началась, вам нужны преданные друзья. И не найти народу ши лучшего союзника, чем герцог Джарли. Я должен встретиться с ним, я обещал. И еще, я обязательно должен найти де Клерка и Веронику.

— Вижу я, что тебя не переубедить, — старый маг обреченно развел руками. — Хорошо, я не буду настаивать. Поступай, как знаешь. Но, прошу тебя, обещай мне три вещи.

— Какие?

— Во-первых, будь осторожен. Никому не доверяй и старайся передвигаться не по трактам, а по проселочным дорогам. Лучше сделай крюк, но не рискуй столкнуться с орденскими охотниками на большой дороге. Путешествуй только днем, а на ночь ищи надежное укрытие. Уитанни будет все время рядом с тобой, но она не всегда сможет тебя защитить. Кроме твоей бьенагат, у тебя есть еще один могучий союзник — огонь. Всегда разводи по ночам костер. Он защитит тебя от тварей, приходящих из тумана.

— Я не хочу, чтобы Уитанни меня сопровождала. Я велел ей оставаться тут.

— Она не послушается тебя, drannac. У тебя нет власти удержать вдали от себя любящее сердце.

— Но я же Повелитель кошек! Уитанни обязана меня слушаться.

— Да, ты Лэйрдганатх. И я знаю, что ты очень дорожишь ей. Но Уитанни жрица Алиль и служит тебе, выполняя волю богини и повинуясь зову души. Ты не сможешь отговорить ее. Девушка действительно сильно привязана к тебе, Кириэль. И она будет тебе очень полезна. Ее сила и ее магия защитят тебя в любой битве — с людьми, с призраками, с тварями из Тумана.

— Что это за твари?

— Мы не знаем, что они из себя представляют. Может быть, это какая-то злобная нежить, может, существа, порожденные черной магией Ордена. Они появились в наших землях вместе с пришельцами с Севера. Вальгардцы пытаются убедить людей, что Зло, приходящее из тумана, порождено магией ши. На самом деле это не так. Приходящие из тумана твари не трогают вальгардцев, но уносят жизни их рабов и тех несчастных, кто отваживается бежать через Пустоши в Саратхан. Есть только одна вещь, которой они боятся — открытый огонь. Он смертоносен для них. Если бы твоя магическая Сила была больше, я бы выучил тебя заклинанию Огненной Атаки, но Магия Пламени тебе, увы, недоступна.

— Открытый огонь? — Я сразу вспомнил все, что видел в замке Гальдвика, вспомнил, что говорила мне бедняжка Эльгит о зле, приходящем из туманов. — А камень крови Дракона?

— Он дает тепло и свет, северные чудовища боятся его эманации, если камень достаточно велик, но огонь все же эффективнее. Я нарисовал для тебя вот это, — Даэг вручил мне пергамент с подробным планом той части Саратхана, который вальгардцы называли Колдоманией, земель, лежавших к югу и западу от Доль-Кригиан вплоть до границ с Вальгардским королевством. — На карте отмечены все дороги и древние святилища ши. Ты уже видел такие на Вокланских пустошах. Там есть каирны со священными камнями: старайся останавливаться на ночлег именно в этих местах. Магия камней хоть немного защитит тебя от тварей из Тумана.

— Ты говорил о трех вещах, — напомнил я, поблагодарив старика и спрятав карту в свою сумку.

— Во-вторых, — и это очень важно для меня, — если найдешь де Клерка, возьми с него обещание встретиться со мной. Я знаю, что он задумал. Он хочет добраться до Нильгерда и там убедить Сестер еще раз позволить ему пройти единственным уцелевшим порталом Омайн-Голлатар. Но сперва я должен поговорить с ним. Если отыщешь де Клерка, приведи его сюда, в Лиден-Мур.

— Хорошо, Даэг, я попробую убедить его. А третья вещь?

— Мне тяжело это тебе говорить, но скажу — постарайся не предать нас.

— А вот этого ты мне мог бы не говорить! — ответил я, несколько озадаченный и рассерженный словами старого эльфа. — Я уже выбрал свою сторону в этой войне. Это мой выбор, и я не изменю ему.

— Отрадно это слышать. Прости, что я позволил усомниться в твоей решимости и твоем мужестве. Давно мне не встречались люди, похожие на тебя. Пойдем, Холавид и его воины тебе кое-что собрали. Все это тебе очень пригодится.

Даэг говорил правду: втайне от меня Холавид и его эльфы приготовили мне массу приятных подарков. Во-первых, полный комплект теплой меховой одежды, от сапог и перчаток до великолепного мехового плаща, который можно было использовать и как одеяло. Саратханские ши оказались искуснейшими меховщиками: сработанные ими вещи были очень теплыми и прочными и при этом почти ничего не весили. Уж не знаю, как они так обработали меха. Во-вторых, Даэг и отрядный лекарь Уларэ снабдили меня отличным набором снадобий и ингредиентов для приготовления лекарств. В моей сумке, вдобавок к набору хирургических инструментов, с которым я когда-то начал свои скитания по этому миру, появились порошки и мази, помогающие от ран и раневой горячки, ушибов, язв, простуды и прочих недугов. Мне было не совсем понятно, зачем они это сделали, ведь я всегда мог исцелить любого больного прикосновением посоха Алиль, но Даэг прояснил ситуацию.

— Пользоваться целительной силой посоха без нужды не следует, это привлечет ненужное внимание, — сказал он. — Снадобья помогут тебя исцелять больных так, как это делают обычные знахари. Не стоит прибегать к магии ши, если нет особой необходимости.

Это было резонно, и я понял, что мои остроухие друзья предусмотрели решительно все. В придачу к лекарствам я получил немного провизии на первое время — копченое мясо, соль и клубни квашедара, — и большую флягу с эльфийским самогоном, настоянным на травах, очень полезным и нужным напитком в холодное время года. А вот оружия мне даже не предложили. Собственно, оно мне было ни к чему — Магия Запечатывания рунами и мой посох были хорошими аргументами при встрече с любым негодяем или какой-нибудь тварью. Плюс Уитанни, ее сила, когти и клыки. Так что ни в луке, ни в мече, ни в кинжале я не нуждался.

Но больше всего меня тронул подарок, который сделала мне Зендра. Когда все остальные дары уже были вручены мне и я, растроганный и обрадованный таким вниманием, горячо благодарил моих друзей, девушка протянула мне красивый расшитый бисером кошелек, который можно было носить на шее, как торбу.

— Я хотела вышить для тебя на этой сумке блатанну, древний знак единения с миром, чтобы он отгонял от тебя зло и придавал чистоту твоим помыслам, — сказала Зендра, подавая мне свой подарок, — но дедушка отговорил. Злые глаза увидят на тебе знак ши и поймут, кто ты. Поэтому я вышила всего лишь свои любимые цветы. Я хочу, чтобы ты взял этот кошелек на память обо мне.

— Ох, Зендра, если бы ты знала, как я не хочу с тобой прощаться! Но и сидеть тут дальше мочи нет. Так что… — тут я сделал паузу, чтобы не сказать чего-нибудь лишнего. — Спасибо тебе, милая. Как говорите вы, эльфы — yascar!

— Yascar tuin ve`la drannac, — ответила мне Зендра с улыбкой, которая показалась мне печальной. — Тебе спасибо, чужеземец. Ты дал нам надежду, и этого мы никогда не забудем.

Я очень хотел обнять и поцеловать очаровательную эльфийку, но в двух шагах от меня стояла Уитанни, и я сдержался. Не стоит делать такие вещи на глазах моей гаттьены.

Итак, я покинул лагерь Лиден-Мур, в котором провел почти месяц, и по заснеженной горной дороге отправился в путь. До подножия хребта меня сопровождал Аглайр, один из лучников Холавида, а дальше мы с Уитанни пошли вдвоем. Было холодно, но погода была ясная, солнечная, и красота вокруг меня была такая, что дух захватывало.

— Хорошо-то как! — вздохнул я, сбросив с головы капюшон и подставляя лицо солнечному свету. — Жаль, лыж у меня нет. В такой день и по такому снежку на лыжах самое то. А, Уитанни?

— Ллеу айн фьерр гуамм, — промурлыкала гаттьена, глядя на меня искрящимися глазами. — Солайн-лларр!

— Конечно, идем дальше. С тобой, киса, хоть к черту на завтрак!

Судя по карте, дорога, по которой мы шли, через пару поприщ должна была вывести нас к большому тракту, проложенному через эту равнину еще в незапамятные времена. Если идти этим трактом и делать в день километров двадцать-двадцать пять, то через три дня я окажусь на землях Брутхаймы. Места тут совершенно пустынные, и вряд ли орденские охотники тут частые гости. Если и стоит кого-то опасаться, так это зверья и этих, из Тумана.

А с ними мы с Уитанни справимся. Плевое дело.

* * *

Никогда бы не поверил что я, человек двадцать первого века, способен на такие первобытные штуки, как ночевка в зимнем лесу при морозе в десять-двенадцать градусов ниже ноля (точно не могу сказать, термометров в мире Элодриана пока что не изобрели). Между тем, две ночи пришлось поспать совершенно по-дикарски.

Рецепт для всех путников от Кирилла Москвитина: оказавшись зимой в лесу, выройте в снегу глубокую яму, разведите рядом с ней костер, желательно с подветренной стороны, чтобы дым не доставал, поешьте плотненько, выпейте пару глотков чего-нибудь покрепче для согрева, а потом устраивайтесь в яме на ночлег в обнимку с вашим персональным оборотнем, а яму накройте вашим плащом, оставив пару отдушин для дыхания. Я провел так две ночи, и вот что скажу — ни разу за последние двадцать лет я не спал так сладко и спокойно. И тепло, и безопасно. И все благодаря Уитанни.

На третий день пути погода начала портиться. Мороз спал, но зато пошел сильный снег, и идти по тракту стало тяжелее. Уитанни в своем человеческом облике начала явно уставать, да и у меня ноги болели с каждым пройденным километром все сильнее. Немного успокоило меня то, что, поднявшись по дороге на какой-то плоский холм, мы увидели в долине за холмом несколько избушек, окруженных забором — то ли ферму, то ли факторию.

— О, наконец-то! — обрадовался я. — Теперь хоть узнаем, куда пришли.

— Ллеу ньярр-найн а туата, — сказала Уитанни каким-то нехорошим тоном. — Уитанни фарр тира драннак. Мелай-на брана муин.

Я понял мою кошечку — она почувствовала запах людей, и это ей не нравилось.

— Конечно, тут есть люди, — сказал я, показав на хутор в долине. — Топаем туда, котюлечка. Горячая еда и информация именно то, что мне сейчас нужно.

Уитанни не стала спорить, но очень скоро я убедился, что она была права. Спускаясь по глубокому снегу с холма в долину, я увидел впереди на дороге какие-то темные продолговатые пятна. Когда мы подошли ближе, то увидели торчащие из сугроба у обочины дороги почерневшие и обглоданные кем-то человеческие руки и ноги.

— Тааааак, — протянул я и полез в сумку за флягой, чтобы выпить и избавиться от охватившего меня неприятного озноба. — И что это все значит?

Очень быстро я разбросал руками рыхлый снег, засыпавший трупы, и увидел пять тел, лежавших в ряд. Трое стариков, двое мужчин и женщина, и двое детей — девочка лет семи и совсем еще крошечный младенец-мальчик. Все они, кроме завернутого в рогожу младенца, были совершенно голыми — кто-то снял с них всю одежду. Смотреть в их застывшие искаженные лица без содрогания было невозможно.

— Господи ты Боже! — выдохнул я. Ноги у меня разом ослабли, захотелось сесть, но я подумал, что если сейчас сяду, то встать уже не смогу. — Это еще что такое?

На телах не было ран или увечий, кроме следов звериных зубов и птичьих клювов. Мертвецы выглядели истощенными до предела — кожа да кости, ребра торчат так, что едва не прорывают посиневшую тонкую кожу. Яснее ясного, что несчастные просто замерзли. И кто-то забрал с покойников одежду. Или же их намеренно выгнали на мороз голыми? Похоже, ответ на эту страшную загадку следует искать впереди, на ферме.

Вблизи хутор выглядел необитаемым и давно заброшенным — забор покосился, крыша избы завалилась набок, в соломенной кровле зияли огромные дыры. Окна были заколочены досками.

— Аей, — сказала шепотом Уитанни, показав на дом. — Уитанни фарр тира драннак ваиррр.

— Люди? В доме есть люди? — Признаться, я ожидал услышать что-то подобное. — Отлично, сейчас познакомимся с ними.

Дверь избы, низкая и сколоченная из неструганных досок, была заперта изнутри. Я несколько раз ударил в нее посохом, но внутри было тихо. Если бы не слова Уитанни, я бы усомнился, что в избе кто-то прячется. Но гаттьена не могла ошибаться.

Видимо, моя настойчивость возымела эффект. Я услышал тихие осторожные шаги за дверью, а потом испуганный женский голос спросил, кто стучит.

— Откройте, — сказал я. — Я знахарь, иду в Роэн-Блайн. Не бойтесь, я не причиню вам никакого вреда.

— Знахарь? — Я услышал громкий вздох. — Двенадцать Вечных, вы знахарь?

— Да, именно так. Откройте же!

Внутри началась какая-то возня, дверь дрогнула, послышался стук — видимо, сидельцы приперли дверь изнутри чем-то тяжелым. Потом дверь открылась, и я увидел грязную, закутанную в невообразимое тряпье женщину с больным исхудавшим лицом и расширенными, окруженными темными кругами глазами.

— Господин знахарь! — Женщина всплеснула руками, лицо ее задергалось, на глазах заблестели слезы. — Боги, да вас сама судьба нам послала. Входите же!

Мы с Уитанни вошли в зловонный полумрак, который едва рассеивал свет костра в очаге посреди дома. Вокруг костра сидело пять человек, одетые в лохмотья — мужчина, две женщины и два ребенка, мальчик и девочка. Увидев меня, они встали и начали униженно кланяться.

Разглядывая их, я заметил еще одного обитателя странного дома — он лежал за костром на досках, покрытых соломой. Проникшая в избу следом за мной и Уитанни волна холодного воздуха достигла лежащего, и он начал надрывно кашлять. Видимо, этот человек был болен.

— Кто вы? — спросил я, понимая, что сейчас услышу что-нибудь нехорошее.

— Мы из Ланли, господин знахарь, — ответила та самая женщина, что пустила нас в дом. — Деревня есть такая… была.

— Была?

Женщина не ответила. Прочие тоже молчали, старались не глядеть мне в глаза.

— Послушайте, — сказал я, — я нашел на дороге несколько мертвецов. Они лежат там, выше по склону. Их раздели и бросили умирать на морозе. Там есть даже младенец. Может, объясните мне, что за хрень тут творится?

— Господин, господин! — Старший из мужчин, мрачно сверкнув глазами, шагнул ко мне. — Клянусь, мы не виноваты в том, что они умерли. А одежду мы забрали, признаю, но уже потом, когда бедняги умерли. Им она не нужна, а нам надо выжить.

— Что с вами случилось?

— Я бы не хотел об этом говорить, господин знахарь, — совсем уж недружелюбно ответил мужчина. — Ни к чему вам, господам хорошим, знать о наших простецких горестях.

— Жаль, что вы не хотите рассказать мне правду, — я шагнул к лежавшему на соломе человеку, присел, коснулся его лба. Это был юноша лет двадцати, и он был в сильном жару. — Он что, болен?

— Это мой сын Жано, — всхлипнула женщина, открывшая нам дверь. — Он простудился.

— Немудрено, — ответил я, порадовавшись, что этому мальчику я наверняка смогу помочь. — Простудился, так вылечим.

— Погоди, господин хороший, — мрачный мужчина навис надо мной, как скала, готовая обрушиться мне на голову. — Платить у нас нечем.

— Матис, что ты говоришь? — воскликнула женщина.

— Я к тому, что лекари без платы вошь с головы не снимут, — заявил мужчина. — Нечем нам платить, господин хороший.

— А кто сказал, что я плату возьму? — ответил я. — Нечем, так нечем, не больно и хотелось. А парню помочь надо, он горит у вас весь.

— Это…это ты правду говоришь? — Матис схватил меня за локоть. — Ты ему поможешь?

— Чем смогу, помогу. И твоего позволения не спрошу, приятель.

— Я…ты прости меня, господин. — В колеблющемся свете костра я мог видеть, как побледнело лицо мужчины. — Я ведь…

Жано вновь закашлялся. Кашель был сухой, лающий, нехороший, и хоть я медик еще тот, но почти не сомневался, что у парнишки самая настоящая пневмония. Да и еще и жар такой, что хоть чайник на лоб ставь.

Для отвода глаз я вытащил флягу с самогоном, налил несколько капель в крышку, а сам аккуратненько положил свой посох на землю так, чтобы окованный золотом конец посоха коснулся тела парня. Приподняв голову больного, я влил ему в рот самогон, отчего Жано вновь начал кашлять. Подмигнув Уитанни, я завинтил пробку, убрал флягу в сумку и сказал:

— Ну вот, теперь подождем немного. Так кто же вы такие?

— Мы из Ланли, господин.

— Это я уже слышал. Вас что, вальгардцы разорили?

— Нет, овцы.

— Овцы? Ты сказал — овцы?

— Это все затея нашего высокого лорда Хинтена, господин лекарь. Осенью, когда закончился сбор оброка, он сказал нам, что мы ленивые свиньи, и что денег с оброка ему не хватит даже не булавки к камзолу. А посему принял он решение — все наши участки, пашни и огороды забрать под пастбище. Его управитель заказал брегендским торговцам доставить в поместье высокого лорда тонокорунных овец. Целое стадо. А высокий лорд Хинтен сказал нам, что оставит из всех своих вилланов только двести душ, чтобы они у него работали на этой… как ее… мухоктуре.

— Мануфактуре? — поправил я. — А остальные?

— Остальным велено было убираться с земель высокого лорда, — ответил Матис: губы у него дергались, глаза блестели. — Восемьдесят девять семей было в Ланли, всех высокий лорд велел выгнать. Пришли его солдаты и заставили нас уходить подобру-поздорову.

— И куда?

— А этого нам никто не сказал, господин хороший. Куда хошь, туда ступай. Мир — он большой, всегда найдется две сажени земли на могилку взрослому и сажень для ребятенка. Так нам высокий лорд Хинтен сказал, чтоб ему… Вот и ушли мы, на зиму глядя. Кто куда. Оставаться в Брутхайме мы не могли.

— Это почему?

— А закон теперь такой вышел. Без земли и без хозяина нет крестьянина. Все, у кого земли нет, либо в армию Вальгарда должны идтить, либо на принудительные работы наниматься, а коль откажешься, так сразу вне закона тебя объявют. А для тех, кого вне закона объявили, дорожка одна — на шибеницу.

— Это твоя семья? — Я показал на людей, продолжавших безучастно сидеть у огня.

— Моя. Все, кто выжили по дороге.

— А те, наверху?

— Дядька мой, сосед Филас с женой, их внучка Шарлин, — тут Матис сделал паузу, чтобы овладеть своими эмоциями. — И самый младший мой, Тома. Так мы их и оставили на дороге. Хоронить сил не было. Не дошли они самую малость.

Мне было нечего сказать. И еще — этот мрачный крестьянин, с таким стоическим спокойствием рассказывающий мне историю уничтожения своей родной деревни и гибели своих близких, добавил очень важный штрих к картине происходящего. Итак, сначала мы имели варваров-завоевателей и обращенное в рабство местное население. Потом в Элодриане появились классические феодальные отношения. Совсем недавно я узнал, что тут начали применять огнестрельное оружие. А теперь мне говорят, что местные лорды начали то, что в школьном учебнике истории называлось загадочным словом «огораживания». Ту самую штуку, с которой когда-то в Англии началась эпоха капитализма. Вот так-то, Дух разрушения принимает все новые и новые обличия. Новый Элодриан вступил в период первоначального накопления капитала. История моего мира повторяется здесь, причем события развиваются с устрашающей быстротой. Очень бы хотелось ошибиться, но, похоже, такими темпами скоро дойдет черед и до пулеметов, броненосцев, концентрационных лагерей и газовых камер…

— Мама! — вдруг подал голос лежавший на соломе Жано.

Женщина немедленно бросилась к нему, обхватила, прижала к себе, и я услышал ее плач. Матис тоже бросился к сыну, прочие поскакивали на ноги и окружили нас плотным кольцом. Подняв посох, я как бы мимоходом пощупал лоб парнишки — он был холодный и в испарине. И мне стало так радостно на душе, даже словами не передать.

— Чародей! — воскликнула женщина, глядя на меня восторженными глазами. — Волшебник! Да мы за тебя, господин лекарь…

Мне почему-то было неприятно слышать эти излияния благодарности. В сущности, я ничего сам не сделал. Это магия исцелила парня, а не я. Уитанни поняла мои чувства и так громко и зловеще зашипела, что женщина сразу замолчала и испуганно уставилась на нас, продолжая прижимать к груди сына.

— Мальчик выздоровеет, — сказал я, чувствуя на себе внимательные взгляды этих людей. — Что будете дальше делать?

— В Саратхан пойдем, — ответил за всех Матис. — К ши пойдем. Лучше быть рабами у ши, чем у этих сволочей.

— У ши нет рабов. Запомните это. Они вам не враги. Все, что про ши говорят вальгардцы и Орден — гнусная ложь. Так что правильные у вас планы. Идите в Саратхан.

— А ты, господин лекарь, идешь в Брутхайму?

— Да.

— Не шел бы ты туда. Там сейчас горе и смерть кругом.

— Я должен.

— Горевать мы будем, если такого человека убьют, — сказал Матис. — Святой ты человек, господин лекарь, убогих пожалел. Век у тебя в неоплатном долгу будем.

— Да уж, не забудь про этот долг. И я себе на посохе зарубку сделаю, чтобы не забыть. Но только ты долг можешь сразу мне вернуть, да еще с процентами. Позволь нам с компаньонкой моей погреться тут немного, — сказав это, я сел у огня и протянул к пламени руки. — Холодновато снаружи, да и устали мы. Пустишь на ночлег? А я с вами едой поделюсь.

Матис только поклонился. Я видел, что он потрясен, но подтрунивать над беднягой не стал.

— Ну, вот и ладушки, — сказал я. — Соломы тут много, как-нибудь разместимся. Не «Хилтон», конечно, но получше будет, чем в лесу. Да, Уитанни? Организуешь нам что-нибудь пожевать?

— Йенн, ллеу найар, — ответила моя киса, и это означало, что ничего не имеет против моего предложения.

Глава пятая

Уитанни вернулась быстрее, чем я ожидал, еще до того, как совсем стемнело — и принесла двух зайцев, которыми немедленно занялись женщины. Лица крестьян сразу повеселели, предвкушение сытного ужина захватило их полностью. Даже сумрачный Матис, казалось, растаял, наблюдая, как женщины обдирают и потрошат заячьи тушки, стремясь побыстрее приготовить из них жаркое. А еще он был удивлен.

— Как же ты смогла поймать зайцев голыми руками? — спросил он Уитанни.

Моя киса ничего не ответила, только состроила очаровательную лукавую гримаску. Чтобы у Матиса не возникло ненужных подозрений, я решил пояснить, что и как.

— Уитанни полукровка, — сказал я. — Ее отец был ши, а мать крейонкой. Оттого дар охотника у нее в крови.

— И все равно чудно, — Матис покачал головой.

— Скажи мне, Матис, — обратился я к крестьянину, — вам кто-нибудь встречался по дороге?

— А как же, видели, господин лекарь. Наемников видели. Столкнулись с ними у Забытой делянки, это полдня пути на восток. Хвала Вечным, не тронули они нас. Да и что с нас взять, горемык?

— А что, могли тронуть?

— Могли, господин лекарь, могли, — Матис аж в лице изменился. — Но верно не до нас им было. Похоже, в Айи они спешили.

— Айи? А далеко ли отсюда Айи?

— День пути на восток, господин лекарь.

— Хорошая весть, — сказал я. — Там наверняка услуги лекаря понадобиться могут.

— Не шел бы туда, господин лекарь. Наемники люди опасные. Никогда не знаешь, что у них на уме. Коли они и в самом деле в Айи пошли, можешь натолкнуться там на них.

— А с чего ты взял, крейон, что мне наемники страшны? — спросил я самым беззаботным тоном. — Может, я вальгардцам лучший друг?

— Может быть, да только вольным головорезам плевать, кто кому служит и кто кому друг. Истинное бедствие они для всех. Мы, когда от Ланли сюда пробирались, пуще тварей сумеречных их боялись. Ни за что могут убить.

— Вас же не убили.

— Так на то воля Вечных была, — ответил Матис и положил ладонь себе на сердце. — Молитвы наши дошли до них, защитили Вечные нас. Но у тебя есть то, что может их соблазнить.

— Мои микстуры?

— Она, — Матис глазами показал на Уитанни. — Охочи эти ребята до красивых баб. И деньги за нее можно хорошие выручить на торжище в Самере или Блиболахе.

— А поблизости наемников не видел?

— Нет. Может, и шатались они поблизости, да только здесь не показывались.

— Ну-ну, — сказал я.

У меня появилось сильнейшее желание тут же, не дожидаясь утра, отправляться в путь, но я помнил, что сказал мне на прощание Даэг. Ночные прогулки по этим местам не самая лучшая затея. Вторая моя мысль была об Уитанни, и гаттьена угадала ее.

— Нае ньяр-нуинн, Лэйрганатх, — шепнула она. — Уитанни деарн драан ан нуир буам.

Я понял ее — гаттьена сказала, что и после заката может сохранять человеческий облик. Слова Уитанни меня успокоили и немного удивили. Я, оказывается, почти совсем не знаю, на что она способна. Как бы то ни было, мои волнения понемногу улеглись, и я, усевшись на постеленный на солому плащ, наблюдал, как веселые крестьянки, вполне, казалось, забывшие о своих недавних страхах и страданиях, пристроили над огнем насаженные на деревянные лучины куски зайчатины, какими глазами смотрели на жарящееся мясо дети, и подумал, что люди в любом из миров остаются людьми. Сейчас у этих обездоленных людей были пусть плохонький, но кров, и еда, а больше им ничего не было нужно.

— Остался бы я на этой ферме, — сказал Матис задумчиво. — Хорошая ферма, земли огорожено много и дом добротный. Починить его, и живи себе в радость. Да только боюсь, хозяева могут вернуться и выгнать нас. Куда тогда пойдем?

— Ты же вроде говорил, что в Саратхан собрался.

— Истинно так, господин лекарь. Не про нас эта ферма и эта земля, так что пойдем к ши на поклон.

— Поешьте, господин лекарь, — мать Жано с поклоном вручила мне порцию заячьего шашлыка.

Мясо было жесткое, плохо прожаренное и несоленое, но крестьяне уписывали его с жадностью сильно изголодавшихся людей, и я мог их понять. Еще недавно я был одним из них, вилланом по имени Эрил Греган. Интересно, как там поживает моя названная сестрица Бреа? Очень мне захотелось при случае заскочить в деревню Донбор и посмотреть, как живет эта славная девушка…

Но сначала надо встретиться с Джарли. Просто необходимо встретиться.

— Слеар-аен Лэйрдганатх, — сказала мне Уитанни. — Еейен уарр ллеу айнр Уитанни мрарр та-нуин рирр.

— Да, я действительно хочу спать, — признался я.

Устроившись поудобнее на расстеленном плаще, я заложил руки за голову и закрыл глаза. Еще какое-то время я прислушивался к тому, о чем говорят сидевшие у костра беженцы, а потом мысли у меня стали путаться, и я заснул. Крепко и хорошо.

* * *

Разбудил меня холод. Стуча зубами, я повернулся на плаще и увидел, что костер погас и дом пуст. Семья Матиса куда-то исчезла, но самое странное — Уитанни тоже не было. Дверь была распахнута настежь.

— Что за…, - начал я и не договорил. Волосы у меня на голове ожили, нахлынул страх. Я услышал стук копыт и всхрапывание коней во дворе фермы.

— Эй, Лэйрдганатх! — сказал кто-то громко и властно. — Пора вставать!

Попался. Это была первая пришедшая в голову мысль. Потом я подумал, что это Матис меня продал. Отблагодарил, каналья. Понял, кто такие мы с Уитанни и позарился на награду. И что мне теперь делать?

У этого сруба только одна дверь. Окна очень маленькие, пролезть в них невозможно. Если попробовать занять позицию в дверях, взять меня будет не так просто. Но ведь эти сволочи возьмут и подожгут дом. Или не подожгут? Какой им прок от обугленного трупа — ведь еще надо доказать потом орденским ищейкам, что это барбекю не что иное, как сам Лэйрдганатх. А попробую-ка я поторговаться…

— Кто вы? — крикнул я, до боли в пальцах сжав свой посох.

— Лука Валленхорст, великий гроссмейстер Звездного Ордена, — последовал ответ.

Если бы я услышал, что со мной хотят поговорить Брэд Питт с Анджелиной Джоли, то удивился бы меньше.

— Что нужно от меня великому гроссмейстеру? — спросил я, всеми силами пытаясь говорить так, чтобы голос не дрожал.

— Я желаю говорить с тобой, Лэйрганатх, — ответил властный голос. — Пока только говорить.

— У нас есть тема для разговора?

— Есть.

— Я тебе не верю.

— Мы могли бы прикончить тебя, пока ты спал. Выходи, не заставляй нас прибегать к силе.

Я осторожно подошел к двери и выглянул наружу. Во дворе широкой подковой, обращенной к дверям дома, выстроились всадники в роскошных стальных доспехах, на великолепных лошадях, покрытых белыми попонами, расшитыми золотыми звездами. И еще два крупных черно-серых вильфинга, которых рыцари удерживали на прочных цепях. Один из всадников держал алый штандарт с драконом. Всадники были в шлемах с опущенными забралами, и только один из них был без шлема. Ветер трепал его седые длинные кудри, серые глаза смотрели на меня с вызовом.

— Я гроссмейстер Лука Валленхорст, — сказал мне всадник с непокрытой головой. — Я долго ждал, когда мои люди отыщут тебя и приведут в Звездный Чертог, чтобы я мог лично побеседовать с тобой. Но ты оказался проворным и хитрым врагом, Лэйрдганатх. Тебе удавалось уходить от моих охотников раз за разом.

— Но на этот раз не удалось, — ответил я, оперевшись на посох. — Прошу вас проявить милосердие, пусть все закончится быстро.

— Если бы я хотел твоей смерти, ты был бы уже мертв, и твоя голова лежала бы в торбе у луки моего седла. Я нашел тебя не для того, чтобы убить. У меня есть к тебе предложение.

— Вот как? — Вот теперь, я признаться, был изумлен по-настоящему. — И чего ты хочешь от меня?

— Когда-то король Хлогьярд сказал: «Не всех врагов следует карать смертью. Иной враг может стать лучшим другом, если правильно обращаться с ним». Я хочу подружиться с тобой, Лэйрдганатх.

— Не понимаю.

— Давай я попробую объяснить, — Валенхорст сделал знак рукой: двое его воинов немедленно соскочили с лошадей и помогли своему командиру спешиться. Поправив белоснежный плащ с золотой восьмиконечной звездой на плече, командор подошел ко мне.

— Как к тебе обращаться? — спросил он.

— Ты называешь меня Лэйрдганатх, гроссмейстер. Называй так и впредь.

— Хорошо. Давай войдем в дом.

Он не сразу начал говорить. Выдержал паузу — возможно, хотел, чтобы я получше прочувствовал важность момента.

— Я знал о твоем появлении с того самого момента, как ты вторгся в этот мир, — наконец, начал Валленхорст. — Глупец Деймон, не догадываясь об истинных намерениях Ордена, помог тебе улизнуть в первый раз. Потом тебя упустили в Норте, затем ты ушел от погони в Томбурке. Даже Лёц оплошал, пытаясь использовать тебя. Но теперь я сам буду говорить с тобой. Мне стоило больших усилий выследить тебя. Разговор будет долгим, так что наберись терпения.

— Как вы меня нашли?

— Мой человек видел тебя в лагере ши близ Лиден-Мура.

— Рескер? Так он твой шпион?

— Ты мой должник, Ллэйрдганатх. Рескер мой слуга, человек, который предан лично мне. Я взял с него слово, что о встрече с тобой он не скажет никому. Я знал, что ты отправишься из Лиден-Мур в Набискум — ведь ты туда собирался? Или ты хотел отыскать беглого герцога Роэн-Блайн?

— Да, хотел, — я понял, что Валленхорст знает обо мне все, и это меня испугало.

— Должен сказать тебе, Лэйрдганатх, что твое воззвание насмешило меня. У тебя хороший слог, и ты умеешь говорить убедительно. Наследственность сказывается.

— О чем это ты?

— Не прикидывайся глупцом, я прекрасно знаю, что связывает тебя с де Клерком. Я знаю, ты ищешь его. Я называю тебя крейоном, но мне известно, что ты не потомок наших рабов. Я не спрашиваю, кто тебя послал в Элодриан и зачем. Однако понимаю, что твои друзья ши рассказали тебе немало интересного о том, как де Клерк тут оказался, не так ли?

— Я ищу не де Клерка. Мне нужна девушка, которая была с ним в последнее время. Это…

— Твоя возлюбленная, или просто компаньонка, или служанка, но не это главное. И ты, и эта девушка, и де Клерк — все вы пришельцы из чужого мира, только попали в него в разное время. Но в отличие от своего….земляка де Клерка, ты принес нам больше вреда, чем пользы. Тем не менее я не гневаюсь на тебя, и вот доказательство, — Валленхорст стянул с руки расшитую кожаную перчатку, снял с пальца золотое кольцо со звездной печаткой и протянул мне. — Возьми это кольцо. Это знак, что Орден в моем лице прощает тебе все твои преступления и прегрешения перед Вальгардом и верой и считает тебя своим другом. Бери!

Это было неожиданно, и я растерялся. Валенхорст сразу заметил эту растерянность.

— Ну, что же ты? — спросил он, продолжая протягивать мне перстень.

— Прежде чем я возьму это кольцо, гроссмейстер, я хотел бы знать, с чего это вдруг Орден так переменил свое отношение ко мне. Я знаю, что меня объявили врагом ордена номер один.

— А ты не понимаешь? Истинная вера не только карает, но и направляет на путь истинный. Тебя сделали врагом Ордена твои заблуждения. Пока ты стоишь на пути Ордена, ты враг. Ты не знаешь истины, потому шел неверной дорогой. Как и де Клерк.

— И какой такой истины я не знаю?

— Наша родина Драганхейм была жестоким миром, но в нем закалялся дух моего народа. Шестимесячная зима, морозы и недостаток пищи заставляли наших предков ценить каждый день, отвоеванный у смерти. Король Хлогьярд сплотил мой народ под знаменем Айтунга, повел на юг, в эти благодатные края. Когда мы, народ Айтунга, пришли в Элодриан, мы увидели, что эта земля прекрасна и плодородна — слишком прекрасна для тех недостойных, кто жил на них. Кем были племена, населявшие Элодриан? Рабами у ши. Эти люди жили в безверии и разврате, бессмысленно и бесполезно, как овцы. Ши, считавшие себя высшими существами, потомками древних богов, создавших Элодриан, принимали за них все решения. Мы принесли в эти земли то, что делает человека человеком — свободу выбора, истинную веру, воинскую доблесть, суровые, но справедливые законы, начертанные самим Айтунгом. Мы разрушили языческие капища, истребили нечестивых магов, изгнали порожденных ши демонов и построили на развалинах новое королевство, в котором не было места темному колдовству и жалкой, недостойной человека расслабленности. Мы принесли в эти земли доблесть, рыцарскую честь, силу и справедливость. А главное, мы принесли этому миру будущее.

— Хороша справедливость! — не выдержал я. — Вы поработили народы, которые жили до вас в полном благополучии. Крейоны были рабами у ши? Пусть так. Но разве вы не оставили их в рабстве? Я сам был рабом, знаю, что говорю.

— Вот именно. Ты был рабом, но не смирился со своей участью. Ты выбрал свободу, сделал свой выбор. И это вызывает уважение даже у твоих врагов. Тот, кто покорно терпит оковы рабства, кроме презрения не заслуживает ничего. Крейоны могли поступить так же, как их соседи-ротвинги — взять в руки оружие и сражаться с нами. Но они предпочли отсиживаться в своих домах, наблюдая, как мы убиваем ротвингов, ничем не помогли им. Можно ли с уважением относиться к такому народу, Лэйрдганатх? Они были покорными рабами ши, остались такими и при нашем владычестве. Разве это несправедливо?

— А как же ши? Их вы тоже согнали с земли, которой они владели?

— Опять же закон войны. Наши боги оказались сильнее демонов ши. С их помощью мы одолели врага. Так устроен мир — побеждает сильнейший. Придет время, и мы окончательно завоюем Саратхан.

— Ну, это вряд ли, — сказал я. — Я знаю, что из себя представляют ваши боги. Лукавишь, гроссмейстер.

— Не тебе судить о Вечных. Их облик внушает страх всякому, кто враждебен нам, но они милостивы к нам, сыновьям Айтунга, и мы знаем это. Наша вера освящена кровью наших предков. Другой мы не хотим, и всякий, кто противится законам Айтунга, будет сметен с лица земли.

— А давай я скажу тебе, что на самом деле случилось, гроссмейстер. Я вижу, ты прекрасно знаешь, что случилось после того, как де Клерк попал в ваш мир. Сам того не желая, он открыл Элодриан для темных сил из нашего мира. И вы, все вы, называющие себя вальгардцами, порождены этими силами. Все, что ты говорил мне сейчас, было и в нашем мире. Прикрываясь красивыми словами о доблести, вере, справедливости, храбрые и мужественные люди вроде тебя тысячами тысяч убивали мужчин, женщин, детей, сжигали города, обращали в рабство целые народы. И всему находилось оправдание. Когда я слышу речи о праве сильного, о воинской доблести, о рыцарской чести, я чувствую запах крови и слышу плач осиротевших детей, гроссмейстер. Я мог бы многое тебе рассказать, но ведь тебя все равно не переубедишь.

— Конечно. Я знаю, что прав. А ты рассуждаешь, как прекраснодушный и наивный мечтатель. Ты представляешь себе прежний Элодриан прекрасной страной, миром красоты и благополучия. Дивные леса, цветущие сады, великолепные города, населенные счастливыми беззаботными людьми, которые наслаждались творчеством и любовью и дружили с волшебными животными, созданными ши для их увеселения! — Валленхорст несколько раз похлопал в ладоши. — Уверен, именно так описали тебе этот мир твои друзья ши. Но все было совсем не так. Этот мир гнил изнутри. Он был поражен страшной заразой, имя которой — потеря смысла бытия. Люди, освобожденные от необходимости борьбы за выживание, от конкуренции, от повседневных тягот, вырождались. Мужчины разучились работать, зарастали жиром и проводили время в пьянстве и азартных играх, женщины превращались в похотливых самовлюбленных сук, готовых на все ради новых удовольствий: сумасшедшие ученые изводили горы бумаги, плодя бессмысленные трактаты, художники, опившись дурмана, рисовали то, что рождало их больное воображение. Эти люди не были в состоянии создать хоть что-нибудь путное. Все свое время они проводили в поисках удовольствий, и единственными их занятиями стали застолье и производство себе подобных идиотов. Опека ши сделала их неспособными ни к труду, ни к сопротивлению. Знаешь, почему восстали ротвинги? Не потому, что у них отняли землю, не потому, что вальгардцы забирали у них скот, женщин, имущество. Король Хлогьярд запретил им варить самогон, и только тогда они восстали. Они не могли жить без своего пойла. Вот каков был мир, в который мы принесли Слово, данное нам де Клерком!

— Де Клерком? — Я не поверил своим ушам. — Что?!

— Именно так, Лэйрдганатх. Де Клерк был первым, кто увидел загнивание этого мира. Он пел этим людям песни о великих воинах, о походах и сражениях, о любви и ненависти, о доблести и чести, о рыцарских подвигах, но они были глухи к его словам. Их интересовали лишь низменные удовольствия. Их слуху были милее похабные истории и застольные песни, а великие баллады де Клерка они были просто не в состоянии понять. Их поняли мы, вальгардцы. Слово де Клерка докатилось до снежных равнин Драганхейма и засверкало во тьме, как путеводная звезда. Так начался великий Исход на юг, наш путь к славе и новому, прекрасному миру. И в этом походе наши воины пели песни де Клерка. Не ожидал?

— Хорошо, допустим, что все обстоит именно так, как ты говоришь. Но почему де Клерк объявлен врагом Вальгарда?

— Потому что он отошел от своего предназначения и пытался скрыться от нас. Нам стоило большого труда отыскать его. Де Клерк и его спутница сейчас находятся в орденской крепости Вальфенхейм.

— И ты можешь доказать это, гроссмейстер.

— В своем воззвании ты предлагал назвать имя девушки, спутницы де Клерка. Ее зовут Вероника. Теперь ты мне поверишь?

— Поверю, — от этих слов командора у меня внутри все оледенело. — Значит, это правда. Де Клерк действительно у вас в плену. И что вы хотите с ним сделать?

— Ничего. Тебя удивят мои слова, но я говорю правду.

— А девушка?

— Ее судьба зависит от тебя, — повторил Валленхорст с многозначительной улыбкой. — Только от тебя.

— Зачем я тебе нужен, Валленхорст? Я ж понимаю, что такая неожиданная милость совсем не случайна.

— Еще несколько недель назад я сказал бы — я ищу Ллэйрдганатха для того, чтобы осудить как врага Вальгарда и отправить на просекуцию. Но с недавних пор то, что происходит в нашем королевстве, вызывает у меня тревогу. И только поэтому я сейчас говорю с тобой вместо того, чтобы дать приказ моим людям заковать тебя в цепи.

— Хорошо, я слушаю тебя.

— Король Готлих недоволен тем, что мы до сих пор не захватили Саратхан и не навели порядок в Брутхайме. Я знаю, что впал к нему в немилость. Но это полбеды. В самом Звездном Ордене произошел раскол. Часть братьев стремится побыстрее покончить с войной, и ради этого готова прибегнуть к самой зловещей магии, которую только можно себе вообразить.

— Странно слышать такое от человека, называющего себя гроссмейстером. Разве ты не можешь это остановить?

— Я знаю, что мне недолго осталось занимать мой пост. У короля Готлиха появился новый любимец, — тут Валленхорст сделал паузу. — Твой знакомый, лорд Лёц.

— И почему я не удивлен?

— Твой игривый тон говорит о том, что ты не понимаешь всей опасности происходящего. Звездный Орден перестал быть опорой веры. Страшная зараза, с которой мы боролись веками, разложила его изнутри.

— Магия?

— Именно. Темная, запретная магия, почерпнутая из древних колдовских книг ши. У ее адептов было оправдание: в войне с Сестрами все средства хороши. Однако лекарство незаметно превратилось в отраву, которая губительна для Вальгарда.

— Больно мудреные речи ведешь, гроссмейстер.

— Мощь Вальгарда всегда опиралась на мечи, а не посохи. Я вижу, как Вальгард меняется, и не в лучшую сторону, — с горькой усмешкой продолжал Валленхорст. — Высокие лорды больше не хотят воевать. Все, чего они хотят — это богатство.

— Разве это плохо?

— Богатство убивает доблесть. Жажда денег сильнее, чем жажда крови и славы.

— А ты кровожаден, гроссмейстер Валленхорст.

— Путь, которым шел мой народ до сих пор, был прямым и безукоризненным, как клинок рыцарского меча. Ныне на этом пути появились пятна ржавчины. Я хочу, чтобы лорды вспомнили о своем предназначении, прекратили гоняться за богатством и взялись за мечи. Я хочу, чтобы знамя Айтунга осеняло не банды наемников, всякого сброда, нанятого за деньги, а стройные ряды вальгардских лордов, сплоченных Словом. Я желаю, чтобы в моей страны правили герои, а не марионетки, нитки от которых дергают обладатели набитых золотом сундуков. И я сделаю все, чтобы вернулись славные времена Хлогьярда, покорителя Элодриана!

— Прости меня, гроссмейстер, но ты не в состоянии этого сделать, — сказал я старому фанатику. — В моем мире было то же самое. Времена рыцарей прошли, им на смену пришли другие правители. Судьбу нашего мира решили не мечи, а золотые монеты. В Вальгарде случится то же самое, и никто не сможет этого остановить.

— Я остановлю! — Глаза Валленхорста засверкали. — И ты мне в этом поможешь!

— И как же я, убогий, смогу это сделать?

— Для начала ты встретишься с этим сумасшедшим Джарли, как и планировал. Я хочу, чтобы ты убедил его заключить союз с саратханскими ши. Джарли и Сестры должны договориться.

— А смысл?

— Вальгарду нужен враг. Сильный и достойный его.

— Позволь продолжить твою мысль, гроссмейстер. Ты хочешь, чтобы его величество король Готлих потерпел в войне с Саратханом поражение, и тогда спасителем Вальгарда выступит опальный магистр Лука Валленхорст?

— Я не ошибся в тебе. Ты умный человек, Лэйрдганатх.

— А что я с этого буду иметь?

— Ты сможешь встретиться с де Клерком и женщиной, которую ищешь. Перстень, который я тебе дал, позволит тебе без всяких препятствий попасть в Вальфенхейм.

— Я чувствую, что ты меня обманываешь, Валленхорст. Я не знаю, что ты задумал на самом деле и чего добиваешься. Но я приму твое предложение. Знаешь, почему? Я должен спасти спутницу де Клерка. Это мой долг. Ты можешь гарантировать мне ее безопасность?

— В Вальфенхейме уже неделю стоит преданная мне Золотая хоругвь, и там нет магов Ордена. Так что можешь не беспокоиться, Лэйрдганатх. Помоги мне, и ты получишь свою женщину обратно. Де Клерк же останется у нас. Так ты возьмешь перстень командора, или мы напрасно потратили время?

— Звучит заманчиво, — я понял, что обсуждать судьбу менестреля сейчас бессмысленно. Главное было в другом: мне дают возможность на этот раз уйти живым. — Хорошо, я согласен.

— Я ждал такого ответа. Не потому, что уверен в тебе, а потому что видел твой страх. Ты хочешь жить, Ллэйрдганатх, и понимаешь, что твоя жизнь сейчас в моих руках. Но я не так кровожаден, как ты считаешь. Я дам тебе возможность подумать и выбрать правильный путь. Я верю в твое благоразумие. В противном случае мои люди изрубили бы тебя прямо здесь. Взяв мой перстень, ты спас свою жизнь. — Гроссмейстер набросил на голову капюшон, шагнул к двери сруба. — Чтобы связаться со мной, найди в Набискуме человека по имени Рейн Бол и покажи ему этот перстень. Он же при необходимости снабдит тебя деньгами. И помни — постарайся не разочаровать меня. Один ложный шаг, и на этот раз пощады не будет. Ни тебе, ни твоей кошке. Я об этом позабочусь, клянусь Айтунгом!

Глава шестая

Будь я проклят, но только теперь я кое-что начинаю понимать.

Правильно говорится, что у правды много обличий. После встречи с Валленхорстом я понимаю, что это так. Великий гроссмейстер встретился со мной и раскрыл карты — и тем еще больше смутил меня.

В самом деле, до меня только сейчас дошла незамысловатая истина — я с самого начала находился на виду. И впрямь, на что я рассчитывал? Что орденцы настолько глупы, чтобы не увидеть в человеке с эльфийским посохом того, кого они повсюду и без устали ищут? Один раз меня спасли эльфы Холавида. Второй раз я ушел сам, чудом одолев Вечного. Но третьего раза не будет — Тейо был прав, я стал слишком приметной личностью в этом мире. Только слепой идиот не узнает в странствующем лекаре, сопровождаемом красивой и таинственной девушкой, того, за чью голову обещана баснословная награда. И тут на сцену выходит Валленхорст — и дает мне отпущение грехов по всем правилам. Вручает орденский перстень, которым я могу ткнуть в рожу самого ретивого фанатика и посмотреть, как он тут же сменит гнев на милость и превратится в моего союзника и благодетеля.

Забавно. И непонятно. Чему я обязан такой странной перемене? Что такого случилось в этом мире, если мой злейший враг внезапно предлагает мне союз? Хотя, если подумать, это может быть хитрая, искусно расставленная ловушка. Получив перстень, я могу вообразить, что сам черт мне не брат, и потерять осторожность. Впрочем, если бы Валленхорст хотел моей смерти, что ему мешало покончить со мной на заброшенной ферме?

Но главное в другом. Я, наконец-то, начал понимать, что произошло в этом мире, и что может произойти в ближайшем будущем.

Итак, некогда ши, великие маги и ценители красоты, создали в Элодриане что-то вроде огромного райского сада с четвероногими и двуногими зверушками, но этого им показалось мало. Любознательный маг Тейо сконструировал нечто вроде пространственно-временного портала, чтобы побывать в других мирах. Может, для того, чтобы сравнить их с Элодрианом, а может и с более утилитарными целями — найти для магии ши новые области применения. Портал привел Тейо в нашу действительность, которая, по его словам, его ужаснула. Ничего удивительного. И вот тут на сцене появляется Вильям де Клерк. Пес его знает, каким образом ему удалось втереться к Тейо в доверие, но эльф организовал ему турне в Элодриан. Позволил, так сказать, побывать в раю при жизни. Но вот одно не учел — де Клерк был человеком своего времени. Бардом, менестрелем, трубадуром, трувером, как не назови. И пел он песни соответствующего содержания. Песни о доблестных воителях, военных походах, кровавых битвах и радости победы. О том, что никак не вписывалось в золотой век, царивший в Элодриане. Поняв это, Сестры Ши решили с помощью Тейо просветить глупого англичанина, перенаправить его незаурядный талант в некое полезное направление — и дали ему прочитать книги Азарра, а потом устроили так, что де Клерк был возвращен в свое время и в свой мир. Уготовили де Клерку роль Мессии (прости, Господи, за богохульство!). В нашем мире просвещенный де Клерк оказался никем не понят и заработал славу опасного смутьяна и колдуна, поэтому бежал обратно в Элодриан. Но дело было сделано по обе стороны портала — Слово из Элодриана начало менять человеческую цивилизацию, а вот воинственные песни де Клерка были услышаны дикарями в Драганхейме и стали для них чем-то вроде руководства к действию. Орды из Драганхейма двинулись на юг, и золотому веку Ши пришел конец. Вот почему Тейо говорит о Духе разрушения, и считает, что именно де Клерк виноват в том, что случилось. Естественно, мои друзья ши решили, что если избавиться от де Клерка, ситуация изменится. Они раз за разом отправляли его обратно, и он всегда возвращался — почему?

Наверное, на этот вопрос мне сможет ответить только сам де Клерк. Точно так же, как и на другой вопрос — как ему удавалось прожить так долго. Отметиться в нашем мире не раз и не два, да еще и в таких ипостасях — Вийон, Шекспир.

И мой отец. Да уж, чудны дела твои, Господи!

Так или иначе, главное случилось — мир Элодриана стал меняться по образу и подобию нашего мира. А сейчас что-то пошло не так. Что-то случилось. А может, это связано с моим появлением?

Когда-то в юности я очень любил читать фантастику. Помню, прочел я как-то один рассказ, где группа охотников отправляется во времена динозавров, чтобы поохотиться на какого-нибудь тираннозавра, и один из этих ребят случайно так в мезозойском лесу наступил на бабочку. А потом, по возвращении выяснилось, что их собственный мир изменился неузнаваемо. Временной парадокс — кажется, так эта фишка называется.

Может, и я наступил на бабочку и сам того не заметил?

Знать бы еще когда, и что это была за бабочка…

Чувствую, искать ответы мне придется еще долго. А раз так, еще раз попробуем положиться на русский «авось». Сейчас у меня есть цель, мне нужен Джарли. И значит, надо идти в Айи, как я и собирался с самого начала. Наверняка новый герцог Роэн-Блайн знает что-то такое, чего не знаю я.

* * *

В Айи я пришел, когда уже сильно стемнело. Начался сильный снегопад, и улицы городка были пусты. Одинаковые срубные дома с высокими двускатными крышами казались вымершими, даже лая собак я не слышал. После недолгих поисков я нашел таверну «Веселый менестрель» — единственное строение, в окошках которого горел свет.

Я уже привык к тому, что мое появление везде и всегда привлекает внимание. Это понятно — в подобных городках все друг друга знают, и любой чужак немедленно оказывается на перекрестье взглядов, как инфузория под микроскопом. Едва я зашел в таверну, как все сидевшие там люди повернулись в мою сторону.

— Мир вам, добрые господа! — сказал я, стряхивая с плаща снег.

Мне ответили вопросительным молчанием, а после из-за столов одновременно поднялись несколько человек. Крепкие рослые бородачи, одетые в вареную кожу и меха. У всех на поясах висели большие охотничьи ножи, а старший в этой компании держал в руке тяжелую окованную железом дубинку.

— Мир и тебе, чужак! — сказал человек с дубинкой, однако радушия в его голосе я не услышал. — Кто таков?

— Кириэль, целитель, — ответил я. — Путешествую с компаньонкой по здешним местам.

— Целитель? — Старший вздохнул, сверкнул глазами и оглядел меня подозрительно с головы до ног. — Ого! И кому служишь?

— Никому. Сам себе господин.

— Разве такое возможно? — Старшой не сводил с меня изучающего взгляда. — Кто нынче может сказать о себе, что железный сапог не стоит у него на груди?

— Верно говоришь, отец, времена нынче лихие, — сказал я. — Но стоит ли говорить о печальном? После долгой дороги мне больше всего хочется выпить горячего пунша, а потом лечь в постель и проспать до полудня.

— Погоди, и до пунша время дойдет, — сказал старшой, знаком предложив мне сесть на лавку. — Но сперва хочу поговорить с тобой. Я Аллейн, здешний олдермен и управляющий высокого лорда Риссена. А потому должен я задать тебе несколько вопросов, а ты, если не желаешь неприятностей, должен отвечать мне честно и правдиво.

— Хорошо, хорошо, — сказал я примирительно, — я ведь человек мирный. Чего хочешь узнать, старче?

— Зачем пришел в Айи?

— Просто шел по дороге, вот и пришел.

— А куда направляешь и откуда?

— Шел с Вокланских пустошей, а как узнал о войне, решил добраться до города побольше. Сначала думал в Набискум идти, а вот теперь не знаю, как быть. Говорят, в Набискуме вся королевская армия стоит.

— Верно, стоит, — олдермен испытующе посмотрел на меня. — Сам его величество король Готлих нынче в Набискуме. Большая война будет. Вот мы и ждем, чем это все закончится.

— А чем войны заканчиваются? — Я пожал плечами. — Кому слава, кому крест могильный. Тех, кому крест, всегда больше почему-то. Так могу я выпить, или нет?

Аллейн кивнул. Ощущая спиной внимательные взгляды, я подошел к барной стойке и спросил пуншу. Трактирщик тут же повернулся к Аллейну — тот едва заметно кивнул, и я получил свой пунш. Я едва поднес кружку к губам, как олдермен положил мне руку на плечо.

— Целитель, говоришь? — спросил он.

— Целитель, — я понял, что сейчас начнется настоящий разговор. — Что, помощь нужна?

— Видишь ли, какое дело, парень — тут у нас соседи завелись беспокойные. То ли наемники, то ли дезертиры, шут их пойми. Пару раз уже наведывались к нам в Айи и спрашивали, есть ли у нас тут в городе знахарь или травник опытный.

— Ну и что?

— Вроде как главарь их болен, — продолжал Аллейн, — а вылечить его некому. Мы-то люди темные, наше дело землю пахать да скот пасти, целительству никто не обучен.

— Неужто у вас ни одного знахаря на весь город?

— Как же, есть одна баба, Сидрун ее зовут, она у нас и за травницу, и за повитуху.

— И что же? Пусть бы и полечила их главаря.

— Это легко сказать. Коли вылечит она его, так ганза ее с собой заберет, чтобы постоянно она их там пользовала. А коли нет — убьют. А нам как быть потом?

— И ты хочешь, чтобы я этим занялся? — Я усмехнулся. Вот за что люблю я этих простолюдинов, так это за прямоту. — Мол, если моя голова полетит, вам ни убытку, ни прибытку, так?

— Ты прости, конечно, мил человек, но деваться нам некуда, — Аллейн сразу перешел с властного тона на просительный. — Мы люди мирные, с разбойниками нам не сдюжить. И без того в страхе живем, с оружием под подушкой спим. И бежать нам некуда — хозяйство у нас, семьи, дети. А ты человек вольный, как изволишь говорить — сам себе хозяин. Вот и помог бы нам, бедолагам. А мы заплатим тебе. Сколько скажешь, столько и заплатим.

— А коли сто золотых риэлей попрошу?

— Сто золотых у нас нет. Но по-божески расплатимся, хочешь деньгами, хочешь товаром.

— Не надо мне от вас платы, — помолчав, сказал я. — Где эта ганза остановилась?

— Так ты…

— Я тебе вопрос задал, отец. Потрудись дать ответ.

— У Медвежьего ручья они стоят, на старой охотничьей заимке, — ответил Аллейн. — Десятка два их там, не меньше. Неужто по своей воле пойдешь?

— А пойду, — сказал я не без куража. — Утром.

— Храбрый ты человек, сударь, впервые такого вижу.

— Храбрый не храбрый, а дело свое делаю. Как до этой заимки добраться?

— Просто. Как выйдешь из таверны, направо по дороге и до развилки, а потом налево, мимо леса. Потом ручей этот самый Медвежий увидишь, так по течению и иди. Заимка через полмили будет.

— Понял. Теперь дай мне спокойно пуншу выпить.

— За мой счет господину лекарю еще нальешь, — сказал Аллейн трактирщику, кивнул мне и присоединился к своим товарищам.

Я сделал хороший глоток пунша и закрыл глаза, прислушиваясь к приятным ощущениям в желудке. Итак, я снова, совершенно добровольно и сознательно, лезу в пасть к волку. Зачем? На кой леший мне эти крестьяне и их проблемы?

Горбатого, говорят, могила исправит…

— Еще пуншу, милостивец? — поинтересовался трактирщик, с собачьей преданностью глядя мне в глаза.

— Пожалуй. А скажи мне, любезный, не оставлял ли тебе кто письма для герцогского лекаря?

— Было письмо, — кивнул трактирщик. — Приносил мальчонка какой-то. Сейчас гляну, милостивец.

Воодушевленный словами трактирщика, я допил кружку и почувствовал себя вполне комфортно. Сам корчмарь прибежал через минуту и вручил мне сложенный вчетверо грязный листок бумаги. Я дал ему монету, развернул листок и прочел:

«Чтобы твоя женушка ничего не заподозрила, милый, приходи ко мне только в среду и пятницу после заката к старой сыроварне и жди там. Люблю и жду встречи.»

Я усмехнулся. Трактирщик подобострастно сложил губы в улыбку: я почти не сомневался, что он читал эту записку.

— Может, милостивцу, поесть чего? — осведомился он.

— Комнату бы мне, — ответил я.

— Лучшая комната у нас свободна. Пять фельдов в сутки.

— Хорошо, только деньги завтра, когда разбойнички ваши заплатят.

Хозяин с готовностью закивал. Я понял, что в корчме Айи мне открыт кредит — пока открыт. Все будет зависеть от того, как пройдет мой поход к заимке на Медвежьем ручье. Ничего, не в таких переделках бывали. Все будет тип-топ.

— Тогда покажи мне мою комнату, — сказал я, допивая вторую кружку пунша. — Я спать хочу.

* * *

Ночлежная комната в деревенской корчме не отличалась комфортом, но выспался я неплохо — зимние путешествия очень утомляют, да и выпитый пунш меня согрел и расслабил. Трактирщик был уже на ногах. Я перекусил жареным хлебом с сыром, взял в дорогу бутылку вина (опять же в счет будущей платы) и вышел во двор, в утренний, свежий, пробирающий до костей мороз. Немедленно черная тень отделилась от примыкавшего к таверне амбара, и я с радостью узнал Уитанни.

— Ах ты, моя девочка! — прошептал я, прижимая гаттьену к груди. — Куда же ты от меня сбежала-то?

— Уиттани фиен ньярр а-лайн уин дханнаник вирр Ллэйрдганатх самраарр! — простонала гаттьена, посмотрела мне в лицо круглыми от ужаса глазами. — Дханнан Валльенхоррст нрар прраи Ллэйрдганатх йоста?

— Точно, кисуля. Сам Валленхорст со мной говорил. И предложил мне сотрудничество, представляешь? Видать, крепко его жареный петух в жопу клюнул.

— Най хенна! — испугалась Уитанни.

— Придется. Чую я, за такой внезапной милостью стоит что-то очень и очень скверное, киса. Надо во всем разобраться. Я ж как-никак детектив, пусть и хреновый.

— Най хенна!

— Вот только без капризов, хорошо? Пойдем, у нас дело есть. Прогуляемся немного.

Дорогу до заимки, о которой говорил старый Аллейн, я нашел без труда — тут и впрямь заблудиться было просто невозможно. Мы дошли до развилки, повернули налево, и очень скоро я увидел впереди группу домиков, почти утопавших в снегу, а возле них — людей и лошадей. Сердце у меня екнуло, но страха я не испытывал. В конце концов, я лекарь, а у военного врача даже на поле боя неприкосновенный статус. Хотя, черт его знает, вдруг этот раненный вожак уже ласты склеил — тогда мне ничего хорошего не светит.

Мне навстречу, проваливаясь в глубокий снег, шли двое. Метров за тридцать подали знак — стоять. Я остановился, опершись на посох. Уитанни за моей спиной недобро зафыркала.

— Спокойствие, киса! — велел я.

Бандиты подошли ближе. Мужчина с алебардой в руках и молодая женщина, оба в мехах и коже, на мужчине шапка с пером, на женщине бархатный берет. Я вздрогнул — лицо женщины от брови до подбородка пересекал страшный шрам, правого глаза не было, а левый, водянистый и холодный, смотрел на меня крайне недружелюбно.

— Стоять! — повторила дама, наставив на меня пистоль с дымящимся фитилем в замке. — Оружие на снег!

— У меня нет оружия, мадам, — ответил я самым любезным тоном. — Я лекарь. Крестьяне в Айи сказали, ваш командир болен и нуждается в помощи. Вот я и пришел.

— Ты не местный, — сказала с подозрением наемница. — Я тебя не знаю.

— Все верно, мадам. Я странствующий лекарь. Пришел в Айи и узнал о болезни вашего начальника.

— Если вылечишь командира, получишь награду, — произнесла женщина, сделав знак подойти ближе. — Если обманул, или причинишь ему вред, я тебя на костре заживо зажарю.

— Я не ради награды пришел, и не ради смерти на костре, — ответил я. — Веди к своему командиру.

* * *

Во дворе заимки нас встретили еще человек пять вооруженных бандитов. Следуя за женщиной с пистолем и под тяжелым взглядами прочих разбойников, мы с Уитанни прошествовали в дом. Внутри низкой темной продымленной избы стояла жуткая тошнотворная вонь. В самом углу, у натопленной печи, едва освещенный тусклой масляной коптилкой, лежал человек, накрытый одеялами из шкур. Я подошел ближе и удивленно воскликнул:

— Люстерхоф?

— Ты? — проскрипел бывший орденский охотник, силясь оторвать голову от грязной подушки. — Хвала Вечным! Теперь…кх-кх… я не умру!

— А ты собрался умирать? — Я опустился на табурет, который поднесла все та же одноглазая наемница, Уитанни осталась стоять рядом со мной. — Я запомнил тебя крепким парнем. Правда ты сильно отощал и осунулся.

— Ты еще жив, крейонская сволочь, ха-ха-ха! — Люстерхоф закашлялся. — Любят тебя боги, любят!

— Что с тобой?

— Нога. Знаешь, Кириэль, даже тебе ее не вылечить.

Я откинул одеяло и чуть сознание не потерял от вони. Правой ноги у Люстерхофа по сути не осталось. Было черное, сочащееся гноем, гнилое месиво, облепившее обнажившуюся кость.

— Господи помилуй! — Я закашлялся, с трудом удержав съеденный утром хлеб и сыр в желудке. — Ты что ногу, в землю закапывал?

— Антонов огонь это, знаю, — проскрипел Люстерхоф. — Бриш, идиот, решил атаковать вальгардскую хоругвь, что на границе его земель лагерем встала. Показать, кто хозяин. Ну, и пошли мы…

— И что дальше?

— Дальше каюк всем был. Ловушка это была. У них в сосновой роще неподалеку засадный эскадрон стоял, а холоп, что барону весть о вальгардском лагере принес, их лазутчиком оказался. Прямо под клинки и пули нас привел, паскуда!

— Крепко вас потрепали.

— Не то слово. Бришу ядром башку оторвало на моих глазах, Лабиш, собака, струсил, вильфингов из боя стал выводить, так они его самого порвали, а потом стали на всех без разбору нападать — с ними такое сплошь и рядом случается… — Люстерхоф замолчал, знаком показал одноглазой, что хочет пить. Я выждал, пока он напьется. — Короче, весь отряд Бриша там остался, хоть и вальгардцев мы порубили немало. Подо мной коня убили, две пули в ноге, одна в боку — я ее потом сам кинжалом вытащил. А ногу на второй день дергать начало, и понял я, что отбегался… Спасибо Биргит, притащила меня сюда, хоть не в чистом поле сдох…

— Рановато ты собрался помирать, Ромбранд, — я прекрасно понимал, что сейчас только магия ши может помочь охотнику и надеялся, что все получится. — Попробую тебя полечить.

— Погоди, — Люстерхоф положил мне на запястье раскаленную жаром ладонь. — Это она?

— Да, та самая гаттьена.

— Я могу поговорить с ней? — Люстерхоф все же попытался приподняться на локте, уставился на Уитанни. — Ты понимаешь меня?

— Йенн, — холодно ответила гаттьена.

— Хорошо. Я друг Маргет. Ты помнишь Маргет?

— Йенн, — произнесла женщина-кошка. — Уитанни ну-арр майн Маррргьет.

— Я не виноват в ее смерти, — лихорадочно сверкая глазами, зашептал Люстерхоф. — Не виноват! Я любил ее. Клянусь, любил, как свою жизнь. Ты мне веришь?

— Йенн, — в третий раз повторила Уитанни, сверкнув глазищами из-под капюшона.

— Хорошо, — Люстерхоф откинулся на подушку. — Биргит!

— Да, командир? — Одноглазая появилась в дверях.

— Сейчас этот человек попытается меня вылечить, — сказал охотник. — Если у него получится, отдашь ему все деньги, что у меня остались. Если не получится, ты отпустишь его с миром. Приказ ясен?

— Да, командир, — с военной четкостью ответила наемница.

— Тогда ступай… Вот, тебе ничего не грозит, Кириэль. Но я прошу тебя…умоляю… постарайся. Я боюсь уходить. Мне страшно. Я хочу пожить еще немного. Ради Маргет, ради мести. Ты постараешься?

— Да.

— Клянешься?

— Я клянусь.

— Что ты собираешься делать?

— Попробую почистить твою ногу. Будет больно.

— Биргит! — крикнул Люстерхоф. — Принеси спирт!

— Отличная мысль, — одобрил я. — И еще пусть устроит горячей воды и чистый холст на бинты.

Я встал с табурета, подошел к столу и начал раскладывать инструменты. Понятное дело, надежды на весь этот инструментарий никакой — ампутировать ногу у меня умения не хватит, Люстерхоф умрет от шока или кровопотери. Одноглазая, вооружившись ухватом, вытащила из печи горшок с кипятком, поставила на полку печи. Я кивнул ей — мол, то что надо. Люстерхоф лежал неподвижно, только кадык спастически ходил, будто он пытался что-то проглотить.

Я разложил инструмент и посмотрел на охотника.

— У меня все готово, — сказал я.

— Сейчас, — Люстерхоф взял жбан с выпивкой у подошедшей наемницы. — Прежде чем ты начнешь… Биргит, выйди, мне с лекарем поговорить надо!

— Да, командир, — отчеканила наемница и вышла в сени.

— Исполнительная дама, — сказал я.

— Она молодец. И любит меня, я знаю. — Люстерхоф сделал большой глоток из жбана, заперхал, закашлялся. Я похлопал его по спине. — Если останусь жив, женюсь на ней.

— Останешься и женишься. Ты мне что-то рассказать хотел?

— Да, — Люстерхоф сделал еще один глоток. — Новость я слышал. В Звездном Ордене новое начальство. Король отстранил Валленхорста, поставил на его место твоего приятеля Лёца, а за Лёцем стоит еще кто-то.

— Разве король может отстранить орденского гроссмейстера?

— Может. Король будто взбесился. Только и говорит, что о походе на Саратхан.

— Это точная информация?

— Перед этим несчастным походом на Пустоши у Бриша в замке побывал человек Валленхорста и привез грамоту от гроссмейстера. Валленхорст ищет союзников.

— Я сам с ним разговаривал.

— И что? — Люстерхоф был удивлен.

— Я еще не решил.

— Кириэль, не хочу накаркать, но грядет что-то страшное. Орден сорвался с цепи. Валленхорст был зверем, но маги еще хуже, особенно эта сволочь Лёц.

— Так и мы не пальцем деланы. Ты готов?

— Да, — Люстерхоф припал к жбану и начал глотать сивуху жадно, большими глотками. Слабость и алкоголь быстро вырубили его, жбан упал на пол и покатился мне под ноги.

Посмотрев на дверь, я приставил посох Алиль к кровати так, чтобы он золотым концом касался тела охотника и смоченной в горячей воде тряпкой начал стирать грязь, кровь и гной с его ноги.

Глава седьмая

В таверне «Веселый менестрель» меня встретило тяжелое изумленное молчание. Аллейн, трактирщик и прочие уставились на меня, как на выходца с того света, и я их понял. Ни слова не говоря, я подошел к трактирщику и спросил пуншу.

— Все в порядке, — сказал я Аллейну и позвенел кошельком с золотыми монетами, полученными от Биргит. — Спите спокойно, жители Багдада.

— Ты вылечил их командира? — Аллейн, казалось, не поверил своим ушам.

— Еще нет, но он поправится. И вам больше ничто не грозит, — я принял у трактирщика кружку, с наслаждением сделал глоток.

Тут в корчму вошла Уитанни, грациозно прошла мимо сидевших крестьян, приблизилась ко мне и взяла под руку. Я отчетливо услышал, как кто-то из глазевших на нас мужиков тихонько выдохнул: «Колдун!»

— Ты не бойся, Аллейн, я долго в вашей общине не задержусь, — сказал я самым снисходительным тоном. — Отдохну денек, и пойду дальше.

Я так понял, именно это староста и мечтал от меня услышать. Видимо, масштабы моей личности очень сильно его напрягали. Обижаться на неблагодарных жителей Айи было бы смешно и глупо: они заботятся о своей выгоде, и это по-человечески понятно. А я сделал доброе дело. Попутно заработал пятнадцать риэлей, которые лишними не будут. Люстерхоф поправится и будет бить вальгардцев, одноглазая Биргит останется с любимым мужчиной. И хоть в исцелении Люстерхофа нет моей прямой заслуги, все равно приятно.

— Возьми за жилье, еду и выпивку, — я подал трактирщику золотую монету, и надо было видеть, как он выхватил ее у меня из пальцев! — Сдачу не забудь.

Трактирщик выдал мне горсть медяков, и я ссыпал их в кошель. Допил пунш и пошел в свою комнату. Уитанни последовала за мной.

— Слеа? — сказал я ей в комнате, приложив сложенные ковшиком руки к щеке и глазами показав на кровать.

— Аи? — Уитанни сначала не поняла, потом по-детски открыто улыбнулась. — Най, ллеу слеан друарр ей Уитанни ар-кинн ллеу саррар.

— Мальчики поспят, а девочки покараулят, так? — Я подмигнул моей кисе. — Знаешь, я и впрямь устал. Верно говорят, что у врачей адски тяжелая работа. Извини, посплю, что-то меня морит.

Уитанни кивнула, сбросила с головы капюшон и села на табурет. Я поставил посох в угол, не раздеваясь, растянулся на жестком лежаке, закинул руки за голову — и отключился. Сколько я проспал, не знаю, но только, проснувшись, увидел, что Уитанни продолжает сидеть на табурете, даже позы не сменив. Впрочем, заметив, что я проснулся, она заулыбалась.

— Ллеу буанн, — сказала она.

— Ага. — Я сел на лежаке, помотал головой. — И чем бы нам с тобой заняться, киса?

Уитанни пожала плечиками. Я потянулся, повертел головой, пощелкал костяшками пальцев. Сонная слабость проходила, и я чувствовал себя вполне отдохнувшим.

— Магическая зарядка, — сказал я девушке и, встав в позу теннисиста, скастовал на себя сначала руну «Джель» (получилось неплохо, начертанная мной руна просто засияла в полумраке комнатки!), а потом и руну «Тэль».

— Фрррр! — испугалась Уитанни, вскочив с табурета и сверкая глазищами. Я засмеялся.

— Ты меня видишь, видишь, я знаю! — сказал я ей. — Но все равно классно, правда?

— Ллеу даньярр! — удивленно воскликнула гаттьена. — Грарр-а-мьяр а ллеу, виар Даэг ньем балак?

— Точно, солнышко, это Даэг меня научил.

— Най сарат ллеу! — простонала Уитанни, мотая головой.

Я понял ее. Ей очень не понравилось, что я стал невидимым. Это ее испугало. Я шагнул к бревенчатой стене, вытянул руку, и был поражен тем, как легко, не ощущая никакого препятствия, моя кисть и предплечье прошли сквозь толстые бревна. Потрясное чувство, чумовое заклинание.

Уже знакомое покалывание в теле дало понять, что действие Запечатывания заканчивается. Я посмотрел на свои ноги: едва заметные полупрозрачные их очертания начали темнеть, обретать материальность. Уитанни облегченно вздохнула.

— Здорово, да? — спросил я ее. — А главное, у меня все быстро и легко получилось. А если еще настой лигрох выпить? Тогда, наверное, и ты меня не увидишь.

Уитанни не ответила. Видимо, все еще была под впечатлением. Я решил ее больше не пугать. Да и подзакусить было самое время.

На этот раз нас обслуживал не трактирщик, а его жена, полная, некрасивая женщина со злым лицом и большой неаппетитной бородавкой на носу. Тем не менее, куриный суп с клецками был великолепен, а главное — в разговоре с женщиной я узнал, что сегодня пятница, а значит, есть повод прогуляться до старой сыроварни и сделать то, ради чего я, собственно, и тащился в Айи.

* * *

Вечер был морозный, в воздухе искрилась ледяная пыль, снег звонко скрипел под подошвами сапог. Полная луна вышла из-за холмов, черное зимнее небо над головой сияло россыпями звезд, обещая ясную морозную ночь. Идти пришлось довольно долго. Старая сыроварня находилась на восточной окраине Айи, у дороги, которая вела в Блиболах — это сообщал торчащий из сугроба дорожный указатель. Сама дорога была засыпана снегом так, что ни пройти, ни проехать.

Так или иначе, до старой сыроварни я добрался и встал во дворе, прислонившись спиной к бревенчатой стене и ожидая, что будет дальше.

— Вирра? — шепнула мне Уитанни.

— Да, подождем немного, — я достал из сумки фляжку с эльфийским самогоном, сделал пару глотков, и сразу стало теплее. Протянул фляжку гаттьене, но киса только фыркнула.

— Интересная ты девушка, — сказал я. — Ходишь почти голая, в одном плаще, и никакой мороз тебе нипочем.

— Ллеу мрранир уинн, — Уитанни красноречиво постучала себя пальцем по лбу.

— Ну, уж какой есть, — ответил я добродушно. — Но ты ведь и такого любишь, верно?

Она фыркнула. Я сделал еще глоток, наслаждаясь теплом и чувством легкого опьянения, и было непонятно, от чего я пьянею больше — от самогона, или же от этого чудесного, кристально-хрустящего, первозданного воздуха, которым в моем мире можно подышать, наверное, только где-нибудь в Гималаях. Эх, сейчас бы на лыжи, да пару кругов вокруг этого городка, по целине, под звездами!

Что бы со мной ни случилось дальше, но если останусь жив и вернусь в свой мир — сто пудов брошу курить…

— Хэй! — Уитанни легонько ткнула меня в плечо.

Я посмотрел, куда она показывает, и увидел, что на том берегу маленькой замерзшей речки между деревьями мелькают темные фигуры. Парой мгновений спустя я увидел двух всадников. Один из них вел в поводу запасную лошадь. Они остановились на берегу, несколько секунд наблюдали за нами, а потом женский голос позвал меня по имени.

— Да, это я! — крикнул я.

— Идите сюда, господин, — ответила женщина. — Не бойтесь, лед прочный.

— Уитанни гаен аир Ллэйрдганатх, — сказала Уитанни. — Муарр трайнин.

— Хорошая мысль, — одобрил я, поняв, что гаттьена собирается меня подстраховать, приняв свой второй облик. — Я пошел.

Я быстро перебрался по льду на противоположный берег.

— Милорд Джарли ждет вас, — сказала женщина. — Садитесь на лошадь.

Я забрался в седло. Женщина, приглашающе кивнув, поехала впереди, я за ней, ее спутник замыкал. Мы довольно долго шли через заснеженный лес, а потом выехали на узкую дорогу, почти неразличимую в высоких сугробах. Здесь лошади пошли быстрее. Очень скоро дорога пошла на подъем, и я понял, что нужное мне место находится где-то на окружающих Айи холмах.

Ехали мы без факелов и фонарей, но в них не было никакой нужды — луна ярко освещала наш путь. Мир вокруг казался сказочным, уснувшим, нереально красивым. Прямо иллюстрация для какой-нибудь рождественской истории. Впрочем, однажды в эту пасторальную благодать вошел далекий, донесшийся откуда-то из заросшей лесом долины протяжный вой — то ли волка, то ли вильфинга. И буквально секунду спустя я услышал гораздо более близкий яростный тягучий звук, похожий на стенания мартовского кота. Я усмехнулся — Уитанни давала понять, что следует за мной, и я, в ее разумении, в полнейшей безопасности.

Мы поднялись еще немного, потом за деревьями замелькали огни, и я увидел самый настоящий дом-шале — великолепный, под двускатной черепичной крышей с толстой снежной шапкой, с балконом по всему фасаду, с освещенными стрельчатыми окошками. Перед домом горели костры, стояли длинные рогатки, которыми можно было бы за секунды перекрыть подъезд к дому, и расхаживали несколько вооруженных людей, облаченных в кожу и меха. Они подошли к нам, приняли наших коней и повели их к расположенной справа от шале коновязи. Женщина повела меня в дом.

Внутри шале соответствовал тому, что я называю «неброская европейская роскошь». Все из дерева, кругом шкуры животных — лосей, туров, горных коз, медведей, — на стенах и подпирающих кровлю столбах головы кабанов, оленей и волков. У пылающего камина на низком карле с выгнутыми ножками сидел Джарли. Увидев меня, он встал, направился в мою сторону, улыбаясь и раскинув руки.

— Герой! — Джарли облапил меня с медвежьей мощью, отступил на шаг. — Все-таки объявился! Давно я тебя ждал, давно! Дай-ка я на тебя гляну, лекарь. И этот худосочный сукин сын прикончил Вечного? Да весь Элодриан гудит! Орденцы вопят от ярости и ссутся в штаны со страху! Двенадцать тысяч риэлей за голову одного человека — это неслыханно! Это годовой доход с целого графства. Ты крепко прижал им яйца, Кириэль. И я этому несказанно рад, поверь. Где ты был все это время?

— В Лиден-Муре, в лагере ши.

— А где наша леди-рыцарь?

— Бегает где-то.

— Если она принесет тебе котят, я заберу всех за любые деньги, — с самым серьезным видом заявил Джарли. — А если котята будут от тебя, заплачу вдвойне.

— Договорились, — сказал я со смехом. — Красивый дом, однако.

— Он не мой. Одного сукиного сына, который переметнулся к вальгардцам. Когда покину это шале, прикажу сжечь дотла. Но здесь неплохой винный погреб. Кстати, не выпьешь ли со мной?

— С удовольствием.

Герцог Роэн-Блайн хлопнул в ладоши. Появилась сопровождавшая меня женщина, уже без мехового плаща и капюшона. Ее лицо показалось мне знакомым.

— Селена, еще две бутылки аффи и кубок для мессира Кириэля, — распорядился герцог. — И пусть Дарген приготовит что-нибудь горячее.

— Знакомая женщина, — сказал я, когда Селена вышла.

— Ты ее запомнил? Она присутствовала при нашей с тобой первой встрече, и я не доплатил ей тогда три аберна. Когда выбирались из горящего Роэн-Блайн, натолкнулись на кучку наемников — они поймали Селену и решили ей попользоваться. Не мог же я допустить такое безобразное насилие! — Джарли приложился к кубку. — Отца я похоронил. Прямо там, на городском кладбище, под выстрелы пушек и треск пожаров. Он всегда любил этот город и остался в нем навечно. Мир праху его!

— Я виделся с Лукой Валленхорстом, — сказал я. — Он сам меня нашел.

— С самим Валленхорстом? А вот с этого места поподробнее, прошу тебя.

— Я думал, мне крышка. Орденцы застигли меня на заброшенной ферме недалеко отсюда. Но Валленхорст паче чаяния предложил мне не меч, а мир.

— Это невозможно, — нахмурился Джарли.

— Вот перстень, который он мне дал, — я протянул герцогу орденское кольцо. — И сказал, что люди, которых я давно и безуспешно ищу, находятся в замке Вальфенхейм. Это кольцо дает мне доступ в крепость.

— Этот перстень просто кусочек золота. Или, вернее сказать, кусочек сыра в мышеловке.

— Возможно. Но с Валленхорстом был десяток орденских рыцарей, а я был один. Почему они меня отпустили?

— Погоди, давай сначала выпьем, а потом разберемся, — Джарли взял бутылку с принесенного Селеной подноса, откупорил ее, а женщине глазами показал на дверь. — От таких новостей у меня сразу пересохло во рту. Замок Вальфенхейм, ты сказал?

— Да.

— Это орденская прецептория недалеко от Набискума. Большая, хорошо укрепленная. Проникнуть в нее можно лишь с ведома хозяев.

— Потому Валленхорст и дал мне этот перстень.

— Нет, они тебя и впрямь за дурака держат? — Джарли посмотрел на меня с изумлением. — Сначала объявляют фантастическую награду за твою голову, ищут тебя по всему Элодриану, а потом, не пойми с какого перепугу, объявляют тебе liberum propiteaberis и дают это кольцо. На что Валленхорст рассчитывает? Что нормальный человек поверит в его искренность и не заподозрит подвоха?

— Я не верю ему, если честно. Но не только во мне дело. Валленхорст заинтересован в том, чтобы ты продолжил войну с Вальгардом. Более того он желает союза против Вальгарда между Роэн-Блайном и саратханскими ши. — Я принял у герцога кубок с вином. — Интересно, правда?

— То есть, старый живодер знает, что я не погиб при штурме Роэн-Блайн и продолжаю войну? И хочет, чтобы земля в Брутхайме загорелась под ногами вальгардцев? Тебе это не кажется странным, Кириэль?

— Кажется. Но Валленхорст сказал, что желает поражения своему королю. И он не только о тебе вспомнил. Один человек сказал мне, что курьер Валленхорста приезжал к барону Бришу с письмом, предлагающим союз.

— И Бриш согласился?

— Бриш был недавно убит в пограничной стычке.

— А человек, о котором ты сказал?

— Его зовут Ромбранд Люстерхоф, он бывший орденский ловчий. Он был тяжело ранен и сейчас поправляет здоровье на заимке у Медвежьего ручья в окружении своих людей.

— Я знаю о них. Мои разведчики докладывали, что видели близ Айи какую-то вооруженную ганзу. Я еще думал, не отправить ли их всех в ад.

— Люстерхоф ненавидит Звездный Орден. Дознаватели Ордена казнили в Норте женщину, которую он любил.

— Это он сам тебе рассказал? — Джарли посмотрел на меня с интересом. — Иногда ты восхищаешь меня своей поистине детской наивностью, Кириэль.

— Однажды Люстерхоф спас мне жизнь.

— И поэтому я должен взять его в свое окружение, ты это предлагаешь? Он вальгардец, а я брутхаймец. Между нами не может быть мира. Я никогда не буду сражаться рядом с человеком из этого племени палачей и захватчиков, на совести которых смерть моего отца. Если ему так хочется, пусть ведет свою войну с бывшими подельниками. Без меня.

— Я понял тебя. Однако Люстерхоф сообщил мне кое-что важное. Подтверждающее ту информацию, которую я уже получил от Валленхорста. В Звездном Ордене произошел раскол. Собственно, вот причина, почему Валленхорст впал в немилость к Готлиху и лишился — или почти лишился — своей власти и жезла гроссмейстера. Власть в Ордене по факту захватили маги, и это Валленхорсту очень не по душе. Он приверженец старых рыцарских способов ведения войны и боится этих магов. Мол, Орден всю свою историю боролся с магией, а теперь сам сделал ее оружием. Как у нас говорят: «За что боролись, на то и напоролись».

— Да пусть они там от чумы сдохнут и друг друга сожрут — почему нас это должно волновать? Наоборот, любая грызня между нашими врагами нам только на руку.

— Разумеется, — я позволил Джарли налить мне еще вина. — Но давай попробуем увидеть перспективу. Чем закончился первый этап Нашествия? Вальгардцы захватили большую часть Элодриана, установили на ней свои порядки, обратили крейонов и прочих в рабов и стали жить-поживать за счет покоренного населения. Население при этом платило подати, Звездный Орден следил за тем, чтобы не было никакой магии, пугал новоиспеченных рабов своими оборотнями, и такой власти ему было достаточно. Богу богово, кесарю кесарево. Но теперь все меняется. Основа армии Вальгарда уже не рыцари, а нанятые за золото наемники и разный сброд, который лютует так, как высоким лордам и не снилось. Лорды сгоняют крестьян с пахотных земель и превращают их в пастбища — я сам видел людей, лишившихся всего по прихоти своих господ. Прежняя модель грабежа больше не работает, Джарли. Вальгардцам нужны деньги, а не рабочие руки. Король Готлих собирается захватить Сартахан и покончить с непокорными ши, а что будет дальше? Боюсь, это будет война не на порабощение, как раньше, а на полное уничтожение. — Я едва не добавил «как в моем мире». — И вместо гроссмейстера Валленхорста, жестокого, фанатичного и властного, но все же придерживающегося каких-то понятий о рыцарской чести и благородстве, Орден возглавят маги вроде Лёца, для которых не существует ничего святого. Я знаю, чем это закончится — уничтожением ши, как расы. Этого нельзя допустить.

— Я герцог Роэн-Блайн, Кириэль. И меня заботят мои земли. Я хочу только одного — вышвырнуть отсюда вальгардский сброд и сесть на трон моего отца в Герцогском зале Роэн-Блайн как суверенный повелитель своих земель и своего народа. Знаешь, когда я слушаю тебя, у меня возникает ощущение, что ты продался вальгардцам.

— Понимаю. Но даже если ты победишь в этой войне, вальгардцы вернутся. Дух разрушения рано или поздно возьмет свое.

— О каком духе разрушения ты говоришь?

— Чтобы остановить гибель Элодриана, нужно найти одного человека. Именно это я пытаюсь сделать. Он невольный виновник происходящего. Сейчас этот человек, если верить Валленхорсту, находится в замке Вальфенхейм.

— И кто же он?

— Его зовут Вильям де Клерк. Я ищу его с самого первого дня своих странствий.

— Ты предлагаешь мне напасть на Вальфенхейм и освободить этого человека?

— Нет. Я вопреки всему думаю, не воспользоваться ли мне любезным приглашением Валленхорста. — Я поставил кубок на стол. — Ты сейчас скажешь, что я сумасшедший идиот. Однако давай попробуем подумать: по словам Валленхорста в замке стоит подконтрольная ему Золотая хоругвь, и нет магов. Он дал мне гарантии неприкосновенности, и как благородный рыцарь, не станет их нарушать. Во-вторых, Валленхорст, по его словам, в тяжелом положении, он впал в немилость к Готлиху и вот-вот лишится своего положения, а может, и головы. И он ищет союзников. Много ли потенциальных союзников захочет иметь дело с клятвопреступником, заманившим в ловушку Кириэля Сергиуса?

— Все это хорошо, мой друг, но ты забыл главное: Орден охотится за тобой. Ты нанес им самый болезненный и жестокий удар, убил Вечного, а такого вальгардцы не простят никому. И они расправятся с тобой любой ценой, а уж потом будут думать, кто и что по этому поводу скажет. Ха! Я бы поступил именно так.

— Словом, ты не советуешь мне отправляться в Вальфенхейм?

— Я твой друг и потому говорю «Нет, не советую».

— Тогда один вопрос: а что собираешься делать ты?

— Как что? Поднять всю Брутхайму на войну с ублюдками. Очень скоро я соберу большую армию и начну нападать на вальгардские отряды. Люди потянутся ко мне, потому что многие сыты вальгардскими порядками. Мы победим, не сомневайся.

— То же самое говорили мне ши. Но их мало, и вас мало, Джарли. А вальгардцев много. И у них маги, плодящие вильфингов.

— Ты думаешь, я боюсь? — Джарли подошел ко мне, и лицо его, еще миг назад добродушное, стало холодным и жестоким. — Я рыцарь. Пусть бастард, но в моих жилах течет кровь двадцати поколений Ленардов. И я готов умереть, если моя смерть хоть на час приблизит освобождение Роэн-Блайн. Так что не пугай меня, лекарь. Рассказывай свои страшные сказки девушкам в тавернах, они их любят. А мне не стоит. — Он взял непочатую бутылку и плеснул себе в кубок. — Ты или мой союзник, или мой враг. Вот такой у тебя выбор. Либо-либо, третьего не дано.

— Дано, Джарли. Я поеду в Вальфенхейм.

Герцог только вздохнул.

— Тогда я выпью за помин твоей души, обещаю, — сказал он после затянувшегося молчания.

— Я подумал, что кольцо Валленхорста может и тебе помочь, — сказал я. — Если у тебя есть ювелир, который сможет быстро сделать несколько его копий, ты сможешь снабдить им своих разведчиков. Все же какая-то гарантия безопасности.

— Неплохая идея. — Тут Джарли хлопнул меня по плечу и снова сел на карло. — Но я не верю в волшебные талисманы. Я верю только в меч. И если ты сделал выбор, отправляйся в Вальфенхейм. Скажу только, что мне будет очень горько услышать известие о том, ты погиб. Или — и это будет для меня худшей вестью, — что враг Ордена Кириэль Сергиус стал другом Ордена.

— Ты не первый мне это говоришь. Тейо говорил мне то же самое.

— Вот видишь. Ты не слушаешь умных советов, и это плохо. Что ж, значит, так тому и быть.

— Мне надо идти, Джарли.

— Боишься, что я не выпущу тебя отсюда?

— Просто не хочу давать нашим врагам возможность захватить нас обоих в одном месте. — Я шагнул к дверям. — Мы еще встретимся, Джарли.

— Надеюсь, не как враги? — Герцог поднял кубок.

— Нет. Как победители.

* * *

Заканчивается третий день пути, пройдено много, но порой мне кажется, что я еще слишком далек от цели, да, киса?

Молчишь? Что ж, молчи? Я понимаю, в своем втором обличии ты можешь только мурлыкать и рычать. А мне бы сейчас так хотелось услышать твой звонкий голосок!

Но я тебе благодарен. Без тебя этот путь был бы для меня в сто раз тяжелее. Ты согреваешь меня не только теплом своего тела, но и своего сердца, Уитанни.

А кольцо Валленхорста работает. Помнишь, какие рожи были у наемников, на которых мы наткнулись вчера у моста? Они ведь собирались разобраться с нами. Меня прикончить, а тебя… Но я показал им кольцо, и они сразу опустили оружие. Съежились, сдулись, потеряли весь кураж. Может быть, старый гроссмейстер и впрямь был честен со мной. Хотелось бы верить.

Сегодня холоднее, чем вчера. Или, может, я начал уставать? Давно я так много не ходил. Сколько мы с тобой протопали за эти дни, а, киса? Километров сто, не меньше. Тридцать километров в день, пусть налегке — это что-то. Наверное, стоило позаимствовать у Джарли лошадь и ехать верхом.

Но это неважно. Вспомни, что сказали нам крестьяне на дороге — до Вальфенхейма совсем недалеко. Он вон за тем лесом. А как раз на полпути есть хутор, кажется, «Зеленая лощина». Так сказали крестьяне. Прикупим там продуктов, отдохнем немного и уже без остановок — до самого гнезда белых разбойников. С дороги нам никуда сворачивать не надо — иди себе, иди. Только холодно сегодня. Куда холоднее, чем вчера. Ха, у тебя даже шкура инеем покрылась, а у меня ноги застыли. И пальцы что-то зябнут. Эх, глотну я самогону!

Во, уже лучше. Знаешь, а Джарли-то на меня волком смотрел. Я не рассказал ему правду — про де Клерка, про Тейо, про порталы, дух разрушения и прочее. Так, обмолвился только. А почему не рассказал? Потому что он бы все равно ни хрена не понял. Хотя… А, ладно, плевать! Сейчас дойдем до хутора, ты станешь снова девушкой-красавицей, хозяева нам нальют горячей похлебки с мясом и стаканчик вина, а мы их поблагодарим, и если болеют — вылечим. А утром доберемся до Вальфенхейма. И вот там…

Там наступит момент истины. Или я встречусь с де Клерком и Вероникой, или с палачами Ордена. Поэтому ты со мной в замок не пойдешь. Я сказал — нет! Это слишком опасно, Уитанни. И не надо так на меня смотреть. Ты останешься на свободе и возьмешь мой посох. Мне он в замке не понадобится. Прижимаешь уши и злишься? Нет, честно, так нужно. Своей жизнью я еще могу рисковать, но твоей, кисуля — ни за что!

Смотри, вон он, хутор! Плетень, там за деревьями — видишь? И дым. Эх, и тепло сейчас у них в горнице. Уитанни, ты что? Это же… это.

Я встал посреди дороги, глядя на столб дыма, уходящий в небо за заснеженными деревьями. И все понял. Что мы остались без ночлега и горячей похлебки.

От хутора «Зеленая лощина» осталось прогоревшее пепелище. Кучи еще рдеющих в темноте и вспыхивающих языками пламени головешек. Я подошел к ограде, присмотрелся. На ветвях большого платана, росшего во дворе сожженного хутора, висели тела.

Двое мужчин, три женщины и девушка-подросток. Мужчины были в исподнем, женщины обнажены, на ногах повешенной девушки и младшей из женщин были подтеки замерзшей крови. Их лица и посиневшую кожу покрыл иней, руки были связаны за спинами. У девушки великолепные волосы свисали со склоненной головы до самых лодыжек. Будто пытались прикрыть ее наготу.

— Смотри, Уитанни, — шепнул я гаттьене, вцепившись пальцами в ее загривок. — Мы с тобой не успели.

Гаттьена не издала ни звука, только тело ее напряглось. В грудах углей что-то громко выстрелило, вырвался язык огня, осветив двор. Мертвецы на своих веревках медленно поворачивались под прикосновениями ветра, будто исполняли непонятный мне, живому, торжественный и печальный хоровод.

Уитанни не выдержала первой — убежала с мертвого хутора на дорогу и встала там, нетерпеливо ударяя хвостом по снегу. Я ничего не мог сделать для повешенных, поэтому, постояв еще с полминуты, присоединился к ней. И мы пошли дальше — туда, где скоро решится моя судьба. И кто знает, может, завтрашним вечером я буду точно так же качаться в петле под ветром, застывший, холодный, покрытый инеем, переставший быть частью Жизни?

Может быть, может быть.

Помоги мне, Господи!

* * *

Стражник в бело-золотом сюрко посмотрел на меня с подозрением.

— Говоришь, по приглашению его светлости гроссмейстера Валленхорста? — спросил он, вертя в пальцах перстень.

— Да. Я Кириэль Сергиус, может, слышал?

— Кириэль Сергиус? — И без того длинная лошадиная физиономия стражника вытянулась еще больше. — Неужто тот самый? Дела!

— Так я могу пройти?

— Погоди, я позову капитана, — стражник, еще раз глянув на меня, как на ненормального, ушел за обшитый массивными стальными брусьями дубовый створ ворот.

Я достал из сумки флягу — на дне еще плескались остатки самогона. Я допил все. Посмотрел на серое зимнее небо, на нависшие над моей головой зубчатые стены, на огромные цилиндрические привратные башни с машикулями и бойницами, над которыми кружило каркающее черное воронье, потом перевел взгляд на истоптанный унавоженный грязный снег под ногами — и выпрямился, ожидая встречи.

Капитан был в доспехах Золотой хоругви и без шлема. Он подошел ко мне, посмотрел пристально мне в глаза и вернул перстень.

— Вас ждут, господин, — сказал он ровным спокойным голосом. — Следуйте за мной.

Немного ошеломленный таким приемом, я вошел в продымленный грязный двор, где стояли повозки и расхаживали солдаты в белых сюрко и стальных капалинах. Прошел за капитаном к входу в донжон под вытянутым вимпергом. Миновал просторный темный холл, где пахло сыростью и факельной смолой. Поднялся по лестнице на второй этаж. Капитан довел меня до огромных двустворчатых дверей и толкнул их, сам отошел в сторону, пропуская меня.

— Входите, господин, — велел он.

Я вошел и огляделся. Большой зал, освещенный множеством факелов в поставцах, с арками вдоль стен; в арках висят гонфалоны с золотым драконом. Посреди зала большой стол, и за ним сидит только один человек, облаченный в белоснежную орденскую мантию и белый шерстяной плащ, заколотый на левом плече фибулой в форме пятиконечной звезды.

— Здравствуйте, Кирилл Сергеевич, — сказал человек со слабой улыбкой. — Удивлены?

— Немного, — я шагнул вперед. — Но не настолько, чтобы потерять дар речи.

— Значит, я вас не ошибся, — Александр Михайлович Маргулис встал из-за стола и поманил меня рукой. — Вы действительно незаурядный человек. И я хочу поговорить с вами. Уделите мне несколько минут?

Глава восьмая

Мы стояли и смотрели друг на друга — долго, наверное, несколько минут. И молчали. Что-то вроде классической сцены из вестернов, где два главных антагониста стоят друг напротив друга и держат раскрытую ладонь у кобуры с «кольтом». Но, я как ни странно, не чувствовал никакого напряжения. Напротив, мне казалось, что именно сейчас я получу ответы на многие вопросы. Что называется, из первых рук.

Маргулис был так же безукоризнен, как в день нашей первой встречи. Все те же зачесанные набок волосы с благородной сединой, безупречно выбритые щеки и подбородок, свежий цвет лица. Но в его темных глазах я заметил беспокойный огонек. Боится? Или не уверен в себе? Странно, такие люди, как Александр Михайлович считают, что весь мир у них в кармане. Что ж его тогда беспокоит?

— Я на самом деле рад вас видеть, — наконец, сказал Маргулис. — Извините, что не предлагаю вам выпить. Устав Ордена запрещает употребление алкоголя в стенах прецептории.

— Ничего, обойдемся без спиртного. Как мне к вам обращаться — командор, гроссмейстер, архимаг?

— По имени-отчеству. И я, позвольте, не буду называть вас этим идиотским словом Ллэйрдганатх. Меня от языка ши тошнит.

— Отчего же, очень красивый язык.

— Как вы догадались?

— Простите? — не понял я.

— Вы даже не удивились, увидев меня. Будто ожидали рано или поздно встретиться со мной. Как вы узнали, что я владею магией?

— Размышления пост фактум, Александр Михайлович. Конечно, при первой нашей встрече я ничего такого не заподозрил. Но когда оказался в Элодриане и начал анализировать то, что со мной случилось, пришлось уверовать в мистику.

— Ну-ка, ну-ка, очень интересно. Не поделитесь?

— Охотно, — я собрался с духом. — Отправной точкой стала местность, которую я увидел в деревне Донбор. Я тогда был в шоке, пытался понять, что со мной случилось, и как я тут оказался. И вот представьте, решил я, средневековый виллан Эрил Греган, выпить, чтобы успокоиться и прийти в себя. Иду к таверне по самой настоящей средневековой деревне, и вдруг вижу пейзаж с картины знакомого вам художника Данилова. Один в один. Естественно, мне стало интересно. А дальше я наткнулся на развалины Дозора Белого Колдуна и нашел в них записку того самого Уильяма де Клерка, которая объяснила мне, как я и Вероника оказались в этой реальности.

— Пока не вижу связи со мной.

— Потом, как вы понимаете, я отправился искать де Клерка. Естественно, что моя персона тут же привлекла внимание одной очень могущественной организации. Пришлось, как говорят у нас в народе, шхериться.

— Это все неинтересно. Я имею в виду — ваши игры в кошки-мышки со Звездным Орденом. Они закончены. Почему вы догадались, что я маг?

— Я же говорю, размышления пост фактум. Это как паззл: у меня на руках была куча фрагментов, и я не знал, как их собрать. Точнее, у меня не была ключа. Им стали воспоминания о нашей первой встрече и некоторые допущения — весьма фантастические, надо сказать.

— Интересно.

— Очень. Вы, Александр Михайлович, истинный коллекционер. И как всякий коллекционер, не упустите случая поразить вашего собеседника своими коллекционерскими достижениями. Вы говорили мне о вашей библиотеке, и я обратил внимание, что в ней довольно много книг, написанных средневековыми чернокнижниками. Петр Апонский, тот же Фауст. Это только те, кого вы соизволили назвать. А скольких не назвали? Второе интересное обстоятельство, на которое я обратил внимание — это состояние книг в вашей великолепной библиотеке и вид живописных работ на стенах. Средневековые книги, старые испанцы, безусловно, подлинники, но на картинах почти совсем не заметна специфическая сеточка — кракелюры, кажется? Они словно вчера переехали в ваш дом из студии художника. То же самое с книгами: их переплеты выглядели совсем новыми. Они будто попали в наше время прямиком из средневековой типографии. Сначала мне подумалось, что книги помещены в специальные декоративные контейнеры, имитирующие старинные переплеты, но, присмотревшись, я понял, что это не так — книги стояли на полках, скажем так, о-натюрель. Я прав?

— Браво, — сказал Маргулис. — Ваша наблюдательность делает вам честь.

— Благодарю. Второе озарение снизошло на меня в тот момент, когда я узнал о необычном растении, которое тут называют купина ши. Мне удалось добыть это растение, и это вызвало массу вопросов у самых разных людей, включая вашего приятеля, Лёца из Виссинга. Или я ошибаюсь, и вы не знакомы с этим господином?

— И что же купина ши? Чем она вас так поразила?

— Ее запах, очень характерный, надо сказать, заставил меня вспомнить одно, казалось бы, забытое событие из моего детства. Моего отца и лечебный отвар, которым он меня напоил, когда я болел.

— Ну, вот видите, — Маргулис с улыбкой развел руками. — Наша память хранит решительно все.

— Вот именно, Александр Михайлович. Но не суть. Спрашивается: как купина ши могла попасть к моему отцу? Сначала я думал, что и в нашем мире есть это растение, просто называется по-другому. Однако потом один эльф-вампир, Григг, в подземельях Арк-Альдора сказал мне, что купина ши — элодрианский эндемик. Растение, созданное магией ши, следовательно, в нашем с вами мире быть его просто не может. И тогда пришло третье озарение. Верно ли, что ваш отец, Михаил Иосифович, был ведущим научным сотрудником в Н-ском КБ «Пламя»?

— Совершенно верно.

— Но и мой отец, Сергей Москвитин, там работал. Правда, чуть позже, в семидесятые и начале восьмидесятых. Но теоретически — подчеркиваю, только теоретически! — они могли быть связаны с одной и той же темой исследований?

— Мой отец был идеалистом, — сказал Маргулис. — Хорошим, добрым, до мозга костей советским человеком. Конец пятидесятых, физики, лирики, наука как смысл жизни. Люди с упоением смотрят фильмы о физиках, все эти «Девять дней одного года», «Иду на грозу» и прочие. Вечера поэзии в ДК, бардовские песни под гитару, туристические походы, Окуджава и Евтушенко, студенческие «КВН» ы, портрет Хемингуэя на стене и напечатанный от руки «самиздатовский» Солженицын в ящике стола. Папа был и физиком, и лириком одновременно. Он был помешан на ЭВМ, и у него было увлечение — нумерология. Он переводил древние тексты в цифры и искал в них закономерности. Я был совсем малышом, но помню, как он сидел допоздна за столом над своими тетрадками — спина колесом, круглые очки на носу, пишет, пишет, пишет…Я не знаю, удалось ли доказать папе существование Бога через матан священных текстов, или совершить еще какое-нибудь подобное открытие. Похоже, он просто тратил время впустую. До той поры, пока к нему не попали копии Черной и Белой книги Азарра. Той самой, написанной в четырнадцатом веке Уильямом де Клерком.

— Вы же говорили, что эти книги утрачены?

— Подлинники — да. Но я, кажется, упомянул при нашей первой встрече в моем доме, что в 18 веке лорд Холдернесс подарил эти книги библиотеке Оксфордского университета. Позже эти книги исчезли, — я понял по выражению лица Маргулиса, что он прекрасно знает, что случилось с этими книгами, — но сохранились скверные копии, сделанные на допотопном гектографе в конце 19 века. Мой прадед купил их на каком-то аукционе, и они несколько десятилетий лежали среди его бумаг. Отец нашел их, подверг нумерологическому анализу и был поражен: он безошибочно определил, что эти тексты совершенно отличны от всех прочих священных текстов человечества. Он понял, что эти тексты создавались в другом мире и совершенно непонятным образом оказались в нашем. И попытался проверить свои выводы экспериментально.

— Интересно. Это что-нибудь дало?

— Меня всегда удивляло, как отцу удалось убедить начальство дать ему карт-бланш на подобные исследования. Думаю, папа был очень красноречив. Насколько я знаю, КБ «Пламя» занималось оборонными исследованиями, связанными с ракетостроением. Наверняка отец заинтересовал их какой-нибудь перспективной технологией доставки боеголовок к цели через пространственно-временные порталы. Я не знаю, каковы были итоги его исследований, честно говорю. Знаю лишь, что в конце 1961 года проект был закрыт «сверху», и папа этого не пережил — у него случился инфаркт, от которого он так и не оправился. Инфаркт в 40 лет, понимаете? А за полгода до закрытия проекта в лаборатории отца появился новый молодой сотрудник по фамилии Москвитин.

— Александр Михайлович, полно вам! Да неужто пришелец из другого мира смог бы вот так запросто получить работу в советском режимном учреждении? КГБ в то время работало на совесть.

— Вспомните, как вы сами оказались в этом мире, и все поймете. Вы в начале своего пути были Эрилом Греганом. Так и Вильям де Клерк оказался в нашем мире в облике Сергея Москвитина.

Я не нашелся, что ответить. Маргулис был прав, абсолютно прав, при всей невероятности того, что он говорил.

— Значит, вы наняли меня потому, что знали о связи моего отца с Элодрианом? — спросил я.

— Мир тесен, однако, — изрек Маргулис и почему-то побледнел. — И мы с вами знаем, что мой отец, Михаил Иосифович Маргулис, все-таки сумел открыть портал в Элодриан, которым и воспользовался де Клерк для своего очередного возвращения в наш мир.

— Почему де Клерк столько раз пытался покинуть Элодриан?

— Вероятно, понимал, что его присутствие создает для этого мира большие проблемы. Но он был обречен возвращаться сюда снова и снова.

— Почему?

— Кто знает? — Маргулис пожал плечами. — Возможно, какой-то пространственно-временной парадокс, как любят говорить в фантастических романах. Или еще что-то. Но это совершенно неважно. Он не покинет Элодриан никогда. И только поэтому вы, Кирилл Сергеевич, до сих пор живы.

— А поподробнее?

— Признаться, у меня в отношении вас были немного другие планы, но вы их спутали своей… гиперактивностью. На настоящий момент ваша роль в этом мире определилась. Вас выгодно держать в качестве опасного врага. Империя Вальгард на пике своего могущества. Король Готлих Восьмой — настоящий правитель авторитарного типа. Харизматичный, умный, безжалостный, но при этом очень дальновидный и хороший государственник. У него сорокапятитысячная армия, вооруженная не только холодным, но и огнестрельным оружием, и Звездный Орден, который прекрасно справляется с ролью контрразведки и идеологического управления. Кто ему противостоит? Кучка титулованных шалопаев вроде вашего приятеля Джарли, и остатки ши, окопавшиеся в Саратхане и на границе Вокланских пустошей. Разрозненные шайки с луками и стрелами. Много ли чести победить их? Вальгардская армия дойдет до Нильгерда, даже не заметив этого. Основные ее силы уже покинули Набискум, и направляются к Рискингу. Маршал Тило Хаген собирает ударный кулак, и очень скоро этот кулак раздавит мятежников. А Готлиху нужна легенда, которая сделает его величайшим королем Вальгарда, новым Хлогьярдом, если хотите. Легенда о могущественном Повелителе кошек, последнем защитнике старого мира колдовства и суеверий, которого он сокрушил — или же привлек на свое сторону. Тут уж как получится, — Маргулис усмехнулся. — Я ясно излагаю?

— Яснее ясного. («Надо запомнить, что вальгардцы вышли из Набискума, это очень полезная информация».) А что будет потом, Александр Михайлович? Билль о правах? Ост-Индская компания? Железная дорога Блиболах-Набискум? Королевская армия с винтовками и пулеметами? Охота с вертолетов на гаттьен? Или, — тут я помолчал, — газовые камеры для саратханских эльфов?

— Бог ты мой, какой вздор вы несете! Я думал, вы умнее.

— Я вижу то, что происходит сейчас. По дороге сюда я побывал на хуторе, который посетили бравые солдаты вашего просвещенного короля Готлиха. Жаль, что вы не видели лица женщин, которых эти буревестники нового миропорядка изнасиловали и повесили на дереве.

— Войны были и будут всегда. К тому же повешенными тут никого не удивишь. Что мужчинами, что женщинами.

— И вас тоже, не так ли?

— Что вы сказали?

— Я про повешенных, Александр Михайлович. Ведь это вы убили Владимира Сайкина. — Я встретился с Маргулисом взглядом, но глаз не отвел. — Это было нетрудно, верно? И кто бы заподозрил добропорядочного бизнесмена Александра Маргулиса, который находился за несколько тысяч километров? Стопудовое, стальное, гранитное алиби. Как вы его убили — просто придушили и потом сымитировали самоповешение, или же использовали запечатывание руной «Сафр»?

— Вижу, ваши друзья ши многому вас научили, — ответил Маргулис. — Но доказательств у вас нет.

— Конечно. Кто поверит, что вы при помощи портала переместились в Питер, в квартиру Сайкина, покончили с ним и меньше чем через час пили пиво на пляже в Натанье? А с Кучером как вы разобрались? Думаю, он был просто шокирован, увидев, как вы возникли перед ним буквально из воздуха. И его расшиб удар. Естественная смерть.

— Сайкин был подонком, — ответил Маргулис с недоброй улыбкой. — Я вытащил эту гниду из нищеты. Без меня он бы продолжал торговать порнографией по питерским подворотням. А он меня предал.

— Отбил женщину, верно?

— Подлец и падальщик. Мне не в чем себя упрекнуть.

— И я вас ни в чем не упрекаю. Кроме, пожалуй, одного — вы убили Сайкина еще и потому, что он доставал для вас редкие книги, в том числе и по магии. Такой свидетель вряд ли вам был нужен.

— Вам его жаль?

— Нет.

— Знаете, если бы мы вернулись обратно в нашу реальность, я бы пересмотрел размер вашей премии, — сказал Маргулис. — Вы мне нравитесь. Не потому, что понимаете мои чувства и мотивы. Вы и в самом деле хороший детектив.

— Вы мне льстите. Для того, чтобы сделать все эти выводы, мне пришлось попасть сюда. Как говорится: «Отбрось все невозможное, и останется правда». Правда в том, что магия оказалась реальностью.

— Магия! — с горечью воскликнул Маргулис. — Величайшая ценность, утраченная человечеством. Атланты, шумеры, египтяне — все они не мыслили себя и свой мир без магии. При помощи магии они двигали многотонные каменные блоки и возводили пирамиды, которые до сих пор потрясают воображение. Они за одну ночь строили и разрушали города. Даже в библейских сказаниях есть упоминания о магической мощи древних, то же разрушение стен Иерихона звуками труб. Магия была для древних такой же повседневной вещью, как для нас ноутбук или мобильный телефон. И что случилось потом, в античности? Грекам, этим жизнерадостным идиотам, магия была не нужна: она требовала предельного аскетизма, самодисциплины, подчинения тела духу, высвобождения мощнейшей внутренней энергии за счет подавления животных влечений, и потому противоречила всем этим культам Афродиты, Диониса и прочих божков, поощрявшим свинское пьянство и беспорядочный секс. Мало того, что греки уничтожили магию в своем обществе, они еще придумали суррогат под названием «наука», при помощи которого пытались объяснить то, что так называемая наука в принципе не могла постичь. Римлянам вообще ничего не было нужно — их распирала собственная мания величия, помноженная на чудовищную тупость и кровожадность. Мало того, что эти дикари сами отошли от любых магических практик, так они еще уничтожили магические сообщества на Востоке, в Египте и в Иране, насадили там ублюдочные культы взятых с потолка богов, расплодили идиотов-схоластов, не способных объяснить даже очевидные вещи. Единственным настоящим магом в этом мире неучей и глупцов был Аполлоний Тианский — вот уж воистину, немногие это заметили! Римляне распяли величайшего мага нового времени Иисуса, сила которого была так велика, что он мог воскрешать мертвых и ходить по воде. А потом пришло время диких варваров, и лишь в средние века магия вышла из тени. Пусть нобелевский лауреат по химии объяснит вам, каким образом Никола Фламмелю удавалось получать золото из других металлов! Ответа вы не получите, вам скажут, что такое просто невозможно. — Маргулис засмеялся. — И големов в средневековье не было, и оборотней, и некромантов. Мерлин вообще выдумка какого-то английского писаки Томаса Мэлори. Но даже это короткое возрождение было задушено появлением всех этих Галилеев, Ньютонов, Коперников и прочих, которые начали с ловкостью наперсточника подменять понятия. Легче было описать, а не объяснить, систематизировать, а не познать, занести в пыльные каталоги, а не овладеть. Рассказать, что такое огонь, сможет любой идиот, а вот овладеть его силой — только маг. Есть такое хорошее жаргонное словечко — «школота». Именно она, школота, вытеснила истинных исследователей этого мира, магов. Надела на обезьяньи морды очки, взяла в руки толстые глупые книги, написанные глупцами и начала судить о природе мира и о наличии в нем Создателя. Только один раз человечество смогло по-настоящему проникнуть в природу материи, и чем это закончилось? Атомной бомбой. Про нынешнее время я и не говорю. Человечество с упорством самоубийцы загоняет себя в технологический тупик. Отключите на две недели Интернет по всему миру — и миллиард человек залезет в петлю от отчаяния, а экономика рухнет, как карточный домик. Вот к чему мы пришли, Кирилл Сергеевич. Мы уничтожили, задушили, растоптали и изуродовали главную созидательную силу нашего мира — магию.

— А разве не тем же самым вальгардцы заняты сейчас в Элодриане? — с самым невинным видом спросил я. — Или есть правильная магия и неправильная магия? Уж просветите дурака.

— Хватит об этом, — Маргулис хлопнул ладонью по столу. Я понял, что я попал в самое уязвимое место. — Мы и так слишком долго говорим. И речь сейчас о вас, Кирилл Сергеевич. Зачем вы пришли в Вальфенхейм?

— Чтобы повидаться с де Клерком и Вероникой. Неужели непонятно? Кстати, я бы хотел получить обещанное мне гроссмейстером Валленхорстом.

— Обещанное?

— Гроссмейстер обещал, что я смогу поговорить с обоими.

— Это невозможно.

— Вот как? — Я понял, что погиб. — Звездный Орден не держит обещаний?

— Это обещание дал вам Валенхорст, а он больше не гроссмейстер.

— Значит, гроссмейстер — вы?

— На этот момент вопрос с гроссмейстером еще не решен. У короля несколько кандидатур.

— Одна из них вы, не так ли?

Маргулис только хмыкнул и развел руками.

— Но де Клерк и Вероника здесь, в замке, — настаивал я. — И вы можете дать мне разрешение…

— Их нет в замке, — устало ответил Маргулис. — Вчера утром в Вальфенхейм приехал Лёц и забрал узников. А заодно привез Валленхорсту королевский приказ о его смещении и назначении нового гроссмейстера.

— Понятно. Меня просто заманили в ловушку.

— Я тут не причем, Кирилл Сергеевич. Поверьте, я правду говорю.

— Мне от этого не легче.

— Я мог бы отправить вас обратно, — внезапно сказал Маргулис.

— Что?

— Обратно, в нашу реальность. Это в моей власти. И, как я уже говорил раньше, вы получите премию. Пятьдесят тысяч. Как вам предложение?

— А что будет с Вероникой и де Клерком?

— Их судьба не должна вас интересовать. Вы свою задачу выполнили.

— Помнится, вы поручили мне найти господина Завратного, то бишь де Клерка, а заодно и некие книги, верно? — Я вздохнул, кровь прилила к лицу, и мне вдруг стало необыкновенно легко на душе, будто я свалил с нее всю накопившуюся черноту. — Я ведь понимаю, господин Маргулис, чего вы хотите. Вам нужны эти книги. Белая и черная книга Азарра. Но не копии, которые у вас уже есть. Они по памяти написаны де Клерком в нашем мире и ставят вас в зависимость от барда. Вам нужна подлинные книги, написанные Сестрами Ши и дающие то, чего вы желаете всей душой — бессмертие. Подлинники книг и портал Омайн-Голлатар в Нильгерде — вот к чему вы стремитесь. Случайно открытый вашим отцом побочный эффект перехода в другой мир, — назовем его эффектом получения вечной жизни, — стал для вас навязчивой идеей. Как и всякий очень богатый человек, привыкший за свои деньги получать все, вы панически боитесь смерти. Вы богаты, вы можете купить все на свете. Но вечную жизнь не купишь ни за какие деньги, и однажды вам придется проститься с вашим чудесным домом, коллекциями и миллионами. Навсегда. Есть только один способ обеспечить себе бессмертие — книги Ши. Имея подлинные книги Азарра и эльфийский портал, вы будете путешествовать между мирами, с каждым переходом получая новую жизнь — как де Клерк. И сейчас вы близки к своей цели, как никогда. Войска Готлиха готовы войти в Саратхан, и де Клерк у вас в руках. Вам он нужен для подстраховки, пока подлинные книги не окажутся у вас в руках. Остался только я, Повелитель кошек, которому вы изначально уготовили другую роль.

— И какую же, позвольте спросить?

— Вы решили полностью уничтожить связь де Клерка-Москвитина с нашим миром, отправив его единственного сына сюда, в Элодриан. А заодно планировали получить своего фактотума, шестерку, которая будет воленс-ноленс работать на вас здесь. Но мне чертовски, отчаянно, жутко везло. Сначала Хавелинк не смог меня завербовать, хотя почти завербовал. Потом Лёц не смог этого сделать, жадность его подвела — уж слишком ему хотелось заполучить альдорские клинки. Ну а дальше я окончательно вырвался из-под контроля. Сдружился с эльфами, узнал от них правду и, наконец, убил Вечного, и весь Элодриан узнал об этом. И тут вы не выдержали, Александр Михайлович. Лично вмешались в происходящее. Устроили смену начальства в Ордене и начали готовить агрессию в Саратхан. — Я перевел дыхание. — Теперь вы хотите избавиться от меня. Но это не так просто, господин Маргулис. Я не могу оставить вам своего отца и свою сотрудницу. Ни за какие деньги.

— А если цена сделки — ваша жизнь?

— Она не в вашей власти. Над жизнью и смертью вы пока не властны.

— Над жизнью нет, а вот касательно смерти вы ошибаетесь, — Маргулис взял лежавший на столе колокольчик и позвонил. Вошел капитан, проводивший меня в этот кабинет.

— Отведите этого человека на третий ярус, — распорядился Маргулис. — Никого к нему не допускать, охранять с особым вниманием. За его жизнь отвечаете головой.

— Пойдем, — рука в латной перчатке легла мне на плечо. Я шагнул к двери и, остановившись на мгновение, сказал:

— Топорная работа, Маргулис. Но я не в обиде. На прощание скажу одну вещь: придет время, и де Клерк обязательно покинет Элодриан. Навсегда. И все ваше могущество рухнет, как гнилая лачуга. Я знаю, как это устроить. Но тебе не скажу. Подумай над моей загадкой. Тут не магия, тут наука, которую ты так не любишь. А при последней встрече я попрошу дать мне правильный ответ. Времени у тебя немного.

* * *

Орденский юстициарий в белом с золотом читал свиток медленно, торжественно, немилосердно гнусавя и не глядя на меня, как бы подчеркивая свое пренебрежение:

— Крейон, именуемый Кириэль Сергиус, также называемый врагами государства Повелителем кошек! По представлению монсеньера наместника, вы, как колдун, враг истинной веры и короля нашего, его величества Готлиха Восьмого, смутьян и мятежник, приговариваетесь к полной просекуции в соответствии с Уставом Звездного Ордена, и будете подвергнуты публичной показательной казни огнем на площади замка Вальфенхейм в присутствии конвента до того момента, пока не наступит ваша смерть. И да смилуются над вами Вечные! — Чиновник свернул приговор и все же посмотрел на меня. Левый глаз у него чуть косил. — Монсеньер наместник велел передать тебе, крейон, что очень сожалеет и в милости своей предает тебя легкой смерти. В твой костер будут заложены двенадцать бочек пушечного зелья, дабы тело твое было развеяно по ветру, и смерть была быстрой и легкой! Благодари монсеньора наместника, мятежник. Немногим выпадало умереть так же легко.

— Я еще не умер, — сказал я, — а монсеньора наместника я однажды поблагодарю за все. Лично.

Глава девятая

Этого момента я ждал долго и нетерпеливо. Слушал стук молотков во дворе замка — и ждал. Третья стража только-только наступила, и шаги часовых под окнами моей камеры стихли.

Ага, снова этот крик в ночи. Моя Уитанни где-то недалеко за стенами замка. Переживает за меня, бедняжка. Правильно переживает, давно я не сидел в таком дерьме. Но все поправимо. Мне может понадобиться ее помощь, но сейчас главное выбраться из башни.

За дверью слышны голоса стражи. Маргулис велел учетверить мою охрану, и сейчас меня караулят аж восемь стражников, набившихся в маленькую комнату. Мимо них не пробраться ни за что. Остается одно — попробовать выбраться через окошко.

Когда мне прочитали приговор и повели в башню, где мне предстоит провести ночь перед казнью, я постарался хорошо запомнить дорогу. Первый этаж башни — кордегардия, где постоянно околачиваются несколько воинов. На втором этаже у них арсенал. Третий этаж — комнаты для содержания пленных (вот что означали слова Маргулиса про «третий ярус!). Арсенал заперт и охраняется, но это несущественно, оружие мне все равно ни к чему. Четвертый и пятый этажи башни — еще одна караулка и наблюдательная площадка. Высота всей башни около двадцати метров. Эх, была бы у меня веревка попрочнее и подлиннее!

Попробую рискнуть. Терять мне все равно нечего.

Руна «Джель» получилась у меня превосходно, и я запечатал ей себя. Вновь это знакомое страшное чувство распада, когда больше нет тебя самого, а есть только множество элементов, из которых состоишь. Особенно мне запомнилось видение собственного сердца — сокращающегося бешено, конвульсивно и взволнованно, окруженного алым свечением. Переборов накатившую тошноту, я скастовал руну «Тэль». Сознание вспыхнуло сияющей искрой в окружившем меня слоистом кровавом тумане, и я с восторгом понял, что больше не скован своим физическим телом. Проскользнула неожиданная мысль — а не так уж хорошо вальгардцы разбираются в магии, даже не заподозрили, что так ненавистный им Ллэйрдганатх мог за это время научиться чему-нибудь у ши. И Маргулис не догадался, хотя я упомянул в разговоре с ним, что знаю о запечатываниях. Или его мания величия так и не позволила ему увидеть во мне человека, равного себе?

Благослови тебя Бог, Даэг ан Грах! Все ты правильно говорил, от первого слова до последнего! Выберусь отсюда, проставлюсь тебе по полной…

Выбравшись за оконную решетку в начинающуюся вьюгу (она мне в помощь, в клубах метели меня будет труднее засечь!), я увидел то, что больше всего хотел увидеть. Метрах в двух ниже окна из каменной кладки торчала широкая дубовая балка. Добравшись до балки, я мог бы восстановить магическую способность, отдышаться, а главное — спрыгнуть на крепостную стену, от которой меня отделяло метров семь-восемь. Высоковато, но не настолько, чтобы при удачном прыжке поломать ноги или позвоночник. В юности я пару раз прыгал с парашютом, знаю, как правильно группироваться.

Действие руны продолжалось, и на балку я буквально опустился, даже не почувствовав этого. А когда вновь начал обретать тело, едва не сорвался с нее. Вцепился ногтями в шершавый, обжигающий холодом камень кладки, стараясь не смотреть вниз, перебарывая страх и головокружение. Еще бы, я ведь не птица, я человек! Только бы не свалиться, только бы не свалиться.

— Ааааа, сволочи! — прошипел я, вжимаясь в стену башни, — все равно сбегу от вас! Сбегу, не возьмете вы меня! Смогу, смогу, смогу!

Справившись с головокружением, я сел на балку верхом: сразу стало не так страшно. Ледяной ветер трепал меня, вымораживал до костей, но это все пустяки. Надо дождаться, когда ко мне вернется способность повторить заклинание. Пока же в висках стучало так, будто к башке приставили включенный перфоратор.

На стене замелькали факелы. Я напрягся. Страх, было отпустивший, накатил с новой силой. Но огни пошли вниз, во двор замка, и я успокоился.

Скорее бы восстановилась магическая сила! Еще немного, и я просто замерзну на этом насесте…

Далекий крик гаттьены приободрил меня. Уитанни не бросила меня, она рядом, а это значит, что я должен справиться. Нельзя разочаровывать любимую женщину.

Метель будто стала стихать. Я мог разглядеть двор замка, обширную площадь, в центре которой уже красовался приготовленный для меня костер. И какой большой! Прямо тебе эшафот по всем стандартам палаческого искусства. Метра четыре в высоту не меньше. На таком буйвола можно сжечь, не то, что человека. Любят орденцы своих клиентов. И как все оперативно сделано, всего за несколько часов. Очень, очень хочет господин Маргулис избавиться от меня.

Не дождешься, сука!

Стук в висках понемногу стихал, проходило неприятное жжение в мускулах и суставах. Кажется, энергия возвращается ко мне. Еще немного, и можно вторично запечатать себя руной невидимости. Тейо говорил, что опытный маг способен скастовать на себя руну «Тэль» трижды. Я не опытный, и строго говоря, не маг. Но двух запечатываний должно хватить. Действие руны продолжается около двух минут. За это время я успею спуститься во двор и добежать до ворот — и хрен с ними, что закрыты! А там свобода. И Уитанни.

Снова огни факелов, как раз у башни. На этот раз я даже голоса мог слышать.

— Смотрите, с огнем там поосторожнее! — предупредил кто-то. Офицер, надо думать. — А то взлетим на воздух!

— Не, это колдун будет сегодня утром летать, а мы посмотрим, — ответил развязный голос, а потом раздался дружный веселый хохот.

Наряд ушел в сторону донжона. Я перевел дыхание и прислушался к внутренним ощущениям. Слабость и стук в висках прошли. Эх, была, не была!

Руна «Джель» повисла светящейся галочкой в воздухе. Начало действовать заклинание. И тут послышался удивленный возглас:

— Эй, что это там наверху?

Проклятье, засекли!

Заклинание «Тэль» зажгло сияющую искру, и я, лишившись плоти, слетел вниз, на стену. Не прыгнул, а именно слетел, как призрак, как сгусток мрака. Даже не почувствовал встретившего меня камня. Но было поздно. Внизу метались огни, и кто-то заорал:

— Вильфингов выпускай!

Все, крышка. Твари почуют меня и невидимым. Отбегался, Кирилла Сергеевич.

Ответом на крики стражи стал яростный вопль за стенами замка. Бедняжка Уитанни, похоже, все поняла. Погоди-ка, а почему кричат несколько гаттьен?

Ах ты, мать, да я ж забыл, что я Повелитель кошек! Как в кино — наши успели в последнюю минуту. Но как открыть ворота?

Во дворе с истошным лаем уже метались два вильфинга. Еще пара минут, и весь Вальфенхеймский гарнизон будет на ногах. Спускаться нельзя, оборотни почуют. А если попробовать…

Я вытянул призрачную невидимую руку к воротам — они были от меня метрах в пятидесяти. Если не смогу скастовать заклинание на таком расстоянии, хана, второго шанса не будет.

Полыхнула руна «Джель». Я лихорадочно нащупывал в темноте под воротной аркой подъемную лебедку. Ага, вот она. Громадный деревянный барбикан справа от ворот. Стальной трос в мою руку толщиной. Нужно усилие нескольких человек, чтобы заставить барбикан повернуться хоть на один шаг. И время, чтобы ворота открылись. Не успею, проклятье, не успею!

Стоп, у лебедки есть рычажный механизм. И он стоит не на стопоре, а примитивно заклинен обычным деревянным клином. А если я этот клин уберу…

Я с трудом сдержался и не завопил от радости. Заклинание сработало, клин выпал, и барбикан начал вращаться. Огромные каменные противовесы над воротами медленно пошли вниз, и ворота начали открываться.

Они влетели во двор в клубах метели, как истинные порождения ночи — быстрые, ловкие, смертоносные. Одна муарово-серебристая, одна черная, как смоль, и две золотистые. И с яростными тягучими криками начали убивать. Двор наполнился воплями ужаса, рычанием, воем, скулежом.

Серебристая гаттьена, сбив ударами лап с крепостной лестницы поднимающихся ко мне воинов, пронеслась по гребню стены и, подскочив, прижалась к моей ноге головой. Я вцепился в ее загривок дрожащей рукой, присел на корточки, уткнулся в мокрую от снега шелковистую шерсть.

— Спасибо, Уитанни! — выдавил я, чувствуя, что вот-вот расплачусь. — Милая моя, спасибо!

— Фрррр! — Уитанни мотнула головой, словно приглашая следовать за ней. И мы побежали к лестнице, ведущей со стены во двор.

Когда мы спустились вниз, все было кончено. На то, чтобы разорвать в клочья полтора десятка орденских солдат и двух оборотней, трем гаттьенам понадобилось меньше минуты. По двору были разбросаны разодранные трупы и догорающие в снегу факела, а все три звезды вечеринки остались в строю. Черная вылизывала переднюю лапу, а золотистые близняшки смотрели на нас с Уитанни горящими зелеными глазами.

Надо уходить. Ворота открыты, путь свободен. Или…

— Уитанни, придется кое-кого убить, — сказал я, сжимая ее загривок.

— Уарр! — Гаттьена зевнула, показав клыки.

Я, было, шагнул в сторону донжона, но тут почувствовал ПРИБЛИЖЕНИЕ. Что-то с огромной скоростью падало прямо на нас сверху, из затянувших зимнее ночное небо туч, паря на громадных крыльях.

Сгусток черного дыма рухнул во двор замка метрах в двадцати от нас, прямо на приготовленный для меня костер. В его клубах проступили очертания неведомой твари — огромный, в три моих роста, иссохший человеческий скелет, обтянутый изъязвленной, покрытой трупными пятнами бледной кожей, с клочьями свалявшихся волос на черепе, с темными крыльями шести метров в размахе.

— Вааарррг! — прорычала Уитанни, прижав уши.

Тварь уселась на костер, как ворон на падаль, расправив крылья, похожие на рваную шаль старухи-ведьмы, глянула на меня синими огнями из провалившихся глазниц. И вновь, как в подземельях Роэн-Блайн, меня охватил помрачающий рассудок ужас. Я понял, что это за существо.

— Ллэйрдганатх! — прошипел Вечный.

По двору пронесся темный вихрь, захватывая разодранных гаттьенами мертвецов, поднимая их в воздух, как нелепые искалеченные куклы, дымным смерчем завертелся вокруг твари, и я, цепенея от кошмарного ощущения беспомощности, наблюдал, как Вечный поглощал мертвые тела стражников. Не пожирал, а именно поглощал — кожей, телом, всем своим страшным существом.

— Ллэйрдганатх умер! — Мерзкий голос буквально вымораживал мне душу. — Плоть!

Гаттьены сбились вокруг меня в кучу, и я буквально физически ощущал их ужас. Тварь забила крыльями, ужасающее трупное зловоние накрыло нас. Я инстинктивно закрылся рукой. Мне захотелось укрыться от чудовища любой ценой. Уничтожить свою плоть, стать невидимым, недоступным, неуязвимым для Вечного…

Рука сама собой вывела в воздухе знак «Джель». На меня нахлынула волна образов. Накрытые столы, длинные и великолепные, освещенные огнями пиршественного зала. Перепела и фазаны, бекасы и молочные поросята, лососи и кролики, целые и нарезанные порциями, в меду и в вине, благоухающие пряностями, жареные, печеные, приготовленные на вертеле. Розовые раковые шейки в патерах, обложенные кубиками льда устрицы, форель и сочащийся жиром осетровый балык. Груды фруктов в вазах, пироги с мясной и сладкой начинкой, ковриги белого хлеба, посыпанные кунжутом булки, золотистый мед в серебряных чашах, орехи и земляника на фарфоровых тарелках, ковши с брагой, пивом и медовухой, вина в узкогорлых стеклянных графинах…

— Плоть! — шипел голос Вечного. — Еда!

Темная лачуга, где пахнет нищетой и грязью. Мучная бурда в деревянной чашке, вроде той, которой потчевала меня милая Бреа. Темный, кисло пахнущий хлеб. Блестящие от голода глаза изможденных малышей, сидящих за столом и пожирающих глазами эту жалкую пищу.

Сожженые засухой поля. Истощенные женщины, монотонно, как автоматы, бродящие по погибшей ниве и пытающиеся найти среди спекшихся от солнечного жара комьев глины случайно уцелевший колосок. Иссохшие люди, бессильно лежащие на земле, облепленные мухами и улыбающиеся страшной улыбкой смерти. Обезумевшие от голода несчастные, раскапывающие свежие могилы, чтобы сожрать трупы. Куски человечины в котлах и на вертелах.

— Ллэйрдганатх! — гремел у меня в голове мерзкий голос. — Плоть!

Голод, смерть, агония, боль, смертная резь в пустом желудке. И порох. Черные сухие зерна, скрывающие великую силу огня.

Порох?

Эта тварь сидит на целой горе пороха.

И я могу его взорвать…

Все двенадцать бочек, заложенных в мой костер, рванули одновременно. Во дворе на миг стало светло, как днем. Ударная волна швырнула меня назад, к воротам. Я ударился спиной о камень, задохнулся от боли. Потом был дождь обломков, один из которых ударил меня по голове. Полное огня небо рухнуло на меня, и я провалился в Ничто.

* * *

— Мы уже знаем, — сказал женский голос. — Скоро об этом узнают Сартахан и Лоннорн, Брегенд и Брутхайма. Второй Вечный повержен. И это вновь сделал ты, Ллэйрдганатх.

— С каждым разом твоя сила становится все больше, — добавил второй голос. — Мы рады этому. Близок конец вальгардского владычества в Элодриане!

— Мы не ошиблись в тебе, — Голос Сестры Ши прозвучал так, будто удалялся от меня. — Сбываются мои слова о Дне Горящих Башен. Сегодня весь Элодриан увидит торжество правды…

* * *

Кашляя и держась за грудь, я с трудом выбрался из слежавшегося усыпанного пеплом снега и встал на колени.

Костра больше не было. И Вечного не было. На том месте, где только что возвышался предназначенный мне костер, и сидела жуткая тварь, осталась большая неглубокая воронка. Весь двор был усыпан тлеющими обломками. Метель быстро уносила густой пороховой дым, и я понял, что снова победил.

Уитанни стояла рядом, заметно напуганная, но живая и невредимая. Две ее золотистые товарки тоже не пострадали. А вот черная гаттьена лежала недалеко от воронки на боку. Я шагнул к ней, и увидел, что из ноздрей и ушей существа сочится кровь, а в полузакрытых глазах больше нет живого яростного блеска. Бедняжка слишком близко стояла к костру.

Я погладил мертвую гаттьену по голове, встал. Ноги у меня дрожали, внутри все болело.

— Так вот вы что такое! — прошептал я, глядя на воронку. — Вы страхи, которые де Клерк невольно принес с собой в этот мир. Страх холода в Роэн-Блайн, страх голода здесь. Вечные страхи человека изменили даже драганхеймских богов…

Уитанни коснулась моей ноги лапой, приглашая уйти отсюда восвояси. Две золотистые гаттьены смотрели на меня выжидающе.

— Да, — сказал я. — Только закончим наши дела.

На первом этаже донжона собрались все оставшиеся воины гарнизона Вальфенхейма — человек двенадцать, не больше. Завидев нас, они тут же выстроились в линию, ощетинились алебардами и мечами, закрывая нам дорогу. Я видел напряжение и ужас на их лицах. И тут вперед вышел их командир — тот самый капитан, что провожал меня к Маргулису.

— Господин, мы сдаемся, — сказал он, протягивая мне свой меч рукоятью вперед. — Только прошу, не убивайте моих солдат.

— Капитуляция принята, — сказал я, но меч не взял. — Уходите и уводите ваших людей. Быстро.

Гаттьены ворчали и сверкали глазами, когда солдаты, опасливо косясь, проходили мимо них. Когда зал опустел, мы поднялись по лестнице.

Маргулис был один в зале. Надо отдать ему должное, он не потерял самообладания и даже попытался шутить.

— Кошачий царь пришел со своей свитой? — промолвил он язвительно. — Извини, у меня нет «Вискаса» для твоих подружек.

— Я же говорил, что вернусь, Маргулис. И я сдержал слово.

— Я знаю, ты хочешь меня убить, — тут он облизнул губы. — Но ты загадал мне загадку. Представляешь, у меня не было времени подумать над ней.

— Неужели? — Я заметил, что Александр Михайлович держит правую руку за спиной. — А я-то думал, ты можешь дать ответ на любой вопрос сразу, без раздумий.

— Увы, увы. Так как насчет ответа? Ты же все равно убьешь меня, Москвитин. Просвети уж напоследок.

— Легко. Всякий раз де Клерк, пытаясь покинуть Элодриан, попадал в будущее. Потому и возвращался обратно.

— Ну и что?

— А то, что, как гласит старая восточная мудрость: «Нельзя днем полить цветок, если накануне утром ты его срезал». Если отправить де Клерка в его прошлое до того момента, как он в первый раз попал в Элодриан, он преодолеет временную петлю.

— Действительно, простое решение проблемы, — сказал Маргулис. — Надо запомнить. А теперь прощай, идиот.

Я ожидал, что Маргулис держит за спиной какое-то оружие и попытается его применить. Но я ошибся. Он бросил вправо от себя светящийся сгусток, и в паре метров от Маргулиса открылся портал — что-то вроде колеблющегося прозрачного занавеса. Будь я один, я не успел бы ему помешать. Но гаттьены не дали Александру Михайловичу ни единого шанса. Все произошло за доли секунды: короткий полный ужаса вопль, хруст ломаемых костей — и Маргулиса не стало.

Я обыскал мертвеца, потом осмотрел стол, бумаги на нем, заглянул в ящики стола, но нигде не нашел ни единой бумажки, где говорилось бы о де Клерке и Вероники. Портал тем временем с глухим хлопком закрылся, и я подумал — а ведь я сейчас мог попасть домой, в Россию! Шагнул бы в портал, и все. Воспользовался бы, так сказать, последним благодеянием покойного Александра Михайловича…

— А загадку мою ты сам так и не отгадал, — сказал я мертвецу и, не оглядываясь, вышел из зала.

* * *

Метель закончилась еще до рассвета, и мир опять напоминал красивую рождественскую картинку.

В дупле большого дерева недалеко от замка я нашел свой посох и сумку с зельями. Простился с золотистыми гаттьенами — обе дали себя погладить и довольно урчали.

— Запомните, я не ваш повелитель. Я ваш должник, — сказал я им на прощание.

Уитанни приняла свой человеческий облик и стояла у дерева, ожидая конца прощания. Когда гаттьены оставили нас и исчезли в предутреннем мраке, я подошел к ней, обнял за талию и заглянул в ее удивительные глазищи.

— Как будет на твоем языке: «Уитанни, я тебя люблю»? — спросил я.

— Аи? — не поняла она.

— Ллеу, — я ткнул себя пальцем в грудь, потом нарисовал в воздухе сердце и показал на нее: — Уитанни. Ллеу любит Уитанни, поняла?

— Йенн, — сказала она с самой лукавой усмешкой. — Ллеу трианн а мьир ар ллеу Уитанни фрайнирр?

— Да, да, именно это и хочу сказать, — я привлек ее к себе. — Я… вобщем даже не знаю, как и выразить это словами. Я не могу без тебя, Уитанни. Я безумно тебя люблю.

— Ллеу фрайнирр Уитанни?

— Да, дуреха ты моя, кисуля милая, люблю. А ты меня?

— Уитанни амрр фрайн ар» н ллеу, — сказала она, улыбаясь. — Ллеу нье дат Уитанни мрррать. Ллеу Кьирриэлль спассти бьенагат.

— Ты можешь произнести мое имя? Скажи еще раз!

— Кьирриэль.

— Знаешь, я самый счастливый Ллэйрдганатх на свете. Я хочу, чтобы мы с тобой были вместе всегда.

— Йенн, — ответила она и перестала улыбаться. — Норр-кьярт, Уитанни бьенагат буанн аир Кьирриэлль драннак нирр. Уитанни ньявирр мрарр уин ллеунен д» ир иэн Кьирриэль.

— Говоришь, у нас с тобой не может быть детей? Это неважно. Это совсем неважно, милая. Кроме тебя мне никто не нужен. Я всегда буду рядом с тобой, никогда тебя не оставлю. В тебе моя жизнь, мое счастье. Во всех мирах нет для меня человека роднее тебя.

— Вика? — с самой лукавой гримаской осведомилась Уитанни.

— Вика моя сотрудница. Я отвечаю за нее. А тебя люблю. Ллеу но фрайн Вика. Ллеу фрайнирр Уитанни.

— Ах! — Глаза Уитанни заблестели, и она уткнулась мне носом в плечо. Я опустил ее капюшон, зарылся лицом в ее великолепные волосы и в совершенно смятении подумал, что ради этой секунды стоило погибнуть в своем мире и возродиться в этом, испытать все, что я испытал за последние месяцы и безропотно принять все, что готовит мне судьба в будущем. Ради этой секунды стоит жить.

— Пойдем? — шепнул я ей.

— Йенн, — ответила она, и мы, обнявшись, пошли по дороге, прямо на восход.

Глава десятая

В Элодриане много таких вот придорожных таверн, как эта. Но сейчас для меня таверна «Вересковая гарь» — центр этого мира. Да что там этого, всех миров во вселенной.

Снизу, из зала, слышен шум. Хохочут захмелевшие девицы, стучат большие глиняные кружки с темным пивом, сидром и отличной местной медовухой, пьяные голоса запевают песни одна другой непристойнее. Приехавшие чуть раньше нас купцы откуда-то из-под Блиболаха на фурах, груженных пивом и солью, гуляют. Уже далеко за полночь, а гулянка стала, кажется, еще веселее. Но нам с Уитанни они совсем не мешают. Нам нет до них дела.

Уитанни заснула, прижавшись щекой к моей груди, а мне вот не спится. Я слишком счастлив, чтобы спать, хотя усталость и расслабленность во всем теле клонят в сон. Я же хочу, чтобы эти мгновения продолжались вечно. Чтобы запечатлелась в моей памяти навечно, и во всех мелочах, эта жалкая комната с некрашеными и нестругаными балками потолка, убогой мебелью, грязными стенами и загаженной мышами рогожкой вместо прикроватного коврика, холодная и освещенная только теплым золотистым светом одной-единственной свечи — комнатка, в которой мне уютнее и спокойнее сейчас, чем в каком-нибудь люксе «Хилтона» за тысячу долларов в сутки. Чтобы не забылось все, что случилось со мной этой ночью.

Уитанни спит. Мило, уютно, совершенно по-кошачьи свернувшись у меня под боком и положив голову мне на грудь. И тихонько мурлычет во сне. Наверное, что-то ей снится. А мне вот кажется, что только сейчас я проснулся от тяжелого сна, в котором были Эрил Греган и Матьюш Хавелинк, прокаженный барон Гальдвик и оборотни Лёца из Виссинга, рабыня Эльгит и старик Тимман, темный вампир Тхан на-Григг и сожженная ферма, осада Роэн-Блайн и повешенные женщины на хуторе, Вечные и Маргулис. Проснулся и начал жить по-настоящему.

Плохое ушло, осталась освещенная свечкой комната и мы с Уитанни.

Сегодня я попробовал снять с нее серебристый ошейник, но у меня ничего не получилось. Он очень тонкий, но я даже не смог его погнуть, не то, что разомкнуть, как ни старался. Уитанни попыталась объяснить мне, что такова воля Алиль. Надо спросить старого Тейо, что это значит…

Внизу опять запели. Разухабистую, похабную песню про красотку Мариэлу, которая никогда не носила подштанников. Я слушаю их и чувствую, что согретый теплом Уитанни и своими хорошими мыслями, начинаю засыпать. Свеча выпускает длинные золотистые нити и…

В гул вечеринки вплетается высокий пронзительный голос, и сразу становится тихо. Сон слетает с меня мгновенно. Я хватаюсь за стоящий у изголовья посох и прислушиваюсь к тому, что говорит поздний гость:

— Люди, в Набискуме крейоны восстали! Вырезали вальгардский гарнизон и захватили город!

Наступившая тишина ясно говорит о том, что новость из разряда тех, в которые очень трудно поверить — что на трезвую голову, что на пьяную. Но звонкий голос продолжает кричать:

— Правда это, люди добрые, истинная, всеми богами клянусь! Говорят, сам Ллэйрдганатх поднял народ! Ни одного живого вальгардца в Набискуме не осталось!

Ну вот, опять меня поминают. Опять Ллэйрдганатх всему голова. Так и до всеэлодрианского культа личности недалеко. Но тут до пьяниц дошло. Корчма взрывается восторженным ревом, кружки стучат с новой силой:

— Ура! Ура!

— Слава Брутхайме! Слава храбрым жителям Набискума! Долой вальгардских собак!

— Слава Ллэйрдганатху!

— Выпьем, братья! На погибель вальгардцам!

— Эй, трактирщик, волоки еще бочонок! За мой счет!

— Нет, за мой! — Слышно, как звенят брошенные на стол деньги. — Все пейте, люди! Ура! За Брутхайму! За нашего герцога!

Я улыбаюсь. А Уитанни спит. Или делает вид, что спит, потому что на ее губках появляется легкая хитрая улыбка. Кисуля моя, тебя даже не вспомнили эти люди, а ведь без тебя я никто!

— Уитанни? — шепчу я.

— У-урр? — мурлычет она, не открывая глаз.

— Я тебя люблю.

Ее рука ложится мне на грудь — мягкое, обжигающее, ласковое, почти неуловимое прикосновение. Гулянка на первом этаже продолжается, люди продолжают пить за скорую победу, которая им уже не кажется невозможной.

А я хочу, чтобы эта ночь никогда не кончалась.

* * *

Джарли посмотрел на меня с суеверным ужасом.

— Ты при жизни стал легендой, Кириэль, — сказал он. — Я никогда не слышал ни о чем подобном. Забраться в самую адову пасть и выбраться из нее живым — это выше человеческих сил.

— Я бы погиб, если бы не гаттьены. Они спасли меня.

— Но ты молодец! — Джарли принялся расхаживать по шатру, размахивая руками. — Просто молодец, прокляни меня Дребл! В последние восемь дней ко мне в лагерь потоком идут люди, желающие записаться в мое войско. Всех возрастов, всех сословий, даже священники и женщины. Я набрал за эти дни четыре полные хоргуви. Люди просто рвутся в бой. И все они говорят: «Ллэйрдганатх снова убил Вечного! Ллэйрдганатх разрушил крепость Звездного Ордена!» Они боготворят тебя. Мне впору молиться на тебя, лекарь.

— Лучше за меня, — я посмотрел в глаза Джарли и понял, что он неискренен со мной. Да, его восхищает то, что удалось сделать мне. Но он чувствует еще ревность и зависть. Он завидует моей славе. И я почти не сомневался, что после победы над Вальгардом наша дружба с Джарли закончится раз и навсегда. Правители легко избавляются от бывших друзей, особенно если последние популярны в народе больше них самих.

— У меня есть моя клятва, — продолжал Джарли. — С тех пор как на моих руках умер отец, я желаю лишь одного — мести. Я мечтаю добраться до всех этих Готлихов и прочих мерзавцев и собственными руками порвать им глотку. Даже если за это удовольствие мне придется расплатиться жизнью. И я хочу спросить тебя — ради чего ты все это делаешь?

— Ради нее, — я показал на Уитанни. — Ради Вероники и де Клерка.

— Да кто такой, во имя всех богов, этот де Клерк?

— Мой отец.

Джарли как-то сразу весь сник.

— Прости, — произнес он, наконец, коснувшись пальцами моей руки. — Теперь я понимаю. Ты так и не нашел его, верно?

— Нет. Я не успел. Его и Веронику увезли куда-то за день до моего прихода в Вальфенхейм.

— Сочувствую тебе, друг мой.

— По дороге сюда я узнал, что в Набискуме население восстало против вальгардцев, — начал я. — Набискум больше не подвластен Готлиху. Но есть и плохая новость: вальгардская армия уже в Рискинге и вот-вот вторгнется в Саратхан. Я должен идти в Лиден-Мур и предупредить ши.

— Да, я слышал про Набискум, — ответил Джарли. — Признаться, не поверил в то, что крейоны могут восстать. Но после того, что ты мне рассказал, уже ничему не удивляюсь. Это восстание нам на пользу. Готлих никогда не оставит у себя в тылу мятежный Набискум, побоится удара в спину. Так что вальгардцам придется на время отложить поход на Саратхан.

— Я тоже об этом думал, но я не уверен, что так оно и будет. Лучше предупредить Тейо.

— Значит, ты не останешься со мной?

— Пока нет.

— Жаль, — Джарли помрачнел. — Я рассчитывал на твою помощь.

— Придет время, и мы обязательно будем сражаться вместе. Но сейчас, Джарли, я не могу оставаться здесь. Чем быстрее мы отыщем де Клерка, тем меньше будет пролито крови. Только он может остановить это безумие.

— Вижу, судьба ши беспокоит тебя больше, чем судьба моего народа. Я не в обиде на тебя, Кириэль. И я понимаю твои чувства и мотивы. Как знать, возможно, на твоем месте я поступил бы точно так же. И все же, почему так важно найти твоего… этого де Клерка?

— Между происходящим сейчас в Элодриане и де Клерком есть прямая мистическая связь. Он человек из другого мира, Джарли. Пока он находится в Элодриане, он подвергает опасности и себя, и этот мир. Для вальгардцев де Клерк — залог их будущей победы. Если он останется в их лапах, Саратхан и Брутхайма обречены. Ни ты, ни я, ни ши не сможем их остановить.

— Когда ты отправляешься в Лиден-Мур?

— Немедленно.

— Все, что у меня есть, к твоим услугам. И вот еще, — Джарли потер подбородок, глянул на меня тяжело. — Передай ши, что я не против союза с ними. До сих пор такой союз представлялся мне невозможным, но я не дурак и понимаю, что одолеть вальгардцев в одиночку не сумею. Если они согласятся, то пусть оповестят меня о своем решении. Если же нет — обойдусь без них.

— Они согласятся, Джарли, будь уверен, — я пожал герцогу руку. — Если я узнаю, где орденцы прячут де Клерка, могу я рассчитывать на твою помощь?

— Конечно, друг. Всегда готов пустить вальгардцам кровь, а в компании это делать куда как веселей.

— Тогда я ухожу от тебя с надеждой и благодарностью в сердце.

— Момент, — Джарли подошел к Уитанни. — Могу ли я поцеловать на прощание прелестную даму?

Я развел руками. Уитанни позволила поцеловать себя в щеку, и Джарли был очень доволен собой.

— Будьте осторожны, — сказал он напоследок. — Мои разведчики видели в горах близ Айи каких-то чужаков. То ли наемники, то ли дезертиры, то ли охотники.

— Мы будем осторожны, — ответил я, и мы с Уитанни вышли из шатра.

* * *

Снегу за эти дни навалило невпроворот. Слава Богу, я догадался взять у Джарли коня. Представления не имею, как бы я тащился по такому снегу на своих двух.

Я посмотрел на небо — оно обещало новый снегопад. А до Лиден-Мура еще очень далеко. Горы Доль-Кригиан, если верить карте Даэга, прямо передо мной, но до них еще ехать и ехать. А по такому снегу меньше чем в два дня не уложишься.

Я огляделся в надежде увидеть между окружавшими меня деревьями Уитанни, но моей кисы нигде не было видно. Да ладно, пусть охотится. Принесет мне свежего мяса на ужин. Кстати, пора искать место для ночлега, небо начинает темнеть.

Вон за теми деревьями над равниной поднимается небольшая возвышенность, а на ней, как показывает карта, есть старое святилище ши. Те самые каирны, о которых говорил мне Даэг. Лучше места для ночевки не придумать, плохо только то, что на вершине холма негде укрыться от ветра. Но это не так страшно.

— Н-но! — сказал я и легонько стукнул своего мерина пятками. Конь пошел быстрее. Снег звонко скрипел под его копытами.

На возвышенность мы поднялись быстро. Да, вот оно святилище, торчащие из снега угловатые, поставленные торчком глыбы гранита. И несколько сосен, окруживших сооружение. Я спешился, глянул на заснеженную равнину, по которой то тут, то там пробегала поземка, и понял, что очень хочу согреться и поесть.

Сегодня тепло, где-то около нуля. И вот-вот начнется снег — вокруг меня уже летают снежные мухи.

На окраине леса показались всадники. Четверо. Я заметил их сразу, как только они выехали из-за деревьев. Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие.

Просто путники? А если путники, почему съехали с дороги? Едут в мою сторону, разворачиваясь цепью. И, похоже, по моим следам.

Еще мелькнула мысль спрятаться. Но мой конь стоит на виду, и они его наверняка увидели.

Вот черт!

Всадники ехали так быстро, насколько позволял им снег. Я еще надеялся, что худшего не случится, но тут из-за деревьев выскочили сразу два вильфинга и помчались прямо в мою сторону.

— Вон он! — донеслось до меня.

Убежать не получится. Что ж, будем драться. Только вот где моя защитница?

Один из всадников остановился, вскинул какой-то длинный предмет. Сверкнула вспышка, и пуля просвистела прямо у моего уха. Я спрятался за камень, сжимая посох Алиль, а конек, испуганный то ли выстрелом, то ли близостью оборотней, рванулся вниз и поскакал в сторону гор.

Когда я выглянул, всадники были довольно далеко, а вот их гончие твари уже подобрались ко мне метров на сорок. Если бы не глубокий снег, они были бы рядом. Я их мог хорошо разглядеть. Какая-то новая разновидность: крупнее тех, что сопровождали меня в поисках купин ши, коренастые, с пятнистым узором на шкуре, морды массивные и тупые, как у гиен, круглые уши.

Страшные твари. Но прошли те времена, когда меня можно было испугать…

Собравшись, я скастовал на переднего вильфинга руну «Сафр». И в то же мгновение увидел черно-белым зрением, что размашистыми прыжками несусь на вершину, к каирну, где едва заметна застывшая с посох в руке человеческая фигура. Бешеная жажда крови переполняет меня, и я не могу утерпеть до вершины, особенно если есть жертва поближе. Поворачиваюсь навстречу бегущему за мной собрату, прыгаю и хватаю его за горло. Горячая, пахнущая псиной и медью кровь струей ударяет прямо в гортань, обжигая и опьяняя, как алкоголь.

Действие руны продолжалось лишь несколько секунд, и я, очнувшись, увидел, как еще мгновение назад подвластный мне вильфинг вгрызается в глотку своего собрата. Над моей головой опять свистнула пуля, и миг спустя я услышал треск выстрела, совсем близко. Орденские охотники были уже в сотне метров от меня — двое справа, двое слева. Брали в «клещи», паскуды.

Вильфинг, освободившись от действия заклинания, бросил свою жертву и, хрипло залаяв, рванулся ко мне. Нас разделяло метров восемь-десять, и я уже приготовился отбиваться от твари посохом, но тут меня будто ветерок обдул. Серебристая тень рванулась мимо меня к вильфингу, сбила оборотня в снег и с рыком размозжила ему череп ударами лап.

— Уитанни! — заорал я в диком, неописуемом восторге.

Охотники как один повернули головы, увидели гаттьену. Крайний слева, с арбалетом, вскинул оружие, но Уитанни в великолепном прыжке опрокинула его в снег вместе с конем, рванула за горло клыками, и метнулась к следующему всаднику, лихорадочно забивавшему заряд в дуло пистоля. Повалила его, как и первого вместе с конем, походя, без особого напряга, и понеслась к двум последним охотникам, разворачивающимся навстречу гаттьене. Один из них завопил, выхватил из ножен палаш, но Уитанни не дала ему ни малейшего шанса. Рык, противный хруст, который я услышал даже на таком расстоянии — и рука с зажатым в ней палашом, оторванная по самое плечо, упала в снег. Четвертый струсил, стал разворачиваться, но гаттьена вцепилась в круп коня обеими лапами, и лошадь с холодящим сердце ржанием упала на колени. Всадник вывалился из седла, и гаттьена подмяла его передними лапами, скаля окровавленные клыки у самого лица.

— Уитанни, не убивай! — крикнул я, проклиная глубокий снег, который не давал мне бежать быстрее. — Постой!

Гаттьена стояла над бесчувственным охотником, тяжело дыша и роняя окрашенную кровью слюну с морды. Я присел над поверженным орденцем, начал хлопать по щекам. Тот, наконец, открыл глаза, и его красную, измятую, заросшую редкой бородой физиономию исказил ужас.

— Убери ее! — взвыл он. — Во имя Вечных!

— Уберу, если ответишь на пару вопросов, — сказал я, ухватив его за ворот. — Только правдиво, ублюдок, иначе сдохнешь страшной смертью.

— Все скажу! Все!

— Вас Лёц послал, так?

— Да, господин. Несколько групп. Они ищут тебя.

— Где де Клерк?

— Господин, я не понимаю, о чем вы!

— Менестрель, которого Лёц забрал из Вальфенхейма. С ним еще девушка была. Говори!

— Бард и девушка? О, помню, помню, господин. Я видел их.

— Где они? — Я изо всех сил тряхнул орденца, занес посох.

— Постойте, постойте, не убивайте! Я скажу. Они в Волчьем…

Охотник не договорил — за моей спиной грянул выстрел, и раздался жалобный, почти человеческий, стенающий крик Уитанни. Я обернулся, увидел, что моя гаттьена как-то странно, судорожными рывками, ползет по снегу к охотнику, пытающемуся выбраться из-под мертвой лошади, и в руке у охотника — дымящийся пистоль. Я побежал к нему, чтобы добить подонка, но Уитанни добралась до стрелявшего раньше меня и снесла ему лапой лицо и половину черепа. А потом бессильно повалилась в снег и задышала тяжело и часто.

— Уитанни! — Я опустился рядом с ней, начал ощупывать, чувствуя, как сотрясают ее тело судороги. — Уитанни, что с тобой? Уитанни!

Я нашел только одну рану, точнее нащупал — над левой передней лапой, в плече. Странно, но крови совсем не было, только плотная шишка. Когда я надавил на нее, гаттьена вскрикнула. Я похолодел. Господи, неужели опять яд?

Я повернулся к охотнику, о котором почти забыл, и вовремя — негодяй, оправившись от ужаса и решив, что пришел его черед разобраться со мной, дотянулся до своего самопала и трясущимися руками насыпал на полку порох из пороховницы. Я так врезал ему по черепу, что посох едва не вылетел у меня из рук.

Теперь все мои мысли были об Уитанни. Пока я разбирался с последней вальгардской сволочью, моя девочка перевоплотилась и я, глядя на то, как судорожно и тяжело она дышит, подумал, холодея всем телом, что гаттьены, наверное, всегда превращаются перед смертью в людей. Я вспомнил, как пытался спасти Уитанни в ту ночь, когда мы познакомились с ней, и больше не мог сдерживаться. Горло у меня перехватил спазм, и слезы хлынули из глаз.

— Нет, не надо! — шептал я, прижимая голову Уитанни к груди. — Нельзя! Най хенна, Уитанни! Най хенна! Не бросай меня!

— Больно, — прошептала она.

— Сейчас! — Я скинул с плеча сумку с той решимостью, которую дает только беспросветное отчаяние. Вывалил на снег содержимое. Открыл футляр с инструментами, ухватил ланцет. — Будет больно, любовь моя, но ты сильная.

Она что-то шепнула — я не расслышал что. Подложив ей под голову свою куртку, я раскрыл плащ Уитанни и увидел рану в левом плече. Ее окружал вздутый синеватый отек, от которого на левую руку и вниз, к левой груди, протянулись странные, похожие на тонкие ветвистые корни, отростки. Кожа вблизи от раны выглядела как тонкий полупрозрачный пластик, сквозь который я мог видеть проходившие под кожей кровеносные сосуды. И смутные контуры конической пули, засевшей в тканях. Странно, что нет ни капли крови. Отчаяние вновь охватило меня — если это яд, у меня нет противоядия. И настойки лигрох нет. Ничего нет.

Я вылил на рану остатки приготовленного на спирту желудочного эликсира, и Уитанни застонала. Это, как ни странно, вернуло мне надежду: если она чувствует боль, значит, странный яд еще не впитался в ткани. Надо скорее извлечь пулю.

Я заметил, что зловещие отростки продолжают удлиняться, один уже достиг локтя. Решившись, я расширил рану и начал нащупывать пулю. Уитанни заскрежетала зубами, на лбу у нее выступила испарина.

— Терпи, милая, терпи, — шептал я, — солнышко мое, киса моя, красавица… Если больно, это хорошо. Это ты еще жива. Сейчас, я только…

Лезвие ланцета скрипнуло по металлу. Я осторожно начал выталкивать пулю из раны, молясь, чтобы Уитанни хватило сил и мужества вытерпеть и эту процедуру. Вот она, проклятущая!

Уитанни дернулась, застонала. Я смотрел на пулю, вроде бы самую обычную, и волосы у меня шевелились, как живые.

— Серебряная пуля! — прошептал я.

Я не мог ошибиться, пуля была слишком легкой для свинцовой. Прежде я нигде, ни от кого не слышал, что орденские охотники используют серебряные пули для охоты на оборотней. Откуда они узнали? Уж не от покойного Маргулиса ли?

— Ах ты, подонок! — Я заскрипел зубами. — Да чтоб тебе в аду…

Тут я осекся, потому что увидел, что из раны обильно потекла кровь. Живая, темная, горячая. Надо было наложить повязку. Пока я трясущимися руками рвал чистую холстину из сумки на бинты, заметил, что отек стал меньше и похожие на корни отростки, отходящие от раны, начали исчезать. Меня бросило в жар, сердце заныло от радости.

Стало совсем темно, когда я закончил перевязку. Уитанни спала, и ее дыхание было ровным и глубоким. Я взял ее на руки и понес к каирну, где оставил свой плащ. Не помню, сколько я шел — время, пространство больше не имели никакого значения. Я боялся только двух вещей: что уроню Уитанни в снег, или же она очнется, и я услышу страшное: «Уитанни мрррать».

На вершине гулял ветер. Я укутал Уитанни в свой плащ, сел рядом на корточки, глядя ей в лицо. Оно было по-детски спокойным и необыкновенно красивым. И я снова заплакал. Не от отчаяния, от боли.

— Она не умрет, — сказал женский голос.

Я вздрогнул, обернулся. У одного из камней стояла Алиль.

— Не плачь, Ллэйрдганатх, твоя гаттьена не умрет, — богиня сделала шаг в мою сторону. — Ты извлек серебряную пулю, и разрушительное действие серебра прекратилось. Ее рана скоро заживет.

— Надеюсь, — я вытер слезы. — Кроме надежды у меня ничего нет.

— Я пришла не успокаивать тебя, Кириэль. Ты боишься потерять Уитанни, и я поняла это сегодня. Ты искренне и горячо любишь ее, и она привязалась к тебе. Странный союз гаттьены и человека, такого прежде никогда не бывало. Я сама удивлена.

— Что ж тут удивительного?

— Ты прав. И я хочу сказать тебе вот что, Ллэйрдганатх: когда придет время, я могу снять с Уитанни оковы Служения, и она станет обычной женщиной. Не гаттьеной. И вы сможете иметь детей, если захотите. Но есть нечто, что ты должен знать. Твоя цель — вернуть де Клерка в ваш мир и вернуться туда самому, ведь так?

— Да, Алиль.

— Уитанни не сможет последовать за тобой воротами Омайн-Голлатар. Это неминуемо убьет ее. Она дитя нашего мира, и ей не дано его покинуть.

— Я не смогу взять ее с собой?

— Да, Кириэль. Это правда. Ты человек необычный, такой же, как и твой отец. И тебя, и его цепь событий связала сразу с двумя мирами, этим и вашим. Ты сможешь покинуть Элодриан, но тебя ждет выбор — либо навсегда остаться в этом мире и сохранить любовь Уитанни, либо покинуть нас и расстаться с Уитанни навечно. Это не моя прихоть, Ллэйрдганатх. Законы мироздания суровы и незыблемы, и ни богам, ни людям их не изменить. Подумай над моими словами.

— А де Клерк?

— Ты знаешь ответ на свой вопрос. Де Клерк обязан вернуться обратно, в ваш мир, иначе все мы погибнем. Погибельная тень Айтунга окончательно накроет Элодриан, погрузив нас в вечную тьму. Даже тебе этого не остановить.

— Алиль, — произнес я, захваченный новой мыслью, — ведь если де Клерк вернется обратно в свой четырнадцатый век, в то время, когда он еще не встретил колдуна Тейо, я не смогу родиться. Меня просто не будет. Ни в моем мире, ни в вашем. Ведь он мой отец.

— То, что случилось, уже случилось. Возвращение де Клерка домой не отразится на тебе, Ллэйрдганатх. Оно остановит действие Духа разрушения. Не мучай себя напрасными страхами.

— Я не боюсь, — сказал я, глянув на безмятежно спящую Уитанни. — Но ведь и я, если останусь в вашем мире, могу невольно принести в него дух нашего мира!

— Нет. — Тут Алиль улыбнулась. — Вы с отцом слишком разные. Не жди рассвета. Уитанни нужна помощь, и Даэг может ей помочь. Возьми лошадь и вези ее в Лиден-Мур. Чем быстрее ты привезешь ее к Даэгу, тем быстрее она поправится.

— Спасибо тебе, Алиль.

— За что?

— За правду.

— Спеши, Ллэйрдганатх, — богиня начала таять в воздухе, превращаясь в полупрозрачный, колышущий силуэт. — Приходит время твоей главной битвы…

Глава одиннадцатая

— Она будет жить, — сказал Даэг ан Грах, выйдя из шатра, где лежала Уитанни. В руке у него была фляжка. Эльф поднес ее к губам, сделал глоток и передал мне. Крепкий душистый самогон ударил в небо и теплом разлился по моим внутренностям, согревая и успокаивая.

— Я верю в это, — я вытер рот рукой и отдал фляжку эльфу. — Но я боюсь неожиданностей.

— Гаттьены живучи, — ответил Даэг. — Их жизненная сила кроется в животворной магии Алиль, которой щедро напитана наша земля. Но в этот раз ее спасло чудо. Ты вовремя извлек пулю. Еще немного, и магия серебра убила бы ее.

— Вот она, — я протянул ему пулю, извлеченную из тела Уитанни. Старый эльф взял ее двумя пальцами, поднес к глазам.

— Даже не предполагал, что серебро может быть таким смертоносным, — произнес он. — Но все логично. Дух разрушения последователен во всем. Ты передал нам секрет альдорской стали, а наши враги узнали об убийственном воздействии серебра на гаттьен. Вполне предсказуемый поворот событий.

— Это из нашей мифологии, Даэг. В моем мире считается, что оборотня можно убить только серебряной пулей или серебряным клинком.

— В твоем мире есть оборотни?

— Иногда мне кажется, что их даже больше, чем хотелось бы. Только не все могут увидеть их истинное звериное обличье.

— Я понимаю, о чем ты говоришь, — старый эльф вернул мне пулю. — Подари ее Уитанни. Пусть носит на шее, как талисман.

— Это все Маргулис, — со злобой сказал я. — Даже не сомневаюсь в этом. Он их просветил.

— Маргулис?

— Человек, из-за которого я попал в ваш мир. Но я вернул ему долг с процентами.

— Может быть, ты ошибся, убив его, — неожиданно сказал эльф. — Но я не могу тебя осуждать. Это был бой, а в бою мы мыслим иначе.

— Да, — сказал я, — точнее, не мыслим совсем. У меня был исцеляющий посох, а я даже не вспомнил о нем. И чуть не погубил Уитанни.

— Это было замешательство. Не вини себя, Ллэйрдганатх.

— Даэг, я хочу видеть ее.

— Успокойся, во имя вечности. Она в порядке. Но уж если не веришь мне, то иди. Я буду в своем шатре.

Уитанни лежала на койке, укрытая меховым одеялом до подбородка, и была в сознании: увидев меня, он улыбнулась и попыталась поднять голову, но я жестом велел ей лежать неподвижно. Придвинул табурет, сел рядом, взяв ее теплые пальчики в свою ладонь.

— Уитанни не мрать, — сказал я, чувствуя, что у меня опять закипает в горле. — Все хорошо, солнышко мое.

— Уитанни а-тарр круанн, — ответила она слабым голосом.

— Да, немножко болеешь, но ты обязательно поправишься. И мы снова будем гулять вместе по дорогам Элодриана. Ты и твой ллеу.

— Йенн, — сказала она, и у меня сжалось сердце. Наклонившись, я поцеловал ее в губы.

— Ты меня так больше не пугай, ладно? — шепнул я ей на ушко. — Я чуть с ума не сошел от горя.

— Ллеу прирр, — хихикнула Уитанни.

— Милая, — решился я, — Алиль говорила со мной. Она пришла, когда ты была без чувств там, у святилища. И она сказала мне, что…

— Аи? — В глазах Уитанни появился заинтересованный блеск.

— Вобщем, ты же ее жрица, верно? Она сможет сделать так, что у нас с тобой будут дети, — я покачал на руках воображаемое дитя. — Ллеунен. Наши, Уитанни.

Она не ответила, лишь улыбнулась, и на щеках у нее появился слабый румянец. А после выпростала из-под одеяла правую руку и положила горячую ладошку мне на запястье.

— Уитанни, я… — Я замолчал, потому что внутри у меня все дрожало, и горло сдавил спазм. — Я пойду, хорошо?

— Ллеу найр-а-крау аин слеарр нарр, — ответила она.

— Да, мне надо поспать. Ты права. Я люблю тебя.

— Уитанни нье мрррать, — она улыбнулась. — Ллеу енн вутарр Уитанни лларр.

— Спи, любимая моя, — я еще раз поцеловал ее и встал. — Я буду рядом.

Даэг сидел в шатре. Один, за столом, положив ладони на столешницу. Он даже не сменил позы, когда я вошел.

— Успокоился? — спросил он.

— Немного. Дай мне свою фляжку.

— Ты так переживаешь за Уитанни, что это даже кажется мне странным.

— Наверное, ты никого никогда не любил, Даэг.

— Отчего же? Всю свою жизнь я любил и продолжаю любить свою жену. Я люблю Зендру, она слишком похожа на мою Маэри. Но порой мне кажется, что моя душа очерствела, и меня это пугает. Наверное, я просто стал старым. Но хватит говорить о чувствах, давай поговорим о деле. Расскажи мне о том, что случилось с тобой за эти дни. Я горю желанием узнать, как тебе удалось сбежать из Вальфенхейма и убить Вечного.

— Запечатывание рунами, Даэг. Если бы не твое колдовство, меня бы изжарили, как цыпленка на вертеле. И еще Уитанни привела в замок гаттьен, которые защитили меня.

— Ага, значит, моя наука пригодилась тебе! Хорошо, я этому очень рад. А Вечный?

— Наверное, мне опять очень повезло, как тогда, в катакомбах Роэн-Блайн. Эта тварь уселась на приготовленный для меня костер, начиненный пушечным зельем. Я при помощи руны «Джель» смог взорвать порох.

— Ты хорошо усвоил мои уроки, Ллэйрдганатх, — с удовлетворением в голосе ответил эльф. — Я горжусь тобой. Однако я не услышал главного: тебе удалось напасть на след де Клерка?

— Орденцы последнее время держали его в замке Вальфенхейм, но за день до моего прихода увезли оттуда вместе с Вероникой. Я лишь примерно знаю, куда.

— И куда же?

— В место, название которого начинается со слова «Волчье». Волчье ущелье, Волчье логово, Волчье урочище, что-то такое. Так мне сказал один из охотников, что напали на нас с Уитанни.

— Странно, что простой охотник мог знать такие вещи.

— Мне показалось, он не лгал.

— До меня доходили слухи, что у Ордена есть тайное убежище где-то на севере, именно там они создают своих фьорнатваргов. — Эльф сверкнул глазами. — Я не знаю, где оно находится, но можно посмотреть по карте.

Он встал, развел руки и прочел какое-то заклинание. На моих глазах над столом повисла призрачная, но вполне четкая и подробная карта всего Элодриана, от Саратхана до Брегенда, от Вортинора и до ледяных пустынь Драганхейма.

— Вот горы Доль-Кригиан, — сказал старый эльф, обведя ладонью на карте область в правом верхнем углу. — К востоку и к югу от нас земли Брутхаймы, занятые вальгардцами, на юго-западе — Вокланские пустоши, на запад — Саратхан. Место, о котором ты говоришь, может находиться только здесь, севернее Блиболаха.

— Почему ты так решил?

— Это дикий край, гористая местность, изрезанная ущельями и пересеченная бурными руками. Там почти нет человеческих поселений, но зато есть древняя дорога, которую когда-то построили ши. Вот она, — Даэг показал на карте дорогу, начинающуюся в Виссинге, проходившую через Блиболах и заканчивающуюся у отметки, обозначенной на карте как Даннамут. — И Блиболах, и Виссинг построены на месте древних городов ши, и дорога некогда соединяла их. Ей пользуются и ныне, однако севернее Блиболаха дорога была так и не достроена, потому что началось вальгардское нашествие.

— Погоди-ка, Даэг, я уже однажды слышал это название, — сказал я, показав на место под названием Даннамут. — Это гора, на которой вальгардский король Хлогьярд когда-то провозгласил себя владыкой завоеванных земель, ведь так?

— Верно, — Даэг с интересом посмотрел на меня. — Это самая высокая гора в Доль-Кригиан, и когда-то близ Даннамута находилась пограничная крепость ши Арк-Даир. Вальгардцы захватили ее в самом начале нашествия.

— И тогда логично предположить, что захваченная крепость стала форпостом для дальнейшей агрессии вглубь Элодриана, — добавил я. — Не сомневаюсь, что вальгардцы превратили Арк-Даир в мощную цитадель. И учтем, что рядом находится гора, с которой связаны очень важные моменты в истории Вальгардского королевства. Интересно.

— Думаешь, это и есть то место, где держат де Клерка?

— Подумай сам, Даэг: места дикие, только одна дорога, и то недостроенная — ее очень легко взять под контроль. Наверняка за все эти века Орден превратил бывшую пограничную заставу ши в неприступную крепость. Лучше места для тайного логова не найти. Как бы это проверить?

— Это будет совсем непросто, — заметил эльф. — Риск слишком велик.

— Я понимаю. Но, может быть, есть какой-нибудь способ?

— Способов много, но у всех у них один недостаток — даже если мы выясним, что де Клерк там, у нас не хватит сил освободить его.

— Сил хватит, — уверенно сказал я. — Герцог Джарли готов заключить с вами союз хоть сегодня. И еще, по дороге сюда я узнал, что восстал Набискум.

— Неужели? — Даэг взмахнул рукой, и карта исчезла. — Это хорошие новости. Почему ты раньше не сказал?

— Ты не спрашивал.

— Вальгардцы крепко держатся за де Клерка. Он для них важнее десяти тысяч воинов. И они будут защищать его до последнего. Лучшие воители Ордена будут охранять его, маги и Белые монахи. Много крови прольется в битве за орденскую крепость.

— Но это будет последняя битва, Даэг.

— Всякий раз, когда Зендра уходит с воинами Холавида на вальгардские земли, сердце мое сжимается, — сказал старый эльф. — Мы платим и продолжаем платить жизнями наших детей за свободу Саратхана. Много лет мне приходилось совершать последний обряд над теми, чьи жизни унесла эта война. Я, старик, хоронил молодых, многие из которых выросли на моих глазах. Это было горько вдвойне, потому что я видел, что их великая жертва ничего не дает, и Тьма продолжает наползать на наши земли. А потом появился ты, Ллэйрдганатх. Может быть, это всего лишь совпадение, но с твоим появлением в земли Элодриана пришла надежда. То, что ужасало нас своей неодолимостью, несокрушимостью, звериной мощью и жестокостью, начало трещать и рушиться на наших глазах. Последняя битва, говоришь ты? Может быть, ты прав. Если мы поразим дракона в самое сердце, его челюсти и когти уже не будут страшны нам. Но спроси себя, Ллэйрдганатх — какую цену ты готов за это заплатить?

— Ты говоришь об Уитанни?

— Я видел, какую боль ты испытывал сегодня, когда привез ее в Лиден-Мур. Ты дал мне урок, Ллэйрдганатх. Никогда не думал, что могу еще чему-то научиться, но у тебя научился. Я имею в виду вашу с Уитанни любовь. Я всегда видел в гаттьенах всего лишь животных — красивых, умных, благородных, но животных. Ты разубедил меня. И сейчас мне больно: я знаю, что невозможно вернуть тех, кого мы теряем. А я за эти годы только терял. Не только ты и я пойдем в эту битву, Ллэйрдганатх, рядом с нами будут наши любимые, и не все из них увидят восход в утро победы.

— Зачем ты мне все это говоришь, Даэг?

— Прости меня, — эльф склонил голову. — Долгие годы я ждал услышать то, что услышал сегодня от тебя. И чувства переполняют меня. Я говорю с тобой, а перед моими глазами проходят лица всех, кто не дожил до этого дня. И я не хочу больше навечно закрывать глаза молодым. Я пойду в бой с тобой рядом, Кириэль.

— А если ты погибнешь?

— Тогда Сестры Ши исправят мою ошибку. — Даэг оперся руками на столешницу, тяжело вздохнул. — Иди, Ллэйрдганатх, поспи, у тебя красные глаза. И мне надо отдохнуть. Завтра мы продолжим разговор…

* * *

Уитанни крепко спала. Я заглянул ей в лицо и повернулся к стоявшему у входа лекарю Уларэ.

— Я побуду с ней, — сказал я. — Иди, отдохни.

— Доброй ночи, Ллэйрдганатх, — эльф кивнул мне и вышел в ночь.

Я лег на соседнюю с Уитанни койку, накрылся плащом и закрыл глаза. Ужасно ныли натруженные спина и ноги, в голове шумело от выпитого самогона, но спать не хотелось. Мысли прыгали, перескакивали с одного на другое, но почти все они были об Уитанни.

Сегодня я понял, что моим спутником стал страх. Я боюсь потерять Уитанни. Боюсь, что ее не станет.

Страшно не то, что может убить тебя, а то, что может сделать навеки несчастным.

Думая об Уитанни, я вспомнил о родителях. В тысяча девятьсот восемьдесят шестом году тетка по отцу позвонила нам из Москвы и сообщила, что отец скоропостижно скончался. Его тело нашли в лаборатории московского НИИ, где он работал последние годы. Может быть, и тут приложил руку Маргулис. Теперь-то, конечно, я знаю, что это была не смерть, а новый виток странствий — отец вновь нашел способ вернуться в Элодриан и стать самим собой, Уильямом де Клерком. Это звучит, как бред, но это так. Я сам через это прошел, погиб в нашем мире и возродился в этом. Странно, но я так за эти годы ни разу не был на его могиле. Будто знал, что он жив. И если я все же смогу найти его, — а мне очень хотелось верить, что смогу, — ощущения меня ждут особенные. Подойду к нему и скажу: «Ну, привет, тень отца Гамлета! Каково это — быть бессмертным?» Скорее всего, он просто не узнает меня. Ведь в последний раз мы виделись, когда мне было всего десять лет.

А если узнает, придется ему сказать о том, что мамы больше нет. Она пережила отца на десять лет, умерла зимой девяносто шестого. Несколько дней жаловалась на боли в левом боку, потом не смогла утром встать. Я помню, как ее увозили в реанимацию, и она пыталась мне улыбнуться. Я навсегда запомнил, какими глазами смотрела она на меня, какие свет и боль были в них. Через четыре дня мне позвонили и сказали, что все кончено. Остановка сердца, а ведь мама никогда не жаловалась на сердце. Все случилось быстро, очень быстро, за какую-то пару недель.

О чем еще я ему расскажу? О пустой скучной жизни в провинциальном городе, о работе, которая мне никогда не нравилась, о попытках найти себя, о том, что я стал детективом? О Наташе, с которой мы прожили в законном браке аж четыре года, пока не поняли, что нам лучше расстаться и не мучить друг друга дальше? Как я пытался уехать за границу на ПМЖ? О том, что мне идет тридцать девятый год, а детей у меня до сих пор нет? И что моя судьба очень похожа на его собственную, потому что только здесь, в Элодриане, я понял, что же такое настоящая жизнь — непредсказуемая, опасная, необыкновенная? Что в этом мире я с ужасом вспоминаю ту, прежнюю жизнь прежнего Кирилла Москвитина, этот один сплошной, бесконечный «День сурка»: подъем в шесть, душ, фаст-фуд на завтрак, чашка кофе, сигарета, двадцать минут по маршруту Матросова — Комсомольская — Московская — Жукова, работа в офисе, фаст-фуд на обед в ближайшей забегаловке, работа в офисе, двадцать минут по маршруту Жукова — Московская — Комсомольская — Матросова, вечер у телевизора, фаст-фуд на ужин и отбой, а наутро — все сначала? О том, что в этой цепи серых монотонных событий все реже появлялось светлое звено? Что меня с каждым годом все сильнее охватывало чувство бесполезно, бездарно и бессмысленно проходящей жизни?

Моему агентству было месяца три от роду, когда ко мне за помощью обратился один бизнесмен — пожилой, вальяжный, денежный армянин, владелец нескольких продуктовых магазинов в Н-ске. Я разобрался с его делом, получил неплохой гонорар и предложение обмыть нашу дружбу в хорошем ресторане. И вот этот очень веселый, успешный и жизнелюбивый человек выдал мне за столом фразу, которую я никогда не забуду.

— Знаешь, Кирилл, — сказал он, разливая по рюмкам отличный «Ах-Тамар», — я тебе так скажу: главное у тебя и у меня — это наша жизнь. Деньги-шменьги, машины-пашины — это мусор, труха. Сегодня есть, завтра нет. А жизнь проходит быстро, ара. Мы даже не замечаем, как быстро бегут года, и как быстро мы сами меняемся. Когда мне было пятнадцать лет, я подходил к зеркалу и говорил: «Вай, у меня на носу опять прыщик!». Когда мне было двадцать, я говорил: «Надо побриться, а то она опять скажет, что колючий». Когда мне было тридцать, я говорил: «Ара, нельзя пить столько, опять под глазами мешки!». Когда мне было сорок, я говорил: «Ты мужчина в самом расцвете». А когда мне исполнилось пятьдесят, я подошел к зеркалу и сказал: «Рожа, я тебя не знаю!» Поэтому давай выпьем за то, чтобы мы с тобой и в шестьдесят, и в семьдесят, и в восемьдесят лет жили на пределе, и не менялись душой, что бы жизнь с нами не делала!

А потом в моем офисе появилась Вероника, я был уверен, что теперь все будет по-другому. Но я не успел распробовать это «по-другому». Я знаю, еще немного, и я бы, скорее всего, сделал все, чтобы Вероника стала для меня не только сотрудницей и помощницей. Но этого не случилось. Потому что был звонок Маргулиса, а дальше…

Дальше был Элодриан. Мир, в котором ко мне после стольких лет вернулись вера в себя и счастье. Но вместе с ними пришел страх, что маленький кусочек серебра может отнять самое лучшее, что у меня есть — Уитанни.

Алиль сказала мне о моем возможном будущем, уже наверняка зная, какой я дам ответ. Я не смогу расстаться с Уитанни. Никто мне ее не заменит, особенно после всего, что мы с ней пережили за последние дни. Я сделал свой выбор.

Мне будет тяжело, знаю. Мой мир, вся прошлая жизнь останутся только воспоминаниями. Мое детство, моя юность, молодость. Двор, в котором я вырос, маленький, уютный, с тенистыми кленами и прилепившимися друг к другу железными гаражами, с хоккейной коробкой, в которой я днями напролет гонял шайбу с соседскими пацанами. Парадный вход университета, куда я заходил по утрам столько лет, лица профессоров, однокурсников и однокурсниц, «стекляшка», где пиво казалось особенно холодным и вкусным. Моя квартира, маленькая и уютная, где каждый предмет имеет свою историю и напоминает мне о прошлом. Могила мамы на городском кладбище.

Странно, но мне сейчас кажется, что я снова стал ребенком. Одиннадцатилетним Кирюшей Москвитиным, который приехал к бабушке в деревню. На дворе чудесный летний солнечный день, мама и бабушка возятся на грядках, а у меня есть замечательная идея. Вообще-то я сказал маме, что собираюсь поиграть с деревенскими мальчишками, но моя истинная цель — железная дорога, которая проходит совсем недалеко от домов. Славка, наш сосед, сказал мне, что если положить на рельсы гвоздь, проходящий поезд превратит его в прикольный ножик. Именно это я и собираюсь сделать, у меня есть новенький гвоздь — «сотка», и я иду через неглубокий овраг к рельсам.

Гвоздь несколько раз падает на жирный, черный от мазута гравий, но я его, наконец, пристраиваю, как надо. А вон и поезд — пока далеко, но он быстро приближается. Я закрываю глаза ладонью от слепящего солнца и смотрю вперед. Интересно, машинист меня видит, или нет? Наверное, еще нет, расстояние очень большое. И тут…

Впереди меня, метрах в двадцати, прямо между рельсами сидит что-то. Подхожу ближе и вижу, что это котенок. Маленький такой, серенький, пушистый. Чего он тут забыл?

— Кыс-кыс! — подзываю его, присев на корточки.

Котенок смотрит на меня с недоумением и продолжает вылизывать лапу.

— А ну, пошел! — кричу я.

Котенок сидит, как сидел. И я бегу к нему, чтобы убрать с рельсов, пока поезд не раздавил эту кроху в лепешку. И вдруг замечаю, что нисколько не приближаюсь к нему. Бегу, и не могу сдвинуться с места.

— Уходи! — ору я во все горло, продолжая бежать на месте. — Уходиииииии!

Котенок спокойно умывается и не обращает внимания на мои крики. Земля под ногами наполняется глухим грохотом. Поезд совсем рядом, он несется с бешеной скоростью. А я в ужасе понимаю, что не могу сойти с колеи, что ноги мои будто отнялись, и между мной и приближающимся стальным чудовищем, которое неминуемо подомнет меня, размочалит в куски своими колесами, превратит в кровавое месиво — только этот котенок. Но почему он тоже не убегает?

— Уходииииииииииииии!

— Эй, drannac!

Я проснулся с ощущением кошмара. Надо мной стоял Уларэ.

— Уже утро, — сказал он. — Даэг велел тебя разбудить.

— Где он?

— Все в шатре Холавида, ждут тебя.

Я кивнул, посмотрел на Уитанни. Она спала. Я осторожно, чтобы не разбудить, коснулся губами ее волос, кивнул лекарю, вышел на мороз, глубоко вдыхая наполненный ледяной пылью воздух.

Вокруг командирского шатра уже собрались эльфы, весь маленький гарнизон Лиден-Мур. Мы поприветствовали друг друг, и я откинул полог шатра. Даэг, Холавид, Зендра, командиры боевых групп Ардир, Ллианар и Саронир уже расселись вдоль стен шатра и, видимо, ждали только меня. И был еще один, незнакомый мне ши, сухопарый, одетый во все черное, как и Холавид, с зачесанными наверх белоснежными волосами и глазами цвета вороненой стали.

— Наш брат Арсельн прибыл сегодня на рассвете из Саратхана, — представил его Даэг. — Давайте начнем наш разговор.

Я поклонился Арсельну (эльф ответил мне церемонным поклоном) и сел на предназначенное мне место.

— Арсельн, поведай всем то, что сказал мне, — предложил Даэг.

— Я привез плохие известия, — сказал седой эльф. — Армия вальгардцев подошла к Рискингу. Наши лазутчики говорят, что у короля Готлиха почти сорок семь тысяч воинов и четыреста фьорнатваргов, и каждый день в Рискинг прибывают все новые отряды наемников из Виссинга и центральных провинций Вальгарда. Пока они только копят силы, наводят переправы через приграничные реки и ждут, когда лед станет достаточно прочным, чтобы выдержать их закованных в латы всадников и повозки с пушками. На наше счастье, лед пока тонок. Некоторые их отряды, тем не менее, уже появляются на нашей стороне. Мы разбили несколько таких групп, но и сами понесли потери. Но это не все. Несколько ночей подряд над Саратханом видели Дикую Охоту Вечных. Ее появление сопровождалось снежной бурей и сильным ветром, который срывал крыши с домов и выворачивал с корнем деревья. А утром, после их появления, все затягивал густой туман, в котором многие слышали вой и крики.

— Дешевый трюк, — сказал я. — Они просто хотят напугать вас, посеять панику.

— Сестры Ши считают так же, — ответил Арсельн, — но есть немало малодушных. Даже в Нильгерде многие боятся выходить из домов.

— Что скажешь, Ллэйрдганатх? — спросил Тейо.

— Сначала я хотел бы выслушать Арсельна и узнать, что собираются предпринять Сестры, — сказал я.

— Выбор у нас невелик, — сказал Арсельн. — У нас слишком мало воинов, чтобы дать Готлиху большое сражение и оборонять наши города и селения. Многие говорят, что нужно уходить в леса Лоннорна и там переждать нашествие.

— То есть, отдать вальгардцам страну без боя?

— Нет, спасти наших женщин и детей от истребления. А потом вести с захватчиками партизанскую войну. Уничтожать их повсюду.

— Это не спасет вас, — ответил я. — Пока де Клерк в руках Ордена и вальгардцев, победы не будет. Вальгардцы не оставят вас в покое. Даже если вы укроетесь в чащах Лоннорна, они найдут способ покончить с вами. Они вырубят и выжгут леса на корню. Будут охотиться на вас с вильфингами, как на диких зверей. Они уничтожат ваши святилища и города. Их цель — покончить с вами, как с расой, потому что независимые ши сегодня последнее напоминание о великом прошлом Элодриана. Если вы сейчас отдадите Готлиху Саратхан без боя, вас в будущем не спасут ни оружие, ни магия.

— И что же нам делать? — Голос Арсельна дрогнул.

— Сражаться. Никогда у нас не будет такой удобной возможности покончить с вальгардским потопом раз и навсегда. Против них восстал Набискум. В Брутхайме отряды герцога Джарли продолжают сопротивление. Я говорил с Джарли — он готов объединиться с ши во имя общей победы. Но главное — нам надо освободить де Клерка и отправить его обратно в свой мир. Только тогда все будет кончено, и Элодриан вновь станет прежним.

— Мы долго говорили с Ллэйрдганатхом этой ночью, — подал голос Тейо. — Мы предполагаем, что Орден содержит де Клерка в своей крепости недалеко от Арк-Даира под охраной боевых магов.

— Откуда это известно?

— Так сказал вальгардский охотник, напавший на Ллэйрдганатха и его спутницу. Название места начинается со слова «Волчье».

— Арк-Даир? — откликнулся Холавид. — Это почти триста лиг на восток.

По землям, занятым вальгардцами.

— Если бы это было легко и просто, я бы сам отправился туда, — сказал я. — Вдвоем с Уитанни.

— Ты хочешь напасть на орденскую цитадель? — спросил Арсельн.

— У нас нет другого выхода. Надо отбить де Клерка.

— Я поддерживаю! — звонко воскликнула Зендра.

— Молчи! — одернул ее Тейо. — Вам, молодым, лишь бы в драку побыстрее. Мы могли бы послать несколько групп к Арк-Даиру и попытаться выяснить, что там происходит. Но у нас очень мало воинов. Нам нужно подкрепление.

— И ты просишь о подкреплениях сейчас, Тейо? — удивился Арсельн. — Зная, как мало у нас воинов?

— Я не просил бы, если бы не великая нужда. Штурмовать крепость, которую защищают лучшие воины Ордена и вильфинги, имея под рукой полсотни лучников — задача непосильная.

— У нас будут подкрепления, — произнес я. — Думаю, мне удастся уговорить Джарли присоединиться к нам.

— Надежен ли он? — спросил Тейо, словно в душу мне заглянул.

— Любой союзник может струсить и оставить поле боя, — ответил я. — Любому из нас ведом страх и личные интересы. Но вариантов все равно нет. У нас нет времени на подготовку. Нужно действовать, пока ситуация складывается для нас благоприятно.

— Это ты называешь благоприятной ситуацией, Ллэйрдганатх? — с удивлением спросил Арсельн.

— Да. Готлих собирает под руку все силы, которые у него есть. Он знает, что непобедим. И потому совершил роковую ошибку. Он пошел на поводу у Ордена. Считает, что надежно упрятал де Клерка в отдаленной крепости, и нам до него не добраться. И еще, если мы нанесем удар по Арк-Даиру вальгардцы не успеют перебросить туда подкрепления. Слишком далеко.

— У нас нет сведений о точном местонахождении де Клерка, — заметил Холавид. — Только слова охотника, которому ты так и не дал договорить до конца.

— Верно. Если перебирать все варианты, де Клерк может быть где угодно. Его могут содержать в Блиболахе. Его могли отправить в Виссинг или еще куда-нибудь. Но придется рискнуть. Я убежден, что выбора у нас все равно нет. В конце концов, если окажется, что де Клерка нет в орденской крепости близ Арк-Даира, мы, возможно, сможем найти в крепости информацию, где его содержат. И у нас будет еще одна попытка.

— Да есть ли она вообще, эта крепость? — недоверчиво спросил седой эльф.

— По косвенным доказательствам — да. — Я почесал переносицу. — Всего два вопроса, Арсельн. Подтверждают ли ваши лазутчики нахождение в войске Готлиха Золотой хоругви?

— Никто из них этого не говорил, — ответил эльф.

— Хорошо. Второй вопрос: с Готлихом ли Белые монахи?

— Я этого тоже не могу сказать наверняка. Но наши люди наверняка бы сообщили, будь они в лагере Готлиха.

— Вот видите, — сказал я. — Когда я пришел в Вальфенхейм, меня поразило, что огромный замок охраняет всего три десятка воинов и пара вильфингов. Объяснение этому простое: бывший магистр Валленхорст, давший мне орденский перстень, скрыл, что пригласил меня в замок. Я понял это по реакции человека, с которым неожиданно для себя встретился в Вальфенхейме. Он был поражен моим визитом, он этого явно не ожидал. От него же я узнал, что де Клерка накануне отправили в другое место, и руководил конвоем сам Лёц, новый гроссмейстер Звездоносцев. Он забрал с собой большую и лучшую часть воинов из замка — Золотую хоругвь, прежде подчиненную Валленхорсту, и магов, возможно, тех самых Белых монахов, о которых однажды рассказывал мне Тейо. Вот почему мне удалось так легко отделаться. И куда, спрашивается, они пошли? К Готлиху в Набискум? Но Готлих к тому времени уже покинул Набискум со всей армией — стал бы Лёц догонять его, перевозя такого важного узника через мятежную Брутхайму? Нет, нет и нет! Они увезли де Клерка на север — там затерялся след нашего менестреля. Давайте найдем его, и раз и навсегда покончим с этой войной!

* * *

Арсельн уехал сразу после военного совета. По его лицу я понял, что седой эльф очень разочарован нашим решением. А чего бы он еще ожидал?

— Битва? — спросил меня Тейо, наблюдая, как посланник Сестер скачет по ведущей в долину дороге.

— Битва. Но сначала я поеду к Джарли. Надо, чтобы кто-нибудь сопровождал меня, как представитель вашего народа.

— Я пошлю Зендру, — Тейо слабо улыбнулся. — Она до сих пор вспоминает, как спасла тебя от дханнанов.

— Позаботься об Уитанни.

— Ты простишься с ней?

— Я очень хочу, но, боюсь, она меня неправильно поймет.

— Гаттьены умные, — сказал Тейо, похлопав по плечу. — Иногда мне кажется, что они умнее нас с тобой. Уитанни все правильно поймет, поверь мне. И пожалей нас, Ллэйрдганатх — я боюсь даже представить, что она сделает с нами, если узнает, что ты ушел без нее.

Глава двенадцатая

За минувшие дни лагерь Джарли близ Айи вырос в разы. За деревянными частоколами располагался целый палаточный городок.

Встретивший нас с Зендрой коннетабль Баренс рассказал, что желающих вступить в герцогскую армию очень много.

— Только за последние дни пришло полторы тысячи человек с севера, — пояснил Баренс. — Люди бегут от вальгардцев целыми поветами. Если им верить, армия Готлиха вот-вот двинется на Саратхан.

— Я знаю.

Герцог принял нас в своих свежесрубленных хоромах, но не сразу, пришлось подождать в шатре Баренса. Позже стало ясно, почему мы ждали — для встречи с нами Джарли приоделся. Надел великолепный полный готический доспех, украшенный золотой гравировкой и алой эмалью, поверх доспеха пелизон из белоснежного меха полярной лисы, крытый узорным дама. Настоящий герцог. Он сидел в кресле, под штандартом с половиной ключа, в окружении командиров хоругвей (во, где разбойничьи рожи!) и продолжал сидеть, когда мы с Зендрой в сопровождении охраны вошли в дом. Показательный штришок.

— Кириэль! — сказал он. — Рад, что ты навестил меня. У тебя новая спутница?

— Зендра представляет народ ши, — ответил я. — Приветствую вас, ваша светлость.

— Так официально? — Джарли все же встал, подошел ко мне и похлопал по плечам. — Мы же друзья, Кириэль.

— Конечно, Джарли, — я примирительно улыбнулся.

— А где наша леди-оборотень? Почему ты не взял ее с собой?

— Она ранена, Джарли. Серебряной пулей.

— Очень жаль это слышать. — Тут Джарли засмеялся. — Но ты у нас чудо-лекарь, верно? Бьюсь об заклад, ты сам ее лечил.

— Она поправится. Даже не сомневайся.

— Я завидую тебе, ты всегда путешествуешь в компании редких красавиц, — герцог с учтивым поклоном подал руку Зендре. — Очень жаль, что не могу принимать посланницу могущественных ши в своем родовом замке, как герцог Роэн-Блайн. Но однажды это случится, клянусь Дреблом!

— Я видел лагерь, — сказал я. — Впечатляет.

— Если так пойдет и дальше, к исходу зимы я соберу десятитысячное войско, и пойду на Роэн-Блайн. — Герцог взял с поднесенного Селеной подноса кубки с вином для себя и для меня. — У нас есть люди, оружие и желание победить. Давай выпьем за победу, Ллэйрдганатх.

— За победу! — провозгласили командиры.

— За победу! — поддержал я и пригубил кубок. Командиры и герцог выпили свои залпом, Зендра поддержала меня, попробовав вино.

— Ты сказал, что собираешься к исходу зимы пойти на Роэн-Блайн, — я сменил тему. — Но ведь зима только началась.

— Готлих собирается в Саратхан. От всей души желаю ему свернуть шею в землях ши.

— Ты говорил, что хотел бы заключить союз с ши.

— Я и сейчас этого хочу. Мне нужны лучники и маги. — Герцог посмотрел на Зендру. — Госпожа Зендра хочет обговорить со мной условия союза?

— Я не могу говорить от имени Сестер, — ответила Зендра. — Но наш отряд присоединится к вашей армии, герцог, если мы договоримся. Таково решение Холавида, нашего командира.

— Да позволено мне спросить — сколько воинов у вас?

— Пятьдесят.

— Всего лишь? — Джарли посмотрел на меня с недоумением. — И это все, что я получу от союза с Саратханом?

— Пока да, — ответил я.

Герцог сделал знак, и его командиры один за другим вышли из дома. Мы остались втроем.

— Кириэль, я уважаю и люблю тебя, как друга, — сказал Джарли, — поэтому скажу прямо: любого, кто сделал бы мне подобное предложение, я приказал бы вышвырнуть из лагеря.

— Я понимаю твои чувства, но ты еще не знаешь сути дела.

— Сути дела? Взгляни вон туда! — Джарли показал на штандарт, висевший над его креслом. — Суть дела, о которой ты говоришь, такова, что этот герб будет вновь висеть над троном герцогов Ленартов в Роэн-Блайн, а голова Альфарда Бродхорса, этой вальгардской шавки — торчать на колу у ворот замка. И я готов пожертвовать всем, чтобы это случилось. Ты говорил о союзе с ши, и я согласился. Но что я получу от такого союза — пятьдесят воинов? И все? Не хочу оскорбить нашу милую гостью, но если ши думают, что Джарли будет воевать за них, а не с ними в одном строю, они заблуждаются.

— Ты ведь еще не выслушал мое предложение.

— Хорошо, говори.

— Судьба войны решится не в Роэн-Блайн и даже не в Саратхане. Она решится в другом месте. И у нас есть шанс выиграть эту войну одним ударом, если мы будем действовать быстро и сообща.

— Конечно, я помню — де Клерк. Человек, которого ты ищешь.

— Мне удалось узнать, где орденцы могут скрывать де Клерка. Мои друзья ши готовы хоть сейчас отправиться туда, но сил для такой экспедиции недостаточно.

— И ты хочешь просить солдат у меня?

— Да, Джарли. Отряд всадников мог бы сильно помочь в освобождении де Клерка.

— И сколько солдат тебе нужно?

— Мы не знаем, что нас ждет в цитадели Ордена. Чем больше ты дашь солдат, тем лучше.

— Дать тебе солдат? — Тут Джарли весело рассмеялся. — Подумать только, великий Ллэйрдганатх, убийца Вечных, нуждается в моей помощи! Дребл тебя забери, Кириэль, ты умеешь насмешить. Я бы ни на миг не удивился, если бы узнал, что ты и твоя гаттьена вдвоем перебили всю армию Готлиха, а самого вальгардского короля пустили бегать на морозе с голым задом! Прости, мой друг, этот смех, но твои слова поистине забавны. Хорошо, ты получишь солдат. Я дал слово, и я его сдержу. Больше того, мне так хочется драться рядом с тобой, что я сам возглавлю этот отряд.

— Есть ли смысл так рисковать, Джарли?

— Жизнь без риска пуста и неинтересна. И мне дьявольски надоело сидеть в этой долине и принимать присягу на верность у холопов. К тому же с тобой мне ничего не грозит, ведь так?

— Рейд будет опасным, ваша светлость. Де Клерка охраняют отборные воины Ордена и Белые монахи, да еще вильфинги.

— Я слышал о Белых монахах. Говорят, они могут в мгновение превратить человека в глыбу льда. Стало быть, мы возьмем с собой побольше водки для согрева.

— У тебя странные шутки, Джарли.

— Да, я веселый человек, — герцог перестал улыбаться. — Неужели ты думаешь, Кириэль, что я больше боюсь смерти, чем ты, или эта прекрасная эльфийка? Если битва, о которой ты говоришь, так важна для исхода этой войны, я не пропущу ее. Я не меньше тебя хочу стать героем.

— «Да, Джарли, и ты боишься, что моя слава затмит твою, — подумал я, глядя на герцога, — и это будет мучить тебя всю жизнь. Только поэтому ты собираешься в экспедицию к Волчьему логову вместе со мной. И тебя сейчас просто распирает от счастья, что легендарный Кириэль Сергиус просит тебя о помощи. Или я несправедлив к тебе, Джарли?»

— Разумно ли покидать свою армию? — спросил я.

— Виконт Баренс справится в мое отсутствие. Я возьму с собой две хоругви — латную и стрелков с огненным боем. Плюс ши, — тут Джарли вновь учтиво кивнул Зендре. — И, конечно же, твоя несравненная гаттьена. Никакому Ордену не устоять.

— Хотел бы я говорить так же уверенно, ваша светлость.

— А? Откуда это уныние? Наверное, усталость с дороги на тебя действует. Не беда, сейчас мы велим накрыть стол и за обедом обговорим план компании, — тут герцог сделал паузу. — Но вначале я бы хотел обсудить еще кое-что. Если я тебя правильно понял, освободив де Клерка, мы получим все шансы победить вальгардцев.

Давай представим, что мы победили. Я снова стал герцогом Роэн-Блайн, а земли, когда-то захваченные вальгардцами, стали свободными. Обширные, богатые земли — купеческий Виссинг, северный Брегенд, брутхаймские марки. Какова будет их судьба?

— Я понял тебя. Ты хочешь, чтобы победа расширила твои владения?

— Именно так. В конце концов, мои подданные не напрасно проливали кровь в этой войне.

— Когда мы победим, тогда и будем говорить об этом, ваша светлость, — заметила Зендра. — Сейчас в этом вряд ли есть смысл. У ши есть поговорка: «Ance rouve pain aeten». Полагаю, вы знаете ее перевод?

— Увы, я не знаю вашего языка. И что же это значит?

— «Есть невыпеченный хлеб», ваша светлость.

— Могу ли я расценить эти ваши слова, миледи, как отказ обсуждать послевоенную судьбу земель севера?

— Ее можете решить только вы и Сестры, — дипломатично ответила эльфийка. — Если, конечно, у вас будет возможность встретиться с ними. Если победят вальгардцы, такая встреча станет возможной лишь в вальгардской темнице.

— Джарли, — я начал терять терпение, — ты и в самом деле торопишь события. Судьба Саратхана висит на волоске, да и наше положение незавидно. Допустим, ты соберешь десятитысячную армию, но она не устоит под ударом армии Хагена. А время работает против тебя, пойми. К исходу зимы закончится провиант, который ты пока что можешь получить в деревнях и у беженцев. Если Готлих захватит Саратхан, ты останешься один, окруженный врагами со всех сторон, и тебе некуда будет идти. У тебя будут лишь два варианта: погибнуть или сдаться на милость Готлиха. Нужно действовать, забыв все амбиции и обиды. В моем мире существовала некогда могущественная империя, которая побеждала своих врагов, сея раздоры между ними. Даже девиз был такой: «Разделяй и властвуй». И это действовало всегда и везде. Я не сомневаюсь в твоей храбрости и в твоем желании победить. Но сейчас этого недостаточно, увы.

— Я знаю, что ты умеешь говорить красноречиво, — сказал герцог, скривив рот. — Еще тогда, в замке, во время совета лордов, на меня произвела впечатление твоя речь. Но сегодня я не услышал того, что всей душой желал услышать. Жаль.

— Печально, что я разочаровал тебя, Джарли.

— Тем не менее, мы заключили союз. И свои обязательства я выполню. — Джарли прошел к креслу и сел, вытянув ноги. — Я доверяю тебе, Кириэль, и потому готов довольствоваться твоими обещаниями. Мы выступим сегодня же. Будь готов.

* * *

— Он предаст нас, — сказала Зендра. — Этот человек ничем не лучше вальгардцев.

— Я знаю, но сейчас нам нужна его помощь.

Эльфийка пристально посмотрела на меня, и в его глазах была печаль.

— Он нанесет тебе удар в спину, неужели ты не понимаешь? — произнесла она.

— Прекрасно все понимаю. Но сейчас главное — освободить де Клерка. И ради этого я готов заключить союз с самим дьяволом.

— Я не хочу, чтобы ты погиб, Кириэль.

— Мы собираемся победить, а не погибнуть, — я провел пальцами по щеке Зендры. — Выше голову, солнышко! Рядом со мной будешь ты и твои собратья, а это что-нибудь, да значит.

— Будь осторожен, Кириэль, — Зендра взяла меня за руки и, поднявшись на цыпочки, поцеловала. — Встретимся у Девяти камней. И помни, что ши никогда не предадут тебя.

— Я знаю. До встречи, Зендра!

— До встречи.

* * *

Еще одно путешествие — может быть, в никуда.

Мы оставили лагерь на рассвете — Джарли, я и двести пятьдесят всадников, лучшие воины герцога. Панцирная хоругвь и два эскадрона конных арбалетчиков. Джарли пожелал, чтобы отряд шел под флагами дома Ленартов. Мне, честно сказать, все равно. Мне главное найти это таинственное логово и покончить с ним.

Впрочем, Джарли не откажешь в умении быть лидером. Солдаты слушаются его беспрекословно. Перед тем, как мы покинули лагерь у Айи, герцог обратился к ним с короткой, но весьма выразительной речью.

— Я ваш герцог! — заявил он, объезжая строй. — И я собираюсь развлечься немного. Я выбрал вас, потому что считаю вас храбрыми и исполнительными солдатами. Мы отправимся вглубь вальгардских земель, чтобы нанести врагу удар в самое сердце. И я говорю вам — вперед! Мы победим, потому что мы лучшие! За дом Ленартов!

— За дом Ленартов! — гаркнули одновременно двести пятьдесят глоток, и наш поход начался.

Про мое присутствие в отряде Джарли, понятное дело, не сказал ни слова. Но это было все равно. Это его войско, и он вправе делать и говорить все, чтобы поддержать свой авторитет.

Конная колонна на марше — зрелище внушительное. Аж земля гудит от топота стольких коней. Джарли пожелал, чтобы я постоянно следовал рядом с ним, и я не стал возражать. В авангарде идет капитан Бастен Каттлер с полусотней арбалетчиков, за авангардом мы, основные силы, все латники и еще полста стрелков. Ими командует лично герцог. В арьегарде у нас полсотни стрелков во главе с вахмистром Брино.

Мы шли через земли, где боевых действий не было, но приметы войны были видны повсюду. Почти все деревни на нашем пути были покинуты жителями, остались лишь старики, которым некуда идти. Тракт словно вымер, ни путников, ни купцов — никого. Лишь однажды, незадолго до заката, мы встретили группу беженцев, человек в тридцать-сорок, откуда-то из-под Набискума: они шли в Блиболах, но сбились с дороги. Бедняги даже не пытались убежать — наверняка потому, что не хотели лишиться своего добра, нагруженного на три телеги.

Жалкое это было зрелище. Толпа мужчин, женщин, детей, подростков, одетых в невозможное тряпье, навьюченных жалкой поклажей, с козами, овцами и грязными курами в деревянных клетках, замерзших, голодных и перепуганных. Они сбились в толпу вокруг своих телег, в кругу всадников и смотрели на нас глазами, полными страха. Эти люди подтвердили, что в Набискуме произошло восстание, но я услышал еще кое-какие, не самые приятные подробности: бунт крейонов сопровождался свирепой резней, которую учинили победители. Все вальгардцы в городе были убиты, не пожалели даже грудных детей. Перебив северян, погромщики принялись сводить счеты с теми, кто был им неугоден. В цитадели наместника они обнаружили огромные запасы вина и браги, и в городе начался настоящий ад.

— Перепились, и промеж себя зачали драться, — рассказывал нам один из беженцев, крепкий крейон с седой окладистой бородой. — Целую ночь по всему городу бой шел, домов сожгли пропасть, а уж народу-то полегло — не счесть! Может, и дальше бы куролесили, да только новый лорд-мэр Бол велел мародеров да погромщиков на столбах вешать, а в городе сухой закон объявил. Мы-то в предместье особливо от громил этих не потерпели, но тут слух пошел, что лорд-мэр приказал всем мужчинам вступать в его ополчение. Ну, мы подумали-подумали, да решили от греха подальше убраться, куда поспокойнее. Наш высокий лорд Грейзен давно уже отбыл в войско его величества, а управляющий-то сбежал, вот и мы не стали ждать, что нас того… порешат. Собрались и ушли.

— А я ведь слышал это имя, — шепнул я Джарли. — Про Бола мне и старый Тимман говорил, и сам Валленхорст.

— Значит, каналья еще тот. Пусть пока побудет мэром, а когда Набискум станет моим, я его вздерну, — шепотом же пообещал герцог и повернулся к старику. — В Блиболах пошли? Так там же вальгардцы.

— Все так, господин, но там такого ужаса, как в Набискуме нет. Оно хучь и под вальгардцами, зато спокойней и безопасней.

— Значит, лучше рабство?

— Мы люди маленькие, господин, — в глазах старика засветился ужас. — Ради деток наших мы на все готовые. Да вот только сбились мы с пути, заплутали.

— Так тут Кальт рядом, чего туда не пошли?

— Не нужны мы там, господин, — с горечью ответил беженец.

— Вальгардцев по дороге не встречали?

— Кабы встретили, дошли бы сюда, господин? — Старик сокрушенно покачал головой.

— И то верно. Хотя что с вас взять, с нищеброди…

— Отпусти нас! — взмолился крейон и упал на колени, и все остальные сделали то же самое. Я буквально кожей чувствовал страх этих людей.

— Хоть вы и овцы трусливые, но и от овец прок может быть, — ответствовал Джарли. — Идите по нашим следам, к ночи придете в Айи. Там вальгардцев нет.

Не дожидаясь изъявлений благодарности, герцог поехал дальше, я за ним следом. Встреча с беженцами оставила смутное, тягостное чувство.

— Чего, пожалел их, лекарь? — спросил герцог не без язвительности в голосе. — А они ведь к вальгардцам шли. Как были рабами, так и остались ими.

— А куда им еще идти? — ответил я. — Они земледельцы, не воины. А тут повсюду вальгардцы. Хоть один свободный город остался?

— Да уж, твоя правда, — согласился герцог и, пришпорив своего жеребца, унесся вперед, в голову колонны. Я остался один, в обществе брутхаймских латников и своих грустных мыслей. Давно я не чувствовал себя таким одиноким. Может быть, потому, что Уитанни со мной не было.

К полудню мы добрались до большой и еще недавно густонаселенной деревни Карду, где остались только случайно или намеренно забытые собаки, выскочившие на дорогу и принявшиеся облаивать колонну. Подоспевшие арбалетчики подстрелили несколько собак: оставшиеся шавки вместо того, чтобы убежать, набросились на своих еще живых собратьев и начали рвать их на части. Все это яснее ясного говорило, что поблизости людей не осталось. Такое безлюдие начинало пугать: все отчетливее вырисовывалась картина того, что принесло в эти земли новое вальгардское нашествие.

После Карду дорога повела нас мимо сосновой пущи, раскинувшейся от края до края долины. Я сверился с картой Даэга: в двух милях впереди расположен городок Кальт, а за ним, милях в пятнадцати к северу, будет небольшое озерцо Девять камней, где мы встретимся с отрядом Холавида. Интересно, эльфы успеют к месту встречи раньше нас? Вряд ли, за четыре дня им никак не успеть сюда от Лиден-Мур. Но если успеют, я нисколько не буду удивлен. И очень надеюсь, что Уитанни будет с ними…

Мерный плавный ход моего конька навевал дремоту, и я закрыл глаза. Мне даже показалось, что я на какое-то мгновение заснул, но тут в мою дремоту ворвались громкие крики:

— Дым! Дым впереди!

— Эй, вальгардцы Кальт жгут!

Я открыл глаза. Всадники вокруг меня выглядели настороженными, в их глазах был блеск.

Джарли появился, будто из-под земли.

— А вот и развлечение! — выпалил он. — Путешествие становится интересным.

Голова колонны встала, и к нам с герцогом подскакали несколько стрелков.

— Ваша светлость, в Кальте, похоже, драка, — сказал один из них.

Точно подтверждая слова солдата, раздался близкий и хорошо слышный в морозном воздухе удар колокола, потом еще один, и еще. Глаза Джарли загорелись огнем.

— Держись подле меня, Кириэль! — сказал он, обнажая меч. — Вперед! Пощады никому!

Крик герцога был подхвачен, и колонна, вставшая было на дороге, рысью пошла вперед, туда, где из-за деревьев поднимался черный дым и продолжал бить колокол.

* * *

Первое, что я увидел, когда деревья расступились, и перед нами открылся расположенный в уютной долине городок — это горящая мельница на окраине. Крылья ее пылали и при этом медленно поворачивались, рассыпая искры и куски охваченной огнем парусины. Вдалеке пылали еще несколько домов, выбрасывая в темнеющее небо пламя и дым. На узких улицах и во дворах домов метались группки людей, пеших и конных, были слышны вопли, ржание лошадей, испуганное мычание скотины, лай собак и выстрелы. Одновременно нам стало ясно, что вообще происходит. То ли отряд вальгардской армии, то ли вольная наемничья ватага пришла в Кальт пограбить и наткнулась на неожиданное сопротивление местных жителей.

Люди Джарли действовали быстро, не давая противнику опомниться и собраться. Сначала в атаку пошли стрелки Каттлера: часть из них быстро спешилась и группами по пять-семь человек рассыпалась по деревне, остальные, выстроившись клином, пошли быстрой рысью мимо горящей мельницы вглубь городка. Джарли, собрав своих латников в колонну по три, повел отряд в обход, намереваясь выйти в центр городка, на площадь. Едва мы доскакали до ближайших домов, как в Кальте опять захлопали выстрелы — стрелки Каттлера, похоже, начали работать. Перейдя по команде Джарли на галоп, мы вынеслись по задымленным улицам прямо в центр городка, к святилищу, на башенке которого продолжал гудеть колокол, и увидели, что десятка полтора молодцов в коже и мехах колотят в запертые двери святилища здоровенным бревном, пытаясь их выломать. Завидев нас, они бросили бревно и попытались удрать, но не всем это удалось. Секундой позже с балкона расположенной напротив святилища деревенской таверны по нам дали дружный залп из самопалов, и одна из пуль пролетела совсем рядом от меня. С десяток латников тут же соскочили с седел и бросились в таверну. Раздались еще несколько выстрелов, внутри таверны. Кто-то выпрыгнул из окна второго этажа и побежал к стоящим под навесом коням, но рухнул на полпути в сугроб, сбитый ударом палаша. Конные латники Джарли в несколько секунд встали по периметру площади железной стеной, а тем временем их спешившиеся товарищи быстро и деловито осматривали расположенные поблизости дома. На площади остались только люди Джарли и несколько мертвых тел, в основном горожане, которых до нашего появления успели убить налетчики.

Стрельба в городке понемногу стихала, застигнутые врасплох мародеры или были убиты, или разбежались. Смолк и колокол на башенке святилища. Вскоре на площади появились стрелки Каттлера, окружившие захваченных пленных, и с ними шли вооруженные кто чем горожане, окрыленные победой и нашей неожиданной помощью. Пленных было много, человек двадцать. Они были перемазаны копотью и кровью, у многих на лице виднелись следы побоев, одежда изорвана, один из пленных шел, приволакивая ногу. В голове группы шествовал с самым гордым видом одетый в хорошую, крытую синим бархатом бригантину, кунью шубу и высокие верховые ботфорты мужчина лет сорока с бледным лицом и крашенной иссиня-черной козлиной бородкой. В руках он держал широкополую шляпу светлой кожи с плюмажем. Когда пленных подвели к нам с Джарли, козлобородый, сообразив, что видит перед собой предводителя отряда, внезапно отвесил герцогу изысканнейший поклон и заговорил самым слащавым тоном:

— Могу ли я узнать имя высокого лорда, пленником которого по воле судьбы я стал?

— Я Джарли Ленарт, герцог Роэн-Блайн, — сухо ответил бастард.

— Славный род, милорд, мне многажды приходилось слышать о великих деяниях мужей из дома Ленартов. Позвольте представиться, я Дамер Огери, виконт Сарилло, — козлобородый вновь поклонился. — Наша семья одна из самых богатых и влиятельных в Брегенде, милорд. Думаю, вы слышали о ней и не раз.

— Если вам есть, что сказать, говорите, — с еще большей сухостью в голосе сказал Джарли.

— Я ваш пленник, милорд, и с готовностью это признаю. Такова переменчивая фортуна, ничего не поделаешь. Посему готов предложить вашей милости выкуп за себя, — продолжал Огери, — и если его светлости угодно назвать размер выкупа, я охотно приму его пожелания.

— Вы служите королю Готлиху?

— О, нет! — со слабой улыбкой ответил брегендец. — Я вольный человек, и в Брутхайму меня привела страсть к приключениям и славным деяниях, которые, как я надеялся, прославят мое имя по всему Элодриану.

— Вот это вы называете славными деяниями? — не выдержал я, показав посохом на труп женщины, лежащий ничком у фонтана в центре площади.

— Знай свое место, монах, — бросил мне козлобород, сердито сверкнув глазами, — когда в твоем присутствии разговаривают высокие лорды!

— Ах, простите! — сказал я самым презрительным тоном. Рука Джарли в латной перчатке легла мне на плечо.

— Погоди, Кириэль, — промолвил герцог и перевел взгляд на козлобородого. — Мы, кажется, говорили о выкупе?

— Именно так, милорд. Назовите, во сколько вы оцените мою жизнь и свободу, и требуемая сумма будет вам выплачена в полном объеме и в самое кратчайшее время, в королевских бонах или наличными.

— А если я оценю вашу жизнь в пять тысяч риэлей? — предложил Джарли.

— Я бы сказал — сумма большая, но я стою больше, — спесиво ответил брегендец. — Я готов предложить вашей светлости восемь тысяч риэлей.

— Что скажешь, Кириэль? — спросил меня герцог.

— Большие деньги. А сколько он добавит за своих людей?

— Моих людей? — Виконт Сарилло развел руками. — Я плачу за себя, а не за них. Мне безразлично, что с ними будет. Их судьбу предоставляю решить вам, милорд.

— Да, заманчиво, — сказал Джарли. — На восемь тысяч риэлей можно снарядить целый батальон.

— Милорд герцог, стало быть, согласен с моим предложением? — В черных глазах Сарилло вспыхнули радостные огоньки.

— Я хочу выслушать горожан, — герцог повернулся к толпе ополченцев. — Кто будет говорить от имени города?

Поднялся крик, горожане кричали разом и громко, пытаясь друг друга перекричать, и в этом шуме было невозможно разобрать ни единого слова. А потом все вдруг замолкли, и внезапно наступившая тишина показалась мне зловещей.

— Дайте мне! — раздался в этой тишине надорванный мужской бас. — Я скажу!

Из толпы, расталкивая людей, к нам пробился здоровенный мужчина с окладистой бородой и светлыми опаленными волосами. На руках этот великан держал завернутую в окровавленную кроличью шубу мертвую девочку лет тринадцати. Приблизившись, он положил тело в снег и сам опустился перед герцогом на колени.

— Вот! — сказал он, глядя на Джарли. — Мое имя Коллен, я кузнец, твоя милость герцог. А это моя дочь Альфрида. Единственная дочка, твоя милость. Все прочие дети умерли у меня. И жена умерла, когда мор был. Дочка только осталась. Она козу доила, когда эти вот пришли. Козу доила, твоя милость, — Лицо кузнеца задергалось, в широко распахнутых серых глазах заблестели слезы. — За что, твоя милость? За что?

— Милорд, вы же понимаете, что смерть какой-то мужчики не может считаться доказательством моей вины, — подал голос Сарилло, смотревший на кузнеца с презрительной гримасой на лице. — На войне люди гибнут сплошь и рядом.

— Ваша правда, виконт, — сказал Джарли, подозвал одного из латников и что-то шепнул ему на ухо. Латник поклонился, спешился и, подойдя к пленным, отвел козлобородого в сторону. Я еще успел заметить, как вторично в глазах Сарилло вспыхнула радость. Но он неправильно истолковал волю герцога: латник вытащил кинжал и, схватив виконта за волосы, перерезал ему горло.

Глаза козлобородого вылезли из орбит, булькая и давясь кровью, он повалился лицом вниз в снег. Я смотрел, как он умирает, и на душе почему-то стало легче.

— Остальных повесить, — велел Джарли, и ответом ему был восторженный рев и рукоплескания горожан.

Мы почти выехали с площади, когда герцог вспомнил о том, что я еду за ним.

— Никогда не видел восемь тысяч риэлей сразу, — сказал он, обернувшись. — Это должна быть отличная на вид куча золота. Может, еще увижу? Когда стану герцогом?

— Непременно, ваша светлость, — ответил я, и мы поехали дальше по затянутой слоистым дымом улице.

Глава тринадцатая

Я ожидал, что это будет просто пирушка. Веселая гулянка по поводу нашей победы в Кальте — с песнями, похвальбой и неумеренным питьем. Но Джарли удивил меня. Бочонок с отличным трехлетним аффи еще не был допит до конца, когда герцог внезапно заявил командирам, что ему хочется отдохнуть, а им следует вернуться к солдатам.

— А ты останься, — заявил он, когда я тоже собрался уйти вслед за офицерами. И тем удивил меня вторично.

Я остановился. Герцог, чертыхаясь, вытащил чоп из бочонка, наполняя свой кубок. Он был сильно пьян, я видел это.

— Выпей со мной, — велел Джарли.

— Это приказ? — улыбнулся я. Честно говоря, пить мне больше не хотелось.

— Приказывать самому Ллэйрдганатху? В этом есть нечто божественное, ты не находишь?

— Нет. — Я все же подошел к столу, взял кубок и подставил под струю из бочонка. — Я простой человек, Джарли.

— Скромность похвальна. Но ты обманываешь себя. Ты перестал быть простым крейонским знахарем Кириэлем Сергиусом в тот день, когда в тронном зале Роэн-Блайн поддержал моего отца. Или нет, еще раньше — когда Орден объявил за твою голову фантастическую награду.

— Ты же не хочешь, чтобы я стал важничать?

— Упаси боги! — с усмешкой ответил Джарли. — Твое здоровье, Кириэль.

— Твое здоровье, милорд герцог.

— Отличное вино. Еще по одной?

— Пожалуй, мне хватит, — я поставил кубок на стол между потрескивающими и распространяющими запах горелого сала свечами.

— Нет! — Джарли замахал рукой. — Не пойдет. Мы выпьем этот бочонок до дна.

— Смею заметить, завтра будет трудный день, ваша светлость. Нас ждут эльфы Холавида.

— Без разницы. Завтра будет завтра. — Тут Джарли смерил меня пьяным расфокусированным взглядом. — Для меня важнее эта превосходная свинина, эти каплуны и это вино. Надо спросить трактирщика, где он взял такой отличный аффи.

— Я сыт и пьян, Джарли. Съесть и выпить больше означает убить удовольствие. И еще, у нас был трудный день.

— Еще какой трудный! Отказаться от восьми тысяч риэлей — это очень, скажу тебе, трудно!

— Жалеешь, что не взял с этого ублюдка выкуп?

— Жалею, — признался герцог. — Это огромные деньги, Кириэль. Слишком большой соблазн.

— Но мужичье все испортило, не так ли?

— О-о! — Джарли погрозил мне пальцем. — Невместные речи ведешь, Повелитель Кошек.

— Казнишь меня?

— Нет, заставлю выпить еще.

Я был в сильном подпитии, но заметил промелькнувшую в глазах Джарли злобу. Он понял скрытый в моих словах намек. Язык мой — враг мой. Я попал в яблочко. Брегендский мародер Сарилло умер лишь потому, что предложил выкуп на глазах целой деревни. Поспешил. Сделай он такое предложение Джарли без свидетелей, остался бы жив, и герцог Роэн-Блайн стал бы богаче на восемь тысяч золотых. А крестьяне, у которых бандиты сожгли дома, кузнец с мертвой дочкой — да черт бы с ними со всеми!

— Этот сукин сын вообразил, что может купить меня! — выпалил Джарли, мотнув головой. — Меня, потомка Ленартов! Но восемь тысяч золотых — это… Ты понимаешь меня?

Понимаю, подумал я. Еще как понимаю. Можешь говорить, что угодно, но Сарилло купил тебя. Причем с потрохами. Ты едва не принял его предложение. Я видел алчный блеск в твоих глазах, Джарли. Целых восемь тысяч золотых, ты никогда не видел столько денег сразу, и они могли бы стать твоими. А ты сделал широкий жест, о котором теперь прегорько жалеешь…

— Ты поступил верно, Джарли, — ответил я. — Собаке собачья смерть.

— Ты и впрямь так бескорыстен, мой друг? — внезапно спросил герцог. — Что-то ты очень уж благороден для простого лекаря.

— Я всего лишь хочу поступать по совести. Иногда это нелегко.

— Я пытаюсь понять твои мотивы, — сказал Джарли, уперевшись руками в край стола. — Ты для меня загадка, Кириэль. Я видел, как ты старался помочь раненным в лазарете Роэн-Блайн. Ты необычен и непостижим. Всегда один, лишь эта кошкобаба твоя спутница, ха! Ты, как самый распоследний самоубийца, пошел в Вальфенхейм. Отправился прямо в глотку зверю, под орденские мечи, истинным чудом унес оттуда свою задницу — тебе повезло, демоны меня порви, сказочно повезло. Но твоя доверчивость — это что-то! — Герцог посмотрел на меня чуть ли не с ужасом. — Ты или святой, или кретин. Неужели ты впрямь был уверен, что вальгардцы отдадут тебе пленников и не прикончат тебя самого? Что за гребаная наивность!

— Иногда следует поступать вопреки логике, мой друг. Только так можно победить.

— Не верю. Ни одному слову твоему не верю. Нельзя поступать безрассудно, а ты делаешь это сплошь и рядом. Ты или великий пророк, знающий наперед свою судьбу и судьбы этого мира, или опасный безумец. И я связался с тобой, Кириэль. Это… это… — Джарли замялся в поисках подходящего слова. — Это непонятно.

— Хочешь знать мои мотивы? Хорошо. Задай сам себе вопрос, Джарли — пошел бы ты на неминуемую смерть, чтобы спасти своего отца?

— Спасти моего… отца?

— Именно так, Джарли. Просто спасти.

— Мой отец… был добр ко мне, — ответил Джарли, покачиваясь на каблуках. — Он сделал моей матери брюхо, но, когда я родился, не бросил меня. Да, я бастард, но я знал отцовскую заботу. Пошел бы я на смерть, чтобы спасти его? Может быть, да. А может, и нет. Не знаю, клянусь Дреблом.

— Пошел бы. Будь уверен.

— Нет, ты чего-то мне не договариваешь, — с пьяной усмешкой заявил герцог. — Чего-то… важного. Что даст тебе освобождение этого де Клерка, будь он хоть пятьдесят раз твоим отцом? Власть, могущество, тайные знания, особое покровительство Сестер Ши? Что именно?

— Ничего. Я принял решение, Джарли, Когда все закончится, я… — тут я осекся. Нельзя говорить этому человеку, что я останусь в Элодриане. Джарли не объяснить, что причина моего решения — Уитанни. Он не поймет, что в основе всего лежит всего лишь любовь. И истолкует все по-своему. Не поверит мне. Решит, что я выбрал этот мир потому, что хочу власти в нем, а значит, так или иначе посягну на его власть. — Я покину ваш мир. Отправлюсь в дальний путь, в который не позову тебя.

— О, да ты благой дух! — Герцог пьяно засмеялся, однако в его глазах не было веселья. — Я знал, что с тобой что-то не так. Но это… неважно. Важнее, что завтра ты будешь рядом со мной, ведь так?

— До самой победы, милорд герцог.

— Понимаю, — Джарли вновь наполнил кубки, один протянул мне. — За победу!

Я почти с отвращением влил в себя вино, задержал дыхание, перебарывая подкатившую к горлу кислоту.

— Выйду, подышу воздухом, — сказал я, взяв посох. — Перепить тебя мне все равно не удастся.

— Ага, — Джарли снова подставил кубок под струйку из бочонка.

Я нетвердой походкой прошел к двери (предательский аффи хорошенько так дал разом и по ногам, и по голове, чтоб его!), толкнул ее и вышел из душной чадной корчмы в свежую зимнюю ночь. Окрепший к ночи мороз тут же обжег мне лицо, но я был этому рад: больше всего я хотел побыстрее протрезветь. Пьянка с Джарли не доставила мне никакого удовольствия.

Черное небо над моей головой было густо усыпано яркими звездами. Две луны, большая, ярко-белая и меньшая, красноватая, заливали уснувший Кальт мягким розовым светом. Ночную тишину нарушали лишь далекий лай собак и поскрипывание вывески трактира над моей головой, когда ее касался ветер. В воздухе еще чувствовался слабый запах гари, но лишь временами, когда ветер дул с южного конца городка, особенно пострадавшего во время нападения. Я смотрел в это чужое небо, запрокинув лицо, и вдруг понял, что никогда в жизни больше не увижу знакомых земных созвездий. Большой Медведицы, Ориона, Кассиопеи. А так ли это важно, если рядом со мной будет звездочка по имени Уитанни? Ведь она для меня дороже всех звезд в небе Элодриана. И нашего мира тоже.

Впрочем, торжественной, умиротворяще-законченной, почти рождественской картины не получилось. Иллюзия покоя исчезла, едва я посмотрел вправо, в тот конец площади, где воины Джарли за какой-нибудь час соорудили виселицу и повесили на ней мародеров Сарилло. Два десятка пленных со скрученными за спиной руками болтались на этой перекладине уже несколько часов, и их лица и одежду покрыл иней. Труп их предводителя тоже висел на перекладине, только вниз головой, как зарезанная свинья — так распорядился Джарли. Глядя на них, я подумал, что мне, человеку двадцать первого века, такое зрелище должно внушать только ужас и отвращение, однако я то ли привык к жестокости, то ли просто пьян сверх нормы — и потому не чувствую ни жалости, ни кровожадной радости, ни упреков совести, ничего. Только усталость и тяжелое опьянение, от которого хочется побыстрее избавиться.

Лечь спать? Я не усну, пока сознание прыгает в моей голове как мячик для пинг-понга. Надо протрезветь. Опершись на посох, я стоял и чувствовал, как животворный мороз проникает под мою одежду, заставляя вздрагивать и ежиться. И думал о том, что очень скоро могу получить в лице Джарли врага, причем не менее опасного, чем Лёц и его оборотни.

А так ли это важно? И стоит ли, как говаривал когда-то Вильям Оккам, плодить сущности сверх необходимости? Э, да меня что-то на философию потянуло. Надрался ты, Кирилла свет Сергеич, воистину надрался. Иди-ка ты баиньки, а то простынешь, не ровен час. Мороз крепчает с каждой минутой…

Когда я вернулся в таверну, Джарли сидел на полу, привалившись к стене — и храпел. Его нарядный шитый серебром дублет был залит вином, а на полу красовалась большая лужа блевотины. Забытый бочонок истекал тоненькой струйкой аффи, и от винного запаха, наполнившего зал, меня замутило. Поборов вставший в горле разъедающе-кислый спазм, я поднялся по лестнице на второй этаж, попал в дверь, закрытую рогожей, и почувствовал настоящее счастье, когда разглядел в полутьме кровать.

— Пьяная свинья, — пробормотал я, чувствуя, как вертится вокруг меня комната. Потом стало легче, и уже засыпая, я подумал, что иногда человеку для счастья нужно совсем немного. Например, чтобы отпустила пьяная тошнота, и пришел сон.

Чтобы пришел сон…

* * *

Утром пошел снег. Жители Кальта еще спали, когда мы покидали городок, и почти никто не вышел нас проводить. Впрочем, мне это было все равно. Я чувствовал себя больным, чего нельзя было сказать о Джарли — герцог Роэн-Блайн выглядел огурчиком, разве только был слегка бледен. Железная башка у этого бастарда!

— Думаешь, эльфы уже на месте? — спросил он меня.

— Не знаю. Если они опаздывают, придется подождать нам.

— Не люблю ждать, — ответил герцог и поехал вперед.

Я посмотрел ему вслед и поймал себя на мысли, что чем дальше, тем меньше мне хочется общаться с этим человеком. Не то, чтобы я испытывал к Джарли антипатию. Скорее всего, нам просто нечего сказать друг другу по существу. Может, оно и к лучшему.

Дорога на север от Кальта была пустынна, но эта тишина казалась обманчивой. Впрочем, пятнадцать миль до Девяти камней мы преодолели без всяких приключений и всего за три часа — отдохнувшие в Кальте лошади легко шли даже по глубокому снегу. Очень скоро я увидел само озеро — ледяной овал в глубокой лощине слева от дороги. И буквально через пару секунд справа и слева от тракта, из-за деревьев, показались разведчики Холавида, и с ними — фигурка, закутанная в черный эльфийский плащ с капюшоном. У меня дрогнуло сердце от радости, а Уитанни уже бежала мне навстречу прямо по снегу и буквально влетела в мои раскрытые объятия (я едва успел спешиться).

— Кьирриэлль! — воскликнула она, повиснув у меня на шее. — Айрра Кьирриэлль мьярр фара!

— Любовь моя! — Я прижал Уитанни к себе крепко-крепко, сердце у меня бухало от волнения и радости. Знал ведь, что непременно ее увижу, ожидал этой встречи, но все равно, меня просто буря эмоций накрыла. — Киса ты моя золотая!

— Уитанни буанн, — промурлыкала гаттьена, когда мы перестали целоваться, заглянула мне в лицо сияющими глазами. — Ллеу уирр траан?

— Еще как рад! Ты здорова? Все в порядке?

Ничего не говоря, Уитанни лукаво улыбнулась, распахнула плащ и показала мне плечо. От раны остался лишь едва заметный рубец.

— Уитанни нье мррать, эй-рьирр най круанн, — заявила она с самым победоносным видом. А я не стал ничего говорить в ответ, решил, что крепкий страстный поцелуй будет лучше любых слов.

— Sava! — Подошедший к нам разведчик скинул с головы утепленный капюшон, и я узнал Зендру. — Мы еще вчера ждали вас, Ллэйрдганатх.

— Возникли неприятности в Кальте, — сказал я, косясь на герцога, который остался сидеть в седле, в окружении своих латников. — Мародеры грабили городок, мы помогли с ними справиться. А как вам удалось опередить нас?

— Мы шли Тайными путями, Ллэйрдганатх, — пояснил подошедший сумрачный Холавид. Мы пожали друг другу руки. — Вы подоспели вовремя. Разведчики говорят, в нескольких милях отсюда появился вальгардский обоз с большой охраной. Похоже, направляются на запад, к саратханской границе.

— Обоз? — Лицо Джарли оживилось. — Ну, так посмотрим, что у них в фургонах.

— Не терпится вступить в бой? — Старый Даэг сдержал свое обещание и тоже был здесь. — Разумно ли это, герцог Джарли? Может, стоит поберечь силы?

— Если это квартирмейстерский обоз, то вальгардские собаки грабят моих подданных, — возразил герцог. — Это не сойдет им с рук. Да и припасы нам не помешают. Нападем внезапно и перебьем ублюдков.

— Это хорошая мысль, — поддержал Холавид. — Здесь неподалеку есть удобное место для засады. Снег нам в помощь, он засыплет следы.

— Показывайте дорогу, — велел Джарли.

— Уитанни, — шепнул я гаттьене на ушко, — обещай мне, что все время будешь рядом со мной. Никакой самодеятельности, поняла?

— Йенн, — ответила она таким голосом, что меня жаром обдало. — Йенн, ллеу.

— Вот и славно, — сказал я, поцеловал Уитанни еще раз, и мы, обнявшись, пошли следом за Холавидом в лощину, к озеру.

* * *

Снег прекратился внезапно, и пелена туч над головой. Казалось, стала не такой плотной и темной. Перестал дуть ветер, но морозная дрожь в теле не прошла, напротив, усилилась. Я понял, что волнусь. Чувствую то, что любой нормальный человек перед боем.

— Уитанни, — сказал я, положив ладонь на загривок гаттьены и продолжая следить за дорогой, — милая, все время будь рядом со мной. Не смей лезть вперед, хорошо?

Она фыркнула, а когда я все же повернулся, чтобы взглянуть в ее глаза, широко зевнула, показав свои грозные клыки. Будто улыбнулась мне. Но на душе не стало спокойнее.

Люди Джарли уже наверняка подготовились к атаке. И Холавид со своими ши тоже. Рядом с нами остался десяток арбалетчиков, занявших позицию вдоль гребня холма. Судя по выражению их лиц, они были спокойны, или же хорошо скрывали свои чувства.

Сейчас начнется…

Первыми на дороге показались рейтары в меховых куртках поверх кольчуг и железных доспехов и в круглых шлемах, похожих на шляпы. Они ехали рысью в колонну по два и, как мне показалось, выглядели весьма уверенно. За рейтарами шел небольшой отряд рыцарей Золотой Хоругви, а далее из-за деревьев показались два длинных фургона, запряженных шестеркой коней каждый. И вот тут я услышал злобный протяжный вой, заставивший меня вздрогнуть, а Уитанни — напрячься и заворчать.

Признаться, я поначалу не понял, что произошло. Лишь пару мгновений спустя увидел, что рейтары начали разворачиваться к стене леса по ту сторону дороги, и что от фургонов, будто ныряя в глубоком снегу, в нашу сторону мчатся четыре вильфинга, точные копии тех тварей, что напали на нас с Уитанни по дороге в Лиден-Мур — пятнистые, гиеноподобные чудовища с мерзкими курносыми рожами. И еще я увидел, как в просветах между деревьями мелькнуло существо с золотистой, усеянной черными пятнами шкурой, помчалось в чащу, спасаясь от приближающихся оборотней.

Гаттьена? Откуда?

Все стало ясно миг спустя. Гаттьена выскочила из-за деревьев, и исчезла, будто растаяла в ледяном воздухе. Я услышал негромкий шелест, потом мягкие тупые удары, и передний вильфинг полетел кувырком, оставляя на снегу кровавые следы. Прочие тоже рухнули мертвыми, истыканные эльфийскими стрелами, что твой дикобраз — откованные в Лиден-Мур наконечники из альдорской стали оказались смертоносными и для этих выкормышей Ордена.

Отлично, подумал я. Даэг все правильно сделал. Обманул вильфингов иллюзией, иначе оборотни почуяли бы засаду раньше времени. Обманул и тварей, и их двуногих хозяев. Ага, ублюдки, это вам не над крейонскими рабами издеваться!

Загремели выстрелы, рейтарская колонна окуталась сизым дымом. Не видя противника, вальгардцы просто засыпали пулями ельник у дороги, но такая стрельба, понятное дело, была пустой тратой боеприпасов. А вот ответный залп ши накрыл всю колонну. Всадники и лошади начали валиться в снег, и многоголосый вопль рейтар яснее ясного говорил, что они в панике.

Рев боевых рогов сообщил мне, что в атаку пошли люди Джарли. Арбалетчики рядом со мной поднялись и начали стрелять. Дружно, зло и, наверное, метко…

В нашу сторону тоже сделали несколько выстрелов — я отчетливо слышал, как рядом со мной свистнула пуля. Но страха больше не было, мной овладела злая боевая радость, и я был почти готов сбежать по склону холма вниз и принять участие в сражении. Но пока наблюдал за тем, как на дороге разворачивается самая настоящая бойня, беспощадное истребление вальгардских захватчиков.

Сам Джарли с большей частью отряда ударил по рейтарам, помогая эльфам побыстрее разделаться с ними. Рейтары, ошеломленные и потерявшие строй, встретили атакующий клин латников редкой беспорядочной стрельбой. Перезарядить свои пистоли рейтары не успели: латники Джарли врезались в их ряды. Отчаянно заржали лошади, железный грохот эхом прокатился над заснеженной равниной.

Теперь уже нет сомнений, что мы победили. И я не могу оставаться просто наблюдателем.

— Уитанни, пошли! — крикнул я, и мы побежали вниз, по склону холма, петляя между деревьями. От дороги нас отделяло метров сто пятьдесят, но снег был очень глубокий, ноги вязли в нем, и я совершенно запыхался, когда мы добежали до подножия холма. Уитанни все время держалась рядом — моя умничка не поддалась инстинктам, буквально выполнила приказ, который я ей дал.

А бой уже подходил к концу. Стрелки Каттлера напали на охрану обоза. Один из фургонов загорелся, треща и выпуская в небо султан черного дыма, в окровавленном снегу бились раненные лошади — их предсмертное ржание холодило сердце. Почти все трупы на дороге принадлежали вальгардцам. Рейтаров и обозников вырезали до последнего: рыцари Золотой Хоругви храбро сопротивлялись, но их было слишком мало, и я видел, как латники Джарли, опьяненные кровью и предчувствием близкой победы, буквально смели их с дороги.

— Эй, drannac!

Я вздрогнул, посмотрел вправо. Ко мне, перешагивая через убитых, шли Даэг, Холавид, Зендра и еще несколько ши.

— Ты опять лезешь на рожон, — упрекнул меня старый маг. — Зачем ты покинул укрытие?

— Не знаю, — признался я.

— Глупо и неосторожно, — сказал Холавид.

Зендра ничего не сказала, только сверкнула глазищами из-под низко надвинутого капюшона. Уитанни недовольно заворчала, ей не понравились слова предводителя ши.

Пока я раздумывал, что сказать в ответ, к нам подскакал вахмистр Брино.

— Эй, крейон, милорд Джарли зовет! — выпалил он. — Пошли!

Джарли ждал нас у второго фургона в окружении своих людей. Его лицо и доспехи были забрызганы кровью, а в глазах я прочитал торжество.

— Ты только глянь, друг мой, какая птица сидела в этой клетке! — воскликнул он со смехом.

Я перевел взгляд на пленника, которого уже вытащили из фургона. Человек был в грязных, окровавленных лохмотьях, лицо его было обезображено побоями, длинная борода слиплась от крови, но я узнал его, хотя до сей поры видел лишь один раз. Он не мог стоять, и два латника держали его под руки.

— Командор Валленхорст! — воскликнул я.

— Ллэйрдганатх, — выдохнул пленник.

— Милорд, смотрите! — Показавшийся в дверях фургона воин бросил в снег тяжелый кожаный мешок. При падении мешок раскрылся, и из него выкатились отрубленные головы — посиневшие, раздутые, с полузакрытыми глазами.

— Это… для его величества, — произнес Валленхорст. — Головы моих собратьев, рыцарей Ордена.

— Это Лёц их казнил? — спросил я.

— Да. Всех… кто был мне верен.

— А вы сами?

— Его величество… лично пожелал посмотреть на казнь изменника.

— Я был в Вальфенхейме, — сказал я, — и де Клерка там не было.

— Он в Волчьем Логове, — тут Валленхорст пристально посмотрел на меня. — Если хотите освободить его, поспешите. Он… очень болен.

— Болен? Что с ним?

— Не знаю. Я видел его один раз, нас держали вместе в подвале замка. Он был в горячке. С ним женщина, она… ухаживает за ним.

— Почему Лёц так поступил с вами, командор?

— Потому что… времена изменились. — Валленхорст закашлялся, сплюнул кровью на снег. — Королям больше не нужны… рыцари.

— Мне очень жаль, командор.

— Благодарю. Давайте покончим со всем… побыстрее.

— Вы можете отомстить Готлиху и Лёцу.

— Отомстить? У меня… переломаны ноги. Нет, Ллэйрдганатх, я больше не боец.

— Милорд Джарли, — обратился я к герцогу, наблюдавшему за нашей беседой, — как вы намерены поступить с пленником?

— В Брутхайме не принято убивать высокопоставленных пленников, — сказал Джарли с хищной усмешкой, — но в этот раз я не вижу причин для милосердия.

— Да, — Валленхорст поднял взгляд на герцога, — все верно. Прошу вас…о быстрой смерти.

— Погодите, постойте! — Я встал между командором и Джарли. — Милорд, я могу исцелить этого человека.

— Исцелить злейшего врага? — Джарли вопросительно поднял бровь. — Что за нелепое милосердие?

— Сейчас этот человек пленник, и он ранен. Ему необходима помощь. Когда он выздоровеет, можете решать его судьбу, но сейчас убить его было бы бесчеловечно.

Я заметил, что по лицу Джарли пробежала тень. Это был плохой признак.

— Ллэйрдганатх, следуй за мной! — велел он и пустил лошадь шагом к деревьям. Я шел за ним, Уитанни следовала за мной. Наконец, герцог остановился — видимо, решил, что наш разговор никто не услышит.

— В первый и в последний раз говорю тебе, Кириэль, — сказал он, — не смей оспаривать мою волю при моих людях! Иначе я прикажу тебя убить.

— Ты же понимаешь, что я прав, — возразил я. — Нет славы в том, чтобы перерезать горло безоружному искалеченному старику.

— Он бывший командор Звездоносцев. Понимаешь, за кого просишь?

— Да, вполне.

— Дребл тебя побери, Кириэль! Твое счастье, что ты мне нравишься.

— Так ты сохранишь ему жизнь?

— Мне плевать на этого вальгардского пса. Нужен он тебе, возись с ним.

— Спасибо, Джарли.

— Я знаю, о чем вы говорили, — внезапно сказал Валленхорст, когда мы вернулись к фургону. Мне показалось, что его голос окреп, и даже в своем незавидном положении бывший гроссмейстер пытался принять горделивую осанку. — Ты, Ллэйрдганатх, хочешь, чтобы я жил, и я… благодарен тебе за сострадание. Но ты ошибаешься. Мой путь окончен, и я хочу умереть достойно. В моей жизни больше нет смысла. Дело, которому я служил всю свою жизнь, осквернено и предано.

— О чем ты говоришь?

— Звездоносцы. Мы были созданы наследниками Айтунга, чтобы истреблять ворожбу и колдовство, очищая от них Элодриан. Но теперь скверна, с которой боролся Орден, поразила его в самое сердце. На белоснежных знаменах Айтунга появились пятна, которые уже ничем не смыть… Я не могу пережить такого бесчестия и позора. Не проси за меня, Ллэйрдганатх, не надо. — Валленхорст закашлялся, посмотрел на герцога с мольбой, — А вы, милорд, окажите мне последнюю милость, даруйте мне быструю смерть.

— Вы враг, достойный уважения, командор, — сказал Джарли, учтиво кивнул гроссмейстеру и, отцепив с пояса кинжал-менгош, бросил в снег перед Валленхорстом. — Это все, что я могу для вас сделать. Обещаю, ваше тело не будет брошено без погребения. И да примут боги вашу душу!

— Благодарю вас… — Тут командор перевел взгляд на меня. — Ллэйрдганатх, останови Лёца. Пусть этот червь умрет в муках и отчаянии.

— Я постараюсь, командор.

Латники по знаку герцога выпустили Валленхорста, он тяжело осел в снег, охнул, и, дотянувшись до кинжала, трясущимися руками вытащил его из ножен. Я не мог наблюдать за тем, как измученный полумертвый старик станет резать себе вены. Повернулся и зашагал по снегу к эльфам, группой вставшим в сотне метров от фургона.

От всего виденного остался тяжелый гнетущий осадок. И еще слова Валленхорста о менестреле. Де Клерк болен. Он может умереть, если уже не умер. И тогда хэппи-энда не будет. Ни для меня, ни для Элодриана. И Вероника…

— Ллеу най прурр йин-краайн, — в голосе Уитанни были тревога и сочувствие. — Нуирр-а-мруарр-фьяррна.

— Именно так, милая моя, — ответил я. — Надо поспешить.

Глава четырнадцатая

Бессоница, конечно, штука скверная, но определенный позитив в ней заложен. Бессоница хороша для того, чтобы думать. Мозг работает совсем не так, как обычно — мышление будто обостряется, начинаешь воспринимать окружающий мир по-новому. Я люблю это состояние и всегда любил. В моей работе, в той, прошлой жизни, оно мне очень помогало. Утром эта кристальная ясность ума сменится вялостью, заторможенностью и постоянным желанием увалиться где-нибудь и вздремнуть, но это будет утром. А сейчас я думаю, анализирую — и смотрю на звезды, усыпавшие ночное небо, дышу чистейшим горным воздухом и наслаждаюсь тишиной и бодрящим морозом.

Впрочем, я бодрствую не в одиночестве. В нашем лагере, расположенном в широкой окаймленной лесами лощине, не спят часовые. Россыпь лагерных костров тянется до уходящего за горизонт края лощины и потому кажется зеркальным отражением звездного неба. Я слышу фырканье стреноженных коней и негромкие разговоры часовых — в такой тишине даже шепот слышен на большом расстоянии. А еще где-то в окружающих нас лесах охотится Уитанни. Утром она вернется с добычей, и у нас будет свежее мясо…

И еще не спит старый маг Тейо.

— Ночь создана для отдыха, — Даэг, в своем белом облачении похожий на призрак зимы, подошел к костру и сел на корточки напротив меня; его глаза вспыхивали зелеными искрами. — А ты не спишь уже вторые сутки. Это страх или сомнения?

— Просто бессоница. И немного желание разобраться в себе, — я подбросил в костер еще хворосту. — Ночью мне всегда хорошо думается.

— Сегодня был славный бой, — сказал эльф. — Этот бастард Джарли хороший командир. Люди идут за ним без раздумий, и это славно. Но я чувствую тьму в его сердце. Будь осторожен, Ллэйрдганатх.

— Мне плевать на Джарли. Сегодня вечером я заметил в волосах Уитанни седину. Еще несколько дней назад ее не было.

— Гаттьены живут меньше, чем люди и эльфы. Молись Алиль, чтобы она освободила Уитанни от служения. Тогда она станет женщиной, и это продлит ее жизнь и ваше счастье.

— Я боюсь потерять ее, Даэг.

— Этот страх может сделать тебя слабым, мой друг. Гони его вон из сердца.

— Знаю. Но все равно… Слишком много боли, Даэг. Боли и сомнений.

— Беспокоишься о менестреле? — Старый фокусник безошибочно угадал мои мысли. — Пустое, мой друг. Я чувствую, что де Клерк жив. Я слишком долго был связан с ним особой мистической связью и неминуемо почувствовал бы его смерть.

— Надеюсь, что так. — Я посмотрел на мага. — Весь день я думаю о том, что мы можем опоздать. И еще о старом магистре.

— Он был врагом, — сказал эльф, — жестоким, безжалостным и непримиримым. Орудием Зла. Не стоит жалеть о том, что он умер.

— Мы взяли на себя бремя судей, а это неправильно.

— Он сам осудил себя и приговорил. Мы лишь помогли ему привести его собственный приговор самому себе в исполнение.

— Никто не заслуживает смерти, Даэг.

— Странно, как изменился ваш мир с того времени, как я впервые познакомился с ним. Тогда человеческая жизнь в нем ценилась меньше стрелы, которая ее обрывала.

— Он и сейчас такой, Даэг. Просто варварство и жестокость прикрылись маской лицемерия, так называемой цивилизованности. Живущего в человеческой душе зверя нельзя ни убить, ни приручить.

— Ты не любишь свой мир, Ллэйрдганатх?

— Люблю. Он… прекрасен. Он чем-то похож на Элодриан, особенно в плане природы. Эти леса, горы, снег — знаешь, как в моей стране. Временами мне даже кажется, что не было никакого перехода между мирами, что я просто сплю в своей спальне там, в моем измерении, и скоро будет пробуждение. Но в моем мире слишком много скверны. Подонков много.

— Это твои собственные выводы, или же ты судишь с чужих слов? — поинтересовался эльф.

— Я работал детективом, Даэг. А до этого работал в прокуратуре, защищал закон, так сказать. В моем мире хватает преступников. И я уяснил для себя одну простую и печальную истину: чем опаснее зверь, тем труднее его выследить и обезвредить.

— Это очевидно, мой друг. Крысу прихлопнуть куда проще, чем вильфинга.

— Вот именно. А все дело в том, что самые страшные монстры в моем мире научились отлично маскироваться. Это не просто зверь — это цивилизованный зверь. У него другой облик, не такой дикий и отталкивающий, как прежде. Пока он не начнет действовать, увидеть в нем чудовище невозможно. Он не похож на жалкого спившегося бомжа, который прибил топором своего собутыльника в приступе запойной горячки. Он больше не выглядит, как свирепый пьяный от сивухи и пролитой крови ландскнехт в кольчуге, или как разбойник со зверским лицом и окровавленными руками. У него другой облик — этот зверь облачен в дорогой костюм и галстук, чисто выбрит, благоухает элитным парфюмом и прекрасно образован. Он вежлив, изыскан, воспитан, уважаем соседями и коллегами. Его ценят мужчины и любят женщины. У него почти всегда есть семья; жена, которую он нежно любит, чудесные умные образованные дети, которыми он гордится, и в которых воспитывает самое правильное отношение к жизни, все существующие моральные ценности. Он почти что идеал для всех остальных, но он зверь. Он не режет глотки и не вешает людей на деревьях собственноручно, нет — просто использует свой интеллект, деньги и связи. Он создает такие ситуации, когда люди во имя его корыстных интересов сходят с ума и начинают подставлять, обманывать, убивать друг друга. Он умеет доказать окружающим, что поступает правильно. У него есть своя философия, которая всегда оправдывает его действия. Представь себе наемника, который после налета на крестьянскую ферму сидит у костра, жарит на нем украденного у крестьянина поросенка и при этом миролюбиво так поучает самого крестьянина, избитого и связанного: «Ты неудачник, а я вот умею жить. Ты не смог защитить от меня своего поросенка, свою ферму, свою жену и дочку, поэтому вини во всем только себя!». И что самое мерзкое, этот зверь, даже будучи уличенным, сможет избежать разоблачения и клетки. К его услугам целая армия тех, кто по первому зову примчится защищать и оправдывать его. С пеной у рта говорить всем и каждому, что белое — это черное, и наоборот. В итоге зверь получает то, что хочет, да еще и выглядит в глазах большинства не бешеной тварью с пастью, полной крови невинных жертв, а мягким пушистым кроликом, которого всем хочется приласкать. И только очень немногие люди видят истину, но их никто не слышит. Или делает вид, что не слышит. Равнодушие губит мой мир, Даэг. Люди живут пустой суетой. Наш мир стоит на трех китах: болтовня, жажда удовольствий и бессмысленная покупка массы ненужных вещей. Спроси любого, зачем он живет, и ты не получишь ответа. Люди просто не знают этого, а подонки очень хорошо понимают, что им нужно от жизни. — Я помолчал. — Сукин сын, из-за которого я попал сюда, был именно таким вот цивилизованным зверем, и у него была веская причина сеять смерть. У него было огромное богатство, но он жаждал бессмертия и ради него совершал свои преступления.

— Ты слишком строго судишь людей своего мира, Кириэль.

— Может быть. По правде говоря, я не судья. У меня нет права судить Маргулиса и ему подобных. Свои преступления он унес с собой на тот свет, и многое навсегда теперь останется тайной. Но даже если говорить о том, что понял я, разбираясь со всем этим… Бессмертие — слишком большой соблазн для человека. Любого.

— И для тебя тоже?

— У меня есть один приятель, который любит говорить: «Что было бы, если…». Вот и я порой думаю — а что было бы, если мне предложили бессмертие? Возможность возрождаться в другую эпоху и в другом мире, проживая бесконечное число жизней? Смог бы я ради этого убивать?

— Может быть, потому ты и встретил в нашем мире Уитанни, — произнес Даэг.

— Причем тут Уитанни?

— Я уже говорил тебе, что, глядя на вас, понял кое-что прежде скрытое от меня. Смерти боятся все, однако стоит ли бояться того, что неизбежно, Ллэйрдганатх? Стоит ли бояться смены времен года, наступления ночи или собственной старости? Не надо быть ни магом, ни предсказателем, чтобы понять главное — рано или поздно мы все приходим к одному финалу. Разумное существо боится не самой смерти, а бессмысленной, бесплодно прожитой жизни. Прощального взгляда, брошенного в пустоту, у последнего порога. И только любовь придает нашему существованию смысл. Ты встретил в нашем мире Уитанни, и твоя жизнь обрела смысл, не так ли?

— Все верно, Даэг, — я вздохнул. — Ума не приложу, что сталось бы со мной, если бы не Уитанни. Знаешь, в той, прежней жизни, я часто задавал себе вопрос, зачем я живу? Что есть такого в моей жизни, ради чего стоит вставать утром с постели, одеваться, чистить зубы, идти на работу, зарабатывать деньги? Особенно остро я почувствовал это, когда ко мне пришла работать Вероника. Такая прекрасная, чистая, юная, милая, такая молодая — для меня, уже перешагнувшего четвертый десяток. У нас с ней шестнадцать лет разница, понимаешь? И что самое мерзкое, я даже не попробовал объясниться с ней. Решил, что я слишком стар для нее, что такая девушка заслуживает большего и… — Я махнул рукой. — Вобщем, лузером я был, Даэг. Самым настоящим неудачником. У меня даже цели стоящей в жизни не было. Так, сиюминутная мышиная возня. Заработать денег, и тому подобное. Зачем, почему, для чего — эти вопросы я старался себе не задавать. Моя беда в том, что моя жизнь была лишена смысла, о котором ты говоришь.

— Зато теперь ты не один, мой друг. Видимо, ты обрел то, к чему стремился всю жизнь.

— Наверное. И поэтому боюсь все это потерять, Даэг. — Я посмотрел на эльфа. — И ты боишься прожить жизнь бессмысленно, верно?

— Один из черных псов де Клерка с давних пор сопутствует мне.

— Видение, о котором ты мне рассказывал?

— Да. Страхи человека вашего мира, которые в Элодриане стали воплощением Духа Разрушения. Варгами, Вечными дханнанов. Голод и Холод, Болезнь и Немощь, Старость и Нищета, Война и Мор, Предательство, Смерть и Посмертные Муки. Моего пса зовут Одиночество.

— У тебя есть внучка, которая любит тебя.

— Конечно, Ллэйрдганатх. И мое сердце разрывается при мысли, что я могу лишиться ее. Сердце эльфа ничем не отличается от сердца человека, Ллэйрдганатх.

— Ты мудрец, Даэг, а сейчас даешь волю слабости.

— Мудрец? — Даэг печально улыбнулся. — Нет, мой друг. Однажды я вообразил, что мудрость поможет мне пережить потерю, которую я когда-то понес. И я создал Дозор Белого Колдуна. Чем это закончилось, ты знаешь. Мудрость не способна заменить любовь и стать смыслом жизни. И она никогда не утешит меня, если я останусь совсем один.

— Даэг, если мы все же отыщем де Клерка, что будет дальше?

— Он пройдет воротами Омайн-Голлатар, и первоначальный порядок мироздания будет восстановлен. Дух Разрушения будет изгнан. А я проживу остаток жизни с чувством вины за содеянное.

— Не самая лучшая перспектива, — заметил я.

— Когда-то ши, создав Элодриан, бросили вызов всем законам мироздания. Они считали, что их мир, их творение должен быть совершенным и неизменным. Может быть, так оно и было. Мир, где нет нищеты, голода, болезней, вражды и ненависти, где все существа живут рядом в любви и взаимопонимании — что может быть прекраснее? Когда-то де Клерк говорил мне о рае: так в вашей мифологии называют прекрасный сад, где находят блаженство души добрых людей. Когда он впервые прошел воротами Омайн-Голлатар, он был уверен, что оказался в раю. Но потом Дух Разрушения начал уничтожать мой мир. Было бы проще всего обвинить в случившемся де Клерка, но это не так. Вина лежит не на нем. Мы, ши, во всем виноваты. Мы не учли законов, по которым живет вселенная. То, что неизменно, мертво. Живое должно меняться, иначе оно обречено на вырождение. Элодриан был прекрасным оазисом, защищенным от бед внешнего мира магическим покровом. Я не учел этого, когда открывал врата миров. Мой эксперимент разрушил реальность, построенную на законах Азарра, и с тех пор Элодриан накрывает тьма, которая вскоре поглотит всех нас. Вот и скажи мне, Кириэль — кто худший враг Элодриана, покойный Валленхорст или я?

— Самобичевание не лучшее занятие, Даэг, — заметил я.

— Ты не понял. Когда я предстану перед Вечностью, у меня не будет оправданий для моего легкомыслия.

— Если бы все творцы нового рассуждали как ты сейчас, человечество до сих пор бегало бы с каменными топорами и жрало сырое мясо.

— Конечно, — Даэг слабо улыбнулся. Горькая у него получилась улыбка — и презрительная. — Мир меняется слишком быстро для старого эльфа. Люди и эльфы совместно воюют против общего врага — удивительно. И еще более удивительно то, что ключевую роль во всем играют пришельцы из другого мира, ты и твой отец. Вы надежда, а я причина. Мое любопытство слишком дорого обошлось Элодриану.

— Хочешь, чтобы я тебя пожалел, Даэг? Нет, я не стану. Знаешь, почему? Ты слишком сильный для того, чтобы быть жалким. Ты отправился в этот поход, чтобы исправить свою ошибку, и ты ее исправишь.

— Вот даже как? Интересные речи ведешь, Ллэйрдганатх.

— Даэг, я с готовностью выслушаю от тебя дельный совет и с благодарностью приму любую помощь. Но прошу тебя, избавь меня от своего нытья! Ты смешон и нелеп, когда ноешь. Ты великий волшебник и мудрец. Ты жив, и тебе предстоит работа над ошибками. Может быть, ты сможешь покаяться, если захочешь, и если у нас все выгорит.

— Выгорит?

— Получится. Просто в моем мире так иногда говорят.

— Очень скоро мы будем в окрестностях Арк-Даира. Ты готов?

— У меня нет выбора. Впрочем, у тебя тоже.

— Это верно, — эльф вздохнул. — Надо поспать. Усталость повредит и мне, и тебе.

— Ступай, я еще посижу.

— Я чувствую в тебе злость, Ллэйрдганатх, — внезапно сказал эльф. — Раздражение и злость. Может быть, ты просто устал. Это не хорошо.

— Даэг, иди спать!

Чувствует он, гляди-ка, подумал я, глядя в спину старику. Вообще, какой-то бестолковый разговор получился. Ни о чем разговор, хоть и душевный. Старик о своем говорил, я о своем. Выговорились оба, только и всего. Но в одном он прав — действительно надо на боковую. До утра еще очень долго. Дольше, чем мне бы хотелось.

* * *

На рассвете меня разбудил шум в лагере. Вернулись две из трех групп разведчиков, посланных Джарли накануне в сторону Блиболаха и границы с Виссингом. Герцог немедленно собрал в своем шатре военный совет. Естественно, меня обязали на нем присутствовать.

Командиры разведгрупп отчитались быстро и четко. На дорогах вальгардских отрядов не замечено, в ближних деревнях на постое тоже ни одного солдата. Похоже, все войска короля Готлиха действительно стянуты к Рискингу. Только у Ронарда, в пятнадцати милях к западу от нашего расположения, местные видели какой-то конный отряд сабель в пятьдесят численностью — то ли наемников, то ли ополченцев. Джарли это известие нисколько не озаботило. Еще разведчики привезли новость, которая развеселила Джарли.

— В Блиболахе уже неделю королевские глашатаи говорят людям, что самозваный герцог Роэн-Блайн повешен по приказу королевского суда в Вортиноре, — сообщил командир первой группы. — Уж простите, милорд, за такое известие.

— Слышь, Кириэль, я оказывается мертв, а я и не знал! — Джарли выглядел очень довольным. — Надо бы выпить за упокой моей грешной души. Славно! Что еще узнали?

— В округе в последние недели появилось много крейонских беженцев из Набискума. Говорят, вальгардская армия подавила там бунт крейонов, вот они и бегут от расправы. В окрестных деревнях их не особо привечают, милорд, чаще гонят прочь, так что они частью идут в Блиболах, а кое-кто и на север, в сторону Драганхейма. Так местные говорят.

— Какого демона им в Драганхейме понадобилось? — удивился Джарли. — Плевать, не наше это дело. Благодарю за службу, господа. Все свободны.

Третья группа появилась позже, когда наша маленькая армия уже была готова к выступлению — и привела с собой трофей в виде задержанных на дороге торговца мясом и двух его сыновей, которые с тремя полными повозками товара следовали на север. Джарли тут же пожелал поговорить с торговцем.

Пленники стояли в кольце всадников рядом со своими повозками. Говядарь, крепкий плечистый вальгардец с окладистой седой бородой, выглядел вполне уверенным в себе, а вот его сыновья казались напуганными.

— Милорд, — сказал говядарь и поклонился, увидев Джарли.

— Милорд герцог Роэн-Блайн, — поправил бастард.

— Да, милорд герцог, — торговец поклонился еще раз.

Я посмотрел на повозки. Сразу было видно, что у этого торгаша дела идут превосходно — лошади сытые и крепкие, повозки доверху полны свиными и телячьими тушами, заботливо завернутыми в чистые холстины.

— Мы везем мясо для святых отцов в их обитель, милорд герцог, — пояснил старик, предвосхищая вопрос Джарли. — Мы мирные люди и никому не желаем зла. Прошу вас, отпустите нас!

— Ты и твои сыновья вальгардцы, — ответил герцог со льдом в голосе. — А это значит, вы враги.

— Я всего лишь торговец, милорд герцог. — Старик опустился на колени в снег, и его сыновья сделали то же самое. — Молю вас о пощаде, милорд герцог!

— О какой обители речь? — спросил я.

— Монашеская обитель Вос-Даннамут в пятидесяти лигах к северу отсюда, — пояснил говядарь. — Это в горах, рядом с развалинами древнего города, добрый человек. Тамошняя община постоянно заказывает у меня мясо и платит за него золотом.

— И зачем им столько мяса?

— То лишь им и Бессмертным ведомо, добрый человек, — говядарь смотрел на меня с надеждой. — Мы о том не спрашивали. Мы люди маленькие, торговые, нам платят, мы привозим.

— Это жратва для вильфингов, — шепнул я Джарли. — А святые отцы, о которых говорит старик, те самые маги, что выводят эту нечисть. Все, все доказательства налицо.

— Я тоже об этом подумал, — прошептал в ответ Джарли и добавил уже громко: — Как тебя зовут, старик?

— Дренан Холброк из Сассхейма, милорд герцог. Я человек честный и уважаемый, меня в округе все знают. Видят Бессмертные, я за свою жизнь и мухи не обидел. Никогда ни брутхаймцев, ни крейонов не обижал, все дела вел по совести и…

— Встань и расскажи мне об этих монахах.

— Да больно нечего рассказывать, милорд герцог. В саму обитель нас не пускают, встречают на мосту через ров и забирают подводы с товаром. Мы ждем снаружи. А потом охранники нам выводят пустые подводы и передают плату.

— То есть, внутри ты не был?

— Нет, милорд герцог.

— Я решу, как с вами поступить, — заявил Джарли говядарю. — Пусть уведут пленников.

— Волчье Логово, несомненно, — заметил Тейо, когда солдаты отвели в сторону торговца и его сыновей.

— Мы можем использовать этих вальгардцев, — сказал Джарли. — Ллэйрдганатх, ты отравишь это мясо, и они отвезут его в обитель. Пусть твари нажрутся отравы, нам будет легче их всех перебить.

— Нет, не выйдет, Джарли, — возразил я.

— Почему? — Герцог вопросительно поднял бровь.

— По трем причинам, — я выдержал ледяной взгляд бастарда. — Во-первых, даже если в моей алхимической книге есть рецепты ядов, у меня нет ни ингредиентов, ни оборудования для их приготовления. Во-вторых, вильфинги наверняка почуют яд и не станут жрать. В-третьих, мы не знаем, как отрава подействует на оборотней. Может, они от нее только озвереют еще больше.

— Ллэйрдганатх прав, — поддержал меня Холавид. — Мы только потеряем время с этой затеей.

— Все верно, — добавил Тейо. — Мы почти у цели, надо поспешить. Если враги узнают о нашем приближении, они лучше подговятся к бою.

— Хорошо, — было видно, что Джарли очень не по душе наше мнение. — Тогда что делать с этими свиньями?

— Отпустить, — предложил я. — Это мирные люди, пусть идут на все четыре стороны.

— Милосердие — благодетель сильных, ну-ну, — Джарли ощерился в нехорошей улыбке. — Капитан Каттлер!

— Да, милорд, — отозвался командир стрелков.

— Вальгардцев казнить, груз в обоз, — Джарли с усмешкой посмотрел мне в глаза. — Такое хорошее мясо нам пригодится, не так ли, Ллэйрдганатх?

* * *

Древнюю дорогу ши мы увидели ближе к полудню. Капитан Каттлер со своим отрядом пошел вперед, чтобы разведать путь, а мы не спеша следовали за ними. С гор дул сильный ветер, было холодно. Небо над нами обещало новый снегопад, но пока лишь редкие белые мухи летали в воздухе.

Я ехал вместе с Тейо в окружении эльфов Холвида — мне не хотелось находиться в обществе Джарли. Я не видел, как солдаты герцога повесили на дереве у ворот лагеря старого говядаря и его сыновей, но от этого не было легче. Поэтому я старался не думать о том безумии, которое творится вокруг меня. Я думал об Уитанни.

Моя киса так и не появилась — лишь у входа в лагерь часовые нашли заботливо доставленную нам тушу пятнистого оленя. Меня беспокоило ее отстутствие. То, что Уитанни не предпредила меня, ничего не сказала. Могла бы хоть забежать в лагерь, промурлыкать мне что-нибудь на ухо…

— Э-эй!

Колонна внезапно остановилась. Стало очень тихо, и я сначала не понял, что происходит. А потом увидел то, что заставило всех замолчать.

Белые фигуры по обочинам дороги — их стало видно, едва мы сделали очередной поворот. Расставленные через равные промежутки, будто путевые столбы. Наверное, в первое мгновение всем показалось, что это просто снеговики. Просто фигуры, высеченные из льда. А потом стало понятно, что нет, не ледяные фигуры, и не снеговики.

Мертвецы.

Мы проезжали мимо них и всматривались, пытаясь разглядеть под ледяной корой черты лиц. Здесь были мужчины, женщины и дети. Десятки людей, если не сотни. Судя по всему, все они замерзли мгновенно, даже не успели удивиться, крикнуть, испугаться.

Я смотрел на них и вспоминал фотографии из музея в римских Помпеях, на которых были слепки погибших во время извержения Везувия людей. Мол, трупы засыпало пеплом, этот пепел слежался и превратился в туф, тела истлели, и образовались пустоты, в которые ученые заливали жидкий гипс — так получились посмертные статуи тех, кто некогда жил в Помпеях. Я хорошо запомнил эти фотографии, а теперь почти то-же самое видел воочью. И еще, я начал понимать, кто и зачем устроил эту кошмарную «скульптурную» композицию на дороге к Волчьему Логову.

— Они знают о нас и ждут, — сказал я, не в силах оторвать взгляда от фигуры девочки лет двенадцати, которая замерзла с поднятыми к небу руками. — Это предупреждение нам.

— Магия Ледяной Крови, — заметил Тейо. — Этих крейонов убили белые монахи Айтунга.

— Беженцы, — добавил я. — Убежали, блин…

— Что это такое, во имя Дребла! — Джарли был бледен, даже его проняло это зрелище. — Они ведь превратились в чистый лед. В ледышки, будь я проклят! Разве такое возможно?

— Это снежная чистота помыслов, милорд, — ответил я и, с трудом оторвав взгляд от девочки с воздетыми к небу руками, поехал дальше, в гору, в сторону снежного пика, поднимавшегося за лесом.

Глава пятнадцатая

Ну вот, оно самое — совсем рядом. То, к чему я шел так долго. А ладошки-то вспотели… Что, Кирилла свет Сергеич, страшно?

Страшно.

Плюнуть бы в рожу тем, кто говорит, что не чувствовали страха перед решающей атакой! Не верю и никогда не поверю, как бы меня не убеждали. Потому что на своей собственной шкуре испытывал все это раньше и испытываю сейчас. И неважно, что там, на границе между жизнью и смертью — пушки-танки, бандюки с заточками или орденские рыцари и вильфинги. Человек не машина, он из плоти и крови, у него есть чувства и разум. И ему небезразлично, что с ним будет. Останется он в живых или…

Так или иначе, мы пришли, и отступать нельзя. Надо закончить этот ужас.

Крепость была прямо перед нами. Два полукольца укреплений, опоясывающих основание горы — священной вершины Даннамут, на которой когда-то король Хлогъярд принял ледяную мощь Айтунга. Внешнее полукольцо — частокол из огромных остро заточенных кольев с башенками для дозорных и единственными воротами на выходе с широкого каменного заботливо расчищенного от снега моста, ведущего через широкий ров в крепость. Внутреннее — каменные стены приличной высоты, с башенками, за которыми виден высокий донжон, опоясанный тремя ярусами боевых балконов. Классика средневекового фортификационного искусства. Не Измаил, конечно, и не Бастилия, но все эти укрепления выглядят внушительно. Мне почему-то казалось, что там, на стенах, уже стоят в готовности орденские лучники и стрелки с огненным боем. Что Золотая Хоругвь уже оседлала коней и ждет, когда откроются ворота крепости, чтобы совершить вылазку, смести и растоптать нас в кровавую кашу гибельным ударом закованного в сталь рыцарского клина. Что псари-маги уже приготовили орду кровожадных вильфингов для атаки. А у нас чуть больше двухсот воинов Джарли и полсотни ши Холавида. Не маловато ли для штурма такой твердыни — без артиллерии, без резервов, без осадных машин?

Нас уже ждут, чтобы стереть в порошок. Мой приятель Лёц знает, что ему это сражение проигрывать никак нельзя.

Я стоял на пригорке и наблюдал, как наш отряд готовится к бою. Всадники Каттлера двумя колоннами двинулись вперед, постепенно переходя с шага на рысь. Следом за ними двинулись латники. Резервная часть кавалерии выстроилась поотрядно за моей спиной, перегородив дорогу, и застыла под развернутыми хоругвями. Стояли молча — я слышал только фырканье лошадей и позвякивание металла. Джарли, едва мы увидели крепость, сразу умчался вперед, и был где-то там, среди передовых хоругвей, он, видимо, не отказался от мысли возглавить атаку. Ищет славы, идиот, и не понимает, что если его убьют, брутхаймские солдаты окажутся без предводителя, и это будет стопроцентным поражением…

Что-то неправильные у меня мысли, пораженческие какие-то. Надо собраться. Все будет хорошо, все получится!

Я перехватил поудобнее посох и посмотрел на Даэга, который стоял рядом. Эльф был спокоен. Наверное, когда живешь так долго, мысли о смерти не так пугают, хотя… Я не мог догадываться о том, что творится у старого мага в душе. И еще, я был рад тому, что Уитанни так и не вернулась. Третий день ее нет рядом со мной, и еще недавно это меня беспокоило. А теперь я радуюсь, потому что если нам суждено погибнуть, Уитанни будет жить.

— Такова воля Алиль, — внезапно произнес Даэг. Старик угадал мои мысли. — Уитанни не забыла о тебе. Она делает то, что ей предназначено, и верит в тебя. Верь и ты, и делай свое дело.

— Что, идем вперед? — Я глубоко вздохнул, пытаясь побороть охватившую меня дрожь.

— Да, — ответил эльф и двинулся в сторону крепости, проваливаясь в глубокий снег.

Я понял, почему он угадал мои мысли. Он думал о Зендре, точно так же, как я об Уитанни. Стрелки Холавида уже давно покинули нас — они были там, впереди, среди камней и старых деревьев, окружающих подножье горы, и Зендра сейчас там. У меня было много вопросов к Даэгу, и самый главный из них — что он сейчас думает обо мне. Ведь это я, Ллэйрдганатх, привел всех их сюда, в самое сердце зверя. Если его внучка погибнет в этом бою, я не смогу оправдаться.

— Хей-хей!

Вопль-вздох прокатился над рядами конницы в ответ на тревожный сигнал рога, проревевший над погруженной в морозный туман долиной. Нас заметили, рог звучал в крепости. Волчье Логово готовилось принять гостей.

Мы с Даэгом преодолели метров двести, и тут началась пальба. Над частоколом и темными цепями всадников, маневрирующих вдоль крепостного рва, появились облачки белого дыма, пули, стрелы и болты сыпались градом, вонзаясь в снег, в частокол, лошадей и человеческие тела. Рассыпавшись группками, по три-пять всадников, стрелки Каттлера поливали крепость дружным огнем из арбалетов, пистолей и карабинов, а в это время на дороге строились в ударный клин латники Джарли. Я видел его стяг в первых рядах готовящихся к атаке всадников. Странно, но Джарли не дал приказа спешиться — или он рассчитывает, что каким-то образом удастся снести ворота и ворваться внутрь? Пока я не мог понять смысла задуманной им атаки. Орденцы с частокола огрызались огнем, причем не без успеха: отряд Каттлера уже потерял несколько солдат и лошадей. Увлекаемый вперед Даэгом, я оказался рядом с ударной конницей: здесь мы сошли с дороги, чтобы не попасть под обстрел из крепости, и в этот момент я увидел за деревьями затаившихся эльфов — они не стреляли, ждали чего-то. Парой секунд спустя я понял, чего именно.

Мощные, окованные железными полосами ворота внешней стены начали медленно раскрываться. В грохот стрельбы ворвался свирепый многолосый вой, и из ворот на мост хлынули вильфинги — потоком, яростной кровожадной лавой, понеслись по нему в сторону латного клина Джарли. И вот тут настал черед эльфов Холавида — они дружно, по команде, вышли из укрытий и дали залп, накрывший мост. Железный ливень обрушился на орденское зверье, выкашивая тварей десятками, но уцелевшие оборотни неслись дальше, перепрыгивая через поверженных собратьев и парой мгновений спустя набросились на вставшую на выходе с моста кавалерию.

Латники Джарли не испугались. Первые два ряда латников дружно, в упор разрядили свои пистоли в грязно-буро-полосатую лавину оборотней, и я понял, что их оружие заряжено серебряными пулями — твари с воем и скулежом дождем посыпались с моста в ров, забились в конвульсиях на мосту, поливая его камни своей кровью. Эльфы, прячась за деревьями от летевших из крепости пуль и стрел, били с флангов, превращая дикую стаю в кучу окровавленных трупов, забаррикадировавшую мост. Дав еще два залпа, конница Джарли пошла вперед — с гиканьем, с воплями, топча вильфингов и сбрасывая их с моста вниз.

Отлично, я недооценил нашего брутхаймского друга. Он с самого начала был уверен, что орденцы попытаются сделать вылазку, и я понял, почему он так решил — вальгардские крысы сделали ставку на массовую атаку вильфингами, а такая атака возможна только при условии, что ворота будут открыты. Если Джарли захватит ворота, то путь в крепость, по крайней мере, во внешнюю зону укреплений, будет свободен, и тогда…

— Смотри! — Даэг схватил меня за руку, показал вперед. — На башнях, видишь?

Я увидел. На сторожевых башенках справа и слева от ворот появились фигуры в белом. По двое на каждой башне. Я видел, как они разом, как по команде, подняли к небу руки, а потом так же синхронно, направили их в сторону нашей конницы, занимающей мост. Струи белесого морозного пара одновременно ударили в плотную массу всадников, взорвались окутавшим мост облаком, и раздался такой ужасный вопль, который я не забуду до конца моих дней.

Десятки людей и лошадей просто разлетелись осколками кровавого льда. Залившая мост кровь вильфингов замерзла, покрытые инеем лошади скользили и падали, сбрасывая всадников в ров. Те, кого морозный удар Белых Монахов только задел, были обморожены, некоторые ослепли, и на мосту началась свалка, задние ряды бросились наутек. И вот тут Даэг показал, на что он способен.

Старый колдун раскинул руки крестом, глаза его вспыхнули, губы зашевелились. Секундой позже он выкрикнул что-то нараспев, и я увидел, как от ног Даэг в сторону крепости что-то с бешеной скоростью понеслось в сторону крепости — как будто невидимая змея прокладывала себе путь под снегом. Я как зачарованный следил за этим движением.

Нечто нырнуло в ров, преодолело его за одно мгновение и столкнулось с частоколом. Буквально на моих глазах колья палисада превратились в живые деревья, покрылись корой, обросли раскидистыми кронами, на которых появилась густая листва. Эльфийская Магия Жизни в несколько мгновений воскресила мертвую древесину. Частокол стал зеленеющей стеной огромных старых дубов, буков, грабов с зазеленевшими в разгар зимы кронами. Орденские стрелки на галереях частокола не сделали более ни единого выстрела, Белые Монахи на башенках не успели нанести новый морозный удар — стволы воскрешенных магией деревьев просто поглотили их.

Над полем боя стало так тихо, что я услышал стук крови у себя в висках. А потом грянул торжествующий вопль — конница Джарли пошла в широкий промежуток в стене деревьев, оставшийся на месте ворот. Снова захлопали выстрелы.

Сам не помню, как мы с Даэгом оказались на мосту, где трупы вильфингов, коней и воинов Джарли лежали кучами, перекрывая дорогу. Вместе с эльфами Холавида и спешившимися стрелками Каттлера мы перебрались через эти страшные завалы и оказались внутри внешнего периметра крепости. Тут уже все было кончено: латники в несколько секунд перебили пару десятков орденцев и оборотней, оставашихся во дворе. И вот здесь стало ясно, что радость по поводу прорыва в Волчье логово оказалась малость преждевременной.

От ворот бывшего частокола до каменного пояса укреплений было метров пятьдесят, и все это пространство простреливалось насквозь. Едва мы оказались внутри, с машикулей и из бойниц цитадели начался такой плотный огонь, что немедленно пришлось прятаться за повозкой с бочками, брошенной у ворот. Двор наполнился дымом, воплями, ржанием лошадей. Стреляли густо, но, к счастью, неточно, так что стрелы и пули большей частью попадали в стволы деревьев выше наших голов. Солдаты Джарли, пешие и конные, отвечали огнем на огонь, но вряд ли эта стрельба была эффективна. У меня екнуло сердце — мы попались в ловушку.

Рядом со мной упал какой-то латник, получивший пулю в ногу — он кричал и зажимал рукой рану, из которой сочилась кровь. Я ткнул его золотым концом посоха. Латник перестал орать, уставился на меня выпученными глазами. У меня не было времени выслушивать его благодарности: бледный, как привидение Даэг обратил мое внимание на балкон над воротами цитадели, где появились зловещие белые фигуры.

— Отступайте! — заорал я во всю глотку. — Назад!

Миг спустя меня накрыла волна леденящего мертвящего холода. Даже в катакомбах Роэн-Блайн я не испытал такого. Меня будто швырнули в горную реку: дыхание перехватило, сердце остановилось, крик замер в горле, будто сам воздух замерз у меня в гортани. Хрипя и силясь сделать вдох, я упал на колени, сжимая посох. На долю секунды пришло просветление, меня обдало жаром, а потом адский мороз вновь вцепился в меня когтями, и я с ужасом понял, что закружившая вокруг меня колдовская метель очень скоро выпьет из меня жизнь. Сквозь бурлящую белесую мглу я увидел скорчившегося Даэга: старый эльф лежал на боку, скорчившись, и одежда его серебрилась от инея.

Нет, нельзя, невозможно так погибать! Я должен сопротивляться, я должен это остановить…

Обморочная пелена вновь прорвалась: я как в кошмаре увидел свою руку, побелевшую, ставшую похожей на руку манекена, вцепившуюся в край повозки. Увидел перстень Тхан-ха-Григга на безымянном пальце. Колдовское кольцо, полученное в подземельях, полных пламени и адского жара. Внутри алого камня яростно билась скрытая в нем искра. И я вспомнил слова, сказанные в Арк-Альдоре эльфом-вампиром:

— У Перстня Темного много полезных свойств, но самое важное — его сила Отражения. Оно защитит тебя от магического оружия, основанного на стихиях Разрушения.

Руна «Джель». Сосредоточиться и скастовать руну «Джель». Господи, только бы сердце не остановилось от такого холода!

Вот оно. Искра вспыхнула ярче. Тяжелый мертвый голос Тхан-ха-Григга зазвучал в моем сознании, помрачненном дьявольским холодом: «Настал час Темной школы Арк-Альдора, мой час, юноша. Наконец-то у меня и моих собратьев, которые сейчас покоятся в недрах этой горы, появился шанс доказать свою правоту. А правда эта — она незамысловата. Одной стихии Разрушения надо противопоставить другую. Лесной пожар гасят встречным пожаром».

Пожар, встречный пожар. Отразить силу морозного дыхания Айтунга, холод Мертвой Души огнем. Пекельным пламенем преисподней.

Ха!

Перстень на моей руке взорвался, разлетелся мириадами алых ослепительных светляков по двору. Меня обдало живительным жаром, смертное оцепенение сменилось пьянящей сумасшедшей радостью человека, прошедшего по краю гибельной пропасти и не упавшего в нее. Искры вокруг меня завертелись смерчем, рядом с повозкой прямо из земли ударил фонтан гудящего пламени, потом еще один, еще. Бешено заржали лошади, испуганные огнем. Преодолев дурноту, я поднял глаза и увидел, как на балконе, где еще несколько секунд назад ворожили проклятые Белые Монахи, бушует белое яростное пламя.

— Урааааа! — завопил я. — Ураааа! Тейо, у меня получилось! Получилось, бля!

Эльф не отвечал. Я ткнул его посохом Алиль, но Тейо даже не шелохнулся. Широко открытые глаза старика смотрели на меня бесстрастно и спокойно, и в них замерзли слезы.

— Тейо! — Я, не отдавая себе отчета в том, что делаю, начал тормошить старика. — Тейо, нет! Тейо, очнись!

Он не очнулся. Вокруг нас кипел бой, гремели выстрелы, ржали лошади, кричали люди и продолжали бушевать фонтаны огня, а старый колдун продолжал смотреть на меня остановившимся навсегда взглядом.

— Чтоб тебя, старик! — прошептал я, закрывая Тейо глаза. — В такой момент. Не мог подождать немного…

— Эй! — Джарли буквально вцепился мне в плечо железными пальцами. Он был забрызган кровью с головы до ног, на кирасе отчетливо виднелись свежие вмятины. — Вот ты где!

— Тейо…Он мертв.

— Дребл с ним! Пошли, быстрее!

Герцог поволок меня к выходу из периметра, куда уже отступали его люди. Мы оказались в толпе закопченных, перемазанных кровью латников. Мгновение спустя земля под ногами дрогнула, и шарахнуло так, что я на некоторое время потерял способность слышать. А потом в наступившей абсолютной тишине на наши головы просыпались дождем камешки и дымящиеся головешки.

— Готово! — заорал мне в ухо Джарли. — Три бочонка пороха под ворота не шутка, приятель! Эй, вперед, вперед!

Увлекаемый солдатами Джарли, я оказался во внутреннем дворе цитадели. Здесь начался кровавый хаос: ши Холавида, сменив луки на мечи и кинжалы, конные и пешие воины Джарли и Ордена, гонялись друг за другом, повсюду валялись изувеченные тела. Пороховая гарь и дым от горящих ворот все больше наполняли двор. В дальнем его конце кипел бой, мелькали бело-золотые епанчи орденцев, которых прижали к казармам и теперь методично уничтожали. Я все еще был в трансе, у меня перед глазами стояло безмятежное побелевшее лицо Тейо. А потом я вспомнил, зачем пришел сюда.

Здесь, кажется, справятся без меня. Мне надо искать де Клерка.

Метрах в пяти от места, куда меня вынесла людская волна, несколько стрелков Каттлера рубились с двумя орденскими пехотинцами. Один из вальгардцев получил смертельный удар и свалился в кровавую грязь, второй еще пытался отбиваться. Но его, в конце концов, обезоружили, повалили на землю, и один из стрелков дважды ударил его мечом, пригвождая к земле. Собственно, это был рядовой, хоть и очень неприятный эпизод боя — крови, жестокости и смертей вокруг меня было более чем достаточно. Но я заметил на поясе у второго поверженного солдата большую связку ключей.

Когда я подбежал к нему, он еще дышал и ворочал полными ужаса глазами. Я присел рядом, подхватил его рукой под голову.

— Где менестрель? — спросил я.

— Кто…

— Де Клерк где? — Я сорвал с его пояса ключи, показал ему. — Ты ведь тюремщик, так?

— Де Клерк, — изо рта умирающего полилась кровь, он начал задыхаться. Я ткнул его золотым концом посоха в бок, снова позвенел ключами перед его глазами.

— Я Ллэйрдганатх, — сказал я. — Повелитель кошек. Скажешь правду, будешь жить. Где де Клерк?

— Бард? — солдат вздохнул, посмотрел на меня с суеверным страхом. — В большой башне… в подвале.

— Умница, — я на всякий случай еще раз ткнул его хорошенько посохом. — А теперь ползи отсюда, если хочешь жить.

Он послушался. Пополз на боку по грязи, кашляя и бранясь. Мое сознание понемногу выходило из захватившего его эмоционального шторма: я осознал, что выпал из боя, оказался совершенно один в этой части обширного замкового двора, и кроме меня здесь только дымящиеся головешки и несколько безжалостно изрубленных мертвецов — все убитые были орденскими стражниками. Донжон был слева от меня: я побежал вдоль подножия крепостной стены, пригибаясь и прячась за повозками, пирамидами бочонков, штабелями досок и прочими укрытиями, пока не оказался у примыкавшего к донжону маленького кладбища, огороженного невысокой каменной оградой. Я перемахнул через нее, пробежал мимо могил и оказался во внутреннем дворике башни. Большую часть этого дворика занимал добротный эшафот с косым крестом, цепями, длинной колодой, игравшей роль плахи, виселицей и кольями по углам, на одном из которых красовалась сильно разложившаяся голова без глаз, улыбавшаяся мне застывшей смертной ухмылкой. Нужный мне вход в подвал был дальше, под полукруглой каменной аркой.

Я быстро отпер замок, сбежал вниз по лестнице и оказался в огромном сводчатом полуподвале, освещенном несколькими масляными фонарями на столбах и дневным светом из пары полукруглых окошек. В световых лучах плясали пылинки, пахло сыростью, падалью, перегноем, горелым жиром, но еще я почувствовал резкий звериный запах — такой бывает в плохо вычищенной клетке крупного хищника. Прямо передо мной открывался закрытый мощной решеткой проход в замковую темницу, и я было шагнул вперед, но тут увидел движение в темноте за дверью и остановился, подняв посох.

Это был Лёц — я сразу узнал его. Он был в длинной, до колен кольчуге и орденском белом плаще, а в правой руке держал меч, ту самую скале, которую когда-то показал мне в замке Гальдвика. И еще, Лёц улыбался.

— Я знал, что это твоих рук дело, — сказал он, продолжая улыбаться. — Все к этому шло. Непобедимый Ллэйрдганатх должен был прийти сюда, и он пришел. Прямо ко мне в руки. Вот ведь как бывает.

— Мне не нужна твоя жизнь, Лёц, — сказал я. — Отдай мне де Клерка и Веронику, и я обещаю, что ты уйдешь отсюда живым.

— Неужели? — Лёц выбросил руку с мечом вперед, направляя на меня его острие. — Я должен пасть на колени и благодарить тебя за милосердие, так, крейон? Целовать тебе ноги? Не дождешься. Это был мой план, и он сработал.

— Какой, к чертям, план?

— Я недооценил тебя во время нашей первой встречи, крейон. Это была моя первая ошибка. Там, в замке Гальдвика, я принял тебя за шутку богов, за недоразумение — крейон, каким-то образом получивший дар находить купину ши. Ты показался мне забавной человекоподобной зверюшкой, которую я хотел использовать в своих целях. Но все вышло немного иначе. Сначала я не мог понять, почему мой план сорвался так неожиданно, но потом узнал, кто ты на самом деле.

— Маргулис рассказал, так?

— Он прояснил, откуда ты взялся в Элодриане. Но я и до разговора с ним следил за твоими подвигами, Ллэйрдганатх. За твоим походом в Арк-Альдор, за тем, что было в Роэн-Блайн. Ты молодец, говорю искренне. В тебе есть некая целеустремленность, свойственная людям одаренным судьбой. Плохо было лишь одно: все, что ты ни совершал, ты делал во вред Звездному Ордену. К сожалению, я не мог лично заняться тобой — король Готлих был очень заинтересован в скорейшем окончании важнейшей для Вальгарда работы здесь, в святилище Арк-Даира. Это была моя работа, мое начинание, и она отнимала у меня все время. Плюс старый дурак Валленхорст очень мешал мне. Он не верил в то могущество, которое я смог обрести, и боялся меня. Мне пришлось избавиться от него и прочих чванных высокородных выродков, стоявших на моем пути. И я совершил вторую ошибку, занялся Валленхорстом и упустил время, которое ты, в отличие от меня, не терял впустую. — Лёц сделал шаг мне навстречу. — Но зато именно я придумал, как заманить тебя в ловушку.

— Лёц, ты бредишь. Ты проиграл, Волчье Логово захвачено. Мы перебили вильфингов, Белых Монахов и охрану замка. Поздно ловить меня в силки.

— Самое время! — Лёц перешел на восторженный полушепот. — Знаешь, я много дней и ночей мечтал об этой встрече. О том, как взгляну в глаза убийцы Вечных, прежде чем покончить с ним раз и навсегда. И поскольку это наш с тобой последний разговор, я объясню тебе, почему ты умрешь здесь и сейчас. Если, конечно, Маргулис не открыл тебе всего.

— Маргулис мертв. Он не учел, что гаттьены бывают проворнее даже самых искушенных магов.

— Вот! Твоя ручная кошка убила его. Не ты. Ты не смог бы убить муху у себя на носу. Без своей гаттьены ты ноль, ничтожество, кусок крейонского дерьма, вообразивший себя спасителем мира! Но только твое главное оружие погубило тебя. Почему Уитанни не с тобой? Не знаешь? А я знаю. — Лёц сделал еще один шаг навстречу мне, и я невольно отступил назад. — Ты испугался за нее. Страх, который именно я вселил в тебя. Маргулис только намекнул мне про серебряные пули, но я сразу понял, как заменить сумеречную сталь ши. Это было блестящее решение, крейон. — Лёц запустил пальцы в кошель на поясе, достал пулю и показал ее мне. — После того, что случилось в Вальфенхейме, я отправил по всему Элодриану группы охотников, и очень скоро все гаттьены будут уничтожены. Все до единой. Такая маленькая штучка решила судьбу этого мира.

— Ты сошел с ума, Лёц. Понятия не имею, о чем ты болтаешь.

— Сегодня я убью тебя. Ты отослал Уитанни, пришел в мои владения один. Испугался за свою гаттьену, слишком привязался к ней. Некому защитить тебя, жалкий ублюдок. Ши со своими волшебными стрелами и головорезы Джарли тоже не помогут тебе, потому что их нет сейчас рядом с тобой. Ты сейчас один, и я убью тебя, будь уверен.

— Не слишком ли самонадеянно?

— Воображаешь, что сможешь сразиться со мной на равных, используя те дурацкие фокусы, которым научил тебя старый эльф? Поверь мне, Ллэйрдганатх, этого слишком мало, чтобы одолеть Лёца из Виссинга. Ты не выйдешь из этого подвала живым. А потом я убью де Клерка и его девку, и все будет кончено. Для тебя, крейон.

Он отбросил в сторону меч, и я, наконец-то, увидел Превращение. То, что я прежде представлял себе немного по-другому, поскольку никогда не видел этого превращения в реале. Не было никакой эффектной трансформации человека в зверя в духе старых голливудских фильмов про оборотней, с разрыванием одежды и жутким воем освобожденного вервольфа. Лёц прямо на моих глазах распался в темное бесформенное облако, которое спустя долю секунды сложилось в громадного, величиной, пожалуй, с бурого медведя, вильфинга, серого с черными пятнами на шкуре. Самого крупного из всех мерзких тварей, каких я только видел до сих пор.

Странно, но я не испугался. Почти не испугался — только сердце забилось с бешеной скоростью, и кровь ударила в лицо. Меня и зверя разделяло метров пять, и я, пятясь, начал отступать к входу в подвал, держа посох обеими руками прямо перед собой, чтобы хоть немного защититься от возможного прыжка. Вильфинг стоял неподвижно, двигая остроконечными ушами: я слышал его шумное дыхание, клацанье когтей о каменные плиты пола, видел яростный золотой блеск в его глазах. Оборотень растягивал удовольствие: может быть, хотел увидеть мой ужас, или просто наслаждался моментом. Поэтому не прыгнул сразу — осторожно, даже лениво, припадая к полу, двинулся на меня, глядя глаза в глаза. И только парой секунд позже с рыком рванулся вперед.

Я принял удар железных челюстей на посох. Раздался треск: вильфинг легко перекусил твердое, окованное серебром древко пополам, а потом будто играючи боднул меня головой в живот. Гадину явно забавляла моя беспомощность, вильфинг играл со мной, как кот играет с пойманной мышью. Я отлетел к выходу и грянулся спиной на камни. Боли я не почувствовал, только слепой ужас, какую-то обреченность. И тут случилось то, чего я никак не ожидал.

Серебристая тень буквально втекла в одно из окон под сводом подвала, метнулась с леденящим кровь воплем к вильфингу, ударила сбоку, типично по-кошачьи, двумя лапами, вооруженными убийственными когтями-бритвами прямо в морду оборотня — в самое чувствительное место у любого зверя. Рев Лёца заглушил яростное фырканье моей спасительницы: чудовище замотало головой, разбрызгивая кровь и слюну. Быстрые и наверняка очень чувствительные удары по голове заставили тварь попятиться к зарешеченному входу, и я решился. Нельзя дать чудовищу опомниться, надо показать, что подонок немного поспешил, записав меня в покойники!

Вильфинг тем временем сам атаковал, прыгнул вперед: гаттьена, легко увернувшись от страшных челюстей, метнулась в дальний угол, к высокой груде мешков, запрыгнула на нее, и оттуда в великолепном прыжке обрушилась на Лёца сверху, вцепившись клыками ему в загривок. Вильфинг, пытаясь освободиться от хватки разъяренной кошки, отпрыгнул назад, присел на задних лапах, всей своей тяжестью вбивая гаттьену в железную решетку. И я решился. Подскочил к твари, завопил и с размаху влепил свинцовым обломком посоха прямо в облепленную пеной и лоснящуюся от крови морду вильфинга. Чудовище взревело, обдав меня смрадом и дождем вонючей кровянистой слюны, рванулось ко мне, таща за собой вцепившуюся в загривок гаттьену. Я не успел отскочить — вильфинг сбил меня с ног, надавил обеими лапами на грудь, разрывая одежду когтями, навис надо мной, раскрыл пасть. И я, как в кошмаре, абсолютно не сознавая, что делаю, всадил гадине обломки посоха в пасть. Чудовище зарычало, челюсти заработали, кроша дерево, золото и свинец с тошнотворным хрустом и скрипом; потом вильфинг мотнул башкой, вырвав у меня искореженные куски посоха, но я успел дотянуться левой рукой до лежавшей в полуметре от меня эльфийской скале, ухватил ее и, едва поборов накатившую смертную слабость, несколько раз с силой рубанул клинком по безобразной башке твари.

Вильфинг взвыл так, что у меня заложило уши, отшатнулся назад, дав мне возможность вздохнуть и вскочить на ноги, затрясся всем телом. Из рубленых ран на правой стороны морды обильно полилась черная кровь. Охваченный совершенно сумасшедшей радостью, я ухватил меч обеими руками, занес его для удара, и тут раздался громкий треск, будто в камине стрельнуло горящее полено. Ни длинная жесткая шерсть на загривке, ни толстая шкура, ни железные мышцы не помешали клыкам вцепившейся в своего врага мертвой хваткой гаттьены сомкнуться на шейных позвонках вильфинга — и прокусить их. Лапы Лёца подкосились, и он рухнул на пол: из пасти оборотня потоком хлынула кровь. Подземелье наполнила густая аммиачная вонь. Я для верности всадил меч в шею на треть клинка, но мог бы этого не делать — последний и самый страшный из орденских вильфингов забился в конвульсиях и несколько мгновений спустя затих в огромной луже быстро застывающей крови.

— О-ох! — Ноги у меня подкосились, и я сел, привалившись к большой бочке. Меня трясло. Уитанни уже была рядом.

— Уарр! — муркнула она с самым лукавым видом.

— Ты спасла меня, девочка, — я положил ладонь на ее загривок. — Если бы не ты…

— Уарр! — повторила Уитанни и начала слизывать с лапы кровь. Я еще некоторое время смотрел на поверженного врага, а потом понял, что вполне пришел в себя после разборок с Лёцем и нужно двигаться дальше.

— Пойдем, милая, — сказал я, снял с крюка на столбе один из фонарей и направился к входу в подвал.

За решеткой начинался сводчатый каменный туннель с расположенными по обе стороны клетями и камерами. Сердце у меня бешено заколотилось.

— Де Клерк! — крикнул я. — Вероника!

— Мы здесь! — ответил мне голос, который я сразу узнал, и от звука которого меня пробрал мороз по коже.

Я добежал до двери, заглянул в маленькое зарешеченное окошечко — и встретился взглядом с Вероникой. Я сразу узнал ее, и чуть не завопил от радости. Отпереть замок оказалось не так-то просто: он был тугим, и пыльцы у меня дрожали. Но потом механизм щелкнул, и я, толкнув тяжелую дверь, буквально влетел в камеру.

— Вероника! — крикнул я, шагнув ей навстречу.

— Кто вы? — Моя помощница попятилась назад, испуганно вскрикнула, увидев Уитанни. — Не подходите!

— Вероника, это я, Кирилл, — я протянул к ней руки. — Не бойся.

— Нет! — Исхудавшее замурзанное личико Вероники исказил ужас. — Кирилл Сергеевич погиб, я сама видела… Вы…

— Да жив я, бляха муха! — Я подскочил к ней, схватил поближе. — Жив я. Господи, наконец-то я тебя нашел!

— Ки… Кирилл Сергеевич! — Вероника охнула, глаза у нее закатилась, и она повисла у меня на руках.

— Ах ты, моя кисейная барышня! — Я осторожно усадил девушку у стены и, осмотрев камеру, увидел второго узника — он лежал на большой куче грязной соломы в дальнем правом углу. Я бросился к нему, заглянул в лицо.

— Да чтоб мне…, - только и мог вымолвить я.

Мужчина лежал на спине, раскинув руки: от него шел тяжелый запах болезни и грязной запревшей одежды. Он был без чувств. Запекшиеся губы были плотно сжаты, дыхание было хриплым и свистящим, давно нестриженная лохматая борода, спутанные волосы и грязные разводы мешали рассмотреть как следут его лицо, но я сразу увидел то, что ожидал увидеть.

Передо мной лежал человек с лицом из моего детства.

Мой отец, Сергей Москвитин.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы взять себя в руки. Особенно трудно было не расплакаться — я не хотел, чтобы Уитанни видела мои слезы. Я стоял у изголовья де Клерка, сжимал в ладонях его пышущую болезненным жаром руку и думал, что мне делать дальше.

Шум и стоны за моей спиной заставили меня на время забыть о де Клерке.

Вероника, тараща полные ужаса глаза, отшатнулась от меня, но я мягко зажал ей рот рукой и сказал:

— Никакой паники, Вероника Михайловна! Это я, Москвитин. Я жив и вполне так здоров. Поэтому крики и истерики отставить. Приказ ясен?

Вероника закивала, и я убрал ладонь и помог ей встать. Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

— Боже! — Она тряхнула головой, будто пыталась избавиться от наваждения. — А вот теперь я вижу сходство. Только вы, Кирилл Сергеевич, вроде моложе стали.

— Точно.

— А зверь этот? — Вероника покосилась на улегшуюся на пороге камеры Уитанни.

— Это друг. Лучший друг, твой и мой.

— Что с вами случилось?

— Как-нибудь объясню на досуге, — я показал на де Клерка. — Что с ним?

— Он… он…, - тут Вероника заплакала, размазывая слезы кулачком по грязной щеке. — Умирает он.

— Ничего, все будет хорошо. Орденцев больше нет, мы свободны. Надо уходить отсюда.

— Как вам удалось найти нас, Кирилл Сергеевич?

— Я же детектив, верно? А если детектив ищет, он находит.

— Да? — Лицо Вероники просветлело, и она улыбнулась. — Вот теперь вижу, точно вы. Господи, а я уже думала…

— Идти сможешь? — спросил я, примериваясь, как мне лучше ухватить де Клерка.

Вероника кивнула.

— Я люблю его, — сказала она. — Понимаете, Кирилл Сергеевич, он меня выхаживал после того, что со мной… с нами случилось у художника. Такой заботливый был, добрый. А когда он решил в Набискум идти, я за ним пошла. А потом нас схватили.

— Знаю.

Я не без труда поднял де Клерка с его одра («Ох и тяжелый ты, папочка!»), жалея между делом, что засранец Лёц погубил мой целительный посох. Может статься, мне удалось бы вылечить де Клерка прямо сейчас, и потопал бы он своими ногами. Теперь вся надежда на Сестер Ши: я надеялся, что они смогут исцелить барда, и у истории будет хороший конец. Правда, надо еще попасть в Нильгерд, к этим Сестрам, но…

Не все сразу, Кирилл Сергеевич, не все сразу. У тебя сегодня был отличный день. Может быть, один из лучших в жизни. Не требуй от высших сил слишком многого. Просто делай свое дело, и все будет отлично.

— Посвети нам, — я глазами показал Уитанни на фонарь, и гаттьена, ухватив его зубами, вышла из камеры. Мы с Вероникой двинулись следом за ней.

* * *

Во дворе замка нас ждали ранние зимние сумерки, мороз, свежий воздух, заставивший закашляться после душной спертой вони подземелья — и тишина, которую нарушали только карканье ворон, кружившихся над площадью. По площади расхаживали солдаты Джарли, собирая трофеи. Увидев нас, они все повернулись в нашу сторону, забыв о разбросанных по площади мертвецах.

— Носилки! — крикнул я. — Устройте нам носилки!

После недолгих поисков нам удалось найти две оглобли, связать их вместе веревками и покрыть сверху плащом. Мы положили де Клерка на эти импровизированные носилки, завернув его в другой плащ, и пара крепких стрелков с готовностью потащили бесчувственного барда к выходу из цитадели. Я. Вероника и Уитанни шли следом, переступая через убитых.

Джарли и эльфы ждали нас за мостом. Герцог сидел на поваленном дереве с кубком в руках: завидев меня, он помахал рукой.

— Вижу, ты все-таки отыскал их, — сказал он.

— Да. Теперь мне срочно нужно в Нильгерд.

— Я потерял больше половины своих людей, — заявил герцог, и глаза у него стали злыми. — Многие ранены и обморожены. Дорого нам обошелся твой гребаный бард.

— Лёц мертв, — сказал я и направился к группке эльфов, стоявших в стороне, под большими соснами. Я вошел в их круг и увидел на снегу лежавшие рядом тела. Много тел. Две трети ши, пришедших к Волчьему Логову, пали в сражении. В строю осталось не более полутора десятков воинов. И еще я увидел Зендру, которая стояла над мертвым дедом.

— Мне очень жаль, — шепнул я ей.

— Это хорошая смерть, — ответила Зендра. — Дедушка ушел достойно.

— Я рад, что ты жива, Зендра.

— Не надо, Ллэйрдганатх, — произнесла она с горечью, которая кольнула меня в сердце. — Не давай мне надежду.

— Я выжил благодаря ему, — я показал на Даэга. — И вам всем.

Зендра ничего не сказала, только коснулась пальцами моей груди. Я взял ее руку, поцеловал и, повернувшись, встретился взглядом с Холавидом. Он отвел глаза, и я понял, что нам нечего сказать друг другу.

— Мастер, вас лорд Джарли зовет, — сообщил мне подошедший латник.

Джарли все так же сидел на дереве.

— Что дальше, Кириэль? — спросил он, протягивая мне наполненный вином кубок. Я взял чашу, пригубил, протянул обратно герцогу. Джарли допил остатки и вопросительно посмотрел на меня — он ждал ответа.

— Я же сказал, нам нужно в Нильгерд, — сказал я.

— Твой батюшка едва дышит, — произнес герцог. — Он не доживет до завтрашнего утра.

— Возможно. Однако выбора у нас нет. — Я посмотрел Джарли в глаза. — Но это не твои хлопоты, ваша светлость. Я сам разберусь.

— Я должен радоваться победе? — Джарли потянулся за бурдюком, чтобы наполнить кубок. — Пожалуй, да. Проклятые Псари и маги мертвы, все их отродье уничтожено. Орден повержен. Осталось выпустить кишки из короля Готлиха.

— Если де Клерк исцелится и покинет этот мир, Готлих и его полчища исчезнут как дурной сон.

— Победа без битвы, так? — Джарли засмеялся: он был пьян. — Это хорошо. И я верну себе Роэн-Блайн, верно?

— Именно так, ваша светлость.

— Знаешь, Кириэль, ты блаженный. Ты не понимаешь одной простой вещи. Есть сила, есть слабость. Сегодня я… мы сломили мощь Ордена. Завтра об этом узнает весь Элодриан. И Готлих узнает. Он не рискнет сражаться на два фронта, со мной и с ши. А я вернусь в свой лагерь, пополню армию и начну бить вальгардцев.

— Да помогут тебе боги, — сказал я и шагнул было к телегам, где солдаты оставили носилки с де Клерком под охраной Вероники и Уитанни, но герцог остановил меня.

— Я принял решение, Ллэйрдганатх, — сказал он. — Глупо останавливаться на полпути к победе, не так ли?

— Не понимаю тебя, — я понял, что Джарли задумал что-то нехорошее.

— Все просто. Однажды ты сказал, что де Клерк залог к победе Вальгарда, и если он останется у северян, всем нам крышка, — Джарли упер руки в бока. — Но теперь де Клерк у меня, и я могу диктовать условия Вальгарду.

— Бард умрет, если ему не помочь.

— Да, но Готлих об этом не знает, ха-ха-ха! Я пошлю ему письмецо, в котором сообщу, что его псарня разорена, Лёц и его маги кормят червей, а бард, которым он так дорожил, у меня. И Ллэйрдганатх на моей стороне, — Джарли сделал большой глоток из кубка. — Как тебе мысль?

— Джарли, я понимаю, что ты хочешь вернуть себе престол и отомстить за отца. Но ты выбираешь не тот путь.

— Почему же? Сегодня мы разбили Орден, завтра разобьем войско короля Готлиха. Все вместе, — Джарли положил мне руку в латной перчатке на плечо, сжал до боли. — У бастарда Джарли есть возможность стать не просто герцогом Роэн-Блайн: теперь он вправе претендовать на всю Брутхайму, на Виссинг, Лоннорн, Саратхан, на вальгардскую корону!

— Ты бредишь, Джарли.

— Нет! Сам подумай — мы на пути к исполнению мечты! И ты можешь помочь мне, Кириэль. Ну, поможешь, или нет?

Ну вот, кажется, случилось то, чего я опасался. Джарли раскрыл карты. Этот ублюдок все это время искал своей выгоды. Он считает, что победил. И что пришло время избавиться от меня.

— Вы пьяны, ваша светлость, — сказал я, глядя ему в глаза.

— Каттлер! — заорал Джарли, выхватывая из-за пояса кавалерийский пистоль.

Все, приехали. Эти твари только ждали приказа. Уитанни, почуяв опасность, бросилась ко мне, но поздно — нас взяли в кольцо всадники герцога, и мы оказались на прицеле полусотни пистолей и карабинов, часть из которых наверняка заряжены серебряными пулями. И ши не помогут, их слишком мало, и вокруг них тоже люди Джарли.

Попали…

— Ну, что медлишь? — спросил я, сжимая загривок тихо рычащей Уитанни и стараясь сохранить спокойствие. — Стреляйте, свиньи. Убьете меня, убьете де Клерка, всех нас убьете — и что дальше? Ты, Джарли, даже не понимаешь, чем все это закончится. Дух Разрушения вошел в тебя, и ты закончишь так же, как король Готлих. Найдется новый бастард, который сыграет в футбол твоей отрезанной башкой. И случится это очень скоро.

— Я прикончу твою кошкобабу, — Джарли направил пистоль на прижавшуюся к моей ноге Уитанни. — А потом тебя, Кириэль. И барда прикажу прикончить. Так что решай, или ты со мной, или все вы умрете.

— Насильно мил не будешь, — я плюнул в снег. — Жалко, что хорошее дело потерпело неудачу из-за властолюбивого кретина. Вы разочаровали меня, ваша светлость.

— И меня тоже!!!

Звучный мужской голос прозвучал громко и неожиданно. Я обернулся. В полусотне метров от нас, на большом камне у края дороги стоял человек, державший в каждой руке по пистолю с зажженными фитилями. Рядом с ним стояла женщина, одетая по-мужски, в наемничьем берете и с мушкетом в руках.

— Люстерхоф! — воскликнул я.

— Он самый, приятель, — вальгардец взмахнул рукой, и из-за деревьев вдоль дороги вышли его люди, держа на прицеле своих арбалетов, самопалов и пистолей солдат Джарли. — Мы ехали следом за вами и видим, что успели вовремя. Будем стрелять, или побеседуем?

— Сначала побеседуем, — раздался женский голос, и между мной и Джарли встала фигура в плаще и капюшоне. Женщина скинула капюшон, и я узнал Алиль.

— Убери оружие, герцог, — сказала она спокойно и властно. — Не то…

Со всех сторон раздался тягучий тоскливый многоголосый вой. Лошади кавалеристов Джарли испуганно заржали, заволновались так, что всадники с трудом удерживали их. Миг спустя и люди испугались не меньше лошадей — не меньше двух дюжин гаттьен, возникших из вечернего сумрака, медленно приближались со всех сторон к отряду Джарли, беря его в кольцо.

— Убери оружие, — повторила Алиль.

Я видел, как у Джарли задергалось правое веко. Он тяжело вздохнул, покачал головой и сунул пистоль за пояс. Я почувствовал огромное облегчение.

— И что дальше? — с вызовом спросил герцог.

— Убирайся отсюда, — ответил я.

— Мы еще… — Бастард сжал кулаки, выругался и быстрым шагом подошел к своему коню, которого держал оруженосец. Вскочил на него, бросил на меня последний прощальный взгляд, полный смертельной ненависти и крикнул:

— За мной!

Мы смотрели, как колонна всадников уходит по дороге на юго-запад, в ту сторону, откуда мы шли к Волчьему Логову. Смотрели долго, настороженно, пока замыкающие колонну всадники не исчезли в морозных сумерках. А потом Алиль заговорила со мной.

— Ты нашел барда, — сказала она. — Я открою для вас портал, и ты сможешь сразу попасть в Нильгерд. Сестры Ши ждут вас.

— Спасибо, — я поклонился богине. — Ты спасла меня… нас всех.

— Поторопись, Ллэйрдганатх, барду нужна помощь. Если он умрет, мы лишимся последней надежды.

— Эх, как славно, что мы с тобой еще раз встретились! — Подошедший Люстерхоф облапил меня с силой и бесцеремонностью медведя. — Жалко только, что пострелять по этим крысам не удалось.

— Ты что, ехал за нами?

— Все время. Как узнал, что ты оказался в этой компании, так и решил присмотреть за тобой. Не доверяю я брутхаймцам, эти ублюдки известны своим вероломством. А бастард Джарли ублюдок вдвойне, и по рождению, и по свойствам своей душонки. И знаешь, мне напоследок хотелось повидать твою кошку, — Люстерхоф присел на корточку, с опаской протянул руку к Уитанни. Гаттьена прижала уши, но дала себя погладить. — Она напоминает мне о Маргрет, храни Вечный свет ее добрую душу! Смотрю на нее, а самому кажется, что Маргрет рядом.

— Спасибо, друг, — ответил я.

— Не благодари меня. Это я твой должник. Ты спас мне жизнь и… Ладно, не будем разводить нюни. Словом, я рад, что так вышло.

— Ллэйрдганатх, надо идти, — напомнила Алиль, коснувшись пальцами моей руки.

— Да. Прощай, Ромбранд!

— Прощай, Повелитель кошек, — вальгардец пожал мне руку и еще раз погладил Уитанни. — Берегите друг друга. Может, однажды еще встретимся.

— Может быть.

Портал, о котором говорила Алиль, светился в десяти метрах от меня, между стволами двух огромных сосен. Сначала в него вошли четверо воинов Холавида — разбившись по парам, они внесли в портал носилки с де Клерком и тело старого Даэга. Следом в портал прыгнула Уитанни.

— Кирилл Сергеевич, можно я вас за руку возьму? — шепнула мне в ухо Вероника. Я заметил, что она испуганно косится на расхаживающих вокруг гаттьен.

— Держись крепко, — я не удержался и поцеловал Веронику в щеку, повернулся к Алиль. — Как я могу тебя отблагодарить?

— Оставайся самим собой, — богиня сверкнула глазами, накинула на голову капюшон и пошла в сторону леса. Гаттьены последовали за ней.

— Какая красивая! — вздохнула Вероника.

— Ты не хуже, — ответил я, и мы вместе шагнули в светящийся портал богини Алиль.

Глава шестнадцатая

Свет. Он лился из стрельчатых узких окон справа и слева от меня, но в силу какой-то необычной оптической иллюзии казалось, что вся комната наполнена светом — тем удивительным, золотым, легким радостным светом, какой можно увидеть только в детстве, солнечным ранним майским утром в момент пробуждения. Полным тепла и безмятежности.

Я лежал на спине, на неширокой деревянной кровати, укрытый до половины алым шелковым одеялом. Странно, но я ничего не помнил. Как прошел портал, почему встречаю утро здесь, в этой просто убранной, но изысканной комнате неизвестного мне чертога, в этой постели. В моей умиротворенной светом и приятной истомой тела душе шевельнулось беспокойство.

Кто-то заботливо приготовил для меня простую и чистую одежду, причем такую, какую носят мои друзья ши. От нее пахло чистотой, лавандой и корицей. Я встал, оделся, прикрыл одеялом смятую постель и вышел из комнаты в длинную галерею с такими же готическими окнами в стенах справа и слева. Я шел по галерее, и мысли мои постепенно обретали логичность и стройность.

Скорее всего, я в Нильгерде. Да-да, именно в Нильгерде, легендарном убежище Сестер Ши. Месте, куда так стремился де Клерк. И мои спутники — Уитанни, бард, Вероника, — тоже здесь. Надо найти их.

Галерея вывела меня на огромную круглую площадку, обнесенную ажурной колоннадой — похоже, верхушку высокой башни, поскольку внизу, насколько хватал глаз, был бескрайний лес, выглядевший совсем не по-зимнему: зеленеющие кроны казались с такой высоты сплошным ковром. Было по-весеннему тепло. Как странно — на всей территории Элодриана разгар зимы, а тут поздняя весна! Может, снова иллюзия? И еще, меня буквально накрыла волна цветочных запахов. Вся площадка по окружности была уставлена ящиками и большими керамическими горшками с цветами. Тут были розы — самые разные, белоснежные, кремовые, розовые, алые, пурпурные и даже черные, — ирисы, хризантемы, лилии, еще какие-то неизвестные мне цветы, похожие на пестрые кулечки из тончайшей вощеной бумаги и на разноцветные птичьи перья. Возле одного из ящиков стояла маленькая хрупкая женщина в тунике из табачного шелка и секатором обрезала розовый куст. Она обернулась, и мы встретились взглядами.

Несомненно, ши. Когда-то, при первой встрече, меня поразил облик Даэг-ан-Граха, но у неизвестной садовницы внешность была еще экзотичнее. Удивительная хрупкость тела, треугольное маленькое личико с острым подбородком и огромные, лишенные белков глаза вызвали у меня ассоциацию с богомолом — или с инопланетными пришельцами, как их изображают в фильмах. Волосы женщины, тонкие, как золотая паутина, были убраны в сложную прическу, заколотую несколькими гребнями из серебристого металла: кожа лица была идеально свежей и гладкой, как у юной девушки, крошечный нос казался непропорционально маленьким в сравнении с глазами — как и рот с бледными пухлыми губами. Самоцветы в остроконечных ушах и плоский зеленый камень в золотом медальоне на груди сверкали под солнцем. Я поклонился: незнакомка ответила мне кивком, а потом пристально посмотрела на меня, склонив голову набок.

— Ллэйрдганатх, — сказала она, и в ее голосе была теплота. — Ты проснулся.

— У вас красивые цветы, — сказал я. — Что это за место?

— Это мой сад, — ответила садовница, обрезав секатором еще один побег. Ручки у нее были маленькие, как у пятилетнего ребенка. — У моей Сестры свой сад, там она выращивает лекарственные травы. Купину ши тоже. А я люблю цветы.

— Так вы одна из Сестер? — Я почувствовал волнение.

— Да, Сестра-День, как меня называют мои соплеменники. — Волшебница улыбнулась мне. — Добро пожаловать в Нильгерд, друг мой.

— Значит, я все-таки дошел до конца пути, — вздохнул я. — Что ж, это радует. Особенно то, что только вы можете помочь де Клерку.

— Ты прав, — Сестра-День отошла от ящика с розами, положила секатор на низкий мраморный столик. — Должна сказать тебе, Ллэйрдганатх, что ты успел вовремя. Опоздай ты на несколько дней, и де Клерка бы не спасла никакая магия. Его болезнь очень необычна. Она связана с его предназначением.

— Наверное, вы можете мне многое рассказать, Сестра.

— О болезни де Клерка мы не будем говорить, — она вновь улыбнулась. — Это вопрос высокой магии, а ты в ней не силен. К тому же, — тут ши сделала паузу, — рядом с ним женщина, которая любит его, и которую он обожает.

— Так Вероника с ним? — Странно, но я почувствовал что-то похожее на ревность. — А Уитанни?

— Она тоже здесь. Недалеко. Но пока вам не стоит видеться. Так нужно, Ллэйрдганатх.

— Все же позвольте спросить — почему?

— Ты очень хочешь это знать?

— Просто желанием горю.

— Хорошо. Ты слишком многое сделал для нашего народа и для всего Элодриана, чтобы я могла тебе в чем-то отказать. Такова воля Алиль, с которой считаемся даже мы, Сестры. Вам с Уитанни нужно испытать свои чувства, и сделать выбор. От этого выбора зависит ее жизнь и твое счастье.

— Я люблю ее.

— И она любит тебя, — эльфийка кивнула. — Искренне, преданно, всей душой. Гаттьены существа свободные и своенравные и я, признаться, немало удивлена тем, как Уитанни привязалась к своему спасителю. Это настоящая любовь, и мы с Сестрой одобряем ее, но… Уитанни создание нашего мира. Она сотворена магией Элодриана и без нее неминуемо погибнет, как птица, лишенная возможности летать. Она не сможет пойти за тобой в твой мир, если ты пожелаешь в него вернуться.

— Алиль уже говорила мне об этом.

— Хочешь сказать, ты решил уже тогда? Но время идет, а сердца людей непостоянны. Любовь может не только давать жизнь, но и убивать.

— И все же повторю — я люблю ее.

— Значит, ты принял решение?

— Да, — мне вдруг показалось, что я совершаю самый решительный поступок в своей жизни. — Я… я говорил с Алиль. Это было в тот день, когда я едва не потерял Уитанни.

— И это мне известно. Но Алиль не сказала нам, что ты в ту минуту принял окончательное решение. Ты не ответил ей, останешься ли ты в нашем мире, или все же возвратишься в свой.

— Это очень трудное решение для меня, Сестра. Я не мог принимать его тогда, слишком сильные чувства мной владели.

— Понимаю. Присядь, Ллэйрдганатх, — эльфийка красивым жестом показала мне на мраморную скамью в середине площадки, — разговор у нас будет долгий, как мне кажется. Твоя история удивительна, и я бы хотела получше узнать тебя.

— Я всего лишь пришелец в вашем мире. Но так получилось, что он стал мне родным.

— Вильям тоже так считал, — глаза ши потемнели, а в голосе появился лед. — И едва не погубил нас всех.

— Вот поэтому мне надо знать наверняка: не повторю ли я судьбу отца, оставшись в Элодриане?

— Алиль рассказала нам с Сестрой о твоей идее. Действительно, это единственный способ, который позволит избежать возвращения де Клерка в наш мир. И возможность для тебя остаться — ведь если де Клерк вернется в свою вселенную до момента встречи с Тейо, он не напишет копии Книг Азарра, и Дух Разрушения уже не сможет вторгнуться из вашего мира в Элодриан…

— Сестра?

— Хочу спросить тебя, Ллэйрдганатх — как он умер?

— Тейо? Как воин. Пал на поле битвы.

— Жаль. Его звезда погасла для нас навсегда.

— Все мы смертны, Сестра.

— Да. Но мы сейчас говорим о тебе. И я буду откровенна с тобой. Когда де Клерк отправится обратно в свой мир, портал будет разрушен. Восстановить его мог только Тейо. Если ты выберешь Элодриан, ты проживешь здесь остаток жизни. Ты навсегда останешься здесь.

— В своем мире я как бы умер, — я пожал плечами. — Если я вернусь, мне будет трудно доказать, что я и есть Кирилл Сергеевич Москвитин.

— Значит ли это, что ты принял решение?

— Вы торопите меня, Сестра?

— На то есть две причины. Первая — это армия вальгардцев, которая вот-вот перейдет пограничную реку и вторгнется в Саратхан.

— А вторая?

— Де Клерк. Если он умрет, все будет напрасно. Он должен отправиться обратно, и чем быстрее, тем лучше. Хотя мне нелегко так поступить с ним.

— Тейо говорил мне о путях де Клерка. О его видении.

— Моя душа болит, Ллэйрдганатх. Твой отец обречен. Все его пути ведут к финалу. Его болезнь в нашем мире неизлечима — мы с Сестрой можем лишь замедлить ее развитие. Но и в той, своей эпохе, судьба де Клерка определена. Он не успеет написать копии Книг Азарра, но его Дар Слова никуда не исчезнет, и зло варварских времен увидит это. Оно настигнет барда. Нельзя уйти от предначертания.

— Значит, выбора нет?

— Выбор всегда есть, — Сестра-День покачала головой. — Важна цена, которую платишь за него. Если де Клерк умрет в Элодриане, мы обречены, Дух Разрушения уничтожит нас, и даже уничтожение ворот Омайн-Голлатар ничего не изменит. Если же он закончит свои дни в родной для себя реальности, он оставит свое Слово, и это Слово сыграет свою роль. Оно навсегда изменит ваш мир. Сбудется мечта Тейо, и будет исправлена его ошибка.

— А Вечные?

— Исчезнут, как наваждение. Когда-то я написала Книгу Горящих башен, в которой предсказала падение вальгардской тирании. Я считала, что исход битвы за Элодриан решит сила оружия и человеческого духа. Тогда мне казалось, что я вижу истинное будущее. Но появился ты, и все изменилось. Ты нашел решение задачи, и мы с Сестрой тебе за это благодарны.

— А я? — Я понял, что обязательно должен спросить об этом вне зависимости от последствий. — Разве я не могу стать для вас новым де Клерком? Мое время в чем-то пострашнее рыцарской Англии будет. И оружие разрушительнее, и технологии. Да и люди, честно говоря, не особо сильно изменились с тех пор. Если я останусь, не повторится ли история снова?

— Хорошо, что ты задал мне этот вопрос. Такая озабоченность говорит о твоей мудрости и ответственности, Ллэйрдганатх. Но пожалуй, тебе не о чем волноваться. Прежде мы не знали причину появления Духа Разрушения в нашем мире, теперь знаем. Если Уильям не напишет по памяти Книг Азарра, в вашем мире просто не узнают о существовании Элодриана. Он не вернется сюда вновь и не станет тем пророком славы, песни которого северные дикари сделают своим боевым кличем. Страхи барда не станут Вечными богами разрушителей и рабовладельцев. Дракон Айтунг не раскинет своих ледяных крыльев над нашими землями. И не появится в твоей вселенной сильный темный маг с душой чернее Неназываемой Бездны, который сумеет использовать оплошность барда в своих целях. Копии книг Азарра были тем ключом, который все время поддерживал для Духа Разрушения ворота в Элодриан. Теперь у нас есть возможность изменить прошлое, и все в нашем мире вернется к изначальной гармонии.

— Да, маг был, — я вспомнил Маргулиса. — Но теперь он мертв.

— Не могу радоваться чужой смерти, но он заслужил такой конец.

— Это точно, — я покашлял в кулак, посмотрел на ши. — Еще один вопрос: Алиль говорила мне, что освободит Уитанни от служения и… словом, она изменится, перестанет быть оборотнем.

— Ты жалеешь об этом?

— Я люблю ее любой. Просто Уитанни сказала однажды, что мы будем бездетны.

— Пусть это тебя не беспокоит, Ллэйрдганатх.

— Это утешает. Я могу повидать Уитанни?

— Не хочу быть жестокой, мой друг, но сначала прими окончательное решение. Уитанни примет любое, однако помни, как она относится к тебе, и не разбей ей сердце. Но прежде чем принять такое решение, ты должен поговорить с бардом и его спутницей.

— Понимаю. — Я встал и заглянул ши прямо в глаза. — Могу я увидеть прямо сейчас?

— Думаю, да. Они в этой башне, в гостевом чертоге. Позволь, я провожу тебя к ним.

* * *

Бард сидел у окна в кресле, в профиль ко мне, укутанный теплым плащом. Мы встретились взглядами, и я прочел в его глазах вопрос. А Вероника, завидев меня, сорвалась с места и бросилась мне навстречу.

— Ой, Ки…, - она осеклась, увидев, что я приложил палец к губам. — Ой, как же я рада вас видеть!

— И я очень рад, — я взял Веронику за руки и чмокнул в щечку, вполне целомудренно, чтобы не возбуждать в де Клерке ревность. — Как самочувствие?

— Я-то в порядке. А Вильям… — Тут Вероника всхлипнула. — Ничего он не ест, Кирилл Сергеевич.

— Я не голоден, — бард повернулся ко мне, и я едва сдержал крик изумления. Натурально, в кресле сидел мой отец, Сергей Москвитин. Теперь, когда барда побрили и постригли, сходство было абсолютным, еще большим, чем при первом впечатлении там, в замковой тюрьме. Лицо де Клерка было больным, землистого цвета, однако он улыбался, и глаза его блестели живым блеском.

— Вы, похоже, поправляетесь, добрый сэр, — сказал я, протянув барду руку.

— Не зовите меня «сэр», слишком много чести для меня, — де Клерк говорил по-английски, медленно, нерешительно, словно он подзабыл за годы, проведенные в Элодриане, родной язык и теперь старался говорить на нем без ошибок. Впрочем, это было хорошо, я понимал каждое его слово. — Я всего лишь сын бедного йомена из Станфорда-ле-Хоуп. Если бы не добрый отец Осборн, наш викарий, который выучил меня грамоте, я бы сейчас пахал землю, растил овец и капусту и никогда бы не оказался в стране фейри. А как мне величать моего спасителя? Ведь это вы вызволили меня из страшного узилища, не так ли?

— Не я один.

— Я бесконечно вам признателен, сэр. И хотел бы узнать ваше имя.

— Ллэйрдганатх.

— Странное имя. Признаться, ваше лицо кажется мне знакомым. Где-то я вас видел.

— Это вряд ли. — Я едва не завопил: «Батя, хрен тебя забери, разуй глаза, это же я, твой Кирюша, которого ты почти тридцать лет не видел!».

Де Клерк заметил мое смятение.

— Что с вами? — спросил он.

— Ничего, — я попытался взять себя в руки. — Все хорошо. Как вы себя чувствуете, мастер?

— Уже лучше. Жар прошел и боли в груди стихли, но я очень слаб. Мое сердце надорвано. — Де Клерк виновато улыбнулся. — Даже не могу встать на ноги, сильно кружится голова.

— И ничего не ешь, — Вероника села на подлокотник кресла рядом с англичанином, обняла его за шею. — Это плохо. Надо кушать.

— Да, любовь моя, — с самым блаженным видом ответил бард. — Но я не хочу!

— Вы должны слушать Веронику, — заметил я.

— Конечно. Миледи Вероника — ангел Божий, и я благодарю Господа, что Он послал мне ее в самые трудные дни моей жизни. Без ее любви и заботы я был бы уже мертв.

— Тем более не стоит ее гневить. Вероника девушка очень принципиальная.

— Так вы знакомы? — Де Клерк был явно растерян.

— Совсем недолго, — я сделал Веронике знак помолчать. — Чтобы определить характер человека, мне не нужно много времени.

— О! — просиял де Клерк. — Леди Вероника рассказала мне, что вы целитель.

— Верно. И еще у меня есть ручная гаттьена.

— Удивительно! — Бард закашлялся, потом уставился на меня умоляющим взглядом. — Как же так получилось, что вы сдружились с гаттьеной?

Я рассказал. Всю историю моих приключений от знакомства с инквизитором Хавелинком и Ромбрандом Люстерхофом в Норте до того момента, как Уитанни сломала хребет гадине Лёцу и мы нашли в тюрьме тех, кого искали все это время. Умолчал я только о том, каким образом оказался в Элодриане. Мне нужно было выговориться, и потому рассказ у меня получился подробный и обстоятельный. Де Клерк был в восторге.

— Боже, какая чудесная история! — воскликнул он, всплеснув руками. — В другой раз я бы переложил ее на стихи, и получилась бы баллада не хуже, чем те, что слагают лучшие придворные поэты! Жаль, что я не смогу поведать вашу историю миру, сэр Ллэйрдганатх!

— Почему вы так думаете?

— Не знаю. Может, это болезнь лишила меня радости бытия. Когда-то я с восторгом и ожиданием смотрел в грядущее, теперь же нет. Мое время на исходе.

— Время на хорошее дело всегда найдется.

— Время — возможно. Но вот талант…Я часто задумывался над этим раньше, но теперь эти мысли не дают мне покоя. Мысли о совершенстве, которое недостижимо.

— Интересно. Что вы имеете в виду?

— Я прихожу к выводу, что слова не могут выразить всего великолепия этого мира, его удивительной гармонии и необыкновенности всего, что сотворено Господом. Всего того, что каждое мгновение видят мои глаза, слышат мои уши, ощущают мои пальцы. Красота, переданная в словах — лишь бледная тень красоты реальной, окружающей меня в образах, которых так много, и которые так волнуют меня. Прелесть белоснежного цветка, смоченного утренней росой, великолепие вековых деревьев у дороги, грандиозность весенней грозы, божественная грация женской походки — можно ли вообще выразить свои ощущения от них в словах? Мне кажется, нет. Даже слова, упорядоченные в стихотворные строки и подкрепленные самой чарующей музыкой, не в состоянии этого сделать. Всякий раз, когда я пытаюсь вложить в свои песни свои впечатления и чувства, я вижу, что мне не удается передать их в полной мере другим людям, заставить их пережить то, что пережил я сам. Или это я настолько бездарен, что не могу передать словами увиденное, услышанное и испытанное мной? Или же дело не во мне, и я тщетно пытаюсь идти по стопам глупца из притчи, который силился объяснить слепым от рождения, какого цвета небо? — Де Клерк с мольбой посмотрел на меня, и я буквально физически почувствовал его отчаяние. — Все чаще и чаще у меня появляется мысль бросить мое занятие. Удалиться в глухой угол, где никто не знает меня, и никогда не слышал обо мне, спрятать мою лютню в сундук, написанные мной стихи сжечь или выбросить в пропасть — и жить так, как живут тысячи людей. Просто, непритязательно, без ненужных фантазий. Обрабатывать землю, выращивать овощи и скот, доить коров, по субботам танцевать с девушками на деревенском майдане, а по воскресеньям посещать Божий храм и молиться о самых простых вещах — о дожде для посевов, о здоровье для близких, о мире для моей души и для моей страны. Навсегда оставить странствия, найти счастье и покой в семье, растить детей и надеяться на светлую безмятежную старость, в которой мне не будет грозить одиночество вечного бродяги. Я думаю о такой жизни и всякий раз ловлю себя на мысли, что не смогу так жить. Что-то отравлено во мне, что-то не так с моей душой, ибо поиск абсолютной красоты заставляет ее лишать меня покоя и гонит по свету — куда, зачем? Я даю себе слово больше не брать в руки инструмент, и нарушаю его, я клянусь перестать писать стихи — и кощунственно нарушаю данную клятву. Я, подобно неразумному ребенку, восторгаюсь тем, чему множество людей не придают значения и равнодушен к вещам, за которые многие готовы платить самую дорогую цену. Люди смотрят на меня как на юродивого, и я понимаю их.

Сегодня многое меняется. Наш мир становится все хуже и хуже. В своих странствиях я слышал одно и то же — рассказы о великом страхе, который живет в душах людей. Им не до красоты и любви. Они ждут испытаний и больше не верят в лучшее будущее. Я почувствовал это, когда пел им свои песни. Я видел их глаза в этот момент. И я понимал, что не сумел их заставить забыть о плохом и поверить в хорошее.

А это значит, что я плохой менестрель. У меня нет Дара. И если так, стоит ли дальше гневить Вечность?

Я не знаю. Никогда еще я не чувствовал такой неопределенности и такого уныния. Наверное, я старею. Мне ведь уже тридцать два года, сэр. В моем возрасте люди начинают задумываться о вечном.

— Полно вам, ваши годы… — и тут я подумал, что во времена де Клерка люди редко доживали до сорока лет. И еще заметил седину в волосах барда. Видимо, бедняга совсем пал духом. — У вас еще будет время сочинить свою лучшую балладу.

— Хотел бы я в это верить. Но что-то не так со мной, сэр. Или Предчувствие Беды овладело и мной так же, как и другими? Я не могу сказать наверняка. Лишь чувствую, что будущее готовит мне испытания, равных которым я еще не знал. Смогу ли я остаться самим собой в наползающих сумерках? Вопрос… И ответа на него у меня нет.

Бард помолчал, будто хотел услышать такой желанный для себя ответ от нас с Вероникой. Потом тяжело вздохнул.

— Мне кажется, что я иду вперед, но в итоге оказываюсь там, откуда начал свой путь, — продолжал он. — Мне мнится, что я достиг совершенства, но, в конечном счете, я всего лишь обманываю себя, пытаюсь придать тому, что делаю хоть какой-то смысл. А мир стал другим, и я понимаю это.

Я понимаю все, но иду дальше путем, который когда-то выбрал. Я не могу по-другому. Лишь надеюсь, что однажды все-таки найду ответы на вопросы, которые мучают меня сегодня. Найду те слова, которых мне сегодня так не хватает.

— Вы их уже нашли, — заметил я. — Не стоит принижать свои таланты.

— Нет-нет, я вижу, что все идет не так, совсем не так! Какое-то безумие владеет мной. В моей голове часто всплывают образы событий, которых не было в моей жизни. Чужие имена, чужие лица, странные места, где я будто бы бывал, где жил и которые — да простит меня Господь! — считал своей родиной. Я ведь сын крестьянина, но иногда в моих снах я прекрасно говорю по-французски, не хуже тех пленных шевалье, которых видел в Кентербери. Откуда это у меня? У меня никогда не было семьи, но порой я слышу детские голоса, которые называют меня «Папа!», и я понимаю, что они как-то связаны с тайной, которую я долгие годы пытаюсь разгадать. Что это, как не сумасшествие?

— Да, действительно странно (Ну не мог я рассказать де Клерку того, что узнал о нем от Тейо и Сестер!). Но это не безумие. Это чувствительность души художника, как мне кажется.

— Дай-то Бог. Теперь, когда в мою жизнь вошла леди Вероника, я бы хотел только одного — победить болезнь и остаток жизни прожить с моей милой в тихом прекрасном уголке Саратхана, в маленьком домике с садом, где будут расти цветы и звенеть детские голоса. — Де Клерк с обожанием посмотрел на мою бывшую помощницу. — А ты, единственная любовь моя, ты хочешь этого?

— Всей душой, — ответила Вероника с таким жаром, что я смутился и почувствовал себя в этой комнате лишним.

— Скажите мне, мастер Вильям, а вы бы не хотели вернуться в Англию? — спросил я.

— В Англию? — Мне показалось, что де Клерк вздрогнул всем телом. — В Англию? А почему я должен вернуться в Англию?

— Это ваша родина, как-никак. Вы англичанин. Нет ничего лучше возвращения домой после долгих странствий.

— Я бы охотно, но… Пресвятая Церковь отлучила меня.

— За что?

— За ересь, — де Клерк опустил взгляд. — За то, что я рассказывал о том, что видел здесь, в Элодриане.

— Но ведь можно и покаяться, — произнес я.

— Нет, — де Клерк мотнул головой. — Церковь не простит мне. Покаяние не спасет меня.

— Мать-Церковь милосердна. Она служит Господу, а Бог есть любовь. У нее всегда найдется слово утешения и поддержки для заблудшего сына.

Вероника посмотрела на меня с удивлением. Де Клерк судорожно сжал кулаки.

— Я когда-то бежал оттуда, — сказал он. — Тейо поведал мне, какая судьба меня ждет, и я испугался. Страх смерти помутил мой рассудок.

— Судьба иногда бывает слепа, но есть еще воля Божья. Блажен, кто следует ей.

— Вы говорите, как священник, — де Клерк посмотрел на меня почти с испугом.

— Я выслушал вас и подумал, что ваши мысли о собственном несовершенстве и пустоте вашей жизни вызваны недомоганием, усталостью и разлукой с домом. Вы слишком долго странствовали по Элодриану и оторвались от своих корней. Вам нужен покой, чтобы отдохнуть и собраться с мыслями. К тому же, вам пора подумать о собственной семье.

— Я уже признался леди Веронике в любви и просил ее стать моей женой, — заявил де Клерк, — и она согласилась.

Оба-на! Вот это был гром среди ясного неба. Нет, понятно, что это любовь, но чтобы так далеко все зашло…

— Душевно рад, — я просто не знал, куда себя девать, моя растерянность росла с каждой секундой. — Вы…эээ… прекрасная пара, и я желаю вам… эээ… счастья. Много-много!

— Ах, только бы мне победить болезнь! — Де Клерк молитвенно поднял руки к потолку. — Я молюсь об этом день и ночь.

— Пожалуй, я оставлю вас, — сказал я, вставая. — Желаю вам выздоровления, мастер, и до встречи. Леди Вероника, можно вас на два слова?

— Это правда? — спросил я шепотом, когда мы вышли из комнаты. — Насчет женитьбы?

— Да, Кирилл Сергеевич! — Вероника, казалось, вот-вот заплачет. — А вы против?

— Господи, причем здесь я? Не во мне дело. Ты мне очень дорога, я по-прежнему восхищаюсь тобой, но у меня есть любимая женщина. Столько лет не было, а тут появилась, и я… вобщем, я счастлив.

— Рада за вас, Кирилл Сергеевич. Не получилось у меня вас окрутить.

— Господи, кто о чем! И потом, дело не только в барде. Я подумал, что тебе нужно вернуться обратно. Домой, к маме.

— Домой? — Ее губы задрожали. — Кирилл Сергеевич, а как же Вильям? Я ведь люблю его!

— Все понимаю, солнышко, — я отвел ее подальше от двери в комнату, чтобы де Клерк не мог услышать наш разговор. — Однако не все так просто. Де Клерку нельзя оставаться в этом мире. Думаешь, почему я заговорил об Англии? Он обязательно должен вернуться в свое время, в Англию четырнадцатого века. Это даже не обсуждается.

— Но почему?

— Потому что… Его появление здесь разрушило кое-какие законы развития миров. Это точно, это факт. Я ведь тут пока по этой реальности путешествовал, все дело распутал. Де Клерк принес с собой в Элодриан беды нашего мира — войну, голод, чуму, порабощение. Это не его вина, так получилось. Если он останется здесь, Элодриан ждет верная гибель.

— Отправить его в Англию? А как же я, Кирилл Сергеевич?

— То-то и оно! — Я вцепился пальцами в бороду. — Я надеялся, что найду вас, и де Клерк отправится в Англию, а ты в Н-ск. И все будет хорошо. А у вас любовь. Что делать теперь, ума не приложу.

— А Вильяму нельзя в наше время? — с надеждой спросила Вероника.

— Хотел бы я сказать «можно», солнышко. Всей душой хотел бы. Но Сестра-День сказала, что болезнь Вильяма пройдет только в его реальности, а иначе…

— Смерть? — Лицо Вероники стало белым, как бумага.

— Да.

— Кирилл Сергеевич, это… правда?

— Клянусь, что не вру. Поверь мне, пожалуйста.

— Тогда… — Вероника шумно вздохнула. — Тогда я отправлюсь с ним.

— Ты это серьезно?

— Да.

— Послушай меня, Ничка, — я раньше называл Веронику Ничкой только за глаза, а тут назвал. Взял ее за плечи, заглянул в полные слез глаза. — Только спокойно послушай, не истери, ладно? И пойми меня правильно, очень тебя прошу. Реальность де Клерка — это средние века. Смутное, страшное, кровавое время. Для него все это привычно, ведь он там родился. Но для тебя — нет. Ты девушка из двадцать первого века, ты родилась в другом мире. В Англии тебя ждет жизнь средневековой женщины. Без парикмахерских, компьютеров, автомобилей, телевидения и бытовых удобств. Там нищета, дикость, крысы и вечная грязь. Там полно всякой заразы, чума-холера-оспа, и любой пьяный наемник сможет отобрать тебя у де Клерка, если ты ему приглянешься, а его самого убить, чтобы не мешал. Там творилось то же самое, что творится сейчас в Элодриане, понимаешь? Ты не сможешь там жить. Ты зачахнешь и умрешь. А де Клерк — это его судьба. Так мне Тейо сказал.

— Что он еще сказал? — Вероника будто в самые глубины моей души заглянула.

— Ничего, — солгал я. — Ровным счетом ничего. Умоляю тебя, послушай меня и не делай глупости. Любовь великое чувство, но ты же не жена декабриста!

— Кирилл Сергеевич, — начала Вероника, вытерев слезы, — а почему вы мне это говорите?

— Потому что хочу тебя долгой жизни и счастья.

— Вы ревнуете, да?

— Немного. Я ведь тоже люблю тебя — по-своему люблю.

— Вы говорили, у вас любимая есть.

— Да. Это Уитанни.

— Гаттьена? — В глазищах Вероники промелькнул ужас.

— Она замечательная. Сейчас она служит Алиль, но богиня обещала, что освободит Уитанни от служения. Она станет женщиной, и мы сможем пожениться.

— И вы заберете ее в наш мир?

— Увы, нет. Невозможно, Ничка. У меня та же ситуация, что и у тебя с Вильямом. Уитанни не сможет жить в России. Она — как бы это правильнее выразиться — существо, созданное магией. Ее мир Элодриан.

— Значит, вы ее бросите?

— Нет. Ни за что. Я не смогу без нее. Я люблю ее. Сильно-пресильно. Больше жизни, Ничка. И я останусь здесь. — Я выдавил нервный смешок. — Мы же как бы погибли там, в студии Данилова. Ты-то нет, а я точно погиб. Мое тело давно похоронено на Н-ском кладбище, и меня больше нет. Я в этом мире очнулся в чужом теле. Правда, потом стал самим собой, но это неважно. Сейчас мы говорим о тебе и де Клерке.

— Я что-то не понимаю, Кирилл Сергеевич. Уитанни не может отправиться с вами в Россию, а вы можете тут остаться?

— Да. Так получилось, что я когда-то попробовал сок одного растения… короче, я теперь элодрианец по полной. — Я начал нервничать. — Не о том мы говорим! Так как насчет де Клерка?

— Вы сами на свой вопрос ответили сейчас, Кирилл Сергеевич, — Вероника улыбнулась. — Вот вы говорите, что без Уитанни не сможете жить и поэтому останетесь здесь. Этот мир ведь тоже не сахар, правда? А вы решились. Почему же вы думаете, что я люблю Вильяма меньше, чем вы свою любимую? Нет, Кирилл Сергеевич. Если так мне на роду написано, я за любимым, куда он пожелает, пойду. Судьба у нас женская такая. И не просите, хоть и люблю я вас и уважаю, все равно не послушаюсь.

— Ничка, а как же дом? Мама?

— Мама меня уже оплакала, я думаю, — тут она снова всхлипнула. — А дом там, где мне хорошо. И не в компьютерах и парикмахерских дело. Уильям мне жизнь спас, и я его не брошу. Ни за что. Никогда…

* * *

Мы смотрели друг на друга, и я понимал, что они обе наверняка знают, какие чувства мной владеют. Однако от моего согласия или несогласия ничего не зависит, судьба как минимум одного человека уже предрешена, и теперь предстоит решить судьбу второго пришельца в Элодриан.

Мою судьбу.

Впрочем, Сестра-День все же решила немного утешить меня.

— Ты сам понимаешь, Ллэйрдганатх, что другого пути нет, — сказала она, подавая мне бокал с легким белым вином. — Мне жаль де Клерка, но сейчас судьба двух миров зависит от нашего решения.

— Трудно быть богом, — усмехнулся я. — Но еще труднее осознавать, что обрекаешь человека на верную смерть.

— Если следовать твоей логике, Ллэйрдганатх, когда наши матери рождали нас, они тем самым обрекали нас на смерть. Все, что рождено, обречено умереть, и мы не исключение. Есть начало пути, есть неизбежный конец, и есть то, ради чего мы рождаемся и умираем — путь между мигом рождения и мигом ухода. Когда-то де Клерк испугался и не дошел до конца того пути, который был предопределен для него. Тем самым он обрек Элодриан на бедствия, а себя на скитания между мирами. Пришло время исполнить свое предназначение.

— И все равно я чувствую себя подонком, — ответил я. — Он ведь мой отец, как-никак.

— И он об этом никогда не узнает, — сказала, отложив свое вязание, Сестра-Ночь.

Я окинул их взглядом. Сестры Ши были так похожи друг на друга, что я различал их только по вышивке на платьях — золотой у Белой и серебряной у Черной. И у обеих в глазах холод и непреклонная решимость поступить по-своему.

— Сейчас мы даже не обсуждаем, что будет с де Клерком, — продолжала Черная Ши, — все уже решено, и бард отправится в мир, из которого когда-то пришел в Элодриан. Мы говорим о тебе, Ллэйрдганатх. О твоем будущем. Мы с сестрой ожидаем твоего окончательного решения.

— Да, я понимаю. Но мне кажется, я подписываю себе приговор.

— Не только себе, — сказала Сестра-Ночь, не глядя мне в глаза. — Всем нам.

— Что это значит?

— Когда ты был у барда, прибыл гонец с восточной границы, — сообщила Белая Ши. — Лед на реках стал прочным, и вальгардцы начали переправу. Она займет у них несколько дней, и после этого захватчики двинутся сюда, к Нильгерду. Мы не сможем их остановить, наша магия бессильна против Духа Разрушения. Нам не устоять.

— Не забудь про де Клерка, — добавила Темная Сестра. — Силы оставляют его, и очень скоро он умрет.

— Вы не оставляете мне выбора, — я вздохнул. — Но вы сейчас кривите душой, обе. Вы уже знаете мой ответ. И прекрасно знаете причину, по которой я не смогу изменить решения.

— Конечно, — Сестра-День улыбнулась краешками губ. — Уитанни.

— Да, Уитанни. Я принял решение. Я остаюсь здесь.

— Конфликт любви и рассудка? — Черная Ши поставила на стол бокал, который было поднесла ко рту. — Может, тебе стоило бы вернуться в свой мир, Ллэйрдганатх? Уитанни примет такое решение. В конце концов, она просто гаттьена. Ведь после того, как бард пройдет воротами Омайн-Голлатар, мы разрушим их. Тейо мертв, и создать новый портал будет некому. Ты никогда не сможешь вернуться в мир, где родился и прожил почти всю жизнь, Ллэйрдганатх. Никогда.

— Точно так же, как я никогда не смогу вернуться в свое детство. Но я ведь не проливаю слезы по этому поводу, а, Сестра?

— Сестра-День считает, что ты можешь остаться в Элодриане, — сказала Темная Ши. — Я склонна верить ей, но у меня есть сомнения. Не повторится ли история де Клерка?

— То есть, вы гоните меня?

— Нет, — хрупкие тонкие пальчики Белой Ши коснулись моей руки. — Мы рады тебе и желаем, чтобы ты остался с нами. Но вдруг случится так, что ты пожалеешь о своем выборе? Не озлобит ли это тебя, не заставит ли ненавидеть нас и наш мир?

— Нет. Я принимаю решение, и я несу за него ответственность. И давайте больше не будем пугать друг друга.

— Хорошо, — мне показалось, что в голосе Темной Ши прозвучало облегчение. — Тогда я пойду к себе и приготовлюсь к завтрашнему событию. Тебе тоже нужно набраться сил, Ллэйрдганатх.

— О каком событии речь?

— Завтра на рассвете мы совершим восхождение к воротам Омайн-Голлатар и проводим де Клерка, — сказала Темная, и мое сердце от этих слов почему-то неприятно сжалось. — Я рада, что ты тверд в своем выборе, Ллэйрдганатх. Но помни — завтра ты еще сможешь передумать. Мы с сестрой дадим тебе такую возможность.

* * *

Темная Ши сказала это, чтобы заставить меня сомневаться, говорил я себе, лежа на постели в спальне, залитой розовым светом двух элодрианских лун, падающим в окно и пропахшей ароматами цветов Белой Ши. Она хочет, чтобы я ушел. Просто боится, что история повторится, и я навлеку на них новые беды.

Может быть, она права. Да и вправе ли я ожидать к себе другого отношения? Несмотря на все мои, так сказать, подвиги, я для них пришелец, чужак. Существо из мира, который они справедливо считают родиной поразившего Элодриан зла. Они не доверяют мне, и это справедливо. Во всяком случае…

Наверное, я начал засыпать, потому что не сразу понял, что происходит. Все было очень похоже на сон. Она возникла в комнате бесшумно, будто материализовалась из тишины и розового света лун, сверкнула золотисто-зелеными огоньками глаз, повела плечиками, сбрасывая черный эльфийский плащ, который с шорохом упал к ее ногам.

— Уитанни?

Она забралась под одеяло, прижалась ко мне, обхватила руками, обжигая своим теплом.

— Я скучала без тебя, Кириэль, — шепнула она, и мое сердце замерло от счастья.

— И я без тебя, любимая… Погоди, ты говоришь на языке людей?

— Алиль освободила меня от служения. Я теперь свободна от своей животной половины. Видишь? — Она выпростала из-под одеяла левую руку, и я увидел, что на ней больше нет браслета из белого металла. Провел пальцами по ее шее — ошейника тоже не было.

— Значит…

— Сестры подтвердили Алиль, что ты принял решение. — Уитанни со вздохом уткнулась мне в плечо, и я услышал тихое всхлипывание. — Спасибо, Кириэль, что ты не предал меня.

— Предал? Да что ты говоришь!

— Я боялась. Я очень боялась, что зов твоего мира окажется сильнее моей любви. Без тебя мое сердце разорвалось бы, и я бы умерла от горя.

— Глупенькая ты моя! Да разве бы я…

— Поцелуй меня, ллеу. Мой ллеу!

Луны светили в окно, и в их теплом свете Уитанни казалась окруженной сиянием. От нее шел запах цветов и чистой, свежей, молодой желанной женщины, и этот запах одурманивал меня. А еще мне казалось, что это не луны в стрельчатые окна бесстыдно наблюдают за нами, а бездонные нечеловеческие глаза Белой Ши заглянули мне в душу и просветили ее насквозь. Белая Сестра оказалась мудрее и проницательнее своей близняшки. И потому Уитанни сейчас здесь, со мной, и мне кажется, что ничто и никогда больше нас не разлучит.

Ничто и никогда.

«И жили они долго и счастливо», как говорится в сказках.

И кажется, финал моей сказки уже близок.

Глава семнадцатая

В Элодриане я привык ко многим вещам. К средневековому укладу жизни, удивительным, невиданным существам и созданиям, магии, необычному вкусу продуктов и напитков, в которых нет никакой химии, к отсутствию всех этих обычных для нашего мира технических чудес и удобств. К постоянной опасности, будто пропитывающей самый воздух этого мира, и почти первобытному чувству полноты бытия, которое я, казалось, давно утратил в нашей вселенной. Но вот к одному я никак не могу привыкнуть.

Я не могу отслеживать время, потому что у меня нет часов. Никаких. Я не знаю, который сейчас час, не знаю, как долго еще осталось до утра. За окном ярко и романтично светят луны Элодриана, ночь, похоже, в самом разгаре. Уитанни давно уснула, обхватив меня ручками и мило и трогательно посапывая у меня на плече, а мне вот не спится. И я чувствую, что теперь точно не засну. Слишком много мыслей толпится в моей голове, слишком сильно я волнуюсь, слишком противоречивые чувства мной владеют.

С одной стороны, я ощущаю себя счастливым. Как говаривал Пушкин Александр Сергеевич: «Участь моя решена, я женюсь». Точнее сказать, я уже был женат на Уитанни де-факто, как говорят юристы, после нашей первой ночи в таверне близ замка Вальфенхейм, а теперь как бы наш брак и юридически признан всемогущими Сестрами — иначе как объяснить то, что Алиль освободила Уитанни и отдала ее мне?

Ага, ты слышишь меня и поэтому так мило улыбаешься во сне? Или тебе снятся леса Саратхана и славная охота, о которой теперь придется забыть? А я вот сейчас счастлив, потому что ты рядом. И мое счастье было бы совершенным и неомрачаемым, если бы не де Клерк и Вероника. Не могу я забыть о них ни на секунду. Даже сейчас, в этой постели, рядом с Уитанни.

Ты спишь, моя любимая, и не даже не подозреваешь, что случится сегодня утром. И хорошо, что не подозреваешь, а то плюнула бы мне в лицо — и правильно бы поступила. Сейчас я думаю, что в своей жизни не раз оказывался в сложных ситуациях. И в той, прежней, и в новой. Разные со мной случались вещи. Иные и вспоминать не хочется. Из всех этих переделок я выходил с разной степенью попорченности шкуры и уязвленного самолюбия. Последние приключения я пережил во многом благодаря тебе. Но никогда со мной не случалось того, что должно случиться через несколько часов. Я отправлю своего отца на верную смерть. И, может быть, Вероничку тоже. Сделаю это осознанно, так и не открыв им всей правды. Я ведь точно знаю, что с ними будет, мне Тейо сказал, а он, светлая ему память, знал это наверняка. Уже сегодня де Клерк окажется в своем времени, в Англии четырнадцатого века, и всемогущая церковь начнет на него охоту. На него и теперь — на Веронику…

Я не большой специалист по истории, но я представляю, что будет дальше. Уильям и Вероника не смогут долго прятаться. Им некуда будет бежать, никто не отважится помочь им. Их схватят, и темницу Волчьего Логова сменят казематы какого-нибудь Тауэра. Может быть, будут пытки. Представляешь, Уитанни, они будут пытать Веронику! А потом их казнят. Варварски, со средневековой жестокостью. Никакое покаяние их не спасет. Получается, что мы зря спасли их, вырвав из лап Лёца. То есть, мы спасали Элодриан, а не их. Элодриан теперь как бы будет спасен, а они…

Каким-то мерзким лицемерием все это отдает.

Понимаешь, солнышко, твой ллеу поневоле станет убийцей. Не напрямую, конечно, на моей работе это называется «пособничество». Не хотел я этого, видит Бог. Я пришел в этот мир, чтобы разобраться с делом Маргулиса и найти Вильяма (дьявол, не могу я его называть отцом, вот не могу и все тут!), а получилось, что меня, образно говоря, понесло течением, и выбора у меня не было. Я выполнил свою работу, но радости в душе почему-то нет, солнышко мое. Совершенно.

Да, конечно, я должен благодарить Бога и судьбу за тебя. За то, что мы встретились. И я многим обязан тебе, Уитанни. Да что там многим — всем. Жалок мужчина, за которым не стоит женщина, ради которой он готов пойти на смерть. Мне повезло — у меня есть такая женщина. Ты, моя милая киса, мое неземное волшебство, моя звездочка, мой ангел, моя любовь. Вот называю тебя так, а сам думаю — черт, пошло все как, нет слов в языке, достойных твой красоты и твоей самоотверженности. Достойных тебя, любимая. Сразу вспоминаются слова де Клерка, когда он сетовал, что не может полно выразить свои мысли. Пожалуй, во всей этой истории я единственный, кому досталось счастье. Остальным выпала смерть.

Мрачно? Наверное. Но я не могу сейчас думать по-другому. Хотя, если разобраться, все было предопределено что ли. В Элодриане война, а без жертв войн не бывает. Тейо знал, что его время на исходе. А Маргулиса мне ничуть не жаль. Он был сволочью, хитрой, жестокой и властолюбивой, а главное — он совершенно серьезно возомнил себя чуть ли не Господом Богом. Может, я слишком категоричен, но у меня нет причин оправдывать Маргулиса, я сам по его милости едва не закончил жизнь на костре. Вообще, за последние месяцы я встретил много уродов. Того же Джарли. Но теперь все это кончится, лапа моя. Сегодня кончится. Элодриан станет таким, каким был до появления Вильяма. И мы будем вместе. Я буду всегда любить тебя, Уитанни. До самой смерти…

И Вероника с Вильямом будут любить друг друга до самой смерти, так-то.

Я не хочу об этом думать, но эти луны за окнами — они будто в душу мне светят. Скорее бы рассвет. Я очень хочу, чтобы ты поговорила со мной, моя радость, но ты спишь, и я не хочу тебя будить. Знала бы ты, как ты прекрасна, когда спишь! И знашь, мне теперь будет не хватать твоего милого мурлыканья. Нет, замечательно конечно, что теперь мы говорим на одном языке, но раньше… Мое сердце просто сжималось от счастья, когда ты говорила мне «Йенн, ллеу!» И я все понимал, что ты говорила, каждое твое слово. Потому что чувствовал, что ты хотела мне сказать.

Я люблю тебя, Уитанни.

Люблю безумно. И как бы мне хотелось, чтобы границами вселенной стали стены этой уютной, пропахшей ароматом орхидей и роз спальни! Чтобы наше тихое безмятежное счастье никто и ничто не нарушили.

Я люблю тебя, душа моя. Ллеу Кьириэлль амрар фрайн ар» нр Уитанни. Видишь, я помню, как это звучало на языке гаттьен…

Сегодня ночью изменилась не только ты, но и я. Я счастлив, Уитанни. Благодаря тебе счастлив. И потому моя боль еще сильнее — я не хочу, чтобы страдали Вероника и мой отец. И я бессилен что-то изменить. Это самое страшное.

А может, я чего-то не понимаю?

Может, она все-таки есть — Судьба? И у каждого человека она своя?

Моя судьба — это ты, Уитанни? Да, я думаю, это так. Во всяком случае, другой бы я не хотел. Я всю жизнь шел к тебе, любимая.

А Вильям… мой отец всю свою удивительную, невероятную жизнь шел к тому, что должно было случиться давным-давно. Цикл замкнулся, змей времени вцепился зубами в собственный хвост. Сегодня его странствия, итогом которых, как это ни удивительно, стало мое рождение, будут закончены. И как же ужасно, что я об этом знаю, а он нет!

Но… Наверное, нельзя лишать человека надежды. Может быть, потому человечество и существует до сих пор, что за мгновение до смерти человек искренне уверен в том, что ему суждена долгая счастливая жизнь. И поднимаясь по ступенькам эшафота, отчаявшийся и прощающийся с солнечным светом осужденный не подозревает, что указ о его помиловании уже подписан и будет прочитан через несколько секунд. И давай будем думать, милая моя Уитанни, что Тейо ошибся. Что судьба Вильяма де Клерка изменилась. Что они с Вероникой нашли друг друга, и все у них будет хорошо. Как у нас с тобой, солнышко мое. Как у нас с тобой…

* * *

Я по-другому представлял себе Омайн-Голлатар, ворота миров. Надеялся увидеть что-то величественное, волшебно-прекрасное. Таинственные ворота оказались кругом рунных менгиров на вершине плоского холма, возвышающегося над лесом. Чтобы добраться до этого места, мы прошли по древней мощеной дороге от Башни Сестер наверное с километр через лес. Иллюзия весны за пределами Башни не действовала, и в лесу было холодно — стволы огромных многовековых сосен, кедров и лиственниц покрывал иней, девственно-чистый снег искрился в свете голубых газовых фонарей, горевших вдоль дороги. Древний лес ши казался невероятно сказочным, волшебным в предрассветном мраке, гигантские деревья подавляли своими размерами. Однажды у меня уже возникало такое чувство — несколько лет назад я побывал в Египте и попал на экскурсию в Луксор. Так вот, в древнем храме бога солнца Амона, среди циклопических колонн, рядом с которыми чувствуешь себя мелкой букашкой, я испытал те же чувства, что и сейчас, в зачарованном лесу, где сохранилась древняя магия Элодриана. Мы растянулись по дороге — впереди Сестры Ши, за ними де Клерк с Вероникой, я и Уитанни замыкали нашу маленькую процессию. Де Клерк часто останавливался, чтобы передохнуть: было видно, что даже этот не особо протяженный путь дается ему с трудом. Выглядел бард очень плохо — глаза его ввалились, нос заострился, шумное дыхание было неровным, время от времени де Клерк начинал кашлять. Я видел, с какой болью смотрит на него Вероника, но ничем не мог им помочь. Лишь надеялся, что уже скоро мы дойдем до места, и дальше…

Дальше случится то, чего я так боюсь.

— О чем ты думаешь? — спросила меня Уитанни.

— Так, о разном, — шепнул я и прижал ее к себе. — Тебе не холодно, любовь моя?

— Немного.

После того, как дорога пошла на подъем, мы миновали какие-то древние руины, оставшиеся на пологом склоне холма Врат, и где-то через четверть часа были на месте. На вершине холма было холоднее, чем внизу, дул ветер, забирающийся под одежду. Посветлевшее небо, затянутое тяжелыми серыми тучами, выглядело не по-весеннему хмурым.

У круга камней мы остановились. Сестра-День направилась к бесформенной глыбе в центре каирна, а Сестра-Ночь подозвала меня жестом.

— Перед тем, как все случится, я хочу еще раз поговорить с тобой, Ллэйрдганатх. И прошу тебя очень хорошу подумать, прежде чем ты дашь окончательный ответ.

— Я слушаю, Черная Ши.

— Ты помнишь наш вчерашний разговор? После того, как де Клерк и его женщина отправятся в ваш мир, мы с сестрой разрушим ворота Омайн-Голлатар. Ты никогде не сможешь вернуться обратно в свой мир. — Тут она сделала паузу и, не сводя с меня пристального взгляда своих нечеловеческих глаз, коснулась моего плеча и повторила: — Никогда!

— Я помню наш разговор. И я принял решение, Черная Ши.

— Значит, ты не передумал? Ты готов отказаться от своего мира, от своего прошлого ради Уитанни?

— Готов.

— В том мире осталось многое из того, что дорого тебе, Ллэйрдганатх.

— То, что мне дорого, я всегда ношу с собой, — я положил ладонь на грудь. — Здесь.

— Ты искренен и последователен, — с одобрением сказала волшебница. — Что ж, тогда не будем медлить.

Они присоединилась к своей сестре, и обе ши некоторое время стояли неподвижно, положив ладони рук на поверхность камня, а потом заговорили друг с другом на своем языке. Понять их могла, наверное, только Уитанни, но мне показалось, что сестры будто играют в вопросы и ответы — одна спрашивала, другая отвечала, причем односложно, потом они менялись, и так происходило раз за разом. Со стороны такой диалог мог показаться забавным, тем более, что время шло, но ничего не происходило. Однако вскоре я услышал тихое гудение, сначала едва различимое, а потом все более громкое, а еще через некоторое время заметил, что над верхушками рунных камней появилось колеблющееся голубоватое сияние. По самим камням начали пробегать искры, и сам воздух будто стал наэлектризованным. Нам оставалось только наблюдать за происходящим и ждать, когда магия сестер откроет Переход между мирами.

К гудению добавилась ощутимая вибрация почвы под ногами, и электрические разряды змеились уже не только по камням каирна, но и по снегу внутри круг. Сестры прервали свой диалог — видимо, ворота были открыты. И Черная Ши опять поманила меня рукой.

— Подойти ко мне, Ллэйрдганатх, — велела она.

Я подошел и тут… Я не знаю, как она это сделала. Но мое сознание будто отделилось от меня, прошло сквозь пространство и время, и я увидел мой мир. Это был калейдоскоп образов, быстрый, беспорядочный, но каждый его элемент врезался в память и отличался необыкновенной реалистичностью.

Я вижу старый, еще сталинской постройки, родильный дом, в котором родился тридцать девять лет назад. В маминой шкатулке со всякими женскими побрякушками хранилась клееночная бирка новорожденного — моя бирка. Мама рассказывала, что отец пришел за нами в роддом с огромным букетом роз и германской коляской, которая в те времена была настоящей роскошью.

Я вижу школу, в которой проучился десять лет — тоже сталинской постройки, с колоннадой на входе и гипсовым бюстом Ленина в фойе. Я вошел внутрь — все там осталось по-прежнему. Налево раздевалка, прямо передо мной вход в спортзал, а мой первый «А» класс — вторая дверь в левом крыле. Я заглядываю внутрь и вижу свою первую учительницу Марину Александровну Хохрякову — пожилую тучную женщину с простоватым, но очень добрым лицом. Она проверяет тетради, и одна из них — моя…

Я вижу подъезд дома, в котором прожил двадцать пять лет. Окна нашей квартиры на втором этаже, красные занавески на кухонном окне. Поднимаюсь по лестнице на второй этаж, толкаю обитую черным дерматином дверь. Вхожу в коридор типовой двухкомнатной «хрущевки», где пахнет маминым фирменным супом с маленькими говяжьими фрикадельками, рижскими духами «Быть может» и кожей любимой маминой куртки, в которой она ходила чуть ли не круглый год, потому что никак не могла накопить достаточно денег на теплое пальто.

— Кирюша, ты? — спрашивает мамин голос из кухни.

— Да, мам, — отвечаю я, и…все исчезает, остается лишь спазм в горле и тяжесть в груди, будто невыплаканные слезы грузом легли на сердце.

Я вижу своего любимого университетского преподавателя Ярослава Викторовича Старгородского, который через три года после моей защиты уехал в Москву и по-прежнему живет в маленькой однокомнатной квартире в Ясенево. Ему уже восемьдесят три года, и я его больше никогда не увижу…

Я вижу мамину могилу на городском кладбище и понимаю, что теперь некому будет принести сюда букет цветов в мамин день рождения…

— Вот что ты теряешь, — опять пытает меня Черная Ши. — Спроси себя, готов ли ты навсегда отказаться от части себя, Кириэль.

— Спасибо, что показало мне все это, — ответил я. — Я буду знать, что для меня останется главным в жизни. После Уитанни.

— После Уитанни?

— Да. Потому что все это — мое прошлое. А Уитанни мое будущее.

— Учти, это последняя возможность для тебя покинуть Элодриан.

— Я принял решение и не изменю его.

— Хорошо, я поняла тебя.

Калейдоскоп образов исчез так же внезапно, как и нахлынул. Я снова стоял на вершине холма в кругу камней, под начавшимся легким снегопадом.

— Отойди от алтаря, Кириэль — велела мне Сестра-День. — Де Клерку пора отправляться в путь. Мы не можем долго держать Омайн-Голлатар открытыми. Если вам есть, что сказать друг другу, сделайте это сейчас.

Я кивнул. Уитанни почему-то отошла от меня за круг, встала у обочины дороги, даже не глядя в мою сторону. Ноги мои ослабели, но я все же смог улыбнуться, когда подошел к де Клерку и Веронике.

— Волшебницы говорят, что время пришло, — сказал я де Клерку. — Не желаете поговорить на прощание, мастер?

— Поговорить? — де Клерк посмотрел на меня с испугом. — Вы что-то хотите мне сказать, сэр Ллэйрдганатх.

— Лишь пожелать вам долгих лет жизни, счастья и любви, которую вы уже обрели, — сказал я, показав глазами на Веронику. — С вами все будет хорошо, я уверен.

— Вы слишком добры, — тут де Клерк шагнул ко мне и зашептал в ухо: — Умоляю вас, добрый сэр, развейте мои сомнения, будьте искренни с человеком, которого терзают странные мысли. С того часа, когда я беседовал с вами в Башне волшебниц, я все время думаю — почему ваш облик кажется мне знакомым? Когда, где мы могли встречаться прежде? У меня хорошая память, и я бы обязательно вспомнил, при каких обстоятельствах это произошло. Но я не могу припомнить… не могу. Мне даже кажется, что мы с вами почти братья. Ужасно нелепая мысль, не так ли?

— Вильям, — сказал я, чувствуя дрожь не только от холода, но и охватившего меня сильнейшего волнения, — поверьте, мы никогда не встречались с вами прежде. Видимо, ваше воображение подсказывает вам образы и мысли, которые не связаны с реальностью.

— Я обязательно расскажу всем вашу историю, — пообещал де Клерк. Я в ответ пожал его руку.

— Удачи вам, друг мой, — добавил я, глядя ему в глаза. — И пусть Бог поможет вам в ваших поисках прекрасного.

— Я понял, в чем была моя ошибка, — простодушно сказал де Клерк. — Я пел о том, чего никогда не испытывал сам. Пел о воинских подвигах, не будучи воином. Пел о Господних чудесах, не узрев их. Пел о любви, не испытав ее. Принимал за любовь страсть и привязанность. И только с леди Вероникой я понял, что такое настоящая, истинная любовь, дарованная нам свыше. И я использую остаток моих дней, чтобы прославить любовь в своих песнях.

— Замечательная мысль, Вильям. Прощайте.

— Да хранит вас Господь, Ллэйрдганатх, — тут де Клерк как-то странно улыбнулся и опустил глаза. — Вы спасли мне жизнь там, в Волчьем Логове. Я ваш вечный должник, мой друг. Больно прощаться с вами. Будто с братом или с сыном прощаешься.

— Да, и мне кажется, что я прощаюсь с… братом, — я не смог заставить себя сказать «с отцом». — Берегите Веронику.

— Конечно. — Де Клерк раскрыл объятия. — Обнимите меня, друг мой.

Мое сердце екнуло. Я сжал де Керка в объятиях, но тут бард закашлялся, и я выпустил его. Он коснулся пальцами моего плеча и направился к алтарю, где ждали Сестры. Мы с Вероникой остались наедине.

— Вот и все, Кирилл Сергеевич? — спросила Вероника. Она улыбалась, но в глазах ее стояли слезы. — Все кончилось, да?

— Еще не поздно передумать, Ничка. Сестры отправят тебя обратно в Н-ск и…

— Нет, не отправят. Я все решила.

— Ой, девонька, что же ты творишь-то…. Даже не знаю, что сказать тебе на прощание.

— Скажите, что любите меня. И что счастья желаете.

— Люблю, солнышко. И буду всегда любить. — Мне очень хотелось поцеловать Веронику по-настоящему, как должно целовать бесконечно дорогую тебе женщину, но де Клерк смотрел на нас, и я позволил себе лишь взять ручку моей милой помощницы и прижался к ней губами. — И желаю тебе счастья. С Вильямом. Ты красавица, умница и ты нигде не пропадешь, я знаю.

— Спасибо, Кирилл Сергеевич. Мы ведь больше никогда не увидимся, да?

— Никогда.

— Тогда я скажу…Знаете… знаешь, а я была в тебя влюблена. Мечтала окрутить. И боялась тебя. Мне все казалось, что ты такой умный, зачем тебе такая, как я. Да и ты был какой-то деревянный. Не ухаживал за мной, не приглашал никуда после работы, только пообедать иногда. Холодный ты был, Кирилл Сергеевич. — Она всхлипнула. — Но рано или поздно я бы тебя все равно окрутила. Веришь?

— Конечно.

— Я тебе сделала больно?

— Немного.

— Просто я тебя по-прежнему люблю, Кирилл Сергеевич. Не так, как Уильяма, но люблю. Ты для меня всегда останешься образцом мужчины. Идеалом. И я найду способ передать тебе весточку. Магов, колдунов найду и…

— Ничка, Вероникушка ты моя… — вздохнул я. — Какая же ты… Может, тогда останешься со мной?

— У тебя ведь есть Уитанни. — Она нервно хихикнула. — Многоженцем хочешь стать?

— Сейчас мне показалось, что я готов отказаться от нее ради тебя. Чтобы мы вместе вернулись обратно в Н-ск.

— Это не ты сейчас говоришь, Кирилл. Ты не такой. Помнишь, как у Сент-Экзюпери: «Мы в ответе за тех, кого приручили?» Ты не можешь так поступить с Уитанни. А я не брошу Вильяма. Нельзя так.

— Как же ты меня хорошо изучила за это время, Ничка!

— Прощай, Кирилл. — Вероника поднялась на цыпочках и поцеловала меня в губы. Быстро, но жарко. — Не забывай меня. Не забудешь?

— Никогда.

— И я не забуду, — Она улыбнулась мне светло и печально и направилась к де Клерку, который смотрел на нас растерянными глазами. Взяла его под руку, и они вместе зашагали к алтарю. Глядя на них, я вдруг ощутил, что сердце мое вот-вот разорвется от боли и горя. Я будто хоронил их заживо.

— Оста…, - крикнул я, но мой крик потонул в оглушительном треске вспышки, полыхнувшей в самом центре круга. Вспышка испугала меня, оглушила и ослепила, а когда ко мне вернулось чувство реальности, я увидел, что де Клерка и Вероники в круге больше нет. Переход состоялся.

— …новитесь, — договорил я машинально, сжал кулаки и почувствовал, что вот-вот заплачу. Мне было жалко всех — Веронику, де Клерка, себя. А больше всего я жалел о том, что так и не сказал Уильяму правды, кто я такой. Я бы испугал его такими словами. Он бы мне не поверил, конечно же. Никогда бы не поверил, ни за что.

Но сейчас я говорю за де Клерка. А сам-то я не сделал того, что должен был сделать. И мне теперь с этим жить.

— Кириэль, тебе плохо? — Золотистые глаза Уитанни с болью и нежностью заглянули мне в сердце. — Ты страдаешь?

— Слава Богу, что у меня есть ты, — ответил я, помолчав. — Без тебя вообще каюк бы был.

— Тогда пойдем в Башню, — предложила Уитанни. — Я совсем замерзла.

* * *

Сестры вошли в комнату неслышно, как привидения. И первой со мной заговорила Черная Ши.

— С тобой все хорошо, Ллэйрдганатх? — спросила она.

— Да, — я потер ладонью лоб, откинулся на спинку стула. — И, пожалуйста, не называйте меня больше Ллэйрдганатхом.

— Для нас ты навсегда им останешься, — ответила Сестра-День. — Первым и последним Повелителем кошек в истории Элодриана.

— А где Уитанни? — спросила Черная Ши.

— Я попросил ее дать мне побыть одному, — сказал я. — Наверное, она в саду. Или на верхней площадке.

— Врата Омайн-Голлатар разрушены, — жестким тоном сказала Сестра-Ночь. — Ты упустил свой шанс вернуться.

— Полагаю, более приятных новостей для меня нет?

— Ошибаешься, — Черная Ши села напротив меня, и вторая волшебница последовала ее примеру. — Мы понимаем, что ты чувствовал, когда прощался со своими близкими у Врат Миров. Мы ценим твою выдержку и твое мужество, Ллэйрдганатх. Ты спас Элодриан. И спас своего отца от неминуемой смерти.

— Отправив его на смерть в Англию?

— Твоя догадка о причине постоянных возвращений де Клерка в наш мир была абсолютно правильной. Он действительно не мог оставаться в своем мире после того, что случилось с ним в Элодриане. Магия Слова превратила его в вечного скитальца между мирами. Но теперь все закончено. Книги Азарра не были переписаны де Клерком, и сама судьба его изменилась.

— Что? — Меня бросило в жар. — Хотите сказать, что де Клерк избежал наказания церковного суда?

— Он прожил недолгую, но счастливую жизнь, — произнесла Сестра-День.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Наши судьбы решаются до нашего рождения. Судьба де Клерка — это Путь Певца Любви и Путь Мученика, так определили его книги Азарра. Де Клерку предстояло стать светочем в мире мрака и злобы, и он стал им. Де Клерк не вернулся в свою родную деревню. Он и Вероника поселились в Шотландии, на маленькой ферме. Болезнь де Клерка прошла, он поправился и целиком отдался сочинительству. За одиннадцать месяцев он написал множество песен, баллад и стихов. Любовь раскрыла его талант в полной мере. Вскоре песни де Клерка уже распевали по всей Шотландии, и у него появилось множество почитателей. Однако талант и успех всегда вызывают в темных душах зависть и ненависть. У де Клерка появились не только почитатели, но и завистники. Пошли разговоры, что простой фермер не может писать такие стихи — разве только с помощью дьявола. Дело дошло до церковного разбирательства.

— И де Клерка…казнили?

— Он очень отважно и даже дерзко вел себя на суде. Отрицал все обвинения, говорил, что его оклеветали завистники, отказался принести покаяние, и потому, как упорствующий богохульник, был приговорен к повешению. Казнь состоялась 16 августа 1378 года в замке Эдинбурга, в присутствии шерифа и архиепископа.

— А Вероника?

— Прежде чем мы поговорим о ее судьбе, посмотри вот это. — Темная Ши провела рукой горизонтальную черту и на ее ладони появилась потертая и толстая старинная книга в одну восьмую листа в черном кожаном переплете. Волшебница улыбнулась и положила эту книгу передо мной.

— Что это? — Я раскрыл книгу и вздрогнул. Желтые листки пергамена были убористо исписаны слишком хорошо знакомым мне почерком. Это был почерк Вероники, вне всякого сомнения!

— Это она писала! — воскликнул я, ошалело глядя на волшебниц, потом начал листать книгу. Это был сборник переписанных от руки стихов на английском и французском языке. На первой странице красовалась латинская цифра VI. — Еперный театр, как же так!

— Это действительно писала Вероника, — подтвердила Сестра-День. — Она записывала сочинения де Клерка и позже собрала их в этой книге. Здесь все произведения барда.

— Умничка ты моя! Но здесь стоит цифра VI. Значит, есть и другие книги?

— Нет. Других больше нет.

— Постойте, как же… Ах, ты черт, как же я не догадался сразу! Это не цифра — это сокращение от Veronica Izotova. Вот и передала ты мне весточку, лапушка моя…

— Благодаря твоей подруге труды де Клерка остались в вашей истории, и он выполнил свое предназначение.

— Вы не сказали мне, что случилось с Вероникой.

— Ей удалось избежать обвинения, но по решению трибунала она была отправлена в монастырь Святой Урсулы, где и прожила одиннадцать лет под именем сестры Аглаи. В монастыре она написала эту книгу. Она умерла в 1389 году во время мора, ухаживая за больными, которых было множество. Говорят, ее могила долгие годы была местом паломничества, сестру Аглаю почитали как святую. А книга сохранилась в монастырской библиотеке, через несколько лет ее увезли во Францию, а из Франции она попала в Россию, где сгорела во время пожара Москвы в 1812 году.

— Сгорела? Но вы же сказали, что труды де Клерка остались в истории, как такое может быть, если единственная книга с его сочинениями погибла?

— Почитай, и сам поймешь, — предложила Темная Ши с загадочной улыбкой.

Я раскрыл книжку, вчитался в написанные черной тушью строчки на французском языке. Я недостаточно хорошо знаю французский, но тут…

— «О люди-братья, мы взываем к вам: простите нас и дайте нам покой! — читал я, чувствуя, как волосы шевелятся у меня на голове, — За доброту, за жалость к мертвецам Господь воздаст вам щедрою рукой…» [1]

Господи, что это?

— Что? — не поняла темная волшебница.

— Или я сошел с ума, или что-то путаю, но это «Баллада о повешенных» Франсуа Вийона! — Я начал листать книжку, нашел еще одно стихотворение на французском. — И вот, еще: «Скажи, в каких краях они, Таис, Алкида — утешенье мужей, блиставших в оны дни?» Та-та-та-та и вот, в конце: «Но где снега былых времен?»[2]. Тоже Вийон, черт меня забери! Как, откуда? Ведь не было временной петли и перерождений де Клерка!

— Может быть, кто-то прочитал эти стихи и использовал их?

— То есть, не было поэта Вийона, а был плагиатор Вийон? Спер чужие стихи и вошел в историю, как один из самых самобытных и гениальных стихотворцев? Однако! — Я продолжил листать книгу и снова застыл, не в силах побороть волнение: — А это как может быть: «Как тяжко мне, в пути взметая пыль, не ожидая дальше ничего, отсчитывать уныло, сколько миль отъехал я от счастья своего»[3]. А это, милые мои дамы, другой Бард и другой Вильям — не де Клерк, Шекспир! Как Вероника могла записать сонеты Шекспира за двести лет до рождения самого Шекспира? — Тут я запнулся, захваченный неожиданной мыслью. — Ах ты, Боже ж мой! Теперь все понятно. Вот сейчас я бы ответил вам на вопрос: «Кто писал сонеты Шекспира».

— Это забавляет тебя, Ллэйрдганатх, — заметила с улыбкой Сестра-День.

— Еще бы! — Я вскочил, забегал по комнате, не в силах себя сдерживать. — Вероника филолог, понимаете? Она изучала всех этих великих поэтов и драматургов, она прекрасно говорила по-английски. Насчет французского не знаю, но не исключено, что и его тоже знала. И в этой книжке записала не только сочинения своего любимого, но и стихи авторов, которые помнила наизусть с института. Или же можно допустить, что все эти стихи сочинил де Клерк. А потом эту книжку нашли и… Вот вам и прогрессорство в чистом виде, ха-ха-ха! Литературоведы всего мира с ума бы сошли, если бы узнали, что Уильям Шекспир занимался автоплагиатом. — Я окинул взглядом следивших за мной сестер. — Вот так, дорогие мои ши. Только я одного не пойму — как вам удалось заполучить эту книгу, если ворота Омайн-Голлатар разрушены? И вы же сами говорили, как опасно появление в одном мире артефактов из другого.

— Эта книжка не несет угрозы, — Черная Ши улыбнулась уголками губ. — В ней слишком много красоты и любви, чтобы она могла повредить Элодриану. Мы хотели сделать тебе приятное, Ллэйрдганатх. Чтобы у тебя осталась память о людях, которых ты любил и о мире, который оставил. Эта книга твоя.

— Спасибо, — я прижал томик к груди, ощущая необыкновенное счастье. — Даже слов нет, как я вам благодарен. Сразу душа меньше болеть стала.

— Ты не сердишься на нас?

— Теперь нет.

— Тогда у нас есть еще одна новость для тебя, Ллэйрдганатх, — Черная Ши шагнула ко мне и коснулась кончиками пальцев моего плеча. — Перед тем, как прийти сюда, мы приняли наших разведчиков, прибывших с вальгардской границы. Во время переправы у Рискинга король Готлих провалился под лед, и вытащить его не удалось. Вальгардское войско лишилось предводителя, бароны уходят, в их стане разброд, вот-вот начнется борьба за власть. И теперь совершенно ясно, что нашествия на Нильгерд не будет. Ты спас нас всех.

— Ну, это радует. — Я помолчал. — Это значит, что дороги скоро станут безопасными, и нам с Уитанни можно будет покинуть вашу гостеприимную башню.

— Ты хочешь уйти?

— Я хочу, чтобы у нас с Уитанни был свой дом. И чтобы в его стенах звучали детские голоса.

— Хорошее желание, — сказала Белая Ши. — Мы не ошиблись в тебе, Кириэль.

— Конечно, ты можешь уйти, когда захочешь, — поддержала Сестра-Ночь. — Но мы с сестрой пока просим тебя погостить у нас. Нам приятно твое общество. И общество Уитанни тоже. До окончания зимы осталось совсем недолго.

Эпилог

Чудесная в этом году весна. Небо просто невероятной синевы, да и солнышко так замечательно переливается в бегущих по земле ручьях талой воды, что даже не замечаешь грязь и прочие весенние прелести. Воздух такой, что хочется дышать и дышать. И, кстати, сколько месяцев я не курю? Теперь уж точно не сорвусь, потому что в Элодриане нет табака. И слава Богу.

— Слышишь? — Уитанни навострила уши.

— Вроде как едет кто-то, — ответил я, прислушавшись.

Из-за поворота лесной дороги показалась фура, запряженная парой пегих длинногривых тяжеловозов. На дощатых бортах фуры было написано крупными кривыми буквами: «ФИОНА БЕРГУС ТАВАРЫ И ВИНО». Правил фурой одетый в овчинный полушубок мужичок лет пятидесяти с плоским и болезненно-бледным лицом. Завидев нас, он придержал коней и вытащил фитильный пистолет.

— А ну, с дороги! — крикнул он, впрочем без особой злобы.

— Убери пушку, дядя, — ответил я. — Мы не разбойники, просто путники. Лучше скажи, откуда едешь и как далеко до ближайшей корчмы.

— Сейчас на дорогах полно разного сброда, — заявил мужик, не убирая оружие. — Если ты мирный человек, чего у тебя тесак на поясе?

— Так времена неспокойные, мирному человеку себя и жену надо уметь защитить. — Я оперся на посох. — Так далеко еще до жилья?

— Нет, — мужик все-таки убрал пистолет. — Еще до темноты придешь в Эзер, это деревня южнее по тракту. Большая деревня и корчма там хорошая.

— А работа там для странника найдется?

— Смотря чего можешь делать. А ты вроде как из чистоплюев, коли по одежде судить. Студиозус или чиновник какой.

— Я вообще-то лекарь.

— Лекарь? — Тут мужик на козлах изменился в лице. — Бессмертные Вечные, вот повезло нам!

— В смысле?

— Жена у меня хворая, в фургоне лежит. — Мужик спрыгнул с повозки, подбежал к нам с Уитанни, рванул дрянную шапчунку с головы. Вблизи его лицо показалось мне совсем уж неприятным: все в бородавках, глаза мутные, как у пьяницы, редкие и желтые зубы. — Полечил бы ты ее, а я заплачу охотно.

— Что ж, давай посмотрим, — согласился я.

Внутри фургона стояла ужасная вонь. Стены были увешаны разным товаром — хомутами, мотками пеньки, кожаными ремнями, прочим барахлом, в глубине кузова виднелись ящики, оплетенные бутыли и большие мешки. Левая лавка была пуста, на правой, на грязных перинах, лежала толстая тетка лет сорока пяти с багровым обрюзгшим лицом, седыми волосами на подбородке и под носом и такими же мутными бесцветными глазами, как у мужа.

— Что с ней? — спросил я, пытаясь нащупать на запястье женщины пульс.

— Сил нет, говорит с трудом, едва языком ворочает. Не ест ничего и голова у ней разламывается….Месяца два тому назад узнали мы в Набискуме, что в армии его Величества в Рискинге большая нехватка целебного порошка от блох, и тамошние интенданты хорошо за этот порошок платят — по золотому за фунт, — начал мужик. — А мы к тому времени в Набискуме хорошо с женой заработали, твоя милость лекарь, потому как мятежники эти крейонские пограбили в городе добре, а цены награбленному и не знали! — Тут мужик противно хихикнул. — Но мы у них и покупали все за бесценок. Подумай только, твоя милость, болваны эти за кварту сивухи полдюжины серебряных ложек отдавали, или штуку тонкого сукна, или колечко золотое. Словом, хорошо мы тогда с женой заработали, риэлей двести или около того, и предложила мне Фионушка моя вложить весь прибыток в порошок этот самый, чтобы его… Скупили мы в Набискуме у аптекарей весь порошок за шестьдесят риэлей. По дороге еще прикупили, и в Рискинг, чтобы тама продать, значитца.

— А у вас не купили? — спросил я с усмешкой.

— Истинно так, твоя милость! Приехали мы в Рискинг, а воинского лагеря то уж нет! От встречных маркитантов узнали, что король-то, господин наш, потонул во время переправы, и армия вся разбежалась. А коли армии больше нет, так и порошок для блох более никому не нужон. Так и остались мы с десятью ящиками самолучшего товара в огромном, прости Вечные, убытке. Стало быть, как моя Фионушка услышала это, так слегла от горя. Семьдесят риэлей псу под хвост! Теперича этим порошком, будь он неладен, только псов бродячих посыпать.

— Да уж, беда, — я достал из сумки набор инструментов, открыл фонарь и начал греть на пламени ланцет. — Не заработали вы на блохастых вальгардцах, экая досада. Таз или бадья у тебя есть какая?

— Есть, — мужик полез вглубь фуры, достал из кучи барахла медный замызганный тазик для умывания. — Такой сгодится?

— Ага. Так что ты там про заработки говорил, папаша?

— Как война началась, мы сразу на север подались из Вортинора. Оно ведь как, твоя милость — кому война, а кому мать родная. Служивому всегда что-нибудь нужно, а денежки у них водятся. А мы как раз в Вортиноре дом достраиваем, каждый риэль в дело идет. А тут такая негода, хоть плачь! Как теперь жить, не ведаем.

— Ну, может и к лучшему, что войны не будет. На чем нибудь другом заработаешь.

— Эх, твоя милость, сразу видно, что ты человек не торговый, с нашим делом незнакомый, можно сказать. Когда самый прибыток идет, как не на войне? Потому как трофеи продавать надо. Серебряный подсвечник или женское монисто солдату ни к чему, а вот звонкие аберны пропить, проесть с друзьями можно, и на девочек сладких потратить. Трофеев много, абернов мало. А тут еще слухи шли, что король, добрая ему память, милостивцу нашему, в земли ши собирался, а там такие диковинные вещи можно найти, за которые в Вортиноре золото горстями отсыпать будут.

— Так кровь на них, на твоих трофеях, папаша. Из-за них ведь людей порешат.

— Так не я ж порешу. Пущай убивцев Вечные по делам их судят, а меня за что? Я человек мирный, продал-купил, зла не творю, лихву не требую… Можно-то исцелить ее, твоя милость?

— Ты не болтай, лучше таз подержи, — велел я.

Я кусочком смоченной в спиртовом эликсире ткани стер с пухлой руки женщины грязные разводы, осторожно вскрыл вену, и мужик испугался. Он так смотрел на кровь, натекающую в тазик, что мне на какое-то мгновение даже стало его жалко. Я забыл, что передо мной два мелких и жадных стервятника, строящих свое благополучие на войне и беде других людей.

Женщина застонала, пошевелила головой — видимо, терзавшая ее головная боль начала утихать. Мужик теперь смотрел на меня с почти собачьим обожанием.

— Поправится теперича? — спросил он с надеждой.

— Может и поправится. Все, достаточно, — я начал перевязывать руку. — Не вздумай ей вино давать, ее это убьет.

— Благодетель! — всхлипнул мужик. — Молиться за тебя буду.

— Молиться не обязательно, а вот заплатить бы надо. С тебя два риэля, любезный.

— Два риэля? — Мутные глазки мужика сразу подернул холод. — Это за что, благодетель? За один надрез?

— За лечение. Работа ответственная, так что все по-божески.

— А может, пожалеешь? Мы люди бедные, в скорби и убытке пребывающие. Один риэль, милостивец.

— Ладно, черт с тобой, — я протянул ладонь. — А то жена узнает, сколько ты за ее выздоровление заплатил, прибьет тебя.

Коробейник закивал, начал рыться в складках своего кушака, вытащил потрепанный кожаный кошель, долго скреб в нем пальцами, подслеповато щурясь в полутьме фургона и наконец, вручил мне несколько серебряных монет.

— Здесь только полриэля, — сказал я, позвенев монетками в кулаке. — А ладно, плевать. Идем, Уитанни.

Мужичок, охая и кряхтя, вылез вслед за нами из фуры, несколько раз поклонился нам, продолжая бормотать что-то про «всем Вечным за тебя, милостивец, молиться буду», потом залез на козлы, и фура покатила дальше по весенней грязи на север. Я смотрел ей вслед и усмехался.

— Могу себе представить, как этот пройдоха сейчас радуется, — сказал я Уитанни. — Он ведь уверен, что обдурил нас. Не заплатил лишнего.

— Какая неприятная женщина, — поморщилась Уитанни. — От нее ужасно пахнет.

— Она болеет. От жадности ее болезнь, но неважно. И еще Бог шельму метит.

— Что это значит, Кириэль?

— Это значит, что я хочу есть, и нам надо идти дальше. — Я прижал Уитанни к себе, и мы поцеловались. — Все никак не могу привыкнуть, что ты не превращаешься в гаттьену.

— Уитанни бьенагат буанн, — заявила моя красавица и засмеялась.

— Ага, даже не сомневаюсь, — ответил я, и мы, обнявшись, пошли дальше по размокшей, согретой весенним теплым солнцем лесной дороге.

* * *

До Эзера мы добрались за два часа, с самым началом сумерек. Местная таверна оказалась большой и ухоженной, а главное — при ней были гостевые комнаты, и беспокоиться о ночлеге нам не пришлось. За пять серебряных монет мы с Уитанни получили кувшин хорошего сидра, каравай превосходно выпеченного ноздреватого хлебушка, по большой миске чудесного куриного супа с клецками и почетное место рядом с камином. Пока мы ели, корчма постепенно наполнялась народом. Большей частью это были пожилые мужчины в мехах и коже, пришедшие скоротать вечер за кружкой эля или медовухи. Некоторые из них, проходя мимо нас с Уитанни, касались пальцами своих шляп или беретов, и я отвечал на приветствия. Народ в Эзере оказался вполне дружелюбным.

Мы не спеша поужинали, и я собирался было предложить Уитанни отправиться на отдых, но тут в корчме появился человек, которого собравшиеся встретили очень оживленно.

— Петер-Певец! — разнеслось по всей таверне. — А мы тебя ждем, Петер!

Петер, молодой длинноволосый человек вполне артистического облика, одетый в щегольской малиновый колет и цветные шоссы, обошел весь зал, приветствуя собравшихся, потом забрался на один из столов, вытащил из бархатного чехла на поясе бубен, и представление началось.

— Друзья мои, почтенные жители деревни Эзер! — провозгласил Певец, позвенев своим бубном. — Душевно рад, что вы собрались послушать меня, только плохо, что вы не взяли с собой своих дочерей и жен, чтобы я мог приударить за ними! Или вы сделали это специально? Не затем я шел по раскисшим дорогам от самого Набискума, чтобы смотреть на ваши бородатые деревенские рожи.

Ответом нахальному скомороху был дружный хохот — у жителей Эзера с юмором было все в порядке. Певец между тем начал рассказывать последние новости. О восстании в Набискуме, о том, как король Готлих собрался походом на Саратхан, но утонул в реке, после чего великая вальгардская армия позорно разбежалась, но главное — о большом пожаре в королевском дворце в Вортиноре.

— Говорят, пламя охватило весь дворец, а главное башни, выше которых в Вортиноре нет строений, — рассказывал Певец, — и когда я услышал об этом, то сразу вспомнил старинную легенду о Горящих башнях, о том, что падет Вортинор, цитадель зла, и кончится вальгардское иго в наших землях на веки вечные! Сам лорд-правитель Набискума и окрестных земель Рейн Бол рассказал мне эту легенду, а уж ему можно верить, как никому, ибо он своими ушами слышал оное пророчество от Сестер Ши в золотом чертоге Нильгерда!

— Да здравствует Рейн Бол, великий герой крейонского народа! — заорали сразу несколько голосов, и корчму наполнил восторженный рев десятков глоток, стук кружек о столешницы, свист и улюлюканье. Потом Певец, позвенев бубном, продолжил выступление.

— Так что, милые мои друзья, — вещал он, сопровождая свою речь манерными жестами и очень оживленной мимикой, на мгновение напомнив мне Джека-Воробья из «Пиратов Карибского моря», — ныне вступаем мы в царствие Света и Добра, которое продлится тысячу лет. И не высокомерные ши, не брутхаймские бездельники и не выдуманный глупцами Повелитель кошек освободили нашу землю от вальгардского угнетения — это сделали герои-крейоны во главе с Рейном Болом! Мы это сделали, братья мои! И мы можем гордиться собой! Я сочинил балладу о…

— Прошу прощения, — не выдержал я, — так ли вы уверены, любезный менестрель, что Повелитель кошек — всего лишь выдумка?

— Что? — Петер на миг смутился, но быстро взял себя в руки и принял свой прежний самодовольно-развязный вид. — Ах, вы, по всей видимости, нездешний, и не знаете того, что происходит в наших землях последнее время! Очень, очень прискорбно, что вы не осведомлены в должной степени. Но, обещаю, вы уйдете из этой таверны просвещенным всеми лучами Истины!

— Не сомневаюсь, — ответил я. — Однако вы не ответили мне про Повелителя кошек.

— Боги, да тут всем понятно, что это выдумки! — Певец обвел жестом зал кормы. — Слыханное ли дело, чтобы один человек мог сражаться со всем Звездным Орденом? И потом, кому когда удавалось приручить гаттьен, а уж тем паче повелевать ими? Разве можно повелевать ураганом, вулканом, градом, ливнем? Легенду о Повелителе кошек придумали рабы, потому что им нужен был герой. Однако вы же не будете отрицать, что Повелитель кошек до сих пор себя никак не проявил?

— Может быть, — ответил я, наливая в свою чашку еще сидра, — потому что он просто не любит мельтешить, как некоторые?

— Как некоторые? — Певец помрачнел. — О ком вы так непочтительно отзываетесь?

— Не о вас, — я протянул чашу с сидром в сторону менестреля, как бы приглашая его выпить вместе со мной. — Просто я много брожу по свету и слышу самые разные истории. О Повелителе кошек слышал неоднократно. И о Вильяме де Клерке.

— Вы, наверное, любезный, из Блиболаха пришли, из этого города, где придумывают пустые басни и несуществующих героев, — парень пожал плечами. — Знаете, что я вам предложу? Послушайте сочиненную мной песню о вожаке крейонов Рейне Боле, и вы поймете, что истинные герои не нуждаются в легендах.

— С удовольствием, — сказал я и подмигнул Уитанни, которая, слушая наш диалог, состроила очень недовольную гримаску. — Почту за честь.

Петер-Певец тут же поклонился и, аккомпанируя себе постукиваниями по бубну, начал речитативом исполнять свою «Песнь о Рейне». А мы пили сидр и слушали его. Неплохая была песня, если я что-нибудь понимаю в эпосе. Совсем неплохая. И самое главное, что я почувствовал — парень абсолютно искренен. Он действительно верит, что никакого Ллэйрдганатха не было, а началом падения Вальгардского королевства стало восстание в Набискуме. И почему-то мне совсем не хотелось его критиковать или пытаться убедить, что он неправ.

Доказывать ему, что Повелителю кошек вобщем-то совершенно безразлично, поют о нем странствующие менестрели или нет. Что он и не пытается корчить из себя спасителя этого мира. Ведь у него возможность заниматься своим делом и быть рядом со своей любимой, лучше которой для него нет никого во всех вселенных, не только в Элодриане. А герои — их всегда найдется больше, чем нужно. И менестрели будут охотно воспевать их подвиги.

Так что этот Петер-Певец будет и дальше радовать поселян своими историями о героях. Продолжит, так сказать, свой путь. А Повелитель кошек и его любимая гаттьена продолжат свой. Но сегодня они будут наслаждаться теплом, горячим супом и отменным сидром в хорошей корчме в деревне Эзер. Слушать здешнего менестреля, вполне даже талантливого. Потом проведут ночь вместе и утром отправятся дальше. Будут путешествовать по Элодриану, лечить больных и радоваться каждому дню, прожитому вдвоем.

Но только если когда-нибудь этой земле снова понадобится помощь того, кого называли Ллэйрдганатхом, он и его спутница никогда не откажут.

Примечания

1

Перевод Ф.Мендельсона — Прим. Автора

2

Перевод Ф.Мендельсона — Прим. Автора

3

Перевод С.Я.Маршака — Прим. Автора

Content

Андрей Астахов
След менестреля

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Эпилог

Примечания