Кендари Блэйк

Девушка из кошмаров

Глава 1

Думаю, я убил девушку, похожую на нее.

Да. Ее звали Эмили Данагер. В раннем подростковом возрасте ее убил подрядчик, работающий на дому родителей. Он затащил тело девушки на чердак и заштукатурил выход.

Я моргаю и неясно отвечаю девушке напротив, забрасывающей меня всевозможными вопросами. Скулы Эмили выглядели сравнительно приподнятыми, и нос имел иную форму. А форма этого лица кажется такой знакомой, словно я наблюдаю за девушкой, которую сопроводил наверх в комнату для гостей. На все про все мне понадобилось больше часа, чтобы раскромсать стену за стеной своим атаме, пока она проходила сквозь них, бесшумно пытаясь оказаться за моей спиной.

— Я люблю ужастики, — рядом со мной раздается голос девушки, чье имя я силюсь вспомнить. — Несомненно, Пила и Джейсон — мои любимые. А что насчет тебя?

— Я не очень ими интересуюсь, — отвечаю я, помалкивая о том, что теоретически ни Пила, ни Джейсон не являются монстрами. — Мне нравятся видеоэффекты типа «взрыва» или те же спецэффекты.

Кейт Хичт. Так зовут эту девушку. Она — очередной Уинстон Черчилль[1]. У нее карие глаза, и на фоне личика они выглядят слишком большими, но, несомненно, красивыми. Не помню, какого цвета были глаза Эмили Данагер. К тому времени, когда мы познакомились, они уже выглядели бескровными. Помню ее бледное, лишенное зрения лицо, материализующееся сквозь выцветшие, выбитые цветами обои. Сейчас это кажется глупым, но в то время это была самая впечатляющая игра с участием мертвой девушки, лучшая whack-a-mole[2] всех времен и народов. Я просыпался весь в поту. Такое случалось давно, когда я был моложе и меня проще простого могли испугать. Пройдут годы, прежде чем я смогу состязаться с призраками любой величины — такими как Анна Корлов, девушкой, которая могла бы вырвать мой позвоночник в любое время, но вместо этого просто спасла мне жизнь.

Я сижу у углового стенда кафетерия недалеко от Бей-стрит. Кармел расположилась со своими двумя друзьями напротив меня, Джо и Чедом, которые, по всей видимости, считались парой еще с седьмого класса. Отстой! Рядом со мной находится Кейт Хичт, полагающая, будто бы я назначил ей свидание. Мы всего лишь посмотрели фильм; не помню, о чем он был, но, думаю, в нем показывали гигантских собак. Она разговаривает со мной, чересчур жестикулируя руками, с выгнутыми бровями и совершенными зубами, еще в отрочестве пользующаяся зубной пластинкой для исправления прикуса, пытаясь привлечь мое внимание. Но все, о чем я могу думать в данный момент, насколько сильно она похожа на Эмили Данагер, хотя кажется гораздо менее интересной.

— Итак, — неловко говорит она, — как твое кофе?

— Вкусное, — отвечаю я.

Я пытаюсь улыбнуться. Во всем этом нет ее вины. Кармел — единственная девушка, которая с сарказмом могла общаться со мной, а я тот, кто вечно потакал в этом и закрывал ей рот. Из-за того, что трачу время Кейт, я ощущаю себя полным ослом. А также толстозадым, потому что втайне сравниваю ее с мертвой девушкой, которую я убил четыре года назад.

Разговор стопорится. Я делаю один большой глоток кофе, который на самом деле очень вкусный. В нем достаточно количества сахара, взбитых сливок и фундука. Под столом меня пинает Кармел, и я почти расплескиваю его по подбородку. Когда поднимаю глаза, она разговаривает с Джо и Чедом, но она намеренно сделала так. Знаете, в неподходящее время меня сюда пригласили. Под ее левым глазом я замечаю нервный тик.

Вкратце я обдумываю, как завязать вежливую беседу, но не хочу подстрекать их к этому или же вовлекать в разговор Кейт. Для меня остается загадкой, почему она с упорством захотела пойти со мной. После того, что случилось в прошлом году с Майком, Уиллом и Чейзом — Майка убила Анна, а Уиллом и Чейзом полакомился призрак, убивший моего отца — теперь я стал парией[3] Уинстона Черчилля. Я никогда не был связан с их убийствами, но все до одного подозревали меня. Всякий знал, что ребята ненавидели меня и в итоге оказались мертвыми.

Существуют всевозможные теории, как все могло бы произойти, громкие, раскрученные слухи, которые распространяются и прорастают, пока полностью не достигнут эпически смехотворных масштабов и не утихнут. Ходила молва, словно всему виной были наркотики. Нет, и еще раз нет, во всем виновата подпольная, замешанная на порнографии шайка преступников. Кас снабжал их амфетаминами, чтобы они работали еще лучше. Он точно нарик — доносчик.

Люди проходят мимо меня в коридоре, избегая встречаться со мной взглядом. Они шепчутся за моей спиной. Иногда я пересматриваю свое решение окончить среднюю школу в Тандер-Бей. Я терпеть не могу этих идиотов со всеми их догадками, большинство которых бредовые до крайности, но никто из них не упоминал об истории одного призрака, о котором и так все знали. Больше никто и никогда не рассказывал об Анне, одетой в кровь. Это, по крайней мере, могло оказаться слухом, к которому стоило прислушаться.

В один прекрасный день я открою рот и выложу все, как есть, матери о готовности переехать в другой город, где я мог бы охотиться нескончаемое количество раз на кровожадных мертвецов. Мы бы покончили с этим еще месяц назад, если бы не Томас с Кармел. Несмотря на все усилия противостоять моему решению, пришлось довериться им. Чудно осознавать, что девушка по другую сторону стола, доносящая свой секрет пронзительным взглядом, собралась сюда как последняя простофиля. Еще один способ таким образом узнать город. Странно также вспоминать, как однажды я увидел Томаса, моего лучшего друга, раздражающего соглядатая, обладающего телепатией.

Кармел снова легонько подталкивает меня локтем, и я мельком смотрю на часы. Не прошло и пяти минут, когда я последний раз проверял время. Думаю, они могли сломаться. Когда пальцы Кейт слегка касаются моего запястья, я вырываю его и глотаю кофе. Поступая так, я совершенно не чувствую смущения или какого-то там неудобства.

Вдруг Кармел громко говорит:

— Я не думаю, что Кас уже определился с колледжем. Не так ли, Кас?

В этот раз она сильнее меня пинает. О чем она вообще говорит? Я же все еще ученик одиннадцатого класса. Почему я должен задумываться о колледже? Конечно, сама она еще с детского сада запланировала свое будущее.

— Я подумываю о колледже Св. Лаврентия[4], - сообщает Кейт, когда я сижу там. — Мой отец утверждает, что Сент-Клер[5] лучше. Но я не понимаю, что он имеет в виду, когда говорит лучше.

— Мм, — изрекаю я.

Кармел смотрит на меня как на идиота. А я почти что улыбаюсь. Она все прекрасно понимает, но я, если честно, полный ноль, если дело касается того, чтобы хоть что-нибудь объяснить этим людям. В таких ситуациях я бы хотел, чтобы Томас был здесь. Когда в кармане вибрирует телефон, я слишком быстро вскакиваю из-за стола. Как только я выйду за дверь, они начнут меня обсуждать, интересуясь, в чем же, собственно, проблема, а Кармел им ответит, что я просто немного нервничаю. Да плевать мне на это!

Это звонок от Томаса.

— Эй! — говорю я. — Ты опять читаешь мои мысли или просто выдалась свободная минутка?

— Это плохо? А?

— Не хуже, чем могло бы быть. Как дела?

Я почти ощущаю, как он пожимает плечами, касаясь телефона.

— Никак. Просто подумал, что ты, возможно, захочешь отлучиться на время. После обеда я выпросил машину, и она, пожалуй, довезет нас до Гранд-Мараис[6].

На языке у меня вертятся слова типа «Что ты имеешь в виду, говоря пожалуй?», когда двери кафетерия открываются и вылетает Кармел.

— Вот черт, — бормочу я.

— Что?

— Кармел идет.

Она останавливается передо мной со скрещенными на груди руками. В трубке пищит тоненький голосок Томаса, желающий узнать, что происходит, должен ли он заскочить ко мне домой и подобрать меня. Перед тем, как Кармел хоть что-нибудь скажет, я подношу трубку к уху и говорю да.

* * *

Кармел извиняется за нас обоих. В своем «ауди» ей удается бойкотировать почти все сорок секунд, пока она ведет машину по улицам Тандер-Бей. Пока мы едем, по странному совпадению над нашими головами загораются уличные фонари, словно волшебный конвой. Дороги мокрые, и до сих пор кое-где на обочинах виднеются давнишние заледенелые клочки земли. Через две недели начинаются летние каникулы, но город, похоже, не догадывается об этом. В конце мая ночью температура все еще опускается ниже нуля. Единственный признак того, что зима заканчивается, это бури: крики, унесенные ветром вещи, устланные по озеру, а затем вновь подхватываемые им и волочащиеся обратно, оставляя позади себя обломки с замерзшей густой грязью. Я не был готов к таким длинным месяцам холода. Он сжимает город, словно в кулак.

— Почему ты даже не потрудился прийти? — интересуется Кармел. — Если ты только не собираешься действовать, как и прежде? Из-за тебя Кейт действительно плохо себя чувствует.

— Из-за нас она плохо себя чувствует. Если уж на то пошло, я никогда не хотел связываться с ней. Ты была той, кто обнадежил ее.

— Она же тебе приглянулась в последнем семестре на химии, — насуплено сообщает Кармел.

— Тогда тебе следовало бы сказать ей о том, какой я на самом деле засранец. Просто обзови меня слабоумным недоноском.

— Лучше, чтобы она сама удостоверилась в этом. Ты каждому из них сказал не больше пяти слов, — она разочаровано косится на меня, при этом лицо почти выдает в ней отвращение. Затем выражение ее смягчается, и она убирает прядь белых волос с плеча. — Я просто подумала, что было бы чудесно, реши ты выйти из дому и познакомиться с новыми людьми.

— Я постоянно знакомлюсь с уймой новых людей.

— Я имею в виду живых.

Я смотрю прямо перед собой. Возможно, она с насмешкой имела в виду Анну, а может быть, все и не так. Но это меня бесит. Кармел хочет, чтобы я забыл ее. Забыл, как она всем нам четверым спасла жизни, пожертвовала собой и утащила Чародея в ад. Кармел, Томас и я пытались выяснить, что же случилось с ней после той ночи, но тщетно. Догадываюсь, что Кармел считает, будто бы мне нужно прекратить искать ее и отпустить. Но я не хочу. Должен ли я это делать или нет, не имеет значения.

— Знаешь, ты не должна везти меня, — говорю я. — Меня может Томас подбросить. Или же я просто могу прогуляться пешком.

Кармел закусывает свою миленькую губку, пытаясь решить, как поступить дальше. Мы дружим с ней почти год, и она до сих пор делает озадаченное щенячье лицо, когда я поступаю не так, как она того хочет. Оно странным образом располагает к себе.

— Снаружи холодно, и в любом случае там было скучно.

Она выглядит невозмутимо в своем верблюжьем темно-синем пиджаке и красных перчатках. На шее тщательно завязан красный шарф, несмотря на то, что компанию мы покидали в спешке.

— Я просто оказываю Кейт услугу. Это я назначила ей встречу, и не наша вина, если она не смогла поразить тебя своим обаянием.

— У нее хорошие зубы, — возражаю я.

Кармел широко улыбается.

— Наверное, это было плохой идеей. На тебя не следовало давить, я права? — спрашивает она, и я делаю вид, что не замечаю ее полный надежды взгляд, словно мне и дальше следует продолжать этот разговор. Но просто нет смысла в этом.

Когда мы добираемся до моего дома, помятый «темпо» Томаса уже припаркован на подъездной дорожке. Внутри я вижу его силуэт, разговаривающий с матерью. Кармел останавливается прямо позади его машины. Я ожидал, что меня высадят на обочине.

— Мы поедем на моей машине. Я с вами, — сообщает она, выбираясь из тачки.

Я не возражаю. Из самых лучших побуждений Кармел и Томас пополнили мои ряды. После того, что случилось с Анной и Чародеем, сбежать от них точно не вариант.

Внутри дома Томас похож на одну большую складку, плюхнувшуюся на диван. Он поднимается, когда замечает Кармел, и его глаза как по команде выкатываются, прежде чем он настраивает свои очки и возвращается к нормальному состоянию. Мама выглядит спокойной и заботливой в своем обтягивающем свитере, сидя в кресле. Не знаю, откуда люди взяли, что все ведьмы наносят на глаза килотонны подводки и скачут в своих бархатных накидках. Она улыбается нам и тактично интересуется, как фильм, а не о том, как прошла встреча.

Я пожимаю плечами.

— Я действительно не понимаю этого, — отвечаю я.

Она вздыхает.

— Итак, Томас поведал мне, что вы собираетесь в Гранд-Мараис.

— Сегодня такая же обычная ночь, как и все предыдущие, — сообщаю я. Затем смотрю на Томаса. — Кармел тоже едет с нами. Поэтому мы можем поехать на ее машине.

— Хорошо, — отвечает он. — Если мы возьмем мою, то, возможно, заглохнем на обочине, прежде чем пересечем границу.

На минуту появляется неловкость, пока мы ждем, когда мама покинет комнату. Никоим образом ее нельзя считать мирным жителем, но я стараюсь не беспокоить ее такими деталями. Прошлой осенью, когда я был на волоске от смерти, ее темно-рыжие волосы окрасились в белый цвет.

В результате она стоит и в моей руке сжимает три маленькие, но очень вонючие бархатные мешочки. Я знаю, что это, не опуская взгляда. Для каждого из нас она приготовила свежую травяную смесь классического защитного заклинания. Она прикасается к моему лбу кончиками пальцев.

— Защити их, — шепчет она. — И себя тоже.

Затем поворачивается к Томасу.

— А теперь я должна еще усерднее работать над свечами для магазина твоего деда.

— У некоторых процветание бизнеса происходит быстрей, чем свечки вырастают на полках, — ухмыляется он.

— И они такие элементарные. Лимонные и с нотой базилика. С магнитной сердцевиной. Во вторник я займусь другой партией, — она поднимается на второй этаж в комнату, которую оккупировала для работы с заклинаниями. В ней полно блоков парафина, всевозможных масел и пыльных бутылей трав. Я слышал, что у других мам есть целые комнаты, предназначенные для шитья. Это, должно быть, странно.

— Я помогу тебе упаковать свечи, когда вернусь, — сообщаю я, когда она скрывается наверху из виду. Жаль, что у нее нет другого кота. В двери есть небольшая прорезанная дыра, которой должен был бы пользоваться Тибальт, скользя по ее стопам. Но, полагаю, прошло всего лишь шесть месяцев после его смерти. Наверное, рано еще поднимать этот вопрос.

— Итак, готовы? — спрашивает Томас. Под его рукой я замечаю полотняную курьерскую сумку. Каждый клочок информации, которую мы получаем об определенном призраке или особенностях нашей работы, он кладет в эту сумку. Мне невыносима мысль, насколько быстро его могут привязать к столбу и сжечь, если в один прекрасный день кто-то сумеет схватить его. Невзирая на бардак в ней, он протягивает руки и проделывает странные, бросающие в дрожь вещи каждый раз, когда его кончики пальцев прикасаются не понятно к чему, как та девушка из полтергейста.

— Гранд-Мараис, — тихо говорит Кармел, когда он протягивает ей бумаги. Среди них она замечает письмо от профессора по психологии Высшей школы Роузбридж, старого закадычного друга моего отца, который до того, как засучить рукава и сформировать молодой разум, развил свой собственный, участвуя в кружках, практикующих погружение в транс, во главе с моими родителями в начале 80-х годов. В письме он рассказывает об одном призраке Гранд-Мараис, штата Миннесоты, по слухам обитающего в заброшенном амбаре. За последние три сотни лет, когда имущество переходило из рук в руки, произошло шесть смертей. Три из них были совершены при подозрительных обстоятельствах.

Так что, всего-навсего шесть смертей. Такая статистика не числится в моем списке сопоставлений, но теперь, когда я осел в Тандер-Бей, мои возможности ограничены до нескольких поездок за год и в места, на которые я могу выбраться на выходных.

— Так оно убивает людей и подстраивает все как несчастный случай? — спрашивает Кармел, читая письмо. Большинство найденных жертв в амбаре посчитали случайностью. Фермер работал на тракторе, когда существо соскользнуло с кирпичей и пришпилило его. Спустя четыре года его жена упала грудью на вилы.

— Откуда нам знать, что это были не просто обычные стечения обстоятельств? Гранд-Мараис — это долгая поездка для того, чтобы не высовывать свой нос.

Кармел всегда называет призрака «оно». Никогда не говорит «он» или «она» и очень редко зовет по имени.

— Есть предложение получше? — спрашиваю я. В рюкзаке я чувствую, как смещается мой атаме. Из-за знаний, заключенных в нем, заправленном в кожаные ножны, остром, как бритва, и никогда не нуждающимся в заточке, мне становится сложно. Он заставляет меня вновь желать вернуться в тот проклятый день.

С тех пор как я столкнулся в бою с Чародеем, когда я понял, что он связан с ножом, я… я не знаю, как это выразить словами. Это не означает, что я боюсь. Я все еще ощущаю, что он принадлежит только мне. И Гидеон убедил меня, что связь между ним и Чародеем разорвана, что призраки, которых я сейчас убиваю, больше не отправляются к нему, кормя и без того взращивая его силу. Теперь они отправляются туда, куда им следует. Если б кто знал, что помогать мне будет Гидеон, проживающий в пределах Лондона и поглощенный в затхлые книги. С самого начала он был рядом с моим отцом. Если же я нуждался в дополнительном мнении, то мы с Томасом отправлялись в антикварный магазин и слушали его деда Морфана, который бегло объяснял нам о том, как энергия проявляется в других плоскостях и что Чародей и атаме больше не находятся в одной и той же плоскости.

Стало быть, подумаешь!

В общем, я не боюсь его, но иногда чувствую, как его сила простилает ко мне свои щупальца, вынуждая, время от времени, держаться от него подальше. Он намного больше, чем просто неодушевленный предмет, и иногда мне становится интересно, чего же он хочет на самом деле.

— Однако же, — говорит Кармел, — если это призрак, то оно убивает только раз в несколько лет? А что, если оно не захочет убивать нас?

— Ну, — застенчиво начинает Томас, — когда мы в последний раз пришли сражаться с пустыми руками, я начал работать над этим.

Он тянется к карману своей идущей на распродажу куртки и вытаскивает из него круглый кусок светлоокрашенного камня. Он плоский, длиной около дюйма, похожий на большую толстую монету. На одной из сторон выбит символ, что-то близкое к сглаженному кельтскому узору.

— Рунический камень, — говорю я.

— Мило, — отзывается Кармел, и Томас передает его ей. Он действительно хорошо сделан. На нем точно выполнена резьба, и он так отполирован, что сверкает белым светом.

— Какая прелесть.

Кармел передает его мне. Руны манят к себе, словно призрачная приманка. Очень искусная работа, если камень функционирует. Я перевернул его в своей руке: при касании он кажется холодным и тяжелым, как куриное яйцо.

— Итак, — говорит Томас, забирая камень-руну назад и ложа в карман. — Хотите попробовать?

Я смотрю на них и киваю.

— От винта!

* * *

Дорога в Гранд-Мараис, штат Миннесота, долгая, поэтому мне скучно ехать так в темноте. Ветви сосен колышутся и мелькают перед фарами, и из-за того, что я наблюдаю за пунктирной линией на дороге, начинаю ощущать дурноту. В большинстве своем при спуске я пытаюсь заснуть на заднем сиденье или, по крайне мере, симулировать сон, попеременно подслушивая или же не обращая на их разговор внимание. Когда раздается шепот, я понимаю, что они говорят об Анне, стараясь никогда не упоминать ее имени. Я слышу, как Кармел говорит о том, что все безнадежно, что мы никогда не узнаем, куда она отправилась, но если бы нам выпал такой шанс, не стоило бы им пользоваться. Томас практически не спорит с ней; он не смеет этого делать, когда Кармел чем-то обеспокоена. Этот разговор вызывает во мне гнев. Теперь это обычное явление.

— Сворачивай, — говорит Томас. — Думаю, что здесь есть дорога.

Когда Кармел пытается в «ауди» настроить навигатор на дорогу, которых здесь не так уж и много, грязью изрытую колеями от следов внедорожника, я вытягиваю шею поверх сиденья. Машина полноприводная, но все равно существует высокая вероятность здесь застрять. Должно быть, здесь в последний день или около того лил сильный дождь, поэтому дороги до сих пор покрыты лужами. Я собираюсь Кармел посоветовать бросить все это, развернуться и уехать, когда что-то черное мелькает в свете фар.

Мы тормозим.

— Это оно? — спрашивает Кармел. «Оно» — это огромный черный амбар, стоящий на краю неплодородного поля с безжизненными стеблями урожая, взъершенными вверх, словно растрепанные волосы. Дом, который, должно быть, входил в его состав, наряду с другими постройками, уже давно снесен. Все, что осталось, это амбар, мрачный и одинокий, ожидающий нас напротив леса, полного молчаливых деревьев.

— Сверьтесь с описанием, — говорю я.

— Отсутствует, — отвечает Томас, роясь в своей курьерской сумке.

— У нас есть только схематический рисунок, помнишь?

Он вытаскивает его, затем Кармел подносит рисунок к плафону. Лучше бы она этого не делала. Появляется мгновенное ощущение слежки, словно освещение выдало все наши секреты. Кармел тянется, чтобы выключить его, но я кладу руку ей на плечо.

— Слишком поздно.

Томас прикладывает рисунок к окну, сравнивая его с темной фигурой амбара. На мой взгляд, с ним мало схожести. Это черновой вариант, и нарисован он угольным карандашом, так что это всего лишь иной оттенок черного. Он пришел по почте вместе с указанием, и мне кажется, его нарисовали под воздействием транса. Кто-то воссоздал его образ, пока была такая возможность. Ему, вероятно, следовало открыть свои глаза и посмотреть вниз на бумагу. Зарисовка обладает определенно фантастическим качеством, с нечеткими краями и множеством жестких линий. Она выглядит так, будто её нарисовали четыре года назад. Но если их сравнить, то амбар и рисунок становятся все больше и больше похожими друг на друга, словно это не их настоящая форма, а что-то большее.

Глупо все это. Сколько раз говорил мне отец, что плохих мест не бывает? Я лезу в рюкзак и достаю атаме, а затем выхожу из машины. Лужи достают почти до шнурков, и к тому времени, пока я добираюсь до багажника «ауди», мои ноги уже мокрые. Обе машины Томаса и Кармел были оснащены и снабжены всем необходимым, словно жизнеобеспечивающий аванпост, с кучей сигнальных ракет, шерстяных одеял и вещей первой необходимости, чтобы удовлетворить самые параноидальные вкусы ипохондрика. Томас рядом со мной осторожно ступает по грязи. Кармел хлопает по багажнику, затем мы достаем три фонарика и один фонарь, использующийся для кемпинга. В темноте мы идем все вместе, чувствуя, как немеют наши ноги, и, слушая, как носки хлюпают в ботинках. Здесь мокро и сыро. Не растаявшие островки снега все еще плотно опутывают подножие деревьев и амбар со всех сторон. Мне опять приходит в голову, насколько зловеще он выглядит. Даже хуже, чем обрушенный в викторианском стиле дом Анны. Он сжался на земле, словно паук, ожидая, когда мы подойдем слишком близко, притворяясь неживым. Но это глупо. Это просто холод и мрак проникают под мою кожу. Тем не менее, я бы, безусловно, не оценил того, если бы кто-то решил приехать сюда с бензином и спичками.

— Вот, — я передаю Томасу и Кармел их новые защитные заклинания. Томас опускает своё в карман брюк. Кармел же держит его словно четки. Мы включаем один мощный фонарь и зажигаем карманные фонарики рядом с дверью, которая скрипит то вперед, то назад, словно маня нас пальцем.

— Держитесь ближе, — шепчу я, и они теснят меня с обеих сторон.

— Я каждый раз твержу себе о том, что мы сумасшедшие, раз такое делаем, — ворчит Кармел. — И каждый раз мне кажется, что лучше бы я ждала вас в машине.

— Это не означает, что ты можешь остаться в стороне, — шепчет Томас, и по другую сторону от себя я ощущаю, как Кармел улыбается.

— Идемте внутрь, — бормочу я, двигаясь вперед, чтобы потянуть на себя дверь.

У Томаса есть раздражающая привычка быть в ударе, вспыхивать, как попало, лучами света со скоростью миллион миль в час, словно сейчас его отдубасит редко появляющийся призрак или что-то в этом духе. Но призраки пугливые. А если нет, то уж точно осторожные. Никогда в жизни я не открывал дверь и не обнаруживал, что пристально смотрю прямо в лицо мертвого. Однако я заходил внутрь и сразу понимал, что за мной следят. Тоже происходит и сейчас.

Глубоко в груди зарождается необычное ощущение, то чувство глубокого понимания откуда-то сзади. Странное чувство, когда за вами наблюдает мертвый, потому что вы не можете точно определить, откуда он смотрит. Это факт. Он раздражает, но вы ничего не можете с этим поделать. Точно так же, как стробоскопы Томаса.

Я иду в центр амбара и ставлю фонарь на землю. В воздухе разит тяжелой пылью и старым сеном, разбросанным по грязному полу. Когда я огибаю медленный круг рукой, осторожно и не дребезжа лучом своего фонарика, он шепчет и хрустит под ногами. Кармел с Томасом обращают на этот звук пристальное внимание, находясь прямо возле меня. Я знаю, что Томас, по крайней мере, ведьмак, который в силах тоже почувствовать, когда за нами следят. Луч его фонарика бегает по стенам вверх и вниз, выискивая углы и места, чтобы спрятаться. Он слишком много мельтешит им вместо того, чтобы использовать свет в качестве приманки и обратить внимание на темноту. Раздаются слишком громкие звуки шороха одежды; волосы Кармел перекидываются то назад, то вперед через плечо, издавая шум, словно чертов водопад, когда она оглядывается по сторонам.

Я вытягиваю руки и отхожу, позволяя свету от фонаря пробиться сквозь нашу сбитую в кучу толпу. Наши глаза адаптируются к свету, поэтому я и Кармел выключаем фонарики. В амбаре пусто за исключением каркаса старого плуга, пристроенного в южном углу, и затем фонарь окрашивает комнату в неяркий желтый цвет.

— Это то место? — интересуется Кармел.

— Ну, довольно неплохое для ночевки, — отвечаю я. — Утром мы попытаемся куда-нибудь прогуляться, где лучше нас примут, и вызовем эвакуатор.

Кармел кивает. Она въехала в суть. Путник, сидящий на мели, шевелит извилинами лучше, чем вы думаете. Именно поэтому он появляется в самых разнообразных ужастиках.

— Здесь не теплее, чем снаружи, — комментирует Томас.

Он тоже, наконец-то, выключает свой фонарик. Над головой раздается шум движения, поэтому он подпрыгивает на милю, в спешке вытаскивая фонарик и направляя луч в потолок.

— Похоже на голубей, — говорю я. — Хорошо. Если мы застрянем здесь на длительное время, сможем приготовить курицу-гриль.

— Это… отвратительно, — сообщает Кармел.

— Это дешевая птица. Давайте проверим.

Дальше находится шаткая, гнилая лестница, ведущая к чердачному люку. Я полагаю, там мы увидим сеновал, кучу ночующих голубей и воробьев. Мне не нужно напоминать ребятам, чтобы они были начеку, потому что они и так находятся прямо позади меня, в постоянном контакте со мною. Когда носок Кармел наскакивает на зубцы вил, наполовину зарытых в сене, она кривит лицом. Мы косимся друг на друга, пока она трясет головой. Ведь это же не могут быть те самые вилы, на которые упала жена фермера. Мы уговариваем сами себя в этом, хотя, думаю, нет никаких причин считать, что это были именно те вышеупомянутые вилы.

Я подхожу к сеновалу первым. Кругозор моего фонарика высвечивает большое, широкое пространство пола, покрытого сеном, и несколько высоких штабелей кип вдоль южной стены. Когда я освещаю наклонную крышу, то вижу около пятидесяти голубей, ни один из которых не переживает за суету, попадающую в их поле зрения.

— Поднимайтесь, — говорю я.

Томас взмывает следующим, а затем мы вдвоем помогаем Кармел.

— Смотрите в оба. Это сено загажено птичьим дерьмом.

— Мило, — ворчит она.

Стоило нам всем взобраться наверх, как мы оглянулись вокруг, но ничего подозрительного не заметили. Чердак представлял собой огромное, просторное помещение, засоренное сеном и птичьим пометом. Здесь, должно быть, пользовались полиспастом[7] для перетаскивания сена, подвешенного к потолку, а также толстыми веревками, закрепленными над стропилами.

— Знаете, что я ненавижу в фонариках? — спрашивает Томас, пока его луч исследует комнату, где внезапно натыкается на головы птиц с хлопающими крыльями и доски, покрытые паутиной. — Они всегда вынуждают рисовать в голове картинки, которых мы не видим. То, что по-прежнему не доступно в темноте нашим глазам.

— Истинная правда, — соглашается Кармел. — Это худший кадр в фильме ужасов. Когда фонарик в результате натыкается на то, чего так долго ищешь, внезапно тебя озаряет, что лучше бы не знать, что именно там находится.

Им обоим нужно заткнуться. Сейчас не время паниковать. Я немного отстраняюсь, чтобы положить конец их разговору и заодно проверить на прочность пол. Томас двигается немного в другом направлении, оставаясь ближе к стене. Фонариком я освещаю тюки сена, обращая особое внимание на места, в которых может кто-то прятаться. Я ничего такого не заметил, кроме как насколько большими они кажутся с коричневыми и белыми точками по всей длине. Внезапно позади меня раздается длинный скрипучий звук, и, когда я поворачиваюсь, порыв ветра бьет меня по лицу. Томас нашел одну из дверей, скрытых под сеном, и открыл ее.

Ощущение, что за нами наблюдают, исчезло. Теперь мы всего лишь трое детей, забредших в заброшенный амбар, поэтому, продолжая делать вид, что мы попали в беду, никому из нас уж точно не пойдет на пользу. Может, не стоило начинать именно с этого места, и возникшее чувство, как только я прошел через дверь, было случайностью?

— Мне кажется, что твоя руна не слишком хорошо справляется со своей работой, — говорю я.

Томас пожимает плечами. Его рука рассеяно опускается в карман, где рунический камень тяготит его ткань.

— В нем никогда нельзя быть уверенным на сто процентов. Я не очень часто имел дело с рунами и до этого момента лично не вырезал ни одного такого, — он наклоняется и смотрит через только что найденную дверь в ночь. Становится холоднее; его дыхание превращается в туманное облачко. — Может, это вообще не имеет значения. Я имею в виду, если это то самое место, сколько людей тогда на самом деле в опасности? Кто появляется здесь? Призраку, или кто бы он ни был, вероятно, надоело все это, и он ушел подстраивать случайную смерть где-то в другом месте.

Случайная смерть. Эти слова колупают мой мозг.

Я идиот.

Веревка соскальзывает из стропила. Я поворачиваюсь закричать во все горло об этом Томасу, но слова вылетают слишком медленно. Все, что мне удается выкрикнуть, только его имя, поэтому я бросаюсь и бегу к нему, потому что вижу, как падет веревка, а призрак, привязанный к ней одним концом, на полсекунды материализуется прежде, чем успевает пихнуть через дверь Томаса, который затем летит головой вниз с сорокафутовой высоты на холодную, твердую землю.

Я ныряю следом за ним. В карман набиваются прутья сена, замедляя мое движение, но я ни о чем другом не думаю, кроме Томаса, и, когда я перепрыгиваю через подсенную дверь, мне удается зацепиться за его ногу. Моим костяшкам пальцев требуется каждая унция силы, чтобы удержать его, когда он ударяется о сторону амбара. В следующий момент Кармел находится рядом, также наполовину свешиваясь из двери.

— Томас! — кричит она. — Кас, вытащи его!

Удерживая за ногу, мы тащим его назад внутрь, сначала за пальцы ног, а затем за колени. Томас все это время держит себя в руках, не издавая ни звука. Нам почти удалось вытащить его, когда я слышу крик Кармел. Мне не нужно оборачиваться, потому что знаю, это дело рук призрака. Я чувствую ледяное давление по своей спине, и вдруг в воздухе появляется эдакий запах, когда вы оказываетесь в мясохранилище.

Поворачиваясь, я вижу его перед собой: молодого парня в выцветшем комбинезоне и хлопчатобумажной рубашке с короткими рукавами. Он выглядит толстым, с набитым брюхом и бледными руками, словно раздутые сосиски. Что-то не так с его формой головы.

Я вытаскиваю нож. Он поблескивает из моего заднего кармана, готовый погрузиться прямо в живот, когда она начинает смеяться.

Она смеется. Я так хорошо знаю этот смех, хотя и слышал его всего-то пару раз. Эта жирная колхозница глумиться над нами с разинутым ртом. Атаме практически выпадает из моих рук. Затем смех резко прерывается, призрак отступает назад и рычит, издавая такой звук, словно англичане в прошлом воспроизводили портативный мегафон. Около пятидесяти голубей вспархивают в воздух со своих насестов и камнем падают на нас.

Где-то посреди перьев и затхлого запаха птиц я кричу Кармел, дабы она продолжала тащить, чтобы не допустить падения Томаса, но я знаю, что она не слышит, даром, что в ее волосы запустились крошеные клювики и когти. Как только нам удалось вытащить Томаса, я подталкиваю их обоих к лестнице.

В панике, взмахивая руками, нашими ногами мы топаем вниз. Я должен оглянуться и убедиться, что ублюдок не собирается толкнуть еще кого-нибудь снова.

— Куда мы бежим? — выкрикивает Кармел, сбитая с толку.

— Подальше от двери, — откликаемся мы с Томасом.

К тому времени, когда мои ноги коснулись последней нижней ступени, Кармел и Томас были уже далеко впереди меня. Затем я чувствую, как справа от нас материализуется дух, поэтому поворачиваюсь. Теперь, когда у меня появился шанс присмотреться поближе, я понял, что не так с его формой головы: его затылок был проломлен. Все, что я могу видеть в этот момент, в его руках вилы.

Прежде чем он бросает их, я что-то выкрикиваю Кармел. Должно быть, мои слова затронули ее, потому что она оборачивается и рывком отклоняется в левую сторону, перед тем как зубья вил прокалывают позади нее стену. В результате она закричала, обостряя к ней свое внимание; я закидываю руку назад и бросаю атаме в щелкающем жесте. Он разрывает воздух и попадает прямо в брюхо фермера. На мгновение он смотрит сквозь меня глазами, похожими на прохладную воду бассейна. В этот раз я ничего не ощущаю. Мне не интересно, куда отправит его нож, и не желаю знать, чувствует ли все еще это Чародей. Когда он исчезает с лица земли, оставляя в воздухе прозрачную рябь, я радуюсь, что он ушел. Потому что мои друзья оказались без малого на волоске от смерти. Чертов ублюдок.

С мягким стуком атаме падает на землю, затем я его поднимаю прежде, чем подойти к до сих пор кричащей Кармел.

— Кармел! Ты ранена? Он тебя тронул? — спрашивает Томас.

Он осматривает ее, пока она в панике трясет туда-сюда головой. Торчащие вилы слишком близко находятся возле нее. Настолько близко, что одно из зубьев пришпилило ее пальто, не задев плеча, а всю ее от удара прижало к стене. Я подхожу и выдергиваю вилы, она же вскакивает, очищая свой пиджак, словно он грязный. Она в равной степени напугана и разочарована, потому что, когда она выкрикивает «Ты тупой мудак», я молчу, осознавая, что эти слова относятся непосредственно ко мне.

Глава 2

Атаме покоится в банке с солью, по самую рукоятку погруженный в белые кристаллы. Через окно пробивается утреннее солнце, лучи которого освещают стекло емкости и преломляются во всех направлениях, полыхая жидким золотом, почти как нимб. При лунном свете, совершая обряд очищения, мы с отцом обычно сидели и наблюдали за этой самой банкой с ножом внутри. Он величал его Экскалибуром[8]. Я же предпочитал никак его не называть.

За моей спиной мама жарит яичницу. На столешнице громоздится множество ее самых свежих защитных свечей. Преобладают здесь всего три цвета, каждый из которых даже пахнет по-разному. Зеленые свечи используются для процветания и благосостояния, красные — для страсти и любви, а белые применяются для ясности мыслей. Рядом с ними находятся небольшие груды пергамента, исписанные тремя разными заклинаниями, которые скоро обернут вокруг свеч и перевяжут лентой.

— Тосты? — спрашивает она.

— Да, — отвечаю я. — У нас еще есть саскатунский[9] джем?

Она ставит его на стол, пока я отправляю четыре кусочка хлеба в тостер. Когда они подрумянились, я намазываю их маслом и джемом, затем кладу на стол, где уже дожидаются нас тарелки с яичницей.

— Сок будешь? — интересуется она, пока я наполовину зарылся в холодильник. — Так ты собираешься рассказать мне, как все прошло субботней ночью?

Я встаю и наливаю два стакана апельсинового сока.

— Я сохраню нейтралитет.

Назад из Гранд-Мараис мы возвращались в полном молчании. К тому времени, когда мы вернулись домой, уже было утро понедельника, поэтому я сразу вырубился, лишь несколько раз приходя в себя, чтобы посмотреть по телевизору один из фильмов «Матрица», перед тем как обратно отключиться и проспать всю ночь. Это был самый лучший способ уйти от допроса матери, который я когда-либо придумывал.

— Тогда, — оживлено начинает мама, — прими, наконец, чью-либо сторону и выложи все как есть. Через полчаса ты должен быть в школе.

Я сажусь за стол и опускаю взгляд на сок. Затем мое внимание привлекает яичница, в ответ сверля меня желтыми зрачками-желтками. Я накалываю ее вилкой. Что я должен сказать в таком случае? Как я должен рассказать ей об этом, когда сам толком ни в чем не разобрался? Тот смех принадлежал Анне. Это было ясно и ежу, когда он вылетал из черного горла того фермера. Я уверен в этом. Но это просто невозможно. Потому что Анны больше нет. Я до сих пор не могу отпустить ее в своих мыслях и вырвать из сердца. Может быть, поэтому мое воображение сыграло со мной злую шутку? Так считают мои глаза. Так скажет любой здравомыслящий человек.

— Я все запорол, — говорю я в тарелку. — Я был недостаточно быстрым.

— Но ты справился с ним, ведь так?

— Удача стоила мне того, что призрак вытолкнул Томаса через окно, а Кармел чуть не превратил в шашлык.

Мой аппетит сразу испарился. Даже саскатунский джем меня больше не привлекал.

— Они больше со мной не пойдут. Я никогда не должен больше позволять им делать это.

Мама вздыхает.

— Вопрос не в том, чтобы «не позволять им», Кас. Поэтому я не думаю, что тебе когда-либо удастся их остановить, — ее голос ласковый, полностью лишенный объективности. Она заботится о них. По-другому и быть не может. Но все же она очень рада, что там я был не один.

— Они начитались каких-то новелл, — говорю я. Гнев возникает из ниоткуда; я сильнее сжимаю свои зубы. — Но действительность очень реальна, она может убить их, и, когда они осознают всю сложность ситуации, как думаешь, что случится?

Лицо мамы выглядит спокойным, на нем нет ни единой эмоции, кроме вздернутых тонких линий бровей. В полной тишине она накалывает вилкой краешек яичницы и медленно пережевывает. А затем говорит:

— Ты не справедлив к ним.

Возможно. Но я не винил бы их за то, пустись они наутек после того, что произошло в субботу. И я бы точно не обвинял их, если бы они прятались от покойников Майка, Уилла и Чейза. Иногда хотелось с точностью да наоборот.

— Мне нужно идти в школу, — говорю я, отодвигая стул и оставляя еду нетронутой. Атаме очищен и готов к следующему бою, но я прохожу мимо. Возможно, в первый раз в своей жизни я не хочу брать его с собой.

* * *

Первое, что попадается мне на глаза, когда я огибаю угол шкафчика, это зевающий Томас. Он прислоняется к нему с книгой под мышкой, одетый в простую серую футболку, вот-вот готовую треснуть сразу в нескольких местах. Его волосы торчат в разные стороны. Из-за этого я улыбаюсь. В теле этого паренька заключена огромная сила, но сам он выглядит так, словно родился в грязной бельевой корзине. Когда он замечает меня, то машет рукой, и большая широкая улыбка озаряет его лицо. Затем он вновь зевает.

— Извини, — говорит он. — Я с субботы никак не могу выспаться.

— Все дело в грандиозной вечеринке. Да, Томас? — позади нас раздается ироническое хихиканье, поэтому я тут же оборачиваюсь и замечаю толпу людей, большинство из которых никогда не встречал. Комментарий доносится от Кристи или как там ее зовут, поэтому не понимаю, кого это вообще волнует, не считая того, как рот Томаса закрывается; и он смотрит на ряд шкафчиков, словно желая раствориться в них.

Я случайно встречаюсь взглядом с Кристи.

— Продолжишь разговаривать в таком духе, и ты покойница.

Она моргает, пытаясь определить, шучу ли я, в то время как я сохраняю каменное выражение лица. Эти слухи о нас на самом деле такие смешные.

Затем они молча проходят дальше.

— Забудь о них. Если бы они там были, они бы точно набрались.

— Ты прав, — говорит он, выпрямляясь. — Послушай, извини за субботу. Я выглядел таким придурком, когда свешивался из двери. Спасибо, что спас мою шкуру.

Во второй раз за день у меня застревает комок в горле то ли от благодарности, то ли от удивления. Затем я проглатываю.

— Не стоит благодарности, — «просто помни, кто стал причиной тому». — Не было ничего особенного.

— Конечно, — он пожимает плечами.

В первом семестре мы с Томасом вместе сидим на физике. С его помощью я смогу дотянуть до А-высшей отметки. Все то дерьмо о различных точках опоры и массы, умноженной на скорость — для меня все равно, что изучать греческий, но Томас легко справляется с этим. В нем, должно быть, что-то есть от ведьмы; он определенно понимает и знает, как совладать с такой силой. По дороге в класс, мы проходим мимо Кейт Хичт, которая силится смотреть в другую сторону так долго, как только может. Интересно, начнет ли она сейчас тоже обо мне сплетничать? Думаю, я бы понял ее, реши она так поступить.

Я смотрю на Кармел мельком, пока наш совместный пятый урок мы планируем провести в читальном зале. Несмотря на то, что в нашем странном трио, охотившимся на призраков, она считается третьим лишним, ее статус Первой дамы нисколечко не пошатнулся. Ее общественный график как всегда заполнен до краев. Она входит в состав студенческого совета, а также принимает участие во множестве скучных комитетов по сбору средств. Очень интересно наблюдать, как она мечется между этими двумя мирами, но все же без проблем может окунуться как в один, так и в другой.

Когда я добираюсь до читального зала, то сажусь, как обычно, напротив Кармел. Томаса еще нет. Могу сразу с уверенностью сказать, что в отличие от последнего, она не так просто прощает человека. Когда я опускаюсь на стул, ее глаза едва мерцают в свете ноутбука.

— Тебе действительно нужно постричься.

— Мне нравится, когда они немного длиннее.

— Но мне кажется, так они лезут тебе в глаза, — говорит она, смотря прямо на меня. — Они лишают тебя возможности замечать очевидное.

На мгновение мы смущенно опускаем глаза, и у меня возникает чувство, словно я почти прижат, как бабочка под стеклянной витриной, поэтому, думаю, она заслуживает, по крайней мере, простого извинения.

— Извини за субботу. Я оторопел, поэтому вел себя как дурак. Знаю, что это так. Опасно, когда ты…

— Давай сразу к делу, — говорит Кармел, жуя жвачку. — Что тебя беспокоит? В том амбаре ты колебался. Там, на чердаке, ты мог с легкостью покончить с призраком. Нога Томаса свисала, а его оголенный живот, можно сказать, словно преподносили призраку на блюдечке с голубой каемочкой.

Я глотаю. Конечно, она заметила. Кармел никогда и ничего не упускает из виду. Я открываю рот, но ничего разумного не могу сказать. Она протягивает руку и касается моей.

— Нож не так уж и плох, — тихо сообщает она. — Так говорит Морфан. Твой друг Гидеон тоже так считает. Но если ты сомневаешься, может, стоит взять небольшой перерыв? Кому-то будет очень больно.

Томас опускается рядом с Кармел, переводя взгляд с меня на нее и обратно.

— О чем разговор? — интересуется он. — Вы, ребята, выглядите так, словно кто-то умер.

О, Боже, Томас, ты допускаешь такие рискованные высказывания.

— Ни о чем, — отвечаю я. — Кармел просто обеспокоена тем, почему в субботу я колебался.

— Что?

— Он колебался, — отвечает Кармел. — Еще на сеновале он мог убить его, — она перестает говорить, как только мимо нее проходят двое детей, — но он этого не сделал, хотя меня и смутил вид неправильных зубьев вил.

— Но сейчас-то с нами все в порядке, — улыбается Томас. — Работа выполнена.

— Он не имел силы над ним, — продолжает Кармел. — Ему просто интересно, является ли его нож все еще злом.

Мне действует на нервы, когда все говорят обо мне так, словно меня здесь нет. Минуту или около того они перемывают мне кости: Томас слабо меня защищает, а Кармел утверждает, что мне нужно пройти как минимум шесть сеансов паранормальных консультаций прежде, чем я вернусь к работе.

— Ребята, вы не возражаете, если мы немного задержимся после уроков? — внезапно спрашиваю я.

Когда я указываю головой на дверь и встаю, они следуют моему примеру. Монитор читального зала задает несколько вопросов о том, куда мы направляемся или что, собственно, вытворяем, но мы не останавливаемся. Кармел просто выкрикивает типа «А я забыла свою абонементскую карточку», пока мы проходим через дверь.

* * *

Мы припарковались у площадки для стоянки и отдыха № 61, сидя в серебристом «ауди» Кармел. Я нахожусь на заднем сиденье, а они, скрючившись на своих передних местах, смотрят на меня. Они терпеливо чего-то ожидают, из-за этого мне становится еще хуже. Не помешало бы небольшого толчка.

— Ты была права в своих доводах, — наконец, говорю я. — А также в том, что у меня до сих пор есть вопросы по поводу ножа. Но ни в коем случае нельзя это связывать с субботой. Такие вопросы не освобождают меня от моей работы.

— Так в чем тогда была проблема?

В чем? Понятия не имею. В тот момент, когда я услышал ее смех, перед глазами расцвела в алом Анна, доказывая, кем же она все-таки была на самом деле: не только умной, бледной девушкой в белом платье, но и богиней с темными прожилками, одетой в кровь. Она была так близко, что я мог коснуться ее, но адреналин давно иссяк, к тому же на дворе уже был день. Поэтому, возможно, ничего и не было. Просто принял желаемое за действительное. Но я привел их сюда, планируя все рассказать, поэтому отступать дальше некуда.

— Если бы я вам сказал, что не могу отпустить Анну, — говорю я, глядя вниз на черный половой коврик Ауди, — и мне нужно убедиться, что с ней все в порядке, вы бы меня поняли?

— Конечно, — отвечает Томас. Кармел в это время отводит взгляд в сторону.

— Я не сдамся, Кармел.

Она заправляет светлый локон волос за ухо, виновато опуская взгляд.

— Знаю. Но ты уже месяцами топчешься на одном и том же месте. Мы все.

Я печально улыбаюсь.

— И что с того? Сил больше нет?

— Конечно, это не так, — рявкает она. — Мне нравилась Анна. А даже если бы и не нравилась, она все равно спасла наши жизни, но то, что она сделала, жертвуя собой, предназначалось лишь для тебя, Кас. Поступив так, она желала лишь одного: чтобы ты жил дальше. А не ходил вокруг полумертвым, тоскуя по ней.

Мне нечего на это возразить. Ее слова в значительной степени вгоняют меня в депрессию. За эти несколько месяцев я стал почти психом, не имея ни малейшего представления, что случилось с Анной. Я представлял всевозможный ужас, который только мог с ней приключиться, уготованный ей судьбой. Было бы намного легче объяснить, почему отпускать ее так трудно. Скорее всего. Но на деле все обстоит не так. Проблема в том, что Анна ушла. Когда мы познакомились, она уже была мертва, тогда я лишь собирался отправить ее назад в землю, но никак не отпускать от себя. Возможно, когда она ушла, мы надеялись, что все уляжется и забудется. Она мертвее мертвого, поэтому я должен был радоваться такому исходу; но вместо этого я так разозлился, что не мог отчетливо думать. Совсем не ощущается, будто она ушла. Все совсем наоборот: словно ее у меня украли.

Через минуту я трясу головой, тихие и искусные слова слетают с моих губ.

— Знаю. Послушайте, может, нам всем нужно на некоторое время остыть. Я имею в виду, что ты права. Это небезопасно, и, черт возьми, мне жаль, что так вышло в субботу. Правда.

Они отвечают, что не нужно об этом беспокоиться. Томас уверяет, что ничего смертельного не случилось, а Кармел шутит, что ее почти насадили на гарпун. Они ведут себя так, как и следует лучшим друзьям, но я внезапно начинаю чувствовать себя полным мудаком. Мне нужно трезво мыслить и потихоньку привыкать к тому, что я больше никогда не увижу Анну прежде, чем действительно сделаю кому-то очень больно.

Глава 3

Тот смех. Я в сотый раз прокручиваю его в голове. Он принадлежал, несомненно, Анне, но казался каким-то безумным и резким. Почти отчаянным. Или, может, все потому, что я слышал смех того мертвого мужчины? А может, наоборот, я никогда его не слышал, и это был просто плод моего воображения.

Моргая несколько раз, я концентрирую своё внимание на острой трещине. Одна из прозрачно-белых маминых свеч лежит, разломленная пополам, у моих ног, опершись о пальцы. Я упаковал их в коробку, чтобы потом отвезти в магазин Морфана.

— В чем дело, сын мой? — вздергивая бровь, она наполовину улыбается. — Ты такой рассеянный, что даже игнорируешь наш единственный источник дохода.

Я нагибаюсь и подбираю две половинки свечи, неловко соединяя их вместе, словно каким-то волшебным образом они действительно могут срастись. Почему магия не может такого сделать?

— Извини, — говорю я. Она встает из-за стола, где плела заклинания, отбирает у меня свечу и нюхает.

— Все нормально. Мы не выбросим ее. Сломаны они или нет — все равно польза от них одинаковая, — она проходит дальше и кладет ее на подоконник над раковиной. — А теперь ответь мне, дружок. Что тебя беспокоит? Школа? Или то свидание прошло лучше, чем ты думал? — полудразня, она демонстрирует на своём лице некую надежду.

— Увы, все не так, мам, — было бы намного легче сказать, что вся проблема в школе. Либо же я просто замечтался. Скорее всего, будет лучше, скажи я так. Здесь она чувствует себя счастливой. После того, как мы обнаружили, что убийца моего отца обитал на чердаке дома и сожрал нашего кота, я ожидал, что она решит переехать. Либо сожгет дом дотла. Но она так не поступила. Наоборот, она оставила его в покое и даже облюбовала место так, как никто другой из арендаторов не смог до этого, с тех самых пор как умер мой отец. Все выглядело так, будто она чего-то ожидала.

Думаю, мы оба чего-то ждем. Потому что все закончилось. Доведено до логического конца.

— Кас, с тобой все в порядке? Что-то случилось?

Я посылаю ей самую ободряющую улыбку.

— Ничего. Просто осталась одна незаконченная хрень.

— Мм, — говорит она, вытаскивая коробку спичек из засоренного выдвижного ящичка. — Может, зажжешь эту прозрачную свечу? Очисти ее от паутины.

— Конечно, — хмыкаю я, беря спичку. — Может, сначала я должен произнести заклинание?

Она машет рукой.

— Слова не всегда важны. Просто подумай о том, чего ты больше всего хочешь, — она тычет пальцем мне в грудь, пока я поджигаю спичку.

* * *

— Ты ужасно играешь, — обращается ко мне Томас, сидя на диване с подушкой на коленях.

— И что с того? Это же просто «Пэкмэн»[10], - отвечаю я, когда мой последний игрок влетел прямиком в призрака и умер.

— Если будешь так считать, то никогда не сможешь превзойти мой самый высокий результат.

Я фыркаю. Мне никогда не удастся его переплюнуть. Этот парень обладает жутко четкой зрительно-моторной координацией. Я удерживаю позицию шутера[11] от первого лица, но каждый раз он побеждает меня в последующих компьютерных играх. Затем он переключает автомат с автоматического огня на одиночный, и музыкальная тема начинается снова. Я наблюдаю, как «Пэкмэн» поедает примесь плодов вишни, оттесняя призраков назад к стартовому месту.

— Ты уже запомнил все пути.

— Возможно, — широко улыбается он, останавливая игру, когда слышит вибрирование телефона. У Томаса новый сотовый. Подарок от Кармел, на экране которого сейчас всплывают повторные сообщения насчет того, чтобы встретится в торговом центре. Но это место — не то, которому суждено пострадать от наших рук. Разве что за исключением «Синнабона»[12].

Томас вздыхает.

— Хочешь встретиться с Кармел и Кэти в «Синнабоне»?

Я глубоко вдыхаю. Он пришел ко мне в гости с книгой, обнаруженной им ранее, о загробной жизни. Она лежит закрытая прямо рядом с Х-боксом[13]. Я устал ее читать, потому что, чем больше я вдумывался, тем больше у меня возникало ненужных вопросов, ответы на которые я не знал. Она завела меня в тупик, — это истинная правда — даже если я вынужден чувствовать за это вину.

— Поехали, — отвечаю я.

* * *

В торговом центре оживленно и пахнет лосьоном. Каждый магазинчик, который мы проходим, что-то продает. Кармел одна встречает нас у входа. Оказывается, как только Кэти услышала, что мы приедем, тут же дала деру.

— Тебя не волнует, что я не очень-то нравлюсь твоей лучшей подруге? — интересуется Томас, с открытым ртом осматривая «Синнабон», поэтому я с трудом его понимаю.

— Это не так. У тебя просто никогда не выпадало шанса познакомиться с ней поближе. Вы оба заставляете чувствовать ее незваным гостем.

— Неправда, — возражает Томас.

— В какой-то степени, это так, — бормочу я, находясь рядом с ними.

Именно так. Когда дело касается меня, Кармел или ее друзей, то все в порядке. Если понадобится, могу даже свести людей вместе. Но когда мы собираемся вместе все втроем, выглядит так, словно мы «закрытый клуб». В какой-то степени, такое положение дел мне нравится, и я практически не чувствую вину за это. Только собираясь вместе, мы ощущаем себя в безопасности.

— Вот видишь! — говорит Кармел. Она замедляет шаг или два, чтобы я поравнялся с ними. Томас еще кое-что рассказывает о Кэти, а затем всплывает имя Нейта, но я действительно не слушаю их. Не мое дело, какую чепуху они несут, словно сговорившаяся парочка. Я отступаю назад к тому месту, где до этого стоял. Торговый центр слишком переполнен людьми, чтобы просто пройтись около трех раз от края до края не без помощи подпрыгивания или прокладывания себе пути кулаками.

Затем я слышу, как множество голосов подхватывают имя Кармел, поэтому я отрываю взгляд от булочки с корицей, и передо мной тут же вырастают Аманда Шнайдер, Хейди Трико и другая Кэти, размахивающая руками или что-то в этом роде. С ними также Дерек Пимс и Нейт Берстром; парни, которых бы Томас назвал следующими по списку кандидатами в Троянскую армию. Я почти что слышу, как он думает об этом, как стискивает крепче зубы, пока мы подходим.

— Привет, Кармел, — говорит Хейди, — Как дела?

Кармел пожимает плечами.

— Вот, оказалась в Синнабоне. Брожу здесь и намекаю на подарок ко дню рождения, а то, знаешь ли, некоторые парни здесь слишком недогадливы, чтобы додуматься самим.

Она нежно подталкивает локтем Томаса. Лучше бы она этого не делала. По крайней мере, не в присутствии такой компании, потому что Томас тут же заливается краской, словно свекла, отчего Дерек и Нейт начинают ржать, как придурки. А девушки в свою очередь сначала одаривают его взглядом, потом меня, при этом широко улыбаясь, не показывая зубы. Томас переступает с ноги на ногу. Он не смотрит в глаза ни Дереку, ни Нейту, поэтому я компенсирую его недостаток тем, что смотрю на них вместо него. Я чувствую себя идиотом, поступая так, но все равно не отступаю. Кармел же просто непринужденно разговаривает и улыбается, не обращая на все это никакого внимания.

А затем что-то сдвигается. Атаме. Он в ножнах, прикрепленный двумя ремешками за лодыжку. Но только что я почувствовал смещение; такое случается время от времени, когда во мне разгорается сила охотника. И это было не просто мелкое движение; я ощутил безошибочный кувырок.

Я верчусь, определяя место, куда мне указывает атаме, чувствуя себя наполовину сумасшедшим. В торговом центре не может быть мертвых. Здесь, в таком оживленном и пахнущем лосьоном центре, все слишком заняты, зарабатывая деньги. Но я доверяю ножу, поэтому отправляюсь на поиски, проходя мимо лиц, безучастно смотрящих на Американского орла[14] или улыбающихся своим друзьям. В той или иной степени все, несомненно, выглядят живыми. Я снова верчусь на месте, пока нож резко не вздрагивает.

— Что? — бормочу я, устремляя взгляд вперед, на витрину магазина напротив нас.

Я замечаю платье Анны.

Дважды моргаю. Но ничего не меняется: это, несомненно, ее платье. Простое и белое. Красивое. Я двигаюсь к нему, и в торговом центре внезапно воцаряется тишина. Что же я вижу? Не просто платье, похожее на ее. Это именно ее платье. Я знал это еще до того, как нога манекена сходит с пьедестала.

На пластмассовых ногах она движется как-то слишком прерывисто. Ее волосы свисают вдоль плеч, безвольные и болтающиеся, словно синтетический парик. Я не всматриваюсь в ее лицо. Даже когда мои пальцы прикасаются к стеклу витрины, там, где находится ее сгиб ноги-манекена, она шуршит белой тканью.

— Кас!

Я поворачиваюсь, и враз хлынувшие звуки торгового центра бьют по моим барабанным перепонкам, словно кто-то с силой хлопает дверью. Томас с Кармел стоят по обе стороны от меня, с заинтересованностью всматриваясь в мое лицо. В голове туманно, словно я только что проснулся. Когда я перевожу взгляд на стекло, манекен стоит там, где ему и место, установленный в определенную позу и одетый в белое платье, которое полностью отличается от наряда Анны.

Я оглядываюсь назад на Аманду, Дерека и остальных. Они выглядят так, словно страдают психическим расстройством, впрочем, так же, как сейчас и Томас вместе с Кармел. Но уже завтра они будут истерически смеяться и рассказывать о том, что все знают. Я неловко отвожу пальцы от витрины. Я не могу обвинять их в том, чему они стали свидетелями.

— С тобой все в порядке? — спрашивает Кармел. — Что случилось?

— Ничего, — отвечаю я. — Мне показалось, я что-то видел. Наверное, просто померещилось.

Она опускает глаза и живо смотрит влево и вправо.

— Ты кричал.

Я смотрю на кивающего Томаса, подтверждающего слова Кармел.

— Думаю, получилось чуть громче, чем следовало. К тому же акустика здесь отстойная. Вы даже себя толком не можете услышать.

Я замечаю, как они переглядываются между собой, поэтому больше не пытаюсь их переубедить. Впрочем, получится ли у меня? Они видели в витрине белое платье, поэтому, скорее всего, уже догадались, к чему я клонил. Они уже знают о том, что я видел.

Глава 4

На следующий день после того, как у меня случился нервный срыв в торговом центре, я сижу под деревом школьного двора и разговариваю по сотовому с Гидеоном. Здесь, на непокрытой тенью земле, расположилось много школьников, дрыхнувших на ранней весенней лужайке, сложив головы на рюкзаки, либо же на колени своих друзей. Иногда они посматривают на меня, о чем-то шепчутся, а затем все разом заходятся смехом. Мне приходит в голову, что у меня все чаще входит в привычку смывать все грани между своей работой и внешним миром. Возможно, стоит подумать о том, чтобы не возвращаться сюда в следующем году.

— Тесей, у тебя все в порядке? Голос у тебя какой-то рассеянный.

Я улыбаюсь.

— Ты говоришь прямо как моя мать.

— Прости, что?

— Извини, — я колеблюсь, хотя не стоит этого делать. Он же все-таки первый, кому я позвонил ии именно для того, чтобы поговорить о случившемся. Я всего лишь хочу еще раз убедиться, что Анна ушла и больше не вернется. Поэтому пусть подтвердит мои доводы один надежный источник из Великобритании.

— Ты когда-нибудь слышал, чтобы мертвый возвращался назад в наш мир? — в конце концов, спрашиваю я.

Гидеон должным образом задумывается.

— Никогда, — отвечает он. — Это просто невозможно. Но, во всяком случае, нельзя откидывать теорию вероятности.

Я жмурюсь. С каких это пор мы стали допускать немыслимое?

— Но если я вытащил их из одной плоскости и поместил в другую, используя атаме, смог бы я таким образом вернуть их сюда, назад?

На этот раз он задумывается чуть дольше, скорее всего, не принимая мои слова всерьез. Если бы было наоборот, я бы услышал, как он переставляет лестницу или перелистывает, шурша пальцами, страницы книг. — Ну же, я имею в виду, что ничего такого не выдумал. Возможно, я это делал раз, два или три, но…

— Боюсь, что это больше похоже на число пи, — он глубоко вдыхает. — Я догадываюсь, что ты имеешь в виду, но это просто невозможно. Мы не могли ее таким образом вернуть назад.

Я сжимаю глаза.

— А если она действительно вернулась?

Когда он спрашивает, в его голосе слышится беспокойство:

— Что ты имеешь в виду?

Своим смехом я надеюсь разрядить накаленную обстановку, поэтому растягиваю рот в улыбке.

— Точно не знаю. Я же не для того позвонил, чтобы шокировать тебя. Я просто… считаю, я просто немного думаю о ней.

Он вздыхает.

— И никто тебе не запрещает этого. Она была удивительной. Но сейчас она там, где ей и следует находиться. Послушай меня, Тесей, — говорит он, и я почти ощущаю, как он сжимает мои плечи, — попытайся смириться и отпустить ее.

— Знаю, — так и поступлю. Часть меня желает рассказать ему о том, как мое атаме ощутило вибрацию, что я почувствовал, когда увидел ее. Но он прав, и расскажи ему об этом, в его глазах я выглядел бы полным безумцем.

— Послушай, не беспокойся обо мне, хорошо? — говорю я, поднимаясь. — Проклятье, — ворчу я, чувствуя влагу на задних карманах джинсов.

— Что? — заинтересованно спрашивает Гидеон.

— О, ничего. Теперь у меня на заднице большое мокрое пятно оттого, что я сидел под деревом. Клянусь, в этом месте земля никогда не высохнет.

Он улыбается, и мы отключаемся. Когда я направляюсь назад в школьное здание, Дэн Хил хлопает меня по руке.

— Эй, — говорит он. — Ты вчера писал конспект по истории? Могу я одолжить его, пока буду зависать в читалке?

— Думаю, да, — немного удивленно отвечаю я.

— Спасибо, старина. Знаешь, обычно я беру их у одной из девчонок, — на худющем лице расползается широкая улыбка, — но у меня уровень С, и, если мне не изменяет память, на последнем тесте ты получил наивысший бал.

— Да, — снова отвечаю я. Я действительно получил самый высокий бал. К крайнему моему удивлению и радости моей матери.

— Круто. Эй, я слышал, с тобой произошел один инцидент в торговом центре.

— Я увидел одно платье, которое хотела себе Кармел, поэтому показал его Томасу Сабиену, — я пожимаю плечами. — В этой школе люди так много выдумывают всякого дерьма.

— Да, — соглашается он. — Так я и думал. До встречи, мужик.

Он отдаляется от меня в другом направлении. Кажется, Дэн довольно-таки прикольный. Если мне повезет, он расскажет о моем алиби другим парням. Хотя вряд ли. Мои слова тут же опровергнут в нижней колонке газеты. Правда или нет, но эта скучная история потерпит неудачу. Так всегда происходит.

* * *

— Как тебе может не нравиться подогретая пицца с чесноком и курицей? — спрашивает Кармел, пока пытается дозвониться, чтобы сделать заказ. — Ты серьезно? Только с грибами и двойной порцией сыра?

— И помидорами, — добавляет Томас.

— Просто обыкновенными порезанными помидорами? — на меня с недоверием смотрит Кармел. — Это же противоестественно.

— Я тоже так считаю, — соглашаюсь я, роясь в холодильнике, чтобы достать банки содовой. Сейчас мы отдыхаем у меня дома, просматривая фильмы через «Нетфликс»[15]. Это была идея Кармел, собраться вместе и немного расслабиться, а не для того, чтобы оградить меня от общества.

— Кармел, возможно, таким образом, Томас пытается выглядеть джентльменом, — говорит моя мама, проходя мимо, чтобы долить себе охлажденного чая. — Чтобы не пахнуть рядом с тобой чесноком.

— Вот отстой, — говорю я, а Томас улыбается. Теперь настала очередь покраснеть Кармел.

Моя мама улыбается.

— Если вы закажете каждый для себя, то я разделю один с помидорами для Томаса, а другие — для тебя и Каса.

— Хорошо, но когда ее доставят. Вы тоже закажите с курицей, — настаивает она, пока наши головы устремлены в сторону гостиной, наблюдая за «Клиникой»[16] и ожидая, когда привезут пиццу, чтобы приступить к просмотру фильма. Едва мы присели, как Кармел резко подрывается и читает сообщение по телефону, сильно сжимая его пальцами.

— Что там? — спрашивает Томас.

— Что-то вроде вопросов насчет годовых экзаменов и вечеринки.

Она направляется к крыльцу.

— Я сказала Нэту и Аманде, что все им четко разъясню, если фильм не затянется на слишком долгое время. Сейчас вернусь.

После того как закрывается дверь, я пихаю Томаса.

— Тебя не волнует, что она вот так берет и уходит?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, — начинаю я, не зная как продолжить дальше. Думаю то, что время от времени Кармел пыталась помочь мне подружиться с ее друзьями, никоим образом не касалось Томаса. Полагаю, он беспокоится об этом, но не знаю, как тактично подойти к этому вопросу. И к чему, черт возьми, она еще готовится? Я вот уже сдал почти все предметы кроме одного. На протяжении последних нескольких дней занятий учителям действительно нравится нагружать нас. Не то, чтобы я жалуюсь, но все же.

— Ты ж ее парень, — наконец, не подумав, ляпаю я. — Не должна ли она брать тебя с собой и знакомить со своими друзьями?

Не так я хотел выразиться, но он, кажется, не только не обиделся, но и не удивился. Вместо этого он просто широко улыбается.

— В принципе, я не знаю, кто мы друг другу, — тихо отвечает он. — Но знаю точно, что как обычная пара не будем себя вести. Мы разные.

— Разные, — бормочу я, хотя на его лице замечаю мечтательное выражение. — Каждый из нас старается быть не похожим на остальных. Тебе никогда не приходило в голову, что «одинаковый» по какой-то причине считается классическим высказыванием?

— Слишком умная речь для того, у кого девушка умерла в 1958 году, ты не находишь? — отвечает Томас, скрываясь от моего взгляда за глотком содовой.

Я широко улыбаюсь и перевожу взгляд обратно на телевизор.

За окном появляется Анна. Утопая в кустах, она стоит возле дома, пристально наблюдая за мной.

— Иисусе! — я карабкаюсь вверх, елозя спиной по дивану и едва вздрагиваю, пока мое плечо не упирается в стену.

— Что? — Томас также подпрыгивает, сначала осматривая пол, ожидая увидеть там крысу или еще что-то, но затем следует за моим взглядом к окну.

Глаза Анны выглядят пустыми и мертвыми, совершенно впалыми и без каких-либо следов узнавания. Наблюдать за ее морганием равносильно тому, как если следить за аллигатором, рассекающим солоноватую воду. Пока я пытаюсь выровнять дыхание, темные, кишащие червями ручейки крови текут из ее носа.

— Кас, что с тобой? Что случилось?

Я смотрю на Томаса.

— Ты имеешь в виду, что не видишь ее?

Я опять оглядываюсь назад, на окно, наполовину ожидая и желая, чтобы она исчезла, но она все еще неподвижно стоит там. Томас прочищает окно, поворачивая головой, чтобы хоть что-то рассмотреть в отражении света. Он выглядит напугано. Нет никакого смысла в этом, раз уж он ее не видит. Он же, блядь, весь такой из себя чертов ведьмак.

Я больше этого не вынесу. Я соскальзываю с дивана и направляюсь к входной двери, открываю и наталкиваюсь на крыльцо. Все, что я замечаю, это удивленное лицо Кармел, наполовину прислоняющей трубку к уху. Кроме тени в кустах перед окном никого нет.

— Что происходит? — спрашивает Кармел, когда я спускаюсь вниз по ступенькам и направляюсь через кусты, расчищая себе путь исцарапанными от ветвей руками.

— Дай мне свой телефон!

— Что? — в голосе Кармел появляется дрожь. Мама тоже сейчас вышла наружу, поэтому теперь все трое выглядят напуганными, хотя и не знают, чем, собственно, вызван их страх.

— Просто брось его мне сюда, — кричу я, и она подчиняется. Я нажимаю на кнопку и направляю голубоватый луч света на землю, стремясь обнаружить отпечатки следов на грязи или какие-либо другие признаки вторжения. Но все чисто.

— Что? Что там такое? — выдавливает из себя Томас.

— Ничего, — громко отвечаю я, подсознательно не соглашаясь с этим выводом. Был ли это плод моего воображения или нет, но я видел ее и когда тянусь в карман за своим атаме, он холодный словно лед.

* * *

Спустя десять минут, находясь на кухне, мама ставит передо мной на стол дымящуюся кружку. Я подношу ее к себе и втягиваю носом.

— Это не зелье, а всего лишь чай, — рассержено сообщает она. — Декофеинизированный [17].

— Спасибо, — отвечаю я, делая небольшой глоток. В нем нет ни кофеина, ни сахара. Не знаю, под силу ли горько-темной жидкости помочь успокоиться. Я делаю вид, что вздыхаю и поудобней устраиваюсь в своем кресле.

Томас с Кармел украдкой обмениваются взглядами, что не остается незамеченным моей матерью.

— Что? — спрашивает она.

— Что ты знаешь?

Кармел смотрит на меня так, словно просит разрешения, и, когда я молчу, она рассказывает ей о том, что со мной приключилось в торговом центре: как я спутал один наряд с платьем Анны.

— Честно говоря, Кас, ты стал вести себя довольно странно, после того случая на прошлой неделе в Гранд-Мараис.

Мама наклоняется над столом.

— Кас? Что происходит? И почему ты ничего не рассказал мне о торговом центре?

— Потому что мне нравится все держать в секрете, — очевидно, трюк а-ля прикинуться дурачком, так просто не пройдет. Они же продолжают пристально на меня смотреть. Чего-то ожидая.

— Все потому, что… я думаю, что видел Анну. Вот в чем причина, — отвечаю я, снова делая небольшой глоток чая. — А когда мы были в Гранд-Мараис, на сеновале, кажется, я слышал ее смех, — затем трясу головой. — Было такое чувство… я не могу его точно описать. Словно за мной следовали по пятам.

Слетевшие с губ слова над поверхностью кружки отчетливо разнеслись по всей комнате. Они считают, что у меня галлюцинации. Поэтому жалеют. «Бедный Кас» — это первое, что читается на их лицах, словно к щекам прибавилось еще несколько лишних фунтов веса.

— Атаме тоже ее видит, — добавляю я, и эти слова привлекают их внимание.

— Может, следует позвонить завтра утром Гидеону? — размышляет мама. Я киваю, соглашаясь. Хотя и знаю, что он считает так же, как они. Тем не менее, он самый близкий эксперт по атаме, с которым я знаком.

За столом воцаряется тишина. Они скептически смотрят на такое положение дел, и я их не виню за это. Как ни крути, с тех пор, как Анна ушла, я ждал этого момента.

Сколько раз я представлял ее, сидящей рядом со мной? Миллион раз за день ее голос звучал в моей голове, слабо пытаясь наладить разговор, шанс, который мы тогда упустили. Иногда я воображаю, будто мы нашли другой способ покончить с Чародеем, которому не удалось перевернуть все здесь вверх дном.

— Ты считаешь, что это возможно? — спрашивает Томас. — Я имею в виду, это действительно так?

— Грани плоскостей миров не могут пересекаться, — отвечаю я. — Так считает Гидеон. Такого просто не может быть. Но у меня такое чувство, словно она пытается достучаться до меня. Я не слышу, что она говорит.

— Все так запутано, — шепчет Кармел. — Что ты собираешься дальше делать? — сначала она смотрит на меня, а затем переводит взгляд на Томаса и маму. — Что нам всем дальше делать?

— Если я прав, тогда выясню, — отвечаю я. — Или же буду оставаться сумасшедшим по официальной версии. Но, если все же я окажусь прав, я выясню, чего она хочет. Что ее гложет. Мы все обязаны ей помочь.

— Ничего пока сам не предпринимай, — отзывается мама. — До тех пор пока я не поговорю с Гидеоном. Пока полностью не разберемся в этой ситуации. Мне это не нравится.

— Мне тоже все это не нравится, — соглашается Кармел.

Я смотрю на Томаса.

— Не знаю, согласен я с таким раскладом или нет, — он пожимает плечами. — Я имею в виду, что Анна была нашим другом или типа того. Поэтому не могу поверить, будто она хочет нам навредить или просто напугать. В первую очередь меня сейчас волнует атаме. Он реагирует на нее. Все-таки стоит поговорить еще об этом с Морфаном.

Все пристально смотрят на меня.

— Хорошо, — говорю я. — Подождем.

Но не слишком долго.

Глава 5

После ночи дрянного сна я сижу вместе с Кармел за кухонным столом Томаса и наблюдаю, как он и Морфран готовят завтрак. Они спокойно двигаются в своей домашней рутине, шаркая между столом и плитой, все еще полусонные. Морфран накинул плед поверх фланелевого халата, и это выглядит смешно. Вы никогда бы не догадались, что под халатом скрывается один из сильнейших вуду-мужчин в Северной Америке. Он похож на своего внука.

Раздается шипение, как только мясо попадает на горячую сковороду. У Морфрана привычка делать кольца болонской колбасы на завтрак. Это своего рода странно, хотя на самом деле очень хорошо. Сегодня утром у меня нет аппетита, но Томас ставит передо мной большую кучу кольцевой болоньи и яичницы, так что я разрезаю ее и распределяю вокруг так, чтобы придать вид того, что мне нравится есть. С другой стороны стола Кармел делает почти то же, что и я.

После того, как Морфран моет за собой тарелку, он сваливает часть болоньи в собачью миску Стеллы. Помесь черной лабрадорши вкатывается в кухню, будто она годами не ела. Морфран гладит ее толстый крестец и прислоняется к стойке со своей тарелкой, наблюдая за нами из-за очков.

— Слишком рано для встречи молодых охотников на привидений, — произносит он. — Должно быть, все плачевно.

— Это не плачевно, — бормочет Томас. Морфран фыркает, поедая свою яичницу.

— Вы не могли просто проснуться и сходить за колбасой, — говорит он, и это другое дело. Он называет кольца болоньи «колбасой».

— Апельсиновый сок восхитителен, — улыбается Кармел.

— Я покупаю тетрапак. А теперь выплюнь это. Мне нужно сходить в магазин, — он смотрит прямо на меня, когда говорит это.

В голове у меня выстроилась целая череда вопросов. Вместо этого я выпаливаю:

— Мы должны выяснить, что с Анной.

Должно быть, я говорю ему это уже в десятый раз, и ему так же надоело слышать об этом, как мне — говорить. Но это должно пройти. Мы нуждаемся в его помощи, а он ничего не предложил с той ночи, когда мы сражались с Чародеем, когда он разработал встречное заклятье, чтобы сохранить мне жизнь после того, как я был проклят, и помог Томасу с защитным заклинанием в доме Анны.

— Как колбаса? — спрашивает он.

— Хороша. Я не голоден и не собираюсь прекращать спрашивать.

Он перевел взгляд на мой рюкзак. Я никогда не достаю атаме, когда Морфран рядом. То, как он смотрит на меня, когда я это делаю, говорит, что это нежелательно.

Томас прочищает горло.

— Расскажи ему о Мари Ла Поинт.

— Кто такая Мари Ла Поинт? — спрашиваю я, когда Морфран обращает на Томаса свирепый взгляд, который говорит о том, что позже его закопают.

— Она… — Томас сомневался под пристальным взглядом деда, но в этот раз выиграю я. — Она колдунья-вуду на Ямайке. Морфран говорил с ней о… твоей ситуации.

— И что с моей ситуацией?

— В основном, только о Чародее. О том факте, что он был пожирателем плоти, что мог поглощать силу и сущность даже после смерти; я имею в виду, что плотоядность сама по себе является редкостью. То, чем стал Чародей после смерти, съев твоего отца и связав себя с атаме, питаясь через него, делает его почти что долбаным единорогом.

— Томас, — резко обрывает его Морфран. — Может, заткнешься? — он качает головой и бормочет себе под нос «единорог». — То, что сделал тот призрак — это взял древнее ремесло и перекрутил его в нечто неестественное.

— Я не имел в виду… — начинает Томас, но я его перебиваю.

— Что сказала тебе твоя подруга? — спрашиваю я. — Мари Ла Поинт. Ты узнавал у нее об Анне?

— Нет, — отвечает он. — Я спрашивал ее о Чародее. Узнавал, была ли разорвана связь между ним и атаме, если такое возможно.

Затылок покалывает, хотя мы и проходили это раньше.

— И что она сказала?

— Она сказала, что могла быть. Она сказала, что была. Она сказала, что может быть.

— Может быть? — громко сказала Кармел, ее вилка упала на тарелку. — Что, черт возьми, это значит?

Морфран пожимает плечами и скармливает Стелле кусочек болоньи со своей вилки, когда та кладет лапу ему на колено.

— Больше она ничего не сказала? — спрашиваю.

— Сказала, — отвечает он. — Она сказала то, что я вам уже месяцами говорю. Прекратите совать нос туда, куда не должны. Прежде чем вы наживете себе врага, который откусит его.

— Она мне угрожала?

— Это была не угроза. Это был совет. В мире есть такие секреты, дети, что люди, чтобы сохранить их в тайне, убивают.

— Какие люди?

Он отворачивается, полощет свою пустую тарелку в раковине и загружает ее в посудомоечную машину.

— Неправильный вопрос. Ты должен был спросить, какие секреты. Какая сила.

Мы делаем разочарованные лица, сидя за столом, а Томас имитирует крик и движение, которыми, как я полагаю, он глупо встряхивает Морфрана. Всегда загадочный. Всегда с секретами. Это сводит нас с ума.

— С атаме что-то происходит, — говорю я, надеясь, что если я буду достаточно прямолинеен, то мы начнем делать выводы. — Я не знаю, что это. Я вижу Анну и слышу ее. Может быть, потому, что я высматриваю ее, а атаме разыскивает. Может, потому, что она ищет меня. Или из-за того, что мы оба делаем это.

— А может, и больше этого, — говорит Морфран, поворачиваясь. Он вытирает руки кухонным полотенцем и при этом смотрит на меня так, что мне кажется, будто я всего лишь скелет или пылинка. — Эта вещь в твоем кармане больше не отвечает Чародею. Но кому теперь?

— Мне, — отвечаю. — Он был сделан для того, чтобы отвечать мне. Моей цели.

— Возможно, — отвечает он. — Или твоя цель создана для ответа ему? Чем больше я говорю с тобой, тем больше ветра у меня в голове. Здесь происходит больше одной вещи; я чувствую это, как грозу. И ты должен также, — он кивает подбородком на внука, — и ты тоже, Томас. Я воспитывал тебя не для того, чтобы ты был мячом.

Рядом со мной Томас резко выпрямляется и бросает на меня быстрый взгляд, будто я страница, за чтением которой он был пойман.

— Не могли бы вы быть менее жуткими в такую рань? — спрашивает Кармел. — Мне все это не нравится. В смысле, что нам делать?

— Расплавить этот нож и закопать, — говорит он, хлопая ладонью по колену, чтобы позвать черного лабрадора за собой в комнату. — Но вы этого никогда не сделаете, — на выходе из кухни он останавливается и глубоко вздыхает. — Послушай, парень, — произносит он, смотря в пол. — Чародей был самой запутанной и голодной вещью, с которой мне так не повезло столкнуться. Анна утащила его из мира. Иногда твоя цель выполнена. Ты должен позволить ей покой.

* * *

— Что ж, это было депрессивно, — произносит Кармел по пути в школу. — Что Гидеон сказал сегодня утром?

— Он не ответил. Я оставил сообщение, — отвечаю я.

Кармел продолжает говорить за рулем что-то о том, как ей не нравится, что Морфран сказал и что-то о нервной дрожи, но я слушал ее одним ухом. Другим — Томаса, который, думаю, все еще пытается энергично ворчать о том, что Морфран хочет избавиться от атаме. По притупленному и нетерпеливому взгляду на его лице не думаю, что у него хорошо получается.

— Давайте просто проживем этот день, — говорит Кармел. — Еще один день, приближающий к концу года, мы разберемся с этим позже. Возможно, мы нападем на разных призраков на этих выходных, — она качает головой. — Или, возможно, мы должны сделать перерыв на некоторое время. Пока нам, в конце концов, не ответит Гидеон. Черт. Я собиралась сделать инвентаризацию украшений для зала перед заседанием Выпускного Комитета.

— Ты даже не выпускница в этом году.

— Это не значит, что я не в комитете, — обижается она. — Так вот. Это то, чем мы собираемся заняться? Отдыхать и ждать Гидеона?

— Или пока Анна снова не постучится, — говорит Томас, и Кармел награждает его взглядом.

— Да, — говорю я. — Предполагаю, именно это мы и должны делать.

* * *

Как я сюда попал? Это не было сознательным выбором. По крайней мере, так не чувствовалось. Когда Кармел и Томас подкинули меня до дома после школы, у меня в планах было съесть две порции маминых спагетти с фрикадельками и прозябать перед телевизором. Так что же я делаю в маминой машине уже четвертый час, не зная, сколько миль шоссе позади, и смотря на бездействующие трубы, выступающие на фоне темнеющего неба?

Это что-то из моей памяти, что-то, о чем мне рассказал Дейзи Бристол через месяц после того, как дом Анны взорвался вместе с ней внутри. Я слушал вполуха. Я был не в состоянии охотиться, не в состоянии ничего сделать, но ходил вокруг с дырой в сердце, изумляясь. Постоянно изумляясь. Единственной причиной, по которой я ответил на звонок, был Дейзи, мой верный жучок из Нового Орлеана, и тот факт, что именно он был тем, кто в первую очередь привел меня к Анне.

— Это место в Дулуте, штат Миннесота. Завод называется «Голландский металлургический завод». И внутри, и снаружи находят останки бомжей в течение последнего десятилетия или около того, — говорит Дейзи. — Их находят кучами, но, думаю, это потому, что редко ищут. Сначала кто-то сообщает о выбитом окне или кучка пьяных ребят устраивает вечеринку на участке прежде, чем кто-либо делает обход. Завод закрыли где-то в шестидесятых.

Я улыбнулся. Подсказки Дейзи в лучшем случае отрывочны, построены на выдумках и, зачастую, неспецифических доказательствах. Когда я впервые встретил его, я сказал ему основываться на фактах. Он посмотрел на меня так, как собака смотрит на вас, когда вы доедаете последний кусочек чизбургера. Для Дейзи магия — в незнании. Он вдохновлен мыслью о межпространстве. Романтические похождения с нежитью Нового Орлеана у него в крови. Предполагаю, я не нашел бы его никаким другим путем.

Мой взгляд бродит по заброшенному Голландскому металлургическому заводу, где что-то убивает бездомных уже, по крайней мере, десятилетие. Это распадающаяся кирпичная постройка с двумя невероятно высокими трубами. Окна маленькие и покрыты пылью и грязью. Большинство из них заколочены. Чтобы забраться внутрь, мне придется что-нибудь сломать. Атаме мягко переворачивается между моими пальцами, и я выхожу из машины.

Так как я обхожу вокруг здания, давно погибшая трава шелестит под моими ногами. Глядя вперед, вижу проблеск черной бурлящей массы Верхнего. Четыре часа езды, а это озеро все еще со мной.

Когда я заворачиваю за угол и вижу висящую приоткрытую дверь со сломанным замком, в груди сжимается, и все тело начинает напевать. Я никогда не хотел быть здесь. Это вообще никак не интересует меня, но теперь, когда я здесь, с трудом могу отдышаться. Я не слышал этой мелодии, тянущейся струнным «ля» с тех самых пор, когда столкнулся лицом к лицу с Чародеем. Мои пальцы покалывает по всей рукоятке ножа, и появляется странное, знакомое ощущение, что это частичка меня, приваренная к моей коже прямо до кости. Я не позволю ему выпасть, даже если захочу.

Воздух на заводе кислый, но не застоялый. Это место — дом для бесчисленных грызунов, и они гоняют воздух по кругу. Но он все же кислый. Под пылью, грязью, да и в каждом углу находится смерть. Даже в крысином дерьме. Они питались мертвечиной. Я не обнаруживаю ничего нового; не будет никакого вонючего мешка с мясом, ожидающим меня за углом и приветственно кивающим мне своим отпадающим лицом. Как там сказал Дейзи? Когда копы находят очередной набор органов, те практически мумифицированы. Кости и пепел. В основном, они просто выметают их за дверь прямо под коврик. Никто не разводит ажиотаж вокруг этого.

Конечно же, они этого не делают. Никогда не делают.

Я прошел через черный вход, никто не знает, для чего использовалась эта часть завода. Все важное разграбили, и единственное, что осталось, это голые остатки механизмов, которые я не могу идентифицировать. Я иду по коридору, и атаме на моей стороне. Через окна проникает достаточно света, который отражается от предметов, так что мне довольно хорошо видно. Я останавливаюсь около каждой двери, всем телом прислушиваясь, чуя сильный запах гнили, ощущая холодный пот. Комната слева, вероятно, была офисом или, вполне возможно, служебной комнатой отдыха. Стол отодвинут в угол. Мой взгляд фокусируется на том, что на первый взгляд кажется краем старого одеяла… пока я не замечаю ноги, торчащие из-под него. Я жду, но они не шевелятся. Это всего лишь использованное тело, на котором не осталось ничего, кроме разодранной кожи. Я прохожу мимо: пускай останки остаются скрытыми за столом. Мне не нужно видеть это.

Коридор ведет к широкой площадке с высоким потолком. Лестницы и помосты соединяются в воздухе, создавая что-то похожее на проржавевшие конвейерные ленты. На одном конце в бездействии стоит неповоротливая черная печь. Большинство из вещей здесь разодраны, разобраны на металлолом, но я все еще могу понять, чем они были. Должно быть, здесь много чего производилось. Пот тысячи рабочих тел впитался в пол. Знойная память все еще витает в воздухе, хотя прошло бог знает сколько лет.

Чем дальше я прохожу в комнату, тем более переполненной она кажется. Здесь что-то есть, и его присутствие тяжело. Мой захват вокруг атаме усиливается. Каждую минуту я ожидаю, что десятилетиями мертвые механизмы оживут. Запах горящей кожи человека попадает в мои ноздри за долю секунды до того, как я падаю лицом на пыльный пол.

Я переворачиваюсь и встаю на ноги, размахивая атаме по широкой дуге. Я ожидаю увидеть призрака точно позади себя и какое-то мгновенье думаю, что он сбежал, и перемещаюсь в другую игре под названием «Прихлопни моль» или «Призрачный дартс». Но я все еще чую его и чувствую, как по комнате головокружительными волнами движется гнев.

Он стоит в дальнем конце комнаты, блокируя мне выход обратно в коридор, будто бы я попытаюсь сбежать. Его кожа черна, как сгоревшая спичка, потрескавшаяся и сочащаяся горячим жидким металлом, как будто он покрыт слоем охлажденной лавы. Глаза выделяются ярко-белым. С этого расстояния я не могу понять, просто ли они белые или имеют роговицы. Господи, надеюсь, все-таки имеют. Я ненавижу все это жуткое дерьмо со сверхъестественными глазами. Но, с роговицей или без, они все равно лишены здравого смысла. Годы, проведенные в смерти и горении, позаботились об этом.

— Давай, — говорю я и встряхиваю запястьем; атаме готов рубить и резать. В спине и плечах, куда он ударил меня, легкая боль, но я сбрасываю ее со счетов. Он приближается, медленно передвигаясь. Возможно потому, что ему интересно, почему я не бегу. Или, может, потому, что с каждым движением его кожа еще больше трескается и кровоточит… чем бы ни была это кровоточащая красно-оранжевая фигня.

Это момент перед ударом. Это задержание дыхания, затянувшееся на секунду. Я не мигаю. Он достаточно близко, так что я вижу, что у него есть ярко-голубая роговица и сокращающийся от боли зрачок. Его челюсть висит, губ практически не осталось, они потрескались и облезли.

Я хочу услышать, как она скажет хоть слово.

Он замахивается правым кулаком; он рассекает воздух в дюймах от моего правого уха, достаточно горячий, чтобы обжечь, и я улавливаю чёткий запах жженых волос. Моих жженых волос. Дейзи что-то там говорил о трупах… покрытые кожей кости и пепел. Блядь. Трупы были свежими. Призрак просто сжигает их, высушивает и оставляет. Его лицо разрушено яростью; носа нет, а носовая полость выглядит еще паршивей. Его щеки высушены, как использованный уголь, и мокрые из-за инфекции в некоторых местах. Я пячусь, чтобы держаться подальше от его ударов. Из-за сожженных губ его зубы выглядят слишком большими и показывают постоянную больную улыбку. Как много бездомных людей просыпалось прямо перед его лицом сразу перед тем, как их приготовили изнутри?

Я падаю на землю и наношу удар, умудрившись сбросить его, но все-таки обжигаю голень этой дрянью в процессе. Ткань моих джинсов прилипла в этом месте к голой коже. Но у меня нет времени, чтобы заботиться об этом; его пальцы достигают меня, и я переворачиваюсь. Ткань сдирается вместе с кто-знает-каким количеством кожи.

Черт с этим. Он не издал ни звука. Кто знает, остался ли вообще у него язык, не говоря уже о том, как чувствует себя Анна, говоря через него. Я не знаю, о чем думал. Я собирался ждать. Я собирался быть хорошим.

Я отвожу локоть назад, готовый запустить атаме в его ребра, но не решаюсь. Нож может срастись с моей кожей, если я что-то сделаю не так. Сомнение затягивается на секунду. Достаточно долго, чтобы белое колебание достигло края моего глаза.

Этого не может быть. Должно быть, это кто-то другой, иной призрак, который умер на этом чудовищном заводе. И если и так, то он не умер путем сжигания. Девушка, молчаливо ступающая по пыльному полу, бледна, как лунный свет. Коричневые волосы откинуты назад, падая на ее совершенно белое платье. Я бы узнал это платье везде, было бы оно реальным белым или сделано из чистейшей крови. Это она. Это Анна. Ее босые ноги мягко ступают, издавая тихий звук, когда становятся на бетон.

— Анна. — говорю я и поднимаюсь на ноги. — С тобой все в порядке?

Она не слышит меня. А если и слышит, то просто не оборачивается.

На полу горящий человек хватает мой ботинок. Я свободно отбиваюсь, игнорируя как его, так и запах жженой резины. Я схожу с ума? Галлюцинации? Она не может быть здесь. Это невозможно.

— Анна, это я. Ты слышишь меня? — я иду прямо к ней, но не слишком быстро. Если я буду идти слишком быстро, она может исчезнуть. Если я буду идти слишком быстро, то смогу увидеть слишком много; я смогу повернуть ее и обнаружить, что у нее нет лица, что она просто тупой труп. Она может превратиться в пепел в моих руках.

Раздается хрустящий звук скручивающегося мяса, когда горящий человек подползает на своих ногах. Мне все равно. Что она здесь делает? Почему не говорит? Она просто продолжает уходить, игнорируя все вокруг себя. Только… не все. Бездействующая печь в задней части комнаты. Внезапное плохое предчувствие сдавливает мою грудь.

— Анна… — кричу я; горящий человек добирается до меня по плечу, и возникает впечатление, будто кто-то засунул тлеющий уголек под мою рубашку. Я выворачиваюсь и краем глаза замечаю, будто бы Анна остановилась, но я слишком занят, уворачиваясь, размахивая ножом и снова сбивая призрака с ног, чтобы что-либо сказать.

Атаме горячий. Я должен на секунду в руках отвести его назад и вперед, теперь из-за этого маленького, нелетательного широкого ножа его грудную клетку пересекают красно-оранжевые узкие щели. Теперь я должен просто уложить его, ударив ножом и резко вытащив, возможно, сначала стоит обернуть мою руку рубашкой. Только я не делаю этого. Я просто вывожу его на время из строя и разворачиваюсь.

Анна стоит перед печью, ее пальцы слегка скользят по грубому, черному металлу. Я снова повторяю ее имя, но она не оборачивается. Вместо этого она обхватывает ручку и широко открывает дверцу.

Что-то изменяется в воздухе. Появляется ток, пульсация, и размеры перекашиваются перед глазами. Отверстие печи раскрывается шире, и Анна пробирается внутрь. Сажа пачкает ее белое платье, распространяясь по ткани и по бледной коже, как синяки. Что-то в ней не так; что-то с тем, как она передвигается. Будто она марионетка. Когда она протискивается в отверстие, ее рука и нога выгибаются назад, как у паука, застрявшего в соломе.

Мои губы пересохли. Позади меня горящий человек снова тащится на своих ногах. Ожог на плече заставляет меня отойти; я едва замечаю хромание, вызванное ожогами на моей голени. Анна, уходи оттуда. Посмотри на меня.

Это как смотреть за развитием сна, кошмара, где я беспомощен и ничего не могу сделать, где мои ноги налиты свинцом, и я не могу даже крикнуть предупреждения, какие бы усилия ни прилагал. Когда десятилетиями бездействующая печь возвращается к жизни, выпуская пламя, извергающееся в ее чреве, я кричу громко и без слов. Но это не имеет значения. Анна сгорает за железной дверью. Одна из ее бледных рук, пузыристая и почерневшая, прижимается к ребрам, будто она передумала слишком поздно.

Жара и дым поднимаются от моего плеча, так как горящий человек хватает мою рубашку и разворачивает меня. Его глаза выделяются из-за черного беспорядка его лица, и его зубы скрежещут, открываясь и закрываясь. Мой взгляд возвращается к печи. Я ничего не чувствую в руках и ногах. Я даже не могу сказать, бьется ли мое сердце. Несмотря на ожоги, появляющиеся у меня на плечах, я застыл на месте.

— Прикончи меня, — шипит горящий человек. Я не думаю. Я просто втыкаю атаме в его внутренности, немедленно отпуская, но я все-таки обжигаю ладонь. Я отхожу, так как он резко падает на пол, и бегу к старому ленточному конвейеру, повисая на нем, чтобы не упасть на колени. На долгие секунды комната наполняется смешанными криками, так как Анна горит, и призрак под моими ногами усыхает. Он сворачивается, пока от него не остается того, что едва похоже на человека, обугленного и скрученного.

Когда он перестает шевелиться, воздух резко становится холодным. Я глубоко вздыхаю и открываю глаза; не помню, чтобы закрывал их. В комнате тихо. Когда я смотрю на печь, она пустует в состоянии покоя, и, если я к ней прикоснусь, она окажется холодной, как будто Анны там и близко не было.

Глава 6

Меня напичкали чем-то от боли. Чуть позже заберут домой, пока я буду находиться под воздействием непонятно от чего — инъекций или таблеток. Было бы неплохо, облегчи они мои страдания, и проспать в таком состоянии всю неделю. Но, кажется, если притупится хотя бы волнение, будет тоже неплохо.

Мама разговаривает с доктором, пока медсестра заканчивает наносить мазь на мои очищенные и безумно мучительные ожоги. Я не хотел приезжать в больницу. Я уверял мать, что немного календулы и настойки цветков лаванды будут намного полезней, но она настояла на своем. Сейчас, честно говоря, я рад, что мне сделали укол. Было весело наблюдать, как она старается объяснить ему, что со мной произошло. Это был несчастный случай на кухне? А может, причиной стал костер? Она остановила свой выбор именно на нем, обзывая меня оболтусом, и, не умолкая, продолжает объяснять, что я влез в тлеющие угольки и от боли катался по полу в панике. Они купятся на это. Так всегда происходит.

На моей голени и плечах ожоги второй степени. Один на руке, когда я наносил последний удар атаме, довольно незначительный, первой степени, не более чем плохой загар. Тем не менее, отстойно, когда на вашей ладони заметен такой ужасный загар. Поэтому в течение следующих нескольких дней я буду, скорее всего, таскать с собой в руке закрытую холодную, как лед, банку содовой.

Мама возвращается с врачом, который приступает к обматыванию меня большой марлей [18]. Она колеблется, чтобы не заплакать, сосредоточенно наблюдая за процессом. Я протягиваю ей руку и сжимаю. Она никогда не привыкнет к такому. Ее снедает это чувство, даже больше, чем когда отец еще был жив и оказывался в подобных ситуациях. Но из всех ее лекций и тирад о том, чтобы принять какие-то меры или быть попросту осторожным, она никогда не просила меня покончить со своей работой. Хотя, после того, что случилось с Чародеем в прошлом году, она могла потребовать этого. Но она понимает меня как никто другой. Конечно, несправедливо, когда она поступает именно так, но это лучшее, что она может сделать.

* * *

Томас с Кармел показываются на следующий день, сразу после школы, выбравшись из своих машин и направляясь по подъездной дорожке. Они врываются без стука и застают меня под кайфом за полуудобным сидением на диване, смотрящим телевизор и жующим жареный попкорн, сжимающим тем временем лед в правой руке.

— Видишь? Я же говорил, что он жив, — заявляет Томас. Кармел выглядит сконфуженно.

— Ты отключил свой телефон, — говорит она.

— Я болел дома. Не хотелось никому об этом говорить. К тому же я знал, что вы в школе, и по вашему поведению понял, что вы не будете легкомысленно строчить сообщения или же наяривать по сотовому.

Кармел вздыхает и опускает школьную сумку на пол прежде, чем плюхнуться в кресло с подголовником. Томас садится на подголовник дивана и тянется к попкорну.

— Ты не болел дома, Кас. Я звонил твоей матери. Она все нам рассказала.

— Я был слишком болен. Точно также будет завтра. И наследующий день. Вероятно, и послепослезавтра, — я встряхиваю в миске чеддер[19] и предлагаю Томасу. Такой подход раздражает Кармел, положив руку на сердце, и меня самого тоже. Но таблетки притупляют боль и оказывают расслабляющий эффект на мозг так, что я даже не вспоминаю о том, что случилось на Голландском металлургическом заводе[20]. Сейчас я даже не удивляюсь, если то, что я видел, оказалось бы правдой.

Кармел не против прочитать мне об этом лекцию. Я замечаю, как сжимаются ее губы, чтобы предупредить меня о чем-то еще. Но она молчит. Наверное, волнуется. Вместо этого она тянется к попкорну и обещает, что в течение двух дней заберет мою домашнюю работу.

— Спасибо, — отвечаю я. — На следующей неделе меня тоже не будет.

— Но это же последняя рабочая неделя, — заявляет Томас.

— Точно. И что они сделают? Завалят меня? Это будет слишком большая потеря. Они просто хотят, чтобы мы успели все к лету, как обычно.

Они обмениваются такими взглядами, словно уже решили записать меня в ряды безнадежных, затем Кармел поднимается.

— Ты собираешься просветить нас о том, что с тобой произошло? Почему ты не принимаешь нашу помощь, словно и так все решил сам?

Не существует ответа на этот вопрос. Это был мимолетный порыв. Даже более чем, но для них он показался просто эгоистичным дурацким поступком. Словно я не мог чуточку потерпеть. Чтобы это ни было, уже все кончено. Когда я столкнулся с тем призраком, все выглядело так, как и тогда на сеновале. Появилась Анна, и я видел, как она страдает. Как она пылает.

— Я все вам расскажу, — говорю я, — но чуть позже. Когда в моей крови будет меньше обезболивающего.

Я улыбаюсь и трясу оранжевой бутылкой.

— Хотите остаться и посмотреть фильм?

Томас пожимает плечами и шлепается вниз, без задней мысли опуская руку в попкорн, посыпанный чеддером. Кармел требуется дополнительная минута, чтобы несколько раз вздохнуть, но, в конечном счете, она кладет свою школьную сумку и садится в кресло-качалку.

* * *

Несмотря на страх пропустить один из последних в этом году школьных дней, любопытство берет над ними верх, и уже на следующий день около 11:30 они появляются в школе, как раз перед ланчем. Мне казалось, я готов был рассказать им все, ничего не скрывая, но это оказалось труднее, чем я думал. А вот матери я уже, наоборот, все рассказал, перед тем как она решила пойти в магазин и оплести город заклинанием. Когда я покончил с этим, она выглядела извиняющейся. Прости меня мам за то, что подверг себя опасности. Снова. Но я совершенно не мог с этим справиться. И, похоже, не такая уж это важная проблема. Поэтому она посоветовала мне дождаться Гидеона и, не глядя в мою сторону, оставила одного. Вот теперь я наблюдаю у Кармел точно такой же взгляд.

Мне удалось проворчать что-то типа Извините, что не подождал вас ребята. Я не собирался этого делать. И даже не планировал.

— Чтобы туда добраться, тебе понадобилось четыре часа. Ты что, все это время находился в трансе?

— Мы можем просто сконцентрироваться? — вставляет замечание Томас. Он просит об этом с большой осторожностью, с обезоруживающей улыбкой на лице. — Что сделано, то сделано. Кас остался жив. Выглядит немного бодрящим, чем раньше, но все же он дышит, он живой.

Я дышу и страстно желаю, чтобы меня накачали перкоцетом[21]. Боль в плечах похожа на живое существо, все больше пульсируя и раскаляясь.

— Томас прав, — говорю я. — Мы должны решить, что делать дальше, и понять, как помочь ей.

— Как помочь ей? — повторяет Кармел. — В первую очередь мы должны выяснить, что происходит. Насколько мне известно, ты мог себе это просто придумать. Или вообразить.

— Ты считаешь, я все это выдумал? Просто нафантазировал? Если бы это было так, почему же тогда все оборачивается именно таким образом? Почему она явилась мне в бессознательном состоянии и бросилась в печь? Если я все это придумал, тогда мне следует посетить несколько часов интенсивной терапии.

— Я не утверждаю, что ты нарочно так делаешь, — оправдываясь, говорит Кармел. — Мне просто интересно, истинны ли твои слова. Помни, что сказал Морфан.

Мы с Томасом переглядываемся. Все мы помним, как Морфан извергал тонны всякого бреда. Я вздыхаю.

— Ну, а что вам нужно от меня? Вы хотите, чтобы я просто сидел, сложа руки, и ждал, когда явь станет реальностью? А если она действительно в беде? — ее рука, указывающая на топочную дверцу печи, тут же всплывает перед моими глазами. — Не знаю, смогу ли я выдержать это. Но уж точно не после вчерашнего.

Глаза Кармел расширены. Лучше бы мы не ходили к Морфану, потому что его слова еще больше напугали ее. То, как он себя ведет, и сила, наполняющая атаме, говорит о том, что кое-что опасное следует еще со времен Изучения Библии. Я напрягаю плечи и вздрагиваю.

— Хорошо, — говорит Томас. Он кивает Кармел, беря ее за руку. — То есть, я хочу сказать, что мы обманываем себя, если думаем, что у нас есть шанс. Чтобы не происходило с нами, не думаю, что все прекратится само по себе. До тех пор пока мы не решим уничтожить атаме.

Они уходят чуть позже, и остаток дня я провожу на обезболивающих, пытаясь не думать об Анне и о том, что может с ней еще произойти. Я проверяю свой сотовый, ожидая звонка Гидеона, но входящих вызовов нет. Между тем, время не стоит на месте. Оно бежит медленно, но уверенно.

По приходу домой, ближе к вечеру, мама заваривает чашку чая без кофеина, добавляя туда немного цветков лаванды, стремясь вылечить мои внутренние ожоги. Это не настойка, и она не обладает чарами. Как правило, колдовство и фармакологию мама не смешивает, но даже без наркотика чай успокаивает. К тому же, я принял дозу перкоцета, потому что мне показалось, что еще чуть-чуть и мои плечи разорвутся на части. Он подействовал отлично, и сейчас у меня возникло желание залезть под одеяло и пролежать так до субботы.

По дороге в спальню я представляю Тибальта, свернувшегося калачиком на моем темно-синем шерстяном одеяле. А почему бы и нет? Если моя мертвая девушка в состоянии появляться в нашем мире, то почему бы и мертвому коту не устроить такое шоу? Но в комнате никого нет. Я забираюсь в постель и поудобнее укладываю голову на подушку. К сожалению, из-за обожженных плеч мне не так легко это сделать.

Когда я закрываю глаза, странный холод накрывает мои ноги. Температура в комнате резко снижается, словно кто-то распахнул одно из окон. Если бы мне довелось дышать сейчас в припадке гнева, то стало бы заметно облачко пара. Под подушкой я практически ощущаю, как звенит атаме.

— Тебя здесь нет на самом деле, — убеждаю я сам себя, возможно, желая, чтобы все оказалось совсем наоборот. — Если бы это была действительно ты, то не вела бы себя так.

Откуда тебе знать, Кассио? Ты никогда не был мертвым. Чего не скажешь обо мне.

Я распахиваю глаза и замечаю ее босые ноги, впрессованные в угол рядом с моим комодом. На уровне ниже колен я узнаю белый подол ее платья. У меня нет желания дальше поднимать взгляд и видеть, как она ломает себе кости или выпрыгивает в окно. Кстати, спасибо и на том, что ее чертова кровь перестала литься из носа. Сейчас она выглядит намного ужасней, чем когда появлялась перед людьми с темными венами и скручивающимися, словно змеи, волосами. Я хорошо знал Анну, одетую в кровь. Но пустую оболочку Анны Корлов… просто не понимал.

Застывшую в углу фигуру, наполовину скрытую тенью, даже при лунном свете нельзя не заметить.

— Тебя здесь нет. Это невозможно. На наш дом мама наложила барьерное заклинание.

Правила… одни только правила. Никаких больше правил.

Ох. Действительно. Разве это ты? Или просто плод моего воображения, как говорила Кармел? Возможно, это даже не ты. А просто какой-то глюк.

— Ты собираешься простоять там всю ночь? — интересуюсь я. — Видишь ли, я хочу немного выспаться, поэтому если ты стремишься показать мне, что тебя так сильно волнует, мы можем живо покончить с этим? — я резко вдыхаю, и, когда ее ноги начинают движение, шаркая к моей постели, в моем горле застревает тугой ком. Она подходит так близко, что, протяни я руку, с легкостью дотронусь до нее. Когда она опускается рядом с моими ногами, я вижу ее лицо.

Я узнаю глаза Анны, и при виде их меня трясет так, словно напичкали наркотой, и словно мою спину обдали ледяной водой. Выражение ее лица выглядит таким, каким я его и запомнил. Словно оно узнало меня. Вспомнило. Некоторое время мы смотрим друг на друга, не отрываясь. Она вздрагивает и мерцает, словно вспыхивающее изображение на старинном диафильме.

— Я скучаю по тебе, — шепчу я.

Анна моргает. Когда она снова обращает свой взгляд на меня, ее глаза затянуты красной пеленой. Боль рябью струится по ее челюсти, словно фантом, вспарывающий ее грудную клетку, накладывает на нее гротескные, пышущие красным и направленные книзу цветы, исчезающие тут же за ее руками.

Я ничего не могу с собой поделать. Даже невозможно взять ее за руку. На самом деле ее не может быть здесь. Жар опаляет мои плечи, когда я откидываю голову назад на подушку, и некоторое время мы сидим молча, пока боль со всех сторон не накатывает на нас. Я стараюсь как можно дольше не закрывать глаза, ибо ее желание лишь одно — смотреть на меня.

Глава 7

В конечном итоге, мне надоело ждать, поэтому рано утром я снова звоню Гидеону. С минуту я слушаю длинные гудки, и мне приходит в голову, что с ним могло что-нибудь случиться, когда он поднимает трубку.

— Гидеон? Где ты был? Ты получил мое сообщение?

— Еще рано утром. Я звонил тебе, когда ты уже спал. Тесей, твой голос звучит ужасно.

— Ты бы видел, как я выгляжу, — рукой я небрежно прикасаюсь к губам, заглушая последние слова. Еще когда я был ребенком, Гидеон мог решить любую проблему. Сколько бы у меня ни было вопросов, он на все знал ответы. И если что-то шло не так, он был тем, к кому постоянно обращался за помощью мой отец. Он обладает особым сортом магии, мимолетно то появляясь, то исчезая в самые лучшие дни моего детства, и всегда проходящий через парадную дверь в своем элегантном костюме с какой-то странной английской едой для меня. Всякий раз, когда передо мной вырастало его лицо в очках, я знал, что все будет хорошо, но на этот раз у меня сложилось такое впечатление, что он не хотел слышать того, что я собирался рассказать.

— Тесей?

— Да, Гидеон.

— Расскажи мне, что случилось.

Что случилось. Он так просто об этом говорит. Наверное, я просидел в спальне с Анной около четырех часов, наблюдая за ее слоившейся кожей и кровоточившими глазами. Где-то ближе к рассвету я, скорее всего, заснул, потому что, когда рано утром открыл глаза, там, где она сидела, было пусто.

На улице уже день, светит полноценное солнце, вселяя надежду на нелепое чувство безопасности. Оно распространяется не только на миллионы километров вдаль, но и на то, что происходит под сенью мрака. Кажется, все это вымысел, и, хотя память о ранах Анны свежа и всплывающий образ ее сжигания в печи, от которого подрагивали мои веки, при дневном свете все кажется выдуманным.

— Тесей?

Я перевожу дыхание. Невероятно тихим утром я стою на крыльце, и только под ногами слышится скрип тонких досок. На улице безветренно, солнце осветляет лепестки, нагревая ткань моей рубашки. Я всматриваюсь в пустое пространство в кустах, туда, где стояла Анна.

— Анна вернулась.

На другом конце провода что-то шлепнулось на пол.

— Гидеон?

— Нет. Это невозможно, — его голос становится низким и резким, и от этого где-то внутри меня что-то сжимается. После стольких лет спустя гнев Гидеона все равно имеет силу. Стоит мне услышать одно грубое слово, и я становлюсь щенком с виляющим между ногами хвостом.

— Возможно это или нет, но она здесь. Она пытается связаться со мной, прося о помощи. Не понимаю, каким образом ей это удается. Мне нужно разобраться, что делать дальше, — слова вылетают без какой-либо нотки надежды. Я все-таки сказал это вслух, но мне не стало легче, а, наоборот, я почувствовал себя слишком уставшим. Если бы вы знали, насколько я чувствую себя постаревшим. Слова Морфана о том, что нужно уничтожить атаме, растворяются и погружаются в глубокую воду, вдавливаясь мне в затылок. Мысль потеряна, что обнадеживает, но, если я позволю себе копнуть чуть глубже, пойму, что гложет Кармел и Томаса. Это то, о чем я однажды рассказывал Анне: о возможностях. Выборе.

— Думаю, вся проблема в атаме, — продолжаю я. — Мне кажется, с ним что-то происходит.

— Не вали всю вину на атаме. Ты же единственный, кто им обладает. Не забывай об этом, — резко отвечает он.

— Я никогда об этом не забываю. Ни на минуту. Даже когда умер отец.

Гидеон вздыхает.

— Когда я встретил твоего отца, — говорит он, — он был не моложе тебя нынешнего. Конечно, он не пользовался атаме так долго, как ты, но я помню, как всегда удивлялся, насколько старым он выглядел. Ты знаешь, что он хотел завязать с этим?

— Нет, — отвечаю я. — Он никогда мне об этом не говорил.

— Ну, впоследствии, полагаю, это не имело никакого значения. Потому что он не успел.

— Почему? Если бы он так поступил, всем стало бы только лучше. Он был бы жив, — я внезапно останавливаюсь, так как Гидеон подталкивает меня закончить свою мысль. Мой отец мог бы оказаться здесь. А другим было бы это не под силу. Так же, как и я, он спасал людей, которые знали, сколько жизней отнимали мертвые.

— Что мне делать с Анной? — спрашиваю я.

— Ничего.

— Ничего? Это несерьезно.

— Я серьезен как никогда, — говорит он. — С девушкой произошел трагический случай. Все мы об этом знаем. Но ты должен избавиться от нее и выполнить свою задачу. Перестань искать истину там, где ее нет, — он останавливается, а я продолжаю молчать. Он почти точно обрисовывает данную ситуацию, и от этого на моих руках встают дыбом волосы.

— Тесей, если ты хоть когда-нибудь раньше мне доверял, прошу, поверь сейчас. Просто выполняй свою работу. Позволь ей уйти, и никому из нас не придется больше бояться.

* * *

Почти к всеобщему удивлению я направляюсь в школу. Очевидно, Кармел уже распространила новость о моей «болезни». Так что мне пришлось смириться с любопытными вопросами, и, когда они интересуются об ожоге и перевязанном плече, где белый край материи выглядывает из-под воротника, я стискиваю зубы и рассказываю им историю о разбитом лагере. Тогда мне казалось это забавным, но сейчас я бы хотел, чтобы мама взяла дело в свои руки и скормила им эту сомнительную легенду.

Как я и предполагал, мне следовало остаться дома. Слоняясь по пустым комнатам, словно одинокий сумасшедший стеклянный шарик, пока моя мама навещала клиентов и поставщиков оккультных предметов, я думал о том, что не такое уж это было хорошее времяпрепровождение. Я был бы не против проваляться у телевизора целый день, ожидая прихода Анны, даже если бы она выползла из телевизора как та покрытая плесенью цыпочка из Звонка. Поэтому я решил пойти в школу и напоследок прислушаться к словам учителей, отвечающих за одиннадцатые классы. Все могло выглядеть так, словно тебя кто-то пинает, чтобы выбросить из головы факт сломанной руки, но сейчас на каждом шагу, в каждом классе мое воображение рисует Анну. Ни один из последующих уроков не в состоянии вывести меня из раздумий. Даже мой любимый учитель, мистер Диксон, неохотно объясняющий тему о последствиях семилетней войны. Я летаю в облаках, снова позволяя словам Гидеона заполучить мое внимание. Перестань искать истину там, где ее нет. Отпусти ее. А может, это звучит в ушах голос Морфана? Или Кармел?

Когда Гидеон сказал, что, как только я отпущу ее, нам нечего будет бояться… я не понимаю, что он имел в виду. Он просто попросил меня довериться ему, и я согласился. Он сказал, что это невозможно, и я поверил.

Но что, если я нужен ей?

— По большей части, мы были отданы Англии.

— Че?

Я моргаю. Подруга Кармел, Нэт, повернулась на стуле, с любопытством косясь на меня, а затем пожимает плечами.

— Вероятно, ты прав, — она бросает взгляд в сторону мистера Диксона, который прошел мимо и сел за стол, чтобы повозиться со своим ноутбуком. — Пожалуй, его не волнует, если мы по-настоящему говорим о войне. Итак, — она вздыхает, делая вид, что лучше бы она сидела перед кем-то еще, — ты пойдешь с Кармел на вечеринку выпускников?

— А разве она не только для выпускников? — спрашиваю я.

— Да ладно тебе. Они ж не будут проверять удостоверение личности и выгонять пинками под зад, если такового у тебя не окажется, — стебается она. — Вот если бы ты был новичком, тогда такое вполне возможно. Даже Томас мог бы пойти. Кас? Кас?

— Да, — я слышу, как отвечаю. Но не по-настоящему. Потому что это больше не лицо Нэт. А Анны. Рот говорит ее голосом, а выражение лица другое. Словно застывшая маска.

— Ты действительно ведешь себя сегодня странно, — говорит она.

— Извини. Перкоцет истощил меня, — бурчу я, поднимаясь из-за парты. Мистер Диксон даже не замечает, как я выхожу из класса.

Когда Томас с Кармел находят меня, я сижу незамеченным на ступеньках посреди театра, глядя на ряды сидений, покрытых синей тканью, пустующих кроме одного. Книга по тригонометрии и ноутбук лежат рядом со мной и сложены в аккуратную стопку, как напоминание того, где я должен сейчас быть.

— Он в ступоре? — интересуется Томас. Они пришли несколько минут назад, но я даже не обратил на них внимание. Если я собираюсь игнорировать одного своего друга, тогда с таким же успехом могу не замечать их всех.

— Эй, ребята, — говорю я. Их движения эхом разносятся по пустому театру, когда они роняют учебники и взбираются на сцену.

— У тебя хорошо получается уклоняться от обязанностей, — сообщает Кармел. — Но, опять же, может, я и ошибаюсь. Нэт говорит, что ты вел себя странно, когда вы обсуждали вопросы на истории.

Я пожимаю плечами.

— Когда она говорила, вместо ее лица появилось Анны. Думаю, я показал ей изрядное количество своего самообладания.

Они обмениваются между собой одним из их обычных взглядов, так как сидят по обе стороны от меня.

— Что еще ты видел? — спрашивает Томас.

— Ей больно. Словно ее пытали. Вчера ночью она была в моей спальне. На ее руках и плечах я видел открытые и закрытые раны. Я ничем не мог ей помочь, ведь на самом деле ее там не было.

Он поправляет очки.

— Мы должны выяснить, что происходит. Это… это ужасно. Должно же быть заклинание, которое прольет свет…

— Возможно, мистицизм — не то, чем стоило бы сейчас заниматься, — прерывает Кармел. — А что насчет чего-нибудь другого, к примеру, пойти к психологу?

— Они только напичкают его наркотиками по самое не хочу. А затем поставят диагноз типа Синдрома дефицита внимания или что-то в этом роде. Кроме того, Кас не безумен.

— Не хочу показаться занудой, но шизофрения может проявиться в любое время, — говорит она. — Вообще-то, это нормально в нашем возрасте так считать. И галлюцинации столь же реальны, как вы и я.

— Какая еще шизофрения? — выпаливает Томас.

— Я не говорю о чем-нибудь конкретно! Он пережил существенную потерю. Ничего из этого не может быть реальностью. Ты хоть что-нибудь видел? Ты чувствовал себя странно, как рассказывал твой дед?

— Нет, но я в какой-то мере запустил занятия по вуду. У меня была тригонометрия, помнишь?

— Я просто пытаюсь сказать, что не всегда причастна к этому магия или духи. Иногда призраки обитают только в его воображении, поэтому они менее реальны.

Томас кивает и переводит дыхание.

— Хорошо, это так, но я все еще считаю, что ему не нужен психотерапевт.

Кармел издает ворчащий звук.

— Почему ты сразу прибегаешь к заклинанию? Почему ты так уверен, что это что-то из разряда паранормального?

Это в первый раз, когда я слышу так близко, как Томас возражает Кармел. А так как я стал свидетелем нестандартной ситуации, как спорят мои друзья о том, есть ли у меня психическое заболевание или нет, я начинаю жалеть, что не пошел в класс.

Перестань совать свой нос туда, куда не следует прежде, чем его кто-нибудь отрежет. Вокруг тебя кое-что происходит, словно надвигающая буря.

Мне плевать.

В шестом ряду на третьем месте мне подмигивает Анна. А может, просто моргает. Не могу точно сказать, потому что на ней отсутствует половина лица.

— Пойдемте, поговорим с Морфаном, — сообщаю я.

* * *

Над дверью антикварного магазинчика звякает колокольчик, и перед тем, как Стела сбивает меня с ног, по твердой древесине раздается звонкий топот ног собаки. Я позволяю себе немного почесать ее, пока она смотрит на меня своими огромными карими глазами, словно теленок, прежде чем я двигаюсь дальше к Кармел.

Мы не одни в магазине. Морфан разговаривает с двумя женщинами, леди около сорока лет в свитерах, которые интересуются одним китайским умывальником. Морфан улыбается и начинает рассказывать им небольшую потворствующую историю, которая может оказаться правдой или выдумкой. Странно видеть его рядом с покупателями. Он выглядит таким славным. По пути в подсобку мы стараемся издавать как можно меньше шума. Через несколько минут мы слышим, как женщины прощаются со Стелой и Морфаном, а еще чуть позже вместе со своей собакой они идут вдоль занавески в подсобку, где он хранит странные и непонятные оккультные товары. В витрине на столе красуются свечи моей матери. Они теперь стали общедоступными.

То, как смотрит на меня Морфан, заставляет меня ожидать, что он направит свой докторский фонарик мне в глаза, чтобы проверить мою ученическую реакцию. Его руки скрещены на груди, комкая свою черную кожаную жилетку и покрытую логотипом «Аэросмит» футболку. Все это время, пока Томас подбрасывает ему свеженабитую трубку табаком, которую он ловко ловит с помощью вовремя поднятой руки, он не отводит от меня своего пристального взгляда. Трудно поверить, что тот любезный владелец антикварного магазина и этот дядька, обладающий темной магией, один и тот же человек.

— Вы пришли сюда, дети, перекусить после уроков? — интересуется он, закуривая трубку. Затем проверяет свои часы. — Не может быть. До пяти часов еще много времени.

Томас неловко прочищает горло, пока пушистые брови Морфана поднимаются в его сторону.

— Тебя отсеяли, и теперь ты будешь отбирать всякий хлам, который я скупал этим летом на блошином рынке.

— Меня не выгоняют. Осталось две недели до окончания обучения. Никто даже не парится по этому поводу.

— Зато меня это волнует и твою маму. Не забывай об этом, — он кивает Кармел. — А что насчет тебя?

— В аттестате у меня абсолютный средний бал, — отвечает она. — И так будет и дальше. Как говорит мой отец, все дело в результатах, — ее улыбка выглядит милой, извиняющейся, но в то же время уверенной. Морфан трясет головой.

— Ты разговаривал со своим британским другом?

— Да.

— И что он сказал?

— Он посоветовал отпустить ее.

— Умный совет, — он затягивается трубкой; когда он выдыхает, дым скрывает его лицо.

— Я не согласен с этим.

— А следовало бы.

Кармел подается вперед со скрещенными руками на груди.

— Почему? Вы можете перестать говорить загадками? Если бы вы рассказали нам, что делать дальше, зачем нужно смириться с этим, возможно, тогда мы бы и прислушались к вашему совету.

Он выдыхает и отводит от нее взгляд, кладя трубку на стеклянный высокий и длинный кухонный стол.

— Я не могу вам рассказать того, чего и сам не знаю. Это не точная наука. Не экстренный выпуск новостей. Оно просто мерцает, вот здесь, — отвечает он, указывая себе на грудь. — Или здесь, — указывая на висок. — Оно говорит мне, чтобы мы держались подальше от этого. Оно утверждает, чтобы мы отпустили ее. Люди наблюдают за тобой. Ты не обращаешь на них внимания и все надеешься, что они никогда не разоблачат себя. И есть еще кое-что, — он снова выдыхает дым, выглядяь задумчивым; это единственный случай, когда можно застать его в таком состоянии и только за курением трубки. — Что-то пытается сдерживать эту изнанку, пока другое пытается привлечь ее. Вы хотите знать правду, поэтому это касается меня больше всего. Мне трудно держать язык за зубами.

— Что ты скрываешь? — спрашиваю я. — Что знаешь?

Морфан через дым устремляет свой взгляд на меня, но я не опускаю глаза. Я это просто так не оставлю. Не могу. Я обязан помочь ей и даже больше. Я не могу думать, что она может страдать.

— Просто заканчивай с этим, хорошо? — говорит он, но я слышу это. Решительность в его голосе.

— Морфан, что ты знаешь?

— Я знаю… — он вздыхает, — кое-кого, кто может знать ответ.

— Кто это?

— Мисс Рикка.

— Тетушка Рикка? — спрашивает Томас. — Откуда она может об этом знать? — он поворачивается ко мне. — Когда я был ребенком, часто ходил к ней в гости. Она не совсем моя тетушка, но, знаешь, она больше чем просто друг семьи. Я давно ее не видел.

— Мы потеряли связь, — пожимает плечами Морфан. — Иногда так случается. Но, если Томас отведет тебя к ней, она поговорит с тобой. Всю свою жизнь она считалась финской ведьмой.

Финская ведьма. Из-за этих слов мне хочется обнажить зубы и попытаться совладать с собой. Мать Анны, Мальвина, также была финской ведьмой. Таким макаром она смогла проклясть Анну и привязать ее к викторианскому дому, а затем она сразу перерезала ей горло.

— Это не одно и то же, — шепчет Томас, — Она не такая.

Мое дыхание сотрясает легкие, и я доверчиво киваю ему в ответ. Меня больше не беспокоит то, что время от времени он врывается в мои мысли. Он ничего не может с этим поделать. Тогда, как я сразу закипел при воспоминании о Мальвине, дендрит[22] загорелся в моем мозгу, словно рождественская елка.

— Ты отведешь меня к ней? — спрашиваю я.

— Думаю, да, — он пожимает плечами. — Но ничего, кроме тарелки имбирного печенья, мы можем не получить. Она была не совсем в себе, когда я был еще маленький.

Кармел медлит, тихо лаская Стелу. Ее голос прорезает дым.

— Если преследующий призрак все-таки реален, сможет ли мисс Рикка заставить ее исчезнуть?

Я внимательно смотрю на нее. Никто не отвечает, и через несколько долгих секунд она опускает глаза в пол.

— Хорошо, — продолжает она. — Давайте покончим с этим.

Морфан затягивается и трясет головой.

— Пусть этим займутся только Кас и Томас. Только не ты, девочка. Рикка тебя даже на порог дома не пустит.

— Что это значит? Почему?

— Потому что последуют ответы, которых вы не захотите слышать, — отвечает Морфан. — От тебя волнами исходит дух сопротивления. Если ты отправишься с ними, они ничего не добьются, — он надавливает в трубке пепел.

Я смотрю на Кармел. Ее взгляд выглядит обиженным, но не виноватым.

— Тогда я никуда не пойду.

— Кармел, — начинает Томас, но она его обрывает.

— И ты не должен туда ходить. Никто из вас, — я бы хотел высказаться в его защиту, но она смотрит на Томаса. — Если ты действительно его друг и по-настоящему заботишься о нем, тебе не следует втягиваться во все это, — а затем она поворачивается на каблуках и выходит из комнаты. Прежде, чем сказать, что я не ребенок, что мне не нужен наставник, нянька или долбаный консультант, она весь путь, ведущий через антикварный магазин, проходит молча.

— Что сегодня такое с ней случилось? — спрашиваю я Томаса, но от того, как у него отвисает челюсть, становится понятным, что ничего он толком не знает.

Глава 8

Тетушка Томаса, Рикка, проживает в глубинке. Как минимум, мы ехали по грунтовой дороге без опознавательных знаков около десяти минут. По дороге ничего, кроме сплошного длинного ряда деревьев, не попадалось на глаза, иногда картинка обрывалась коротким очищенным участком леса. Если бы он не бывал здесь раньше, не представляю, как бы смог так легко отыскать дорогу.

— Мы потерялись? Ты ж признал бы этот факт, случись такое, да?

Томас улыбается, возможно, немного нервничая.

— Нет. Во всяком случае, пока нет. Когда я был здесь в последний раз, они могли немного изменить сам маршрут дороги.

— Кто такие, к черту, эти «они»? Белки из дорожного строительства? По ним не скажешь, что за последние десять лет здесь что-либо менялось, — за окошком проносятся густо посаженные деревья. Зимний период миновал, что посодействовало обильному росту зеленой листвы. Из-за большого количества поворотов, я остаточно потерял чувство направления. Наверное, мы движемся в сторону севера-юга.

— Ха! Вот он! — радостно кричит Томас.

Я выпрямляюсь на сиденье. Мы подъезжаем к небольшому, выкрашенному в белый цвет фермерскому дому. Вокруг крыльца в поле зрения неожиданно попадают ранние побеги декоративного сада, а широкая аллея, выложенная из каменных плит, тянется от подъездной дорожки до самого парадного крыльца. Когда Томас паркует свой Темпо на светлом гравии, он сигналит.

— Надеюсь, что она дома, — бормочет он, когда мы выходим из машины.

— А он ничего, — говорю я, указывая прямо.

Удивительно, что рядышком нет никаких соседей; должно быть, эта огражденная земельная собственность чего-то стоит. Двор окружают осторожно посаженные деревья, укрывая его от внешней дороги, а с другой его стороны — открывает замечательный вид на фасад огромного жилища.

Томас взбирается по ступенькам, словно энергичная гончая. Должно быть, он сейчас вспоминает, как в детстве приходил повидаться с тетушкой Риккой. Интересно, почему она и Морфан больше не общаются. Когда он стучится в дверь, я ненадолго затаиваю дыхание, не потому что хочу услышать интересующие меня ответы, а лишь потому, что не хочу стать свидетелем разочарованного взгляда Томаса, если окажется, что Рикки нет дома.

Но, слава богу, нам не о чем волноваться, потому что на третий стук в дверь она откликается. Вероятно, наш приезд она наблюдала, стоя за окном. Мне не верится, что у нее здесь бывает много посетителей.

— Томас Алдос Сабиен! Ты так вырос! — она выходит на крыльцо и обнимает его. Пока он лицом обращен ко мне, я беззвучно двигаю губами «Алдос?», пытаясь не засмеяться.

— Что именно ты здесь делаешь? — спрашивает Рикка. Она намного ниже ростом, чем я ожидал, чуть более пяти футов. У нее распущенные с проседью русые волосы. Мягкую кожу щек пересекают тонкие морщины, а уголки глаз чуть прищурены. На ней одет, примерно на три размера больше, свитер крупной вязки, а резиновые чулки складками приспущены на туфлях. Рикка далеко не молодая женщина. Когда она хлопает его по спине, он все еще выглядит потрясенным от ее силы.

— Тетушка Рикка, это мой друг, Кас, — сообщает он, и, словно с его разрешения, она, наконец, обращает свой взгляд на меня. Я убираю волосы с глаз и посылаю ей самую лучезарную улыбку бойскаута.

— Морфан послал нас к тебе за помощью, — тихо добавляет Томас.

Рикка прищелкивает языком, и, когда ее щеки втягиваются, я впервые вижу ведьму, спрятанную под слоем вязаного платья с цветочным рисунком. Когда ее глаза стреляют в сторону рюкзака, в котором в ножнах лежит атаме, я борюсь с желанием не отступить от крыльца.

— Мне нужно почувствовать его запах, — мягко проговаривает она. Ее голос звучит так, как если бы он сошел со страниц очень старинной книги.

Она щурится, вглядываясь в мое лицо.

— От него веет силой.

Ее рука крепко тянет за собой Томаса, не переставая при этом поглаживать.

— Заходите.

* * *

Внутри дома витает смесь запаха ладана и пожилой женщины. Мне кажется, что декор здесь не обновлялся еще с 70-х годов. Под захламленной мебелью простилается коричневый ворсистый ковер, на сколько хватает взгляда, здесь также находятся кресло-качалка и удлиненная кушетка, оба обшитые зеленым велюром. В столовой нависает над столом сделанная из жаростойкого пластика осветительная стеклянная арматура, предназначенная для опознавания ураганов. Рикка ведет нас к столу и указывает жестом присесть. На нем сплошной беспорядок: много полусожженных свечей и ароматических палочек. Когда мы присели, она прыскает какой-то лосьон себе на руки и энергично их растирает.

— С твоим дедом все в порядке? — спрашивает она, наклоняясь вперед локтями и улыбаясь Томасу, затем кулаком подпирает себе подбородок.

— Отлично. Он передает тебе привет.

— И ему тоже передавай, — отвечает она. Ее голос волнует меня. Акцент и тембр очень схожи с голосом Мальвины. Не могу не признать этого факта, хотя они и не похожи друг на друга. Мальвина выглядела моложе, чем Рикка, с черными, забранными в пучок волосами, а не с кучей ирисок и аптечным алтеем на голове, как это было у Рикки. Тем не менее, всматриваясь в ее лицо, я до сих пор не могу отпустить образы убийства Анны. Они проносятся в моей памяти, как картинки, когда я оказался вовлеченным в спиритический сеанс: Мальвина капает черным воском на белое платье Анны, пропитанное кровью.

— Тебе нелегко, — сурово обращается ко мне Рикка, хотя мне от этого не легче. Она тянется к жестянке с нарисованными четными числами на ней и с трудом ее открывает, предлагая имбирное печенье Томасу, который зачерпывает их в две горстки. Прежде, чем пристально на меня посмотреть, на ее лице расцветает широкая улыбка, когда она замечает, как он набивает ими рот. Я должен ответить? Она задала мне вопрос? Она снова прищелкивает языком.

— Ты друг Томасу?

Я киваю.

— Тетушка Рикка, он самый лучший, — подтверждает Томас, кроша имбирное печенье. Она коротко ему улыбается.

— Тогда помогу, чем смогу, — она подается вперед и зажигает три свечи, по-видимому, вслепую. — Задавай вопрос.

Я глубоко вдыхаю. С чего начать? Кажется, в этой комнате мне не хватит воздуха, чтобы рассказать все об Анне, как ее прокляли, как она пожертвовала собой ради нас, ну, а теперь еще и то, действительно ли она преследует меня в моем мире?

Рикка хлопает меня по руке. Вероятно, я слишком долго размышлял.

— Дай, — говорит она, и я протягиваю ей ладонь. Она мягко пожимает ее в ответ, но, как только сжимает ее чуть сильнее, под пальцами я начинаю ощущать стальную силу, а затем она закрывает глаза. Интересно, это она помогала Томасу развивать талант чтения мыслей? Можно ли назвать это обучением или совершенствованием?

Я смотрю на Томаса. Он прекращает жевать, а его глаза теперь сосредоточены на наших соединенных руках, словно он увидел, как пробегает ток или дым, медленно проплывающий мимо нас. Все это длится очень долго. Я действительно ощущаю неловкость, прикасаясь к ней. У Рикки есть что-то такое, возможно, власть, исходящая от нее, заставляющая мой живот болезненно сжиматься, но как только я решаюсь высвободить руку, она открывает глаза и оживленно хлопает по тыльной стороне ладони.

— Он не иначе как воин, — обращается она к Томасу. — Владелец оружия старше всех нас.

Странным образом она больше не смотрит на меня, а руки ее скручены, как у краба. Она взмахнула ими над формайкой[23], а затем легонько стала постукивать пальцами по столешнице.

— Ты желаешь знать о девушке, — выдохнула она на свои колени. Так как сидит женщина с низко опущенным подбородком, ее голос кажется сдавленным и хриплым.

— О девушке, — шепчу я. Рикка смотрит на меня с хитрой улыбкой на лице.

— Ты единственный, кому удалось заставить Анну, одетую в кровь, покинуть этот мир, — говорит она. — Я почувствовала это, когда она проходила мимо. Словно гроза, исчезающая за озером.

— Она сама так решила, — отвечаю я, — чтобы спасти мою жизнь. И Томаса.

Рикка пожимает плечами, сообщая, что это не имеет значения. На золотой посудине покоится бархатная сумка; она опустошает содержимое и мешает его по кругу. Я пытаюсь не слишком близко присматриваться. Просто сошлюсь на то, что это вырезанные руны, но все же они похожи на мелкие кости, возможно, принадлежащие птицам, ящерицам или человеческим пальцам. Она опускает взгляд на их расставленную комбинацию, и тогда ее светлые брови удивленно взимаются вверх.

— Девушка сейчас не с тобой, — продолжает она, отчего мое сердце глухо забилось. Признаться, я не знаю, на что собственно рассчитываю. — Но была. Совсем недавно.

Рядом я слышу, как учащенно дышит Томас, выпрямляясь на стуле. Он поправляет свои очки и легонько толкает меня локтем, стараясь ободрить.

— Можешь объяснить, чего она хочет, — через минуту спрашивает он, наблюдая, как я, онемевши, сижу, словно скала.

Рикка поднимает голову.

— Откуда мне знать? Ты хочешь, чтобы я вызвала ветер и у него спросила? Он не знает этого. Можем спросить об этом только одного человека, который знает ответ. Попросите Анну, одетую в кровь, раскрыть ее тайну, — она косится на меня. — Думаю, ради тебя она многое расскажет.

Из-за пульсации в ушах мне трудно ее слушать.

— Я не могу ее об этом спросить, — ворчу я. — Она не может говорить.

В голове потихоньку проясняется; она начинает немного кружиться, но упорно размышлять дальше.

— Мне сказали, что невозможно вернуться оттуда. Что ее не должно здесь быть.

Рикка откидывается на кресле. Она напряженно указывает рукой на мой рюкзак и атаме.

— Покажи мне, — просит она, а затем скрещивает на груди руки.

Томас кивает, показывая, что все хорошо. Я расстегиваю сумку и вытаскиваю нож, покоившийся в ножнах, затем кладу его на стол напротив. Рикка резко дергает головой, поэтому я выставляю его перед собой. По всему лезвию вспыхивает и гаснет пламя свечей. Ее реакция, когда она смотрит на эту необычную вещь, а в углу ее морщинистого рта появляется нервный тик, близка к отвращению. Наконец, она отводит взгляд в сторону и плюет на пол.

— Что ты о нем знаешь? — спрашивает она.

— Перед тем, как он перешел мне, он принадлежал моему отцу. Я знаю, что он отправляет убитых призраков в другой мир, где они не могут больше нанести вред живым.

Рикка бросает на Томаса быстрый взгляд. Это немного смахивает на выражение типа «загрузить парня».

— Хорошо и плохо. Правильно и неправильно, — она трясет головой. — Этот атаме так не думает, — она вздыхает. — Ты многого не знаешь, поэтому я все тебе расскажу. Ты думаешь, что он открывает дверь между нашим миром и иным, — она удерживает его одной рукой, затем второй.

— Но этот атаме и есть дверь. Его давно открыли, и с тех пор он колеблется между нашим и иным мирами, туда-сюда, туда-сюда.

Я наблюдаю, как колышется влево и вправо рука Рикки.

— Но он никогда не закроется.

— Подожди минутку, — говорю я. — Все неправильно. Ведь призраки не могут вернуться назад через нож, — я смотрю на Томаса. — Не так он действует, — я поднимаю нож со стола и обратно кладу его в сумку.

Рикка наклоняется вперед и хлопает меня по плечу.

— Откуда ты знаешь, как он действует? — спрашивает она. — Но все же. Он действительно не так работает.

Теперь я начинаю понимать, что Томас имел в виду, когда говорил что она немного не в себе.

— Для этого потребуется сильная воля, — продолжает она, — и глубокая связь. Ты сказал, что нож не отправлял Анну в иной мир, но, чтобы найти тебя, она должна была об этом знать и чувствовать.

— Ее зарезали, — взволновано прерывает ее Томас, — после заклинания Чаши Ворожбы Уилл взял нож и зарезал ее, но она не умерла, не исчезла или что-то в этом роде.

Глаза Рикки снова оказываются на рюкзаке.

— Она как-то связана с ним. Для нее он как путеводная звезда, как маяк. Я не знаю, почему другие не могут следовать за ним. Это загадка даже для меня.

Есть что-то странное в том, как она смотрит на нож. Ее взгляд выглядит напряженным, но отрешенным. Раньше я не замечал, что ее глаза были наполнены нечеткими желтыми оттенками ирисов.

— Но, тетушка Рикка, даже если вы и правы, как Томасу поговорить с ней? Как ему понять, чего же она хочет?

На лице расползается широкая, сердечная улыбка. Почти радостная.

— Ты должен сыграть, чтобы стало все более понятным, — говорит она. — Должен разговаривать на языке ее проклятия. Так же, как мы, финны, всегда разговариваем с мертвыми. С помощью саамского бубна [24]. Твой дед знает, где взять один такой.

— Ты поможешь нам? — спрашиваю я. — Полагаю, для этого нам потребуется помощь финской ведьмы.

— Томаса будет достаточно — отвечает она, но он не выглядит таким уж уверенным.

— Я никогда раньше не пользовался им, — отвечает он. — Даже не знаю, с чего начинать. Было бы лучше, если бы ты помогла нам. Пожалуйста?

Когда Рикка трясет головой, на ее лице проносится тень сожаления. Она больше не смотрит ему в глаза, дыхание становится тяжелее, напряженнее. Нам следует уйти отсюда. Должно быть, все эти вопросы напрягают ее. Собственно говоря, она ответила нам на вопросы и посоветовала с чего начать. Я откидываюсь назад от стола и замечаю, как в комнате что-то определенно проносится; в тот момент я понимаю, насколько холодны мои пальцы и щеки.

Томас тихо, невнятно сыпет причинами, почему это должен быть не он, кто сможет провести ритуал и как он узнает, что делать с саамским бубном, если он ударит им по лицу и что он, в итоге, закончит свой спиритический сеанс с призраком Элвиса. Но Рикка продолжает трясти головой.

Становится холоднее. Или здесь уже было холодно, когда мы пришли. В таком старом месте, должно быть, нет хорошей системы центрального отопления. Или чтобы сэкономить деньги, она его просто отключает.

Наконец, я слышу вздох Рикки. Он не кажется раздраженным. Скорее, в голосе слышится грусть и решительность.

— Иди и возьми мой бубен, — шепчет она. — Он в моей комнате. Висит на стене к северу, — она кивает в сторону небольшого коридора.

Я вижу часть чего-то напоминающего ванную. Должно быть, спальня расположена чуть дальше. Что-то здесь не так, и все из-за того, как она смотрит на атаме.

— Спасибо, тетушка Рикка, — Томас усмехается и встает из-за стола, чтобы отправится за бубном.

Когда я замечаю ее обиженное выражение лица, то вдруг понимаю, в чем тут дело.

— Томас, не надо, — говорю я, отстраняясь от стола, но слишком поздно. Когда я добираюсь до спальни, он уже там, стоит наполовину замершим у стены в северном направлении. Бубен висит там, где и сказала Рикка, он выглядит продолговатой формы, шириной в фут и в два раза длиннее, чем туго натянутая звериная шкура. Глядя прямо на него, Рикка неподвижно сидит в своем деревянном кресле-качалке, ее кожа выглядит серой и жесткой, глаза — впалыми, а зубы выступают через слоеные губы. Она была мертва, по крайней мере, уж год точно.

— Томас, — шепчу я и тянусь ухватить его за руку. Он с криком отбрыкивается и несется стрелой прочь. Я матерюсь себе под нос, хватая бубен со стены, а затем иду за ним. Покидая дом, только теперь я заметил, как он изменился: он был весь покрыт пылью и пятнами грязи, угол дивана погрызли грызуны. Паутина не только завладела углами дома, она также свешивается с осветительной арматуры. Томас продолжает идти, пока не оказывается снаружи, во дворе. Он обхватывает голову руками.

— Эй, — мягко говорю я.

Понятия не имею, что мне еще сказать или сделать. Он поднимает руку в оборонительном жесте, поэтому я отступаю. Он прерывисто дышит, хватая ртом воздух. Кажется, он плачет, но кто винит его за это? Это нормально, что он не хочет сейчас меня видеть. Я оглядываюсь, чтоб посмотреть на дом. Его окружают редкие деревья, а в цветнике теперь ничего нет кроме утрамбованной грязи. Белила на наружной обшивке выглядят такими тусклыми, словно их в спешке смыли акварелью, обнажая вырисовывающиеся черные доски.

— Извини, старина, — говорю я. — Я должен был догадаться. Там были подсказки.

Там были знаки. Я просто не обратил на них внимания или просто истолковал неправильно.

— Все в порядке, — отвечает он, вытирая лицо рукавом. — Рикка никогда бы мне не навредила. Никому. Я просто удивлен, вот и все. Не могу поверить, что Морфан умолчал о ее смерти.

— Может, он тоже не знал об этом.

— Ох, он знал, — отвечает Томас, кивая. Он шмыгает носом и улыбается мне. Его глаза немного покраснели, но теперь с ними все в порядке. Парень быстро оправился от горя. Он направляется назад к Темпо, и я следую за ним.

— Он определенно знал, — громко продолжает Томас. — Знал, но все равно отправил меня сюда. Я убью его! Я точно это сделаю!

— Полегче, — говорю я, когда мы уже сидим в машине, но Томас все еще продолжает бурчать о скорой кончине Морфана.

— По-другому никак. Не врубаешься, Кас? — он смотрит на меня с отвращением. — Я съел то гребаное имбирное печенье.

Глава 9

Томас высаживает меня у подъездной дорожки, все еще жалуясь на Морфана, Рикку и имбирное печенье. Я рад, что не засвидетельствовал ту стычку. Лично я считаю поедание печенья не такой уж большой проблемой по сравнению с той, где Морфан, не сознавая, посылает своего внука посетить мертвого члена семьи, но, эй, у каждого есть свои больные мозоли. Видимо, у Томаса — это закуска мертвых.

Между ворчанием и плевками через опущенное окно Томас попросил для себя, как минимум, неделю, чтобы тщательно изучить саамский бубен и подобрать подходящий ритуал для выхода на связь с Анной. Я напустил на себя самый понимающий вид и кивнул, все время борясь с желанием найти ближайшую палку и проехаться ею по бубну в своем сольном исполнении, покоившемуся на коленях. Это глупо. Быть осторожным и совершать правильные поступки, как для первого раза, — довольно много требований. Я не знаю, что происходит в моей голове. Когда я захожу в дом, понимаю, что не могу сидеть на месте. Я не хочу есть или смотреть телевизор. Кроме желания знать больше, мне ничего не хочется.

Спустя десять минут после моего прибытия, мама проходит через дверь с громадной коробкой пиццы в руках и останавливается, когда замечает, как я пакуюсь.

— Что случилось?

— Ничего, — отвечаю я. — Сегодня у меня состоялась интересная встреча с мертвой тетушкой Томаса. Она подсказала нам, как связаться с Анной.

Если не считать ее расширенных глаз, на лице царит полная невозмутимость. Она пожимает плечами, перед тем как тяжело двинуться через гостиную на кухню. Мои запястья дрожат от острой искры гнева. Я ожидал другой реакции. Думал, что она порадуется услышать, что я снова смогу поговорить с Анной и убедиться, что с ней все в порядке.

— Ты разговаривал с мертвой тетушкой Томаса, — продолжает она, спокойно открывая коробку из-под пиццы. — А я сегодня днем беседовала с Гидеоном.

— Что с тобой? Я же не рассказываю тебе о том, что в ресторане Горгулья появилось новое меню горячего блюда по особой цене. Или что я ушиб палец на ноге, хотя был уверен, что получу от тебя больше внимания.

— Он сказал, что тебе следует оставить ее в покое.

— Я не понимаю, что со всеми вами происходит, — говорю я. — Говоришь, чтобы я оставил ее в покое и продолжал жить дальше. Будто это легко сделать. Как я могу двигаться дальше, когда вижу ее в таком виде? Я хочу сказать, черт возьми, что Кармел считает меня психом!

— Кас, — заявляет она, — Успокойся. У Гидеона есть причины на то, чтобы так говорить, и, думаю, он прав. Я чувствую, что что-то происходит.

— Но ты не знаешь, что именно, так? Я имею в виду, что-то очень плохое, но ты точно не уверена? И ты считаешь, что я должен все пустить на самотек с Анной, но ради чего? Опять твоя женская интуиция?

— Эй, — рявкает она, ее голос становится низким.

— Извини, — я огрызаюсь ей в ответ.

— Я не только твоя мать, беспокоящаяся о тебе, Тесей Кассио Лоувуд. Еще я ведьма. Интуиция для меня имеет большое значение, — ее челюсть двигается так, словно лучше бы она жевала от начала до конца кожу, чем говорила то, что ей вздумается. — Я знаю, чего ты на самом деле желаешь, — осторожно продолжает она. — Ты не просто хочешь убедиться, что с ней все в порядке. Ты хочешь вернуть ее назад.

Я опускаю глаза.

— И, Бог мой, Кас, часть меня желает, чтобы это оказалось возможным. Она спасла твою жизнь и отомстила убийце моего мужа, но ты не можешь и дальше следовать по этому пути.

— Почему нет? — спрашиваю я, в моем голосе слышится горечь.

— Потому что существуют правила, — отвечает она, — и их не следует нарушать.

Я поднимаю глаза и пристально смотрю на нее.

— Но ты не сказала «нельзя».

— Кас…

Еще одна минута, проведенная здесь, и я потеряю самообладание. Поэтому я поднимаю руки и направляюсь в спальню, закрывая свои уши, чтобы не слышать, о чем она говорит, пока я поднимаюсь по лестнице и задыхаюсь от миллионов слов, от которых хочется закричать во все горло. Томас кажется единственным заинтересованным человеком в том, чтобы прояснить эту ситуацию.

Анна ожидает меня в спальне. Ее голова движется так, словно у нее сломана шея; глаза закатываются и смотрят в мои.

— Сейчас это уже слишком, — шепчу я, а она в ответ двигает беззвучно ртом. Я не пытаюсь читать по ее губам. Слишком много черной крови по ним льется. Пока она медленно отходит в сторону, я стараюсь держать глаза на уровне ковра, но мне не хватает сил больше сдерживаться, поэтому, когда она бросается через окно, я успеваю заметить ее колышущее платье, а затем раздается звук ее падающего тела на землю.

— Будь оно все проклято! — мой голос перерастает в нечто среднее между рычанием и стоном. Кулак врезается в стену, обрушивается на комод; я сбиваю лампу со своего ночного столика. Слова матери до сих пор щекочут мои уши и звучат так естественно. Она считает меня школьником с фантазиями о героях, которые находят девушку и уезжают с ней на вечерней заре. В каком мире, она думает, я вырос?

* * *

— Вероятно, без крови не обойдется, — заявляет Томас опечаленным тоном, что не совпадает с его волнением в глазах. — Без нее почти никогда ничего не обходится.

— Да? Ну, если ее будет больше чем пинта, дай мне знать, остальное я сдам в банк, — отвечаю я, а он при этом широко улыбается. Мы стоим у его шкафчика, обсуждая ритуал, в котором он еще не достиг успеха, но, справедливости ради, прошло только полтора дня. Кровь, на которую он ссылается, это своего рода канал, соединяющий загробную жизнь, или же плата. Я не уверен, какой именно из вариантов правильный. Он рассказывал о ее двустороннем действии, словно она мост или дорожная пошлина. Возможно, и то, и другое имеет место быть, а с другой ее стороны, попросту говоря, будет платная дорога. Пока мы разговариваем, он ведет себя немного нервно, думаю, все потому, что он ощущает мое стремление. Небось, он считает, что я не высыпаюсь. Скорее всего, я выгляжу полным дерьмом.

Томас выпрямляется, когда подходит Кармел, как всегда смотрясь в десять раз лучше, чем мы. Ее светлые волосы закреплены заколкой, живо подпрыгивая при движении. От сверкания ее серебряных браслетов моим глазам больно.

— Хей, Томас, — обращается она. — Хей, Кас-зомби.

— Привет, — отвечаю я, — Так ты слышала, что случилось.

— Да. Томас рассказал. Довольно жуткая фигня.

Я пожимаю плечами.

— Все было не так уж плохо. Рикка действительно выглядела впечатляюще. Тебе следовало пойти с нами.

— Что ж. Возможно, я бы и пошла с вами, если бы меня не выгнали из клуба, — она опускает глаза, и Томас внезапно занимает оборонительную позицию, извиняясь за Морфана и настаивая, что он повел себя дерзко, на что Кармел кивает, не отрывая глаз от пола.

Я замечаю кое-что неладное, когда смотрю на опущенные ресницы Кармел. Не думаю, что она видит, как я за ней наблюдаю, или, возможно, она считает, что я очень устал, чтобы что-то заметить, но даже в таком изнурительном состоянии я понимаю, в чем тут дело, и от этой догадки у меня перехватывает дыхание. Кармел была счастлива, что ее отстранили от нашего клуба. Должно быть, для нее перебор иногда оказываться в промежуточном положении между вырезанной руной или быть пришпиленной к стене вилами. Я вижу это в ее глазах; то, как они с сожалением задерживаются на лице Томаса, когда он не смотрит в ее сторону, и то, как они мигают и загораются неподдельным интересом, когда он рассказывает о ритуале. Все это время Томас продолжает улыбаться, не обращая внимания на то, что она фактически уже ушла. У меня возникает такое чувство, словно последние десять минут я просматривал свой первый фильм.

* * *

Почти с восьмого класса я больше никогда не задерживался в одной и той же школе целый год, и, должен сказать, от этого на душе становится неприятно. Сегодня понедельник, последняя неделя учебного года, и если мне придется еще хотя бы раз поставить свою подпись в чьем-то ежегодном альбоме выпускников, то я сделаю это только с помощью его крови. Ученики, с которыми я никогда не разговаривал, подходят ко мне с ручками и улыбаются, надеясь на какое-то личное пожелание, чем простое «желаю круто провести лето», когда такие надежды и так тщетны. И я не могу не подозревать, что они действительно желают, чтобы я написал что-нибудь загадочное и сумасшедшее, кое-какие новые подсказки, чтобы потом пустить новый слух. Это заманчивое предложение, но я пока еще медлю с этим.

Когда к моему плечу легонько прикасаются, я поворачиваюсь и вижу перед собой Кейт Хичт, тут же вспоминается мое неудачное свидание две недели назад, поэтому я почти что возвращаюсь назад к своему шкафчику.

— Привет, Кас, — улыбается она. — Подпишешь мой альбом?

— Конечно, — отвечаю я, притягивая его к себе, и пытаюсь зашифровать что-то личное, но ничего кроме фразы «желаю круто провести лето» не приходит на ум. Я ручкой вывожу ее имя и ставлю запятую. А что дальше? «Извини за отказ, так как ты напомнила мне девушку, которую я убил»? Или, может, «Ничего не изменить. Девушка, которую я люблю, может выпотрошить тебя».

— Итак, чем же ты планируешь заняться этим летом?

— О, еще не знаю. Возможно, немного попутешествую.

— Но ты ведь вернешься сюда осенью? — ее брови вежливо подняты, и это всего лишь непринужденный разговор.

Кармел говорит, что через два дня после той встречи в кафетерии Кейт начала встречаться с Квентином Дэвисом. Я вздохнул с облегчением, когда услышал эту новость, и сейчас у меня так спокойно на душе, потому что она совсем не выглядит расстроенной.

— Это очень хороший вопрос, — отвечаю я перед тем, как небрежно написать в уголке страницы «Желаю великолепно провести лето».

Глава 10

Выглядывая в приспущенное окно машины Кармел, кроме звезд и тусклого света города позади нас, я ничего не увидел. Томас ждал, когда наступит новолуние. Он убедил нас, что это самое подходящее время для вызова. Он также настоял на том, чтобы мы оказались как можно ближе к месту, где Анна покинула наш мир, поэтому мы направились к обломкам ее старинного дома в викторианском стиле. Логично. В этом есть смысл. Из-за этой мысли во рту все пересыхает, и, когда Томас собирается нам все объяснить, как только мы там окажемся, я едва ли могу усидеть на месте и не обращать внимания на разговоры о возвращении назад в магазин.

— Ты уверен, что справишься с этим, Кас? — интересуется Кармел, вглядываясь в мое лицо через зеркало заднего вида.

— Я должен, — отвечаю, тогда она кивает.

Я удивился, когда Кармел решила провести ритуал вместе с нами. С последней нашей встречи в коридоре, когда я стал свидетелем ее отрешенности, умело скрывающейся в глазах, я больше не мог смотреть на нее как обычно. Но, возможно, я ошибся, и это была всего лишь галлюцинация. Три часа сна, пронизанные мечтами о девушке, убивающей себя, и не на такое способны.

— Эта попытка может совсем не сработать, ты понимаешь это? — спрашивает Томас.

— Эй, все в порядке. Ты попытайся, хорошо? Это все, что в наших силах, — мои слова и голос звучат вразумительно. Адекватно. Все потому, что мне не о чем волноваться. Все получится. Томас натянут как струна, и даже без камертона[25] можно почувствовать силы, волнами исходящие от него. Как и сказала тетушка Рикка, Томас больше чем обычный ведьмак.

— Ребята, — говорит он, — когда покончим с этим, перекусим гамбургерами или чем-то еще?

— В такой момент ты думаешь о еде? — спрашивает Кармел.

— Эй, вам же не приходилось последние три дня поститься, варить на пару травяную руту душистую и ничего не пить, кроме очищенных настоек цветков хризантемы крупного помола, — Кармел и я широко улыбаемся друг другу через зеркало. — Не так-то просто превратится в цистерну. Я, бляха муха, умираю от голода.

Я хлопаю его по плечу.

— Чувак, когда все закончится, я закажу тебе все чертово меню, что бы в нём ни было.

Мы бесшумно сворачиваем на дорогу Анны. Часть меня ожидает за углом увидеть прежний дом, до сих пор не разрушенный, как обычно гниющий с раскрошенным цоколем. Вместо этого перед нами вырастает пустота. Фары освещают подъездную дорожку, но дальше за ней — ничего нет.

После того, как взорвался дом, жители вышли на улицу и разобрали завалы, стремясь разобраться в причине взрыва. Они ничего не обнаружили, хотя, что характерно, особо и не пытались. Пошарившись в подвале, они пожали плечами и забросали его грязью. Теперь же все покрыто тайной. Место, где стоял дом, смахивало на незастроенный участок, переполненный мусором и заросший быстрорастущими сорняками. Если бы они присмотрелись ближе или копнули чуть глубже, они бы обнаружили тела жертв Анны, но поток, исходивший от мертвых и неизвестных трупов, которые все еще находились так близко, шепчут, что нам следует пройти мимо и оставить их в покое.

— Повтори еще раз, что мы здесь делаем, — просит Кармел. Ее голос звучит ровно, но зато пальцы так сжали руль, что, кажется, сейчас вырвут его с корнем.

— Все кажется относительно легким, — отвечает Томас, копаясь в своей курьерской сумке, еще раз проверяя, все ли он взял. — А если не легким, то, по крайней мере, довольно простым. Из того, что сказал Морфан, финские ведьмы регулярно пользовались бубном, чтобы управлять миром духов и разговаривать с мертвыми.

— Это то, на что и мы рассчитываем, — сообщаю я.

— Да. Это специфическое задание. Ведьм никогда особо не заботило, когда они кого-то вызывали. Как только они вступали с кем-то в контакт, изображали себя мудрыми. Но нам нужна именно Анна, поэтому мы приехали сюда.

Ну, от этого знания мы не станем моложе. Я открываю дверцу и выхожу из машины. Воздух здесь мягкий и нет даже намека на ветерок. Когда под туфлями раздается хруст гравия, у меня молниеносно возникает чувство ностальгии, эта порция встряски переносит меня на шесть месяцев назад, когда викторианский дом был еще цел, а ночью я заходил в него поговорить с мертвой девушкой. Туманные, но приятные воспоминания. Кармел протягивает мне фонарь с багажника. Он освещает ее лицо.

— Эй, — говорю я. — Не принуждай себя к этому. Мы с Томасом сможем справиться самостоятельно.

На секунду на ее лице проносится облегчение, но затем коронный взгляд Кармел становится прежним.

— Не моли чепухи. Морфан, если захочет, вправе не приглашать меня на званый чай с мертвыми, но только не вы. Я здесь потому, чтобы выяснить, что случилось с Анной. Мы все обязаны это сделать.

Проходя мимо, она задевает меня плечом, чтобы хорошенько встряхнуть, на что я улыбаюсь, даже если мои ожоги все еще болят. Когда все закончится, я собираюсь поговорить с ней. Мы все поговорим друг с другом и выясним, что у нее на уме, и все исправим.

Томас уже идет впереди нас. С вытянутым фонариком в руках он освещает территорию. Очень хорошо, что ближайшие соседи проживают в полмили отсюда и отделены от нас густым лесом. Наверное, они подумают, что приземлился НЛО. Когда Томас добрался туда, где стоял однажды дом, больше не колеблясь, медленно двинулся к центру. Я знаю, что он ищет: место, где Мальвина пробила дыру в другие миры и где Анна взорвала ее.

— Живее, — спустя минуту сообщает он, махая нам рукой.

Кармел двигается осторожно. Я же глубоко вдыхаю. Кажется, мои ноги не способны переступить этот порог. С тех пор, как исчезла Анна, я желал этого больше всего на свете, я так ждал этого. Вопросы ожидают меня менее чем в двадцати фунтах.

— Кас? — спрашивает Кармел.

— Прямо за вами, — отвечаю я, но каждая банальщина, которую мне довелось слышать о незнании — это блаженство, желание жить лучше в неведении, которое пролетает сквозь рассудок в мгновение ока. Мне пришло в голову, что не следовало все-таки стремиться, чтобы это оказалось реальным. Надеюсь, ответы, которые я получу сегодня ночью, убедят, что ко мне являлась не Анна, что Рикка была неправа и что Анна, наоборот, покоится с миром. Пускай все, что преследует меня, окажется чем-то иным, злостным, с чем я могу сразиться. Эгоистично хотеть, чтобы Анна оказалась здесь. При любых обстоятельствах она должна жить лучше, чем оставаться проклятой и заманенной в ловушку, но я не могу ничего с этим поделать.

Еще несколько секунд и мои ноги разморозятся. Ничего не ощущая, они несут меня через сырую грязищу, успевшую засыпать подвал. Я не ощущаю сильного бах-баха; даже холода по своей спине. Здесь нет ничего, чтобы напоминало Анну или следы ее проклятия. Вероятно, все исчезло, когда взорвался дом. Должно быть, находясь по углам дома с рунами в руках, мама, Морфан и Томас проверяли его десятки раз подряд.

В центре грязи я замечаю пятно, кончиком атаме Томас обводит его большим кругом. Не моим, а одним из коллекции Морфана — длинным, похожим на искусственную вещицу, с выгравированной рукояткой, а на конце ее вмонтирован драгоценный камень. Большинство людей уверяет, что он намного красивее и гораздо ценнее, чем мой, но это все показуха. Томас может начертить им круг, но в этом и заключается его сила, чтобы обеспечить нам защиту. Если воспользоваться им без вмешательства Томаса, способности атаме сведутся лишь к тому, чтобы просто отрезать им хороший стейк.

Кармел стоит в центре круга, удерживая в руках горящую палочку, пропитанную фимиамом[26], и шепчет защитное заклинание, которому научил ее Томас. Он следует ее примеру, подхватывая шепот в двухударном ритме, и кажется, будто звук мчится по кругу. Я опускаю фонарь в круг, поближе к краю. Песнопение останавливается, и Томас кивает нам присесть.

Земля холодная, но, по крайней мере, сухая. Томас опускается на колени и напротив себя кладет на почву саамский бубен. Он также взял с собой куриную ножку. В сущности, она похожа на обыкновенную куриную ножку с крупным белым цветком алтеи лекарственной, расположенной на конце. В условиях плохой видимости вряд ли можно рассмотреть цветной рисунок, пересекающий растянутую кожу бубна. Когда мы возвращались от Рикки, он был у меня на руках, поэтому я успел рассмотреть, что бубен был покрыт выцветшим красновато-контурным изображением, описывающим примитивную картинку сцены охоты.

— Он выглядит таким древним, — комментирует Кармел. — Как вы думаете, из чего он сделан? — она самодовольно улыбается мне. — Может, из кожи динозавра?

Я смеюсь, но Томас прочищает горло.

— Ритуал довольно прост, — сообщает он, — и в то же время действенный. Нам не следует приступать к нему, находясь в таком хорошем расположении духа, — он очищает атаме от грязи, протирая его спиртом, и я уже знаю, что он возьмет на себя весь труд. Он оказался прав, когда упоминал, что нам понадобится кровь, и намерен воспользоваться своим атаме, чтобы взять ее у меня.

— Поскольку вы такие любопытные, знайте, у Морфана есть подозрения, что этот бубен сделан из человеческой кожи.

Кармел ловит ртом воздух.

— Это не жертва убийства или что-то в этом роде, — продолжает он. — Но, скорее всего, она принадлежала последнему шаману племени. Конечно, Морфан не знает наверняка, но считает, что самые лучшие бубны изготавливали именно из человеческой кожи, даже Рикка не связывалась с второсортным продуктом. Возможно, эта традиция передавалась в ее семье поколениями.

Он встревожено рассказывает, не замечая, как Кармел часто глотает и не перестает смотреть на бубен. Я знаю, о чем она думает. В ее глазах теперь он выглядит совершенно иначе, чем несколько секунд назад. Его могли сделать из человеческой грудной клетки, которая сейчас высушенной лежит перед нами.

— Что именно произойдет, если мы приступим к задуманному? — интересуется Кармел.

— Не знаю, — отвечает Томас. — Если нам повезет, мы сможем услышать ее голос. Несколько расплывчатых слов могут вызвать туман или дым. Также появится ветер. Я знаю наверняка, что все начнется тогда, когда я уйду в транс. Что произойдет дальше, без понятия, и, если что-то пойдет не так, я не в силах буду это остановить.

Даже в рассеянном свете фонаря я вижу, как на щеках Кармел сходит краска.

— Ну, просто чудесно. И что же прикажешь нам делать, если что-то пойдет не так?

— Только без паники, — нервно улыбается Томас.

Он бросает ей одну блестящую вещицу. Когда она разжимает кулак, то видит перед собой зажигалку Зиппо.

— Это сложно объяснить. Бубен — как инструмент, к которому нужно найти верный подход. Морфан говорит, что нужно только задать точный ритм, это как настроить по радио правильную чистоту. Как только мне это удастся, я кровью проложу канал к вратам. Кровью, принадлежащей охотнику. Кровью Каса. Ты должна пролить ее этим атаме, который мы поместим в центр круга.

— Что значит «я должна»? — спрашивает Кармел.

— Ну, он не может сделать это самостоятельно, а я буду в трансе, — отвечает Томас, словно сообщая очевидные факты.

— Ты справишься, — обращаюсь я к Кармел. — Просто думай о том, как в ту встречу я поставил тебя в неловкое положение. Ты ведь умрешь, если не нанесешь мне ответный удар.

Она не выглядит удовлетворенной ответом, но, когда Томас протягивает ей свой нож, принимает его.

— Когда? — спрашивает она.

Томас криво усмехается.

— Я скорее надеюсь, что ты сама это поймешь.

Он немного улыбается мне. Это первый признак узнавания «нашего» Томаса, который мы видим, с тех пор как сюда попали. Обычно, когда с заклинанием покончено, на этом его работа заканчивается, но сейчас мне приходит в голову, что он понятия не имеет, на что, собственно, подписывается.

— Это опасно? Для тебя, я имею в виду? — спрашиваю его.

Он пожимает плечами и машет рукой.

— Не волнуйся об этом. Нам нужно обо всем узнать, разве нет? Прежде чем тебя настигнет поползень. Так что давайте приступим. Кармел, — говорит он, смотря на нее, — если что-то не получится, тебе следует сжечь кровь Каса, которая будет капать по атаме. Просто возьмешь его и обожжешь лезвие. Хорошо?

— Почему это должна делать я? А не Кас?

— По той же причине, почему ты должна его порезать, потому что технически ты не участвуешь в ритуале. Когда все начнется, я понятия не имею, что произойдет со мной и Касом.

Кармел дрожит, несмотря на то, что на улице не холодно. На ее языке вертятся слова сомнения, поэтому прежде, чем что-либо ответить, я достаю атаме с заднего кармана, вытаскиваю из ножен и опускаю на землю.

— Это радиомаяк, как и сказала Рикка, — объясняет Томас. — Надеюсь, Анна выйдет на его сигнал.

Он тянется к своей сумке и достает небольшую горстку ароматических палочек, которые затем протягивает Кармел, чтобы та их зажгла, а после этого тушит их, прежде чем поместить в землю и придавить рыхленной землей. Я насчитал всего семь штук. Ароматный дым сворачивается в светло-серые спирали. Он переводит дыхание.

— Еще одно, — заявляет он, подхватывая куриную ножку. — Не выходите из круга, пока все не закончится.

На его лице появляется выражение типа «вряд ли что-то получится», поэтому мне хочется сказать ему, чтобы был осторожен, но чувствую, что мое собственное лицо почти парализовано. Простое мигание для меня — уже проблема.

Он протягивает запястье и начинает бить в бубен; звук кажется низким и приглушенным. Качество звучания тяжелое, отдающее эхом, и, хотя я почти уверен, что у Томаса нет барабанного опыта, каждый удар будто хорошо спланирован. Он звучит так, словно Томас пишет и отсылает послание. Даже когда меняет темп и направление удара. Время тем временем проходит. Точно не знаю, сколько. Возможно, тридцать секунд, а может, десять минут. Звуки бубна обнажают мои чувства. От ладана воздух кажется густым, и от этого неясные чувства бесцельно витают вокруг моей головы. Я пристально смотрю на Кармел. Она быстро моргает, по лбу стекают несколько капель пота, но в остальном выглядит неплохо.

Томас медленно и неглубоко дышит. Словно это часть его ритма. Удары останавливаются, а затем возобновляются. Один удар. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Затем они становятся сильнее, в то же время ускоряются и звучат на порядок ниже. Туда-сюда клубится дым ладана. Это все же начинает происходить. Ему удается-таки отыскать нужный путь.

— Кармел, — шепчу я, удерживая руку над атаме, который перед этим лежал на земле. Она хватает меня за запястье и подносит нож Томаса к моей ладони.

— Кас, — говорит она, тряся рукой.

— Ну, давай же, все хорошо, — отвечаю, а она тем временем тяжело глотает и закусывает губу. Сначала с вялым давлением лезвие пересекает мягкие ткани моей ладони, но затем возникает короткая, жгучая боль. Кровь струится по атаме, расползаясь по лезвию. Она почти шипит, а может, так все и есть. Что-то меняется в воздухе; оно вьется вокруг нас, словно змея, а визг ветра в ушах перекрикивает звуки бубна, только откуда бы ему здесь взяться. Клубы дыма ладана рассеиваются. Они исчезают, взимаясь столбом вверх.

— Так должно быть? — спрашивает Кармел.

— Не волнуйся. Все хорошо, — отвечаю я, но понятия не имею, о чем вообще говорю. Чтобы здесь ни происходило, все пока получается, а возможно, и нет. Слишком медленно, но идет по плану. Все, что происходит сейчас в круге, кажется, пытается вырваться из этой клетки. Воздух становится густым, почти вязким, и я начинаю жалеть, что в небе нет луны, потому что здесь долбаная темнота. Лучше пусть фонарь остается включенным.

С руки на атаме все еще стекает кровь. Я не знаю, сколько ее уже вытекло. Думаю, не так много, но мои мозги сейчас взяли перерыв. Я с трудом смотрю сквозь дымку, но не помню, когда все началось, или не могу понять, как образовалось так много дыма от каких-то семи палочек. Кармел что-то говорит, но я не прислушиваюсь, даже когда она начинает кричать. Кажется, даже атаме пульсирует. Вид его, покрытого моей кровью, странный, почти деформированный. Моя кровь на лезвии и внутри него. Звуки бубна продолжают звучать в такт дыханию Томаса… или, возможно, моему дыханию, моему собственному сердцебиению, отдающемуся в ушах.

Тошнота подступает к горлу. Прежде, чем все закончится или Кармел запаникует и покинет круг, мне нужно кое-что сделать. Моя рука рывком тянется к бубну и прижимает туго натянутую кожу. Понятия не имею, почему так поступаю. Просто следую странному порыву импульса. Прикосновения оставляют за собой мокрые красные отпечатки. На мгновение они становятся отчетливо яркими, родоплеменными, а затем они растворяются на поверхности бубна, как будто бы их там вовсе не было.

— Томас, чувак, не знаю, насколько хватит моих сил еще, — шепчу я. Через дымку я едва ли могу разглядеть блеск от его очков. Он не слышит меня.

Воздух рассекает взбешенный и грубый крик девушки, и он точно не принадлежал Кармел. Словно от режущего мяса, рев звенит в моих ушах, и, даже прежде чем увидеть первые появляющиеся черные пряди извивающихся волос, понимаю, что Томасу удалось сделать это. Через удары он нашел путь к Анне.

Когда все только начиналось, я старался не думать наперед и ничего конкретного не ожидать. Оказывается, было необязательно так думать. Я никогда не мог себе представить того, кто сейчас появляется передо мной. Анна буквально вырастает в кругу, когда бубен Томаса вырвал ее из другого измерения. Она пробивает воздух между нами, словно сверхзвуковой хлопок, и налетает на какую-то невидимую поверхность на расстоянии трех футов от земли. Она не похожа на тихую девушку в белом, которую он призвал, а больше — на чудовищную и красивую богиню с черными венами в насыщенном красном. Темные волосы позади вьются черным облаком, и от этого вида у меня кружится голова. Она стоит прямо передо мной, с красными прядями, и на секунду я не могу вспомнить, почему или что должен сказать. Кровь каплями стекает с платья, так и не добираясь до земли, потому что на самом деле ее здесь нет. Мы смотрим друг на друга, словно через открытое окно.

— Анна, — шепчу я.

На мгновение она обнажает зубы, а ее маслянисто-черные глаза расширяются, но вместо ответа она трясет головой и сжимает их сильнее. Она бьет кулаком о невидимую поверхность.

— Анна, — в этот раз мой голос звучит сильнее.

— Тебя здесь нет, — отвечает она, вглядываясь вниз и направляя поток слов мне в область груди, оставляя мою душу открытой и податливой для разговора. Она слышит меня, а это что-то да значит.

— Тебя тоже здесь нет, — вторю ей в ответ.

Всего лишь один ее вид имеет для меня огромное значение. Я ничего из этого не забыл, но, увидев ее снова, просто потерял голову. Она низко наклонилась, принимая оборонительную позицию, словно шипящая кошка.

— Ты просто плод моего воображения, — возражает она.

Она говорит точно так же, как и я. Затем я перевожу взгляд на Томаса, который продолжает бить в бубен с умеренным дыханием. Темные пятна пота расползлись вокруг воротника его футболки; от усилий ручейки стекают и по лицу. Возможно, у нас не так уж много времени.

— Это то, что я подумал, — говорю я, — когда впервые увидел тебя в своем доме. Это то, что я пытался внушить себе, когда ты залезла в печь или выбросилась в окно.

Кажется, лицо Анны подергивается от осторожной надежды. Мне сложно говорить и одновременно читать ее эмоции, вглядываясь в лицо через темные вены.

— Это была действительно ты?

— Я не выбрасывалась, — бормочет она, обращаясь ни к кому в частности. — Меня туда бросили. Вниз, на камни. Затем потащили. Потащили внутрь, чтобы сжечь, — она вздрагивает, возможно, от воспоминаний, и я неосознанно тоже. Мне нужно прояснить ситуацию.

— Девушка, на которую я сейчас смотрю, это ты? — времени в обрез, а я не знаю, что спросить. Она выглядит растерянной. Была ли то она в действительности? Просила ли она о моей помощи?

— Ты меня видишь? — спрашивает она, и, перед тем как ответить, темная богиня растворяется. Темные вены сходят с ее бледного лица, а волосы успокаиваются и приобретают коричневый цвет, свисая вдоль плеч.

Когда она отталкивается назад на колени, я замечаю знакомые мятые складки белого платья, окутывающие ее ноги. На них — черные прожилки пятен. Ее руки покоятся на коленях, а эти глаза, эти темные жестокие глаза, все еще смотрят неуверенно. Они мерцают, вспыхивая и затухая.

— Я не вижу тебя. Сплошная темнота, — сожаление проносится и затихает в ее словах.

Даже не знаю, что на это ответить. На ее костяшках пальцев видны свежие затянувшиеся раны, а руки покрыты фиолетовыми синяками. Узкие шрамы пересекают ее плечи. Такого не может быть в принципе.

— Почему я тебя не вижу?

— Не знаю, — быстро отвечаю я. Дым клубится между нами, и я с облегчением отворачиваюсь, чтобы проморгаться. Я чувствую удушье в задней части горла. — Это всего лишь окно, которое удалось открыть Томасу, — продолжаю я.

Это все неправильно. Где бы она ни находилась, это не означает, что она сейчас именно здесь. И шрамы на ее руках. Синяки.

— Что с тобой случилось? Где ты получила так много шрамов?

Она осматривает себя с каким-то удивлением, будто не понимая, что они там есть.

— Я знала, что ты в безопасности, — тихо отвечает она. — Когда мы попали в другой мир, я знала это, — она улыбается, но, в действительности, это не то, что она ощущает. У нас нет на это времени.

Я тяжело глотаю.

— Где ты находишься?

Ее волосы скрывают щеки, когда она смотрит в никуда. Я даже не уверен, действительно ли она верит в нашу беседу.

— В аду, — шепчет она, словно это нечто само собой разумеющееся. — Я в аду.

Нет. Нет, это не то место, которое ей уготовано. Это не то, куда она должна была отправиться. Она должна была просто уйти с миром. Она была… я останавливаюсь, ибо, что я, нахрен, знаю об этом? Эта информация не повлияет на мое решение. Это то, чего я хотел и во что пытался верить.

— Ты просила о моей помощи, так? Вот почему ты показывалась мне?

Она качает головой.

— Нет. Я не думала, что ты действительно сможешь меня увидеть. Даже не предполагала, что это было реальностью. Я просто тебя представляла. Так было легче всего, если я хотела увидеть твое лицо, — она снова трясет головой. — Извини. Я не хочу, чтобы ты меня видел.

Вдоль изгиба ее плеча я замечаю сморщенный, порядком исцеленный порез. Это неправильно. Я не знаю, кто или что решает, но я не оставлю все как есть. Нельзя с этим мириться.

— Анна, послушай. Я собираюсь вернуть тебя назад. Собираюсь найти путь вернуть тебя. Ты понимаешь?

Ее голова дергается вправо, и она напряженно замирает, словно хищное животное, укрывающееся от волка. Я инстинктивно продолжаю безмолвствовать и наблюдать, как быстро поднимается и опускается ее грудная клетка. Через несколько долгих секунд она расслабляется.

— Тебе следует уйти, — отвечает она. — Он найдет меня здесь и услышит тебя.

— Кто? — спрашиваю я. — Кто найдет тебя?

— Он всегда находит меня, — продолжает она, словно не слыша моего вопроса, — а затем сжигает. Режет. Убивает. Здесь я не могу с ним сражаться. Не могу победить его, — черные завитки волос начинают проступать через коричневые. Ее голос отдаляется. Теперь она держится здесь лишь на честном слове.

— Ты можешь победить его, — шепчу я.

— Это его мир. А значит, его правила, — наклонившись вперед, отвечает она никому конкретно. Кровь начинает просачиваться сквозь белую ткань, а ее волосы — закручиваться и приобретать черный цвет.

О чем я, черт возьми, думал, когда затевал все это? В миллион раз хуже видеть ее, стоящую перед собой и одновременно находящуюся за тридевять земель отсюда. Я крепко сжимаю руки в кулаки, прогоняя желание до неё дотянуться. Энергия, бурлящая в дымовой завесе между нами, имеет силу в сто тысяч вольт. Поэтому она действительно находится от меня слишком далеко, чтобы иметь возможность просто прикоснуться. Все дело в магии. С помощью бубна, сделанного из человеческой кожи, иллюзия приобретает смысл, а моя кровь все продолжает стекать по лезвию атаме. Где-то справа от меня раздается голос Кармел, но я не слышу ее, и в целом, очень сложно что-то разглядеть в такой дымке.

Под Анной вздрагивает земля. Она удерживается руками и пригибается, когда откуда-то неподалеку раздается рев. Этот звук нечеловеческий, эхом отлетающий от миллиона стен. От струящегося пота у меня пощипывает спину, а ноги двигаются сами по себе; ее страх доводит меня до того, что я почти падаю на ноги.

— Анна, скажи, как мне тебя найти. Ты знаешь?

Она руками закрывает уши и туда-сюда качает головой. Не могу сказать, тоньше или шире становится между нами коридор; мимо меня проплывает неприятный запах гнили и влажных булыжников. Окно не может просто так закрыться. Я собираюсь расширить его, даже если при этом и обожгусь. Мне плевать на это. Когда она пожертвовала собой ради нас, когда она утащила его за собой…

И вдруг я понимаю, кто может там находиться рядом с ней.

— Это он, да? — кричу я. — Чародей? Ты в его ловушке?

Она резко и неубедительно трясет головой.

— Анна! Не лги мне! — я останавливаюсь. Не имеет значения, что она ответит. Я просто знаю это. Что-то в моей груди скручивается, словно змея. Ее шрамы. И то, как она приседает, как избитая собака. Он крошит ей кости. Убийца. Убийца.

Мои глаза пылают. Дымовая завеса уплотняется; я могу почти ощущать ее своими щеками. Где-то все еще стучит бубен, его звук становится все громче и громче, но я все равно не могу определить, то ли он доносится справа, то ли слева, то ли позади. Я поднялся, не осознавая этого.

— Я иду за тобой, — перекрикиваю я звучание бубна. — И за ним! Только скажи, как это сделать. Как мне попасть туда?

Она сжимается от страха. Невозможно сказать, с каких сторон налетают ветер, дымовая завеса и крики.

Я понижаю голос.

— Анна. Что ты хочешь, чтобы я сделал?

На секунду мне кажется, что она откажется от моей помощи. Она вздрагивает, глубоко вдыхает и с каждым выдохом проглатывает готовые сорваться с уст слова, но затем смотрит на меня, прямо на меня, в мои глаза, и мне становится побоку все, что она раньше там говорила. Она видит меня. Я уверен в этом.

— Кассио, — шепчет она, — вытащи меня отсюда.

Глава 11

Что я знаю точно, когда прихожу в себя, так это то, что Кармел залепляет мне пощечины. Затем появляется настоящая боль. Голова вполне могла треснуть на три или четыре части; она раскалывается, и это плохо. Кровь залила рот, растекаясь по языку. На вкус она как старые монеты, а тело, пребывая в легком оцепенении, говорит о том, что совсем недавно я пролетел по воздуху и жестко приземлился. Мой мир окрасился болью и тусклым желтым светом. Поблизости раздаются знакомые голоса. Кармел и Томас.

— Что случилось? — спрашиваю я. — Где Анна?

Несколько раз моргнув, я все же рассеиваю дымку перед глазами. Фонарь светит желтым светом. Кармел на коленях сидит возле меня с запачканным лицом и стекающей тонкой струей крови с носа. Томас находится рядом с ней. Он выглядит ошеломленным и, словно околачивался здесь все время без дела, с, безусловно, мокрой от пота футболкой, но никакой крови на нем нет.

— Я не знала, что еще можно сделать, — отвечает Кармел. — Ты собирался пройти этот коридор и не отвечал мне. Не думаю, что даже слышал меня.

— Я не мог, — отвечаю, заставляя себя приподняться на локтях и стараясь при этом не слишком мотать головой. — Заклинание было слишком сильным. Дымовая завеса и бубен… Томас, с тобой все в порядке? — он кивает и жестом показывает, что все ОК. — Я пытался пройти коридор? Из-за этого произошел взрыв?

— Нет, — отвечает Кармел. — Я схватила атаме и опалила твою кровь на нем, как и велел мне Томас. Я не знала, что все будет так… не знала, что оно взорвется, словно гребаный блок С-4[27].

— Я тоже не знал, — бурчит Томас. — Поэтому никогда бы об этом не попросил тебя, — он прижимает руку к ее щеке, и она на секунду позволяет ей там задержаться, перед тем как убрать.

— Я думала, ты собирался пройти туннель и добраться до другого края, — говорит она.

Что-то давит на мою ладонь: это атаме. Томас и Кармел берут меня за руки и помогают встать на ноги.

— Я не знала, как еще поступить в такой ситуации.

— Ты все сделала правильно, — говорит ей Томас. — Если бы он все-таки попытался это сделать, то, вероятно, его вывернуло бы наизнанку. Это был всего лишь коридор. Не дверь. Или врата.

Я посмотрел назад на груду мусора, когда-то считавшуюся викторианским домом Анны. Земля возле круга выглядела намного темнее, чем остальная, а ветра, кружившиеся здесь, образовывая вихри, наметали песок, формируясь в пустынные дюны. Место, где я приземлился, находилось в десяти футах от того, где сейчас я сидел.

— Вы видели двери? — громко спрашиваю я. — Врата?

Томас потрясенно смотрит на меня. На дрожащих ногах он ходил вокруг того, что осталось от круга, поднимая разбросанные вещи: бубен, куриную ножку, декоративный атаме.

— О чем ты говоришь? — оба спрашивают они.

Кажется, мои мозги превратились в яичницу, а спина, должно быть, вся в синяках, и похожая на батут для гиппопотама, но я отчетливо помню все, что со мной произошло. Я помню, что сказала Анна, и как она выглядела.

— Я говорю о вратах, — снова продолжаю я. — Достаточно большие, чтобы пройти сквозь них. Я говорю о том, чтобы открыть их и вернуть ее назад.

Я слушал несколько минут, пока они брюзжали слюной и утверждали, что это невозможно. Что-то типа «не для того мы затевали провести этот ритуал». Затем доказывают, что таким образом я собираюсь покончить с собой. Возможно, они правы. Скорее всего, это так. Но это не имеет значения.

— Послушайте меня, — осторожно начинаю я, очищая джинсы и опуская атаме в ножны. — Анна не может там больше оставаться.

— Кас, — говорит Кармел, — никуда от этого не денешься. Это сумасшествие.

— Ты видела ее, не так ли? — спрашиваю я, и они обмениваются виноватыми взглядами.

— Кас, ты же рассчитывал на такой исход. Она, — глотает Кармел, — много людей убила.

Когда я поворачиваюсь к ней, Томас на полшага втискивается между нами.

— Но она спасла нас, — возражает он Кармел.

— Я знаю, — отвечает та.

— Они там вдвоем. Чародей тоже. Ублюдок, который убил моего отца. Я не позволю ему вечность кормиться ею.

Я с такой силой сжимаю рукоятку атаме, что хрустят костяшки пальцев.

— Я пройду через врата и засуну ему это так глубоко в глотку, чтобы он подавился.

Когда я произношу последние слова, они оба переводят дыхание. Я смотрю на них, избытых и потрепанных, как пара старых ботинок. Но они смелые; надо отдать должное, они были намного храбрее, чем я от них ожидал.

— Если мне придется в одиночку с этим справляться, то я пойму. Но я все равно вытащу ее оттуда.

Когда я уже на полпути к машине, начинают сыпаться аргументы. Я слышу фразы типа «суицидная миссия» и «обреченные поиски», оба принадлежащие Кармел. Затем я отъезжаю настолько далеко, что перестаю слышать их голоса.

* * *

Правду говорят, что чем больше знаешь, тем меньше понимаешь. Мне есть к чему стремиться: больше знать, изучать и делать. И вот сейчас я знаю, что Анна в аду. Нужно обязательно найти способ вытащить ее оттуда. Сидя за столом на кухне, я тыкаю вилкой в грибной омлет, приготовленный матерью, что вызывает такое ощущение, словно меня зарядили в пушку. Еще так много нужно сделать. Так какого хрена я здесь делаю, накалывая сырный яйцевой мешок?

— Тост хочешь?

— Не очень.

— Что с тобой? — мама садится в банном халате, потертом по краям.

Прошлой ночью к ее волосам опять добавилось немного седины, когда я пришел с ушибленным черепом. Она бодрствовала все время, пока я спал, и будила меня каждые полтора часа, что убедиться, что у меня нет сотрясения мозга и я не умер. Прошлой ночью она не задавала вопросы. Кажется, увидев меня живым, она вздохнула с облегчением, и, возможно, часть ее не хотела все знать.

— Бубен нас не подвел, — тихо сообщаю. — Я видел Анну. Она в аду.

Моргая, ее глаза загораются и тухнут.

— В аду? — переспрашивает она. — С огнем и серой? Мелкий красноватый парень с большущими вилами и заостренным хвостом?

— Тебе смешно?

— Конечно же, нет, — отвечает она. — Я просто никогда не думала, что такое вообще возможно, — она больше не знает, что еще сказать.

— Для справки, никакого заостренного хвоста я там не видел. А вот она в аду. Или что-то в этом роде. Думаю, не имеет значения, ад это или нет.

Мама вздыхает.

— Полагаю, слишком много десятилетий подряд совершались убийства, чтобы искупить их. Как по мне, это несправедливо, но… мы ничего не в силах изменить, дорогой.

Искупление. Это слово так сильно вспыхивает в сознании, что из глаз почти сыплются искры.

— Насколько я знаю, — отвечаю я, — это был один сплошной провал.

— Кас.

— И я вытащу ее оттуда.

Мама опускает взгляд на тарелку.

— Ты же знаешь, что это невозможно. Знаешь же, что не сможешь ей помочь.

— Думаю, смогу. Мы с друзьями уже открыли проход между нашим миром и адом, и я готов побиться об заклад, что мы откроем эту дверь.

Воцаряется затяжная, еле сдерживающая тишина.

— Невозможно, ибо это решение может погубить тебя.

Я пытаюсь напомнить себе, что она моя мать и это ее прямая обязанность напоминать мне, что все мною задуманное невозможно выполнить, поэтому я в какой-то степени просто киваю в ответ. Но она видит меня насквозь, поэтому вспыхивает от раздражения. На одном дыхании она угрожает выкинуть мою задницу из Тандер-Бей, увезти подальше от Томаса и его ведьмаковских штучек. Она даже обещает отобрать у меня атаме и послать его Гидеону.

— Ты не слушаешь? Когда я или Гидеон тебе что-то говорим, ты вообще прислушиваешься? — ее губы сжаты в тонкую линию. — Я ненавижу то, что случилось с Анной. Это несправедливо. Возможно, это самая худшая несправедливость, о которой я когда-либо слышала. Но ты не будешь этого делать, Кас. Определенно.

— Нет, буду, — огрызаюсь я. — И это не только ради нее, а и ради него тоже. Ублюдка, который убил моего отца. Он тоже там. Поэтому я пойду за ним и прикончу его снова. Я буду убивать его тысячу раз, пока все не закончится.

Она начинает плакать, да и я сам близок к этому.

— Ты не видела ее, мам.

Она должна понять меня. Я не могу сидеть за столом и стараться есть яйца, зная, что она в ловушке. Это единственное, что я должен сделать, но понятия не имею, с чего собственно начинать.

Я люблю ее, почти срывается из моих губ. Как бы ты поступила, если бы на ее месте был отец? Едва ли произношу я. Но я выжат как лимон и знаю, что, вытирая слезы со щек, она думает о цене, которую предстоит заплатить. Я не могу больше думать об этом. Мне чертовски жаль, но не могу. И даже не ради нее. Не тогда, когда я должен придумать план.

Вилка опускается на тарелку. С едой покончено. Со школой тоже. Прошло только четыре дня, а большинство учеников уже устраивают пропагандистские митинги. В прошлый четверг я сдал последний тест и получил отметку «хорошо». Не похоже, что меня исключат из школы.

* * *

Вероятно, черному лабрадору не следует проглатывать печенье с арахисовым маслом, а также не стоит поить его молоком. Но они уверены, что ему это нравится. Стелла кладет голову мне на колени, переместив большую часть своего туловища на бордовую подушку, покоившуюся на диване, где сижу я. Ее суженные щенячьи глаза, моргая, переводят взгляд от моего лица на стакан молока, поэтому я наклоняю его так, чтобы ее большой розовый язык приступил к делу. Когда она закончила пить, благодарственно утыкается в мою ладонь.

— Всегда пожалуйста, — говорю, почесывая ее. В любом случае, я не хотел есть. Я пришел в магазин сразу же после своего несостоявшегося завтрака, чтобы увидеться с Морфаном. Видимо, большую часть ночи они с Томасом просидели, обсуждая ритуал, поэтому сейчас перед глазами маячит это задумчивое, сочувствующее выражение, скрывающееся за очками, которое вынудило меня тотчас плюхнуться на этот диван, при этом организовав мне полдник. И почему люди продолжают свои попытки накормить меня?

— Вот, выпей это, — проговаривает Морфан, появляясь из ниоткуда. Он наполняет чем-то кружку, и эта смесь трав бьёт ароматом мне в лицо, поэтому я отшатываюсь.

— Что это?

— Корень ангелики, восстанавливающая настойка. С небольшим количеством чертополоха. После того, как прошлой весной Чародей причинил вред твоей печени, ты должен хорошенько о ней заботиться.

Я скептически осматриваю микстуру. Она горячая и пахнет так, словно сварена с отстоянной воды.

— Это безопасно пить?

— Если только не забеременеешь, — фыркает тот. — Я позвал Томаса. Он уже в дороге. Он пошел сегодня в школу, предполагая, что ты будешь там. Тот еще медиум, а?

Мы типа вместе с ним улыбаемся и проговариваем, копируя Томаса «у меня получается это только иногда». Затем я нерешительно делаю глоток. На вкус она хуже, чем пахнет, горче и почему-то солонее.

— Отвратительно.

— Ну, молоко должно было смягчить твой желудок, а печенье — изменить вкус, но ты все предпочел отдать собаке, идиот.

Он хлопает по заду Стеллы, поэтому та неуклюже спрыгивает с дивана.

— Послушай, парень, — говорит Морфан, и от его могильного тона я прекращаю потягивать настойку. — Томас рассказал мне, что ты собирался сделать. Не думаю, что должен тебе напоминать, что такие попытки приведут тебя только к гибели.

Я вглядываюсь в красно-зеленую жидкость. Умное замечание, готовое сорваться с моего языка, наподобие того, что его настойка меня быстрее погубит, но я все же тяжело проглатываю слова, хотя и трудно сдерживаться.

— Но, — вздыхает он, — я также не собираюсь переубеждать тебя, что у тебя нет ни единого шанса. Ты владеешь атрибутом, сила которого волнами исходит от тебя, о котором раньше я никогда не слышал. Они распространяются не только от ближайшего рюкзака, — он пальцем указывает на сумку, лежащую рядом со мной на диване.

Затем садится на подлокотник кресла напротив, ощупывая рукой бороду. Независимо оттого, что он скажет, мне будет нелегко.

— Томас намерен пойти с тобой, — продолжает он. — Я бы не смог его остановить, даже если бы и попытался.

— Я не позволю, чтобы с ним что-нибудь случилось, Морфан.

— Ты не сможешь сдержать это обещание, — строго отвечает он. — Ты думаешь, что с другой стороны коридора ты сразу же столкнешься лицом к лицу с силами? С тем мрачным и с дредами чуваком, который мечтает переварить тебя как еду? Должно быть, ты везунчик.

Я заглатываю зелье. Он же вновь заводит шарманку о буре. То, что он чувствует, добирается до меня, притягивает, запутывает, что бы он ни говорил, черт возьми, в своей неясной бесполезной привычке.

— Но ты не собираешься меня останавливать, — сообщаю я.

— Не знаю, поможет ли мне такое решение. Возможно, ты должен через это пройти. Оказаться на другой стороне, а затем посмотреть через окно, словно вырванный из другого мира ночной шарик.

Он потирает бороду, оставляя на ней пробелы.

— Слушай. Я тоже не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Но если моему внуку причинят вред или что-то похуже… — он смотрит мне прямо в глаза, — ты станешь для меня врагом. Ты понимаешь это?

За эти месяцы Морфан стал мне почти что дедом. Стать его врагом — последнее, чего бы я хотел.

— Да.

Он хватает меня, обвивая руку, словно змея, и удерживает так некоторое время. Прежде, чем за четверть секунды короткий импульс энергии взбудоражит мою кровь под кожей, я замечаю кольцо: малый круг вырезанного черепа. Я никогда прежде не видел его на нем, но я узнаю его и понимаю, что это может значить. А именно: я не просто приобрету врага в лице Морфана, но и вуду как такового.

— Будь уверен, что справишься, — отвечает он, отходя.

Как бы то ни было, это пронзает меня и заставляет не только на лбу выступить пот. Даже на ладонях.

Дверь магазина бряцает и Стелла рысью пускается навстречу Томасу, клацая когтями по полу. Когда он появляется, напряжение спадает, и мы с Морфаном глубоко вздыхаем. Я надеюсь, прямо сейчас Томас не использует свое умение, что он не особо наблюдательный, чтобы спросить, почему мы выглядим такими встревоженными и смущенными.

— Сегодня без Кармел? — спрашиваю я.

— У нее заболела голова, поэтому осталась дома, — отвечает он. — Как ты себя чувствуешь?

— Словно меня подбросили на двенадцать футов в воздух, и я приземлился с ожогами второй степени. А ты?

— Чувствую себя утомленным и вялым, как тряпка. Плюс ко всему, кажется, я забыл буквы алфавита. Если бы я не попросился уйти, то миссис Снайдер в любом случае отправила бы меня домой. Сказала, что я выгляжу бледным, и подумала, что у меня, возможно, инфекционный мононуклеоз[28], - он широко улыбается.

Я вторю ему в ответ, и воцаряется тишина. Она кажется странной, с витающей в воздухе напряженностью, и отчасти это хорошо. Было бы неплохо, задержись такой момент на некоторое время, что заставило бы нас замереть на месте и не нестись куда попало. Потому что в следующий момент, что мы ни скажем, окунет нас в кое-что опасное, и я не думаю, что каждый из нас действительно в курсе, к чему это приведет.

— Стало быть, я так понимаю, ты действительно собираешься попытать счастья, — продолжает он.

Лучше бы его голос не звучал в таком неуверенном, скептическом тоне. Возможно, поиски обречены с самого начала, но нет никаких причин приукрашивать, таким образом, истину.

— Полагаю, что это так.

Он криво усмехается.

— Помощь нужна?

Томас. Он мой лучший друг, но иногда продолжает вести себя, словно он мой хвостик. Конечно, мне нужна его помощь. Более того: я желаю ее.

— Ты не должен так говорить, — заявляю я.

— Но я хочу помочь, — отвечает тот. — Ты хоть имеешь представление, с чего начинать?

Я провожу рукой по волосам.

— Не совсем. Меня что-то побуждает к движению, словно это где-то тикающие часы, которые едва ли слышу.

Томас пожимает плечами.

— Все возможно. Образно говоря. Чем дольше Анна будет там оставаться, тем тяжелее ей будет перейти черту и оказаться в другом месте. Возможно, она погрязнет там. Конечно, это только мое предположение.

Предположение. Честно говоря, ничем не подкрепленные догадки о наихудшем варианте развития событий не то, о чем я хочу сейчас слышать.

— Давай просто понадеемся, что то были ненастоящие часы, — говорю я. — Томас, она пробыла там очень долгое время. Одна секунда для нее длится слишком долго после всего, что она для нас сделала.

Мысли о том, как она расправлялась со всеми беглецами в своем подвале, — все подростки, оказавшиеся не в том месте и странники, застрявшие в ее паутине — бередит мои раны. Другие могут судить судьбу Анны как надлежащее наказание. Возможно, большинство людей. Но только не я. Когда она умерла, проклятье связало руки Анны. Каждая из ее жертв стала орудием проклятия, а не девушки. С этим не поспоришь. Я уверен, что ни один из людей, которых она разорвала на части, вероятно, не сказал бы того же.

— Кас, мы не можем вот так все оставить, — сообщает Томас, и я соглашаюсь с ним.

А также нам нельзя топтаться на одном месте.

Глава 12

Морфан пишет объяснительную записку для Томаса в школу, прося о том, чтобы его освободили от последних учебных дней, и заявляя, что у него тяжелая форма мононуклеоза. Каждую проведенную минуту мы бодрствовали, сосредоточено изучая книги — старые, пахнущие плесенью тома, которые были переведены из более старых, таких же заплесневелых томов. Мне нравилось себя хоть чем-то занимать, так я чувствовал, что мы не сидим на одном месте, но после трех дней минимального сна и жизни за счет сэндвичей и замороженной пиццы, нам практически нечем было похвастаться. Каждая книга представляет собой тупик, в которой до бесконечности можно искать связь с другой стороной мира, но так и не найти возможности просечь, не говоря уже о том, чтобы просто вернуть что-то взамен. Я обзвонил всех, кто мог располагать хоть какой-то информацией, но получил фигу с маслом.

Мы сидим за кухонным столом Томаса и Морфана в окружении бесполезных книг, пока Морфан добавляет картофель в тушеную говядину, которая медленно клокочет на плите. За окном птицы перелетают с дерева на дерево, а несколько крупных белок сражаются за владения кормушки. Я не видел Анну с той самой ночи, когда нам удалось установить с ней связь. Не знаю, почему так. Я убеждаю сам себя, что она просто боится за меня, поэтому отказывается рассказать, как к ней добраться, и чтобы я намеренно держался от этого подальше. Это славное заблуждение. Возможно, где-то и правдивое.

— Что-то слышно от Кармел в последнее время? — спрашиваю Томаса.

— Да. Она говорит, что мы не пропустили многого в школе. В основном, это куча идущих друг за другом собраний и дружественных кружков.

Я фыркаю. Помню, как думал о тех же вещах. Томас не кажется обеспокоенным, поэтому мне интересно, почему Кармел не позвонила мне. Нам не следовало так долго оставлять ее в покое. Должно быть, ритуал потряс ее.

— Почему она не пришла? — спрашиваю.

— Ты же знаешь, как она себя чувствует, — отвечает Томас, не поднимая глаз и продолжая читать книгу.

Я ручкой касаюсь открытой страницы книги, лежащей передо мной. В ней нет ничего полезного.

— Морфан, — заявляю я, — расскажи мне о зомби и как вудуисты и чародеи превращаются в мертвых.

В глаза мне бросается мерцательное движение: Томас взмахивает рукой и подносит ее к горлу, показывая, чтобы я замолчал.

— Что? — спрашиваю я. — Они возвращают людей с того света, так? Это обмен, если я вообще когда-либо слышал об этом. Должно же быть хоть что-то, чем мы можем воспользоваться.

С громким резким стуком Морфан опускает ложку на столешницу. Он поворачивается ко мне со взбешенным взглядом на лице.

— Для профессионального убийцы призраков ты задаешь слишком много глуповато-чокнутых вопросов.

— Что?

Томас слегка подталкивает меня локтем.

— Морфан обижается, когда люди говорят, что вуду может вернуть их с того света. Знаешь, это своего рода стереотип такой.

— Это полная голливудская чушь, — ворчит Морфан. — Те «зомби» не что иное, как бедные, украденные души, которых усыпили, сожгли и раскопали. Впоследствии они шаркают и волочат ноги, потому что лекарство было отравленным и состояло из компонентов рыбы фугу, которое болезненно доводило их мозги до кипения.

Я суживаю глаза.

— Так что, никогда не было даже одного настоящего зомби? Да? Этим славится религия, — не следовало мне говорить последнюю часть речи.

Морфан тотчас выпучивает глаза от удивления и подбирает челюсть.

— Ни один настоящий вудуист никогда не пытался поднять зомби. Нельзя вдохнуть жизнь в того, кто уже умер, — он возвращается назад к своему тушеному мясу.

Думаю, на нашем разговоре можно поставить точку.

— Я ничего не придумываю, — ворчу я. — Не думаю, что этим людям известна другая сторона мира. Скорее всего, они просто рассказывали о контакте с призраками, все еще находящимися в ловушке, здесь, на этой плоскости.

— Почему ты не связался с Гидеоном? — спрашивает Томас. — Он единственный, кто знает все об атаме, так ведь? И, по словам Кармел, атаме действительно пульсировал в ту ночь, когда мы проводили ритуал. Вот почему она подумала, что ты собирался перейти ту границу. Она была уверена, что ты сможешь.

— Я много раз пытался связаться с Гидеоном, но что-то с ним не то. Он не перезванивает.

— Он в порядке?

— Думаю, да. По крайне мере, мне так кажется. Я уверен, что, если бы было наоборот, кто-то бы все равно разболтал и распространил эту новость.

В комнате воцаряется тишина. Морфан даже тихо перемешивает стряпню, при этом делая вид, что не слушает нас. Они оба хотели бы знать больше об атаме. Я уверен, что глубоко в душе Морфан умирает от желания узнать о нем. Но Гидеон мне все уже рассказал. Он сознался, что это всего лишь глупая загадка — В этом атаме заключается кровь твоих предков. Люди власти кровью своих воинов подавили духов — а остальное затерялось во времени. Сейчас я рассеянно вслух произношу эту загадку.

— Тетушка Рикка тоже об этом говорила, — тихо сообщает Томас, ни на чем конкретно не сосредоточенный, но в целом его взгляд все равно возвращается к атаме, спрятанному в моем рюкзаке.

Затем улыбается.

— О, Господи, мы — идиоты. Нож — это ведь дверь? Она раскачивается то вперед, то назад? Все так, как и сказала Рикка. Она действительно никогда не захлопнется, — его голос становится громче, а глаза выпучиваются через очки. — Вот почему ритуал с бубном не сопровождался обычным ветром или голосами, как это должно было быть в совершенстве! Вот почему нам удалось приоткрыть окно в ад Анны! Наверное, поэтому Анна смогла связаться с тобой оттуда в первую очередь! Порез атаме не отправил ее назад. А, наоборот, своей ногой она поистине приоткрыла дверь!

— Подожди, — говорю я.

Атаме — это лезвие из стали и с деревянной рукояткой, пропитанной маслом. Им нельзя совершить кражу и уйти незамеченным. Если только… у меня начинает раскалываться голова. Я не силен в этой метафизической фигне. Нож — это всего лишь нож и далеко не дверь.

— Ты пытаешься сказать, что я могу прорубать вход ножом?

— Я говорю, что нож — это и есть вход.

Он меня просто убивает.

— О чем ты? Я не могу с его помощью туда пробраться, а также вытащить оттуда Анну.

— Кас, ты размышляешь как тугодум, — объясняет Томас и улыбается Морфану, который, должен признаться, выглядит охренительно впечатленным своим внуком. — Помнишь, что сказала Рикка? Не знаю, почему я раньше не додумался до этого. Не подумал о ноже. О его форме, чем и является атаме по своей сути. Он не просто нож. Это дверь, замаскированная под нож.

— Ты сбиваешь меня с толку.

— Теперь нам нужно всего лишь найти людей, которые расскажут, как им правильно воспользоваться, — продолжает Томас, больше не глядя на меня, за исключением Морфана. — Нам нужно выяснить, как максимально её открыть.

* * *

Теперь, когда я везу в рюкзаке совершенный «вход», он чувствуется более тяжелым, чем прежде. Волнения Томаса предостаточно, чтобы он выговорил хоть слово, но я не могу сообразить, чего он желает. Он хочет открыть нож и утверждает, что по другую сторону атаме расположен ад Анны? Нет. Нож — это же просто нож. Он удобно ложится в руку. А по другую сторону ножа… его другая сторона. Но эта догадка — все, с чем нам приходится мириться, и, каждый раз, когда я спрашиваю его об ее обосновании, он улыбается мне как Йода[29], поэтому я кажусь себе обычным придурком без какой-либо силы.

— Нам определенно нужен Гидеон. Мы должны точно выяснить, откуда он вообще такой взялся, и как его раньше использовали.

— Точно, — отвечаю я.

Томас едет чересчур быстро, слишком мало внимания обращая по сторонам. Когда он тормозит на знаке перед школой, меня внезапно рывком бросает вперед, и я почти касаюсь щитка управления.

— Кармел до сих пор не отвечает, — бормочет тот. — Надеюсь, нам не придется ехать и искать ее.

Сомнительная вещь. Когда мы достигаем холма, все выглядит так, будто большинство школьников болтается без дела по школьному двору и вокруг парковочных мест. По-другому и быть не может. Сегодня же последний учебный день, а я даже и не заметил.

Для Томаса не займет много времени отыскать Кармел; ее светлые волосы на несколько тонов светлее, чем у остальных девушек. Она улыбается посреди толпы, а ее рюкзак лежит на земле, опираясь о голень. Когда она слышит характерный звук двигателя «темпо», то с настороженным лицом бросает взгляд в нашу сторону, а затем продолжает улыбаться, как ни в чем не бывало.

— Может, нам подождать и встретиться с ней чуть позже, — предлагаю я, не понимая своего поведения. Несмотря на ее статус первой леди, в первую очередь она остается нашим другом. Или, по крайне мере, должна считаться таковой.

— Зачем? — спрашивает Томас. — Она тоже хочет знать об этом.

Я молчу, пока он въезжает на первое попавшееся открытое место и паркует «темпо». Возможно, он прав. В конце концов, она всегда хотела все знать раньше остальных.

Когда мы выходим из машины, Кармел спиной повернута к нам. Она кольцом окружена толпой, но как-то еще умудряется, чтобы ее воспринимали как центр всего. Все тела слегка повернуты в ее сторону, даже когда не одна она ведет разговор. Что-то здесь не так, и вдруг у меня возникает желание схватить Томаса за плечо и развернуть к себе. Мы не принадлежим этому кругу, вот что кричит мне моя кровь, и я не знаю, почему так. Люди, окружающие Кармел, — это те, которых я видел прежде. Люди, с которыми я мельком разговаривал, и которые, в достаточной степени, всегда вели себя дружелюбно. Натали и Кэтти здесь так же, как и Сара Салливан и Хейди Трико. Парни в группе представляют собой остатки Троянской армии: Джордан Дрискол, Нейт Берсторм и Дерек Пиммс. Они в курсе, что мы здесь, но никто из них не показывает этого. Какие-то застывшие улыбки читаются на их лицах. Они выглядят ликующе. Как коты, проглотившие стаю канареек.

— Кармел, — обращается Томас, трусцой подбегая к ней.

— Привет, Томас, — отвечает та и улыбается. Ко мне она никак не обращается, и даже никто из них не обращает на этот факт должного внимания. С хищными выражениями на лицах они сфокусировались на Томасе, который ничего подозрительного не заметил.

— Привет, — проговаривает он и, когда она в ответ ничего не говорит, а просто стоит и смотрит на него выжидающе, он оступается. — Гм, ты не отвечала на звонки.

— Да я просто здесь тусуюсь, — отвечает она, пожимая плечами.

— Я думал, у тебя мононуклеоз или что-то типа этого, — перебивает их Дерек в ухмылке. — Но понятия не имею, как ты его вообще подцепил.

Томас будто уменьшается на несколько сантиметров. Я хочу внести свою лепту, но это Кармел должна сделать, а не я. Здесь находятся ее друзья, и в любой обычный день они бы знали, как сказать кое-что сомнительное по отношению к Томасу. В любой обычный день Кармел развеяла бы все это, просто смешно на него посмотрев.

— Так мы можем минутку поговорить? — Томас запускает руки в карманы; он не выглядел бы так неловко, если бы не пинал ногой землю. Кармел просто продолжает стоять, недружелюбно настроенная на разговор.

— Конечно, — с полуулыбкой отвечает она. — Я перезвоню тебе позже.

Томас не знает, как поступить. На языке вертятся слова типа в чем проблема, что происходит, и это все, что в моих силах, чтобы сохранить свое молчание и удержаться от пожеланий, чтобы он вел себя спокойнее и не давал им для войны иного повода. Они не заслуживают того, чтобы читать это в его глазах.

— Или, возможно, завтра, — заявляет Дерек, приближаясь к Кармел. Он так смотрит в ее глаза, что мой живот буквально сводит судорогой. — Сегодня вечером у нас встреча, правильно? — он прикасается к ней, заключая в кольцо ее запястье, и от этого представления Томас бледнеет.

— Может быть, я перезвоню тебе завтра, — говорит Кармел. Она не вырывается из рук Дерека, и ее лицо едва подергивается, пока морщится Томас.

— Давай же, — наконец, выпаливаю я, хватая его за плечо. Когда я прикасаюсь к нему, он поворачивается и идет к машине, почти бежит, униженный и сломленный так, что я не знаю что и думать.

— Ты отвалила настоящую кучу дерьма, Кармел, — продолжаю я, а она скрещивает на груди руки. На мгновение кажется, что она сейчас заплачет, но в итоге ничего не делает, а просто опускает взгляд вниз.

* * *

В машине совершенно тихо, пока мы едем ко мне домой. Я не могу перестать об этом думать, поэтому чувствую себя бесполезным. В этом сказывается отсутствие моего опыта в дружбе. Томас выглядит хрупким, как пожухлый лист. Кто-то другой в такой ситуации знал бы что делать, какой рассказать анекдот или историю. Кто-то другой знал бы, что делать, кроме как сидеть на пассажирском месте и чувствовать себя неуютно.

Я не знаю, на самом ли деле Томас встречался с Кармел. Она могла отмазаться от титула по техническим причинам. И только. По техническим. Потому что и она, и я, и все знали, что Томас влюблен в нее. Последние шесть месяцев она очень хорошо притворялась, отвечая ему взаимностью.

— Мне нужно побыть немного одному, хорошо, Кас? — сообщает он, не глядя на меня. — Я не съеду с обрыва или что-то в этом роде, — продолжает он, пытаясь улыбнуться. — Мне просто нужно побыть одному.

— Томас, — говорю я.

Когда я кладу руку на его плечо, он поднимает свою и мягко сбрасывает ее. Я понял намек.

— Хорошо, мужик, — продолжаю я и открываю дверцу. — Просто дай знать, если тебе что-нибудь понадобится, — и отхожу.

Нужно еще что-нибудь сказать, что-то более ободряющее, чем уже есть. Но лучшее, что в моих силах, это прямиком идти вперед и не оборачиваться.

Глава 13

В доме царит гнетущая тишина. Я замечаю это, как только вхожу. Помимо меня здесь нет ничего, ни живого, ни мертвого, и этот факт почему-то вызывает у меня не чувство спокойствия, а больше его иллюзию. Глухо и так обыденно раздаются звуки шепота, щелчка закрывающейся входной двери и скрипа половиц. Или, возможно, только кажется так, потому что у меня возникает такое чувство, будто бы я завис во время крушения поезда. Вокруг меня все крошится и кажется непонятным, и что в таком случае необходимо вообще предпринимать. Томас с Кармел расходятся. Анну разрывают в клочья. А я, черт побери, не могу ничем помочь.

С матерью я перекинулся не больше пяти слов с последнего ее аргумента насчет отслеживания Анны в аду, поэтому, когда я прохожу мимо кухонного окна и замечаю ее во дворе, сидящей со скрещенными ногами перед промокшей насквозь черемухой, я чуть ли не подпрыгиваю. Она в легком летнем платье, а вокруг нее насчитываю несколько белых свеч, кажется, всего три штуки. Дым, возможно исходящий от ладана, поднимается вверх и рассеивается. Я не распознаю это заклинание, поэтому выхожу через заднюю дверь. Нынче ее заклинания носят больше шарлатанский характер, и только при особых обстоятельствах она выкроит время, чтобы заняться ими в личных целях. Хотите, верьте, хотите, нет, но если сейчас она пытается привязать меня к дому или связать руки, чтобы я не причинил себе вред, то я съезжаю отсюда.

Когда я приближаюсь, она молчит и даже не поворачивается, когда моя тень падает на нее. Фото Анны опирается на ствол дерева. Она принадлежала одной из газет, которую я вырвал этой осенью. Я всегда ношу ее с собой.

— Откуда она у тебя? — спрашиваю.

— Я достала ее утром из твоего бумажника, перед тем как ты ушел с Томасом, — отвечает она печальным и в тоже время спокойным голосом, слегка оттеняя заклинание, которым она сейчас занята. Рядом с ней мои руки слабеют. Я уже был готов вырвать фото из ее рук, но все мое желание просто просачивается сквозь пальцы.

— Чем ты занимаешься?

— Молюсь, — просто отвечает она, и я опускаюсь рядом с ней на траву.

Ровный столп огонька свечи, взимающийся вверх, выглядит тонким и таким неподвижным. Поднимающийся над маминой головой ввысь дым, который я заметил раньше, шел из куска янтарной смолы, заранее расположенного на плоском камне и пылающего мягко-синим и зеленым цветами.

— Это поможет? — спрашиваю. — Она почувствует это?

— Не знаю, — отвечает она. — Возможно. Наверное, нет, но я надеюсь на обратное. Она так далеко отсюда. За пределами досягаемого.

Я молчу. Она достаточно близка ко мне и сильно связана, чтобы найти дорогу обратно.

— У нас есть ключ к решению, — отвечаю. — Это атаме. Мы могли бы воспользоваться его помощью.

— Каким образом? — ее голос обрывается; лучше бы ей не знать об этом.

— Он может помочь открыть дверь. Или, возможно, он и является этой дверью. Мы могли бы попытаться, — я трясу головой. — У Томаса лучше получается объяснять, но сейчас у него не выйдет.

Мама вздыхает, опуская взгляд на фото Анны. На ней изображена девушка шестнадцати лет, с темно-коричневыми волосами, белой блузой и улыбкой на лице, что шло вразрез с ее дальнейшими событиями.

— Я знаю, почему ты вынужден этим заниматься, — наконец, отвечает мама. — Но я не могу заставить себя понять это. Ты понимаешь?

Я киваю. Это лучшее, что у меня есть, и действительно большее, что я могу просить. Не поворачивая головой, она делает глубокий вдох и одним махом задувает все свечи, что вызывает у меня улыбку на губах. Когда я был ребенком, она постоянно использовала этот старый ведьмовский дешевый трюк. Затем она тушит янтарную смолу и берет фото Анны. После этого возвращает ее мне назад. Когда я убираю ее в бумажник, она достает тонкий белый конверт, который был зажат коленом.

— Сегодня пришло почтой, — говорит она, — от Гидеона.

— Гидеона? — рассеяно переспрашиваю я, принимая конверт.

Это немного странно. Обычно, когда он посылает мне почту, это или огромный пакет книг, или мамины любимые, покрытые шоколадом оладьи. Но когда я открываю его и высыпаю содержимое на ладонь, то вижу перед собой старую размытую фотографию.

Вблизи я слышу, как щелкает друг об друга воск, когда мама собирает свечи. Она что-то мне говорит и, пока бродит вокруг дерева, задает какие-то неясные вопросы, стряхивая пепел янтарной смолы с камня. На самом деле, я не слышу, что она говорит. Все, что мне остается делать — это смотреть на фото в своей руке.

На ней изображена облаченная в мантию и с накинутым капюшоном фигура, стоящая перед алтарем. Позади него заметны другие фигуры, точно также одетые в красные одежды. На ней я узнаю Гидеона, исполняющего ритуал, с моим атаме в руках. Но не это заставляет меня напрячься. А то, что остальные фигуры на фото, по-видимому, тоже держат в руках атаме. Как минимум, на картинке я насчитал пять таких же идентичных атаме.

— Что это? — спрашиваю, и показываю матери.

— Это Гидеон, — рассеянно отвечает та, а затем останавливается, когда замечает другие атаме.

— Я знаю, что это Гидеон, — говорю я, — но кто такие остальные? И чьи, черт возьми, эти атаме? — я указываю пальцем на ножи.

Я хочу верить, что это всего лишь фальшивые ножи. Подделка. Но почему? И что, если это не так? Существуют ли другие, такие же, как я, убивающие мертвых? Почему я не знал об этом? Такая мысль пролетает в моей голове первой, а затем проносится вторая: возможно ли, что я смотрю на создателей атаме? Но это не может быть правдой. По мнению моего отца, а также Гидеона, атаме в буквальном смысле считается древней, чем сама земля.

Мама до сих пор пристально разглядывает фото.

— Ты можешь это объяснить? — спрашиваю я, хотя очевидно, что она не может этого сделать. — Почему он отправил ее мне? И без каких-либо объяснений?

Она наклоняется и поднимает разорванный конверт.

— Я не думаю, что это его рук дело, — отвечает она. — Адрес принадлежит ему, но не почерк.

— Когда ты в последний раз разговаривала с ним? — интересуюсь я, снова допуская, может, с ним что-нибудь случилось.

— Вчера. С ним все в порядке. Он не упоминал об этом фото, — она смотрит на дом. — Я позвоню ему и расспрошу.

— Нет, — внезапно выпаливаю я. — Не делай этого.

Я прочищаю горло и удивляюсь, как же мне выразить свои мысли, но, когда она вздыхает, я понимаю, что она знает, о чем я думаю.

— Полагаю, мне следует его навестить.

Между нами возникает небольшая пауза.

— Ты хочешь просто собрать вещи и поехать в Лондон? — моргает она.

Я не ожидал, что она спросит так открыто. На самом деле, в глазах матери я замечаю так много любопытства, которое, возможно, я не увижу больше никогда. Все дело в фото. Она тоже это ощущает. Кто бы его ни отправил, он рассчитывает на эту наживку, тем самым оказывая влияние на каждого из нас.

— Я поеду с тобой, — сообщает она. — Утром закажу рейс.

— Нет, мам, — я кладу руку на ее и молюсь, чтобы мне удалось переубедить ее.

Она не может поехать, потому что кто-то или что-то пытается завлечь меня туда. Со всем своим шармом, что Морфан говорил о наступлении грозы и напряжении; я, наконец-таки, улавливаю этот аромат. Это фото не является им как таковым. Это просто большой сальный хлебный мякиш. И если я последую совету незнакомца, то он приведет меня к Анне. Нутром чувствую.

— Послушай, — говорю я. — Я поеду к Гидеону. Он все мне объяснит и не даст попасть в беду. Ты же знаешь его.

Она с сомнением, вспыхивающим на лице, смотрит на фото. Она не готова позволить изменить одному лишь снимку представление о человеке, которого мы знаем почти всю свою жизнь. Если честно, то и я тоже. Когда я приеду, Гидеон мне все объяснит.

— Чтобы там ни было, — отвечает она, — как думаешь, знают ли они об атаме? И о том, откуда он взялся?

— Да, — говорю я.

И, думаю, Гидеон тоже в курсе. Он знал об этом все это время.

— И ты считаешь, они знают, как открыть вход, о котором упоминал Томас?

— Да, — отвечаю я.

И даже больше. Кажется, все уже настроено. Мама опускает взгляд на дерево и на черное пятно пепла, оставшееся от ее молитвы.

— Я хочу, чтобы ты кое-что сделал для меня, Кас, — говорит она упавшим голосом. — Я знаю, что ты желаешь спасти ее и думаешь, что у тебя получится. Но когда придет время, и если цена будет слишком высока, запомни, что ты мой сын. Обещаешь?

Я пытаюсь улыбнуться.

— Почему ты думаешь, что мне придется заплатить высокую цену?

— Такова суть. Теперь пообещаешь?

— Да. Обещаю.

Она качает головой и очищает платье от травы и грязи, эффектно удерживаясь от опрометчивых поступков.

— Возьми Томаса и Кармел с собою, — продолжает она. — Я помогу им с билетами.

— Тут может оказаться небольшая неувязочка, — и рассказываю, что между ними произошло.

На мгновение мне кажется, что она приняла решение, — типа, что мне следует предпринять в такой ситуации, или как помочь им помириться — но затем она трясет головой.

— Извини, Кас, — говорит она, поглаживая мою руку, словно это я порвал с кем-то свои отношения.

* * *

Уже проходит полтора дня, а сообщения от Томаса все еще нет. Каждые пять минут я проверяю свой телефон, как какая-то влюбленная школьница, задумываясь над тем, позвонить ли ему или лучше оставить в покое. Возможно, ему удалось все-таки поговорить с Кармел. Если это так, тогда я не хочу вмешиваться. Однако, если в ближайшее время я не расскажу ему о фотографии, то моя голова просто взорвется, и о поездке в Лондон. Существует такая вероятность, что он даже не захочет поехать.

Мы с мамой сидим на кухне, каждый занят своим делом. Она взяла выходной и решила поэкспериментировать с новым блюдом. Готовит она что-то наподобие курицы, приправленной шестью бобами, что не очень-то меня вдохновляет, но в своем фартуке, на котором изображен петух, она выглядит охотно отвлеченной и вызывающей, поэтому я не остаюсь в стороне и нахожу достаточно смелым поступком, чтобы съесть то, что вскоре выйдет из печи. До сих пор мы избегали разговоров на тему об Анне, атаме, аде или Гидеоне. На самом деле, это что-то из разряда подбадривания, чем мы собственно и занимаемся, но у нас есть еще и другие темы для разговора.

Когда кто-то стучит в дверь, я наполовину вскакиваю с кресла. Но это не Томас. На лестничной площадке я обнаруживаю Кармел. Она выглядит виноватой и немного подавленной, но все еще в хорошей форме, а волосы прекрасны, как и прежде. В свою очередь, где-то в Тандер-Бей, Томас выглядит полной развалюхой.

— Привет, — говорит она.

Мы с мамой переглядываемся. Нам не очень хорошо удается вести себя как обычно; мы выглядим застывшими: я — полупривставший с кресла, а мама — наполовину склонившаяся над плитой, с одетыми рукавицами.

— Я могу с тобой поговорить? — спрашивает Кармел.

— А ты с Томасом говорила?

Она отводит взгляд.

— Может, тебе сначала стоит поговорить с ним, — предлагаю я.

Я не могу не поддаться тому, как она стоит. Прежде я никогда не видел Кармел Джонс, которая бы выглядела так удивительно неуместно. Она вертится на месте, пытаясь решить, остаться ей или все же уйти, одной рукой держится за ручку двери, а второй — так сильно сжимает лямку своей сумки, что та может просто порваться. Мама кивает ей в сторону двери, наверх, где находится моя комната, и пялится на меня. Я вздыхаю.

— Кармел, ты можешь остаться на обед, — сообщает мама.

Кармел улыбается, покачиваясь.

— Спасибо, миссис Лоувуд. А что у вас на обед?

— Пока не знаю. Сама придумала.

— Мы спустимся через пять минут, мам, — заявляю и проскальзываю мимо Кармел к лестнице.

Пока мы идем в мою комнату, в голове проносятся вопросы. Что она здесь забыла? Чего хочет? Почему не решает вопросы с Томасом?

— Итак, как прошла твоя громкая свиданка с Дереком? — спрашиваю я, когда открываю дверь.

Она пожимает плечами.

— Все прошло нормально.

— Тогда не стоит разбивать сердце Томасу, — выпаливаю я.

Я не понимаю, почему чувствую себя преданным. Часть меня считает, что свидание с Дереком было всего лишь прикрытием и что в действительности она никуда с ним не ходила. Этот факт выводит меня из себя, поэтому хочу услышать, что она скажет, если спросит, друзья ли мы с ней все еще, я скажу «нет», и пусть убирается отсюда к чертовой матери.

— Дерек не то чтобы плох, — с недоверием отвечает она, — но не в нем причина. Ни в чем из остального.

Собираясь швырнуть ей в ответ следующее оскорбление, я закрываю рот. Она смотрит на меня с таким же извиняющим взглядом, как если бы перед ней стоял Томас. Кармел не пришла сюда объясняться и спрашивать, сможем ли мы остаться друзьями. Она пришла сказать, что ничего не изменится.

— Моя мама была права, — ворчу я.

Я собираюсь порвать с ней отношения.

— Ты о чем?

— Ни о чем. Что происходит, Кармел?

Ее бедра смещаются. Она что-то планировала, возможно, какую-то громкую речь, но, когда сюда пришла, все вылетело из головы. Из ее рта вылетают фразы типа «я никогда» и «это просто», поэтому я опираюсь на туалетный столик. Несколько неудачных попыток, и ей удается начать правильно объясниться. К ее чести, она не дуется и не пытается забросать меня вопросами, поэтому мне намного проще добиться своего. Кармел всегда выглядит сильнее, чем кажется, поэтому, что бы ни происходило, это не имеет никакого значения. Наконец-то, она смотрит прямо мне в глаза.

— Нет надобности говорить о том, что мои объяснения прозвучат эгоистично, — заявляет она, — но это именно так. Поэтому со мной все в порядке.

— ОК, — отвечаю.

— Я все же рада, что познакомилась с тобой и Томасом. Помимо всех убийств, — она кривит лицом, — я ни о чем не жалею, что с нами приключилось.

Я сохраняю спокойствие, ожидая «но». Оно не заставляет себя долго ждать.

— Но думаю, суть в том, что я не хочу больше этим заниматься. Вся моя жизнь полна планов, целей и обстоятельств, никоим образом не переплетающихся со смертью и умершими. Думала, что у меня получится все совмещать. То, что я смогла бы сделать. Но это не так. Поэтому я выбрала другой путь, — ее подбородок поднят, готовый к бою и ожидающий моей атаки.

Самое смешное, что я не хочу этого делать. Кармел не связана с этим делом так, как я или даже как Томас. Никто не выдвигал ее в ведьмы или не проливал ее кровь сталью, кто знал об этом много сотен лет назад. У нее есть выбор, и, несмотря на мою дружбу с Томасом, я не могу злиться на ее решение.

— Думаю, я решилась на этот шаг в неудачное время, — сообщает она, — именно когда что-то решается с Анной.

— Все нормально, — отвечаю я. — И это не эгоистично с твоей стороны. Я имею в виду, что это так, но… все в порядке. Но нехорошо, когда ты подобным образом ставишь Дерека в пример Томасу.

Она виновато качает головой.

— Только так я могла позволить ему отпустить меня.

— Это было резко с твоей стороны, Кармел. Парень любит тебя. Ты же знаешь это, да? Если бы ты с ним поговорила, он бы…

— Завязал со всем этим? — она улыбается. — Я бы никогда не попросила его об этом.

— Почему нет?

— Потому что я тоже его люблю, — она кусает губы и ерзает.

Ее руки скрещены на груди так, что она почти обнимает себя. Как бы ни был похож последний учебный день на все предыдущие, это решение Кармел не далось легко. Она все еще колеблется. Я вижу, как оно мелькает в ее взгляде. Она хочет спросить, совершает ли она ошибку, будет ли она об этом сожалеть, но слишком боится моего ответа.

— Ты позаботишься о нем? — спрашивает она.

— Я буду здесь, если ему понадоблюсь. Я буду прикрывать ему спину.

Кармел улыбается.

— Лучше полностью за ним присматривай. Иногда он ведет себя слишком неуклюже.

Ее лицо морщится, и одним резким движением она вытирает свою щеку, возможно, слезу.

— Я буду скучать по нему, Кас. Ты не представляешь, как же я буду по нему скучать.

Для меня эти слова послужили сигналом, чтобы подойти и подарить ей самые неуклюжие объятия, которые она когда-либо получала. Но она принимает их и наклоняется так, что чувствуется весь ее вес, опирающийся на мое плечо.

— Мы тоже будем скучать по тебе, Кармел, — отвечаю я.

Глава 14

— Томас, ты дома?

Я несколько минут стучу в дверь, но, когда надавливаю на нее, она оказывается незапертой. Заглядывая внутрь, я чувствую себя не в своей тарелке. Как для пары холостяков, Морфан с Томасом держат вещи в относительной чистоте. Единственный их минус заключается в том, что они всегда губят комнатные растения. Я свистнул Стелле, но не удивился, обнаружив, что ее тоже здесь нет. Машины Морфана не было во дворе, и, как известно, она всегда отправлялась с ним в магазин. Я прикрыл за собой дверь и зашел вглубь дома, проходя мимо кухни. Из закрытой двери спальни Томаса раздается приглушенная музыка. Я резко стучу в дверь и нажимаю на ручку.

— Томас?

— Привет, Кас.

Не такое ожидал я увидеть. Он уже встал, оделся и меряет шагами комнату, начиная от загроможденного стола и заканчивая еще большей захламленной кроватью. Повсюду разбросаны раскрытые книги и вырванные клочки страниц. Я замечаю его ноутбук, обложенный тремя заполненными пепельницами. Вот отстой! Между пальцами заметна зажженная сигарета, шлейф дыма которой слабо поднимается над ним.

— Я пытался тебе дозвониться, — сообщаю я, заходя в комнату.

— Я отключил телефон, — отвечает тот, раздувая сигарету.

Его руки трясутся, поэтому он не смотрит на меня. Он все также продолжает листать страницы. Ведя себя подобным образом, Томас похож сейчас на погруженного в свои мысли и курящего одну за одной сигарету пьяницу. Когда он в последний раз ел? Или спал?

— Сбавь обороты, — я указываю на сигарету.

Перед тем, как затушить ее в переполненной пепельнице, он переводит свой взгляд на нее, словно до этого он забыл о ней вовсе. Кажется, это действие немного встряхивает его, поэтому останавливается и чешет голову, словно просыпаясь ото сна.

— Думаю, я немного покурил, — отвечает он, облизывая губы.

Когда он глотает, на его лице расползется отвращение, поэтому он отталкивает от себя пепельницу.

— Фу, гадость! Возможно, теперь я покончил с этим.

— Может быть.

— Так что ты здесь делаешь?

Я бросаю на него скептический взгляд.

— Проверяю тебя, — отвечаю. — Прошло уже четыре дня. По крайней мере, я думал, что, когда приду сюда, обнаружу тебя перекрашенного в черный цвет и слушающего «Стейнд»[30].

Он улыбается.

— Ну, в течение нескольких дней я находился в рискованном положении.

— Хочешь поговорить об этом?

Его нет слетает с губ так резко, что я почти отступаю на шаг назад, но затем он пожимает плечами и качает головой.

— Извини. Я планировал сегодня тебе позвонить. Честное слово. Я занимался тем, что таращился в бумаги, пытаясь придумать что-нибудь полезное. Похоже, удача пока не на моей стороне.

Я чуть ли не выпаливаю, что в такой период ему не нужно этим заниматься, но то, как он нервно чешет голову, практически умоляет меня воздержаться от слов. По его жестам понятно, что ему не мешало бы отвлечься. Для него это необходимо. Поэтому я вытаскиваю из кармана фото молодого, облаченного в мантию Гидеона.

— Думаю, у меня есть небольшая зацепка, — заявляю я.

Томас берет ее в руки и изучает.

— Это Гидеон, — добавляю я, потому что, вероятно, он промолчит.

Он всего лишь раз или два в жизни видел фото Гидеона и то уже в преклонном возрасте.

— Ножи, — говорит Томас, — они все выглядят точно так же, как твой.

— Насколько мне известно, один из них — мой. Думаю, на фото те, кто создали атаме. Так подсказывает мне внутренний голос.

— Ты так считаешь? Откуда она у тебя?

— Кто-то прислал ее мне, используя адрес Гидеона.

Томас снова изучает фото. Когда он с этим покончил, замечает то, что заставляет его брови буквально подняться на два дюйма вверх.

— Что это? — спрашиваю, когда он начинает перелопачивать спальню, перекладывая груды бумаг и стопки книг.

— Не знаю, это ли то, — отвечает он, — что я раньше где-то видел.

Он листает стопку ксерокопий, марая пальцы чернилами.

— Вот! — он извлекает сложенную вдвое пачку и с загоревшимся взором разгибает страницы.

— Обрати внимание на мантию, — говорит он, показывая мне. — Концы шнурового ремня сделаны из кельтских переплетающихся узоров. Таких же, как и на фото.

То, на что я сейчас смотрю, это ксерокопия ксерокопии, но он прав. Мантия такая же. Мне не верится, что каждый может приобрести ее на ярмарке в стиле Ренессанс. Они пошиты по заказу. Только определенно избранная группа людей может носить ее, очевидно, называющая себя Ордером Черного Кинжала.

— Откуда это у тебя?

— Один старый друг моего деда владеет удивительной оккультной библиотекой. Все, что у него появлялось новенькое, он ксерокопировал и отправлял мне. Это фото принадлежит старому выпуску «Фортин Таймс»[31].

Он листает страницы и принимается читать, стараясь с точки зрения фонетики правильно произносить слова на гаэльском, хотя, скорее всего, у него не выходит.

— Ордер Черного Кинжала. Предположительно, это была группа, контролирующая что-то, что они называли «скрытым оружием», — он останавливается и переводит взгляд на мой рюкзак, в котором лежит атаме. — Точно неизвестно, что это было за оружие, но считалось, что Ордер сам его выковал во времена их создания, по оценкам относящийся к периоду между третьим и первым веками до нашей эры. Также неизвестен предел силы оружия; однако, несколько документов намекают на то, что черный кинжал использовали для сражения с монстрами, обитающими в пучинах озер, похожих на известную всеми нами Несси[32].

Он кривит лицом и закатывает глаза.

— Неизвестно, относится ли черный нож и скрытое оружие к одному и тому же артефакту.

Он долистывает оставшиеся страницы, желая найти больше информации, но на глаза ничего стоящего не попадается.

— Это самое бессмысленное, что я когда-либо слышал.

— Плохи дела. Обычно можно найти больше информации. Должно быть, статья принадлежит временному автору, — он бросает копию на диван. — Но признай, что если обратить внимание на ту часть, где упоминалось о Лохнесском чудовище, то что-то в этом все же есть. Ссылки на неизвестное оружие, возможно, скрытый кинжал, и две наводящие фотографии — вот что я имею в виду, ну же! Нам нужно соединить эти элементы воедино.

Ордер Черного Кинжала. Правильно? Это он создал атаме? И почему такого рода люди должны всегда называться Ордером чего-то там?

— В любом случае, как много ты знаешь о Гидеоне Палмаре? — спрашивает Томас.

— Он друг моего отца. Он мне как дедушка, — отвечаю и пожимаю плечами.

Мне не нравится тон в голосе Томаса. Он слишком подозрительный, и после просмотра фотографии я тоже в достаточной степени становлюсь таким же.

— Послушай, давай пока не будем спешить с выводами. Фото может быть откуда угодно. Еще с детства Гидеон стал принимать участие в оккультном исследовании.

— Но это же твой атаме, не так ли? — спрашивает Томас, снова просматривая фото, чтобы убедиться, что он не ошибается.

— Не знаю. Трудно сказать, — отвечаю я, даже если это не так.

— Ты же так не считаешь, — заявляет он, вламываясь в мою голову, — ты пытаешься отговорить себя от этого.

Возможно, именно так. Может быть, участие во всем этом Гидеона — это то, о чем бы я не хотел знать.

— Послушай, — говорю я. — Не имеет значения. Мы лично спросим его об этом, — Томас поднимает глаза. — Моя мама заказала два билета до Лондона. Хочешь поехать?

— Опровергнуть теорию древней тайны друидического ордера, который, очевидно, желает, чтобы мы узнали об их существовании? — глумится Томас.

Его глаза медленно перемещаются к пачке сигарет, но спустя секунду он грубо проводит рукой по лицу. Когда я снова вглядываюсь в его глаза, они выглядят усталыми, словно он носит на себе отвлекающую маску и не слишком заботится по этому поводу.

— Почему бы и нет? — говорит он. — Уверен, нам удастся все выяснить.

* * *

— Не понимаю, почему ты не хочешь, чтобы я сообщила ему о твоем приезде? — говорит мама, пока укладывает другую пару носков в мой чемодан. Он забит по самое не могу, но она продолжает добавлять все больше и больше вещей. Мне потребовалось десять минут, чтобы убедить ее вытащить оттуда пакеты трав розмарина, потому что такая вонь в состоянии даже собак-охранников отпугнуть.

— Хочу сделать для него сюрприз, — и это правда.

Я хочу поставить его в неловкое положение, потому что, с тех пор, как я увидел фото, у меня складывается такое впечатление, что он меня обманул. Я доверяю Гидеону свою жизнь. Так поступаю я, так делал и мой отец. Он никогда не причинял мне вреда или втягивал в неприятности. Я уверен в этом. Или я просто был идиотом?

— Сюрприз, — она говорит так, словно желает оставить за собой последнее слово.

Она обеспокоена. Между бровями залегла складка, и в последние несколько дней она стала еще заметней. Мама кормит меня любимой едой, словно это мой последний шанс насытится ею. Ее руки наконец-то расправляются с носками, поэтому она вздыхает, прежде чем закрыть чемодан и застегнуть его на молнию.

Наш рейс отправляется в четыре часа. Посадка у нас в Торонто, а приземлиться мы должны в аэропорту Хитроу в десять вечера по лондонскому времени. За последние полтора часа Томас шлет мне текстовые сообщения, интересуясь, что ему взять с собой, словно я должен быть в курсе. С тех пор, как мне исполнилось четыре года, я не был в Лондоне и не виделся с Гидеоном. Весь мой накопленный опыт состоит из неясной и состоящей из кусков памяти.

— О, — внезапно заявляет мама. — Почти вылетело из головы.

Она снова расстегивает чемодан и смотрит на меня, ее рука выжидающе замерла.

— Что?

Она улыбается.

— Тесей Кассио, тебе нельзя лететь с тем, что лежит в твоем кармане.

— Правильно, — отвечаю я, вытаскивая атаме.

Это похоже на тупую ошибку, специально воздействующую на мой ум. Мысль о том, чтобы положить свой нож в багаж, рискуя тем самым его потерять, заставляет почувствовать себя чуть ли не щепетильным человеком.

— Ты уверена, что не можешь оказать на него влияния? — спрашиваю я, наполовину шутя. — И сделать его невидимым для детекторов метала?

— Увы, нет! — отвечает та.

Я достаю и смотрю на него со стиснутыми зубами, пока она опускает его в глубину чемодана, прямо посредине, и сверху накрывает одеждой.

— С Гидеоном вы будете в безопасности, — шепчет она, а затем снова повторяет: «С Гидеоном вы будете в безопасности», словно заклинание.

Ее окружают сомнения, словно ленивые насекомые, но руки по бокам выглядят сжатыми и неподвижными. Мне приходит в голову, что я связал ее обязательством так же, как если бы связал веревкой, через свое упрямство и отказ отпустить от себя Анну.

— Мам, — начинаю я и останавливаюсь.

— В чем дело, Кас?

Я возвращаюсь, вот что я собирался сказать. Но это не игра и не обещание, которое я должен был выполнить.

Глава 15

Во время полета в Торонто Томас чувствовал себя хорошо, но, теперь направляясь в Лондон, первые полтора часа в самые опасные моменты он сжимает в руках бумажный пакет. На самом деле, его не тошнит, но он определенно выглядит зеленым. Позже он заказал парочку имбирной газировки, даже если и устроился на новом, достаточно комфортном месте, чтобы попытаться прочесть книгу Джо Хилла[33], которую он прихватил с собой.

— Сложно понять, — через минуту бормочет он, закрывая ее.

Он смотрит в окно (я позволил ему сесть у окна), вглядываясь в мрачную темноту.

— Во всяком случае, нам нужно поспать, — сообщаю я, — так что мы не будем увиливать от этого, когда приземлимся.

— Но там будет уже десять вечера. Может, нам стоит быть начеку, чтобы не уснуть?

— Нет. Кто знает, сколько у нас будет времени, прежде чем нам выпадет еще такой шанс. Отдыхай, пока есть такая возможность.

— В этом-то и проблема, — ворчит он, взбивая не отвечающую требованиям рейса подушку.

Бедный парень. В мыслях он прокручивает миллион вещей, и уж точно меньшее из всего — страх полета. Я не смог набраться наглости спросить, разговаривал ли он с Кармел, а он и не упоминал об этом. Он также много не расспрашивал, чем мы собственно собираемся заниматься в Лондоне, что как-то вовсе не по-томасовски. Вполне вероятно, что данная поездка — своего рода удобный побег от проблем. Но он полностью осознает опасность. Затяжное рукопожатие, которым он обменялся с Морфаном в аэропорту, говорит красноречивее всяких слов.

Он ворочается настолько, насколько ему позволяет узкое сиденье второго класса. Томас до неприличия вежлив, поэтому не откидывает спинку кресла назад. Когда он проснется, его шея будет чувствовать себя как растоптанный сухой кренделек, если ему вообще удастся уснуть. Я закрываю глаза и пытаюсь устроиться поудобней. Кажется, это почти что нереально, потому что я не могу перестать думать о спрятанном в моем багаже атаме, находящимся в нижней части фюзеляжа, или вовсе послать все к черту. Не могу перестать думать об Анне, и как звучал ее голос, умоляющий вытащить ее оттуда. Самолет летит со скоростью приблизительно 500 миль в час, но это далеко не так быстро.

* * *

К тому времени, когда мы приземлились в Хитроу, я официально вошел в режим зомби. Сон был мимолетным: полчаса здесь, пятнадцать минут там, и, как следствие, моя затекшая шея. Томас выглядел не намного лучше. Наши глаза покраснели и теперь чешутся, так как воздух в самолете был настолько сухим, что мы почти были готовы свалить оттуда и превратится в окрашенную Томасом и Касом кучку песка. Всё кажется невероятным: цвета слишком яркие, а пол под ногами не таким твердым. В десять тридцать ночи по лондонскому времени в терминале царит тишина, и этот факт в какой-то степени облегчает нам жизнь. Ведь нам не нужно протискиваться через толпы людей.

Тем не менее, наши мысли текут медленно, и после того, как мы забрали свой багаж (что оказалось выматывающей и тяжелой задачей — ожидать его, упираясь кончиками пальцев в ленту выдачи багажа, и переживать, что я не переложил себе атаме на пересадочном рейсе Торонто или кто-то другой заграбастал его прежде, чем это сделал я), кружимся, понятия не имея, в какую сторону двигаться дальше.

— Я думал, ты уже был здесь, — ворчливо заявляет Томас.

— Да, когда мне было четыре, — отвечаю я, тоже ворча.

— Давай просто возьмем такси. У тебя же есть его адрес, так ведь?

Я осматриваю терминал, изучая над нами знаки. Я планировал приобрести проездной и воспользоваться метрополитеном. Теперь это кажется не такой уж хорошей идеей. Я не горю желанием начинать нашу поездку с компромиссов, поэтому тащу чемодан через весь терминал, следуя по указателям в сторону поездов.

* * *

— Было не так уж и трудно, правда? — через полчала спрашиваю я Томаса, пока мы, измученные, сидим на сиденьях поезда метро.

Он выгибает бровь, и я улыбаюсь. После еще одной короткой пересадки, мы выходим на станции Highbury and Islington и тащимся к нулевому уровню.

— Что-нибудь знакомо? — интересуется Томас, пробегая взглядом по улице, огни которой освещают тротуар и витрины.

Все выглядит смутно знакомым, но подозреваю, что в Лондоне все будет именно так. Я глубоко вдыхаю. Воздух кажется чистым и прохладным. После второго вдыхания ветер доносит мне запах мусора. Это навевает мне кое-какие воспоминания, но, вероятно, все только потому, что Лондон практически ничем не отличается от других, таких же крупных деловых центров.

— Расслабься, чувак, — заявляю я. — Мы доберемся.

Я опускаю чемодан боком и расстегиваю. Кровь перестала так сильно бурлить, как только атаме оказался в заднем кармане моих брюк. Мое тело накрыло спокойствием, но все же не стоит бить баклуши; Томас выглядит достаточно уставшим, чтобы меня грохнуть, прогрызть дыру в голове или использовать в качестве гамака. К счастью, карта Гугл показывает адрес Гидеона, проложив путь от нашей последней станции, поэтому его дом находится в какой-то мили отсюда.

— Идем, — говорю я, а он ворчит.

Мы шагаем быстро, поэтому на неровном тротуаре наши чемоданы чуть ли не подпрыгивают, и проходим мимо придорожного индийского кафе с неоновыми вывесками и пабов с деревянными дверями. Пройдя четыре блока, я двигаюсь прямо к цели. Дороги не обозначены должным образом, или мне только кажется так, но все же я не могу разглядеть их в такой темноте. В переулке освещение регулируется лампами, поэтому место, которое мы сейчас осматриваем, никак не похоже на окрестности Гидеона. С одной стороны нас окружает ограждение из проволочной сетки, а с другой — возвышается высокая кирпичная стена. Сточная канава заполнена пивными банками и мусором, и все вокруг кажется унылым. Но, возможно, так было всегда, а я был слишком юным, чтобы хоть что-нибудь вспомнить. Или, возможно, все стало таким именно после моего последнего визита сюда.

— Ладно, остановись, — задыхается Томас.

Он вытягивается и опирается на свой чемодан.

— Что?

— Ты заблудился.

— Это не так.

— Не гони пургу, — он постукивает указательным пальцем по виску. — Ты все кружишься и кружишься здесь.

Его самоуверенное лицо действует мне на нервы, поэтому я думаю очень громко «Это гребаное чтение мыслей меня чертовски раздражает», на что он улыбается.

— Даже если и так, но ты все равно заблудился.

— Я всего лишь раз обернулся, вот и все, — отвечаю я.

Но он прав. Нам нужно найти телефон или добраться до ближайшего паба. Последний, который мы проходили недавно, выглядел прилично; двери были распахнуты, и желтый свет струился по нашим лицам. Внутри смеялись люди. Я обернулся посмотреть, откуда мы пришли, и заметил одну двигающуюся тень.

— Что это? — спрашивает Томас.

— Ничего, — моргая, отвечаю я. — Показалось.

Но мои ноги будто приросли и не желали двигаться в том направлении.

— Идем дальше.

— Лады, — отзывается Томас и смотрит через плечо.

Хоть мы и двигаемся в полной тишине, но я прислушиваюсь, не обращая внимания на грохот, который издают колесики наших чемоданов. Позади нас ничего нет. Я истощен, поэтому виденье сыграло со мной злую шутку, расшатывая мои и так напряженные нервы. Мне кажется, что звуки моих шагов слишком громкие и сильные, словно что-то пытается скрыться с их помощью. Томас укорил свой шаг, чтобы идти рядом со мной наравне, а не плестись сзади. Он также что-то уловил, но, возможно, только благодаря моим ощущениям. Никогда бы не подумал, что мы окажемся в таком ужасном месте, как этот пустынный темный переулок, помещенный между зданиями, черным пространством впереди и припаркованными автомобилями. Лучше нам продолжать разговаривать, так как кое-что может тут же развеять эту жуткую тишину, которая усиливает и так каждый новый шум здесь. Но тишина берет над нами верх. За нами никто не следует, и впереди никого тоже нет.

Шаги Томаса ускоряются. В нем зарождается паника, и, если бы ему выпала возможность сражаться или дать деру, то догадываюсь, к какому варианту он бы склонился. Но куда бежать? Мы понятия не имеем, куда идти дальше. Как далеко мы зашли? И что из всего этого является продуктом недосыпания или богатого воображения?

Впереди, в десяти футах от нас, тротуар размывается и превращается в длиннющую тень. Нам придется пройтись в темноте около двадцати ярдов. Я останавливаюсь и оборачиваюсь, осматривая позади припаркованные авто и ожидая увидеть кое-какое движение, но ничего такого там нет.

— Ты не прав, — шепчет Томас. — Там все же что-то есть. Думаю, оно следует за нами с самой станции.

— Возможно, это всего лишь карманный воришка, — бормочу я.

Все тело напряжено как виток веревки, реагирующий на звук движения впереди нас, в темноте. Меня толкает Томас, который сосредоточенно прислушивается. Оно каким-то образом появилось теперь впереди. Или, возможно, обладатель звука совсем не один, а их несколько. Я вытаскиваю атаме из кармана, затем из ножен, и уличный фонарь тут же освещает мое лезвие. Мое действие кажется глупым, но, возможно, это их испугает. Находясь в изнуренном состоянии, моей энергии хватит лишь на то, чтобы расправиться не более чем с одной бездомной кошкой, не говоря уже о чем-то более серьезном.

— Что будем делать? — спрашивает Томас.

Почему он спрашивает меня? Все, что я знаю, пока не наступит рассвет, мы не можем оставаться под этими уличными фонарями. У нас нет иного выбора, кроме как идти вперед, прямиком в темноту.

Когда я стал двигаться, подумал, что Томас меня опередил, пока он не закричал «Берегись!» тремя секундами позже. Мой кулак задевает нечто реальное, поэтому я отступаю назад. Я устало мигаю в темноте, пока возвращаю атаме назад в карман. Чтобы это ни было, напавшее на меня не было мертвым, поэтому нож здесь не сможет помочь. В мою сторону приближается круглый предмет; я приседаю, и оно с грохотом ударяется о здание позади меня.

— Что это? — спрашивает Томас, а затем оседает, или, возможно, только кажется так.

На улице слишком темно, но заведение находится так близко. Томас выходит под освещение лампы, где тут же отшатывается от припаркованной у обочины машины и отступает, чтобы затем швырнуть кирпич о стену, представляя себе, что играет в пинбол на автомате. Фигура попадает в мое поле зрения и жестко наносит удар ногой по груди. Я задницей приземляюсь на тротуар. Она снова нападает, поэтому я поднимаю руку в защите, но все, что мне удается сделать, это грубый толчок. Ее движения дезориентируют меня; они быстры и прерывисты. Они отвлекают мое самообладание.

Нужно взять себя в руки. Это всего лишь истощение; а не наркотик. Сфокусироваться и прийти в себя. Когда он снова набросится, я пригнусь и заблокирую удар, а затем нанесу ответный короткий удар в голову, чтобы вырубить того.

— Убирайся отсюда! — кричу я, едва избегая неуклюжей попытки замахнуться ногой.

На секунду мне показалось, что он просто отступит и убежит, но вместо этого он продолжает стоять прямо и становится на фут выше. В ушах звучат слова, похожие на гаэльский, и вокруг меня кольцом сжимается плотный воздух.

Он насылает проклятие. Зачем, я не знаю, но появляющееся давление в ушах в десять раз хуже, чем в самолете.

— Томас, что он делает? — кричу я.

Это какая-то ошибка. Мне нельзя выдыхать. Слишком сжатые легкие препятствуют малейшему вдоху. Песнопение охватывает все вокруг. Глаза горят. Не могу дышать. Не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть. Все вокруг застывает. Тротуар давит на колени, поэтому я падаю.

Мой разум взывает Томаса, о его помощи, но я всего лишь слышу, как он шепчет другое заклинание, нейтрализуя первое. У атакующего голос лирический, с гортанной смычкой[34], а у Томаса — более глубокий и полный мелодичности. Голос Томаса постепенно набирает обороты, превосходя другой до тех пор, пока последний не запинается и не умолкает. Мои легкие отпускает боль. Внезапный поток воздуха к горлу и прилив крови в мозг вызывают во мне дрожь.

Томас не отступает, даже когда фигура, напавшая на нас, сгибается пополам. Рука взмахивает в слабой обороне, а звук, когда он втягивает воздух в легкие, кажется острым и тонким.

— Остановись!

Я протягиваю руку, и Томас останавливается. Но сказал это не я.

— Остановись, остановись же! — вопит фигура, жестом показывая нам убираться. — Вы выиграли, ладно? Выиграли.

— Что именно? — рявкаю я. — Что ты пытался сделать?

Фигура медленно отступает по тротуару назад. Среди того, как он задыхается, до уха доносятся еще обрывки смеха. Особа оказывается под лучами фонаря, хватается за грудь и снимает капюшон толстовки.

— Это девушка, — ворчит Томас, а я выгибаю бровь.

Но он прав. Это определенно девушка, стоящая напротив нас в клетчатом чепчике и кажущаяся невинной. Она даже улыбается.

— Вы выбрали неправильное направление, — сообщает она.

Ее акцент схож с акцентом Гидеона, но звучит свободнее и менее четко.

— Если вы ищете Гидеона Палмера, вам лучше пойти со мной.

Глава 16

Девушка поворачивается на каблуках и незамедлительно уходит. Просто уходит, словно две минуты назад она не устраивала здесь засаду и не пыталась меня прикончить. Она ожидает, что мы последуем за ней, поэтому показывает жестом, что нам придется это сделать, если мы хотим увидеться с Гидеоном прежде, чем наши ноги совсем обессилят. Хоть и с оговорками, но мы следуем за ней. С таким поведением, включающим недавнюю атаку, с вероятностью можно квалифицировать ее как минимум смелую или дерзкую девушку. Разве не так бы сказал Гидеон?

— Вы ошиблись только двумя улицами, — говорит она. — Но здесь это может оказаться большой разницей, — ее рука указывает направо, и мы вместе поворачиваемся. — А вот правильное направление.

Я смотрю ей в спину. Под клетчатым чепчиком заметен хвост светлых волос, заплетенный в тугую косу. В ее быстрых шагах чувствуется уверенность, и, двигаясь вперед, она не обращает на нас, плетущихся позади, внимание. Стоя тогда на тротуаре под фонарем, она не извинилась. Даже не показалась смущенной. Не только из-за того, что напала на нас, но даже когда мы заблудились.

— Кто ты? — спрашиваю.

— Гидеон послал меня забрать вас со станции, — это не совсем то, что я ожидал услышать. Скорее, наполовину. Я должен что-нибудь ей ответить.

— Моя мама предупредила его, что мы приедем.

Она пожимает плечами.

— Возможно. А может быть, и нет. Разве имело бы это значения? Гидеону все равно стало бы все известно. У него очень хорошо получается быть в курсе всего происходящего. Ты со мной согласен?

— Почему ты на нас напала? — спрашивает Томас.

Он выпаливает вопрос через стиснутые зубы и продолжает буравить меня своим резким взглядом. Томас считает, что нам нельзя ей доверять. Я ей не верю, просто следую за ней, так как мы потерялись.

Она улыбается; звук ее голоса по-девчачьи живой, но не высокий.

— Я не собиралась, но когда увидела, как ты размахивал ножом, словно Данди Крокодил[35], не смогла устоять от соблазна, — она наполовину оборачивается, и на лице расползается ухмылка проказницы. — Хотела лично убедиться, кем представляет собой охотник за призраками.

Возможно, с моей стороны покажется нелепостью, но я хочу объяснить ей, что у меня появился синдром смены часовых поясов и что я продолжал спать еще час, но не хочу впечатлять ее этим. Определенно нет. Просто ее дерзкая улыбка заставляет меня так считать.

Улица, по которой мы сейчас топаем, кажется более знакомой, чем остальные. Мы минуем дома с кирпичными заборами и низкими железными воротами, хорошо подрезанными кустарниками и милыми припаркованными машинами у подъездных дорожек. Сквозь задернутые шторы украдкой пробиваются лучи белого и желтого света, а вокруг фундамента пестрят цветочные клумбы, лепестки которых еще не свернулись в бутоны на ночь.

— Вот и пришли, — сообщает она, останавливаясь так резко, что я чуть ли не врезаюсь в ее спину.

То, как она кривит щекой, говорит мне о том, что она нарочно так поступила. Эта девушка способна очень быстро меня раздражать, но когда она улыбается мне, я подавляю в себе желание улыбнуться ей в ответ. Она отпирает замок и с преувеличенным жестом приветствия удерживает ворота открытыми. Я останавливаюсь ровно на то время, пока идентифицирую дом Гидеона, которого практически не коснулись изменения, а возможно, и вовсе не коснулись. Затем она медленно двигается вперед, чтобы открыть входную дверь. Проделывает она это без стука.

Мы втискиваемся во входной проем Гидеона, создавая столько шума, что и бизоны могли бы испугаться, звук от наших чемоданов отскакивает от стен, а от обуви скрипит деревянный пол. Впереди, через узкий проход, расположена кухня. Я вскользь замечаю на плите парующий чайник. Он ждал. Его голос долетает до меня быстрее, чем я вижу его лицо.

— Ты, наконец-то, нашла их, моя дорогая? Я собирался позвонить в аэропорт Хитроу, разузнать о рейсе.

— Они немного зашли не с той стороны, — отвечает девушка. — Но целы и невредимы.

Нет, все благодаря тебе, думаю мысленно я, но впервые за последние десять лет Гидеон появляется из-за угла собственной персоной, останавливая меня своим холодным тоном.

— Тесей Кассио Лоувуд.

— Гидеон.

— Тебе не следовало приезжать.

Я проглатываю. Спустя годы голос все же не лишился эдакой стали и серьезности.

— Как ты узнал, что это я? — спрашиваю.

— В том же порядке, откуда мне все известно, — отвечает он. — Мои шпионы повсюду. Разве ты не заметил, как наблюдали за твоим домом?

Не знаю, смеяться мне или нет. Это определенно была шутка, вот только звучала она далеко не так. Я не навещал его более десяти лет, поэтому теперь складывается такое впечатление, словно меня отсюда вышвырнули.

— А я Томас Сабиен, — заявляет Томас.

Хорошая мысль. Гидеон стоит на кухне всего несколько секунд, прежде чем позволяет английским манерам взять над собой верх. Он подходит пожать руку.

— Поосторожней с ним, — раздается голос девушки с кухни, где она стоит со скрещенными на груди руками.

Теперь, при лучшем освещении, я замечаю, что она приблизительно нашего возраста, а возможно, даже младше. У нее острый темно-зеленый взгляд.

— Я думала, он разорвет мне сердце. Мне казалось, ты утверждал, что он не одобряет черных магов.

— Я не черный маг или что-то в этом роде, — проговаривает Томас.

Он краснеет, но, по крайней мере, не переминается с ноги на ногу.

Наконец, Гидеон снова смотрит на меня, в то время как я не могу оторваться от пола. После усталого взгляда и словно прошло несколько часов, он заключает меня в объятия. За эти годы даже хватка осталась такой же сильной как прежде. Но странным является то, что, будучи достаточно высоким, моя голова теперь выше его плеч, а не вдавливается в живот, как раньше. Это печально, но я совсем не могу взять в толк, почему так себя чувствую. Может, потому что прошло так много времени.

Когда он выпускает меня из своих объятий, его глаза искрятся нежностью, и даже крепко стиснутая челюсть не может скрыть этот факт от меня. Но он старается.

— Ты не изменился, — сообщает он. — Только немного вытянулся. Ты должен простить Джесси, — он наполовину обернулся и жестом указывает на девушку. — У нее всегда сначала в бой идут кулаки, — когда Гидеон вытягивает руку, она медленно движется в его объятия. — Так как по природе она слишком груба, чтобы самой представиться, я познакомлю вас. Тесей, это Джестин Риден. Моя племянница.

Единственное, о чем я могу сейчас думать, это «А я даже не знал, что у тебя есть племянница».

— Мы были не очень близки, — Джестин пожимает плечами. — До недавнего времени.

Гидеон ей улыбается, но эта улыбка напоминает скорее ледоруб. Это правда и в то же время ложь, и мне приходит в голову, что Джестин вовсе не племянница Гидеона, а, скорее всего, его девушка или что-то в этом роде. Но это не так. И что на самом деле я просто хочу немного пообвинять его.

— Дашь нам минутку, дорогая? Я уверен, Томасу и Тесею следует немного отдохнуть.

Джестин кивает и улыбается, не показывая зубы. Ее смешной и одновременно оценивающий взгляд задерживается на мне. На что она там уставилась? После перелета все выглядят хреново. Когда она уходит, не попрощавшись, ей в след Томас громко желает доброй ночи, и закатывает глаза. Кем бы она ни была, вероятно, занесла его в свой черный список.

После того, как мы с Томасом несколько минут потратили на звонки Морфану и маме, успокаивая их, что мы доехали в целости и сохранности, Гидеон ведет нас наверх, в комнату для гостей, где жил я, когда был ребенком, и вместе со своей семьей проводил здесь лето.

— И это все? — интересуюсь я. — И ты не спросишь меня, почему я здесь?

— Я знаю причину, — мрачно отвечает Гидеон. — Можете ночевать здесь. Утром вернетесь домой.

* * *

— Та еще чертова реклама здешнего бизнеса[36], - ворчит Томас, после того как мы затащили свои чемоданы на второй этаж, и поэтому я подавляю улыбку. Когда он расстроен, то разговаривает в точности как Морфан.

— Я даже не знал, что у него есть племянница.

— Я тоже не знал, — отвечаю я.

— Ну, она прямо настоящее золотце, — он опустил свой багаж у подножия кровати.

Как ни странно, гостевая комната словно была оборудована только под нас, вмещающая всего две односпальные кровати, а не одну двуспальную, как это обычно бывает в таких ситуациях. Тогда это означает, что Гидеон определенно знал о нашем приезде. Томас убирает стеганое одеяло и садится, поддевая ботинки пальцами ног.

— Что тогда вообще такое было, ну, то, что она пыталась со мной сделать? — спрашиваю я.

— Что-то типа насылания проклятия. Точно не уверен. Ты не так уж часто с этим сталкивался.

— Я мог погибнуть?

Он собирается ответить утвердительно, но ведет себя честно, даже когда капризничает.

— Она остановилась бы только в том случае, потеряй ты сознание, — наконец, отвечает тот. — Но кто его знает, остановило бы ее это или же нет.

Ей пришлось бы это сделать. Кое-что все же есть в том, как она прыгнула на нас, как напала с кулаками; хотя все это было лишь практикой, тестом. Я заметил это по ее уверенному тону и по тому, как она сдалась. Она забавлялась тем, что якобы проиграла нам.

— Утром все выясним, — заявляю я, откидывая одеяло.

— Мне просто все это не по душе. В этом доме я совершенно не чувствую себя в безопасности. Сомневаюсь, что у меня получится сомкнуть хоть глаз. Может, давай спать по очереди?

— Томас, здесь нам никто не причинит вреда, — отвечаю я, снимая обувь и ложась в постель. — К тому же, я уверен, ты справишься с ней, если что. И вообще, где ты научился этому заклинанию?

Он пожимает плечами в подушку.

— Морфан научил меня соприкасаться со своей чернотой, — его губы сжимаются в твердую линию. — Но мне не по душе использовать свою силу. Из-за этого я раздражаюсь и чувствую себя оскорбленным, — затем смотрит на меня осуждающе. — Но ей, похоже, начихать на это с высокой колокольни.

— Томас, давай поговорим об этом утром, — предлагаю я.

Он еще немного ворчит, но, невзирая на то, как он упомянул о своем чувстве небезопасности здесь, как только гаснет свет, через тридцать секунд раздается храп. Бесшумно укладывая атаме под подушку, я пытаюсь последовать его примеру.

* * *

Когда я спускаюсь на следующее утро, на кухне обнаруживаю Джестин. Она стоит спиной ко мне, моя посуду, и не оборачивается, хотя знает, что я здесь. Сегодня на ней нет кепки, поэтому в двух футах от себя становлюсь свидетелем, как ниспадают на спину ее темно-золотистые волосы. На их фоне красные пряди кажутся лентами.

— Приготовить что-нибудь на завтрак? — спрашивает она.

— Нет, спасибо, — отвечаю я.

На столе я замечаю корзинку круассанов. Я беру один и отщипываю кусочек.

— Может, масла? — спрашивает она, поворачиваясь.

На ее челюсти красуется большой, темный синяк, и в этом виноват я. Помню, как поставил его, заставив согнуться ее пополам. Когда это произошло, я еще не знал, кто она на самом деле. А теперь, словно в обвинение, синяк взирает прямо на меня. Но о чем я должен сожалеть? Она первой напала на меня и получила по заслугам.

Она подходит к шкафчику, вытаскивая чайное блюдце и нож, затем кладет на стол пачку масла, перед тем как нырнуть в холодильник за джемом.

— Извини, что так получилось с твоим лицом, — сообщаю, жестом указывая в сторону фингала.

Она улыбается.

— Нет, что ты. Не больше чем я сожалею, как лишила твои легкие воздуха. Мне пришлось испытать тебя, и, честно говоря, ты меня не впечатлил.

— После перелета я чувствовал себя уставшим.

— Одни оправдания, — она опирается на столешницу и запускает палец в петлю джинсов. — Я слышала истории о тебе, еще когда пешком под стол ходила. Тесей Кассио, великий охотник за призраками. Тесей Кассио, владелец оружия. А когда, наконец, встретила тебя лично, в том переулке надрала тебе зад, — она улыбается. — Но, кажется, была бы я мертвой, все закончилось бы по-другому.

— Кто обо мне рассказывал? — интересуюсь.

— Орден Черного Кинжала, — отвечает та, а глаза мерцают зеленым цветом. — Кончено, из всех нынешних членов ордена Гидеон знает больше всех о тебе подобных историй.

Она отщипывает круассан и кладет себе за щеку, словно белка. Орден Черного Кинжала. Еще несколько дней назад я и не догадывался о его существовании, а теперь вот знаю, и даже как правильно оно произносится. Я борюсь, чтобы голос не звучал слишком хрипло.

— Ордер чего? — переспрашиваю я, дотягиваясь до масла. — Кинжала косяка[37]?

Она ухмыляется.

— Смеешься над моим акцентом?

— Немного.

— О. Или просто прикидываешься дурачком?

— Тоже есть чуток, — было бы ошибкой много над ней потешаться. Тем более, над чем бы я насмехался уж точно, так это над тем, что примерно представляю, как мелкая сгибается пополам.

Джестин возвращается к раковине и погружает руки в воду, заканчивая домывать последние тарелки.

— Гидеон вышел за кое-чем на обед. Он хотел вернуться прежде, чем вы проснетесь.

Она спускает воду в раковине, вытирая руки полотенцем.

— Послушай, мне жаль, что напугала твоего друга. Если честно, не думаю, что у меня получилось бы одержать над тобой победу, — она пожимает плечами. — Как говорит Гидеон, я всегда применяю без раздумий кулаки.

Я киваю, но Томасу больше нужны извинения, чем мне.

— Кто научил тебя магии? — спрашиваю я. — Это Ордер?

— Да. А также мои родители.

— А кто научил драться?

Она задирает подбородок.

— Для этого не нужно много учиться. Некоторые люди обладают подобными талантами, правда же?

Из-за этой девушки у меня внутри все сжимается, вызывая противоречивые чувства. С одной стороны мне кажется, что она — племянница Гидеона и уже только по этой причине я могу ей доверять, а с другой стороны — племянница она или нет, но Гидеон не мог ее вечно контролировать. Никто не мог. План исписан на каждом сантиметре ее тела.

На втором этаже я слышу, как передвигается Томас. Скрипят половицы, а затем доносится шум воды, когда включается душ. Находясь здесь, я чувствую себя немного странно. Словно это иллюзия, и я нахожусь не в своем теле. Большинство вещей, насколько я помню, не коснулось изменений, вплоть до расположения всей мебели в доме. Но кое-что все-таки изменилось. Например, присутствие Джестин. Двигаясь по кухне, она убирает и протирает все тряпкой. Она взывает к своей совести; и пытается быть семьей для Гидеона. Не знаю почему, но такой тип связи вынуждает меня скучать по отцу отчасти, потому что уже давно так не скучал за ним как сегодня.

Дверь открывается и через секунду на кухню тяжело входит Гидеон. Джестин отбирает у него пакет для продуктов и начинает опустошать.

— Тесей, — говорит Гидеон, поворачиваясь. — Как спалось?

— Отлично, — отвечаю я, хотя это вежливая ложь.

Несмотря на смену часовых поясов и общее истощение, в воздухе витает слишком много тревоги. Я бодрствовал, пока не потерял счет времени, прислушиваясь к мягкому храпу Томаса. Когда же меня настиг сон, он был ярким и с толикой опасности.

Гидеон тем временем меня изучает. Он до сих пор выглядит слишком молодым. То есть, я хочу сказать, он выглядит старым, но не настолько, чем десять лет назад, так что, по моему мнению, он все еще в рассвете сил. Рукава серой рубашки закатаны до локтей, а ее края заправлены в брюки цвета хаки. У него эдакий щегольской взгляд Индианы Джонс, вышедшего на пенсию, поэтому мне становится жаль, что собирался обвинять его во лжи и предательстве члена тайного общества.

— Нам нужно поговорить, — заявляет он, выходя из кухни.

Когда мы добираемся до его рабочего кабинета, он тянет двери на себя и закрывает, стоит нам только оказаться внутри, пока я делаю глубокий вдох. Говорят, что запах — память наших эмоций, и я согласен с такой трактовкой. Наш разум всегда помнит характерный и специфический запах старинных в кожаном переплете страниц, находящихся в этой комнате, и, безусловно, он очень своеобразен. Я вскользь обвожу взглядом полки, встроенные в стену и забитые не только книгами по оккультизму, но и такими копиями классиков, как: «Приключения Алисы в стране чудес», «Повесть о двух городах»[38] и «Анна Каренина», выделяющаяся ярким пятном на общем фоне книгохранилища. В углу также стоит без дела старая лестница на колесиках, ожидающая своего часа, когда решат на ней прокатиться. Или воспользоваться, так будет правильнее.

Я оборачиваюсь с широкой улыбкой на лице, словно мне опять четыре, но она также быстро сползает, когда замечаю, как очки Гидеона почти спустились к кончику носа. Сейчас предстоит один из тех разговоров, когда сказанное не воротишь назад, и я удивился, обнаружив, что пока не хочу этого. Было бы хорошо снова прожить те моменты, слушая давнишние рассказы Гидеона о моем отце, и позволить ему все показывать наглядно.

Я был бы не против.

— Ты знал, что я приеду, — нарушаю тишину я. — И почему оказался здесь?

— Думаю, большинство паранормальных миров знает, почему ты здесь. Твои поиски такие же умелые, как, например, панический страх у слона, — он останавливается и поправляет очки. — Но это не совсем правильный ответ на твой вопрос. Полагаю, ты считаешь, что я знаю, зачем ты пришел, но я не уверен на сто процентов, почему ты здесь.

— Я пришел сюда за твоей помощью.

На лице вспыхивает улыбка.

— Только какого рода поддержку я могу оказать тебе, как думаешь?

— Что-то типа помочь нам с Томасом открыть дверь в иной мир.

Глаза Гидеона, мерцая, обратно обводят взглядом зал.

— Я уже говорил тебе, Тесей, — осторожно начинает он, — что это невозможно. Ты должен отпустить эту девушку.

— Не могу. Когда ее порезали ножом во время ритуала в доме, это каким-то образом связало ее с атаме. Она прорывается через разделенные нами преграды. Просто скажи мне, как ее оттуда вытащить, и все станет на свои места, — или, по крайней мере, вернется все на круги своя.

— Ты вообще слушаешь, о чем я говорю? — рявкает он. — Почему ты считаешь, что я знаю, как это делается?

— Я так не думаю, — отвечаю я.

Затем тянусь рукой к заднему карману и извлекаю фотографию, на которой изображен он и остальные члены Ордена. Даже рассматривая ее в руке, я считаю это каким-то нереальным. И то, что он мог быть причастен к нему все время и никогда не говорил о нем.

— А вот они, кажется, знают.

Гидеон смотрит на фото и не пытается отобрать у меня. Он вообще ничего не предпринимает. Я ожидал другой реакции. Возмущение или, по крайней мере, хотя бы пойдет на попятную. Вместо этого он делает глубокий вдох и снимает свои очки, чтобы потереть переносицу большим и указательным пальцами.

— Кто они? — спрашиваю, когда больше не выдерживаю тишины.

— Они, — сочувственно отвечает тот, — члены Ордера Черного Кинжала.

— Те, кто создали атаме, — говорю я.

Гидеон возвращает очки на место и устало топает сесть за стол.

— Да, — говорит он. — Создатели атаме.

Так я и думал, но все равно не верится.

— Почему не рассказал мне? — спрашиваю я. — И молчал все эти годы?

— Твой отец запретил. Перед твоим рождением он порвал с Орденом. Тогда у него появилась совесть. Он стал сам решать, каких призраков следует уничтожить, а каких — отпускать.

Пыл резко охватывает голос Гидеона, а затем все становится прежним, и теперь он выглядит немного побитым.

— Братство Черного Кинжала считает, что атаме создан для чистых помыслов. Он не инструмент, который должен быть в руках по чужой воле. В их глазах ты и твой отец разрушили его.

Мой отец? Это же чертовски смешно. Я всю свою жизнь посвятил атаме и его цели. Это стоило моему отцу жизни. На этот раз эта проклятая штука послужит моим целям. Я, нет, мы все в долгу.

— Тесей, я вижу тебя насквозь. Возможно, не так хорошо, как твой медиум, находящийся сейчас наверху, но это определенно так. Я не пытаюсь вас к чему-либо склонить. Ничто из этого мне не по силам. Орден создал атаме, чтобы отправлять призраков в иной мир, и теперь ты хочешь им воспользоваться, чтобы вытащить оттуда мертвую девушку. Даже если бы и существовал такой способ, они скорее уничтожат нож, чем позволят этому случиться.

— Я должен это сделать. Я не могу оставить ее там страдать, не испробовав другие варианты, — я тяжело глотаю и готовлюсь стойко отстаивать свою позицию. — Я люблю ее.

— Но она мертва.

— В отличие от других, для меня это не имеет значения.

Меня беспокоит, как на его лице застывает пустой взгляд. Сейчас он похож на того, кто способен напугать даже команду по расстрелу.

— С последней нашей встречи ты был таким юным, — говорит он. — Единственное, что было тогда у тебя на уме, позволит ли твоя мать съесть два куска яблочного пирога или нет, — его глаза перемещаются к углу, где находилась лестница на колесиках. Он вспоминает, как, стоя там, я смеялся, пока он толкал ее вдоль полок.

— Гидеон. Я больше не ребенок. Относись ко мне так же, как и к моему отцу, — я не то хотел сказать, но он уже щурится так, словно я залепил ему пощечину.

— Я не могу сейчас этого сделать, — отвечает он больше себе, чем мне.

Он пренебрежительно взмахивает рукой, и часть меня, которая замечает как он, ссутулившись, опускается в кресло, желает оставить его в покое. Но крик Анны навсегда останется в моих ушах.

— У меня нет сейчас времени на споры с тобою, — заявляю я, но он закрывает глаза. — Она ждет меня.

— Тесей, она в аду. Долгое иль короткое время для нее не имеет значения. Ее постоянные спутники — боль и страх, и не важно, сколько времени ты проведешь с ней, в итоге осознаешь, что все было бессмысленным.

— Гидеон…

— Оставь меня в покое, — говорит он. — Все, что я должен был сказать, является по сути несущественным. Не понимаешь? Я не посылал тебе то фото. Это сделал Орден. Он желает, чтобы ты находился здесь.

Глава 17

За мной медленно закрываются раздвижные двери. Я удивился, так как хотел хлопнуть ими, но они, смыкаясь, загрохотали по своим рельсам. Гидеон до сих пор находится в рабочем кабинете, размышляя о чем-то в полной тишине или, возможно, даже дрыхнет, и в моей голове звучит его голос, уверяющий, что не нужно истерить.

— Как все прошло? — спрашивает Томас, высовываясь из кухни.

— Он спит, — отвечаю я. — И о чем это может говорить?

Войдя на кухню, я обнаруживаю Томаса и Джестин, сидящих вместе за столом и делящихся гранатом.

— Кас, он стар, — говорит она. — С твоего последнего визита сюда он уже был немолодым. Нет ничего необычного в том, чтобы немного вздремнуть, — она выдавливает сердцевину багряного плода и тщательно пережевывает зерна.

По правую сторону от меня Томас грызет его с хрустом, а зернышки сплевывает в кружку.

— Мы не для того пересекли океан, чтобы торчать здесь без дела и кататься на «Лондонском глазе»[39], - рявкает он.

Сначала мне кажется, он говорит так для моего же блага, но я ошибаюсь. Он выглядит раздраженным и угрюмым, а его мокрые после душа волосы делают его почти похожим на промокшего насквозь котенка.

— Эй, — говорю я. — Не огрызайся на Джестин. Она в этом не виновата.

Томас кривит губами, а Джестин улыбается.

— Вам двоим нужно отвлечься, — говорит она, поднимаясь из-за стола. — Пойдемте. Когда мы вернемся, Гидеон уже проснется.

* * *

Кто-то должен сказать Джестин о том, что отвлекающие моменты действуют только в том случае, если ты сам об этом не догадываешься. И Томасу не помешало бы тоже сказать, так как кроме нее он ни на что не обращает внимания; они оживлено разговаривают об астральной проекции или что-то в этом роде. Я не силен в этом. Разговор начинался, как минимум шесть раз, с того момента, как мы вышли из метро на станции Лондонский Мост, и меня не беспокоило, что я отставал. Джестин подкупила его своими разговорами о ведьминских штучках. И даже то, что она привлекательная девушка, не причиняло неудобства. Кто знает, возможно, она поможет Томасу выкинуть Кармел из головы.

— Кас, ну, давай же! — она останавливается, дожидаясь меня, а затем тянет меня за рубашку. — Мы почти на месте.

«Место», которое она имеет в виду, это Лондонский Тауэр, что-то типа замкоподобной крепости, расположенной на северном берегу Темзы. Там всегда полным полно туристов, и отовсюду веет историей; там проводились многочисленные пытки и казни, начиная от леди Джейн Грей[40] и заканчивая Гаем Фоксом[41]. Пересекая Тауэрский мост, я смотрю на него и удивляюсь, сколько же криков поглощали эти стены и отбрасывали эхом от себя. Сколько же крови проливалось на этой земле. Они насаживали отрубленные головы на пики и демонстративно выставляли их на показ, пока головы сами от времени не сваливались в реку. Я опускаю взгляд на коричневатую воду. Возможно, где-то внизу древние кости до сих пор борются, чтобы выбраться из-под многовекового ила.

Джестин покупает билеты, и мы входим внутрь. Она уверяет, что нам не нужно дожидаться гида, потому что в достаточной мере побывала здесь, чтобы запомнить все интересные места. Пока она ведет нас по территории, мы следуем за ней, и рассказывает истории об упитанных черных воронах, пересекающих лужайку. Томас, слушая ее, улыбается и задает несколько вежливых вопросов, хотя не слишком заинтересован в истории. Примерно через десять минут я ловлю его на том, как он с тоской смотрит на длинные светлые волосы Джестин; жалкий вид, хочу вам сказать. Так не должно быть, но они напоминают ему о Кармел, а вот волосы Джестин пронизаны красными прядями. На самом деле, она не похожа на Кармел. Ее глаза карие и излучают тепло. Глаза же Джестин цвета бутылочного стекла. У Кармел классическая красота, когда как у Джестин она, по большей части, просто бросается в глаза.

— Кас, ты меня слушаешь? — она улыбается, а я прочищаю горло и продолжаю пялиться.

— Не совсем.

— Ты был здесь раньше?

— Однажды. Тем летом, когда я был в гостях, меня вместе с мамой приводил сюда Гидеон. Не расстраивайся. Тогда мне тоже было скучно, — убивая, таким образом, время, я мыслями возвращаюсь к Анне.

В моем воображении она страдает, поэтому я страдаю вместе с ней. Я представляю себе самое худшее, что может с ней произойти, тем самым мучая себя еще больше. Это мое единственное наказание, пока не сумею к ней добраться.

Позади нас группу туристов ведет один из гидов Дворцовой стражи, насмешливо комментируя и рассказывая те же шутки, которые он рассказывал уже десятки раз подряд, отчего толпа еще больше начинает заливаться добродушным смехом. Джестин спокойно смотрит на меня, а через несколько секунд ведет нас дальше, прямиком к Белой башне[42].

— А есть другое место, где поменьше лестниц? — интересуется Томас, проходя третий этаж.

Здесь полным-полно статуй лошадей и рыцарей со щитами, одетыми в кольчуги и доспехи. Дети то и дело охают и ахают, указывая на них пальцами. Их родители повторяют за ними. Вся башня буквально вибрирует от их шагов и болтовни. Как для июня, здесь слишком жарко, много разогретых жарой людей, а также отчетливо слышно жужжание мух.

— Ты слышишь этот шум? — спрашивает Томас.

— Это мухи, — отвечаю я, но он смотрит на меня.

— Да, только откуда здесь могут взяться мухи?

Я кругом оглядываюсь. Гудит достаточно громко, как если бы закрыть их внутри амбара, но никаких мух здесь точно нет. Кажется, никто ничего не замечает. Затем появляется приторно-металлический запах. Я узнаю его где угодно. Старая кровь.

— Кас, — тихо говорит Томас, — обернись.

Когда я оборачиваюсь, то вижу перед собой выставочную витрину изношенного оружия. Оно не чистое, не наполированное, а только в небольшом количестве облеплено сухой красной тканью. На одной половине длинно-шипастой булавы был прикреплен кусок скальпа, с которого свисали волосы по всей его длине. Когда-то им били по чьей-то голове.

Из-за жужжания фантомных мух Томас машет по воздуху, даже если их в действительности там нет. Осматриваясь по сторонам, остальная часть выставки выглядит одинаково: она заполнена реликвиями войны, поврежденными и испещренными красным. Под одной из кольчуг рыцаря я замечаю эластичные кольца розовых внутренностей. Моя рука самопроизвольно тянется к карману, где лежит атаме, и ощущаю, как Джестин касается моей спины.

— Не вытаскивай его снова, — говорит она.

— Что здесь происходит? — спрашиваю я. — Когда мы пришли, он выглядел не так.

— Так они так поступали? — спрашивает Томас. — Помогло ли это им на самом деле?

Джестин оборачивается на выставку, изобилующую сценами насилия, и пожимает плечами.

— Не знаю. Вполне возможно. Но, может быть, и нет. Это, возможно, показательное шоу и бессильный гнев десятков мертвых, пронизывающих это место, словно ток. Есть так много всего вокруг, что они не в состоянии отсеивать голоса. Поэтому уже и понятия не имеют, кто они на самом деле. Как в нашем нынешнем случае, они просто показываются.

— Кас, ты не помнишь, когда приходил сюда раньше, это уже было? — спрашивает Томас.

Я качаю головой.

— Я думала, ты сразу же это обнаружил, — говорит Джестин. — Но, возможно, тебе они не показывались. Конечно, большинство людей не могут их видеть, но в последний раз, когда я здесь была, вошла маленькая девочка и стала плакать. Никто не мог успокоить ее. Она не сказала, почему была расстроена, но я-то знала. Она, плача, обходила эту комнату со своей семьей, пока они пытались заставить ее смотреть на выпотрошенного рыцаря, словно от этого она воспрянет духом.

Томас глотает.

— Неприятное ощущение.

— Когда ты впервые увидела это? — спрашиваю.

— Мои родители привели меня сюда, когда мне было восемь.

— Ты ревела?

— Никогда, — отвечает та, задирая подбородок. — Но потом я поняла, почему, — она наклоняет голову в сторону двери. — Так вы хотите встретиться с королевой?

* * *

Королеву мы обнаруживаем в часовне. Она молчаливо сидит в первом ряду, по левую сторону от входа. Из-за туго затянутого корсета ее осанка выглядит ровной, а шоколадного цвета волосы струятся по спине. Даже находясь в тридцати футах от нее, я понимаю, что она мертва.

Сейчас, в период службы, часовня открыта, и, как только мы вошли, молодая пара уже закончила фотографировать витражи. Теперь мы остались здесь одни.

— Не знаю, кто эта королева, — заявляет Джестин. — Большинство утверждает, что она — призрак Анны Болейн, вторая жена короля Генриха VIII. Но с таким же успехом она может оказаться леди Джейн Грей. Она все время молчит и не похожа ни на одно выдающееся лицо с портретов.

Странно. Передо мной находится мертвая женщина, как и десятки других, встречавшихся на моем пути, но этот случай отличается от предыдущих: передо мной стоит королева, известное лицо. И если бы у меня выпала возможность фанатеть от покойников, тогда, полагаю, так и произошло бы.

Джестин перемещается к задней части часовни и останавливается возле двери.

— Она вообще в состоянии реагировать? — спрашиваю.

Ее оболочка нематериальна; если бы было наоборот, то все смогли увидеть ее, а пара, делающая снимки, так и продолжала бы быть в неведении, что они здесь далеко не одни. Однако, интересно, если ее все-таки успеют запечатлеть на пленку, подтолкнет ли их это к тому, чтобы растрезвонить об этой находке своим друзьям и соседям?

— Не на меня, — шепотом отвечает Джестин, так как королева медленно поворачивается лицом ко мне.

Она движется осторожно, по-королевски. Отрубленная голова чуть балансирует на шее. Ниже раны ничего, кроме крови, не видно, но там все-таки кое-что есть. Я слышу, как шуршит ее платье, задевая скамью. Она выглядит не просто иллюзией.

Я никогда не видел портреты, о которых упоминала Джестин, так что не могу с уверенностью сказать, есть ли между ними сходство, но женщина, стоящая сейчас передо мной, кажется обычной девушкой. Она выглядит крошечной, с тонкими губами и бледной. Только глаза выдают в ней красоту: темные и ясные. Каждое ее движение пронизано утонченным достоинством и толикой потрясения. Так пристало реагировать любой королеве, если бы ее внезапно наградили ребенком, со спадающими волосами на глаза и одетого в скомканную одежду.

— Мне нужно поклониться или как? — произношу уголком губ.

— Поторопись сделать то, что должен, — сообщает Джестин, глядя на дверь. — Следующая группа туристов появится здесь через две минуты.

Мы с Томасом обмениваемся взглядами.

— Поторопиться сделать что? — спрашиваю.

— Освободить ее, — шепчет Джестин, выгибая бровь, — с помощью атаме.

— Она убивала людей? — интересуется Томас. — Калечила?

В этом я сомневаюсь. Даже в том, что она их просто пугала. Не могу представить себе, что эта девушка, в прошлом королева, хоть когда-нибудь представляла кому-то угрозу. Она выглядит мрачной, но в то же время умиротворенной. Сложно объяснить, но, думаю, в целом она расценит мою атаку как нечто грубое и неуместное. Сама мысль о том, чтобы пронзить ее кинжалом или «освободить», как выразилась Джестин, вгоняет меня в краску.

— Давайте убираться отсюда, — бормочу я, направляясь к двери.

Краем глаза я замечаю, как Томас, проходя мимо нее, приседает в неловком реверансе. Я оглядываюсь назад еще раз. Королева больше не стоит перед нами. Она обитает в этой церкви, сохраняя равновесие головы на рваной шее, и не питает интереса к живым.

— Я что-то пропустила? — спрашивает Джестин, когда мы оказываемся на воздухе.

Я живо веду их к выходу. Должно быть, Гидеон уже проснулся, и, как по мне, на сегодня хватит уже экскурсий.

— Эй, — говорит она, беря меня за руку. — Я тебя обидела? Сделала что-то не так?

— Нет, — отвечаю я.

Глубокий вдох и выдох. Она дерзкая и настойчивая девушка, но я пытаюсь напомнить себе, что она уже извинилась передо мной; ее привычка заключается в том, что, не задумываясь, все решает кулаками.

— Просто дело в том, что… я не «освобождаю» призраков, пока они не несут серьезную угрозу для жизни.

На ее лице вырисовывается искреннее удивление.

— Но цель не в этом.

— Что?

— Ты просто инструмент. Обладатель оружия. Воля оружия, а не твоя — вот что важно. Атаме не пристало различать.

Мы остановились, когда дошли до входных ворот, пристально вглядываясь друг в друга. Она выпалила эти слова с уверенностью. С верой во взгляде. Возможно, ей внушили это так давно, что она уже и не помнит. Но то, как она смотрит прямо мне в глаза, говорит о вызове, будто она другая. Даже если это изменит ее решение.

— Ну, как ты и сказала, я — знаток своего дела. В этом лезвии заключена моя кровь. Так что, я думаю, это оно в моей руке, хоть атаме и определяет жертву.

— Одну минутку, — говорит Томас, — если она не член…

— Член Ордена вздора. Да, думаю, так и есть.

Джестин задирает подбородок. Она и пальцем не пошевелила, чтобы скрыть синяк на челюсти. Не воспользовалась ни косметикой, ни чем бы то ни было, но и не ходит с ним напоказ, словно знак отличия какой-то.

— Ну, да, — говорит она, ухмыляясь. — Кто, как вы думаете, послал вам то фото?

Рот Томаса медленно приоткрывается.

— Разве тебе не все равно, если твой дядя станет злиться по этому поводу? — спрашиваю я.

Джестин пожимает плечами. Кажется, она делает это даже чаще, чем я.

— Орден посчитал, что настало время узнать тебе правду, — говорит она. — Но слишком не сердись на Гидеона. Уже больше десятилетия как он не является членом Ордена.

Должно быть, он ушел от них вместе с моим отцом.

— Если он больше не входит в их число, тогда что нам дальше делать? — спрашивает Томас.

— О, я бы не волновалась об этом, — отвечает Джестин. — Мы ждали тебя.

* * *

Находясь в своем рабочем кабинете, Гидеон долго взирает на каждого из нас. Когда его глаза, наконец, опускаются, то останавливаются на Джестин.

— Что ты им рассказала? — спрашивает он.

— Ничего, что действительно они уже не знали, — отвечает та.

Я ощущаю, как на меня смотрит Томас, но не подаю виду. Можно приравнять это чувство к хичкоковскому «Головокружению»[43], которое медленно завладело моим горлом с того времени, как мы покинули лондонский Тауэр. Кажется, что все это не наше шоу, и выглядит так, словно каждый человек знает больше, чем я, поэтому, находясь сейчас на нижней ступени обладания информацией, начинаю потихоньку раздражаться.

Гидеон глубоко вдыхает.

— Тесей, это точка возврата, — заявляет он, опуская взгляд на рабочий стол.

И, как всегда, он прав. Нутром чувствую. С тех пор как решил сюда приехать. Но вот мы здесь. Это последний шанс, последняя секунда, когда еще можно развернуться и с Томасом вернуться назад в Тандер-Бей, делая вид, что ничего не произошло. Все осталось бы, как и прежде, а Анна так и продолжала бы страдать в аду.

Я перевожу взгляд на Джестин. Хотя ее глаза опущены, на лице расползается странное, понимающее выражение. Будто она на сто процентов уверена, что мы прошли эту точку возврата несколькими странами ранее.

— Просто ответь мне, — говорю, — что в действительности представляет собой Орден Черного Кинжала?

Джестин морщит носом от моих попыток говорить на английский лад, но я не в настроении прикусывать язык и шпарить на гаэльском.

— Они потомки тех, кто создал этот нож, — отвечает Гидеон.

— Как и я, — говорю я.

— Нет, — отвечает Джестин, — ты — потомок воина, с которым они связаны.

— А они — потомки тех, кто обуздал эту силу. Маги. Раньше их называли друидами или провидцами. Теперь же им нет названия.

— И ты принадлежал к их числу, — продолжаю я, но тот качает головой.

— Не в силу традиции. Они взяли меня к себе только после того, как я подружился с твоим отцом. Конечно, у моей семьи были с ними связи. Как и у большинства других старинных родов; почти все семьи были разбавлены появившимися на свет вне брака детьми на протяжении тысячелетий, — он качает головой, клюя носом.

Он говорит так, словно нельзя приручить дикое животное, не задев его при этом, но мне потребовалось для этого целых семнадцать лет.

У меня возникает такое чувство, словно сначала мне завязали глаза, затем развязали и поставили под лучи яркого дневного света. Мне никогда и в голову бы не пришло, что на самом деле я считался аутсайдером этого старинного клуба. Наоборот, мне казалось, что принадлежал к нему. Я. Моя кровь. Мой нож. И все.

— Гидеон, а как насчет тех атаме, изображенных на фото? Они — реквизиты[44]? Или существуют другие такие, похожие на мой?

Гидеон протягивает руку.

— Тесей, можешь мне его одолжить? Лишь на минуту.

Томас качает головой, но я показываю, что все в порядке. Я всегда догадывался, что у Гидеона были свои секреты. Должно быть, у него их очень много, не считая этого, но это все же не значит, что я ему не доверяю.

Сунув руку в задний карман, я вытаскиваю атаме из ножен и осторожно переворачиваю его, чтобы затем передать в ладонь Гидеона. Он мрачно его принимает и поворачивается к полке из красильного дуба. Затем открывает и закрывает ящичек. На нем одето что-то похожее на жилетку, но я все равно заметил отблеск стали. Когда он снова поворачивается к нам лицом, в руках замечаю разнос, на котором покоятся четыре ножа, идентичные моему. Точные копии моего атаме.

— Это классические атаме Ордена, — говорит Гидеон. — Их немного больше, чем пруд пруди, по твоим словам, но нет. Они не похожи на твой. Таких, как твой нож, больше нет, — он кивает Джестин, чтобы та подошла ближе.

Когда она приблизилась, на лице расползается благоговение, из-за чего я почти что фыркаю от смеха, но в то же время, ощущаю что-то сродни смущения. Она выглядит такой… почтительной. Не знаю, смотрел ли я когда-нибудь на атаме так, как она.

Гидеон опускает разнос на край стола и перекладывает ножи, тасуя их, словно сдает карты для игры в три карты Монте[45]. Когда Джестин оказывается перед разносом, он выпрямляется и приказывает ей определить из них настоящий.

Хотя я никогда не повреждал атаме, чтобы можно было по вмятинам или рубцам определить его, но я тут же узнаю его. Он лежит слева, третий по счету. Я так сильно в этом уверен, что он может вполне пошевелиться в ответ. Джестин же понятия не имеет, какой из них мой, но ее зеленые глаза загораются вызовом. После нескольких глубоких вдохов, она протягивает руку над разносом и медленно двигает рукой вперед и назад. Мой пульс учащается, когда рука замирает над неправильным ножом. Не хочу, чтобы она верно его определила. Это пустяк, но все же не хочу.

Затем она закрывает глаза. Гидеон затаил дыхание. Через тридцать секунд всеобщего напряжения, она распахивает глаза и улыбается, перед тем как опустить руку на разнос и поднять мой атаме.

— Хорошо, — говорит Гидеон тоном, лишенным радости.

Джестин кивает и возвращает мне нож назад. Я опускаю его в ножны, стараясь при этом не казаться ребенком, у которого сломана любимая игрушка.

— Все это, конечно, забавно, — сообщаю я, — но как это вообще относится к делу? Послушай, Орден знает или нет, как попасть в тот мир?

— Конечно, знает, — отвечает Джестин.

Она покраснела оттого, что воспользовалась дешевым трюком, чтобы правильно определить мой нож.

— Они проделывали это раньше и для тебя снова это сделают, если ты готов заплатить цену.

— Какую еще цену? — мы с Томасом спрашиваем в один голос, но один из них кажется немногословным, игнорируя вопрос, словно его вообще не задавали.

— Я свяжусь с ними, — вклинивается в разговор Гидеон и, когда Джестин переводит на него взгляд, снова произносит эти слова, но теперь более твердо.

За это время он ни разу не смотрит в мою сторону, а только фокусируется на фальшивых ножах, протирая их мягкой тканью, словно они представляют собой некую ценность, перед тем как поместить их обратно в ящик.

— Отдохни, Тесей, — произносит он, предполагая, что мне это нужно.

Вместе с Томасом мы молча сидим на кушетках в комнате на втором этаже. Ему, должно быть, непросто от всего услышанного. Я не виню его за это. Но я не зашел так далеко, чтобы сидеть сложа руки. Она же все еще ждет меня, а я продолжаю слышать ее голос и крики.

— Как думаешь, что Орден планирует дальше делать? — интересуется он.

— Если повезет, поможет нам открыть дверь в ад, — отвечаю я.

Повезет. Ха-ха. Как же. Какая ирония.

— Она сказала, что придется заплатить. Она уверена в этом? Ты хоть имеешь представления, что это значит?

— Нет. Но за такого рода услуги всегда приходится чем-то платить; и ты об этом знаешь. Разве это не то, о чем вы, ведьмы, всегда интересуетесь? Отдавать и получать взамен, удерживая баланс, три курицы за фунт масла?

— Я никогда ничего не говорил о бартерных сделках сельскохозяйственных товаров, — отвечает тот, но слышу, как при этом он улыбается.

Возможно, завтра я отошлю его домой. Прежде чем успею навредить ему или впутать в такое, что считается только моим личным делом.

— Кас?

— Да?

— Думаю, не стоит доверять Джестин.

— Почему? — спрашиваю.

— Потому что, — тихо проговаривает он, — когда она водила над атаме руками, в ее мыслях я увидел сильное желание присвоить его. В тот момент она истинно считала его своим.

Я моргаю. И что с того? — такой была моя тормозящая реакция. Для нее это недостижимое желание. Фантазия. Ведь атаме принадлежит только мне, и так будет всегда.

— Томас?

— Да?

— А ты бы мог определить, какой из них мой атаме?

— Никогда не смог бы, — отвечает он. — Даже если бы прошли миллионы лет.

Глава 18

Мы с Анной сидим за круглым деревянным столом, глядя на приволье длинной зеленой травы, нетронутой лезвиями косилок. Вокруг благоухает бело-желтое цветение сорняков и полевых цветов, которые сбиваются в пучки и переходят в пятнистые участки, но я не ощущаю этого аромата. Мы сидим на крыльце, возможно, ее дома в Викторианском стиле.

— Мне нравится солнце, — говорит она, и, безусловно, тогда этот красивый, ярко-отчетливый луч света обрушивается на траву, превращая ее в серебристое лезвие.

Но я не ощущаю никакого тепла. Вообще ничего не чувствую, как сижу на предполагаемом стуле или скамье, и, если бы я повернул голову посмотреть дальше ее лица, то ничего бы не увидел. Позади нас зияет пустота. Только мысленно я воспроизвожу впечатление о доме. Только мысленно.

— Но это случается так редко, — продолжает она, и я, наконец, вижу ее.

Я меняю ракурс, и вот она снова в поле зрения, но лицо остается в тени. Темные волосы так и лежат на ее плечах, за исключением нескольких отдельных прядей, обвивших горло под натиском ветра. Я тянусь рукой через стол, уверенный, что она не протянется дальше, или в том, что этот чертов стол затеряется в пространственных измерениях, но моя ладонь все же натыкается на плечо, поэтому ощущаю, как между пальцами проскальзывают ее черные холодные волосы. Когда я касаюсь ее, то облегченно вздыхаю. Она в безопасности. Целая и невредимая. Тогда я замечаю лучик солнца, играющий на ее щеках.

— Анна.

— Смотри, — говорит она, улыбаясь.

Теперь на границе поляны появляются деревья. Между их стволами я распознаю силуэт оленя. Темная фигура моргает, и этот жест напоминает мне рисунок, с которого исчезают начерченные древесным углем линии. Затем она растворяется и возле меня оказывается Анна. Слишком близко, как для стола, разделяющего нас. Она боком прижимается ко мне.

— Так выглядит наше будущее? — спрашиваю я.

— Это то, что у нас есть, — отвечает она.

Я опускаю взгляд на ее руку и смахиваю ползающих жуков. Они падают на спины, приземляясь, и шевелят ножками. Я обнимаю ее и целую в плечо, медленно прокладывая себе пусть к изгибу шеи. А жуки, находясь на половицах, тем временем, на глазах превращаются в пустые оболочки. Возле нее я замечаю шесть соединенных туловищем ножек, отдельно валяющихся от жука. Прикасаясь щекой к щеке, я ощущаю комфорт, и у меня возникает жгучее желание остаться здесь навсегда.

— Навсегда, — шепчет Анна. — Но что для этого нужно?

— Что?

— Что для этого нужно? — повторяет она.

— Они? — спрашиваю я, когда она шевелится в моих руках.

Ее тело кажется затверделым, хотя суставы и расслабленны. Когда она с шумом ступает по земле, я понимаю, что это уже не она, а просто деревянная марионетка, одетая в платье из серой бумаги. Ее лицо изображено пустым и обделено выразительными чертами, но на нем глубоко высечено одно лишь слово.

ОРДЕН.

* * *

Я просыпаюсь, ощущая на своем плече руку Томаса, и понимаю, что свисаю с кровати.

— Как ты, чувак?

— Приснился кошмар, — бормочу я. — Как-то мне не по себе.

— Не по себе? — Томас хватается за край моего одеяла. — Я даже не знаю, ты так вспотел. Принесу тебе стакан воды.

Я приподнимаюсь и включаю настольную лампу.

— Нет. Не нужно. Со мной все в порядке, — но это далеко не так, и по выражению его лица становится все ясно. Я бы не прочь сейчас посыпать ругательствами, закричать или сделать все это одновременно.

— Тебе приснилась Анна?

— Она всегда мне снится, — Томас молчит, в то время как я опускаю взгляд.

Это был всего лишь сон. Кошмар, который сопровождал меня почти всю жизнь. Ничего не значащий. Определенно. Анна ничего не знает об Ордене, она вообще ни о чем не знает. Все, что она видит или ощущает — лишь боль. Размышления о ней, запертой в клетке наедине с Чародеем и его разрушительной силой, заставляют меня желать крушить налево и направо, пока не начну испытывать боль. Она страдала из-за проклятия десятилетиями и оставалась в полном одиночестве, и это травмировало её. А что я буду делать, если к тому времени, как туда попаду, она не узнает меня или, возможно, даже себя? Как я поступлю, если она окажется уже не человеком?

Что для этого нужно? Поторговаться? Так я сделаю это. Я бы… я бы…

— Эй, — резко обрывает мое молчание Томас, — Этого не случится. Мы ей поможем. Обещаю, — он протягивает руку, встряхивая меня. — Не забивай дурным голову, — он выдает что-то вроде улыбки. — И не размышляй так громко. У меня от этого голова трещит по швам.

Я смотрю на него. Волосы с одной стороны выглядят гладкими, а с другой — торчат в разные стороны. Он похож на персонажа из фильма «Саблезубый»[46]. Но когда он обещает, что у нас все получится, то выглядит при этом вполне серьезным. Он боится, рассуждая так; можно сказать, уже практически обмочился в штаны. Но Томас всегда такой. Важно лишь то, что такой вид страха — распространенное явление. Когда придет время, он не станет для него преградой, потому что в душе Томас остается храбрым малым.

— Ты единственный, кто всегда был рядом со мной, — говорю я. — Почему?

Он пожимает плечами.

— Я не могу говорить за остальных. Но… Анна — твоя.

Затем снова пожимает плечами.

— Ты знаешь, что заботишься о ней? Она очень важна для тебя. Послушай, — он проводит рукой по лицу, а затем запускает в взъерошенные волосы, — если бы это была… была Кармел, я бы сделал тоже самое. Поэтому жду от тебя ответной помощи.

— Мне жаль, что так получилось с Кармел, — говорю я, пока он продолжает ерошить волосы.

— Думаю, я не успел заметить, как все уже закончилось. Хотя должен был бы. Словно я обязан был понять, что она действительно… — он замолкает и грустно улыбается.

Я бы мог сказать ему, что не в нем причина. Что Кармел любит его. Но от этого никому не станет легче, наоборот, он может мне вообще не поверить.

— Во всяком случае, вот почему я тебе помогаю, — говорит он, выпрямляясь. — Что? Думал, все только ради тебя? Из-за тебя я становлюсь таким эмоциональным?

Я улыбаюсь. Отпечаток моего кошмара на лице рассеивается, но деревянное лицо и выжженные буквы, пересекающие его, надолго останутся в моей памяти.

* * *

Думаю, единственное, чем занимается Джестин в этом доме — готовит завтрак. Запах жареных яиц распространяется по всему дому, и, когда я огибаю угол кухни, то замечаю очень много продуктов, лежащих на столе: пакетик овсянки, яйца, приготовленные по двум рецептам (омлет и перевернутая глазунья), колбаса и бекон, корзинка фруктов, небольшая стопка подрумяненных тостов и весь запас желе Гидеона (сюда также входит растительное желе, которое называется «Мармит». Отвратительная штука).

— Вы с Гидеоном работаете секретными агентами отеля «Ночлег и завтрак»? — интересуюсь я, а она криво улыбается.

— Будто он позволит переступить порог этого дома каким-то незнакомцам. Нет, мне просто нравится готовить и смотреть за тем, чтобы он не оставался голодным. Пока не садись за стол, — говорит она, указывая лопаткой мне в грудь. — Он сейчас в своем кабинете, готовится к отъезду. Вероятно, тебе следует пожелать ему удачи.

— Почему? Ему грозит опасность?

Она ни на что не намекает и не уклоняется от своих обязанностей. Разум мне твердит, чтобы я не поддавался ее обаянию, но никак не получается.

— Хорошо, — говорю я через секунду.

В кабинете тихо, но когда разъезжаются двери, то замечаю его, стоящего возле стола, плавно открывающего ящичек и зарывающегося пальцами в его содержимое. Он удостаивает меня взглядом лишь только раз, при этом не прекращая копошиться в ящичке.

— Ты уедешь завтра, — проговаривает Гидеон. — А я сегодня.

— Куда ты направляешься?

— В Орден, конечно, — сжато отвечает тот.

Но я уже догадался об этом. Когда я сказал «куда», то имел в виду показать мне дорогу на карте. Но опять же, он, наверное, до этого и так додумался.

Гидеон открывает еще один ящик и подбирает поддельные атаме, завернутые в красный бархат. Каждый, по отдельности, он сначала опускает в ножны, затем перекладывает в шелковый мешочек, который крепится к боковому внутреннему карману его чемодана. Я даже не заметил этого, опершись на спинку стула.

Появляется какое-то странное чувство облегченности, отпуская мои мышцы, уже неделями казавшиеся напряженными. Даже месяцами. Возможно, облегчение от того, что у нас еще есть шанс, глядя даже на такую крошечную кромку света, расползающуюся по курительной трубке.

— Джестин приготовила завтрак, — сообщаю я. — У тебя же еще есть время, прежде чем ехать?

— Не особо, — его руки дрожат, когда он перекладывает несколько сложенных рубашек себе в чемодан.

— Что ж…  — понятия не имею, что сказать еще.

Из-за его состояния я начинаю нервничать. Дрожание выдает в нем истинный возраст, и даже то, как он склонился над стулом, продолжая паковаться, не помогает скрыть этого факта; так только отчетливей проявляется его сутулость.

— Я обещал твоему отцу, — шепчет он. — Но ты все продолжал гнуть свое. Ты не сдашься просто так. Эту черту характера ты унаследовал от него. На самом деле, от них обоих.

Я начинаю улыбаться, но он не подразумевал это как комплимент.

— Почему бы нам всем не поехать вместе? — интересуюсь я, а он смотрит на меня исподлобья.

«Ты все это затеял», говорит мне его взгляд. Поэтому я не сдамся и уж точно не буду вертеться на одном месте. Я не покажу ему, как буду нервничать, когда приближусь к своей цели.

— Так как же нам туда попасть? Это далеко отсюда? — так как посторонних здесь нет, мои вопросы звучат смешно. Словно я в предвкушении добраться до метро, проехать четыре станции и оказаться на пороге древнего друидического Ордена. Хотя, с другой стороны, возможно, это и правда. На дворе двадцать первый век. Приезжать на место, чтобы отыскать кучку старых чуваков, одетых в коричневые мантии, выглядело бы одинаково странно.

— Джестин отвезет вас туда, — отвечает Гидеон. — Она знает дорогу.

В голове возникает несметное количество вопросов, стремительно приближающихся то к мечте, то к домыслам. В своем воображении я рисую Ордер, как если бы уже отыскал их. Представляю Анну, к которой тянусь через проход, соединяющий наши миры. А также деревянное лицо марионетки, вспыхивающее черными вырезанными буквами, которые бросаются в глаза, словно у вора-карманника в фильме ужасов.

— Тесей.

Я поднимаю взгляд. Гидеон стоит теперь выпрямленным, а чемодан уже набит и закрыт.

— Это никогда не было моим выбором, — говорит он. — Как только ты появился здесь, то связал мне руки.

— Это ведь испытание, да? — спрашиваю, когда Гидеон опускает глаза. — Насколько оно опасное? Что ожидает нас там, пока ты будешь ехать в одном из частных вагонов или сидеть на заднем сиденье Ролс-Ройса, помыкая шофером?

По большей части он не заботится о сказанном. А просто проверяет свои карманные часы.

— И ты даже о Джестин не волнуешься?

Гидеон берет чемодан в руки.

— Джестин, — хмыкает он, проходя мимо, — она и сама в состоянии о себе позаботиться.

— Она же на самом деле не твоя племянница, так ведь? — тихо проговариваю я.

Он замирает перед открытыми раздвижными дверями.

— Тогда кто она? Кто на самом деле?

— Разве ты еще не понял? — спрашивает тот. — Это девушка, которую тренировал Орден, чтобы заменить тебя.

* * *

— Эта колбаса — просто офигительная, — сообщает Томас с набитым ртом.

— Сосиска, — поправляет Джестин. — Мы называем ее сосиска.

— Какого черта вы дали ей такое название? — спрашивает Томас, испытывающий отвращение, даже когда жадно поглощает остальную ее часть.

— Не знаю, — улыбается Джестин. — Просто так называем. И точка.

Я с трудом слушаю их болтовню и на автомате заталкиваю пищу в рот, пытаясь не смотреть в сторону Джестин. Я стараюсь сопоставить слова Гидеона с теми фактами, как непринужденно она улыбается, сумев завладеть вниманием Томаса, несмотря на его подозрения. Я имею в виду, что она… милая. Она не утаивала от нас никакой информации и не лгала нам. Она даже и не думала так поступать, когда как мы переживали за это. И, кажется, она заботится о Гидеоне, даже если очевиден тот факт, что ее преданность — дело рук Ордена.

— Я наелся, — заявляет Томас. — Пойду в душ.

Он встает из-за стола, немного колеблясь со смиренным выражением на лице.

— Но сначала помогу вам убраться здесь.

Джестин улыбается.

— Иди уже, — проговаривает она и бьет по его руке, когда тот пытается дотянуться до тарелки. — Мы с Касом помоем посуду.

Убедившись, что Джестин не шутит, он пожимает мне плечами и топает наверх.

— Он не похож на того, кто очень сильно озабочен происходящим, — замечает Джестин, пока собирает тарелки и несет их к раковине.

Она права. Он не такой.

— Он всегда такой… беспечный? Как долго вы знакомы?

Беспечный? Я никогда не считал таким Томаса.

— Некоторое время, — отвечаю я. — Возможно, он просто втянулся в это дело.

— Втянулся?

Я вздыхаю и кладу обратно джем с желе в холодильник.

— Нет. Тебе этого не понять.

— На что это похоже? Я имею в виду, тебя всегда это пугает? — спрашивает она с повернутой ко мне спиной.

Моя замена выкачивает из меня информацию. Словно я собираюсь стать ее наставником или что-то в этом роде, обучая до тех пор, пока не пройдет две недели. Она выжидающе смотрит через плечо.

Я перевожу дыхание.

— Нет. Совсем не пугает. Ты окунаешься в это с головой. Полагаю, что это больше похоже на что-то из разряда зачистки на месте преступления. Согласованного.

Она хихикает. Стоя над раковиной, она убрала свои волосы назад, и теперь они, длинные, перевязанные резинкой цвета чистого золота, спадают на плечи. Такое движение вызывает в памяти нашу первую с ней встречу, когда она напала на нас. Я мог бы пропустить эту девушку.

— Чему лыбишься? — спрашивает она.

— Ничему, — отвечаю я. — Разве ты уже не выучила все о призраках? Орден должен был бы все тебе рассказать.

— Полагаю, в этом есть моя доля. Но я готова все усложнить, намекни мне они об этом, — она ополаскивает чашку и ставит ее на сито. — В отличие от тебя.

Она опускает руки в мыльную воду и визжит.

— Что?

— Порезала палец, — бормочет она, вытаскивая его из воды.

Между первым и вторым суставами пальцев я замечаю тонкий порез, из которого вытекает ярко-алая кровь; капая, она стекает по ладони и падает вниз, смешиваясь с водою.

— Должно быть, порезалась масленкой. Все нормально; из-за воды выглядит не таким ужасным.

Я знаю, но все еще продолжаю прижимать полотенце к ране и через тонкую ткань ощущаю, как пульсирует порез.

— Где бинты?

— Все не так плохо, как кажется, — говорит она. — Через минуту кровь остановится. Однако тебе стоит заканчивать с посудой, — она улыбается. — Не горю желанием чувствовать жжение.

— Конечно, — отвечаю, усмехаясь ей в ответ.

Она наклоняет голову, чтобы подуть на рану, и тут мои ноздри улавливают ее духи. Я все еще наполовину удерживаю ее за руку.

Внезапно тишину разрывает пронзительный шум дверного звонка; я отшатываюсь в сторону, почти таща за собой полотенце. Не знаю почему, но лишь на секунду мне показалось, что передо мной появится Анна, которая будет стучать в дверь, пока она не сорвется с петель, своими покрытыми черными венами кулаками, готовая вцепиться в мои штаны. Но мы просто мыли посуду. А штаны сидят на мне надежно.

Джестин направляется к входной двери, а я опускаю руки в мыльную воду, аккуратно вытаскивая разбитую масленку. Мне совсем не интересно, кто сюда пожаловал. Единственное, что имеет для меня значение — так это то, что здесь не оказалось Анны, а если бы все же появилась, я был бы ни причем и невинно очищал сковороду от яиц. Но голос Джестин отчего-то повышается, и тут раздается другой женский голос. Я никогда не замечал за собой, что волосы на затылке так могут оттопыриться, поэтому высовываюсь из-за угла в тот самый момент, когда у входа вспыхивает силуэт Кармел собственной персоной.

Глава 19

— И ты просто увез его в другой конец света? — заявляет Кармел, в негодовании постукивая носком обуви. — Туда, где у него нет ни связей и никакой выгоды от этого? Какого черта? — она суживает глаза. — Ты же обещал, что позаботишься о нем!

— Кармел, вообще-то я сказал…

— Ох, меня не волнует, что ты там сказал.

— Так или иначе, как ты нас нашла? — интересуюсь я, и она, наконец, вздыхает.

Она ворвалась в дом в ботфортах, словно стихия, и сделала все, чтобы перестать в них скользить. Я слышу, как наверху отключается душ. Надеюсь, Томас сейчас не несется сюда, очертя голову, и не забыл сначала хотя бы вытереться полотенцем.

— Морфан подсказал, — отвечает Кармел. — И твоя мать.

В ее голосе чувствуется тепло и только. Она задерживается взглядом на моих руках, изучая закатанные рукава и то, как по ним медленно стекают на пол мыльные пузыри. Должно быть, в такой домашней обстановке я выгляжу причудливо. Ничего не похожего на опасность, которую она ожидала здесь увидеть. Я вытираю руки о бока своих джинсов.

Джестин не спеша следует за нами, стараясь не поворачиваться спиной к Кармел, к той, с кем она еще не знакома. Ее движения выдают в себе некое напряжение, словно в любой момент она может наброситься на гостью. Во всяком случае, кто бы ни занимался с ней, он хорошо обучил ее осторожности. Хоть она и двигается как я, но в два раза подозрительнее меня. Я ловлю ее взгляд и качаю головой. Не нужно знакомиться с Кармел так, как это произошло с нами: когда Джестин читала заклинание и лишала моих легких воздуха.

— Она сказала, что знает тебя, — говорит Джестин. — Думаю, это правда.

— Конечно, — отвечает Кармел, оценивающе глядя на нее, пока она находится рядом со мной.

Она протягивает руку.

— Я — Кармел Джонс. Томас и Кас — мои друзья.

Когда они пожимают друг другу руки, я, наконец, расслабляюсь. В глазах Джестин читается любопытство, когда как враждебность Кармел направлена на меня. Это выглядит странным, но внутреннее чутье подсказывает мне, что сейчас они больше похожи на змею и мангуста.

— Могу я помочь с багажом? — интересуется Джестин, указывая на ее слишком большую сумку с вещами, белого цвета дизайнерскую вещь с блестящей застежкой молнии.

— Конечно, — отвечает та, передавая сумку. — Спасибо.

Мы сдержанно пялимся друг на друга, пока Джестин поднимается наверх и становится вне предела слышимости. На самом деле, очень трудно сохранять серьезное выражение на лице, но могу с уверенностью сказать, что, хотя она старательно сохраняет маску сердитости, все же желает меня заключить в объятия. Но вместо этого, она толкает меня так сильно, что я спотыкаюсь и натыкаюсь на подлокотник дивана.

— Почему ты не сказал, куда вы собираетесь? — спрашивает она.

— Я находился под неким впечатлением и думал, ты не хотела бы этого знать.

Она морщит лицом.

— Я действительно не хотела об этом знать.

— Тогда что ты здесь забыла?

Мы оба поднимаем головы вверх. Посреди лестницы стоит Томас. Спускаясь, он ведет себя на удивление тихо. Я ожидал услышать громкий топот, а также, что он упадет и с намыленной головой и, как дурак, голышом окажется прямо перед нашими ногами. Я осторожно наблюдаю за выражением Кармел, когда она замечает его. Они выглядят такими довольными, как и другие влюбленные, когда понимают, что не имеют права на счастье.

— Мы можем поговорить? — спрашивает она.

Ее щеки наливаются румянцем, когда он сжимает губы, но мы оба знаем Томаса. Не для того же она переплыла океан, чтобы он просто сейчас отвернулся от нее.

— На улице, — отвечает он, проталкиваясь мимо нас к двери.

Кармел следует за ним, а я вытягиваю шею, всматриваясь в окна и наблюдая за их прогрессом в отношениях, пока они прохаживаются с другой стороны дома.

— Между ними какие-то недопонимания, — прямо у моего уха раздается голос Джестин, и от этого я подпрыгиваю.

В этом доме не слышно даже, как подкрадываются люди.

— Она останется с нами?

— Думаю, да. Надеюсь на это.

— Тогда надеюсь, у них все утрясется. Последнее, в чем мы нуждаемся, так это разворачивающаяся здесь драма, беспокойство и эта парочка, совершающая дурацкие поступки, — она скрещивает руки и возвращается назад на кухню, чтобы закончить убираться.

Вероятно, следовало поинтересоваться у Джестин, почему она против этого, но Томас с Кармел уже исчезли из виду. Мысль о том, что Кармел сейчас здесь, не дает мне покоя. Ее можно считать почти невероятной и неожиданной частью Тандер-Бей, изображавшейся ранее на полотне. Я считал, что после последнего с ней разговора в моей комнате она исчезнет из нашей жизни. Что она сделала свой выбор: прожить жизнь так, как нам с Томасом уж точно не получится. Я был рад ее решению. Но, следуя сейчас за Джестин на кухню, у меня прямо камень с души падет, и я радуюсь, потому что это то чувство, от которого не так-то легко и избавиться.

Выглядывая в окно и наклоняясь чуть влево, я мельком замечаю, как они прогуливаются у самой западной части сада. Эта сцена довольно интересная; с разжатыми руками они не отрывают друг от друга взгляда. Но, черт возьми, не могу прочитать по губам, о чем именно они говорят.

— Ты как старуха, — шутит Джестин. — Вытри свой нос, вычисти стаканы и помоги мне с посудой, — говорит она, перекладывая губку мне в руки. — Ты моешь, а я вытираю досуха.

Где-то минуту мы моем посуду в тишине, пока ее ухмылка не достигает рубежа. Думаю, она считает, что я пытаюсь услышать, о чем они разговаривают.

— Утром мы должны выехать, — проговаривает Джестин. — Нам предстоит долгая поездка на поезде, а затем столько же пешим ходом. Она займет хороших два дня.

— А какой, собственно, у нас конечный пункт?

В руках она держит тарелку.

— Точно не скажу. На карте невозможно обнаружить месторасположение Ордена. Он находится где-то в Северо-Шотландском нагорье. От западного нагорья к северу от озера Лох-Этив.

— Так ты была там раньше? — я принимаю ее молчание за знак согласия. — Проинформируй меня. Что же нас там ожидает?

— Не знаю. Много сосен, а может, и парочка дятлов в придачу.

Теперь она что, пытается казаться стремной? Мои руки, пребывая еще в мыльно-грязной воде, начинают трястись от гнева, медленно достигая сжатой челюсти.

— Терпеть не могу мыть посуду, — заявляю я. — А еще мне совершенно не нравится, что человек, которого я едва ли знаю, будет сопровождать нас в Шотландию. Они планируют устроить мне испытание. Ты могла бы просто подсказать, какое именно.

На ее лице читается смесь удивления и впечатления.

— Ну, же, — говорю я. — Все и так очевидно. Иначе почему бы нам не поехать вместе с Гидеоном? Какое испытание они приготовили? Не скажешь, а?

— Ты бы хотел его, не так ли? — отвечает она, бросая полотенце на столешницу. — Тебя так легко прочитать, — она наклоняется ближе, внимательно меня рассматривая. — Это не дает тебе покоя. А также нет уверенности в том, с чем вам придется столкнуться.

— Джестин, перестань говорить глупости.

— В этом нет никакой глупости, Тесей Кассио. Я ничего не знаю, поэтому не могу ответить, — она поворачивается. — Ты не единственный, кого испытывают. Мы слишком похожи с тобой. Я уверена, что так и должно быть. Просто не знаю, насколько.

* * *

Спустя час, пока я, развалившись на диване в гостиной Гидеона, переключаю каналы с Би-Би-Си 1 на Би-Би-Си 2, в дом заходят, шаркая ногами, Томас с Кармел. Затем она садится рядом со мной, а Томас — в кресло. В воздухе повисает неловкость, из-за чего кажется, будто между ними уже мир, что-то наподобие влюбленной парочки, которым чего-то не хватает для полного счастья. Кармел выглядит выжатой, как лимон, но, вероятно, это из-за смены часовых полюсов.

— Итак, — проговариваю я, — мы снова одна большая дружная семья?

Они с кислой миной смотрят на меня. Вышло не совсем так, как я хотел.

— Думаю, я на испытательном сроке, — отвечает Кармел.

Я вглядываюсь в Томаса. Он кажется счастлив случившемуся, но продолжает сохранять спокойствие, и, в принципе, прав. Она подорвала к себе доверие. У меня на языке тоже вертятся странные вопросы. Я хочу скрестить руки и выпалить что-то типа «Не возвращайся, если не планируешь здесь оставаться!» или «Если считаешь, что что-то изменилось, то глубоко ошибаешься». Но, скорее всего, она уже слышала все это от Томаса. Я не был ее парнем. Но тогда почему у меня возникает такое чувство, словно я тоже должен накричать на нее.

О, Господи. Я стал тем, кого называют третьим лишним.

— Кас? Что-то не так? — Томас хмурит брови.

— Завтра мы уезжаем, — отвечаю я. — Чтобы, наконец, встретиться с Орденом… ну, вы знаете чего.

— Орденом чего? — переспрашивает Кармел, и, когда я не реагирую на ее вопрос, Томас берет на себя ответственность все ей в подробностях объяснить.

Я слушаю его вполуха, посмеиваясь над произношением, и вставляю кое-какие фактоиды[47], когда он просит о помощи.

— Наша поездка — это своего рода тест, — сообщаю я. — И, думаю, это только начало.

Комментарий Джестин о том, что я наслаждаюсь данной ситуацией, до сих пор вызывает спазмы в животе. Наслаждаюсь. Зачем мне это? Только по причине того, чем я занимаюсь на самом деле, она такое сказала? И когда думаешь об этом, становится довольно-таки больно.

— Послушайте, — продолжаю я. — Давайте прогуляемся.

В зловещей атмосфере они поднимаются и обмениваются взглядами.

— Просто немного пройдемся, хорошо? — бормочет Кармел. — Не знаю, о чем я думала, когда надевала эти ботинки.

Снаружи ярко светит солнце, и на небе нет ни единого облачка. Мы направляемся под сень деревьев, чтобы, не щурясь, спокойно поговорить.

— Что происходит? — спрашивает Томас, когда мы останавливаемся.

— Перед тем, как уехать, Гидеон мне кое-что рассказал. Кое-что об Ордене и Джестин, — я колеблюсь.

Наверное, это звучит невероятно.

— Он сказал, что они занимались с ней, чтобы она заняла мое место.

— Я знал, что ей не следовало доверять, — восклицает Томас, а затем поворачивается к Кармел. — Я понял это в ту минуту, когда она напала на тебя в том переулке.

— Послушай, только потому, что ее готовили к этой миссии, не означает, что она собирается украсть его. Проблема кроется не в Джестин. Поэтому мы можем ей доверять, — Томас на сто процентов считает меня придурком, а в глазах Кармел я вижу осуждение. — Думаю, у нас все получится. Будем на это надеяться. Завтра с ее помощью мы отправимся к Северо-Шотландскому нагорью.

Кармел вскидывает голову.

— Не говори на акценте, когда упоминаешь «Северо-Шотландское нагорье». Ты знаешь так же, как и мы, что это далеко не шутка. Кто те люди? И во что, собственно, мы собираемся вляпаться?

— Я не знаю. В этом-то вся и проблема. Но не ожидайте, что они обрадуются, когда увидят меня.

Это еще мягко сказано. Я все еще продолжаю вспоминать, о чем Джестин рассказывала мне в часовне лондонского Тауэра, и как она с благоговением смотрела на атаме. По отношению к этим людям я совершил святотатство.

— Если они планируют сменить тебя на Джестин, то что станет с тобой после? — спрашивает Кармел.

— Не знаю. Я склоняюсь к мысли, что из уважения к атаме они, по меньшей мере, хотя бы частично, проявят также уважение и к первоначальной родословной воина, — я смотрю на Томаса. — Но когда они поймут, каковы мои истинные планы, они, не раздумывая, окажут сопротивление. Нам не помешала бы помощь вуду Морфана как запасной план.

Он кивает.

— Я сообщу ему.

— Когда все ему передашь, оставайтесь оба здесь. Ждите меня тут, в доме Гидеона. Он будет прикрывать мою спину там. Не хочу, чтобы вы, ребята, связывались с этим.

Их лица бледнеют. Когда Кармел берет Томаса за руку, я замечаю, как она дрожит.

— Кас, — спокойно отвечает она, смотря прямо мне в глаза. — Заткнись.

Глава 20

Такое чувство, что этой поездке нет ни конца, ни края. В ней нет смысла. Она должна быть, наоборот, короткой и скорой, но мои нервы на пределе, когда я думаю о том, с чем мне, черт возьми, придется столкнуться в конце нашего путешествия. В ушах до сих пор звенят предостережения мамы, Морфана и Гидеона. Я слышу также голос отца, рассказывающий, как нужно действовать, и что никогда нет оправдания боязни. Он сказал, что страх застал меня врасплох, поэтому я так стойко цепляюсь за жизнь. Учащенные сердцебиения, которые мы так сдерживаем, стоит отпустить. Возможно, это единственный совет, который я пропущу мимо ушей. После его убийства я боялся, и, кроме того, когда я размышляю о его смерти, мне не нравится сама мысль, что, умирая, он дрожал от страха.

За окном проносятся зеленые, выстроенные в ряд деревья. Сельская местность выглядит пасторальной[48], но если бы я заметил пересекающую одно из полей повозку, то и глазом не повел бы. Она такая обширная, что конца не видать. Через некоторое время, когда мы покинули станцию Кингс-Кросс[49], город позади нас постепенно стал расплываться.

Я сижу рядом с молчаливой и натянутой, как струна, Джестин. Кажется, это именно тот момент, который она так долго ждала. Моя замена. У меня от этой мысли ком в горле застревает. Но если такое произойдет, что мне дальше делать? Если это цена за спасение Анны, если мы достигнем конечной цели, а они вежливо попросят в обмен сдать атаме отца, поступлю ли я так? Не уверен. Никогда не думал, что моя решимость так пошатнется.

Через перегородку видно, как Томас и Кармел тесно сидят бок о бок. Они время от времени немного болтают, но по большей части просто смотрят в окно. С тех пор, как к нам приехала Кармел, все, чем мы занимаемся, больше смахивает на притворство, пытаясь вернуть наш прежний, наполненный энергией мир, который, на самом деле, никогда уже не вернуть. Но мы будем стараться до тех пор, пока у нас не получится.

Мыслями я обращаюсь к Анне, и картинка цветения, вспыхивающая в сознании, настолько сильна, что мне почти мерещится ее отражение в окне. Она продолжает взрываться в голове, пока я не смаргиваю и не закрываю глаза.

— Почему ты не желаешь о ней думать? — спрашивает Томас, и я подпрыгиваю.

Теперь он сидит возле меня, перевалившись через перегородку сидений. Этот дурацкий шум поезда. Кармел растянулась на сиденьях, а Джестин, находящаяся рядом, тоже вырубилась, свернувшись калачиком вокруг своего туристического рюкзака.

— Она — причина всего, — продолжает тот. — Так что там у тебя с чувством вины?

Я кошусь на него. Он всегда влезает в мою голову в самое неподходящее время.

— Кармел ожидает не очень приятная жизнь.

— В целом, Кармел выяснила, как осадить меня, — он пожимает плечами. — В отличие от тебя. Ну, и что с того?

— Не знаю, — вздыхаю. — Потому что когда я пытаюсь понять, появляется много дерьма, о котором я не вспоминал раньше.

— А поконкретней?

Он знает, что я, на самом деле, не желаю об этом говорить. И почти ощущаю вопрос прямо в своей голове.

— Можешь ли ты угадать то, какая хрень, разъедающая мозг, иногда посещает меня?

— Только если ты желаешь, чтобы я остановил кровотечение из носа, — ухмыляется тот. — Или просто… поговорить.

Звучит так, будто это самая обычная вещь в мире. Готовые сорваться с губ слова застревают в горле, и, если я открою рот, то больше не смогу остановиться.

— Отлично. Давай возьмем, к примеру, Чародея. Если я не ошибаюсь, то он находится тоже там. Всем нам прекрасно известно, как в прошлый раз он надрал мне задницу. Теперь дошел черед и до нее. Во-вторых, в какое макиавеллиевское[50] дерьмо я собираюсь вляпаться с Орденом? Джестин упомянула что-то о цене, и я не сомневаюсь, что без этого наш план не продвинется дальше. А тут еще, откуда ни возьмись, появляется тест, с которым нам придется столкнуться.

— У нас нет выбора, — заявляет Томас. — Часики-то тикают. Осторожность становится теперь роскошью.

Я фыркаю. Если для меня осторожность стала роскошью, тогда все в порядке. Я знаю, чем готов поплатиться. В моем плане нет места Томасу с Кармел, но, к сожалению, рано или поздно им не избежать участия.

— Послушай, — прерывает мои мысли Томас, — ситуация еще неясна. Возможно, даже покрыта мраком, если желаешь в полной мере ощутить вкус драматичности.

Он улыбается.

— Но не вини себя за то, что так отчаянно желаешь снова увидеться с ней. Да и я бы не отказался от этого.

В его глазах нет сомнений. Он абсолютно уверен, что план пройдет на ура, и все сложится как нельзя лучше. Для него это все равно, что забыть, скольких людей я порешил прошлой осенью.

* * *

Мы пересели в г. Глазго и теперь, наконец, достигли растянувшейся синевы озера Лох-Этив, в котором с мрачным спокойствием отражалось небо. Когда мы паромом добрались до северной части берега, я никак не мог избавиться от чувства, что подо мною разверзлась бездна и что отражение небесной синевы скрадывает почти целый мир мрака, пещер и недоступное под водой нашему глазу. Я обрадовался, когда ощутил под ногами твердую почву. Куда не кинь взглядом, повсюду виден мох, а влага, скапливающаяся в воздухе, отлично очищает легкие. Но, даже находясь в таком состоянии, я все еще продолжаю ощущать спиной спокойное и в то же время зловещее озеро, широко разинувшееся пасть, словно ловушка. Мне больше нравится бушующее с пенящимися волнами Верхнее озеро[51]. Ему не под силу утаить какое бы то ни было насилие.

Джестин достала телефон. Она периодически проверяла, не прислал ли Гидеон сообщение, но на самом деле не рассчитывала на него.

— На севере Англии мобильный сервис оставляет желать лучшего, — проговаривает она.

Затем закрывает телефон, откидывает назад голову и смотрит по сторонам, потягиваясь от не слишком долгого, несколькочасового сна, пока ехала в поезде. Сейчас же ее волосы свободно струятся по плечам. Одевшись удобно в легкую одежду и кроссовки и вооружившись рюкзаками, теперь мы выглядели как туристы, собирающиеся излазить страну вдоль и поперек, что считалось довольно распространенным явлением. Единственное, чем мы отличались от туристов, было ущемленное нервное выражение, блуждающее на наших лицах, а еще очень сильная а-ля «незнакомец в чужой стране» атмосфера, способствующая этому. Я привык очень быстро осваиваться на новых местах. Бог свидетель, сколько раз мне пришлось исколесить мир. Возможно, решив, наконец, осесть в Тандер-Бей, я стал чуточку мягче. Знаю, что нехорошо во всем полагаться на Джестин, но другого выбора пока нет. По крайней мере, она достойно пытается запудрить мозги Томасу и Кармел, рассказывая в ярких красках, что нас ждет впереди. Она упоминает о древних героях и верных охотничьих собаках, а также о чуваке из фильма «Храброе сердце», где он проводил свои встречи. Когда она тащит нас в паб, чтобы подкрепиться картошкой фри и гамбургерами, меня осеняет, что она помогает отвлечься мыслями и мне тоже.

— Я рада, что вы между собой все прояснили, — сообщает Джестин, глядя через стол на Томаса и Кармел. — Вы очень милая пара.

Кармел улыбается и поправляет волосы, стягивая их в конский хвост.

— Нет, — отвечает она, слегка толкая Томаса плечом, — он слишком хорошенький для меня.

Томас улыбается, хватает ее за руку и целует. Так как они только что вернулись вместе, я хочу вытащить КПК и заняться им.

Джестин усмехается и делает глубокий вдох.

— Почему бы нам не остаться на ночь здесь, а уже утром выехать? Наверху сдаются номера, к тому же завтра нас ожидает долгое путешествие, — она поднимает брови на Кармел и Томаса. — Как вы хотите распорядиться комнатами? Одну снять для вас, а вторую — для нас? Либо же одну для мальчишек, а вторую для девушек?

— Одну для мальчишек, — быстро отвечаю я.

— Хорошо. Вернусь через минуту, — Джестин поднимается, чтобы распорядиться насчет наших комнат, покидая меня и моих друзей с широко открытыми ртами.

— Откуда это? — спрашивает Кармел.

— Откуда это что?

Косить под дебила, как обычно, меня ни к чему не приводит.

— Что-то не так? — она головой указывает на Джестин. — Нет, — тут же отвечает на свой вопрос.

Но продолжает смотреть на Джестин, прикидывая в уме, насколько привлекательной она выглядит.

— Нет, конечно, все в порядке, — отвечаю я.

— Нет, конечно, все в порядке, — эхом вторит голос Томаса. — Хотя, — проговаривает тот, суживая глаза, — у Каса слабость к девушкам, которые в состоянии надрать ему задницу.

Я улыбаюсь и бросаю на него испепеляющий взгляд.

— Джестин не надрала мне задницу. И, кроме того, будто Кармел не может такое и с тобой сделать?

Мы все вместе смеемся и уже в приподнятом настроении продолжаем уплетать еду. Когда Джестин возвращается, я избегаю смотреть на нее, чтобы дать понять, почему.

* * *

В темноте мои глаза расширились. В комнате нет никакого источника света, за исключением мягкой холодной синевы, шлейфом тянувшейся из окна. Возле меня храпит Томас, но не так громко, как кажется. Не он разбудил меня и даже не кошмар. У меня нет ни адреналина, стремительно бегущего по венам, ни судорог в спине и ногах. Шепот. Я помню его, но не могу понять, приснился ли он или звучал наяву. Мой взгляд устремляется к окну, через которое видно озеро. Но не оно тому причина. Конечно же, нет. Оно же не собирается выйти из берегов и прийти по нас, независимо от того, сколько всего оно поглотило собой и утащило на дно.

Наверное, просто нервы разыгрались, но, даже так считая, я свешиваю ноги с кровати и надеваю джинсы, а затем плавным движением вытаскиваю атаме из-под подушки. Следовать своей интуиции — это кредо, которое я почитаю, и сейчас она подсказывает мне, что не зря я так внезапно проснулся среди ночи. Теперь мой сон как рукой сняло, гребаной окостенелой рукой. Я даже не вздрагиваю, когда начинаю ощущать сухой холодный пол босыми ногами.

Когда я распахиваю дверь нашей комнаты, в коридоре царит молчание. Такого никогда раньше не было; здесь всегда слышатся звуки, как кто-то откуда-то приходит, как у самого основания трещит по швам здание и как гудит где-то работающий холодильник. Но сейчас здесь все совсем наоборот, и возникает такое чувство, словно дом накинули невидимым плащом.

Здесь недостаточно освещения. Не имеет значения, насколько широко я распахиваю глаза, все равно не могу охватить все взглядом и только смутно припоминаю расположение залы, откуда мы последовали после ужина в наши комнаты. Мы дважды сворачивали влево. Кармел с Джестин вернулись чуть назад; дверь их номера находилась за углом. Я шевелю атаме в ладони, ощущая, как дерево касается кожи.

Раздается крик, и я бросаюсь к источнику звука. Затем слышу, как меня зовет Кармел. После вдруг все замолкает. Когда воцаряется гробовая тишина, по венам начинает бежать кровь. Через две секунды я уже стою на пороге их комнаты, щурясь от света лампы, которую зажгла возле себя Джестин.

Я застаю Кармел не в кровати, а прилипшей к стене. Джестин же, наоборот, еще в постели, но сидит, выпрямившись. Ее глаза сосредоточены на комнате, а из губ стремительно вылетают слова на гаэльском, отчего голос кажется более глубоким, а посреди комнаты застыла женщина, облаченная в длинную ночную рубашку. По спине и плечам струится светлая копна волос. Она определенно мертва, кожа выглядит скорее мраморной, нежели бледной, и на ней заметны глубокие порезы, похожие на морщины, хотя сама она выглядит молодо. Раны выглядят скукоженными, словно она, лежа, разлагалась в ванной.

— Кармел, — зову я, протягивая руку.

Она меня слышит, но не реагирует; должно быть, слишком напугана, чтобы двигаться. Голос Джестин постепенно становится громче, поэтому призрак отрывается от пола. Ее пожелтевшие зубы обнажены; а сама она становится отчетливо обозленной. Когда она начинает метаться из стороны в сторону, то повсюду разбрызгивает протухшую воду. Кармел пищит и закрывает лицо руками.

— Кас, я не могу больше сдерживать ее, — заявляет Джестин, и в тот момент, когда она произносит последнее слово, заклинание утрачивает свою силу, и призрак бросается к кровати.

Не думая, я просто метаю нож. Высвобождаясь из руки, он входит ей с мясистым чавканьем в грудь, как если бы перед ним находился ствол дерева. Она падает как подкошенная.

— Что происходит? — спрашивает Томас, вбегая и толкаясь, чтобы добраться до Кармел.

— Хороший вопрос, — отвечаю я, подходя к двери, чтобы закрыть её.

Джестин свисает с края постели и смотрит вниз на тело. Перед тем, как я собираюсь успокоить их, она тянется рукой и толкает его, поворачивая к нам лицом, и мы видим, как из груди торчит рукоятка атаме.

— Разве оно не должно… распасться на части или что-то в этом роде? — спрашивает она, склоняя голову.

— Ну, иногда тела взрываются, — отвечаю я, и она тут же отшатывается. Я пожимаю плечами. — Оно уже было выпотрошено, когда я метнул атаме в то, что осталось от тела, и его внутренности… взорвались. Уж точно не на крошечные кусочки.

— Фу, — Джестин кривит лицом.

— Кас, — обращается Кармел, и, когда я смотрю на нее, она качает головой.

Я затыкаюсь, но, елки-палки, если она надеется на мягкий ответ, тогда ей не стоило сюда приезжать. Я подхожу к призраку. Глаз больше не видно; либо они исчезли, либо запали. Несмотря на специфический запах разложения, ее кожа приобрела лиловый цвет, и то, как она светится, создает впечатление, что девушка только-только вышла из воды; не худшее, скажу я вам, что мне доводилось видеть раньше. Если таким образом Орден тестирует нас, тогда мне стоит начинать волноваться. Я неуверенно касаюсь тела носком. Сейчас оно больше похоже на обычную телесную оболочку. Оно само по себе распадется, а если нет, то мы подтащим его к озеру и потопим.

— Что случилось? — спрашиваю я Джестин.

— Странно, — отвечает та. — Я спала, а затем вдруг проснулась. В комнате что-то двигалось, и оно склонялось к постели Кармел, — она кивает в сторону девушки, которая до сих пор стояла возле двери с рукой Томаса на своих плечах. — Поэтому я решила прочитать заклинание.

Я перевожу взгляд на Кармел, чтобы убедиться в этом, но она лишь пожимает плечами.

— Когда я проснулась, то увидела это возле своей кровати. А Джестин в это время уже что-то пела, — она прислоняется к Томасу. — Все случилось так быстро.

— Что это было за заклинание? — интересуется Томас.

— Обычное гаэльское связывающее заклинание. Я научилась ему еще в детстве, — она пожимает плечами. — Я не собиралась им пользоваться. Просто это первое, что пришло мне в голову в тот момент.

— Что ты имеешь в виду, говоря, что не планировала им воспользоваться? Почему ты вообще планировала где-то его применять? — спрашиваю я.

— На самом деле, все не так. Я просто знала, что в этом месте обитает призрак, и была не уверена, покажется ли он нам. Поэтому я просто произнесла несколько слов, переступая порог, чтобы заманить его сюда, а затем легла спать, надеясь, что он не заставит себя долго ждать.

— Ты что, сучка, сдурела? — кричит Томас.

Я протягиваю руку, показывая, чтобы он понизил децибелы. Он сжимает губы и выпучивает от удивления глаза.

— Так ты специально так сделала? — спрашиваю я Джестин.

— Я подумала, что это было бы хорошей практикой, — отвечает она. — И, признаюсь, мне было любопытно. Я изучала, как используется атаме, но на практике никогда не видела.

— Ну, в следующий раз, когда тебе станет любопытно, поделись об этом со своим партнером по двухъярусной кровати, — рявкает Кармел.

Томас целует ее в лоб и сжимает крепче пальцы.

Я пристально вглядываюсь в труп. Интересно, кем она была при жизни. Если бы она была призраком, мне все равно следовало ее прикончить? Джестин непринужденно сидит на полу, облокотившись о кровать. Я хотел задушить ее и кричать до тех пор, пока бы она не осознала, что таким образом обрекает людей на опасность. Вместо этого я свободно протягиваю руку к атаме. Когда мои пальцы сжимаются на рукоятке, то начинают дрожать, а в животе что-то подпрыгивает, когда я решаю рвануть его на себя и вытащить из грудной клетки.

Нож выскальзывает, покрытый слабым оттенком пурпурной крови. Как только я очищаю кончик лезвие, рана расширяется, а кожа по краям съеживается, проявляясь через искусственную ткань ночной рубашки. Кожа разъедается до кости, становясь почти черной, а затем превращается в пепел; меньше чем за пять секунд ее мускулы, сухожилия и волосы полностью исчезают.

— Никогда больше не смей подвергать моих друзей опасности, — заявляю я.

Джестин сцепляется со мной взглядом, дерзким, как и всегда. Спустя несколько секунд она кивает и извиняется перед Кармел. Но в течение тех нескольких секунд я догадываюсь, о чем она думает. Что я был лицемером, когда предупредил ее.

Глава 21

Мы перетащили багаж девушек в наш номер, но после случившегося все равно никто не мог уснуть. Томас с Кармел сидят на его кровати, почти не разговаривая, а просто прижимаясь друг к другу. Джестин заваливается на мою постель, поэтому последние часы до рассвета я провожу за наблюдением из окна озера, покрытого черными пятнами, удобно устроившись в кресле.

— Тот бросок был великолепным, — в какой-то момент сообщает мне Джестин, возможно, пытаясь таким образом помириться, и я издаю непонятный звук, потому что не готов пока еще разговаривать с ней.

Она могла бы провалиться в сон, но, вероятно, ощущает вину, наблюдая, как трясется Кармел. С первыми лучами света мы начинаем собираться в путь.

— Наши номера уже оплачены, — сообщает Джестин, пакуя свою пижаму. — Мы оставим ключи на баре и уйдем.

— Ты уверена, что мы доберемся до Ордена сегодня ночью? — спрашивает Кармел, всматриваясь в протяжность тумана и деревьев.

Впереди нас ожидает сплошной мрак, хоть глаз выколи, и возникает такое чувство, словно у него нет ни конца, ни края.

— Таков план, — отвечает Джестин, и мы взваливаем на плечи рюкзаки.

Как можно тише мы спускаемся по лестнице, но, думаю, в этом нет необходимости, учитывая тот шум, который мы устроили в три утра. Я ожидал, что везде включат свет и вбежит с бейсбольной битой в руках хозяин гостиницы, который затем заколотит дверь. Если не учитывать тот факт, что в этой стране не играют в бейсбол. Поэтому, возможно, вместо этого он мог держать в руках биту для крикета или просто большую палку, в общем, не знаю.

На последних ступеньках я поворачиваюсь и протягиваю руку с обоими комплектами ключей. Я просто положу их рядом с кассовым аппаратом.

— Надеюсь, прошлой ночью вы ничего не сломали.

Вопрос звучит так неожиданно, что Томас сползает с последних ступенек, а Кармел с Джестин пытаются его удержать. Голос принадлежит владелице, толстой, темноволосой с проседью женщине, одетой в рубашку из шамбре[52].

Она стоит за стойкой, наблюдая за нами, пока протирает стаканы белым полотенцем.

Я подхожу к стойке и протягиваю ключи.

— Нет, — отвечаю я. — Ничего не сломано. Извиняюсь, если разбудили вас. Нашему другу приснился кошмар, и каждый принял это близко к сердцу.

— Близко к сердцу, — повторяет она, поднимая брови.

Когда она принимает ключи, то практически вырывает их из моих рук. У нее низкий грубый голос, когда ворчит; на ногах надеты толстые аляповатые башмаки, а из-за торчащей из уголка рта зубочистки становится весьма трудно ее понять.

— За такое я должна заставить вас провести здесь еще одну ночь, — проговаривает она. — С этого момента с вас причитается дополнительная компенсация.

— Дополнительная компенсация? — переспрашиваю я.

— Каждая гостиница в Шотландии желает, чтобы в ней обитал призрак, — продолжает она, ставя один стакан и принимаясь за следующий. — Это же история, которую так любят слушать туристы. Услышать несколько блуждающих шагов ночью в пустынном коридоре, — она равняется со мной взглядом. — Думаю, теперь мне самой придется изображать призрака.

— Извините, — тут же отвечаю я.

Я скрежещу зубами, не желая оборачиваться и смотреть на Джестин, но ничего хорошего из этого все равно не выходит. Она продолжает только невинно хлопать глазками, не видя ничего в этом предосудительного. Мне совершенно не нравится, что она ведет нас по незнакомой стране. Не тогда, когда она достаточно умна, чтобы обмануть и нарушить мои собственные планы.

* * *

— Что, черт возьми, это было? — спрашивает Томас, как только мы оказываемся на улице. — Откуда хозяйка узнала об этом?

Наступает пауза молчания. Я, к примеру, понятия не имею. Знаю одно — это место странное. Будучи причастными к магии, здешний народ присматривается к нам, словно все они являются троюродными родственниками Мерлина, которого когда-то убили. Хозяйка гостиницы — обычная женщина, но, разговаривая с ней, кажется, что разговариваешь с хоббитом. Снаружи больше не чувствуется холода, а глухие ряды деревьев теперь кажутся слишком темными. У нас не остается иного выхода, кроме как следовать за Джестин, которая вскоре выводит нас на грубо мощеную дорогу, где мы наполняем свои бутылки водой из фонтана, а затем сворачиваем на посыпанную галькой и гравием тропинку, углубляясь в леса.

С тех пор как мы идем, солнце поднимается все выше, и, наконец, показываются первые пики деревьев, что не может нас не радовать. Поход не сложен, предполагает всего-то несколько холмов и хорошо расчищенную тропу. На обратном пути к озеру Лох и за его пределы люди, собравшись в небольшие группы, молчком проходят мимо нас. Все они выглядят веселыми, закаленными и нормальными, одетые в кепки цвета хаки и имея при себе НГИ[53]. Птицы и мелкие млекопитающие стремительно несутся через кустарники и ветви, а Джестин тем временем указывает на некоторых самых ярких из них. Когда мы остановились на привал, чтобы подкрепиться предварительно упакованными фруктами и зерновыми батончиками, даже цвет на щеках у Кармел пришел в норму.

— Еще несколько часов пройдем этим маршрутом, а затем нам придется свернуть и пойти через лес.

— О чем ты? — спрашиваю я.

— Мы должны идти по этой тропе полдня, только потом сможем увидеть знак, — отвечает Джестин.

— Какой знак?

Она пожимает плечами, а остальные обмениваются взглядами. Кармел спрашивает, имеет ли она в виду Орден, но я знаю, что это не так. Она не знает, как должен выглядеть вышеупомянутый знак.

— Ты же сказала, что была здесь раньше, — сообщаю я, и ее глаза невинно расширяются. — И знаешь дорогу.

— Ничего подобного я не говорила. Я была раньше в Ордене, но точно не знаю, как туда добраться, и уж точно не пешком, — она открывает батончик мюсли.

Шелестение обвертки больше похоже на звук ломающихся костей.

Тогда я задумываюсь. Она действительно такого не говорила. Именно Гидеон сказал, что она знает дорогу, но он, вероятно, имел в виду, что она сама это предложила, а не то, что когда-нибудь искала путь самостоятельно.

— Как ты могла находиться там и одновременно не знать их месторасположение? Разве они практически не воспитали тебя? — спрашиваю я.

— Меня воспитали родители, — отвечает она, выгибая бровь. — Время от времени они тоже вносили свою лепту. Когда я покидала Орден, мне завязали глаза.

Мы с Томасом обмениваемся взглядами, чтобы еще больше утвердиться в сумасшествии ее слов.

— Это такая традиция, — продолжает Джестин, встречая наши непонимающие взгляды. — Знаете, не все из нас могут порвать с Орденом.

Не хочу спрашивать, что она имеет в виду.

— Джестин, ты налажала в гостинице.

— Разве? Призрак и так был мертв, а нож всего лишь сделал свое дело, — она пожимает плечами. — На самом деле, все очень просто.

— Нет, не просто, — заявляю я. — В своей загробной жизни этот призрак, вероятно, никогда не вредил живому человеку.

— Ну и что? Он не принадлежит нашему миру. Он мертв. И не смотри на меня так, будто у меня не все дома. Твоя мораль не единственная в мире. Просто потому, что она твоя, еще не означает, что она правильная.

— Но неужели тебе не интересно, куда отправляет призраков атаме после их уничтожения? — спрашивает Томас, в попытке поддержать разумно обоснованный разговор.

Потому что я уже почти готов показать ей средний палец. Или высунуть язык.

— Атаме отправляет их туда, куда и следует, — отвечает она.

— Кто тебе такое сказал? Орден?

Мы с Джестин встречаемся взглядами, но она первой отводит глаза в сторону. Даже если мои глазные яблоки полностью стали сухими.

— Подождите, — прерывает Кармел. — Возвращаясь к началу нашего разговора, вы утверждаете, что никто не знает, куда мы направляемся? — она оглядывается; наши пустые лица служат тому подтверждением. — И мы должны покинуть ухоженную и поддерживаемую в порядке тропинку, чтобы дальше отправиться через дебри леса без опознавательных знаков?

— Этот знак существует, — спокойно проговаривает Джестин.

— Что, в виде флага или еще чего-то? Пробираться через заросли и не иметь при себе информации — меня это совершенно не утешает, — она смотрит на меня. — Ты же этим утром наблюдал из окна. Эти деревья тянутся на многие километры вдаль. У нас даже компаса нет. Таким образом, люди и умирают.

Она права. Так люди и умирают. Это случается чаще, чем нам бы хотелось думать об этом. Гидеон в курсе, что мы направляемся к Ордену. Если мы не доберемся точно по расписанию, он вышлет кое-кого за нами. И, кроме того, нутром чувствую, что мы не заблудимся. Глядя на Джестин, понимаю, что она так не считает. Но как объяснить это Кармел?

— Томас, ты когда-нибудь был членом бойскаутов? — спрашиваю я, и он косится на меня.

Конечно же, не был.

— Послушай, если хочешь, можешь пойти назад в гостиницу.

Томас обдумывает предложение, но Кармел скрещивает руки на груди.

— Я никуда не пойду, — упрямо заявляет она. — Стоит отметить, что это глупая идея, и, возможно, так мы все умрем.

— Я сделал себе заметку, — отвечаю я, а Джестин улыбается.

Из-за ее улыбки я успокаиваюсь. Она не держит на меня обиды; с ней можно не соглашаться и не быть ее врагом. Половину времени нашего знакомства я хотел задушить ее, и мне нравилась такая мысль.

— Мы должны двигаться дальше, — заявляет она, — и тогда не потеряемся.

* * *

Еще через час, пройдя энное количество миль, Джестин начинает отставать. Временами она останавливается и оглядывается по сторонам. По ее подсчетам, мы зашли достаточно далеко, и только теперь она начинает нервничать, потому что знак все не показывается. Когда мы тормозим на гребне небольшого холма, то скидываем с плеч рюкзаки и садимся, пока она продолжает таращиться во все стороны. Несмотря на удобную обувь и пребывая в относительно хорошей форме, мы все равно устали. Кармел ерзает спиной, пока Томас потирает плечо. Они оба выглядят немного бледными и липкими.

— Вот он, — выпаливает Джестин таким тоном, будто она всегда и везде могла бы его узнать.

С торжествующе злым блеском во взгляде она оборачивается к нам. Среди деревьев вниз по тропинке я замечаю продолговатый след: в пятнадцати фунтах от земли находится черная лента, обвязанная вокруг ствола.

— Мы наследили здесь, — говорит она, — а по другую сторону находится Орден. Гидеон говорил, что по лесу пешим ходом у нас займет всего два часа. Еще осталось несколько миль.

— У нас получится, — обращаюсь я к Кармел и Томасу, пока они встают, глядя на ленту и пытаясь преодолеть беспокойство.

— Может, хотя бы лесная почва окажется мягче? — произносит Томас.

Джестин улыбается.

— Точно. Вперед!

Глава 22

— Это девственный лес, — проговаривает Джестин после того, как постепенно пейзаж лугов и сосен сменяется на безлиственные деревья и упавшие стволы с переваленным через край мхом.

— Здесь так красиво, — отзывается Кармел, и она права.

Над нашими головами возвышаются стройные деревья, а под ногами шуршит покрывало из низких папоротников и мха. Куда не кинь взгляд, все зеленеет и сереет. В том месте, где показывается почва, она черная как смоль. Сквозь кроны деревьев пробивается мягкий свет, отскакивая и преломляясь, он падает на гладкую поверхность, вырисовывая их полноту и четкую шероховатость. Единственные звуки, которые мы, бесстыдные нарушители, издаем, это скрип своих шершавых полотняных рюкзаков и спотыкания на каждом шагу.

— Посмотрите, — сообщает Томас. — Там знак.

Я запрокидываю голову. Черная деревянная табличка была приколочена к одному из стволов. На ней белой краской значилось следующее:

«В мире существует много красивых мест».

— Странно, — продолжает он, и мы пожимаем плечами.

— Фраза какая-то банальная. Типа они знают, что этот лес прекрасен, но не настолько, — комментирует Кармел.

Джестин только улыбается, но, когда мы проходим знак, что-то начинает зудеть на задворках моего сознания. В голове пробегают отрывистые и выдуманные образы того, чего я никогда не видел, словно листающие картинки в книге.

— Я знаю это место, — тихо проговариваю я в тот момент, когда Томас указывает куда-то пальцем и произносит: — Там еще один.

На этот раз на табличке было написано:

«Подумайте о любви к своей семье».

— Будто написано наобум, — говорит Кармел.

— Все здесь неслучайно, если еще помнишь, где мы находимся, — отвечаю я, и все трое напряженно уставились на меня.

Не знаю, о чем думал Гидеон, посылая нас сюда. Когда я увижу его в Ордене, то однозначно сверну шею. Я глубоко вдыхаю и прислушиваюсь, но до моих ушей ничего не долетает. Ни пение птиц, ни шмыганье бурундука или топота ножек белки. Даже шума ветра не слышно. Бриз заглушается в такой плотности деревьев. Под слоем чистого воздуха я едва ощущаю смешанный запах молодой глины и разложения растений. Это место пронизано смертью. О нем я мог слышать только от таких шарлатанов, как Дейзи Бристол, а также о том, как его отнесли к истории о костре.

Это Лес-Самоубийца. Я иду через этот долбаный лес в сопровождении двух ведьм, а нож, как проклятый маяк, откликается мерцанием от отдаленных призраков.

— Лес-Самоубийца? — с трудом выговаривает Томас. — Что ты имеешь в виду?

Тут же, конечно, незамедлительно следуют внезапные и встревоженные вопросы Кармел, и даже немного перепадает от Джестин.

— Я имею в виду только то, как он звучит, — отвечаю я, мрачно рассматривая бесполезный окрашенный знак, который практически ничего не подсказывает, а лишь вводит людей в заблуждение. — Это место, куда люди приходят умирать. Или, если точнее, приходят, чтобы убить себя. Сюда сходятся со всех сторон, чтобы принять слишком большую дозу наркотика, вскрыть себе вены или повеситься.

— Это ужасно, — выговаривает Кармел.

Она обнимает себя и приближается к Томасу, который тоже тянется к ней, выглядя при этом достаточно зеленым, чтобы походить на мох.

— Ты в этом уверен?

— В общем-то, да.

— Тогда это страшно. И все, что у них оставалось в распоряжении, это отстойные знаки? Здесь должно быть… патрулирование… или еще что-то типа этого.

— Полагаю, здесь есть патруль, — заявляет Джестин. — Только их работа заключается в том, чтобы собирать тела, а не предотвращать самоубийства.

— Что значит «ты полагаешь»? — спрашиваю я. — Только не говори мне, что не знала, на что мы наткнемся. Если бы я знал об этом, находясь на противоположной стороне Земли, то ты тем более могла быть в курсе, выросши в родных местах.

— Конечно, я слышала об этом месте, — отвечает она. — От девушек в школе и тому подобное, но никогда не думала, что оно существует на самом деле. Для меня это была как история, которую рассказывает няня, отвечая при этом на звонки, исходящие изнутри дома. Это как история о Бабае.

Томас качает головой, но нет никаких причин, чтобы не доверять ей. Лес-Самоубийца — это не то место, которое подвергается огласке со стороны полиции. Все больше людей приходит сюда, чтобы покончить с собой.

— Не хочу по нему ходить, — заявляет Кармел. — Это… неправильно. Мы должны обойти его.

— Никуда от этого не денешься, — проговаривает Джестин.

Но, конечно, должен быть другой путь. Не может же Лес-Самоубийца граничить с пустотой.

— Нам придется по нему идти. Если не сделаем этого, то потеряемся, и вы были правы, говоря, что этот лес расстилается на мили вокруг. Здесь достаточно места, чтобы умереть. Я представить себе не могу, что мы можем наткнуться здесь на тело.

Ее фраза задевает Томаса и Кармел за живое, поэтому сначала они опускают взгляд на землю, а затем переводят его на деревья, окружающие нас. Мой голос станет решающим. Если я найду способ обойти это место, Джестин пойдет с нами. Возможно, я должен так поступить, но не хочу. Потому что тот призрак в гостинице не был испытанием, которое приготовил мне Орден. Однозначно. К тому же, мы зашли слишком далеко, чтобы поворачивать назад.

— Давайте держаться вместе, — предлагаю я, поэтому надежда на лице Кармел медленно исчезает. — Вероятно, ничего ужасающего здесь не будет, за исключением всего нескольких мертвых тел. Просто внимательнее смотрите под ноги.

Мы меняемся местами: впереди иду я, посредине — Томас с Кармел, а замыкает шествие Джестин. Когда мы проходим мимо второго знака, не могу не ощущать, словно эта дорога ведет нас прямо в черную дыру, но я привыкну к этому чувству.

* * *

Прежде чем мы натыкаемся на первый труп, проходит десять напряженных минут в молчании. Кармел хватает ртом воздух, но нашему взору открывается всего лишь груда беспорядочно разбросанных костей, грудная клетка и большая часть руки, обросшая мхом.

— Все в порядке, — шепчет Томас, пока я присматриваюсь к ним, пытаясь убедиться, что они не соберутся снова в прежнюю форму.

— Это не так, — шепчет в ответ Кармел. — Все намного хуже. Не знаю, почему я так думаю, но так и есть.

Она права. В одночасье лес лишается своей красоты. Здесь теперь нет ничего, кроме горя и застывшей тишины. Кажется невозможным, что кто-то еще может захотеть провести последние дни своей жизни в этом месте. Мне интересно, будет ли лес в таком случае заманивать людей своим ложным ветерком и солнечным светом, скрывая свои истинные намерения, что весь этот чертов мир корнеплодов и оттопыренных ветвей на самом деле терзает людей, словно паук?

— Мы скоро будем на месте, — сообщает Джестин. — Осталось меньше мили. Продолжаем двигаться в сторону северо-востока.

— Она права, — проговариваю я, переступая через поваленное дерево. — Еще полчаса, и все закончится.

Боковым зрением я неожиданно замечаю еще одно свежее тело, до сих пор одетое и не разорванное на части. Оно висит, прикрепленное к стволу дерева. Я вижу только одну его сторону, продолжая наблюдать, даже если и ожидаю, как оно пошевелится или как сломанная шея резко дернется в нашу сторону. Но ничего такого не происходит. Мы проходим мимо и натыкаемся еще на одно такое же. Обычная заблудшая душа.

Поход продолжается, мы стараемся ступать по земле как можно тише, хотя и возникает желание дать деру. В этих лесах тела встречаются на каждом шагу, некоторые из них сложены в кучи, другие же разбросаны по отдельным кускам. Вот кто-то до сих пор лежит у поваленного бревна, одетый в костюм и галстук, с разорванной челюстью и черными впалыми глазницами. Я хочу развернуться и взять Кармел за руку. Мы должны найти способ собраться с силами.

— Повтори еще раз, почему ты это делаешь? — сзади раздается голос Джестин. — Кое-что мне рассказал Гидеон, немного Томас. Но вот от тебя я так и не услышала ответа. Почему ты вляпываешься в неприятности из-за этой мертвой девушки?

— Эта мертвая девушка, как ты выразилась, спасла наши жизни, — отвечаю я.

— Я слышала. Но это означает лишь то, что ты просто зажигаешь свечу, то и дело кланяясь ей, а вовсе не то, что пересекаешь океан и топаешь сквозь лес мертвых только ради того, чтобы найти способ перебраться на другую сторону, чтобы вытащить ее оттуда. Она сделала это нарочно, не так ли?

Я осматриваюсь вокруг. Пока других тел не видно.

— Нет, — отвечаю я. — Она поступила так, как считала нужным, и в итоге оказалась там, где ей не место.

— Где бы она ни находилась, это ее выбор, — сообщает Джестин. — Ты же понимаешь, что я права, не так ли? И это не то место, которое люди привыкли называть Раем или Адом. Это где-то вовне. За пределами всего. За пределами правил, всякой логики и законов. Не имеет значения, хорошо это или плохо. Правильно или ошибочно.

Я иду быстрее, даже если ноги чувствуют себя, как только что приготовленная лапша.

— Откуда ты знаешь? — спрашиваю я, а она, затаив дыхание, улыбается.

— Ниоткуда. Этому меня учили, а также рассказывали.

Через плечо я устремляю взгляд на Томаса, который пожимает плечами.

— Каждая вера придерживается своей собственной теории, — отзывается он. — Возможно, они правы. А может, и нет. Во всяком случае, я не философ.

— Тогда что сказал бы Морфан?

— Что мы все идиоты, раз решили идти через Лес-Самоубийцу. Мы все еще движемся в верном направлении?

— Да, — отвечаю я, но, как только звучит его вопрос, уже не так в этом уверен.

Из-за странного здесь света я не могу отследить солнце. Такое чувство, что мы все время идем по прямой линии, но если двигаться так достаточно далеко, то она может вовсе изогнуться и вернуть нас к самому началу. Поэтому какое-то время мы просто шагаем.

— Итак, — проговаривает Джестин после нескольких напряженных минут в полной тишине. — Вы все были друзьями этой мертвой девушке?

— Да, — отвечает Кармел.

Ее голос обрывается. Она бы с удовольствием закрыла рот Джестин. Не потому, что обиделась, а просто предпочитая наблюдать за деревьями и трупами. Как ни крути, они обычные трупы. Акр за акром появляются новые разлагающиеся тела. Это чудовищно, но не опасно.

— А может быть, вы больше чем друзья?

— У тебя проблемы на этот счет, Джестин? — интересуется Кармел.

— Нет, — отвечает она. — Не совсем так. Мне просто интересно, какой в этом смысл? Даже если вы не умрете, и вам удастся вернуть ее назад — это еще не означает, что она с Касом где-нибудь осядет, и они вместе будут растить детей.

— Мы можем просто заткнуться и пройти, наконец, этот лес смерти? — рявкаю я, глядя прямо перед собой.

О чем мы вообще говорим, когда здесь повсюду свисают с ветвей люди, словно чертовы рождественские украшения на елке? В настоящий момент концентрация — превыше всего, а не какая-то там неподтвержденная теория.

Но Джестин не умолкает. Она продолжает болтать со всеми, кроме меня. Затем спокойно принимается за Морфана и магию. Возможно, поступая так, она показывает, что я ей не босс, но мне кажется, все только потому, что таким образом она пытается лишь скрыть свое нарастающее волнение, потому что идем мы уже очень давно, а конца еще не видно. Тем не менее, мы упрямо продолжаем топать вперед, и единственная мысль, засевшая в наших головах, что не может Орден находиться так далеко. Возможно, если мы постоянно будем думать об этом, это окажется правдой.

Мы преодолеваем ещё половину мили прежде, чем Кармел, наконец, шепчет:

— Мы движемся не в ту сторону. Мы уже давно должны прийти на место.

Лучше бы она ничего не говорила. От паники у меня на лбу выступает холодный пот. Последние пять минут, по крайней мере, я тоже думал об этом. Мы прошли слишком далеко. Либо Джестин была неправа, когда прикинула расстояние до Ордена, либо Лес-Самоубийца намного масштабней, но пульсация в глотке указывает на последнее: мы вступили на его территорию, и теперь он не выпустит нас. Но, как ни крути, никто здесь не собирается совершать самоубийство. Это происходит лишь, когда лес сводит их с ума.

— Стоп, — проговаривает Кармел, хватая меня сзади за рубашку. — Мы ходим по кругу.

— Нет, — возражаю я. — Возможно, нас обвели вокруг пальца, и это все, что мне известно.

Я шел по прямой линии и в последний раз удостоверился, что мои ноги одинаковой длины.

— Смотри, — говорит она.

Затем вытягивает руку через мое плечо, указывая на деревья. Слева от нас мы замечаем вздернутый с дерева труп, с черной нейлоновой веревкой вокруг шеи. Он одет в полотняный жилет и рваную коричневую футболку. Одна из ног отсутствует.

— Мы его уже видели. Это тот же самый труп. Я помню. Мы ходим кругами. Не знаю почему, но это так.

— Блядь.

Она права. Я тоже его вспомнил, но понятия не имею, как нам удалось вернуться обратно.

— Это же невозможно, — выпаливает Томас. — Мы бы почувствовали, если бы завернули так далеко.

— Я не пройду это снова, — Кармел качает головой. Ее глаза выглядят дикими, с уменьшенными зрачками. — Мы должны попробовать другой путь. Другое направление.

— Здесь только одна дорога, ведущая к Ордену, — возражает Джестин, и Кармел оборачивается к ней.

— Ну, может, мы вовсе не доберемся до Ордена, — ее голос успокаивает. — Возможно, даже нам никогда не удастся этого сделать.

— Только без паники, — это все, что я могу сказать.

Это единственное, что меня сейчас волнует. Не понимаю, в каком порядке здесь растут деревья, и как я так далеко мог отдалиться от курса, чтобы потом снова выйти на него. Я уверен, что, если кто-то из нас начнет паниковать, этого будет уже достаточно. Кто бы первый ни побежал, я из каждого изгоню этот страх, словно выстрелом, и мы побежим только все вместе. Возможно, мы потеряемся и разделимся, прежде чем поймем, что, собственно, делаем.

— Вот черт.

— Что? — спрашиваю я, глядя на Томаса.

За стеклами очков его глаза выглядят величиной с яйцо.

Я поворачиваюсь. Труп все еще свисает с дерева, нижняя его челюсть наполовину распахнута, а кожа обвисает. Я сканирую взглядом пейзаж, но ничего не замечаю. Труп же продолжает висеть. Только, моргнув всего на секунду, он стал больше. Если учесть, что он не был больше. Он просто стал ближе.

— Оно двигалось, — шепчет Кармел, хватая меня за рукав. — Оно висело раньше не здесь, а вон там, — указывает она рукой. — Оно висело чуть дальше; я уверена в этом.

— Возможно, ты ошибаешься, — сообщает Джестин. — Возможно, тебе показалось.

Конечно. Это разумное объяснение, и это не тот труп, который заставит меня обмочиться в штаны и убежать, вереща. Мы в этом лесу слишком долго, вот и все. Реальность начинает искажаться.

Позади нас что-то движется, шурша листьями и ломая ветви деревьев. Мы инстинктивно оборачиваемся; это первый шум, издаваемый деревьями, с тех пор как мы вошли в лес. Чтобы это ни было, оно не так близко, чтобы увидеть источник шума. Несколько цветков папоротника, притрушенных небольшим количеством золы, выглядят так, словно колышутся, но не могу с уверенностью сказать, так ли это, или я просто все это выдумываю.

— Обернись!

От крика Томаса, когда я поворачиваюсь, у меня сжимается кожа черепа. Тело снова передвинулось. Приблизилось оно уж точно на три дерева и в этот раз повисло лицом к нам. Почти с интересом тело смотрит на нас своими мутными, разлагающимися глазами. Позади нас снова раздается шепот, но я не оборачиваюсь. Знаю, что за этим последует. В следующий раз, когда я обернусь, эти побелевшие глаза будут находиться в каких-то дюймах от моего лица.

— Соберитесь! — выпаливаю я, овладевая своим голосом, как только могу.

У нас мало времени. Вокруг нас по деревьям что-то движется, и оно не собирается останавливаться. Все трупы, которые мы прошли раньше, сейчас вырастают на нашем пути. Скорее всего, все это время они преследовали нас, и мне не нравится, как поворачиваются их головы и их взгляды буравят наши спины, пока мы проходим.

— Внимательно смотрите по сторонам, — говорю я, начиная ощущать, как они прижимаются ко мне своими плечами. — Мы пойдем так быстро, как только сможем, но будьте осторожны. Не споткнитесь, — сзади я слышу, как Кармел наклоняется и поднимает с земли что-то похожее на толстую палку. — Хорошая новость в том, что мы не пошли по кругу. Так что в ближайшее время мы выберемся отсюда.

— Да уж, чертовски приятная новость, — с сарказмом рявкает Кармел, и, несмотря на это, я выдавливаю из себя улыбку. Всякий раз, когда ей страшно, она начинает психовать.

Сначала колеблясь, а затем решительно, мы трогаемся с места, стараясь двигаться как единое целое, но не так быстро, чтобы не выглядеть, будто мы спешим. Ничто так не претит этим трупам, как гоняться за нами.

— Там еще один, — сообщает Томас, но я не отрываю взгляда от осоловелого парня. — Вот блин! Еще один!

— И еще двое на моей стороне, — добавляет Джестин. — Они появляются слишком быстро. Я не успеваю за ними следить.

Не останавливаясь, я, наконец, смотрю вперед, встречаясь тут же взглядом с Джонни-Глазами цвета Молока. Я ожидаю, что кто-нибудь другой уберет его с пути, и, когда замечаю еще трех трупов, два из которых перед нами свисают с дерева, а последний опирается на отдаленный ствол, то до меня, наконец, доходит, что нам фактически не хватает глаз, чтобы уследить за всеми ими сразу.

— Это не сработает, — заявляет Джестин.

— Как далеко мы находимся от начала леса? — спрашивает Кармел. — Может, побежим?

— Тогда они схватят нас одного за другим. У меня нет желания поворачиваться к ним спиной, — проговаривает Томас.

Но повернуться к ним спинами — это неизбежно. Мне срезать путь? Или побежать всем вместе? Впереди дорогу преграждает трио мертвяков, пристально наблюдая за мной своими впалыми глазницами. Их ничего не выражающие лица словно вызов. Никогда раньше не видел, чтобы трупы выглядели настолько нетерпеливыми, словно псы, ожидающие, когда с их снимут поводок.

Раздается крик Кармел, затем слышится резкий удар палкой, которая теперь стал ее помощником, и рядышком тут же падает на землю скелет. Как только она дает задний ход, то разрывает круг и бьет по мертвяку снова, взметая и обрушивая дубинку на позвоночник. Она продолжает его метелить, пока я не замечаю труп рядом с Томасом и тут же понимаю нашу ошибку, когда вокруг моего горла сжимается упругая мертвая рука. Мы все потеряли бдительность, когда отвлеклись.

Я тянусь пальцами к трахее, удостовериться, что она цела, и вслепую бью по мертвому локтем, надеясь, что он отцепится. В одно мгновение в руке появляется атаме; его лезвие с легкостью входит в труп, и раздается такой звук, словно тот распадается на куски. Когда я пробиваю ножом скелет, с которым разбиралась Кармел, тот превращается в жидкость и впитывается в землю.

С двумя покончено, но, чтобы двигаться дальше, нужно разобраться и с остальными. Тела повсюду, в том числе и на деревьях. Не похоже, что они двигаются или шевелятся. Они просто есть, и каждый раз, когда мы смотрим по сторонам, тела становятся все ближе и ближе.

Кармел, не переставая, сетует и рычит, замахиваясь своей дубинкой на тех, кто оказывался рядом с ней. Джестин же с Томасом в это время поют заклинание на двух разных языках, и я понятия не имею, что они вообще делают. Мой нож входит в черную дыру глазницы, и труп тут же распадается на части в облако грязи, похожей на сыпучий грунт.

— Их слишком много, — выкрикивает Кармел.

Отразить их атаку теперь становится несбыточной мечтой.

— Бегите! — кричу я, но Джестин с Томасом не двигаются с места.

Голос Томаса гремит в моих ушах. Диалект, на котором он сейчас поет, очень схож с Морфановским или даже Чародея. Стопроцентное вуду. В десяти фунтах перед ним полусгнившее тело, свешиваясь с нижней ветви, внезапно начинает падать. Через минуту на его месте появляется куча извивающихся личинок.

— Неплохо, Томас, — говорю я, и, когда он смотрит через плечо, другой труп слишком быстро вырастает перед ним, чтобы уследить.

Он глубоко вгрызается в его шею, и Томас начинает вопить.

Джестин рычит что-то на гаэльском, потирая рукой о грудную клетку; труп отпускает Томаса и, корчась, падает на землю.

— Бежим, — кричит она, и в этот раз наши ноги ломятся через опавшие листья и цветки папоротника.

Я нахожусь впереди, как можно дольше нанося удары всему, что появляется на нашем пути. Слева от меня, Кармел изображает из себя эдакую принцессу-воительницу, довольно хорошо управляясь одной рукой с недавно обретенной дубинкой, другой же поддерживает Томаса. Кровь заливает всю верхнюю часть его рубашки. Ему нужно оказать помощь. Он долго не протянет. Впереди, наконец, появляется свет, редеют деревья. Мы почти выбрались.

— Кас! Осторожно!

От крика Джестин я поворачиваю головой, чтобы вовремя встретиться с мутными глазами как раз-таки там, где боялся больше всего. Мертвое лицо застыло в двух дюймах от моего, пока я планирую сбить его.

Его вес оказался неожиданным для меня. Сокрушительным. Несмотря на его силу, руки кажутся эластичными и мягкими, пока я носом слишком близко наклонюсь к его шее. Под ухом раздается клацанье зубов, а кожа, где завязан узел веревки, выглядит опухшей и почерневшей, как огромного размера шины. Падая, атаме встревает острием в землю, поэтому мне трудно дотянуться, чтобы засадить им ему в брюхо, сам едва уклоняюсь от атак. Когда я отталкиваю его голову рукой, он вырывается и прокусывает пальцы. Болотного цвета зубы достигают кости, поэтому я рефлекторно хватаюсь за его челюсть. Мои пальцы проталкиваются через что-то мягкое и зернистое. Его гниющий язык.

— Не останавливайся! — кричит Джестин, а затем ее нога бьет по грудной клетке трупа.

От этого он не скатывается, но мне хватает этой доли секунды, чтобы сманеврировать ножом. Когда он снова опускается вниз, то лезвие проходит прямо под грудиной, и от этого он рассеивается в облаке ужасно-пахнущего дерьма, с которым я никогда прежде не сталкивался.

— Ты в порядке? — спрашивает Джестин.

Я киваю, пока она поднимает меня на ноги, но вспоминание, как я касался языка и вдыхал разлагающийся болотный газ, вызывает в организме блевотину. Пошатываясь, мы продолжаем идти. Деревья расступаются, и перед нашим взором показывается зеленый луг, на котором Кармел опускается на колени, таща за собой Томаса. По другую сторону поляны я замечаю Гидеона в сопровождении двух людей, стоящих перед длинной черной машиной.

Глава 23

Это как кошмар, от которого падаешь с кровати. Изможденные и окровавленные, мы вываливаемся из Леса-Самоубийцы и опускаемся на колени. Мы оказались в четырех дюймах от бухарника[54], щурясь от солнечного света и глядя в спокойные, снисходительно-успокаивающие лица.

Атаме все еще покоится в руке. Я оглядываюсь назад на деревья, ожидая увидеть ряды бледных лиц, выглядывающих из-за стволов и следящих за нами, словно узники, помещенные в клетки, но перед глазами выступают обычные деревья, листья и мох. В тот момент, когда мы пересекли границу, они отступили, чтобы вернуться туда, где раньше висели или лежали, сложенные в кучи.

— Похоже, вы были правы, мистер Палмер, — кто-то проговаривает. — Он справился с этим.

Я устремляю взгляд на машину. Человек, который только что говорил, выглядит немного ниже и моложе Гидеона. Не могу с уверенностью сказать, насколько моложе. Волосы у него светлые с проседью и смотрятся так, будто вся его гладкая копна походит на серебро. Он застегнут на все пуговицы и одет в черные брюки. По крайней мере, он не в коричневой мантии и не размахивает кадилом.

— Не волнуйтесь, — отвечает он, направляясь к нам. — Они не пересекут этот луг.

Его беспечный тон раздражает меня, поэтому Кармел хватает меня за руку прежде, чем я собираюсь заявить этому клоуну, куда он может засунуть себе вышеупомянутый луг.

— У него все еще идет кровь, — говорит она.

Я смотрю на Томаса. С дыханием у него все в порядке, чего не скажешь о крови, которая вытекает медленным ручейком, а не бьет артериальной струей, сквозь сжатые пальцы Кармел. Думаю, он истощился от несостоявшегося проклятия, обрушившегося на нас в лесу, а никак не от укуса трупа, но я бы и через миллионы лет не осмелился сказать об этом Кармел. Она же почти изрыгает пламя.

Подойдя к нам, мужчина нежно опускает руки на плечи Джестин:

— Ты все сделала правильно, — говорит он, поэтому она сжато опускает голову. — На тебе нет ни царапинки.

— Ему нужен доктор, — шиплю я, и, когда мистер Джекасс никак не реагирует, Кармел снова повторяет мои слова.

— У него не останавливается кровь. Доктор Климентс здесь?

— Да, — отвечает тот, но не похоже, что он спешит к раненому на помощь.

Когда он улыбается, то похож на вытягивающуюся перед прыжком на мышь змею.

— Не волнуйтесь. Резервация недалеко. Мы позаботимся о вашем друге-ведьмаке и о тебе тоже, — его взгляд скользит по моим разбитым пальцам, и я клянусь, что при этом его уголки рта подергиваются.

— Меня зовут Колин Берк, — он нервничает, когда протягивает мне руку.

Кармел тут же шлепает по ней, оставляя на ладони полосу красного следа.

— Мне все равно, как вас зовут, — шипит она. — И кто вы такой. Если вы сейчас же не поможете ему, то я сожгу ваше долбаное место дотла.

Так держать, Кармел. Берк, кажется, не слишком возмутился ее словам, но вот Гидеон, наконец, заговорил, прося Кармел, чтобы та перестала паниковать из-за состояния Томаса. Затем она помогает подняться ему на ноги и поддерживает всю дорогу до машины, избегая встречаться со мной взглядом.

— Застелите чем-то сиденье, — проговаривает Берк, и я готов почти укокошить его за это.

Но Томасу требуется помощь, поэтому я затыкаюсь и направляюсь к машине.

* * *

Машина уверенно идет по дороге, часть которой покрыта асфальтом, другая же засорена всяким мусором, а со стороны луга в ряд выстроились стройные деревья, но водитель определенно никуда не спешит. За все время, что мы в пути, он не проронил ни слова, и я подозреваю, что он самый обычный водитель, если бы не было ощущения, что здесь никто «обычным» не может быть в принципе. Я смотрю на Джестин. Она вытащила какую-то ткань из своего рюкзака, чтобы Кармел прижала ее к шее Томаса. От беспокойства на ее лбу залегли морщины.

Мы достигаем вершины небольшого холма, а затем начинаем тормозить. Должно быть, в этой незаметной зеленой долине и расположился Орден. Он напоминает один из тех изысканных и эксклюзивных курортных пансионатов типа Аспен[55], включающий в себя несколько домов из красного дерева, солнечные коллекторы и чистые стены с тонированными окнами. Это место можно оценить в несколько миллионов долларов, хотя оно не так приметно, как, например, серая каменная крепость или монастырь. Томас чувствует мое удивление, поэтому пытается подняться с колен Кармел, чтобы заглянуть в окно. Кровотечение практически остановилось. С ним все будет в порядке при условии, что труп не занес ему инфекцию.

— Добро пожаловать, — проговаривает какой-то чувак, пока открывает нам дверцу, когда мы подъехали к главному зданию.

В своем черном костюме он выглядит молодо и ухоженно, словно только что сошел с обложки журнала GQ. Похоже, они с водителем близнецы. Их вид вызывает во мне замешательство, словно моему взору явились какие-то женщины-манекены. Бьюсь об заклад, что повар выглядит в точности, как эти парни.

— Роберт, предупредите, пожалуйста, мистера Климентса, — говорит Берк, — что ему предстоит кое-кого зашить.

Роберт отправляется за доктором, а Берк поворачивается ко мне.

— Это младшие члены нашего братства, — поясняет он. — Они обучаются в Ордене, используя метод наблюдения, и служат нам определенное время, не теряя с нами связи.

— Логично, — говорю я, пожимая плечами.

Их будущее довольно жуткое, но, вероятно, он догадывается о моих мыслях.

Когда я осматриваюсь по сторонам, возникает такое чувство, словно меня окатили холодной водой. Не знаю, чего я ожидал здесь увидеть, но уж точно не это. Я думал… предполагал, что приду сюда, чтобы встретиться с Гидеоном. Старики, одетые в удобные свитера, галдят вокруг меня, словно деды. Вместо того чтобы найти Берка, между нами, словно статистический ток, возникает мгновенная враждебность. С другой стороны находится Гидеон, который по-прежнему избегает встречаться со мной взглядом. Ему стыдно, но это же естественно. Мы все добрались в целости и сохранности и не могли иначе.

— Ах, доктор Климентс.

Я предполагал, что он будет выглядеть именно так. Седой, бородатый мужчина, одетый в бордовый свитер и форму цвета хаки. Он направляется прямо к Томасу и осторожно убирает с раны пропитанную кровью ткань, обнажая рванный, в форме полумесяца порез. В желудке все переворачивается, когда я представляю Уилла с Чейзом и мертвого отца, метающего на меня взгляд. Гребаная укушенная рана.

— Ее нужно промыть и зашить, — заявляет он. — С помощью лекарственных трав рана зарубцуется и оставит едва заметный шрам, — он прикладывает ткань обратно к ране, и Томас удерживает ее. — Доктор Марвин Климентс, — говорит он, пожимая его руку.

Когда он пожимает мою, то переворачивает ладонь и разглядывает мои пальцы.

— Сюда тоже можно наложить швы.

— Все в порядке, — возражаю я.

— Хотя бы промой их, — продолжает он. — Здесь гниль.

Он оборачивается и берет Томаса за руку, направляясь внутрь здания. Я тоже следую за ними, Кармел — рядом со мной. Джестин остается с Берком, и я не удивлен такому повороту событий.

* * *

После того, как рану Томаса обработали, а мою руку обработали йодом, нам показали множество комнат, расположенных вокруг площади общего пользования. Я лихорадочно обмываю и перевязываю руку. Я не доверяю ни одному дюйму этого места и напрягаюсь, когда оставляю Томаса с Кармел даже на двадцать минут самих.

Отведенная мне комната большая, оснащенная маленьким камином и большой кроватью с дорого-выглядящим одеялом. Она напоминает мне охотничий домик, который я однажды видел в кино. Единственное, чего не хватает для полноты картины, так это голов чучел, прикрепленных к стене.

— Думаю, если бы здесь висели головы чучел, они были бы человеческими, — язвительно замечает Томас.

Он прохаживается вместе с Кармел, держась за руки.

— Только без шуток! — ухмыляюсь я.

Окна здесь будто врезаны в стены, а вдоль арки потолка заметны слуховые люки. В этом месте около миллиона окон, с помощью которых можно охватить взором всю огороженную территорию, но складывается такое впечатление, что они не предназначены для того, чтобы их открывать и впускать свет, а только чтобы из них наблюдать.

Гидеон стучится в приоткрытую дверь, и от этого звука Томас слишком быстро оборачивается. Он вздрагивает и прижимает руку к свежеперебинтованной ране.

— Извини, парень, — говорит Гидеон, гладя его по плечу. — У доктора Климентса получается отлично ставить примочки белены. Уже через час боль уйдет, — он кивает Кармел, ожидая, что их представят друг другу.

— Гидеон, это Кармел. Кармел, это Гидеон, — знакомлю их я.

— Так вы Гидеон, — говорит она, суживая глаза. — Неужели было так трудно взять машину или встретить нас паромом на озере Лох? — с отвращением она отворачивается, не дожидаясь ответа.

— Поверить не могу, что ты послал нас пройти через это, — выговариваю я, и он, не мигая, встречается со мной взглядом.

В глазах читается печаль и, возможно, сожаление, но ему определенно уже не стыдно, если он вообще испытывал это чувство.

— Я предупреждал тебя, — отвечает он. — Решай сам, Тесей. Или ты все еще ребенок, или уже нет.

Будь он проклят и его аргументы в придачу.

— Я никогда не хотел, чтобы ты оказался здесь. Я лишь хотел сдержать обещание твоим родителям и уберечь тебя от опасности, но ты сын своего отца. Всегда лезешь на рожон. С дьявольским упорством двигаешься к своей гибели.

Его голос, почти граничащий с сентиментальностью, приятно ласкает слух. Он прав. Это было моим решением. Я всегда так поступал вплоть до того дня, когда впервые взял в руки атаме, когда мне стукнуло четырнадцать.

— Колин желает поговорить с тобой, — продолжает он, опуская руку Томасу на плечо, показывая, чтобы я отправлялся к нему один.

Вероятно, вторую руку он положил на плечо Кармел, если, конечно, он не возражает, если ее случайно откусят. В любом случае, он не оставит их одних, поэтому, на данный момент, мне не стоит о них беспокоиться.

* * *

Женщина ведет меня по коридору, затем вверх по лестнице, где нас уже дожидается Берк. Она первая женщина, которую мне довелось увидеть за последнее время, и оттого, что здесь могут находиться еще женщины, на душе становится легко, даже если эта дама и выглядит жутковато. Ее пепельные волосы подстрижены очень коротко; на вид можно дать около пятидесяти лет. Когда мы встретились с ней за пределами отведенной мне комнаты, она улыбнулась и кивнула мне с такой умелой недружелюбной вежливостью, какую можно встретить только в светском обществе матрон. Мы проходим мимо комнат с широко распахнутыми двустворчатыми дверями, и в каждой из них мой взгляд натыкается на пламя, полыхающее в камине. В одной из таких комнат, слева от меня, я замечаю группу людей, сидящих на полу в кругу. Когда мы проходим мимо них, они оборачиваются и сверлят меня взглядом. Я имею в виду, что они все до единого смотрят на меня. Вместе, словно единое целое.

— А что они делают? — интересуюсь я.

— Молятся, — улыбается она в ответ.

Я хочу спросить зачем, но боюсь услышать, что молятся они атаме. Сложно поверить, что Джестин воспитывали эти люди. Каждый из них выглядит жутким. Даже доктор Климентс, когда обмыл и перевязал мне руку, смотрел на кровь так, словно она была священным Граалем. Небось сожжет бинты в жаровне, вымазанной сажей или чем-то в этом роде.

— А вот и мы, — проговаривает мой эскорт.

Затем останавливается возле двери, хотя я и намекаю жестом, чтобы она ушла. Неформалка.

Когда я захожу в комнату, Колин Берк стоит еще возле одного камина. В самом небрежном жесте он сжал свои кончики пальцев вместе, пока красно-оранжевое пламя мерцает на его скулах. Внезапно в голове вспыхивает персонаж Фауста.

— Значит, ты Тесей Лоувуд, — говорит он, а я улыбаюсь.

— А вы Колин Берк, — отвечаю я, затем пожимаю плечами. — Вообще-то, я никогда о вас не слышал.

— Хорошо, — он отходит от камина и останавливается возле высокого кожаного кресла. — Кое-кто держит рот на замке лучше, чем остальные.

Ох. Вот оно как.

Я задумчиво прикасаюсь к подбородку большим и указательным пальцами.

— Я слышал это имя раньше. Берк. Английский серийный убийца, не так ли? — поднимаю вверх ладонь. — Есть какое-то сходство?

Скрываясь за мягкой улыбкой, он скрежещет зубами. Хорошо. И все же на задворках своего сознания пробегает мысль, что не следует относиться к нему враждебно, потому что я пришел сюда за помощью. С другой же стороны мне кажется, что, чего бы я ни сделал, он не станет мне врагом в еще большей степени.

Берк разводит руки в стороны и улыбается. Такой жест выглядит однозначно обезоруживающим. Исполненный теплотой и почти искренний.

— Тесей Кассио Лоувуд, мы очень рады, что ты оказался здесь, — проговаривает он. — Мы очень долгое время ждали, когда ты вернешься, — он снова улыбается, только теперь чуточку теплее. — Воин возвращается домой.

Все это фальшивая лесть. Этого недостаточно, чтобы я забыл, какой он на самом деле мудак. Правда, харизматичный мудак.

— Вы рады? — спрашиваю я. — Тогда вам должно быть известно, почему я здесь.

Берк почти с сожалением опускает взгляд, который вспыхивает серым, как цвет его волос.

— У тебя выдался тяжелый день. Мы поговорим об этом позже. Возможно, за ужином. Я приготовил для тебя вкусные блюда, чтобы дать возможность другим членам нашего братства встретиться с тобой. Им всем очень любопытно.

— Послушайте, — говорю я. — Это действительно очень мило с вашей стороны, но у меня нет времени…

— Я знаю, почему ты здесь, — резко обрывает он. — Послушайся моего совета. Присоединяйся к ужину, и пусть другие попытаются отговорить тебя от смерти.

На языке вертится целая куча саркастичной хрени, но мне удается сдержать себя.

— Как пожелаете, — улыбаюсь я. — Вы здесь хозяин.

* * *

Направляясь с Томасом, Кармел и Гидеоном в столовую, я во все глаза смотрю на стены. На них действительно висят головы лося, медведя и кого-то вроде козла. От их вида мне вспоминается шутка Гидеона, что некие глаза с картины наблюдают тоже за моим домом.

— Почему мы слушаемся их? — спрашивает Кармел, уставившись на голову козла. — Я не доверяю этому месту. Из-за этих безжалостно убитых животных я скоро стану вегетарианкой.

Гидеон улыбается.

— Потому что Колин ведет себя как рассудительный лидер. Тесей, он задумал убить тебя, — от его слишком обычного тона я вздрагиваю. — Убить и вернуть атаме Джестин. Затем расплавить его и перековать с добавлением своей крови. По его мнению, так он очистится.

— Так, может, нам стоит убежать, пока не поздно? — спрашивает Кармел. — И почему тогда он приглашает его поужинать?

— Не все в Ордене разделяют его намерения. Они чтят древние обычаи, в том числе и первоначальную родословную воина. Они встанут за тебя, если поклянешься и дальше поддерживать старинные традиции.

— А если я откажусь?

Гидеон не отвечает. Мы дошли до столовой, которая по объемам не отличается от остальных комнат. Здесь, конечно же, взору предстает камин и сверкающая люстра под высоким потолком, отражающая желтое пламя. За столом расположилось, по меньшей мере, с дюжину человек, ожидающих прихода еще нескольких манекеноподобных младших членов братства. Джестин нигде не видно. Ее, вероятно, держат под охраной, словно сокровище. Когда мы заходим внутрь, все поднимаются. Берк находится тоже здесь и ведет себя так, словно сидит во главе стола, хотя тот и круглый.

Человек, который стоит ближе всего ко мне, протягивает руку и улыбается. Я пожимаю ее, и он представляется как Иен Хинли. У него редкие каштановые волосы и усы. Его улыбка выглядит искренней, и я удивлюсь, если он действительно симпатизирует мне. Когда я прохожу чуть дальше, пожимая каждому руку и запоминая имена, не могу с точностью сказать, кто из них сейчас желает моей смерти, а кто чуть позже.

Я сел возле Берка, и почти сразу еду начали подавать на стол. Медальоны стейка и что-то похожее на ежевичный соус. Внезапно меня стали наводнять расспросами. Кто-то даже спрашивает меня о школьных годах. Я думал, буду слишком напряженным, чтобы проглотить хоть кусочек мяса, но когда опустил взгляд на тарелку, та была уже пустой.

Мне было так комфортно с ними разговаривать, что не заметил, как мы плавно перешли к традициям. Я не возражаю. Разговоры о моральном облике атаме и цель его создания вызывают в ушах вибрацию, словно жужжание пчел. Интересный расклад получается. Я слышу совсем другую точку зрения. Обоснованную. Если я поклянусь им, что буду чтить и поддерживать давние традиции, то они вступятся за меня, и если я сделаю это, Анна навсегда останется в аду.

Я начинаю медленно охватывать взглядом присутствующих, их улыбающиеся лица и пугающие одеяния. Гидеон ведет себя с ними дружелюбно. Впрочем, как и Томас. Даже Кармел старается быть вежливой. По правую сторону от меня сидит Берк, чей пристальный взгляд на себе я замечаю боковым зрением.

— Они считают, что заполучили меня, — говорю я, поворачиваясь к нему. — Но вы же лучше знаете об этом, не так ли?

За столом все сразу замолкают. Словно, на самом деле, здесь никто только что не вел никаких разговоров.

Берк довольно хорошо притворяется, когда оглядывается по сторонам с сожалением во взгляде.

— Я надеялся, что, когда ты встретишься с Орденом и узнаешь о дальнейших целях, то поменяешь свое мнение и не совершишь ошибку, — проговаривает он.

— Не делай этого, — раздается женский голос, и я нетерпеливо устремляю взгляд через стол на пепельноволосую женщину, которая пришла со мной чуть раньше, и чье имя теперь я знал как Мэри Энн Коттона. — Не оскверняй себя или Черный Кинжал.

Ох, Мэри Энн. Если только себя и Кинжал[56] Пиджонов[57], то все в порядке.

— Берк, вы основали здесь замечательный культ, — замечаю я.

— Мы — священный Орден, — поправляет он меня.

— Нет. Вы культ. Изнеженный, британский, застегнутый на все пуговицы, но все-таки культ, — я поворачиваюсь лицом ко всем остальным и достаю из кармана атаме, затем освобождаю его от ножен и позволяю им увидеть лезвие, отражающее свет от камина. — Он мой, — заявляю я на их жуткие вздохи. — Перед тем, как попасть ко мне в руки, он принадлежал моему отцу, а тот, в свою очередь, принадлежал деду. Хотите вернуть его? Я планирую открыть дверь в иной мир, чтобы кое-кого, не принадлежащего тому месту, освободить и вернуть назад.

Воцаряется такая гробовая тишина, что мне слышно, как Гидеон и Томас поправляют очки.

Затем Берк нарушает тишину:

— Мы не можем просто отобрать его у тебя, — и когда доктор Климент протестует против этого, пытаясь вставить последнее слово в защиту старинной родословной, то протягивает руку и сжимает его. — Черный Кинжал будет всегда служить твоей крови. Пока она не угаснет.

Краем глаза я замечаю, как Кармел, всегда готовая воспользоваться своей дубиной, хватается за ручку кресла.

— Это не выход, — говорит Гидеон. — Вы не можете просто взять и убить воина.

— Мистер Палмер, у вас нет права голоса, — сообщает один из членов братства с коротко подстриженными черными волосами.

Среди всех присутствующих он выглядит самым младшим, наверное, недавно прибивший новичок.

— Вы десятилетиями не посещали наш Орден.

— Даже если и так, но, — продолжает Гидеон, — вы не можете с уверенностью отрицать, что каждый из присутствующих не ощущает того же. Эта родословная существует уже тысячи лет. И ты собираешься разрушить ее только потому, что таково мнение Колина?

Эффект получился неожиданным: все присутствующие начинают глядеть друг на друга, включая меня, Кармел и Томаса.

— Он прав, — говорит доктор Климентс. — Наше желание ровным счетом ничего не значит.

— И что же вы в таком случае предлагаете? — спрашивает Берк. — Открыть дверь и позволить мертвой убийце вернуться в наш мир? Считаете, что это воля атаме?

— Пусть атаме сам решит, — внезапно предлагает Климентс, словно появилось неожиданное вдохновение. Затем всматривается в лица сидящих за столом. — Когда откроем дверь, Джестин отправится вместе с ним. Вдвоем. Воин, который вернется назад, станет достойным обладателем Черного Кинжала.

— А что будет, если никто из них не вернется? — раздается чей-то голос. — Тогда мы потеряем атаме навсегда!

— А что, если все-таки он вытащит оттуда мертвую девушку? — еще кто-то спрашивает. — Она же не сможет здесь остаться. Так нельзя.

Томас, Кармел и я обмениваемся взглядами. Лагерь разделяется на две стороны: верных сторонников Берка и приверженцев доктора Климентса. От негодования Берк готов почти жевать стекло[58], но в следующую минуту на лице расцветает теплая, слегка смущенная улыбка извиняющего человека.

— Тогда так тому и быть, — проговаривает он, — если Тесей Кассио желает заплатить цену.

И пошло-поехало.

— А сколько нужно заплатить?

— Сколько? — улыбается он. — Много. Мы вернемся к этому вопросу чуть позже, — невероятно, но он просит себе кофе. — Создатели этого атаме знали, как открыть дверь в иной мир, но, к сожалению, знания были утеряны на века. На десятки веков. Теперь же единственный способ открыть эту дверь покоится в твоих руках.

Я опускаю взгляд на лезвие.

— Дверь можно открыть только с помощью Черного Кинжала. Видишь ли, ключ к разгадке все время находился у тебя под носом. Просто ты не знал, как сломать замок.

Я устал от тех, кто постоянно говорит о ноже как о необычной вещи. Словно он какой-то вход во врата, ключ или пара тапочек рубинового цвета.

— Просто ответьте мне, какова цена? — спрашиваю я.

— Цена, — проговаривает он, улыбаясь. — Это твоя, бегущая по венам кровь.

Где-то рядышком у Томаса с Кармел потрясенно отвисает челюсть. Берк же смотрит на меня с сожалением, но я не верю его чувствам.

— Если ты так настаиваешь, — продолжает он, — мы проведем ритуал завтра вечером.

Глава 24

Моя, бегущая по венам кровь? Только и всего? Так я должен был ответить, потому что не хотел показывать затаившийся в глазах страх. Не следовало даже стискивать зубы, ведь ему доставляет огромное удовольствие наблюдать, как я напуган, но я не отступлюсь. Определенно. Даже если Томас с Кармел смотрят на меня сейчас рыбьими глазами.

— Да ладно вам, — выпаливаю. — Я знал с самого начала, что все закончится чем-то подобным. Что буду балансировать на грани жизни и смерти, если собираюсь спасать ее. Все мы.

— Но это в корне меняет дело, — заявляет Кармел.

— Вероятность успеха все еще велика. Просто нужно верить в это, — у меня во рту все пересыхает.

Кого я, собственно, пытаюсь убедить? Завтра они фактически выпотрошат меня, чтобы открыть дверь, ведущую в ад. И как только кровь сделает свое дело, они засунут меня вместе с Джестин внутрь проема.

— Нужно верить, — повторяет Кармел, кивая Томасу, чтобы тот что-нибудь сказал, но он отказывается. Он удерживается от комментариев, без всяких там «но».

— Не такая уж это и хорошая идея, — шепчет он.

— Томас.

— Послушай, я не рассказал тебе всего, что поведал мне дед, — сообщает он. — Они не надеются на тебя. Всех его друзей, вудуистов, не интересует твоя судьба, — он смотрит на Кармел. — Их интересуем только мы.

Я издаю носом какие-то противные, разочарованные звуки, но другого от них и не ожидал. Это не удивительно. С самого начала я знал об их мнении насчет возвращения Анны.

— Они считают, что это не в их юрисдикции, — продолжает Томас. — Орден должен разбираться с твоей ситуацией.

— Не нужно ничего объяснять, — заявляю я.

Кроме того, это лишь оправдание. Никто кроме нас не желает спасать Анну. Когда я вытащу ее из ада, мы попадем в комнату людей, которые тут же попытаются вернуть ее обратно. Лучше бы ей приготовиться к сражению. В мыслях я представляю, как она, взрываясь темным облаком, появляется в комнате и хватает за загривок Колина Берка.

— Давайте придумаем другой способ помочь Анне, — предлагает Кармел. — Не вынуждай меня звонить твоей матери.

Я наполовину улыбаюсь. Мама. Перед тем как отправиться в Лондон, она просила не забывать, что я ее сын, и я помню. Я тот, кого она вырастила, чтобы сражаться и поступать, как подсказывает мне сердце. Но Чародей заточил Анну в камеру пыток и не оставит ее в покое.

— Ребята, помогите найти Гидеона, — прошу их. — Я хочу, чтобы вы… сделаете кое-что для меня?

По их выражению я догадываюсь, что они еще надеются, что я передумаю, но все-таки кивают.

— Во время ритуала я хочу, чтобы вы были рядом и стали его частью, — как кое-кто, стоящий в углу.

Возможно, даже просто в качестве свидетелей.

Шагая по коридору, Кармел просит меня еще раз все хорошенько обдумать; что мне есть из чего выбирать. Но, на самом деле, это не так. Пока они идут, я оглядываюсь в этом друидическом лагере, промывающим мозги, и устремляюсь по залам, в каминах которых пылает зажженная древесина. Когда огибаю угол длинного, выполненного в красных тонах зала, раздается голос Джестин.

— Ой, Кас, подожди, — бежит она ко мне, подскакивая. Лицо выглядит вялым и в то же время серьезным. Без своей самоуверенной ухмылки она кажется совершенно другим человеком. — Мне рассказали, о чем ты с ними говорил, — выговаривает она, слегка краснея. — И что решил.

— Это они решили, — поправляю я.

Она смотрит на меня, ожидая продолжения, но я не знаю зачем. Завтра вечером мы вместе с ней полностью испаримся со всех карт местности и очутимся в ином мире, и только один из нас вернется назад.

— Ты же знаешь, что это значит, не так ли?

— Не понимаю, что ты подразумеваешь под этим, — отвечает она.

— Господи, — рявкаю я, отворачиваясь. — У меня нет времени говорить загадками и у тебя тоже.

— Не злись на меня, — говорит она, продолжая шагать, а на лице расползается уже привычная ухмылка. — Всего четыре часа назад я спасла жизнь твоему лучшему другу. Если бы я этого не сделала, тот труп перегрыз бы ему сонную артерию быстрее, чем ты успел бы моргнуть.

— Томас просил не доверять тебе, но я и не предполагал, что ты в состоянии о ком-то еще беспокоиться. Я до сих пор так считаю, — она сердится, словно я предугадал этот порыв. Даже если она знает, что это ложь.

— Мне не предоставили выбора, понимаешь? Уж ты-то должен знать, на что это похоже.

Двигаясь, она нервничает. Даже если и разговаривает со мной в жесткой форме, но скрыть запуганность все-таки не удается. Ее влажные, волнистые локоны укрывают плечи. Наверное, принимала душ. Когда они мокрые, то приобретают цвет темного золота, почти полностью скрывая красные пряди.

— Перестань на меня так смотреть, — ворчит она. — Словно завтра я попытаюсь избавиться от тебя.

— А что, нет? — спрашиваю я. — Как по мне, очень удобный момент.

Она суживает глаза.

— Из-за этого ты нервничаешь? Интересно, кто выиграет?

Ее лицо застывает, и всего лишь на секунду в голове рождается мысль, что передо мной стоит истинная сумасшедшая. Но затем она качает головой, и ее разочарованное выражение полностью походит на Кармел.

— Ты никогда не задумывался, что у меня может быть свой собственный план?

— Я никогда не недооценивал твои возможности, — отвечаю я, но то, что она называет планом, я предпочитаю называть порядком действий. — А ты никогда не задумывалась, что это немного несправедливо? Потрошить себя, чтобы пустить кровь?

— Ха, — глумится она. — Думаешь, только тебя постигнет эта участь? Кровь — это билет одного пассажира.

Я останавливаюсь.

— О, Боже, Джестин. Скажи, что это неправда.

Она улыбается, пожимая плечами, словно свинья, застревающая каждый второй четверг.

— Если пойдешь ты, то и я тоже.

Воцаряется тишина. Значит, они считают, что один из нас вернется назад с атаме. Но что, если никто из нас не вернет его? С одной стороны, мне интересно, если бы я потерял его там навсегда, что бы они сделали, оставшись ни с чем; без возможности и цели еще раз открыть дверь. Возможно, тогда они вынуждены будут распустить Орден и освободить Джестин от обязательств. Даже если и так, с другой стороны, мое второе «я» шипит, что кинжал принадлежит только мне, этот дурацкий родственный союз до сих пор звучит в ушах, и, если Орден посадил на крючок Джестин, еще не означает, что этот номер пройдет и со мной.

Не говоря ни слова, мы вместе движемся по длинному коридору. Я сдерживаюсь из последних сил, но это место все равно меня раздражает. Возникает желание пинком распахнуть закрытые двери и сорвать молитву круга, возможно, для того, чтобы с помощью пары свеч во главе с атаме увидеть их застывшие от ужаса лица и услышать вопли типа «какое богохульство».

— Возможно, прозвучит немного странно, — проговаривает Джестин, — но могу я потусоваться этой ночью с твоими друзьями? Я не планирую долго спать, и… — она виновато оглядывается по сторонам, — от этого места у меня мурашки по коже.

* * *

Когда я захожу в комнату вместе с Джестин, Томас и Кармел удивляются, но не показывают враждебности. Скорее всего, они благодарны ей, что сонная артерия Томаса осталась почти невредимой. Гидеон тоже здесь, сидит в кресле с подголовником. Он смотрит на огонь, пока мы входим, и, похоже, не придает особого значения, что мы здесь. Языки пламени, змеясь в камине, впиваются в его морщины. Впервые, с тех пор как я оказался здесь, он выглядит на свои годы.

— Ты говорила с Орденом о ритуале? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает Кармел. — Они обязательно поймут, что мы готовы. Не знаю, насколько хороша я в данном вопросе. На дополнительных уроках колдовства я была немного занята другим.

— Ведьма ты или нет, но у тебя есть кровь, — начинает говорить Гидеон. — И когда Орден подготовит к завтрашнему дню дверь-проход, это будет самым сильным заклинанием, которое кто-либо осуществлял, возможно, за последние пятьдесят лет. Каждому из нас придется заплатить, а не только Тесею и Джестин.

— Так ты все же идешь за ней, — в изумлении обращается ко мне Томас. — Я даже не рассчитывал на такой исход. Думал, что просто вытащишь ее оттуда. Сам останешься здесь, а мы пойдем вместо тебя.

Я улыбаюсь.

— Убери с лица этот виноватый взгляд. Труп пытался тобой полакомиться. Для тебя уже достаточно героизма.

От него не будет никакой пользы, хотя я и читаю это в его глазах. Он все еще надеется на лучшее.

Все взгляды устремляются на меня. В глазах замечаю страх, а не животворящий ужас. Нечего здесь больше оспаривать. Часть меня желает чмокнуть их в головы, обозвать леммингами или адреналиновыми наркоманами. Но не в этом дело. Никто из них по отдельности не сунулся бы сюда, если бы не я, поэтому не знаю, хорошо это или плохо. Все, что я чувствую, так это благодарность, и даже представить почти невозможно, что меньше года назад я был одинок.

* * *

Гидеон предлагает поспать, но никто из нас его не слушает. Большую часть ночи он провел, сидя в кресле с подголовником, беспокойно дремая, и все время просыпался, когда слишком громко потрескивал огонь в камине. Мы же лежим кто на диване, кто, свернувшись калачиком, в кресле, не покидая комнаты. Ночь прошла спокойно, но каждого из нас все еще тревожит головная боль. Кажется, я провалялся в отключке между тремя и четырьмя часами утра и почувствовал это, когда проснулся, не обращая внимания на угасший огонь в камине и туманную полоску света, тянувшуюся струей под потолком к окну.

— Давайте чем-нибудь подкрепимся, — предлагает Джестин. — Вчера я немного перенервничала. К тому же мне не по душе, что меня обескровят на пустой желудок, — она потягивается, долго треща суставами шеи. — Это кресло такое неудобное. Итак, отыщем кухню?

— Возможно, шеф-повар так рано не встает, — говорит Гидеон.

— Шеф-повар? — восклицает Кармел. — Это интересно. Я отыщу на кухне самую дорогую пищу, откушу один кусочек, а остальное выплюну на пол, затем разобью несколько тарелок.

— Кармел, — осаждает ее Томас.

Она умолкает, когда фокусирует на нем взгляд, и я догадываюсь, что он читает ее мысли.

— Не разбрасывайся хотя бы едой, — наконец, бормочет он, улыбаясь.

— Вы трое идите вперед, — проговаривает Гидеон, беря меня за руку. — А мы вскоре вас нагоним.

Они кивают и направляются к двери. Когда выходят в коридор, до меня доносится ворчание Кармел о том, как она ненавидит это место и надеется, что Анне удастся как-то взорвать его, как это получилось с ее домом в Викторианском стиле. Я улыбаюсь. Тут Гидеон прочищает горло.

— Так о чем ты хотел поговорить? — спрашиваю я.

— О том, что утаил от тебя Колин и с чем бы ты мог не считаться, — он пожимает плечами. — Возможно, это просто бесполезные догадки старика.

— Папа всегда прислушивался к твоим догадкам, — говорю я. — И, по-моему, ты всегда выручал его.

— Правильно, но до поры до времени, — продолжает тот.

Для меня нет ничего удивительного в том, что он до сих пор несет тяжкий груз ответственности за смерть моего отца, даже если это случилось не по его вине. Он будет чувствовать то же самое и по отношению ко мне, если я не вернусь. Возможно, Томас с Кармел разделят его мнение, но в этом не будет их вины.

— Речь пойдет об Анне, — внезапно заявляет он. — Я все тщательно взвесил.

— И? — спрашиваю я, когда тот не отвечает. — Да ладно тебе, Гидеон. Ты единственный, кто от меня все скрывает.

Он глубоко вдыхает, потирая пальцами лоб, и пытается решить, как или с какого места начать. Скорее всего, опять попросит меня не делать этого, и что она находится там, где ей место, а я, в свою очередь, отвечу отрицательно и попрошу не лезть не в свое дело.

— Кажется, Анна находится не на своем месте, — говорит он. — Или, как минимум, не там, где следует.

— Как это не там? Ты думаешь, что она по другую сторону ада? Да?

Гидеон качает головой в разочарованном жесте.

— Правда в том, что никто не знает об иной стороне. Послушай, Анна открыла проход и утащила с собой Чародея. Но куда? Ты говорил что-то о месте, куда они вместе попали в ловушку. Что, если это правда? Что, если они застряли там, как пробка в горлышке бутылки?

— Что, если все так, — шепчу я, уже догадываясь.

— Тогда тебе придется определиться, — отвечает Гидеон. — Если существует способ разделить их, вытащишь ли ты ее оттуда или тут же перешлешь в другое место.

Переслать? Куда? В еще одно мрачное место? Возможно, даже хуже предыдущего? На эти вопросы нет точных ответов. Никто об этом не знает. Это как кульминационный момент в плохой истории о призраке. Что случилось с тем парнем, у которого крюк вместо руки? То-то же, никто не знает.

— Ты считаешь, она заслуживает того, чтобы оставаться там? — спрашиваю я. — Хочу знать твое мнение. Ни книги, ни ответ как философа или члена Ордена.

— Я не знаю, кто это решает, — отвечает он. — Если б это было решением высшей власти или просто чувство вины, загнавшее в ловушку духа. Мы не можем решать такие вещи.

О, Господи, Гидеон. Не об этом я спрашивал. Я почти готов сказать ему, что ожидал другого ответа, когда он произносит:

— Но из того, что ты мне рассказал, следует, что на долю этой девушки выпали немалые мучения. Если бы меня назначили в качестве ее судьи, я бы не смог присудить ей большего.

— Гидеон, спасибо, — говорю я, когда он прикусывает язык, чтобы не взболтнуть чего-нибудь лишнего.

Никто не знает, что ожидает нас с Джестин сегодня ночью. Появляется странное чувство нереальности, пронизанное отрицательными моментами, словно наш ритуал отодвинулся так далеко, что мы никогда его не проведем, когда оставшееся время и так измеряется в часах. Как так получилось, что за такой короткий промежуток времени я смог ее увидеть? Я мог бы к ней прикоснуться и вытащить из темноты.

Или отпустить к свету.

Нужно заткнуться. Не стоит усложнять все.

Бок о бок мы направляемся на кухню. Кармел сдержала свое слово, разбив одну тарелку. Я киваю ей, пока она краснеет. Она понимает, что это ничтожный поступок, и даже если бы разбила двенадцать наборов посуды, то и на унцию не приблизилась бы к ссоре с Орденом. Из-за них она ощущает себя слабой.

За завтраком я еще больше удивляюсь тому, с каким напором мы поглощаем пищу. Гидеон на скорую руку сооружает несколько сэндвичей со сваренными вкрутую яйцами бенедикт под соусом голландез, нашинкованными сосисками. Джестин же бурно поедает по очереди шесть самых крупно-красных грейпфрутов, которые я когда-либо видел в жизни, щедро поливая их медом и сахаром.

— Мы должны как можно больше следить за Орденом, — проговаривает Томас между укусами. — Я настолько им не доверяю, что готов выложиться по полной. Мы с Кармел продолжим за ними наблюдать, а вы в это время, как следует, подготовьтесь к ритуалу.

— Также не забудь связаться со своим дедом, — напоминает Гидеон, на что Томас удивленно поднимает взгляд.

— Вы знакомы с ним?

— Всего лишь наслышан о его репутации, — отвечает Гидеон.

— Он обо всем уже в курсе, что мы задумали, — проговаривает Томас, опуская взгляд на пол. — В режиме ожидания замерла вся сеть вудуистов. Они будут следить за нами с другого конца земли.

Сеть вудуистов. Я со спокойной миной пережевываю завтрак. Было бы отличной идеей рассчитывать на помощь Морфана. Всё равно, что припрятать туза в рукаве.

* * *

Наблюдая за бунтом Кармел, мы покидаем кухню в разбитом состоянии. После того, как привели себя в порядок, Гидеон забирает Томаса и Кармел с собой, чтобы познакомить с членами Ордена. Мы же с Джестин решаем обойти территорию, чтобы кое-что разнюхать и, возможно, таким образом, убить время.

— Скоро они придут за одним из нас, — заявляю я, пока прогуливаемся вдоль крайнего ряда деревьев, наслаждаясь звуком ручья недалеко отсюда.

— Зачем? — спрашивает Джестин.

— Скорее всего, проинструктировать нас относительно ритуала, — отвечаю я, на что она качает головой.

— Не ожидай от них слишком многого, Кас. Ты всего лишь средство для достижения задуманного, еще не забыл? — она отламывает низко наклоненную ветку, предварительно очищая от сучков, и тычет ею мне в грудь.

— Так они вслепую впихнут нас, ожидая, что все пойдет как по маслу? — я пожимаю плечами. — Либо они больные, либо на самом деле все приукрашивают.

Джестин улыбается, останавливаясь.

— Тебе страшно?

— За тебя? — тут же спрашиваю я, на что она хихикает.

Преждевременный адреналин накрывает нас с головой, пружиня по напряженным мышцам, словно стая серебристых рыбок, стремительно мчащихся по капиллярам. Когда она размахивает веткой над моей головой, я замечаю это почти за милю и ставлю ей подножку. В ответ она с хрустом бьет локтем по моей голове и улыбается, хотя движения её выглядят опасными. Она умелая и подвижная, хорошо натренированная. Она проводит такой контрудар, с которым я прежде не сталкивался, а когда хватает за живот, я морщусь, даже если при этом она смягчает удары. Но я все еще оттесняю её назад и продолжаю ставить блоков больше, чем она в состоянии выдержать. Атаме до сих пор покоится в кармане брюк. Половину своей работы я могу выполнить без его участия. Хотя, если без него, то мы с ней почти на одном уровне. Когда драка заканчивается, адреналин, бегущий по венам, полностью уступает место пульсации в ушах. Неплохо. Меня раздражает, что в таких ситуациях некуда идти, словно просыпаешься от ночного кошмара.

— Для тебя, оказывается, не проблема махаться с девчонками, — выпаливает она.

— А у тебя с парнями, — отвечаю я. — Но это всего лишь тренировка. Настоящее шоу начнется сегодня ночью. Если позволишь остаться мне по ту сторону, считай меня все равно что мертвым.

Она кивает.

— На Орден Черного Кинжала возложена обязанность. Ты нарушишь ее, если вернешься назад с мертвой убийцей.

— Она больше не убийца и никогда ею не была. Всему виной было проклятие.

Неужели так трудно понять это? Но чего я, собственно, ожидал? Нельзя же отречься от культа человеку, который пробыл здесь каких-то пару дней.

— Что ты вообще об этом знаешь? Я имею в виду, на самом деле. Что видела? Можешь доказать? Либо проглотишь все, что тебе скажут?

Она смотрит на меня обиженно, словно я несправедлив к ней, но, вероятно, попытается прикончить меня, прикончить праведно, поэтому нужно держать ухо востро.

— Я многое знаю, — улыбается она. — Можешь считать меня безмозглой занудой, но я учусь. Слушаю. Анализирую. Гораздо больше, чем ты. Ты вообще в курсе, как действует атаме?

— Я просто пыряю им. Все остальное не важно.

Она улыбается и что-то бормочет себе под нос. Слышится что-то типа «тупой инструмент» с акцентом на первом слове.

— Атаме и та сторона мира связаны, — говорит она. — Свои силы он черпает оттуда — вот как он действует.

— Хочешь сказать, из ада? — выговариваю я.

Атаме в кармане немного сдвигается, словно слышит, что он нем говорят.

— Из ада. Абаддона[59]. Ахерона[60]. Аида[61]. Другой стороны. Люди называют это место по-разному, куда отправляется все мертвое, — Джестин качает головой, а плечи опускаются от внезапной усталости. — У нас не так уж много времени, — продолжает она. — А ты все продолжаешь смотреть на меня так, словно я стащу твои деньги, рассчитанные на ланч. Я не хочу, чтобы ты умер, Кас. Никогда не хотела. Просто не понимаю, почему ты это делаешь.

Может, вся причина в мелкой стычке, но ее усталость распространяется теперь и на меня. Как бы я хотел, чтобы она не вмешивалась в это. Но, несмотря на все, мне она нравится. Хотя все знают, что мечтать не вредно. Она приближается ко мне и пальцами проводит по подбородку. Я тут же уверенно, но осторожно убираю их.

— Во всяком случае, расскажи о ней, — просит она.

— Что именно? — спрашиваю я, отводя взгляд на деревья.

— Все, что угодно, — пожимает она плечами. — Что делает ее в твоих глазах такой особенной? А ты в ее? Она отправилась в небытие ради тебя?

— Не знаю, — отвечаю я.

Почему я так говорю? Знаю. Я понял это в тот момент, когда впервые услышал имя Анны и ее голос. Я знал, что когда выйду из ее дома, то останусь при своих целых внутренностях. Я взорвался восхищением и способностью понимать ее. Ни я такого раньше не испытывал, ни она тоже.

— Тогда скажи, на кого она похожа? — спрашивает Джестин. — Если мы долго будем истекать кровью, разыскивая ее, то должна знать, как она выглядит.

Я тянусь в карман за бумажником и достаю газетное фото Анны, запечатленное еще при жизни, затем передаю Джестин.

— А она хорошенькая, — комментирует она после нескольких минут изучения.

Хорошенькая. Так все говорят. И моя мама, и Кармел. Но считать так, больше напоминает скорбь, словно позор, что увяла такая красота. Когда же Джестин произносит это слово, то звучит настолько насмешливо, словно это единственное, что пришло ей на ум сказать. Возможно, я защищаю ее, но как бы там ни было беру с рук фото и кладу его на место.

— Но нужно принять во внимание, — заявляю я, — что она жестокая и намного сильнее, чем кто-либо из нас.

Джестин пожимает плечами в а-ля «без разницы» движении. Мои волосы отрасли еще на несколько дюймов, но ничего страшного. Через каких-то несколько часов она воочию встретится с ней. Она увидит ее, одетую в кровь, с подвижными волосами, как в воде, и с черными блестящими глазами. Когда это случится, она не сможет прийти в себя.

Глава 25

Джестин была неправа. Появился Орден, чтобы забрать одного из нас. Прямо перед закатом выбор пал на нее. Эскортом оказались две молчаливые женщины. Они выглядели не намного старше нас, с абсолютно черными волосами, свободно спадающими с плеч. Джестин представила их как Харди и Райт. Судя по их фамилиям, они младшие члены братства. Либо я прав, либо их родители пошутили.

Спустя не так уж много времени за мной пришел Гидеон. Он застал меня за тем, как я бесцельно блуждал под фонарными столбами вдоль асфальтированной тропинки. Хороший способ отвлечься. Адреналин снова забурлил в крови, и я был близок к тому, чтобы куда-нибудь рвануть, но Гидеон повел меня через здания и огороженную территорию в свою комнату, в которой рядами стояли белые догорающие свечи и три фальшивых атаме, покоящиеся на красном бархате.

— Итак, — приступаю я, пока он закрывает двери, — что интересного расскажешь о ритуале?

— Только то, что он скоро начнется, — отвечает тот.

Создается такое впечатление, словно я разговариваю с Морфаном.

— Где Кармел с Томасом?

— Они придут, — откликается он. На серьезном лице расцветает улыбка. — Эта девушка, — сдавленно смеется он, — как фейерверк. Я никогда не слышал такого языка. В обычной ситуации я бы назвал ее наглой, но в сложившихся обстоятельствах было приятно наблюдать, как лицо Колина покрывалось красными пятнами, — он выгибает бровь. — Почему ты не проявил к ней интерес?

На протяжении всего дня Кармел враждует с Берком. Хотел бы я на это посмотреть.

— Томас опередил меня, — отвечаю я, ухмыляясь.

Наши улыбки постепенно исчезают, пока я, не мигая, наблюдаю, как угасают свечи. Огонек, колышущийся на фитиле из стороны в сторону, выглядит таким малюсеньким. Кажется странным, что он в состоянии превратить столбы воска в бесформенную массу. Гидеон подходит к шкафу и широко открывает дверцы. Сначала мне кажется, что он тянется в сторону связки красных штор, но, когда выкладывает их на кровать, я понимаю, что на самом деле это церемониальные мантии, точно такие же, в какой он был одет на украденном фото Томаса.

— Ах, — выдавливаю из себя. — А я все думал, когда же мне покажут мантии и кадила.

Гидеон разглаживает две мантии, поправляя капюшоны и рукава. На мне сейчас болотного цвета футболка и джинсы, и мне удобно. Мантии же выглядят так, словно каждая по отдельности весит двадцать фунтов.

— Это как-то поможет, если я надену ее? — спрашиваю я. — Ну, ты же понимаешь, я имею в виду, что большая часть церемонии — просто церемония.

— Это обычная церемония, — повторяет он, напоминая мне сейчас мать. — И одежда никак не повлияет на сам ритуал. Просто традиция.

— Тогда забудь об этом, — я осматриваю без узора веревку, которая охватывает талию. — Засунь себе, знаешь куда, эту традицию. Кроме того, Анна чуть ли не обоссыться от моего вида.

Он горбится, а я уже мысленно готовлюсь к его атаке. Сейчас он наорет на меня, что я ни к чему не отношусь серьезно и никогда не выказываю уважение старшим. Когда он оборачивается, я делаю шаг назад, но тот уже успел схватить меня за плечи.

— Тесей, если выйдешь сейчас через эту дверь, больше они не будут тебе препятствовать.

Я смотрю на него. Глаза сияют, почти нервно подрагивают, скрываясь за стеклами очков. Он сказал, что они оставят меня в покое. Возможно. Если попытаюсь так сделать, Берк пойдет за мной по пятам с подсвечником в руке, и все превратится в реальную игру «Улика»[62], поэтому я должен аккуратно от него избавиться.

— Скажи маме… — начинаю я и замолкаю. В голове пусто. На мгновение всплывает ее лицо, а затем исчезает. — Даже не знаю. Скажи ей, что все хорошо.

— Тук-тук, — говорит Томас, заглядывая в комнату.

Когда он заходит вместе с Кармел, не могу сдержать улыбки на лице. Они оба одеты в длинные красные мантии с болтающимися сзади капюшонами и полностью скрывающими их руки рукавами.

— Вы, ребята, выглядите как рождественские монахи, — выпаливаю я. Из-под мантии торчат кончики кроссовок «Конверс» Томаса. — Вы в курсе, что вам не обязательно надевать это?

— Мы не хотели, но Колин настоял, — Кармел закатывает глаза. — Они такие тяжелые и немного колючие.

Позади нас Гидеон снимает с вешалки мантию и одевает, отуже затягивает веревкой талию, распрямляет за спиной капюшон. Затем подбирает с бархата фальшивые ножи и засовывает один из них за веревку у себя на бедре.

— Возьмите каждый по ножу, — обращается он к Кармел и Томасу. — Они уже заточены.

Они обмениваются взглядами, но никто из них не зеленеет на глазах, пока они подходят и берут их.

— Я разговаривал с дедом, — проговаривает Томас, — и он сказал, что мы идиоты.

— Мы?

— Ну, скорее, вы, — мы улыбаемся.

Возможно, я и идиот, но Морфан присмотрит за нами. Если Томасу потребуется защита, он даст знать людям, находящимся за океаном.

Я прочищаю горло:

— Послушайте, я… не знаю, в каком состоянии мы будем, когда вернемся назад. И если они попытаются сделать что-то с Анной…

— Я уверен, что Анне под силу разорвать их на куски, — сообщает Томас. — Но, на всякий случай, я знаю несколько трюков, как их задержать.

Кармел улыбается:

— Не следовало приносить с собой дубинку, — странный взгляд появляется на ее лице.

— Кто-нибудь уже задавался вопросом, как мы вернем Анну назад в Тандер-Бей? — спрашивает она. — Я имею в виду, что паспорт ее в любом случае уже просрочен.

Я улыбаюсь, все остальные тоже, даже Гидеон не отстает.

— Вам лучше двоим идти вместе, — заявляет Гидеон, указывая в сторону двери. — Мы пойдет сразу за вами.

Они кивают, касаясь моей руки, когда проходят мимо.

— Нужно ли просить тебя, чтобы ты позаботился о них, если я…  — спрашиваю Гидеона, когда те скрываются из поля зрения.

— Нет, — отвечает он.

Он тяжело опускает руку на мое плечо:

— Я клянусь, что с тобой все будет в порядке.

* * *

За один день это место подверглось серьезным изменениям. Вместо электричества стали использовать свечи. Они пылают вдоль стен коридоров, а их отблеск разбивается о каменную поверхность пола. Деловые костюмы также исчезают; каждый человек, проходящий мимо нас, одет теперь в мантию, и каждый раз, когда мы сталкиваемся с кем-то, они благословляют меня и произносят молитвы. А, может, просто насылают проклятье, все зависит от того, что это за человек. Я же в ответ их игнорирую. На ум приходит только поднять им руку, но мне кажется это глупой затеей.

Мы с Гидеоном двигаемся через лабиринт проходов и соединенных между собой комнат, пока не оказываемся лицом перед парой высоких дубовых двустворчатых дверей. Перед тем, как спросить, где Орден держит у себя таран, широко распахиваются двери и перед глазами возникает каменная лестница, спиралью закручивающаяся и пропадающая в темноте.

— Факел, — коротко произносит Гидеон, и один из членов братства, стоящих возле дверей, передает ему его.

Пылающий факел четко освещает высеченные из гранита ступени. Я ожидал увидеть их черными и влажными, одним словом, самыми обычными.

— Осторожней, — предупреждаю я Гидеона, когда тот начинает спускаться.

— Да не упаду я, — отвечает он. — Для чего же тогда факел?

— Ну, больше всего меня волнует, чтобы ты не наступил на мантию и не сломал себе шею.

Он ворчит что-то о том, что он вполне сам способен о себе позаботиться, но все-таки ступает осторожно. Я следую за ним по пятам. С факелом или без, но лестница вызывает головокружение. Здесь нет перил, но сама она спиралью уходит так далеко вниз, что я полностью теряюсь в направлении, пытаясь понять, насколько глубоко мы уже спустились. Постепенно становится холоднее и влажнее. Такое чувство, словно ступаем по горлу кита.

Когда достигаем пола, то обходим стену, за которой внезапно нам по глазам бьет пламя свечей, когда оказываемся в большом круглом месте. В ряд выстроены свечи: один ряд белых столпов и один — черных. Центральный ряд — образ двух вышеупомянутых. Их выставили на врезанных в скале полках.

Члены братства, облаченные в мантии, стоят в полукруге, готовые замкнуть его полностью. Только самым старшим позволено здесь находиться. Я смотрю на их безымянные, испещренные временем лица, кроме, конечно же, Томаса и Кармел. Лучше бы они опустили свои капюшоны, так как выглядят странными, пряча волосы. Берк же, естественно, занял позицию в центре круга, словно ключевая фигура. В этот раз он уже не устраивает шоу, выказывая нам свою сердечность. При свете свечей его черты лица резко изменяются, и вот таким его я и запомню. Похожего на дебила.

Томас с Кармел стоят на краю полукруга. Томас старается выглядеть достойным этого места, Кармел же, так или иначе, не заморачивается на сей счет. Они посылают мне взволнованные улыбки, и затем я сцепляюсь взглядом с членами Ордена. У каждого из них на ремне весит заостренный нож; я гляжу на Гидеона. Если что-то пойдет не так, ему бы лучше иметь в запасе еще один план, или он, Томас и Кармел станут подобием Юлия Цезаря, перед тем как тот произнесет всего каких-то два слова. Мы с Томасом поднимаем головы и бросаем взгляды. Потолка не видно. Он слишком высоко даже для свеч, чье пламя устремляется ввысь.

Затем я снова смотрю на Томаса, у которого от страха расширяются глаза. Мы терпеть не можем это место. Такое чувство, словно оно лежит под низом всего. Под землей. Под водой. Оно ужасное даже для смерти.

С тех пор, как мы пришли с Гидеоном, никто так и не заговорил. Я ощущаю, как они с жаром обследуют мое лицо и рукоятку ножа, торчащего из заднего кармана брюк. Они жаждут, чтобы я вытащил его и показал им. Чтобы они еще раз поохали и поахали. Но забудьте об этом, придурки. Я собираюсь попасть на ту сторону, отыскать свою девушку и вместе с ней вернуться назад. Тогда мы увидим, что вы на это скажете.

У меня начинают трястись руки, поэтому я сжимаю их еще сильнее. Позади нас эхом отдаются звуки по лестнице. Харди и Райт ведут Джестин, но «ведут» здесь не совсем уместное слово. Скорее, сопровождают, ведь это «представление» рассчитано лишь для нее.

Ей также разрешили не одевать красную мантию. Или, возможно, она просто отказалась. Когда я перевожу на нее взгляд, внутреннее чутье подсказывает, что она мне не враг, поэтому очень трудно бороться с этим чувством после столь долгого времени, даже если это кажется сумасшествием. Она заходит в круг, а ее эскорт возвращается назад тем путем, каким и пришел. Круг из членов братства замыкается позади нее, оставляя нас одних стоять посреди круга. Она приветствует Орден, а затем смотрит на меня, пытаясь ухмыляться и нерешительно болтаться. Она одета в белую майку и черные брюки с заниженной талией. Я не замечаю на ней ни талисманов, ни медальонов, ни драгоценностей, но зато улавливаю запах розмарина. Чтобы обезопасить себя, она обмазалась им. Ее ногу оплетает ремень, в котором я замечаю нож, и такой же аналогичный привязан и ко второй ее ноге. В каком-то другом месте Лара Крофт обязательно обернулась бы ей вслед.

— Вы не передумали? — без унции искренности в голосе спрашивает Берк.

— Не тяни резину! — ворчу я.

Он улыбается, не показывая зубы. Некоторым людям не удается изобразить на лице ничего, кроме бесстыдства.

— Круг уже закрылся, — мягко проговаривает он. — Четко вырисовывается проход. Все, что остается сделать в завершение, это расширить его еще больше. Но сначала ты должен определиться со своим якорем-привязкой.

— С якорем?

— Это человек, который будет связующим звеном между двумя плоскостями. Без него ты не сможешь вернуться назад. Каждый из вас должен выбрать его.

Сначала я подумываю Гидеона взять на эту роль, но потом устремляю взгляд влево.

— Томас, — говорю я.

Его глаза расширяются. Думаю, он пытается выглядеть польщенным, что выбрали его, но он так сморщивает лицо, словно болит живот.

— Колин Берк, — рядом со мной раздается голос Джестин. И не удивительно.

Томас глотает, делая шаг вперед. Достает из-за пояса свой фальшивый атаме и режет руку лезвием. Очертив полностью запястье, он сдерживает дрожь, пока хлыщет, растекаясь по краям, кровь. Затем вытирает атаме об мантию и возвращает его обратно за пояс. После этого опускает палец в кровь, которая успела набежать в ладонь. Меня накрывает жар, когда он рисует полумесяц на моем лбу, прямо над бровями. Я киваю ему, когда он заканчивает. Рядом с ним стоит Кармел, чьи глаза также широко распахнуты. Они оба были уверены, что я выберу Гидеона. Я тоже думал об этом, пока не открыл рот.

Я поворачиваюсь. Берк и Джестин повторяют за нами. Его кровь сверкает, оказываясь на румяной коже Джестин. Когда она поворачивается ко мне лицом, я борюсь с желанием немедленно ее стереть. Она тяжело сглатывает, пока загораются глаза азартом. Перед неизведанным адреналин выбрасывается в кровь, и наш мир окрашивается в тонко-яркие, непосредственные цвета. Это не похоже на то чувство, когда в моей руке находится атаме, но что-то близкое к этому. По кивку Берка остальные члены Ордена обнажают свои ножи. Кармел стоит на полшага от них, наблюдая, как они проделывают то же самое, что и мы. От муки боли ее глаза суживаются. Затем все, включая Томаса и Берка, возводят руки вверх, позволяя каплям крови достигать пола, забрызгивая бледно-желтую, асимметрично выложенную мозаикой плитку. Когда брызги отскакивают в разные стороны, пламя свечей внезапно вспыхивает, и энергия в виде потоков волн устремляется к центру круга, высвобождаясь наружу. Я ощущаю ее силу. Она изменяет почву у меня под ногами. Очень трудно описать словами то, что сейчас со мной происходит. Словно земля под нами потихоньку исчезает. Словно в комнате пустеет, и мы теряемся в измерении. И вот теперь мы стоим на том, что нельзя назвать обычной поверхностью.

— Время настало, Кас, — проговаривает Джестин.

— Время, — повторяю я.

— Свою часть работы они выполнили, прокладывая нам путь. Дверь же они не смогут открыть. Это должен сделать ты.

От гребаного стремительного потока магии, проплывающего перед глазами, у меня кружится голова. Оглядываясь по сторонам, я едва могу отличить от остальных Кармел и Гидеона. Под капюшонами их черты лиц почти полностью расплываются. Затем перед глазами так четко вырисовывается Томас, словно тот сияет, и от этого в животе все переворачивается. Я двигаю рукой. Не понимая, что, собственно, творю, я тянусь за атаме, а затем опускаю взгляд на свечи, пламя которых окрашивает оранжевым лезвие.

— Я пойду первая, — сообщает Джестин.

Она стоит вровень со мной, а мое атаме нацелено в ее живот.

— Нет, — я оттаскиваю ее назад, но та хватает меня за плечо.

Я не знал, что именно это они имели в виду. Думал, это сделает Берк. Что будет всего лишь небольшой порез на руке. Не знаю, о чем я думал. Скорее, просто все игнорировал и ничего не хотел. Я делаю еще один шаг назад.

— Если пойдешь ты, то и я тоже, — сквозь стиснутые зубы шипит Джестин.

Прежде чем хоть как-то среагировать, она хватает меня за руку, в которой я удерживаю атаме, и глубоко погружает его в себя. Как во сне, медленным, но легким движением входит лезвие, словно рассекает воду. Когда я вытаскиваю его, тот уже окрашен ослепительно ярким, красным цветом.

— Джестин, — зову я.

Мой крик приглушается и затихает. Стены здесь не отдаются эхом. Она складывается пополам, а затем опускается на колени. Она хватается за бок. Из-под пальцев едва заметна тоненькая струйка крови, но я знаю, что все намного серьезней, чем кажется.

Вытекает ее жизненная кровь.

Я наблюдаю, как она меняется в размере, становясь все меньше и меньше, как и окружающий нас воздух, а затем пол полностью исчезает под нашими ногами. Она испарилась, сумев пересечь границу. После себя она оставила лишь опустошение и ничего похожего на маркировочный знак.

Я загипнотизировано смотрю на то место, где только что была Джестин, направляя атаме лезвием на себя. Когда он вспарывает кожу, с губ слетает стон. Создается такое впечатление, словно мой рассудок выворачивает наизнанку. Я стискиваю челюсти и сильнее надавливаю на рану, размышляя о Джестин и Анне. От слабости я коленями опускаюсь на пол, и свет вокруг меня меркнет.

Глава 26

Здесь нет ничего хорошего. Никогда не было. Я лежу, прижимаясь щекой к не то холодной, не то четко-очерченной поверхности. Очень сложно так лежать. К чему бы я ни прикасался, все готово тут же разлететься вдребезги. Мы совершили ошибку. Нам здесь не место. Где бы мы ни находились, оно лишено всего. Здесь нет ни света, ни темноты. Ни воздуха, ни ощущения вкуса. Ничего нет. Лишь звенящая пустота.

Я больше не хочу ни о чем думать. Так как от этого глаза могут лопнуть, и я вовсе останусь без головы. При переходе я мог сломать челюсть о днище поверхности, поэтому прислушиваюсь ко всему пустому здесь, колеблясь, как ненужная яичная скорлупа.

(Кас, открой глаза).

Я открываю их. Ничего не вижу.

(Ты должен открыть глаза. Дыши глубже).

Это место — основа безумия. Тут нет ничего хорошего. Его даже на картах нет. Если вы пали духом, оно задушит вас и существует лишь как последствие пронзительного крика.

(Слушай мой голос. Слушай. Я здесь. Знаю, это трудно, но постарайся сделать это. Мысленно. Постарайся услышать меня мысленно).

Голова раскалывается. Я не в состоянии собрать все воедино. Проделал весь этот путь, чтобы отключиться и в результате забыться? Существует то, без чего люди не могут жить. Это вода. Воздух. Смех. Сила. Дыхание.

Дыхание.

— Вот и все, — говорит Джестин. — Только не торопись!

Ее лицо материализуется, как дымовая мгла в зеркале, и остальные части тела проявляются таким же образом, заполняя собой пространство, словно книжка-раскраска. Я лежу на чем-то сродни камню, как-то очутившись в гравитационной комнате; на череп давит тяжелая плотность, распространяясь также и на лопатки. Так, вероятно, чувствует себя выброшенная на пирс рыба, жабры и глаза которой вдавливаются в древесину, потому что ничего и никогда не касалось ее прежде. Ее пульсирующие жабры в таком случае просто бесполезны. Мои легкие, желающие насытится кислородом, по сути, тоже бесполезны. Они что-то поглощают, но уж точно не воздух. Знаете, нет того ощущения, когда питательные вещества насыщают вашу кровь. Я хватаюсь за грудь.

— Не паникуй на сей счет. Просто продолжай дышать. Не имеет значения, реально оно или нет. Но знакомо же ведь, правда?

Она берет меня за руки. Она такая теплая, намного теплее, чем была раньше. Не знаю, сколько мы провели здесь времени. Такое чувство, что прошли часы. А, может, секунды. Они могут быть и тем, и другим.

— Все дело в разуме, — сообщает она. — Вот какие мы. Смотри.

Когда она прикасается к моему животу, я непроизвольно морщусь, ожидая боли, но только ее не чувствую. Раны нет. А должна была быть. На белой коже должна быть дыра, скрывающаяся за футболкой, и кровь, бьющая ключом и омывающая края. И, самое главное, нож, торчащий из меня.

— Нет, не делай этого, — говорит она.

Я снова смотрю на себя. Там, где ничего только что не было, теперь заметен небольшой прорез и темное влажное пятно.

— Не делай этого, — снова говорит она. — Он все еще в тебе. Там. По другую сторону лежат наши тела, истекающие кровью. Если мы не вернемся назад прежде, чем вытечет вся наша кровь, то умрем.

— И как же мы вернемся назад?

— Обернись.

Позади находится камень. Я лежу на спине, но медленно поворачиваю голову.

Томас. Я вижу его, и, если присмотреться, то окно расширяется, стоит только, не мигая, всматриваться в него. Оно тут же начинает показывать остальную часть комнаты. Порезы членов Ордена все еще кровоточат, медленно стекая на пол. Наши тела тоже там, мое и Джестин, свернулись калачиками, когда падали.

— Мы по другую сторону зеркала, — сообщаю я.

— Если так можно выразиться. Но в действительности, мы все еще там. Живы. Единственное, что мы можем ощущать физически, так это атаме.

Я опускаю взгляд. Он уже покоится в моей руке, но крови на лезвии нету. Я сжимаю его сильнее, но это действие вызывает в воздухе лишь волны эмоций. Знакомство с пустотой этого места порождает во мне желание запустить себе в живот его снова.

— Вставай, сейчас же, — Джестин поднимается на ноги.

Она намного больше заслоняет собой пространство, чем все остальное, протягивает руку, а позади нее зависает бесконечно-черное небо. Без звезд. Без границ.

— Откуда ты все это знаешь? — спрашиваю я, поднимаясь без ее помощи.

Где бы мы ни были, здесь никто не может запретить иметь свою точку зрения. Появляется такое чувство, словно я могу видеть только в нескольких футах от себя во всех направлениях. Здесь нет света. По крайней мере, не тот источник света, который мы могли бы распознать. Все очень просто. Все, что здесь находится, так это плоский камень и вырезанные из скальной породы стены, наполненные чем-то серым или черным.

— Орден вел записи о том, как они искали металл для атаме. Некоторые из них были утеряны, а то, что осталось, не внушает доверия, но я изучила их все до единого листочка.

— Ты попробуешь оставить меня здесь, Джестин?

Она мельком смотрит вниз, затем по сторонам. Позади нее я ничего не вижу, но, если обернусь и увижу Томаса, она так же поступит, чтобы встретится взглядом с Берком. Он ведь ее якорь-привязка.

— Если ты здесь умрешь, значит, это твое место.

— Да кому вообще может оно подойти?

— Я здесь не для того, чтобы помогать вытаскивать твою девчонку. У меня другая цель.

Я сильнее сжимаю в руке атаме. По крайней мере, Анна уже «девушка», а не «мертвая убийца».

— Сколько у нас времени? — спрашиваю я.

— Не понятно, — Джестин пожимает плечами. — Сложно сказать. Здесь время идет по-другому. Может, даже его и нет. Здесь нет никаких правил. Я не ношу часов, но, если бы они у меня были, мне было бы страшно на них смотреть. Руки, вероятно, жили бы своей жизнью. Сколько времени, ты думаешь, прошло с тех пор, как мы пустили себе кровь?

— Это имеет значение? Я был неправ, да?

Она улыбается:

— Точно.

Я оглядываюсь вокруг. Куда не кинь взгляд, все выглядит одинаковым. Еще более странным кажется тот факт, что, лежа там, на полу, умирая, я не испытываю желания куда-нибудь срочно мчаться. Я бы мог стоять на том же самом месте и пассивно выглядывать Анну, пока не стало бы слишком поздно, пока мое тело не отвезли бы домой и не похоронили. Усилием воли я переставляю ногами. В этом месте мне понадобится вся моя сила воли.

Когда я ступаю, то резко натыкаюсь ногами на камень, словно на мне нет обуви. Видимо, ботинки сопротивляются моей дерьмовой походке.

— Это бессмысленно, — говорю. — Ее нигде нет. Нет такого места здесь, чтобы отыскать ее. Кругом всего лишь пространство.

— Если ищешь ее, тогда заверни за угол и увидишь сам, — отвечает Джестин.

— Здесь нет никаких углов.

— Они есть везде.

— Ненавижу тебя, — я выгибаю брови, а она улыбается.

Она тоже смотрит на меня, при этом глаза ее отчаянно перескакивают из стороны в сторону. Я напоминаю себе, что ее выбрал Орден и что это их вина, а не ее, что та лежит по ту сторону, истекая кровью. Должно быть, она напугана и, оказывается, намного лучше любого гида, которого мне когда-либо предлагали.

Перед нами сразу возникают черные, пористо-каменные стены, через которые просачивается вода, как через рыхлую почву дороги, ведущую к Тандер-Бей. Поворачиваю головой то влево, то вправо, и везде вырастают точно такие же стены. Они протягиваются на километры вперед, создавая впечатление, что мы в лабиринте. Кроме того, мы никогда прежде не были в таком месте. Я резко оборачиваюсь в сторону Томаса. Он стоит все еще там, мой якорь. Что же делать? Продолжать двигаться вперед или повернуть назад? Правильно ли я поступаю? На мои вопросы его лицо никак не реагирует. Его глаза прикованы к моему телу, наблюдая, как кровь расползается на моей футболке.

Мы проходим мимо чего-то, лежащего на земле. Это туша, над которой деловито поработали жуки. Её мех когда-то был белым, но, при наличии четырех лап, она может оказаться кем угодно. Возможно, это собака или кошка. А может, и вовсе мелкий теленок. Мы молча проходим мимо, но я продолжаю внимательно осматривать кожу. Впрочем, это не имеет смысла. Это не то место, где нужно искать Анну.

— Что это значит? — спрашивает Джестин, указывая на стену впереди.

Это вроде и не стена, а какая-то конструкция из известняка, белая и разъеденная, находящаяся слишком низко, чтобы на нее забраться. На ней жидкой черной краской значилось следующее: МАРИНЕТ — СУХИЕ РУКИ[63]. Рядом с надписью что-то похожее на набросок почерневших костей предплечья и пальцев, а также толстого черного креста. Не знаю, что это может означать, но подозреваю, что Морфан в курсе.

— Нам не следует идти этим путём, — сообщаю я.

— Но это единственный путь, — пожимает плечами Джестин.

Внезапно стена перед нами меняется: ее пористо-влажная каменистая сторона превращается в бесцветный камень. Когда мы подходим чуть ближе, я моргаю, и она становится полностью прозрачной, как толстый пыльный хрусталь или стекло. В центре я замечаю бледную массу, которая либо замерзла, либо попала в ловушку. Я протираю камень рукой, ощущая на ладони гранулы пыли, а затем натыкаюсь на два широко-распахнутых глаза, пожелтевших и полных ненависти. Я очищаю стекло еще ниже и замечаю, что его белая рубашка все еще запятнана кровью его жены. Вдовий мысок этого трупа в беспорядке подвешен в скале. Это Питер Карвер. Первый в моей жизни призрак, которого я уничтожил.

— Что это? — спрашивает Джестин.

— Обычное чучело, — отвечаю я.

— Из твоего прошлого или ее?

— Моего.

Я пялюсь на его замерзшее лицо и вспоминаю, как он преследовал меня, как повалил на пол, скользя по мне своим животом, не прекращая без толку пинать ногами. Стекло дает трещину.

— Не бойся, — произносит Джестин. — Как ты и сказал, оно всего лишь чучело. Но твое.

Трещина хоть и крошечная, но становится все длиннее. Пока я наблюдаю за ней, она поднимается вверх, приближаясь к кровавому пятну на рубашке, а затем взрывается, словно от удара молнии.

— Сосредоточься, — шипит Джестин. — Прежде чем оно освободится.

— Не могу, — говорю я. — Я не понимаю, что ты имеешь в виду. Нам просто нужно двигаться дальше. Не останавливаться.

Я оставляю его позади. Мои налитые свинцом ноги двигаются так быстро, как только могут. Я поворачиваю за угол, затем еще за один. Мой поступок больше смахивает на бегство. Глупо все это. Потеряться здесь — последнее, что может с нами приключиться. Поэтому выход один: не обращать внимания, и тропинка не заведет нас в тупик. Я замедляю шаги. Позади нас не слышно царапающих звуков. В одиночку Питер Карвер не сможет преследовать нас. Насколько мне известно, я мог просто вообразить эту трещину в скале с самого начала.

— Не думаю, что что-нибудь случилось, — говорю я, но она не отвечает. — Джестин?

Я оглядываюсь. Ее нет рядом. Не раздумывая, я возвращаюсь той дорогой, которой пришел. Нельзя бежать. Оставляя ее с Карвером, я думал, что она единственная, кто сможет с ним справиться. Что же, черт возьми, со мной происходит?

— Джестин! — выкрикиваю я, желая, чтобы мой голос звонко отскакивал от камней, а не гулко падал плашмя.

Не слышно ни единого звука, ни моего, ни ее ответного вопля. Я поворачиваю за угол, затем еще и еще. Здесь ее тоже нет. Как и Питера Карвера. Они оба исчезли.

— Он же был здесь, — ни к кому конкретно не обращаюсь я.

Был. Не сработало, когда я вернулся той же дорогой. Ни одна из стен не выглядит так, как раньше, когда я впервые проходил мимо них.

— Джестин!

В ответ ничего. Почему она не сказала мне, что нам нельзя разделяться? Почему не последовала за мной? В животе появляется боль. Я прикладываю к нему руку и ощущаю теплую влажность. Начинает проявляться рана.

Мне не нужно этого делать. Все в прошлом. Мне нужно лишь сосредоточиться, чтобы отыскать Анну и Джестин.

Я несколько раз глубоко вдыхаю и сдержанно опускаю руку. Вдруг налетает легкий ветерок, задевая мои щеки. Это первое ощущение такого рода, которое мне довелось испытать с тех пор, как попал сюда. Он приносит с собой шум. Маниакальный девичий смех, который и близко не похож на смех Анны или Джестин. Ненавижу это место. Даже если ветер не свойственен ему. Сзади раздаются быстрые шаги, но, когда я оборачиваюсь, там пусто. Что я здесь вообще делаю? Такое чувство, словно память ускользает от меня. На плечах тотчас ощущаю давление, поэтому прислоняюсь к скале. Когда ветер доносит до меня еще раз тот смех, я закрываю глаза, пока не ощущаю жесткие волосы, касающиеся моих щек.

Она наполовину выглядывает, наполовину скрывается в скале. Глаза безжизненны, но зато очень похожа на Кейт Хичт.

— Эмили Данагер, — шепчу я, а она улыбается без толики юмора, пока полностью не исчезает в воздухе.

Как только она растаяла, позади себя снова слышу звуки шагов, стремительно приближающихся ко мне. Я тут же оступаюсь. Затем огибаю что-то похожее на пласты горных пород, которые больше похожи на колкие окаменелости, и спотыкаюсь о камень, которого раньше здесь не было. Еще одно чучело, думаю я. Не знаю, как долго я уже бегу, прежде чем ветер перестает доносить хихиканье. На смену ему приходит грубое, невнятное бормотание. От этого звука я накрываю уши руками, потому что сначала не заметил одну важную деталь: сильно распространяющийся запах сладкого дыма. Тот самый дым, которым провонялась моя постель прошлой осенью. Тот самый дым, который стал предвестником смерти моего отца. Это Чародей. Он здесь, и он близко.

Внезапно я ощутил себя на несколько фунтов легче. Атаме издает шум в руке. Как сказала тогда Джестин? Если я хочу найти ее, мне нужно завернуть за угол, и тогда я смогу ее увидеть. Но что насчет него? Должен ли я так отчаянно стремиться встретится с ним? И что он в таком случае вообще мне сделает? В таком месте?

Все происходит так, как и сказала Джестин. Я поворачиваю за угол и тут же глазами натыкаюсь на него, стоящего в конце стены лабиринта, как если бы она вела меня прямо к нему.

Чародей. Я мягко перебираю пальцами атаме. Я ждал этого момента и до сей поры не подозревал об этом. От вида его сгорбленной спины, одетой в тот самый длинный темно-зеленый жакет, от гниющих дредов, спадающих на плечи, в моем желудке все переворачивается. Убийца. УБИЙЦА. В Батон-Руж ты сожрал моего отца прямо в доме. Ты завладел силой ножа и при каждой моей отправке призрака в другое место питался им.

Но даже если мои чувства кричат об этом, я, полуприсев на колени, продолжаю прятаться за каменой стеной. Хотел бы я спросить у Джестин, что здесь может приключиться с нами. Это, как говорят, всего лишь сон? Что если, когда умираешь здесь, то умираешь на самом деле? Я подбираюсь ближе к краю, глядя на него через узкую щель. Если такое возможно, тогда Чародей сейчас выглядит намного больше, чем раньше. Его ноги, кажется, удлинились, а на спине, по-моему, стало больше изгибов. Это как смотреть на него через кривое зеркало, которое все удлиняет до неестественности. Он все еще не заметил меня, не учуял или не услышал. Он просто низко наклонился к плоскому камню, и его руки порхают над ним, словно паук, плетущий паутину, и, могу поклясться, что они при этом даже удлинились.

Я помню заклинание, которое использовали при участии саамского бубна, и какой напуганной выглядела тогда Анна. Она сказала, что это был его мир.

Чародей с усердием тянет что-то на себя. Он резко дергает это изо всех сил. Вещица похожа на белую завязку, какой пользуется продавец, когда перевязывает кусок жареного мяса. Когда он снова тянет ее на себя, то поднимает руки, на которых я тут же насчитываю четыре отчетливых стыка.

Просто броситься на него будет ошибкой. Мне нужно больше узнать о нем. Осматривая стены лабиринта, справа от себя замечаю множество грубо обтесанных выступов. Я не заметил их, когда шел сюда, потому что, скорее всего, их здесь раньше не было. Я молча взбираюсь на один из них и, когда достигаю вершины, падаю вниз на руки, и ползу дальше к краю. Я должен вдавиться в шероховатую поверхность, чтобы не наброситься на него.

На скале я узнаю Анну. Она лежит там, словно на погребальной плите. Ее тело обвязано белой веревкой, кое-где окрашенной темной кровью. Резкие движения-рывки, которые он проделывает руками, идут вразрез с его сшитым ртом и закрытыми глазами.

Я не слишком хорошо вижу, так как нахожусь не очень близко, пока тот крутит узлы и продевает пальцами между ними веревку. Когда он выпрямляется и удовлетворенно обследует свою работу, то бережно опускает руку ей на голову, словно та кукла. Он наклоняется к ее лицу слишком близко, чтобы что-то прошептать на ушко или же поцеловать в щеку. Затем резко поднимает в воздух свои удлиненные руки, и я замечаю, как заострились его пальцы, перед тем как глубоко погрузить их ей в живот.

— Нет, — из моих уст вырывается крик, пока ее тело кукожится, а голова качается из стороны в сторону. Ее глаза сшиты, чтобы она не проливала слез. А рот — чтобы тот не издавал ни единого звука.

Чародей поворачивается лицом. Нет сомнений: он шокирован увиденным, хотя его глаза и сшиты крестиком с помощью черной нити. На лице эти крестцы выглядят почти въевшимися, словно кто-то небрежно мазнул по нему, будучи под кайфом. А из-под стежок глаза выпучились и кровоточат. Когда он был призраком, у него такого не было. Тогда кем же он сейчас стал?

Я внезапно выхватываю нож, на что он рычит с таким звуком, который может издавать только какая-то машина. По его выражению не понятно, то ли он боится, то ли впал в ярость или в бешенство. Из-за ножа он отступает, разворачивается и исчезает в скалах.

Не теряя времени, я с трудом забираюсь на скалу, словно краб, стараясь не выпускать Анну из поля зрения и не желая, чтобы это место проглотило ее точно так же, как это сделало с Джестин. Без всякой грации я достигаю места, где лежит Анна, на плечи и бедро приходится вся моя опора веса. Немного больно, но я знаю, что мое уязвимое место находится в районе живота, которое ощущается как синяк.

— Анна, это я, — не знаю, что еще сказать.

Кажется, мои слова не доходят до нее. Она все еще вырывается, а пальцы по бокам тела жестко дергаются, как кучка хвороста. Затем она резко откидывается назад и становится недвижимым пластом.

Я оглядываюсь по сторонам и перевожу дыхание. В воздухе не чувствую ни аромата, ни каких-либо признаков присутствия Чародея, а тот проход в скале, в который он сиганул, исчез. Это хорошо. Надеюсь, он затеряется среди них как дерьмо, что не тонет. Не знаю, почему мне так кажется, но он не вернется. Хотя и возникает такое чувство, словно это место принадлежит ему. Словно ему здесь настолько удобно, как может быть только собаке, имеющей в своем распоряжении задний двор.

— Анна, — мои пальцы слегка проходятся по веревке, и я перевожу взгляд на атаме.

Если бы она снова забилась в конвульсиях, я бы прекратил ее стенания, освободив. Темная, почти черная кровь заполняет рану на животе, которую ей нанес Чародей, окрашивая веревку, а также белую ткань ее платья. От такого вида мне трудно глотать или даже соображать.

— Анна, не нужно… — я почти сказал, чтобы она не умирала, но это ведь глупо.

Она уже была мертва, когда мы с ней встретились впервые. Сосредоточься, Кас.

А затем, как того я и хотел, веревка разматывается. Она, подобно змее, сползает с тела, словно до этого ее здесь не было, унося с собою пропитавшуюся кровь. Она даже двигается зигзагообразно по ресницам и губам, а затем исчезает, не оставляя после себя никаких впадин. Ее глаза расширены и настороженно наблюдают за мной. Она поднимается на локти и хватает ртом воздух. Смотрит перед собой. В глазах не видно паники или страдания. Они пусты и, кажется, вообще на меня не смотрят. Ее имя. Я должен сказать ее имя. Хоть что-нибудь, но в ней кое-что изменилось, то, что никак не вяжется с ее настоящим обликом. Возникает то самое чувство, когда я впервые увидел ее, спускающуюся с лестницы и одетую в заляпанное кровью платье. Тогда я был в восторге. Не мог даже моргнуть и не боялся ее. Но на этот раз все по-другому: я боюсь, что она не будет прежней. Что она не поймет или не узнает меня. Возможно, где-то в глубине души я боюсь того, что если слишком быстро двинусь к ней, то ее гранитные пальцы тут же протянутся и сожмут мое горло.

Ее уголок рта изгибается:

— Ты не настоящий, — произносит она.

— И ты тоже, — отвечаю я.

Анна еще раз моргает и поворачивается в мою сторону. Как только я заглядываю ей в глаза, то замечаю всплеск паники, но, когда она прокладывает взглядом дорожку от моего живота до груди, в них плещется столько скептицизма и тихой надежды, что единственное, о чем могу думать, так это то, что она — моя девушка, моя девушка, моя девушка. Она останавливается взглядом на подбородке и поднимает руку, не достигая моей рубашки.

— Если ты не настоящий, — произносит она, начиная улыбаться, — тогда я очень сильно рассержусь.

— Анна, — я сую атаме в ножны, а затем в карман брюк, и стаскиваю ее с плиты, пока она меня крепко обнимает и сдавливает. Я опускаю ее голову себе на плечо и продолжаю так стоять. Мы не желаем выпускать друг друга из объятий.

У нее нет температуры. Это место живет по своим правилам, но я бы очень хотел ощутить ее холодную кожу, как было раньше. Но, полагаю, должен радоваться, что у нее по-прежнему руки правильной длины, без дополнительных стыков.

— Думаю, уже не важно, реален ты или нет, — говорит она, уткнувшись мне в плечо.

— Я настоящий, — шепчу я ей в волосы. — Ты же сказала, чтобы я пришел.

Она впивается пальцами мне в спину, натягивая ткань рубашки. В моих руках она дрожит, и первое, что приходит мне в голову, она заболела, но затем Анна отстраняется и смотрит на меня.

— Подожди, — проговаривает она. — Зачем ты здесь?

Она бесконтрольно осматривает меня, пока ее сжатые кулачки, словно камни, вонзаются мне в ребра. Она в панике. Наверное, думает, что я умер.

— Я не умер, — говорю я. — Правда.

Анна с моей помощью спускается со скалы, с подозрением склонив голову.

— Тогда как у тебя получилось? Живые здесь не могут находиться.

— На самом деле, здесь нас двое, — заявляю я, сжимая ее руку. — Я и еще одна раздражающая девушка, которую мы должны отыскать.

— Что? — улыбается Анна.

— Не имеет значения. Важно лишь то, что мы уходим.

Только я не знаю, как это сделать. Меня же не привязывали буквально за запястья или талию веревкой, чтобы вытащить отсюда, поэтому нужно найти Джестин.

Когда она проводит пальцами по моим плечам, в глазах что-то загорается, наверное, все еще ожидает, что я вот-вот исчезну.

— Не нужно было приходить сюда, — произносит она, словно отчитывая, но ничего не выходит.

— Ты же сама сказала, — отвечаю, — что не можешь здесь больше оставаться.

Она моргает:

— Разве? — спрашивает она. — Прямо сейчас это не выглядит такой уж плохой идеей.

Я чуть ли не смеюсь. Прямо сейчас это действительно неплохо. Когда ее не пытают огнем, порезами или связыванием бечевкой продавца, все кажется отличным.

— Кассио, ты должен вернуться, — шепчет Анна. — Он не отпустит меня.

Впиваясь взглядом в ее блестящие глаза, я отмечаю, что с ней сделало это место. Кажется, она как-то уменьшилась в размере. От моего присутствия на ее лице расцветает счастливая улыбка, хотя до сих пор и не может поверить, что у меня получится вытащить ее отсюда.

— Не в его власти это решать, — говорю.

— В его, — поправляет она меня. — Такова его воля.

Я стискиваю ее крепче. Она провела здесь около шести месяцев, ну и что? Время в этом месте, как такового, не существует. Даже если бы я пробыл здесь слишком долго. Мне кажется, что с Джестин я провел, прогуливаясь по этому лабиринту, около часа и такое же время без нее, но это не так. Далеко от правды.

— Как это произошло? — спрашиваю я. — Почему он стал избивать тебя?

Она отворачивается и одной рукой поправляет лямку белого платья. Второй решительно прикасается ко мне, но я в любом случае никогда бы не отпустил ее.

— Я сражалась снова и снова, но проиграла. Так продолжалось до бесконечности.

Рассеянным взглядом она устремляется через мое плечо, и мне интересно, что же она там видит. Если посмотрю туда, куда направлен ее взгляд, может, и не увижу того, что видит она.

Она заостряет внимание:

— Прометей на скале. Слышал об этой истории? Его покарали за то, что он подарил смертным огонь. Его привязали к скале, чтобы орлы могли выклевать ему печень и внутренности. Я всегда считала это ужасным наказанием. Он просто привыкал к боли, и орлам снова приходилось придумывать новые пытки. Но ты не он.

— Анна, мне очень жаль, — говорю я, но слова не достигают ее.

Она не жалуется. В ее понимании не было никакого преступления. Что это было всего лишь возмездие. Справедливость.

Она изучает мое лицо:

— Как давно это было? Я не помню тебя полностью. Память ускользает от меня, словно я знала тебя еще при жизни, — она улыбается. — Думаю, я забыла, что такое мир.

— Ты вспомнишь.

Она качает головой:

— Он не отпустит меня.

Ее движения выглядят странными. Не свойственными ей. Она стоит как-то перекошено, что вынуждает меня задаться вопросом, какой был нанесен ей ущерб.

Я аккуратно поднимаю ее на ноги:

— Нам нужно идти и найти моего друга, Джестин. Мы… — я съеживаюсь, когда ощущаю удар по животу. Затем боль уходит, и я снова могу дышать.

— Кас!

Анна пялится на мою рубашку. Мне не нужно опускать взгляд, чтобы увидеть, как на ней расползается кровь. Не уверен, означает ли это, что я должен постараться сосредоточиться, чтобы отвлечься от раны, или на это не хватит отведенного мне времени. Я бы не хотел рисковать.

— Что ты натворил? — спрашивает она.

Она надавливает рукой мне в область живота.

— Забей. Нам просто нужно найти Джестин, и тогда мы выберемся отсюда.

Кто-то легонько хлопает меня по плечу. Когда я оборачиваюсь, то вижу перед собой Джестин, которая выглядит такой довольной, как никогда прежде.

На большей части ее пальцев и суставов видны порезы и рваные раны. Прожилки крови пересекают щеки и лоб, словно нанесенная боевая раскраска. Вероятно, когда пыталась вытереть лицо своими порезанными руками.

— Где ты была? — спрашиваю я. — Что случилось?

— Я решала наши проблемы, — отвечает она, опуская руку в карман.

Это движение вызывает на лице гримасу боли, но когда она протягивает ее вперед, то та начинает сиять, и когда разжимает пальцы, на ладони появляется блестящая стружка из серебра.

— У меня набиты ею карманы, — произносит она. — Я нашла нужный нам источник. Это металл. Тот самый, из которого выковано лезвие Черного Кинжала.

Она кладет стружку на место, скрывая из вида. Два набитых кармана. Достаточно для того, чтобы выковать еще одно атаме. Нечто внутри меня трясется. Нечто ревнивое, тихо рычащее.

— Теперь у Ордена появится свой, под стать им, воин. А тебя и твоих друзей они оставят в покое.

Мне хочется сказать, что я бы не стал рассчитывать на такой исход, но Джестин кивает на мою рубашку.

— Рана начинает проявляться. Чувствую, и моя тоже. Наверное, это сигнал, чтобы покинуть это место, — ее глаза смещаются в сторону Анны.

Затем они пристально рассматривают друг друга.

Джестин ухмыляется:

— Она выглядит в точности, как на фото.

В защитной реакции я обнимаю ее.

— Давай, просто вытащим ее отсюда.

— Нет, — говорит Анна.

Когда она выдавливает из себя это слово, раздается рев Чародея, а также высокий механический скрип, доносящийся из ниоткуда, словно тот находится прямо под или над нами.

Джестин съеживается и достает короткий нож, похожий на стамеску [64]. На нем есть вмятины и та самая стружка. Думаю, именно им она долбила металл из скалы.

— А это еще что такое? — спрашивает она, держа временно замещенное оружие наготове.

— Чародей, — поясняю я. — Призрак, который утащил Анну с собой прошлой осенью.

— Он не призрак, — громко говорит Анна. — Больше нет. Только не здесь. Тут он монстр, кошмар, который никуда меня не отпустит.

— Ты все время об этом говоришь, — заявляю я.

— Куда он ни пойдет, пойду и я, — она разочарованно закрывает глаза. — Я не могу объяснить это словами. Словно я теперь одна из них и часть его. Здесь находится двадцать пять мертвых убийц. Четверо стонущих невинных. Он словно цепь для нас.

Она скользит по рукам своими хрупкими бледными пальцами, а затем вытирает их о ткань юбки. Такой ранимый, самоочищающий жест, но когда замечает, как на нее смотрит Джестин, то опускает руки.

— Он связан с ней, — произносит Джестин. — Если вытащим ее, он последует за ней, — она вздыхает. — И что же нам теперь делать? Когда мы окажемся в своем мире, ты не в состоянии будешь с ним сражаться, чтобы отправить назад. Думаю, Орден сможет его удержать, возможно, связать или прогнать, но только на время.

— Нет, — настаивает Анна. — Это его не остановит.

Я был почти глух, но теперь слух потихоньку возвращается. Двадцать пять убийц. Все они находятся здесь, заключенные в нем. Каждый, кого я убил. Автостопщик с засаленными волосами. Даже Питер Карвер. Вот почему я видел его в скале, а Эмили Данагер преследовала меня. Никто из них не попал туда, куда следовало бы. Он засел в засаде, словно акула с открытым ртом, готовая проглотить их целиком.

— Анна, — я слышу свой голос как бы со стороны. — Четверо стонущих невинных. Что ты имеешь в виду? Кто они?

Она переводит свой взгляд на меня. В них я читаю сожаление. Она не хотела этого говорить, но сказала.

— Двоих ты знаешь, — медленно проговаривает она. — Одного нет.

Она опускает глаза. Уилл и Чейз. Бегун в парке.

— Это только трое. Кто четвертый? — задаю я вопрос, даже если и знаю, кто это.

Мне нужно услышать это от нее. Она оглядывается и делает глубокий вдох.

— Ты так похож на него, — произносит она.

Я крепко сжимаю кулаки, и когда кричу во всю глотку, то звук разносится так далеко, чтобы этот ублюдок смог услышать его.

Глава 27

— Эй, — говорит Джестин.

Она дотрагивается до моих плеч и встряхивает. Я же отмахиваюсь от нее.

— Сейчас не время делать глупости.

К черту все это. Я быстро огибаю долбаную скалу и каждый раз сжимаю губы, когда ноги касаются жесткой поверхности. Вибрация ее звука достигает моих коленок. Итак, что я имею? Нож в руке. Ярость, застрявшая комом в горле, и это тело, истекающее кровью в другом измерении. Я поворачиваюсь к Анне. Ее глаза обследуют ландшафт, поражаясь скале, присутствие которой, кажется, будто намекает на электричество и оттенки красного. Она просекает мои намерения, ведь края скалы заостряются.

— У нас есть шанс совладать с ним?

Она с удивлением разжимает губы, но что-то проскальзывает в ее взгляде. Нечто быстрое, темное, и то, что помню я. Из-за этого мой пульс ускоряется.

Джестин толкает меня в плечо:

— Нет. Только не здесь. Она не сможет его победить, и, насколько я понимаю, она еще тот крутой призрак, — она смотрит на тихо стоящую Анну, чьи темные волосы покрывают плечи. — Конечно, сейчас я ничего не вижу. Если бы мы могли, то нам попросту не хватило бы времени. Неужели ты не чувствуешь? Не слышишь? Колин говорит, что мое дыхание замедляется. А что говорит Томас?

— Ничего, — отвечаю я.

И это правда. Я не услышал ни звука от него, с тех пор как мы перебрались сюда. Если бы я сейчас посмотрел назад, то увидел бы его, но не хочу этого делать. Дыхание Джестин замедляется. Мое, скорее всего, тоже. Но здесь время идет по-другому. Возможно, в этом месте в нашем распоряжении есть еще часы, и я не покину его, пока не разделаюсь с Чародеем.

— Что оно такое? — спрашиваю я Джестин, удерживая нож перед ее глазами.

— Ты сошел с ума? — она отпихивает его подальше от себя, словно тот представляет угрозу. — У нас нет на это времени.

— Просто скажи, — требую я, снова наставляя его на нее. — Это же то место, откуда нож родом. Так он здесь обычный? Или же обладает прежней силой?

Не обращая внимание на лезвие, направленное на нее, Джестин смотрит прямо мне в глаза. Я не колеблюсь, и ей приходится первой отвести взгляд.

— Я не знаю, что оно такое, — отвечает она. — Но нож каким-то образом связан с магией Ордена. Он всегда был больше, чем просто нож.

— Я тоже это чувствую, — произносит Анна. — Нож не пел, как это раньше делал, но… он смог почувствовать его. Вот почему Чародей убежал.

— Он его боится?

— Нет, — она качает головой. — Не боится. И, возможно, даже не удивился, а, скорее всего, просто разволновался.

Кас? Слышишь меня? Время вышло. Нужно возвращаться.

Не сейчас, Томас. Еще нет.

— Джестин, — говорю я. — Не испытывай судьбу. Возвращайся. Мы с Анной последуем за тобой, как только сможем.

— Кас, — произносит она, но я отступаю и беру Анну за руку.

— Я не уйду отсюда, пока не покончу с ним, — обращаюсь я к ним обеим. — Пока не разорву эту связь и не освобожу Анну. Я больше не могу позволять ему удерживать у себя тех жертв. Ни Уилла, ни Чейза, ни даже того бедолагу бегуна в парке. И уж точно ни моего отца.

Уголки моих губ сжимаются, и я перевожу взгляд на Анну.

— Ни даже того мудака Питера Карвера. Я освобожу их и вас тоже.

— Еще один раз, — говорит она, и, когда мы встречаемся с ней взглядами, я узнаю в ней ту самую девушку, которую помнил раньше.

Ее рука нажимает на мой живот. Да, знаю. Нужно торопиться.

— Да пошло все нахрен! — выпаливает Джестин. — Ты остаешься, значит, и я тоже. В любом случае, моя помощь пригодится тебе. У меня есть стружка, а также я владею магией, — тыльной стороной запястья она вытирает лоб. — И давайте покончим со всем этим, — а затем кивает Анне. — А ты тоже пригодишься. Что-то подсказывает мне, что у нас не будет времени, чтобы спасать девиц, попавших в беду.

Анна хмурит брови:

— Девица? Если бы тебя порезали, сожгли и швыряли почти тысячелетие на скалы, тогда бы я посмотрела, кто из нас тут девица.

Джестин откидывает голову и безумно смеется. Этот звук рассекает мертвый воздух без единого эха.

* * *

— Стремно встречаться с ним с глазу на глаз. Я даже не знаю, сможет ли он здесь нас убить, но в рукопашную он обязательно победит, извлекая из тел наши позвоночники, точно отделяя рыбное филе от кости. Нам этого вполне хватило бы. Мы лежали бы до тех пор, пока тела не истекли кровью, расползаясь на полу лужицей бездонного колодца. И вот тогда он бы завладел нами, — Джестин скрещивает руки.

— Тогда нам следует держаться вместе, — произносит Анна. — Драться можешь?

Джестин кивает в мою сторону:

— Я легко могу сразиться с Касом.

— Это должно произвести на меня впечатление? — склоняя голову, спрашивает Анна, а Джестин улыбается.

— Кас, а твоя девушка довольно языкатая, — она подходит ближе и суживает глаза. — И выглядит подозрительно адекватной.

— Все дело в цели, — отвечает Анна. — Но здесь ее нет. Да и причины не сдаваться тоже. Это место отрезано от всего. Если бы мне предложили описать его одним-единственным словом, то это было бы именно оно. Цель заставляет меня не падать духом.

Она смотрит на меня. Джестин недостаточно хорошо с ней знакома, чтобы заметить пробежавшую тень во взгляде, но я не Джестин. Я вижу, что она не в порядке. Она все делает на автомате, пряча за личиной свое истинное лицо. Позже будет достаточно времени, чтобы приподнять ее и заставить все забыть. Я обещаю это самому себе, но, если честно, понятия не имею, что нужно для этого сделать.

Кас. Ты должен немедленно возвращаться.

Нет, Томас. Не сейчас. Я сканирую уныло-обширный пейзаж. Он выглядит плоским, только с небольшим выступающим наклоном то здесь, то там. Из-за отсутствия какой-либо дистанции и горизонта у меня кругом идет голова. Это не должно вводить в заблуждение. На самом деле Чародей где-то прячется, ведь у него есть уйма секретных мест, где можно всегда укрыться.

— Он не собирается приходить к нам, — говорю я. — Думаю, он знает, зачем я здесь.

— Тогда нам нельзя здесь оставаться, — заявляет Джестин.

Она быстро моргает, отрывисто подергивая головой. Должно быть, Берк ей что-то шепчет на ухо.

— Он может вернуться, — произносит Анна. — Если мы позволим ему открыть на нас охоту.

— Звучит забавно, — саркастически ухмыляется Джетсин. Затем смотрит на меня. — Полагаю, для него одинокий хищный зверь выглядит намного привлекательней, чем стадо. Если услышите мой крик, бегите на него, — она глубоко вдыхает и поворачивается, чтобы покинуть нас.

— Не нужно этого делать, — говорю я. — Если мы потеряем тебя из виду, то ты полностью заблудишься здесь. Оно не примет тебя.

Она усмехается через плечо:

— Это место отведет тебя туда, куда захочешь. Он будет искать нас, а мы — его, стараясь запутывать следы друг друга. Так или иначе, ты в любом случае здесь потеряешься.

Я самодовольно улыбаюсь. До этого момента я никогда ее не терял из виду. Она специально исчезла, чтобы отыскать проклятую жилу металла. Просто чудесно. Я должен был догадаться об этом раньше.

— Лучше не рисковать, — говорю ей. — Если тебе нужно вернуться, тогда возвращайся.

— Не драматизируй, — глумится она. — Я твой друг, но не умру ради тебя. Я не Томас и не она, — тяжелой поступью она уходит, насвистывая про себя одну песенку, которую пел Элмер Фадд[65], когда охотился за кроликами.

Когда мы с Анной обмениваемся взглядами, я уже знаю, что позади нас Джестин исчезла.

* * *

Прогуливаясь через ад с Анной, ощущаю, что должен выпалить то, что таил в себе все эти шесть месяцев. Близится конец, хотя я все еще и нахожусь здесь, чтобы забрать ее домой. В действительности, я не рассчитывал, что когда-нибудь снова с ней увижусь. Это была лишь мечта. Постоянный поиск, словно рыцарь, охотящийся за Священным Граалем. Но я сейчас здесь, с дырой в животе, которая начинает сильно пульсировать, и пытаюсь выманить убийцу моего отца на открытое пространство. Вероятно, из-за сюрреальности такого момента мой рассудок вызывает кровотечение в девятизначной степени.

— Не скажу, чтобы ты ввязывался в это, — произносит Анна. — Чтобы попытаться высвободить своего отца. Если бы это был мой отец, я бы тоже так поступила.

— Так вот что я пытаюсь сделать. Освободить его?

— А что, нет?

Думаю, да. Но я всех попытаюсь освободить. Уилла и Чейза — если бы я не пришел за Анной, они навсегда бы здесь застряли, и от этой мысли внутри все переворачивается. А еще отца. Я полагал, Анне удалось это сделать шесть месяцев назад, когда та потащила Чародея вместе с собой вниз.

Краем глаза мы замечаем какое-то движение, поэтому оба подпрыгиваем, но не он стал тому причиной. На определенном расстоянии с ветвей одинокого дерева что-то свисает. Мы не останавливаемся, размышляя, идти нам дальше или нет, потому что точно не можем сказать, добились ли какого-то прогресса от этого. Пейзаж смещается и меняется. Горные породы то появляются, то исчезают. Словно мы наблюдаем за их сменой, находясь на беговой дорожке. Теперь мы смотрим на эдакий каньон, полный камней с вырубленными прорехами. Оказывается, в них плещется черная, гладко-маслянистая река, прорезающая дно.

— Ты… ты когда-нибудь говорила с ним? Я имею в виду, с моим отцом?

Анна мягко качает головой:

— Здесь он всего лишь тень, Кассио. Они все.

— Но, как ты думаешь, он знает, где находится мой отец? Знал ли он все время об этом?

— Я не знаю, что им известно, — произносит она, но отводит взгляд в сторону.

Она не знает, но думает, что знает.

Каньон впереди становится все ближе, уж слишком быстро для скорости, с которой мы движемся. Ненавижу это место. Профессор кафедры физики ощутил бы дискомфорт от увиденного, который свел бы его с ума в течение трех секунд. Где он? Где Джестин? Боль в боку становится все ощутимей, и при каждом шаге больней. Если дыхание Джестин уже замедлилось, ее может уже и не быть здесь. Надеюсь, что это так. Рядом со мной Анна испытывает перенапряжение, когда сканирует ландшафт, но там ничего нет.

— Послушай, — говорю я. — Когда все закончится, и, предположим, что я останусь в живых, я намерен забрать тебя с собой. Я пришел сюда ради тебя. Томас с Кармел тоже. Мы все хотим, чтобы ты вернулась, — сглатываю я. — Я хочу, чтобы ты вернулась. Выбор за тобой.

— Но я все еще буду мертва, Кассио.

— Когда-нибудь и я тоже буду. Это не имеет значения, — я дотрагиваюсь до ее плеча, и мы становимся так, чтобы смотреть друг другу в глаза. — Не имеет.

Она долго и медленно смаргивает черными ресницами, которые отчетливо выделяются на фоне бледных щек.

— Хорошо, — соглашается она, и я, наконец, выдыхаю. — Я вернусь.

Крик Чародея рассекает тишину и откликается вибрациями, пробегаясь по нашим стопам.

— А вот и он.

Глава 28

В выступах каньона отдаленные контурные очертания могут быть кем угодно, но будем мыслить трезво. Это может быть только убийца моего отца, его тюремщик. Однажды он меня одолел, наслав проклятье, которое чуть не убило меня. В этот раз будет все по-другому. Я заставлю заплатить его за то, что он сделал.

Его громкие шаги эхом отдаются в наших ушах, разносясь на мили вокруг. Когда он приближается, мы меняем позиции. Стоило нам только моргнуть, как скалы смещаются. Мы опускаем взгляд вниз, но он уже в поле нашего зрения.

— Что не так с его руками и ногами? — интересуюсь я.

— Он позаимствовал у других дополнительные суставы. И силы, — в глазах Анны появляется сталь.

На его приближение она никак не реагирует.

Из-за этих вышеупомянутых суставов он выглядит совсем неуклюжим. Раньше его походка была жесткой, а теперь он еле тащит ноги. Они так дергаются, будто развиты под неправильным углом. Когда он, улыбаясь, приближается к стене, то крепко хватается за нее и почти касается ее лицом, подтягиваясь и игнорируя гравитацию, и, когда поворачивается, становится на четвереньки и задает темп, поэтому наперекор себе я отступаю на шаг назад.

— Выпендрежник хренов! — выпаливаю я, надеясь, что это прозвучит как насмешка, но голос дрожит, почти близкий к писку.

Все так, как и сказала Анна. Единственное, чего он желает, так это оставаться здесь. Несясь на нас, он одновременно крутит головой вокруг своей оси. Как бы я хотел сказать своему отцу, что я следую его совету и всегда боюсь.

— Я сбавлю его скорость, а ты попытайся удержать, — произносит Анна, и ее волосы вмиг чернеют и вьются.

С ее глаз уходит белизна, а темные вены пересекают всю кожу. Ее платье медленно, но осторожно окрашивается, пропитываясь, в красный цвет.

Чародей спрыгивает со стены и быстро двигается на вывихнутых суставах ног. Своими сшитыми глазами он изучает меня. Больше ему не нужна Анна. Она и так у него есть. А вот я как раз последнее блюдо в его меню.

— Сначала он сломает мне руки, — заявляет Анна.

— Что?

— Я просто сообщаю тебе, — отвечает она, будто это само собой разумеющееся, — я попытаюсь удержать его за руки, поэтому он сломает мои. Я не могу его ударить, поэтому не рассчитывай на меня. Не знаю, получится ли у тебя.

Она смотрит на меня; в глазах читаю спокойствие. Сожаление. Пустые желания, чтобы у нас оказалось больше времени или более подходящий случай для схватки.

Я бы хотел, чтобы сейчас здесь очутились Томас с Кармел. Только я ничего для этого не делаю. Ну, просто бы хотелось, чтобы был в запасе какой-то план или ловушка, как в прошлый раз. Было бы неплохо иметь перед ним хоть какие-то преимущества, если не крепко сжатые кулаки. Анна выступает вперед.

— Тебе не страшно? — спрашиваю я.

— Раньше боялась, — отвечает она.

Анна фактически выдавливает из себя улыбку, затем уходит, сокращая между ними дистанцию. Ее движения теперь кажутся быстрее, чем раньше. Она бьет противника кулаком, пока его зубы оставляют глубокую рану на ее предплечье. Она не морщится и даже не кричит, а сражается, действуя, как робот. Она в курсе, что проиграет, ведь привыкла уже и при этом даже не чувствует боли.

— Не стой здесь столбом, а помоги ей! — кричит Джестин, проносясь мимо меня молнией и ввязываясь в драку.

Понятия не имею, откуда она взялась. Будто выскочила из скалы. Но это не имеет значения. Она не колеблется, а уклоняется от одной из его занесенных рук и всаживает конец чекана ему в плечо. Анна же сжимает его голову, но захват терпит неудачу.

Мои ноги будто примерзли к земле. Выбирая между ними, я гадаю, с какого ракурса атаковать. Ни одно из их движений не производит впечатления. Лучше бы мы не останавливались и, пока была такая возможность, ушли подальше отсюда. Моя голова буквально разрывается от настойчивого голоса Томаса, но я не могу прислушиваться к нему или обернуться. Вместо этого я наблюдаю, как Чародей цепляется, словно ветвь, за руку Анны, толкает ее и та катится по земле. От Джестин же он отмахивается как от какой-то назойливой мухи. При этом за все время он ни разу на меня не взглянул. Я смотрю туда, где должны быть его глаза, и замечаю, как движутся на них черные стежки и из-под них медленно струится кровь. Я боюсь его. Всегда боялся. Он только раз делает рывок головой, когда клацает челюстью. А через секунду, скорее всего, разорвет меня на куски, как проделывал это с другими, и мы с отцом застрянем здесь на веки вечные.

За мгновение до того, как над его плечами застывают черные завитки волос, Анна сворачивается как змея и рукой хватает его за челюсть, задевая кулаком зубы и прижимая к земле. Чародей визжит, высовывая свой черный язык, пока она, морщась, подавляет его движения.

— Держись подальше от него, — рычит она, бросая его тело о скалу.

От силы удара во все стороны разлетаются обломки породы. Она снова и снова швыряет его. Тогда до меня доносится хруст суставов.

Я слышу, как Джестин произносит «Чтоб тебя!» задыхающимся голосом.

Чародей ведет себя, как разъяренное животное. Его кончики пальцев заостряются и рассекают ее грудь и плечи, кромсая мышцы до тех пор, пока ее рука не опускается. Ногами он находит нужную точку опоры, но, тем не менее, Анна не останавливается, а резко дергает плечом и так сильно ударяется головой о скалу, что в любой момент она может лопнуть, точно арбуз. Но ничего не происходит. От укуса зубов по ее подбородку стекает кровь, она стирает ее ладонью, когда удерживает его за челюсть. Затем опускается на одно колено, но ее захват не удается. Он рвет когтями ей спину, отчего она резко падает в грязь.

«Это невозможно», думаю я, пока он, заляпанный кровью Анны, стекающей с его пальцев, спокойно приближается ко мне. Ради нее, ради отца я хочу убить его больше всего на свете, но мне кажется это невозможным. Он подходит еще ближе. Настолько, что я ощущаю запах дыма.

Джестин поднимается с земли, заходит ему за спину и со словами: «Отделаемся же от него!» — бьет рукой по его затылку. Он падает вперед, успев при этом словить ее за руку и с силой швырнуть о скалу. Я выкрикиваю ее имя, но звук ее ломающихся костей намного громче, чем мой голос.

Я стремглав бросаюсь вперед и вытаскиваю ее из-под его руки. На зубах выступает кровь, а затем ручейками стекает с уголков губ. Ее ноги буксируют, отскакивая от земли словно ластик.

— Вот и все, — кряхтит она. — Вот и все!

Она поднимает голову, и мы вместе оглядываемся на Чародея. Какое бы заклятье она ни применила, он до сих пор находится в согнутом положении. Но вот что интересно: со всех сторон его обступили тени. Эффект от этого такой, словно наблюдаешь, как он слишком быстро двигается, чтобы заметить это. Иногда взгляд выхватывает из толпы теней дополнительные видимые руки или голову, которые не его. Думаю, передо мной стоят двенадцать пеших туристов, все еще одетых в белые футболки и кожаные куртки. Затем они исчезают. Так вот в чем дело. Он разъединяет с ними связь.

— Что ты сделала? — я перевожу взгляд на Джестин.

Пот бисером стекает с ее лба, а кожа приобретает голубоватый оттенок. Анне удалось самостоятельно подняться на ноги, а затем присесть рядом с нами.

— Я прокляла его, — выговаривает Джестин, забрызгивая кровью свой подбородок. — Сейчас мы пока вывели его из строя. Думала, меня хватит на большее, но… — она кашляет, — с меня хватит. Я умираю, но не хочу умирать в этом месте.

В голосе слышится так много удивления. Я хочу кое-что сделать для нее: то ли удержать в ней жизнь, то ли остановить кровотечение, но ничего из этого мне не под силу. Ее живот выглядит так, словно по нему проехались кувалдой.

— Возвращайся! — заявляю я, на что она кивает.

Она крутит плечом, и, когда опускает взгляд на землю, я понимаю, что она видит не камень, а Колина Берка. Только раз она, улыбаясь, смотрит на Анну, тело которой пересекают черные прожилки, затем взгляд падает на меня еще раз, и подмигивает мне. Хмурит лицо, и ее глаза закрываются. Такое чувство, словно она падает, а затем исчезает, как будто никогда и не было её здесь.

Позади нас Чародей все еще корчится и прижимает руки к голове, пытаясь не распасться на части. Я смотрю на сломанную руку Анны, ее порезы, через которые сочится кровь и капает на платье.

— Не поранься больше, — прошу ее я.

— Позже это не будет иметь значения, — произносит она, оставаясь все еще на коленях, пока я отворачиваюсь.

Атаме комфортно устроился в руке. Я ничего больше не жду и не знаю, что будет дальше. Я уверен лишь в одном: я собираюсь прирезать его и разоблачить.

Я приближаюсь к нему, и мои ноздри заполняются этим тошнотворно-кислым запахом затхлой мертвечины. На языке так и вертится какое-то галимое саркастическое замечание, но я воздерживаюсь. Вместо этого я бью ногой ему в живот, от силы удара которого его настолько отшвыривает назад, что это дает мне возможность засадить атаме ему глубоко в грудь.

В ответ он ничего не предпринимает, а лишь кричит, но он и до этого кричал. Я вытаскиваю нож, и, когда еще раз наношу ему удар, его пальцы смыкаются на моем запястье и сильно сдавливают. Пока он поднимает меня на ноги, под натиском мои кости начинают трещать. Тем временем в воздухе тени духов продолжают то появляться, то исчезать. Я присматриваюсь, стараясь среди них разглядеть лицо отца. Когда зубы Чародея погружаются в мышцу, мне становится не до наблюдения по сторонам. Я сгибаю руку и инстинктивно прижимаю ее к себе, но это то же самое, как если противопоставить крылья бабочки бульдозеру. Он дергает головой и вырывает на плече кусок мяса, с которым отходит в сторону.

Я в панике. За считанные минуты все мои конечности немеют, и я отчаянно хватаюсь за атаме здоровой рукой и описываю в воздухе дугу. Я хочу, чтобы он отцепился от меня и не желаю наблюдать, как он поедает куски моей плоти.

Из-за одного из его порезов отрывается рука. Не его, а чья-то, одного из взятых в плен призраков, но кричит-то сейчас сам Чародей, пока тело скручивается и распадается на части, а через дыру в груди проскальзывают и выныривают наружу тени. Мы типа откалываемся друг от друга, и я гляжу на знакомое лицо тени Уилла Розенберга, пока оно устремляется ввысь. За какой-то один безумный миг он смотрит в мою сторону. Интересно, что он видит сейчас и понимает ли, кто перед ним? Он открывает рот, но я больше никогда не узнаю, хотел ли он что-то сказать. Его тень мерцает, а затем затухает, исчезая бесследно. Она отправляется туда, куда ей и место, прежде чем Чародей успевает впиться в нее своими пальцами.

— Я знал это, подонок, — выпаливаю я нечто бессмысленное вроде этого.

Раньше я ничего не знал. Понятия не имел. Но теперь знаю. Я рассекаю ножом возле него и над ним воздух, и, наконец, лезвие протыкает и срезает его плечи и голову. Я становлюсь свидетелем, как духи освобождаются из его плена и улетают. Иногда даже по два раза зараз. В ушах звенит его крик, но я продолжаю искать своего отца, чтобы ненароком не упустить из виду. Я хочу, чтобы он меня тоже увидел. Я отскакиваю и увертываюсь на автомате. Это лишь вопрос времени, прежде чем я все запорю. Я всего лишь отвлекаюсь на то, как мелькает его черный хвост, но кулак Чародея уже бьет по грудной клетке, словно таран, дробя ее. После этого наступает желание глотнуть воздух, боль и жесткая каменистая земля.

* * *

Раздается крик Анны. Я открываю глаза. Она сражается с ним. Она проигрывает, но делает все, чтобы удержать его от меня. Ей следует уступить ему. Из-за слишком обильной крови в горле, мне трудно говорить, поэтому я не в силах ей что-либо сказать. Кроме как брюзжать слюной ничего не получается. Джестин мертва. Я тоже. Все кончено.

Но я бы мог вернуться назад. Сделать, как сказала Джестин, и умереть с Томасом, Кармел и Гидеоном там. В комнате до сих пор ощущается тепло от зажженных свеч. Я наполовину поворачиваю голову, размышляя об этом. Если поверну еще на дюйм, то смогу увидеть Томаса и всю комнату, и, если буду надавливать, стекло треснет, и я вернусь назад.

— Кассио, убирайся отсюда!

Анна, я не могу дышать.

Она все еще сражается одной рукой, отказываясь принимать поражение. Скольких призраков я освободил в эти секунды? Троих? Может, пятерых? Был ли один из них моим отцом? Я не мог сказать точно. Интересно, знает ли он, что я сделал все возможное? И знает ли он, что я здесь?

Кас!

Мое тело резко дергается. Я почувствовал это. Прямо между бровями: как голос Томаса воспламеняет синапсы[66].

Возвращайся! Ты должен вернуться! В тебе почти не осталось крови! Твое биение сердца замедляется! Мы останавливаем твою кровь, ты меня слышишь? Я останавливаю ее!

Во мне почти не осталось крови. Очень смешно, Томас. Потому что ее чертовски много в легких. Ее галлоны, которые заполняют меня, словно тонущий корабль. Кроме того, что… нет. Не совсем так. У меня сейчас что-то вроде просветления, несмотря на то, что, кажется, почти час как я не могу достойно вдохнуть.

Я смотрю на Анну и на ее поврежденную руку, словно ту не волнует, что она может полностью оторваться. Потому что, на самом деле, она не переживает на сей счет. Все уже не имеет значения. Ничего из этого больше ее не заботит: ни мои рваные, болтающиеся куски мяса на плече, ни раздробленная грудь. Чародей бьет по сгибу ее колена, и та падает.

Я заставляю себя подняться на локти, отхаркивая кровь на камень. Боль все еще ощущается, но понемногу притупляется. Эта боль становится… неуместной. Я сгибаю колени, нащупываю ногами землю и поднимаюсь. Когда я опускаю взгляд на здоровую руку, то улыбаюсь. Ты это видел, пап? Я никогда не разожму кулак с атаме.

Чародей замечает, как я поднимаюсь, но я едва ли придаю этому значение. Я слишком сосредоточен на том, как призраки пытаются вырваться из его тела, и отслеживаю их движения, пытаясь понять, в какой части они появляются чаще всего. Колебания ножа отдаются пением в моем запястье. Погрузить. Вытащить. Разрезать.

Когда я бросаюсь на него, он не успевает сосредоточиться. Первая рана на левой ноге освобождает одного призрака. Я отстраняюсь и опускаю его на одно колено, затем сам встаю на ноги и режу по согнутой спине, выпуская на волю еще одного призрака, прежде чем отпрыгнуть в сторону. Затем еще пару раз выкручиваюсь и полосую его грудь. Его крик музыкой отдается в моих ушах. Четырехсуставная рука тянется к моей голове. Я приседаю и всаживаю нож под ребра, затем еще раз полосую по затылку. Нет времени думать или смотреть по сторонам. Просто нужно всех их избавить от его заточения. Выпустить на свободу.

Еще двое. Затем еще один. В ушах звенит голос отца. Каждый его совет проносится в голове, и от этого я становлюсь еще быстрее, еще ловчее. Это мое предназначение, то, чего я так ждал, к чему готовился.

— Не так я себя чувствую, как ожидал, — заявляю я, интересуясь, слышит ли он меня, поймет ли, что я имею в виду?

Я действительно не так себя ощущаю, как думал. Я считал, что буду полон ярости, но во мне плещется только эйфория. Он, Анна и я. Орудует лезвие, и Чародей не может нас остановить. Каждый раз, когда призрак покидает его тело, он злится, становится более разочарованным. Он пытается восстановить прореху в груди, надавливая пальцами на рану. Призраки же разрывают ее еще больше.

Анна подавляет меня, толкая тем самым его на землю. Я же режу, считаю и смотрю, как они улетают. Последние из них покидают его тело в шторме вихря. Они вырываются из груди, сильнее разрывая рану. Он лежит на камне, почти разделенный надвое, полностью опустошенный.

Все произошло слишком быстро. Глазами я натыкаюсь на пустоту, которая должна быть небом, но там ничего нет. Моего отца там нет. Я упустил его, когда увлекся Чародеем. Все, что осталось, так это лежащий здесь сукин сын, который забрал его в первую очередь.

Я выступаю вперед и опускаюсь на колено, затем без всякой задней мысли медленно провожу атаме по его сшитым глазам.

Его веки распахиваются. Глаза все еще на месте, но они прогнили и почернели. Радужная оболочка приобрела неестественно-желтый цвет, почти переливающийся всеми цветами радуги, как у змеи. Они поворачиваются в мою сторону и фокусируются с выражением недоверия на лице.

— Отправляйся туда, где находится твой Ад! — выпаливаю я. — Ты должен был туда уйти еще десять лет назад.

— Кас, — произносит Анна, беря меня за руку.

Мы поднимаемся и отходим. Его приводящие в бешенство зрачки заостряются, становясь радужными. Рана в груди больше не расширяется, но ее края уже иссыхают и, пока мы стоим, распространяются дальше, превращая его плоть и одежду в пепельно-коричневый цвет, прежде чем осыпаться на землю. Я смотрю в его глаза до тех пор, пока их не достигает гниение. Всего лишь секунду он лежит на скале, словно цементная статуя, а затем распадается на части, разлетающиеся во все стороны до тех пор, пока полностью не исчезают.

Глава 29

За все это время я так и не увидел отца.

После того, как я осознал, что кровь больше не представляет для меня интереса, все вмиг закружилось. Я просто резал, кромсал и ни о чем больше не думал. Все тени уже испарились, и теперь здесь поселилась пустота.

— Нет здесь никакой пустоты, — произносит Анна, хотя уверен, что вслух я ничего не говорил. — Ты освободил его. Позволил уйти ему в мир иной.

Она кладет мне руку на плечо, а я опускаю взгляд на атаме. Его лезвие ярко блестит, намного ярче, чем все остальное здесь.

— Он ушел в лучший мир, — соглашаюсь я.

Но часть меня надеется, что он все-таки находится где-то поблизости. Даже если прошло столько времени, я все равно хочу его увидеть. Возможно, при встрече я бы сказал… точно не знаю. Возможно, сказал бы, что у нас все хорошо.

Анна обнимает меня и опускает подбородок мне на плечо. Она не утешает словами, лишь молчит, не зная наверняка, что сказать. Она просто здесь. Этого достаточно.

Когда я отвожу взгляд от атаме, все вокруг становится другим. С уходом Чародея пейзаж меняется. Вокруг нас он сминается и преображается. Над головой некогда темная раздавленная пустота становится теперь светлее. Можно даже сказать, чище, потому что я в состоянии почти разглядеть слабое мерцание звезд. Горные породы тоже исчезли так же, как и отвесные скалы с заостренными краями. Пропали края чего бы то ни было в принципе. Мы стоим посредине какого-то зарождающегося начала.

— Нам нужно идти, — шепчу я. — Пока Томас не пустил мне кровь из носа.

Анна улыбается. Личина темной богини сползла, спрятавшись глубоко внутри. Теперь она просто обычная девушка Анна, взирающая на меня с любопытством в своем простом белом платье.

— Что же теперь будет? — спрашивает она.

— Что-то хорошее, — отвечаю, беря ее за руку.

Здесь она выглядит красивой. Ее глаза искрятся, а под прямыми солнечными лучами волосы приобретают блестящий шоколадно-коричневатый оттенок.

— Как мы вернемся обратно? — спрашивает она.

Я не отвечаю, вместо этого смотрю через ее плечо, как изменяется пейзаж. Не знаю, вспомню ли я о том, что вижу сейчас? Вспомню ли, что наблюдал за зарождением чего-то нового? Возможно, все забудется и сотрется с памяти, словно сон после пробуждения.

За ней из тумана появляется свет, только раньше в этом месте не было никакого тумана. Он наползает и обволакивает нас со всех сторон, словно на белую страницу книги пролили акварельные краски. Солнечные лучи света падают на зеленую дикую траву, на которой я мог бы развалиться и пролежать несколько часов. А, может, даже дней. Чуть дальше виднеются деревья, у края которых стоит белый высокий и целехонький дом Анны в викторианском стиле. Он никогда так не выглядел, когда еще Анна жила в нем. Ну, никогда. В лучах солнца он кажется таким красочным и естественным. Даже когда его только построили, он все равно выглядел не так.

— Кас? Это Томас? Нужно спешить? — она смотрит мне в глаза, пытаясь проследить за моим взглядом.

Я хватаю ее за обе руки.

— Нет, — прошу я, — не смотри туда.

Она подчиняется. Доверяя, она слушает меня с расширенными от удивления глазами и боится того, что может там увидеть. Когда за нашу одежду цепляется легкий ветерок, я не могу этого скрыть. Я не в состоянии также заглушить звуки пения птиц или насекомых, которые порхают и жужжат над цветами, росшими у дома. Тогда она поворачивается. Ее волосы ниспадают на плечи, и в любую секунду я ожидаю, что она отпустит мои крепко вцепившиеся в ее руку пальцы. Это ее место. Другая сторона. Связь с Чародеем разорвана, и теперь она принадлежит этому месту.

— Нет.

— Что?

— Я не принадлежу ему, — она сжимает мою руку сильнее, чем обычно. — Давай возвращаться.

Я улыбаюсь. Она все преодолела, чтобы связаться со мной. А я прошел сквозь Ад, лишь бы встретиться с ней.

— Анна!

Мы оба поворачиваемся на звук моего голоса. В открытых дверях дома появляется силуэт.

— Кас? — неуверенно спрашивает она, и фигура ступает на свет.

Это я. Это точно я. Анна улыбается, таща меня за руки. С ее губ слетает смешок.

— Ну, давай же, — произносит он. — Я думал, ты хотела прогуляться.

Она колеблется. Когда наполовину оборачивается и видит меня, настоящего меня, становится смущенной, поэтому зажмуривает глаза.

— Пойдем, — говорит она. — Это лживое место. На минуту я… я забыла, где мы находимся. Забыла, что ты здесь.

Затем снова смотрит на дом, и, когда продолжает говорить, ее голос кажется далеким, почти слившимся с этим местом.

— Всего на минуту я подумала, что дома…

— Ну же, — снова зовет ее другой «я». — Пойдем, погуляем, прежде чем увидеться с Томасом и Кармел.

Я оглядываюсь через плечо. Комната, заполненная горящими свечами, все еще здесь. Я вижу опустившегося на колени Томаса, который отчаянно что-то делает руками. У меня не осталось больше времени. Все происходит слишком быстро.

Если отпущу руки Анны, она забудет обо мне. Она забудет обо всем, кроме дома, расположившегося на этом поле. Все забудется. Ее убийство, ее проклятие. Она вечно будет жить так, как и следовало при жизни. Даже если бы все поменялось, он тот, кто мог бы быть мной. Это место — ложь. Но приятная ложь.

— Анна! — говорю я.

Широко распахнутыми от запутанности глазами она поворачивается ко мне. Я улыбаюсь, отпускаю одну из ее рук и пальцами провожу по ее волосам.

— Мне нужно идти.

— Что? — спрашивает она, но я не отвечаю.

Вместо этого я целую ее лишь раз и пытаюсь показать ей одним-единственным жестом, что она все забудет, как только отвернется от меня. Я говорю, что люблю ее. Что буду по ней скучать.

Глава 30

До ушей доносится звук чего-то разбивающегося, а затем приходит понимание, что я во что-то врезался, во что-то неподвижное. Я приоткрываю глаза и вижу перед собой полную свечей и красных мантий комнату. Такой уж ощутимой боли я не ощущаю в своем теле. Томас, Гидеон и Кармел немедленно сосредотачиваются на мне. Я же идентифицирую их голоса, как три отдельных крика. Кто-то давит рукой на мой живот. Другие же члены Ордена стоят рядом и выглядят бесполезными, но, когда Гидеон гаркает на них, кое-кто начинает суетливо двигаться. По крайней мере, один из них убежал, чтобы хоть чем-то помочь. Я смотрю на слишком высокий потолок, который трудно заметить, но он там однозначно есть. Мне не нужно смотреть по сторонам, так как знаю, вернулся сюда лишь я один.

* * *

Эта ситуация мне кое-что напоминает. Я лежу в постели с капельницей в руке и с заштопанными внутренностями. Под спину подложено четыре или пять подушек, а на тумбочке стоит поднос с остатками еды. По крайней мере, на нем нет зеленого желе «Джелло».

Говорят, я был в отключке целую неделю, и что моя живучесть подверглась серьезной опасности. Кармел утверждает, что в последнюю минуту мне сделали переливание крови, и что мне невероятно повезло, что у Ордена, собственно говоря, был полностью действующий пункт первой помощи, расположенный в подвале. Когда я только проснулся, то был удивлен присутствием дрыхнущего у моей кровати рыжевато-седовласого главы братства. Гидеон переправил мою маму в г. Глазго.

Когда в дверь постучались, в палату заходят Томас, Кармел и моя мама. Последняя немедленно указывает на поднос с едой.

— Тебе лучше съесть все это, — произносит она.

— Я ем понемногу, — в протесте заявляю я. — Да ладно тебе. Ведь в моем животе недавно побывал нож.

Ее прищуренные глаза говорят мне о том, что ей не смешно. Хорошо, мам. Я подношу к себе чашку яблонного пюре и прихлёбываю лишь для того, чтобы она улыбнулась, и она неохотно уступает мне.

— Итак, мы решили остаться здесь, пока ты полностью не поправишься, — произносит Кармел, садясь в ногах кровати. — Назад мы полетим все вместе. Как раз вовремя, потому что скоро начнется учеба.

— Кармел, будет шумная гулянка, — сообщает Томас, пальцем описывая спиралью в воздухе. Затем смотрит на меня. — Она же так чертовски рада, что в этом году выпустится. Словно и так не эксплуатировала всю школу. Лично я не спешу. Может, на обратном пути еще раз пройдем Лесом-Самоубийцей? Просто ради удовольствия.

— Ты такой прикольный, — с сарказмом в голосе произносит Кармел, толкая его.

Раздается еще один стук в дверь. Со спрятанными руками в карманах входит Гидеон и садится в кресло. Я замечаю, какими неловкими взглядами он обменивается с моей мамой. Не знаю, будет ли между ними все как прежде после всего этого, но я постараюсь объяснить ей, что Гидеон был ни в чем не виноват.

— Я только что разговаривал по телефону с Колином Берком, — говорит Гидеон. — С Джестин, по-видимому, все в порядке. Она уже встала на ноги.

Джестин не умерла. Раны на руках, которые нанес ей Чародей, оказались не такими смертельными, как мои. И так как потеряла она не так много крови, как я, то намного раньше вернулась к своей прежней жизни. Очевидно и то, что она с максимальной осторожностью отнеслась к своим ранам, хотя и не получила таких внутренних повреждений в отличие от меня. Возможно, когда-нибудь я выведу ее на чистую воду, со всеми своими секретами. А, может быть, и нет. Жизнь гораздо интереснее и ярче с ними.

В комнате воцаряется тишина. Я пришел в сознание три дня назад, но они все еще продолжают ходить вокруг да около и не задают вопросы о том, что же со мной там случилось. Хотя вижу, как они сгорают от любопытства. Я не буду больше их томить своим молчанием, но очень интересно наблюдать за ними и гадать, кто же из них не выдержит первым.

Я оглядываю их тревожно-пытливые лица. Ничто в них не выдает любопытства, кроме сжатых улыбок.

— Ну, я пойду на разведку. Хочу узнать, приготовили для нас ужин или нет, — произносит мама, скрещивая руки. — Кас, ты еще некоторое время посидишь на легкой пище, — покидая нас, она хлопает Томаса по плечу.

Безо всякого сомнения она знает, что я выбрал именно его в качестве своего якоря-привязки. Если бы он понравился ей раньше, то сейчас, скорее всего, она приняла бы его.

— Ты хотя бы увиделся с ней? — интересуется Томас, на что я улыбаюсь.

Наконец-то, спросил.

— Да. Я видел ее.

— Что… что же случилось тогда? Это был Чародей? — спрашивает он с такой нерешительностью.

Кармел выпучивает от удивления глаза и настороженно наблюдает, появляются ли у меня признаки стресса или нет, и готова в любой момент наброситься на Томаса, прекращая поток вопросов. Это глупый порыв, но я ценю их беспокойство.

— Это был Чародей, — проговариваю я. — Гидеон, ты был прав. Они все были у него в ловушке, — он кивает, и его глаза темнеют.

Думаю, в действительности он не хотел оказаться правым.

— Но теперь с ним покончено. Я сделал это. А остальных освободил. Всех, кого он удерживал у себя все эти годы. Всех призраков. В том числе Уилла и Чейза.

Я киваю Кармел:

— И моего отца.

Гидеон закрывает глаза.

— Пока не говори ничего маме, — обращаюсь я к нему. — Я сам ей со временем все расскажу. Но… я не видел его среди других и даже не говорил с ним. Это сложно объяснить.

— Не волнуйся, — отвечает он. — Расскажешь ей, когда будешь готов.

— А что насчет Анны? — спрашивает Томас. — С ней было все в порядке? Ты ее тоже освободил?

Я улыбаюсь:

— Надеюсь, что это так, — отвечаю я. — Думаю, да. Теперь с ней будет все хорошо. Она будет счастлива.

— Я рада, — произносит Кармел. — Но как же ты? С тобой будет все в порядке? — она кладет свою руку мне на колено и сжимает его, несмотря на простыню.

Я киваю. Все будет хорошо.

— А как же Орден? — спрашиваю я Гидеона. — Оттуда Джестин принесла с собой металл, чтобы выковать новый атаме. Они тебе что-нибудь рассказывали об этом?

— Они упоминали, — кивает Гидеон. — Она всегда была умной девушкой.

— Другой атаме? — переспрашивает Томас. — Им это под силу?

— Не уверен. Им кажется, что у них все получится.

— Ну, и что с того, — тяжело вздыхает Кармел, выглядя истощенной. — Означает ли это, что нам теперь придется сводить счеты с целым Орденом? Не то, чтобы я против, но все же?

— Если бы они хотели убить меня, то у них была прекрасная возможность сделать это чуть раньше, — отвечаю я. — Фактически я лежал мертвым на том полу. Они бы просто могли оставить меня там и отказаться оказывать первую помощь.

Я перевожу взгляд на Гидеона, на что тот кивает, соглашаясь с моим мнением.

— Думаю, больше не стоит беспокоиться на их счет. Они создадут себе новый атаме. Их основной инструмент, — горько добавляю я. — А от меня они откажутся.

— Они получили то, чего так хотели, — соглашается Гидеон. — А теперь, кажется, уже ушли. Мы единственные, кто остался еще здесь. Орден покинул это место, как только Джестин окрепла.

Я замечаю отношение Гидеона к Ордену, как будто бы он не является их членом. Это хорошо. Он откидывается назад в кресле и складывает руки на груди.

— Тесей, вероятно, теперь ты свободен.

Я улыбаюсь, вспоминая последние мгновения, проведенные с Анной. Как она поцеловала меня, а я почувствовал едва сдерживающую улыбку на ее лице, и как губы ее оказались невероятно теплыми.

Томас с Кармел стоят у кровати, осматривая меня всего в синяках и шею в шрамах. Возможно, откуда-то сверху на меня тоже смотрит отец. Возможно, пока облезшая черная кошка его царапает. Моя улыбка становится шире.

Я свободен.

Примечания

1

Уинстон Леонард Спенсер-Черчилль — государственный и политический деятель Великобритании середины XX века.

2

Whack-a-mole — галерея игровых автоматов, каждый из которых состоит из больших ячеек с пятью отверстиями и одним черным молотком. Игрок получает очки, используя молоток, чтобы попасть по механическому молу (сиречь кроту — прим. верстальщика), когда он выскакивает из своих нор.

3

Пария, парии (от парайян) — бесправная группа населения, лишённая необходимых социальных контактов и возможности вхождения в другие социальные группы. Обычно такая группа имеет свою религию, оправдывающую бесправие и презрение.

4

Колледж Св. Лаврентия был основан в 1967 г. Кампусы колледжа (Кингстон, Броквилль и Корнуол) расположены в исторической местности вдоль реки Святого Лаврентия в восточной провинции Онтарио, недалеко от двух крупнейших городов Канады — Торонто и Монреаля, а также столицы страны — Оттавы.

5

Колледж Сент-Клер (основан в 1958 г.) прикладных искусств и технологий, расположен на юго-западе провинции Онтарио в городах Эссекса и Чатем-Кента.

6

Гранд-Мараис — город в округе Кук, штат Миннесота, США.

7

Полиспаст (означает — натягиваемый многими верёвками или канатами), грузоподъёмное устройство, состоящее из собранных в подвижную и неподвижную обоймы, последовательно огибаемых или, и предназначенное для выигрыша в силе (силовой полиспаст) или в скорости (скоростной полиспаст).

8

Экскалибур (Excálibur) — легендарный меч, которому часто приписывают мистические и волшебные свойства. Иногда Экскалибур — меч короля Артура отождествляют с мечом в камне, но в большинстве текстов они являются разными мечами.

9

Саскатун (Saskatoon) — крупнейший город канадской провинции Саскачеван. Город был основан в в центральной части современного Саскачевана на высоте около 480 м.

10

«Пэкман» (Pac-Man) — легендарно популярная видеоигра для игрового автомата, впервые появившаяся в 1980 г. Цель игрока — съесть все точки в лабиринте, избегая быть съеденным. В лабиринте 256 уровней, последний из которых нельзя пройти из-за технической ошибки. — Прим. верстальщика.

11

Шутер от первого лица (first person shooter, FPS) — жанр видеоигр, в котором игровой процесс основывается на сражениях с использованием огнестрельного и метательного оружия с видом от первого лица: игрок воспринимает происходящее глазами главного героя. Важной характерной особенностью шутеров от первого лица является наличие многопользовательского режима.

12

Cinnabon (произносится «Синнабон») — это всемирно известная сеть кафе-пекарен, где основным блюдом являются булочки с сливочным сыром. Она имеет более 1100 кафе-пекарен по всему миру. Представлена в более 60 странах.

13

Xbox — игровая приставка, разработанная и производившаяся компанией Microsoft. Это первое самостоятельное выступление компании Microsoft на рынке игровых приставок после совместного с компанией проекта по разработке версии для игровой приставки.

14

Герб и эмблема США.

15

Netflix — компания, поставщик технологий для работы с потоковым видео. Основана в 1997 г. Изначально развивала прокат фильмов на дисках, но затем сосредоточилась на потоковом вещании через собственный онлайн-сервис. В настоящий момент не только производит, но и закупает сторонние сериалы и телепродукты для своего вещания и создала серьезную конкуренцию эфирному ТВ. — Прим. верстальщика.

16

«Клиника» (Scrubs) — популярный американский драматический сериал, посвящённый работе и жизни молодых.

17

Декофеинизирование — процесс удаления из зерен, бобов, листьев и других веществ. Некоторые напитки, не содержащие кофеина, иногда называют декофеинизированными (decaffeinated), некоторые — некофеинизированными (uncaffeinated) — то есть изготовленными без добавления кофеина. Несмотря на удаление кофеина, многие декофеинизированные напитки содержат около 1–2 % от исходного количества кофеина.

18

Марля (Gauze) — тонкий хлопчатобумажный материал, используемый для приготовления повязок и тампонов (обычно применяется в несколько слоев). В английском языке используется термин «gauze wrap», а в медицине России нет марлевого обертывания в лечении ожоговых больных.

19

Cheddar cheese — сорт сыра.

20

Голландский металлургический завод — название фабрики, находится в г. Дулут, штат Миннесота.

21

Перкоцет — лекарственный препарат, обезболивающее.

22

Дендрит (от δένδρον — «дерево») — дихотомически ветвящийся отросток нервной клетки, воспринимающий сигналы от других нейронов, рецепторных клеток или непосредственно от внешних раздражителей.

23

Формайка представляет собой материал, который изготавливается из ламинированных листов пластика. Она применялась как практичное покрытие и укрепилась в обиходе в 1950-60-е годы. Формайка характеризуется такими свойствами, как долговечность и простота в очистке.

24

Саамский бубен — обязательная принадлежность шаманов, помогавшая им входить в транс и общаться с миром духов.

25

Камертон — это прибор из U-образно изогнутого металлического стержня (или пластины) со свободно колеблющимися концами, издающий после удара по нему определенной частоты; применяется для исследования звука.

26

Фимиам (θυμίαμα, от θυμιάω — жгу, курю) — ароматическая смола; вещества, сжигаемые при богослужении.

27

C-4 (Composition C-4) — распространённая в США разновидность взрывчатки военного назначения. В русском языке название обычно используется в формах си-четыре и си-фор.

28

Инфекцио́нный мононуклео́з (mononucleosis infectiosa, боле́знь Фила́това, анги́на моноцита́рная, лимфобласто́з доброка́чественный) — острое вирусное заболевание, которое характеризуется лихорадкой, поражением зева, лимфатических узлов, печени, селезенки и своеобразными изменениями.

29

Один из главных персонажей «Звёздных войн».

30

Staind — альтернатив-метал-рок-группа из города Спрингфилд, штат Массачусетс.

31

«Фортин Таймс» (Fortean Times) — это британский ежемесячный журнал, посвященный аномальным явлениям и популяризированный Чарльзом Фортом. По состоянию на декабрь 2012 года, его тираж составил более 16 тысяч экземпляров в месяц.

32

Чудовище, якобы обитающее в шотландском озере Лох-Несс.

33

Джо Хилл (Joe Hill; Джозеф Хилстром, настоящее имя Йоэль Эмануэль Хеглунд) — американский поэт шведского происхождения, рабочий, борец за права трудящихся, революционер, активист профсоюза.

34

Гортанная смычка, твёрдый приступ — глухой гортанный взрывной согласный звук, используемый во многих языках и получаемый смыканием, которые затем под напором воздуха резко размыкаются со взрывным звуком.

35

«Данди по прозвищу „Крокодил“» (Crocodile Dundee, «Крокодил Данди») — режиссёра Питера Файмана. Премия «Золотой глобус» за исполнение лучшей мужской роли.

36

Welcome Wagon. Как только появляется новый дом, от имени всех местных лавок и контор приезжает к новоселам с кучей всякой ерунды: мелкие подарки вроде зажигалки или штопора, купоны на скидки, рекламки и брошюрки. Традиция эта возникла во времена первых поселенцев, когда обжившиеся иммигранты встречали вновь прибывших корзинкой с едой и предметами первой необходимости, чтобы помочь им обосноваться на новом месте. Теперь, конечно, цель другая — прорекламировать здешние бизнесы, чтобы люди пользовались ими почаще, а не ездили за каждой мелочью в Галифакс.

37

Beedak (с гаэльского) переводится как клинок, кинжал. Dubh (с гаэльского) означает «черный», а Dube — косяк, тот, кто курит марихуану. Здесь имеется в виду неправильное произношение слова под влиянием акцента.

38

«Повесть о двух городах» (A Tale of Two Cities) — изданный в 1859 году роман Ч. Диккенса о временах Великой французской революции.

39

«Лондонский глаз» — колесо обозрения, установленное на берегу Темзы в Лондоне в 2000 г. Крупнейшее в Европе и одно из самых высоких в мире. С высоты 135 м открывается вид на все, исторические и современные, части Лондона. — Прим. верстальщика.

40

Джейн Грей (Jane Grey) — внучатая племянница короля Генриха VIII. После смерти последнего мужского представителя династии Тюдоров, была провозглашена королевой в обход дочерей Генриха VIII. Через девять дней низложена, заключена в Тауэр и через семь месяцев казнена по обвинению в узурпации власти. — Прим. верстальщика.

41

Гай Фокс (Guy Fawkes) — английский дворянин, родился в Йорке, самый знаменитый участник Порохового заговора против английского и шотландского короля Иакова I в 1605 г. В память этого предотвращенного взрыва 5 ноября празднуется т. наз. Ночь Гая Фокса. Фокс и его сообщники были приговорены к смерти через ряд пыток, однако во время казни, состоявшейся 31 января, Фоксу удалось спрыгнуть с эшафота с накинутой петлей и сломать себе шею, таким образом, избежав следующих этапов мучительной казни.

42

Белая башня — центральная башня лондонского Тауэра. Построена Вильгельмом Завоевателем.

43

«Головокружение» или «Вертиго» — один из классических фильмов А. Хичкока. Его жанр можно определить как триллер с элементами детектива.

44

Реквизитом часто называют как подлинные, так и предметы, однако термин реквизит корректно употреблять только по отношению к подлинным вещам, а не к искусственным.

45

Три карты Монте является примером классической игры «заговора», в которой подставленное лицо претендует на сговор, чтобы обмануть дилера, пока последний делает заговор против подставленного лица.

46

«Саблезубый» (Sabretooth) — американский фильм ужасов о клонированном доисторическом хищнике. Впервые был показан на кабельном телеканале в 2002 г.

47

Фактоид (factoid — «принимающий вид») — недостоверное или ложное утверждение (непроверенное, неверное или сфабрикованное), которое облекается в форму достоверного и выдаётся за достоверное.

48

Пасторальный — обладающий чертами пасторали; умиротворённый, тихий.

49

Лондонский железнодорожный вокзал, построенный в середине XIX века, один из крупнейших железнодорожных узлов Европы. — Прим. верстальщика.

50

Макиавелли — итальянский философ, автор книги «Государь», в которой речь шла об управлении государством. По его мнению, государь может пренебрегать нормами морали.

51

Озеро Верхнее (Lake Superior) — озеро на границе США и Канады, самое крупное и глубокое в системе Великих озер.

52

Шамбре — тонкая и плотная хлопчатобумажная ткань, изготовленная по типу сукна.

53

НГИ (REI); пламя и горячие газы; жара, возникающего при пожаре. За обозначениями R, REI, RE, ЕI и Е далее указывают время противостояния пожару в минутах: 15, 30, 45, 60, 120, 180 и 240.

54

Бухарник (Hólcus) — род цветковых растений семейства злаковых.

55

Аспен — город в штате Колорадо, известен самым дорогим горнолыжным курортом, но, по мнению многих профессионалов, горы Аспена в основном скалистые, поэтому не пользуется популярностью среди приезжих.

56

Biodag (произносится Beedak) — с гаэльского переводится как дирк, стилет, кинжал. Являлся охотничьим кинжалом и опасным в ближнем бою колющим оружием. В 16–18 вв. входил в комплекс традиционного вооружения шотландских горцев. Рукоятки современных дирков традиционно вырезаны из дерева темного цвета — морёного дуба или чёрного дерева.

57

Doo — шотландский сленг, переводится как Пиджон (человек, поклоняющийся кому-то или чему-то. Пиджоны в основном дружат только с людьми, проверенными временем, т. е. которых знают всю жизнь).

58

Поедать стекло — вид заболевания, носящий название гиалофагии (форма извращенного аппетита).

59

Абаддон на иврите означает место уничтожения, либо просто переводится как «уничтожение».

60

Ахерон — река в подземном царстве. Считалось, что в Ахерон впадают две реки подземного царства — Пирифлегетон (Флегетон) и Кокит (Коцит).

61

Аид — царство мертвых, вход в которое, согласно другим источникам, находится где-то «на крайнем западе, за рекой Океан, омывающей землю».

62

«Улика» (Cluedo или Clue в американской версии) — настольная игра детективного жанра, впервые выпущенная в 1948 г. Целью этой игры является с помощью дедукции выяснить ответы на три вопроса: кто, где и чем убил хозяина особняка Доктора Блэка (в североамериканской версии — мистер Бодди).

63

Маринет — Сухие Руки — самый опасный, жестокий и непредсказуемый бог вуду. Она — само воплощение зла. Повелевает оборотнями. Является одной из самых великих волшебниц. И которую чтили, потому что боялись.

64

Стамеска (от Stemmeisen) — плотничий или столярный ручной режущий инструмент. Используется для выборки небольших углублений в древесине, зачистки пазов, снятия фасок.

65

Элмер Фадд, или Умник — вымышленный мультипликационный герой, один из самых известных персонажей мультсериала Looney Tunes, заклятый враг кролика Багза Банни.

66

Область контакта нервных клеток между собой или с иннервируемыми ими тканями.

Content

Кендари Блэйк
Девушка из кошмаров

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Примечания