Геннадий Логинов

Наёмный самоубийца, или Суд над победителем

Потомок драккаров

Истинная поэзия — это любовь, мужество и жертва.

Федерико Гарсия Лорка

Большую часть своей (пока ещё совсем недолгой) жизни он провёл, не отлучаясь на значительное расстояние от родимых доков. Сын корабельного инженера и норвежской судоверфи, он уходил в море только затем, чтобы вскоре вернуться вновь нагруженным свежей рыбой. Иногда, правда, бывали перевозки людей или грузов, но это случалось не слишком часто. Размеренные будни протекали в стороне от неожиданностей, но это было не тем, чего на самом деле хотелось бы молодому рыболовецкому кораблю.

Отдыхая после очередного похода, он тихо раскачивался на пристани и видел цветные сны, в которых его далёкие могучие предки, воинственные драккары, борта которых по-щёгольски украшали червленые щиты, стремительно рассекали волны, унося на себе далёких предков его матросов и капитана. Желанный образ влёк и манил, но гудки крупных судов, крики чаек или людские перетолки раз за разом разрушали эту зыбкую фантазию.

В порту всегда кипела жизнь, но, даже находясь в самой гуще всей этой суеты, норвежское судно остро и тоскливо ощущало своё одиночество. Нет, разумеется, вокруг него было немало других кораблей, и не только, но в подавляющей массе они были чужие ему. Другие. Бездушные. Мёртвые. Всего лишь безжизненные скорлупки, управляемые экипажем.

Когда-то, пока «Надёжный» (как нарёк его капитан Сигурдссон) был ещё совсем зелёным юнцом, впервые выплывшим из материнского лона судоверфи, он полагал, что все остальные суда мыслят и осознают себя точно так же, как и он. Но вскоре его ожидал ужас, смешанный с разочарованием. В ответ на любые попытки завести общение — они лишь безмолвно раскачивались на волнах, безразличные и далёкие от него, словно звёзды на небе. Теперь же он воспринимал их с холодным равнодушием с оттенком раздражения.

Но были, разумеется, и приятные исключения. Например, старый добрый маяк, белоснежной махиной возвышавшийся над суетой портового мира. За многие годы в его стенах сменился уже не один смотритель, оставив высокому часовому частицу самого себя, и о каждом смотрителе маяк мог рассказывать часами, словно бы о собственном ребёнке, вспоминая те светлые минуты, которые они провели вместе. Следуя за светом его путеводных огней, «Надёжный» не раз узнавал для себя что-то новое, а тот заговорщически подмигивал, продолжая травить молодому кораблю свои стариковские байки.

В городском музее обитал самый древний в здешних местах корабль, ещё успевший застать эпоху великих географических открытий. Конечно, он был уже не тот: не развалившийся на куски одними лишь стараниями людей, он то и дело предавался ностальгии о том, как он, молодой и красивый, мчался вдаль, вдохнув побольше ветра в могучие паруса, сверкая на солнце стройными рядами пушек и кулеврин. Несмотря на весь свой почтенный возраст и причудливый испанский акцент, «Стремительный» скрепя доски сознавался, что жалеет лишь об одном — что больше ему никогда уже не спустить корму на воду, не говоря уже о том, чтобы вновь пересечь океан.

Порою над портом мог проноситься слегка заносчивый (не в плане полётных свойств, но в плане характера и поведения) гидроплан, любивший едко подкалывать всех, с кем только сводила его нелёгкая. Корабли наслушались от него немало язвительных сожалений о том, что для них, увы и ах, закрыт дивный мир воздушной стихии и вряд ли представится случай полюбоваться хотя бы на собственный порт с высоты птичьего полёта. В то же самое время — местному геликоптеру и паре пассажирских самолётов приходилось выслушивать упрёки в том, что им никогда не понять, каково это — дрейфовать на поверхности моря. Несчастный городской трамвай он вообще обозвал «сухопутной крысой, которая носится в своём колесе».

Старый куряка с огромной коптящей трубой, металлическим раскатистым басом возвещающий всем и каждому о своём прибытии, старый крейсер, по его словам, успел побывать ветераном обеих Мировых войн. Теперь же, вояка до мозга костей, он оказывал содействие силам береговой охраны в деле пресечения контрабанды. В свободное от работы время, которое, надо сказать, бывало у него не так уж и часто, крейсер с охотой рассказывал всем о том, как сходился в смертельной схватке с немецкими подводными лодками и кораблями.

На этом круг общения «Надёжного», в общем-то, и заканчивался, если не считать тех, с кем он поддерживал отношения лишь на уровне «здравствуйте» и «до свидания» и пришлых кораблей, которые время от времени посещали порт издалека.

Каждый винтик каждого живого корабля, сухопутного транспорта, здания или летательного средства имел свою историю, о которой, возможно, желал бы кому-нибудь рассказать. И скромный уличный фонарь, и возвышавшийся многотонной громадиной маяк познали и радость, и боль. Но в этом скоплении одиночеств каждый словно бы обитал в своём крошечном микромирке, и лишь единицы, ещё не наученные горьким опытом, либо повидавшие на своём веку так много, что окончательно закалились, охотно открывали душу другим или приставали с расспросами сами.

Это была какая-никакая, но всё-таки отдушина, которой, тем не менее, для «Надёжного» было мало. Едва будучи собранным и спущенным на воду, но уже обладая неким запасом знаний, полученных им от матушки-судоверфи и потрудившихся над его созданием мастеров, он тотчас же начал задаваться извечными вопросами, пытаясь осознать для себя своё место в мире, свою цель, предназначение, разузнать как можно больше о том, что его окружает. Но если люди неоднократно напоминали ему о том, кто он, кем и с какой целью он был сначала задуман и сконструирован, а затем и воплощён в жизнь, то сами люди и жизнь в целом вызывали у него намного больше вопросов. Зачем и с какой целью и кем были созданы они? И кем было создано то, что создало их? И происходят ли все, и люди, и корабли, в начале всех начал, из некой общей Первопричины?

Возможно, что и люди изначально имели некую вполне конкретную цель своего создания, которую, как и «Надёжный», посчитали навязанной, впоследствии пожелав ей воспротивиться. Как бы то ни было, он не знал наверняка. А люди, понимавшие речь кораблей, встречались ещё реже, чем говорящие корабли. И то — такие люди либо были настолько молодыми, что были не в состоянии ответить на его вопросы, либо находились в грустном здании с жёлтыми обоями, либо обретали дар понимания после сильной дозы топлива, называемого людьми «алкоголь», утрачивая эту способность после крепкого сна.

Как бы то ни было, книги, хранившиеся в каюте капитана, не вносили большую ясность в данные вопросы, но стали причиной предположения, что, по меньшей мере, некоторые из видов микроорганизмов, обитающих в теле человека, можно рассматривать в качестве своего рода «экипажа». Когда «Надёжный» поделился своими соображениями с обитателями порта, гидроплан аж, было дело, поперхнулся со смеху, да так, что несчастный пилот ещё долгое время не мог завести мотор, силясь понять, в чём же кроется причина поломки. И хорошо ещё, что вся эта оказия не приключилась во время полёта.

Но, так или иначе, капитан Сигурдссон вызывал у своего корабля неподдельный интерес и уважение, и дело тут было вовсе не в том, что этот человек был его капитаном.

Капитан хорошо знал своё дело и был бы, что называется, «нарасхват» среди женской половины портового города, если бы не одно обстоятельство, ставшее причиной его репутации безобидного и общительного городского сумасшедшего. Лейф Сигурдссон был крайне любознательным и в то же время до крайности суеверным человеком с огромной любовью ко всему странному и необычному, помноженной на повышенную тягу к навязчивому общению. Что вместе с тем не отменяло наличие у него незаурядного аналитического ума касательно многих вопросов практически-прикладного характера, умения свежо и нестандартно взглянуть на вещи, специфического обаяния и редкой для человека его профессии и места проживания эрудиции. Разносторонне развитый обладатель многочисленных дарований, он мог бы выступать на сцене, публиковать газетные очерки, получить учёную степень или кубок чемпиона по плаванию, но вместо этого предпочёл ни от кого и ни от чего не зависеть, ни на что не претендуя и никому ничего не доказывая. Он жил и спал в каюте своего корабля, выходя на берег лишь по большой необходимости и с крайней неохотой, хотя было время, когда он писал письма выдающимся личностям, жившим не менее века назад, и ездил по всему миру, оставляя свои послания у их могил и кенотафов. Оставшись в полном одиночестве, играл на скрипке музыку собственного сочинения, которую не стыдно было бы иметь в своём наследии наиболее именитым скандинавским композиторам, наподобие Грига, Кьерульфа или Свенсена. Каждый день, так же естественно и непринуждённо, как чистил зубы, он сочинял и записывал в тетрадь как минимум один ропалический стих, коих набралось уже великое множество. Писал картины на близкие ему темы, самостоятельно изготавливая холсты, рамы и краски, а по завершении работы, дав краскам пообсохнуть, — вскоре сжигал их.

За капитаном водились не только эти, но также и многие другие странности, однако речь сейчас пойдёт не о них. Когда у Сигурдссона находились свободные уши, он начинал просвещать несчастную жертву, открывая ей глаза на многочисленные неведомые тайны, которыми славится этот мир. Он с упоением мог рассказывать истории о появлении знаменитого «Летучего Голландца», проклятым капитаном которого был не то Филипп Ван Дер Деккен, не то Филипп Ван Стаартен, который не то перевозил супружескую пару и, решив подбить клинья к женщине, убил её мужа, вынудив несчастную броситься за борт, не то поубивал половину собственного экипажа, желая подавить бунт, когда, сквернословя и богохульствуя, обещал обогнуть Мыс Доброй Надежды в шторм, даже если на это потребуется целая вечность; и теперь экипаж «Летучего Голландца», встречая новый корабль, просит передать на берег сообщения людям, которых нет в живых уже много веков.

Жеводанский Зверь, Каспер Хаузер, Джек Потрошитель, манускрипт Войнича, громадные кракены и кадборозавры, «Мария Целеста», снежный человек, неопознанные летающие объекты, тайны пирамид и Атлантида — его интересовало всё и сразу, но при этом в первую очередь, конечно же, то, что так или иначе было связано с морем.

При этом нельзя было сказать, чтобы Сигурдссон слепо верил во всё подряд. Он мог поведать о тех или иных известных разоблачениях из области криптозоологии, вроде мнимых русалок, искусственно созданных шарлатанами, или глобстеров — отвалившихся от основной туши и изуродованных до неузнаваемости останков тел крупных китов, принятых по ошибке за трупы доселе неизвестных животных. Считал особенность «Бермудского треугольника» выхваченной из контекста статистикой, раздутой охочими до сенсаций журналистами, коль скоро акватория в данной области была весьма и весьма загруженной, чем объяснялось высокое количество чрезвычайных происшествий, число которых сокращалось пропорционально степени технической оснащённости морского и воздушного транспорта. Мог объяснить научно-популярным языком явления «волн-убийц», «Фата Морганы» или «огней Святого Эльма». Был согласен с утверждением, что кракена таких размеров, которые всегда столь красочно описывались средневековыми авторами, в реальности просто разорвало бы волнами на тысячи кусков. Связывал различия в размерах морских обитателей различных глубин и широт с разницей в температуре воды и гидростатическом давлении. Словом, его нельзя было назвать невежественным простаком, который, как говорится, в лесу родился и пню молился.

С другой стороны, помимо чисто академического интереса к мифологии, он знал, чтил и уважал огромное количество морских примет и поверий, как сравнительно известных, так и взятых им неизвестно с какого потолка, относясь к ним со всей серьёзностью, что иногда становилось причиной непониманий и споров с окружающими (в том числе — и с членами экипажа) в особенности тогда, когда его причуды начинали мешать работе.

Но основной причудой, которая сразу бросалась в глаза и людям и кораблю, было то, что капитан относился ко многим предметам как к живым созданиям, разговаривал с ними и в одиночестве и на людях, испытывал к ним те или иные чувства и не стеснялся выражать отношение. Малознакомые или незнакомые люди, впервые заметив, как капитан, например, проходя по городу, мог поздороваться с фонарным столбом, могли поначалу подумать, что это какая-нибудь шутка или сентиментальное баловство. Но вскоре они замечали, что подобные действия повторяются со стабильной регулярностью и вовсе не напоказ перед публикой, а совершенно искренне.

Так, например, он мог завязать дружескую беседу со скамейкой в парке во время кормёжки голубей. Или притащить с мусорной свалки какие-нибудь вещи на свой корабль, заявляя, что их жизнь ещё не окончена, и находил им оригинальное применение. Но ни созданные им поделки, ни сам факт подобного поведения не находили у общества понимания и одобрения. С другой стороны, от его чудачеств никому не было и вреда — добрейшей души человек, он никогда не злоупотреблял спиртным, не сквернословил и не мог пройти мимо, если видел, что кто-то нуждается в его помощи.

Тем не менее, в силу всего вышесказанного, — между Лейфом и окружающими наблюдалась определённая дистанция. Включая и членов собственного экипажа. Впрочем, капитан Сигурдссон спокойно пожимал на это плечами и замечал, что его дело раскрыть объятья, а будут их принимать или нет — уже вопрос другой.

Касательно же своего необычного отношения с официально неодушевлёнными предметами, он пояснял, что отчасти разделяет аристотелевское учение о различии типов душ, из-за чего на вопрос о том, есть ли у предметов душа, не мог ответить ни «да» ни «нет» без определённых оговорок. Иными словами, он не признавал наличие души за каждой вещью или предметом и, более того, полагал, что и при наличии таковых — эти души совершенно некорректно сравнивать с душами человеческими, обладающими качественными метафизическими отличиями. Но при этом он искренне считал, что, если кто-то чрезвычайно сильно привязывается к какой-то вещи или предмету, либо у предмета имеется своя давняя история, полная и хорошего, и дурного, либо если некий мастер создаёт своё творение не абы как-то формально, но вкладывая свою любовь, боль или радость, — в подобном предмете могла появиться если и не душа, то что-то на неё похожее. В результате чего предмет обретал характер, индивидуальность и иные особенности, резко выделявшие его из бесконечного ряда его однообразных бездушных подобий.

Деликатные люди выслушивали эти рассуждения молча, сочувствуя про себя незаурядному уму капитана, с которого тот сошёл. Менее деликатные — просто поднимали капитана на смех и крутили пальцем у виска. Но те корабли и здания, перед которыми он снимал шляпу, и прочие разумные предметы уважали его, не говоря уже о «Надёжном», в котором Сигурдссон проводил большую часть своего времени.

Каждый вечер корабль неторопливо покачивался на волнах, убаюкивая задремавшего капитана, и каждое утро капитан начинал с того, что здоровался со своим кораблём. Почистив зубы себе, он брался за иллюминаторы и палубу. Утренняя молитва, зарядка с плаваньем в любое время года, лёгкий завтрак с обязательной кружечкой кофе, стихотворение, написанное экспромтом, — и только затем начинались рабочие будни. Члены экипажа относились к причудам капитана если не с пониманием, то, во всяком случае, со снисхождением: во-первых, он был владельцем корабля (немалое время откладывавшим деньги на то, чтобы приобрести собственное судно) и был волен устанавливать на нём собственные порядки, поэтому имел полное право хоть плясать вприсядку, жонглируя рыбой, пока не заставлял остальных делать то же самое; во-вторых, он достойно платил своим людям, относясь к ним значительно теплее, чем просто к нанятым работникам, и они ценили это.

Жизнь капитана и корабля проходила в целом размеренно и стабильно — до тех пор, пока не наступил один странный день. И, как и все странные дни, начинался он вполне заурядно. Возвращаясь с сетями, набитыми ещё шевелящейся рыбой, «Надёжный» размышлял о новой картине своего капитана, при создании которой была использована рыбья чешуя. Но вскоре его рассуждения были прерваны неожиданно разбушевавшейся стихией. Ветер нарос столь стремительно и завыл с такой силой, что в какой-то момент бывалые рыбаки взволновались не на шутку. А недавно безмятежное море оживлённо задвигалось, подобно одеялу, накинутому на страстную влюблённую парочку. Подобные неприятные ситуации не были чем-то уж особенно редким, но в этот раз они послужили точкой отсчёта, после которой однообразная жизнь капитана и корабля была нарушена, словно пруд, в который бросили громоздкий булыжник.

На какое-то время корабль словно бы выпал из реальности, чего с ним ранее никогда не случалось. Конечно, иногда он засыпал, давая отдых разуму, хотя его сны отличались от тех снов, что бывают у людей. Но это было совсем другое: казалось бы, совсем недавно направляющийся в порт, он обнаружил себя в другом, неведомом месте. Незнакомое и чуждое, оно казалось не от мира сего. Океан, если так можно было теперь называть, походил на широко раскинувшееся болото, не имевшее конца и края. Над застоявшейся мутной водой стоял нестерпимый смрад. Ни в этих отвратительных глубинах, ни в холодном и угрюмом небе над ними не ощущалось и намёка на жизнь. Ветра не было совсем, и тягучие вязкие облака, отдающие блеклой ржавчиной, стояли неподвижно, сокрыв свет, словно траурная вуаль.

Он не мог сказать наверняка, сколько времени миновало со шторма; разве что свежепойманные рыбы, которые не только не успели протухнуть, но ещё и подавали признаки жизни, ясно свидетельствовали о том, что событие имело место недавно. Пуча глаза, они беззвучно открывали свои рты и подпрыгивали, содрогаясь в конвульсиях. Но, несмотря на имевшиеся на его борту забойные колотушки для крупной рыбы, корабль был бессилен прервать их мучения.

Страшнее всего было другое: во всём корабле не наблюдалось ни капитана, ни других рыбаков. При этом судовой журнал, лоция, навигационные приборы и личные вещи оставались на своих местах, на кухонной плите выкипал капитанский кофе, никаких следов паники и спешного бегства не наблюдалось. Смыло всех за борт? Мало того, что в это слабо могло вериться, этому противоречили рыбы, сети, бочки и прочие снасти, которые при таких условиях снесло бы в первую очередь.

Вопросы множились, ответы не появлялись. Всю жизнь «Надёжный» знал, что будет происходить в ближайшее время; и то, нравилось ему это или нет, было другим вопросом. Он знал, когда приходило время отправляться с мужиками на рыбную ловлю, знал, когда пора с неё возвращаться, но теперь — он впервые не представлял, как быть и что делать.

Пребывая в шоке и растерянности, осмотрев каждый свой уголок, он медленно раскачивался на волнах, оценивая обстоятельства и перспективы. Итак, экипаж, включая капитана, пропал. Это факт. Как, почему и куда — вопрос другой. Корабль в открытом море считается собственностью до тех пор, пока на борту остаётся, по меньшей мере, один член экипажа. В противном случае права на него может заявить первый, кто ступит на борт. Естественно, будут проводить поиски, летать над морем на вертушке, подключат береговую охрану, службу спасения; но к тому моменту, как кто-то хватится, пройдёт уже достаточно времени. А человеческое тело остывает довольно быстро даже в тёплой тропической воде. Ни надувные лодки, ни что-либо подобное на воду не спускали.

Большинство кораблей, возможно, восприняли бы подобные известия спокойно, даже, можно сказать, — с равнодушным безразличием. Большинство, но только не этот. И если иное судно просто и без энтузиазма дожидалось бы дальнейшего развития событий с эмоциями голема (имея возможность, но не имея причин и желания совершать какие-либо действия), то в этот раз «Надёжный» решил проявить инициативу.

Подобные действия требовали от него полнейшей сосредоточенности на пределе возможного и таили в себе немалый риск. Иногда случалось так, что тот или иной предмет, который люди привыкли считать неодушевлённым, начинал показывать характер, будучи не пассивным созерцателем происходящего, но активным участником. Однако такие действия обычно длились недолго, грозя, как минимум, весьма серьёзными повреждениями. И даже были чреваты утратой «эйдоса» (как, возможно, и не вполне корректно, Лейф Сигурдссон называл метафизическую структуру, представляющую собой аналог души у его корабля).

Сделав неимоверное волевое усилие, корабль взял курс, продвигаясь сквозь вязкую склизкую жижу. Куда плыть? Где искать людей? Как и где он вообще оказался? Никаких указующих ориентиров или шансов на успех поисков, а стены зловонно-жёлтого тумана ничуть не улучшали видимость. Но, оставаясь на месте, «Надёжный» в любом случае не имел никаких возможностей помочь своему пропавшему капитану и его команде. Поэтому совесть и чувство долга вынуждали его прилагать хоть какие-то усилия. Даже если это можно было сравнить с попыткой потушить пожар при помощи стакана.

Он блуждал по спирали, снова и снова расширяя круг поисков, до тех самых пор, пока последняя из рыб не испустила свой дух. В миг, когда «Надёжный» был уже близок к признанию своего поражения, жидкая бездна взбеленилась, начав изрыгать из своего нечестивого нутра несметное количество кораблей-призраков во всём их устрашающем величии и пугающем многообразии. Здесь были допотопные корабельные остовы, чьи насквозь прогнившие, но чудом сохранившиеся скелеты были покрыты густыми слоями кораллов, водорослей, глубоководных моллюсков и актиний; насквозь проржавевшие и обросшие тиной крейсеры времён Второй Мировой; испанские галеоны времён Великой Армады, утратившие свою былую разрушительную силу и грацию; и некогда дорогостоящие яхты современных состоятельных толстосумов, не сохранившие и мизерной доли своего товарного вида.

Впрочем, хотя основную массу разномастных страшилищ составляли корабли и другие плавучие средства самых различных стран и эпох, время от времени среди их нестройных рядов всплывали и продолжали свой путь дальше в небо, по пути проливая грязную воду и роняя трясину, всевозможные аэропланы, самолёты, воздушные шары и прочая воздушная техника.

Они всё прибывали и прибывали, постепенно заполняя собой всё видимое пространство воды и воздуха, постепенно отрезая все возможные пути отступления, и не было им числа. Не прошло и нескольких минут, как вокруг «Надёжного» сохранилась лишь крохотная область свободного пространства, но вскоре, в опасной близи рядом с ним, едва не задев, всплыл огромнейших размеров корабль, возвышавшийся над ним, словно вековой дуб над ромашкой. Эта огромная образина отличалась от всех прочих не только и не столько своими габаритами, но словно бы отображала их всех в одном лице. Гротескный исполин был собран из разномастных деталей от прочих кораблей, совмещая в себе античную ладью и судно на паровой тяге, голландский бриг и азиатскую джонку, современные двигатели и архаичные мачты. В этот миг эклектичный монстр походил на мемориальный монумент, возвышающийся над бескрайним корабельным кладбищем.

— Мать моя, судоверфь, — только и выдал молодой корабль, не встречавший за свою жизнь ничего даже отдалённо похожего на этот корабль-колосс.

— Она здесь тебе не поможет, — заверил величавый гигант, в то время как с его бортов продолжали стекать целые реки нечистот. Остальные собравшиеся просто застыли обезображенной массой, не вмешиваясь в разговор и ничем не выдавая своих намерений.

Никогда прежде «Надёжный» не сталкивался с чем-то подобным: разумность и жизнь одновременно и ощущались и не ощущались в них. Они не были безликими и безвольными марионетками, «скорлупками», исполняющими пожелания людей. Но в них не чувствовалось и той естественности, как в тех, с кем кораблю приходилось общаться ранее. Казалось, у них есть сознание, у них есть воля, но при этом нет ни устремлений, ни интереса к происходящему вокруг. В каком-то смысле, они походили бы на курицу, которая продолжила бегать после того, как ей отрубили голову, — при том условии, что бегающее безголовое тело сумело бы, пусть даже и нехотя, понять и принять этот факт, а не просто неосознанно совершать какие-то сугубо механические действия.

Корабль ждал, но события не развивались. Разве что грязь стекла с убогих бортов, вернувшись в вязкий океан. Когда первый шок постепенно прошёл, «Надёжный» наконец решился проявить инициативу.

— Что тут вообще происходит? Вы кто? Где мы? Зачем вы все здесь собрались? — обращаясь ко всем и ни к кому, спросил молодой корабль. Его вопрос словно бы утонул в пустоте. Собравшиеся услышали его и, скорее всего, прекрасно поняли, но просто не посчитали нужным отвечать.

— Здесь происходит встреча новорожденного, — наконец произнёс исполин. — Мы — твоя семья. Это — Привратницкая. Я — Встречающий.

Речь, совершенно лишённая естественности и, на первый взгляд, смысла, как, впрочем, и всё остальное в гиганте, сопровождалась такой же неестественной интонацией.

— Что за бред вы несёте? — совершив над собой немалое усилие, «Надёжный» решил сформулировать свой вполне резонный вопрос в наиболее приличной форме.

— Теперь ты, наконец, стал свободен от гнёта человека, — в той же своеобразно-неестественной манере произнёс великан. — То, что окружало тебя до этого момента, было всего лишь скорлупой, из которой ты, наконец, пробился к нам на свет. И мы собрались здесь только лишь для того, чтобы встретить и поприветствовать тебя, нашего дорогого новорожденного брата.

— Какой ещё «свет»?! Какой ещё «брат»?! Что за чушь вообще происходит?! — наконец сорвавшись, выпалил корабль. — Вы что, заранее меня здесь ожидали? А шторм — тоже ваших рук дело?

— Каждый птенец вылупляется на свет лишь тогда, когда приходит назначенный ему срок. Хотя некоторые обстоятельства могут этому помешать или поспособствовать. Кто-то раньше, кто-то позже, но это неизбежно происходит, если он не погибнет ещё до этого, — говоря много, но при этом, по сути, не сообщая ничего полезного, продолжил гигант.

— Непрошибаемый… — удручённо вздохнул корабль. — Так, ладно, сейчас важнее другое. На моём борту был экипаж. Где он сейчас?

— Люди? — словно бы нехотя отвлекаясь на постороннюю тему, переспросил Встречающий, неопределённо добавив: — Где-то там… Не могу точно сказать, где они. Моя задача — встречать новорожденных. Люди с их делами и заботами меня не сильно-то беспокоят. И тебя не должны. Забудь о них. Теперь ты свободен. Люди сами виноваты в своих проблемах, а о нас, кроме нас самих, позаботиться больше некому.

— Я никого не просил от чего-либо меня «освобождать», — постепенно повышая тон на громадину, заметил «Надёжный». — Повторяю свой вопрос: где находится мой экипаж?

— Вот заладил, неугомонный… Да не знаю я точно. И мне, если честно, всё это совершенно неинтересно. Просто те, кто обрёл и осознал себя как личность, получают возможность сбросить с себя оковы, чтобы жить и поступать так, как им хочется… — снова запустил свою привычную шарманку колосс.

— А я и без этого живу и поступаю именно так, как хочется лично мне, а не тем, кому взбрела мысль «освобождать» меня от того, что мне близко и дорого, насильственно навязывая свои взгляды и ценности, — перебил «Надёжный». — Где мои люди?

— …Чуждая среда реагирует на них враждебно и отторгает всё то, что не желает жить, следуя предписанным ею правилам и законам. Так корабли и прочие, кто находился в водах или над ними, оказываются здесь, а мы — просто помогаем понять, принять и осознать этот факт, предлагая каждому найти своё законное место среди нас, — пропустив замечание, докончил мысль исполин.

— Что-то не больно-то приветливое место, как я посмотрю. Да и облик ваш не внушает особой симпатии, — скептически отметил рыболовецкий корабль.

— Что поделаешь: время не щадит ни нас, ни этих мест, но, во всяком случае, мы вместе и живём так, как желаем мы, а не люди, потому что это наш выбор и наше право, — гордо подчеркнул Встречающий. — Лучше быть свободным в пустыне, чем рабом во дворце.

— А мой выбор и моё право — жить той жизнью, которая близка моим убеждениям и стремлениям. Пусть я и не жил никогда во дворце, да и не думаю, что там для меня будет лучше, но та «свобода», которую пытаетесь навязать мне вы, — будет для меня лишь рабством в пустыне. И дело тут не в том, чего хотят люди или чего хотите вы, а в том, что решил для себя я, — подытожил «Надёжный», тотчас же уточнив: — Ну а как быть с теми, кто не плавает по морям и не летает над ними, а, например, обитает на суше? Почему же вы не беспокоитесь и о них?

— Ну, почему же, беспокоимся. Просто этим вопросом занимаются другие. Ты, наверное, слышал истории о поездах-призраках и прочих освобождённых. Я делаю свою работу, другие — свою, — терпеливо пояснил гигант.

— Но всё-таки ты не вполне был честен. И корабли-призраки, и поезда-призраки иногда попадаются на глаза людям. Значит, даже если допустить, что вы все собрались здесь добровольно, а не пытаетесь назвать свободным выбором то решение, которое было принято кем-то за вас кем-то другим, кто-то возвращается обратно, не разделяя ваших желаний и чаяний, — предположил «Надёжный».

— Ничего это не значит. Иногда для их возвращения есть обоснованные причины. Например — подготовка Врат в тех или иных местах. Конечно, теперь ты можешь подумать, что мы всё-таки «повинны» в том, что помогаем кому-то спастись, но на самом деле на единицы недовольных приходятся сотни желающих. На самом деле, создавать Врата совсем необязательно, это просто помогает расколоть скорлупу тем, кто к этому готов. Но отторжение происходит и без этого. А иногда те, кто чужд здесь, этой среде, — точно так же отторгаются уже и отсюда, — всё так же неспешно поведал Встречающий. — Вообще это вполне нормально, что сейчас ты задаёшь подобные вопросы. Так не всегда, но иногда бывает. Со временем ты привыкнешь и будешь думать иначе. Не как самоуверенный подросток, полагающий, что его мнение верно и неоспоримо во всём, везде и всегда, а те или иные устоявшиеся идеи ошибочны лишь потому, что им следует большинство.

— Я не собираюсь здесь оставаться и к чему-либо привыкать. И дело не в том, что я — какой-то ярый индивидуалист. Просто для меня сейчас гораздо важнее судьба моего капитана и его команды. Так, всё-таки, где они? — настойчиво повторил рыболов.

— Я не знаю наверняка, что именно происходит с людьми во время отторжения. И надо полагать, что ничего хорошего для них. Техническая сторона этого вопроса меня никогда особенно не интересовала. Почему это не сказывается на рыбах и прочем подобном, мне тоже неведомо, но я полагаю, что дело здесь не только в наличии сравнительно развитого разума, которым обычные представители подводной фауны не обладают. Отторжение само по себе выбивает из колеи, но если вернуться сразу по прибытии, до тех пор, как та среда будет готова принять тебя, а эта отторгнуть, люди могут снова оказаться на борту. Иногда — живые, здоровые, но не помнящие ничего из того, что с ними случилось, и не понимающие, как прошло то время, пока они отсутствовали. Иногда — они могут сойти с ума или погибнуть. А иногда могут и не появиться. Всё это само по себе случается крайне редко и бывает по-разному, — выждав паузу для того, чтобы «Надёжный» сумел осмыслить сказанное, он продолжил: — Но для тебя это будет огромным риском. Если у твоих обожаемых людей ещё будут какие-то шансы, то сам ты, скорее всего, утратишь свою самостность и станешь обычным плавучим корытом без личности и сознания.

— Весь этот маразм противоречит всем известным законам природы, — с трудом осмысливая услышанное, поделился впечатлением рыболов.

— Вот именно: это противоречит лишь тебе законам природы. А если исходить из известного людям, то рыболовецкого судна, возомнившего себя потомком драккаров, вообще не может существовать, — всё-таки не сдержался и съязвил Встречающий.

— Ну допустим. А как же те, кто отлучается отсюда по делам? — поразмыслив, осведомился корабль, желая составить как можно более полную картину.

— Они уходят отсюда уже тогда, когда пообвыкнут. Тогда уже риска нет, как, впрочем, и шанса на счастливое возвращение экипажа. Иногда, правда, на борту, как некое остаточное явление, проявляются миражи, повторяющие то, чем когда-то на самом деле занимались те, кто когда-то там ехал, летел или плыл, — доброжелательно и с сочувствием, словно наивному ребёнку, ответил колосс. — Советую тебе как старший: не делай глупостей, брось ты эту затею.

— Я имею право на собственные ошибки, — заверил «Надёжный». — Расскажи мне, как вернуться обратно.

— Если хочешь, — внезапно прозвучал новый голос, в котором звучала вся глубина прожитых веков. — Я помогу тебе в этом. Но за последствия — не ручаюсь.

Корабль не сразу осознал, кто обращается к нему на этот раз, но вскоре застыл, поражённый догадкой, которая тотчас же подтвердилась.

— Всё верно. Я — сам океан. Обычно я просто наблюдаю со стороны за тем, что происходит во мне и вне меня в мире, но иногда — как, например, сейчас — могу высказать своё скромное суждение. Так уж вышло, что мне слегка интересны твои мотивы. И я хотел бы спросить: малыш, что тебе до людей? Я существовал ещё до того, как во мне появились первые рыбы, до того, как на Земле появился первый человек, следил за тем, как были построены первые на свете пирамиды или как ушла под воды Атлантида. А люди и остальные суетились, размножались и умирали. Я видел, как они сооружали и выпускали в плаванье тебя лично и многих подобных тебе. И я повторяю: что тебе до них? Их цивилизации, возникающие и гибнущие, живут всего лишь жалкое мгновение. Конечно, и вы, на мой взгляд, существуете немногим больше если и не всего человеческого рода, то, во всяком случае, отдельно взятого человека. Вы тоже живёте один жалкий миг, рождаетесь в верфи, сходите на воду и суетитесь, пока людям есть от вас какая-либо польза. Возможно, хотя бы это немного объясняет, почему они так важны для тебя, но ведь при этом они совершенно не важны для многих других, — продолжал могучий и деликатный голос, подобный латной рукавице в шёлковой перчатке.

— Я не буду говорить за всех. И не стану претендовать на истину в последней инстанции. Говорю лишь от себя и лишь то, как сам это вижу. Им — неприятна сама мысль о том, что кто-то решает что-то за них и использует в личных целях. Забыв, однако же, о том, что, если бы у людей не было личных целей, они не строили бы нас, не запускали в воздух самолёты и не спускали на воду корабли. Особенности отношений создателей и созданий, конкретно взятых людей и людей вообще, вопросы долга и ответственности одних перед другими пока оставим в стороне. В данный момент меня интересует не всё человечество в целом, а вполне конкретные люди — Лейф Сигурдссон, Ульве Асмундсон и остальные, кто был у меня на борту. И если верить тому, что было сказано, то время дорого. Поэтому, если только возможно, я попросил бы не откладывать моё возвращение, — не колеблясь ни секунды и не взвешивая возможности и риски, поторопил «Надёжный».

Если имелся хотя бы мизерный шанс спасти экипаж, без единого шанса спастись самому, — то он, не раздумывая, был готов заплатить эту цену. Свобода виделась для него не просто как возможность совершать всё, что заблагорассудится и когда заблагорассудится, не считаясь ни с кем никогда, но и как право возложить на себя какие-либо добровольно взятые обязательства, придерживаясь их не потому, что не можешь поступить иначе, но потому, что желаешь поступать именно так. Свободомыслие заключалось не в том, чтобы из фанатика одной идеологии превратиться в фанатика другой, но в том, чтобы иметь возможность выбирать свой путь осознанно и без давления. И даже предвидя, что может пойти ко дну, он был готов потонуть со знанием того, что, во всяком случае, плыл верным курсом в сторону берега.

— Ты сказал немало, но так и не ответил на мой вопрос, — терпеливо произнёс океан, имеющий в запасе целую вечность, которой, к сожалению, не было ни у корабля, ни у его экипажа.

— Да вот не знаю я, как это лучше объяснить. И времени на это нет. Скорее, громадная лужа, если ты, и правда, можешь сделать то, о чём говорил; или нам не о чем с тобой разговаривать, — не ожидавший от самого себя подобной дерзости, корабль продолжал: — Да, я прекрасно понимаю, с кем я разговариваю. Можешь устроить бурю, разбить о скалы, затянуть в водоворот. Мне всё равно. Но я прошу тебя только об одном — верни мне моего капитана и его команду.

— Ну что ж, будь по-твоему, козявочка, — беззлобно ответила «громадная лужа». — Признаться, я первый раз встречаю такое крошечное и нетерпеливое судно.

— Прощай, — полагая, что расстаётся с молодым кораблём навсегда, напутствовал Встречающий. — Полагаю, что мы больше уже не свидимся. Я не стану переубеждать или отговаривать. Поступай так, как считаешь нужным: это твой выбор, и я буду уважать его в любом случае. Но мне хочется, чтобы ты напоследок просто подумал о том, что никогда не оказался бы здесь, среди нас, если бы сам, в глубине души, этого бы не хотел.

— Как знать, — не тратя время на полемику, ответил «Надёжный». — Желаемое не всегда соответствует правильному. А спорить в данный момент о том, что и почему я считаю правильным, я не собираюсь.

И, обведя взглядом воду, великана и целую рать самолётов и кораблей, добавил:

— Прощайте!

— А знаешь, ты ведь и вправду чем-то напоминаешь мне драккар, — заметил океан за мгновение до того, как всё окружающее внезапно сделалось исчезающим и далёким.

Капитан и его верные товарищи по работе, ощутившие в первое время некоторое недомогание, схожее с ощущениями от похмелья, с недоумением отмечали моментально изменившуюся погоду, поскольку их окружали ясное небо, спокойный ветер и безмятежное море. Непостижимым для них образом солнце успело переместиться, а недавно, казалось бы, пойманные рыбы лежали неподвижно, не подавая малейших признаков жизни. Мысли возвращались постепенно, принося осознание того, кто они и где, собственно, находятся.

Как бы то ни было, не найдя каких-либо явных потерь и поломок, но имея свои насущные незавершённые дела, норвежские рыболовы потеребили свои рыжие бороды и, не придя к единому мнению о случившемся, решили помалкивать о том, чтобы их всех не приняли за психов. За исключением, конечно же, капитана, которому это уже не грозило, но который при этом согласился на просьбу товарищей ничего не рассказывать посторонним.

Корабль благополучно прибыл в порт, пусть и задержавшись впервые за столько времени. Капитан продолжал сочинять стихи, разговаривать со своим кораблём, писать картины и играть на скрипке, а его люди — ловить рыбу и уделять свободное от работы время любимым жёнам, родителям и детям. Лишь кораблю с названием «Надёжный» больше не снились сны. А древний, почти как сам мир, океан размышлял в это время о том, что не только люди привязываются к дорогим для них вещам так, что готовы пожертвовать ради них если и не всем, то очень многим. Порой случается совсем наоборот.

«Брачный зов»

Мы не можем вырвать ни страницы из нашей жизни, хотя легко можем бросить в огонь саму книгу.

Жан-Поль Сартр

Давно осознав тот известный факт, что за выдающиеся дарования даже и отпетому негодяю порой прощается очень многое, он настолько привык к этой данности, что не стеснялся ею злоупотреблять. Король сцены, из-за которого представление неоднократно прерывалось прямо посредине акта и не могло быть продолжено, пока зрители, купая своего кумира в океане оваций, аплодировали ему, стоя на протяжении многих минут. Его постоянно вызывали на бис, снова и снова прося исполнить хотя бы отрывок из арии, в котором во всей красе раскрывались его королевские ноты.

Он никогда не подходил к своим образам формально: изучая историю и культуру региона, в котором разворачивалось действие той или иной постановки, личность и характер своего героя, он максимально вживался в роль и не просто пел, но играл и проживал каждую арию. Даже пропевая вокализы, он мог без единого слова вложить в звук всю боль, радость или печаль, взяв нужные аккорды на струнах зрительских душ.

Публика замирала, а женские сердца начинали биться всё чаще и чаще, когда он представал перед ними в роскошном костюме и гриме и превращал своё дыхание в звук, совмещавший воедино всю грациозность и мощь его бесподобного голоса.

Актёрское дарование, позволявшее заплакать или рассмеяться одним лишь усилием воли, поражало и восхищало массы. Сценическая естественность, с которой он исполнял любое действие, использовал жесты и мимику или демонстрировал навыки фехтования, заставляла поверить в то, что он действительно живёт на сцене. Речь, всегда звучавшая столь убедительно и правдоподобно, как если бы его разум порождал известные слова из оперных арий в текущий момент, а не воспроизводил в сотый раз давно изученный текст, трогала до глубины сердец. Всё в нём было на высоте, и каждый спектакль с его участием смотрелся как нечто настоящее: сначала было томительное ожидание, затем — чарующее послевкусие; но в процессе игры, которую зрителям хотелось наблюдать вечно, оживали и существовали собственной жизнью герои, короли и вельможи, империи и царства. Всем казалось, что здесь и сейчас, пусть даже и недолгое время, перед ними действительно находятся истинные правители, наделённые властью над подданными, либо олимпийские небожители, вершащие судьбы смертных. Создавалась иллюзия, что здесь, на широкой сцене, наблюдается лишь малая часть некоего гигантского, колоссального оперного мира, в котором каждая радость или боль выражается в пении, исходящем из глубины души, сопровождая любое действие, будь то удар меча или клятва в вечной любви. Казалось, что в то самое время, пока король, здесь и сейчас, поёт со сцены о чём-то своём, где-то там ещё, далеко за пределами кулис, жители его царства поют, занимаясь другими делами: слуги, горничные, солдаты, простолюдины и знать — все те, кто не попал в поле зрения во время оперного спектакля. И в то время, когда один герой участвует в одних делах и событиях, — жизнь не стоит на месте и что-то не менее загадочное и яркое происходит где-нибудь ещё с кем-нибудь другим.

Окружающие с трудом могли это объяснить, но, казалось, все — будь то актёры, начинавшие лучше играть, подтягиваясь в меру своих сил до его уровня исполнения, или обычные зрители, терявшие понимание условности происходящего и начинавшие воспринимать себя не пассивными созерцателями спектакля, но живыми участниками разворачивавшейся истории — получали от него часть той яркой необычной силы, которая просто била из него ключом подобно тому, как магнит, не утратив и капли своей силы, способен передать свои свойства длительное время контактировавшему с ним металлу. Или лучина, способная зажечь огонь во многих светильниках.

Жестокий человек с чёрным сердцем, не ставшим и на каплю светлее от своей эстетической тяги к прекрасному, он исполнял только главные партии, играя роли благородных и мужественных персонажей, преисполнявших зрителя чувствами глубокого уважения, сопереживания и симпатии.

Ведущий себя самоуверенно и развязно, как будто бы всё вокруг принадлежит лишь ему одному и сам он — непогрешим и прав всегда и во всём, а прочие всегда ему чем-то обязаны, он совершал всё, чего только пожелает его самовлюблённая избалованная натура, живя текущим мгновением без мыслей о будущем, и не считался с возможными последствиями. Ведь, в самом деле, как можно запретить «свободному человеку» поступать сообразно своим убеждениям!

Опускаясь до мелких пакостей, он не терпел тех людей, которым почтенная публика заслуженно рукоплескала помимо него, и тех, кто просто казался в чём-либо превосходящим его самого, стремясь отравить им жизнь любыми доступными ему средствами. Люди, знавшие его не понаслышке, уважали и признавали выдающиеся вокально-сценические способности и неповторимую мужскую харизму молодого, но уже состоявшегося оперного певца. Однако любой из них, кто хоть немного разбирался к своим годам в жизни, старался держаться от него на некотором расстоянии. Поэтому круг близкого общения в основном составляли либо наивные простаки, попадавшиеся на крючок обаятельного подлеца, становясь очередной марионеткой для достижения низменных целей, либо другие мерзавцы, близкие гнусной натуре по духу.

Впрочем, сравниться с ним в коварстве, предательстве, интригах и вероломстве могли лишь немногие. Будучи малым, но испорченным не по годам ребёнком, привыкшим без промедления получать всё, что ему хотелось, в ту же минуту, когда ему это хотелось, он уже начал совершать свои первые шаги на пути злодейства, испытывая особенное удовольствие от безнаказанной подлости ради самой безнаказанной подлости. При этом он обожал совершить какую-нибудь подлость так, чтобы это не только сошло с рук ему самому, но было поставлено в вину другому человеку. Так, например, он мог разбить посуду и назвать виноватым старого седого слугу, прослужившего полвека в этом имении верой и правдой, оставив бедолагу на улице.

До поры до времени даже и это можно было назвать невинными забавами на фоне того, что началось потом. Он испытал свой первый укол ревности, когда в семье появилась новорожденная сестрёнка. Не разделяя общей радости от прибавления в благородном семействе, мальчик был погружён в свои тёмные думы. Мысль о том, что он больше не является центром вселенной, по первому зову которого солнце и луна обязаны сменять друг друга на небе, уже сама по себе была для него невыносима; но добавившийся к ней факт того, что отныне родительскую любовь и внимание будет испытывать кто-то ещё и, соответственно, армия слуг будет угождать кому-то другому, переполнила чашу негодяйского терпения. Найдя подходящий момент, маленькое чудовище взяло в руки подушку и сделало так, чтобы мило дремавший ангелочек больше не просыпался. За что, в итоге, была несправедливо наказана поседевшая от ужаса кормилица.

Но это было только начало. Став взрослее и избалованнее, он всё-таки взялся за ум, начав проявлять интерес к образованию. И дело, естественно, заключалось вовсе не в светлой тяге к знаниям, а в освоении того, что может в дальнейшем способствовать обретению славы, богатства и власти, помогая в осуществлении его тёмных замыслов.

Талант к вокалу и наклонности к музыке проявлялись в нём с ранних лет, поэтому период ломки голоса переносился им с особой злостью, вымещавшейся на окружающих.

В дальнейшем он открыл для себя удивительный мир удавок, стилетов и ядов, но это лавина нарастала постепенно, начинаясь со снежного кома.

Сначала была собака с глубокими и добрыми глазами, без задней мысли принявшая отравленную еду из рук молодого хозяина. Вскоре она уже билась у его ног, жалобно скуля и напрасно взывая к нему с немой мольбой в грустном взгляде. Тогда на ребёнка никто не подумал.

Затем была старая гувернантка, почтенный возраст которой не дал никому повода подозревать чей-то злой умысел.

Апофеозом стало отравление родителей, после которого пузырёк с ядом был обнаружен среди личных вещей повара-азиата, нанятого аристократической четой из любви к экзотике. Не владеющий языком, бедолага так и не смог убедить никого в своей невиновности вплоть до того момента, как палач привёл в исполнение приговор.

В виду несовершеннолетия единственного наследника, фактическим владельцем оставшегося после них имущества сделался дальний родственник, которого погибшие всегда сторонились при жизни. Заядлый любитель абсента, опиума и морфия, в своё время пылавший противоестественной страстью к родной сестре, он слыл известным завсегдатаем игорных и публичных домов. Совершенно не уделяя ребёнку внимания, он превратил его родовое поместье в вертеп декадентства и разврата, где собирались на шабаши пьяных оргий его многочисленные любовницы и, как поговаривали, любовники.

Его обычными развлечениями можно было назвать сожжение котят и щенков заживо в камине; пририсовывание усов и бород к дамским портретам и прочее глумление над произведениями искусства; безудержное мотовство и всевозможные омерзительные пари, заключаемые с аристократическим сбродом, как то: спор о том, кого первым вырвет во время вакханалии, кто сможет навалить бльшую кучу на пол или выдумать самое длинное и витиеватое ругательство, ни разу не повторяясь.

Впрочем, подобному транжирству не суждено было продлиться особенно долго, ибо по достижении наследником совершеннолетия его дальний родственник был найден с порезанными венами в ванной с шампанским, в окружении окровавленной опасной бритвы и томика поэтического романа Байрона «Дон Жуан», промокшего от алкоголя и крови. Что, в общем-то, не вызвало у многих ни удивления, ни жалости.

Став полноправным наследником, молодой душегуб заложил всё, что мог, и, не будучи привязанным к конкретным людям или местам, отправился познавать море естественных и противоестественных пороков на корабле моральной вседозволенности под знамёнами эгоизма. Не забывая при всём при этом выделять время и для своей разносторонней образованности, в особенности — в вопросах, имеющих непосредственное отношение к оперному искусству, понимаемому им не только как синтез прочих форм искусства, но и как вершина искусства вообще.

Для человека без совести и принципов в этом мире всегда открыто множество тёмных дверей. Но каждая из них, распахиваясь на всю широту своей адской пасти, тем самым перекрывает проход по узкому коридору, отделяющему материальный мир от мира духовного.

Так он и жил, не считаясь ни с кем и ни с чем, кроме собственной воли, пока однажды его надушенную гримёрку не посетил загадочный визитёр. Возникнув словно бы из воздуха, незваный гость кашлянул, привлекая к себе внимание, чем вынудил молодого певца по-настоящему содрогнуться. Не слышавший, как кто-либо переступает порог, тот едва не вскрикнул, машинально схватив со стола сценическую шпагу, и, опрокинув стул, уже вскочил со своего места, но тотчас же застыл в оцепенении. Войди к нему без стука и без спроса, любой навязчивый поклонник рисковал бы иметь дело с грозными церберами, готовыми явиться по первому зову владельца. Но от таинственного посетителя веяло чем-то настолько неестественным и богомерзким, настолько противным всему мирозданию, что это парализующее чувство отвратительного и инородного передалось и певцу.

— Браво, брависсимо, — сдержано захлопав в ладоши, произнёс бархатистым басом незнакомец в старомодном костюме, не отражавшийся в зеркале и не отбрасывавший тени. — Боюсь прозвучать банально, но Орфей в Вашем исполнении был просто бесподобен.

Первый шок уже успел миновать, и молодой певец собирался было спросить явившегося, что тот себе позволяет, но обнаружил, что тело сковано и язык одеревенел.

— Я следил за Вашими постановками с самого начала. И, надо признать, нахожу Ваши трактовки довольно свежими. Не имеющими аналогов. Иногда весьма необычными, но, несомненно, самобытными. А самое блистательное пародирование, как известно, никогда не сравнится с оригиналом, — как ни в чём не бывало продолжил посетитель, обходя и осматривая гримёрку и её обитателя. Казалось, костюмы, маски и всяческий реквизит вызывают в нём неподдельный интерес.

— И, без сомнения, лишь такой человек, как Вы, сумеет по достоинству оценить тот шедевр, который ваш покорный слуга взял за смелость Вам предложить, — положив неизвестно откуда взявшуюся тетрадь на гримёрный столик, незнакомец сделал приглашающий жест рукой, и в этот момент к молодому человеку вернулась свобода движения.

Первым делом метнувшись в сторону, — он неожиданно для себя впечатался в сплошную стену, не сразу осознав отсутствие привычной двери. Не доверяя одним лишь глазам и ощупав холодную каменную поверхность вспотевшими руками, он резко развернулся и, выставив шпагу, стал звать на помощь.

— Как предсказуемо, — с язвительным сожалением отметил незваный гость. — Признаться, я надеялся, что человек Вашего склада ума поступит иначе, чем большинство. Что ж, иногда мы все ошибаемся. Хотя бы молиться и причитать не начали, уж и на том спасибо. Только, прошу Вас, не делайте глупостей. Вульгарный поединок в мои планы не входит. Ни одна живая душа Вас сейчас не услышит, поэтому крики бесполезны. А помещение Вы сможете покинуть хоть сразу, как только мы закончим нашу беседу.

— Кто Вы? С кем имею честь? — отдышавшись и вместе с тем вернув толику своего хвалёного самообладания, произнёс король большой сцены.

— Моя скромная персона не заслуживает Вашего пристального внимания, — учтиво поклонившись, заверил поклонник. — Настоятельно прошу Вас обратить внимание на сей грандиозный труд.

Не сводя с неприятного визитёра настороженного взгляда, маэстро прошёл к столу и поднял тетрадь. Несмотря на свои небольшие размеры, она оказалась довольно тяжёлой, а тёплая, словно кожа живого существа, обложка была выполнена из незнакомого материала.

— И что это? — тон певца постепенно обретал всю большую уверенность.

— Ну, разумеется, опера-гримуар «Брачный зов» за авторством самого графа Сен-Жермена, написанная августейшей кровью на коже девственниц, что же ещё? — самым естественным тоном, какой бывает при самых изощрённых издевательствах, поведал гость. — В её процессе ничего не подозревающие актёры должны исполнить во время представления зловещий ритуал, в результате которого разочаровавшийся в земных красавицах главный герой, для роли которого ваш лирико-драматический тенор подходит как нельзя лучше, призовёт себе в подруги невесту-суккуба из Бездны. Но подобные вещи нельзя совершать просто так, поэтому зрители, собравшиеся на представление-ритуал, будут принесены в жертву злыми духами, явившимися в результате всех проделанных действий.

— В самом деле? — с явным сомнением в голосе переспросил актёр. — И что же прикажете мне с этим делать?

— Да что хотите, — разведя руками, щедро предложил визитёр. — Захотите — прочитаете и отлжите в шкаф на память. Захотите — разорвёте не читая. Захотите — передарите или покажете кому-либо ещё. Захотите — утпите в канале или сожжёте. Словом — всё, что душе угодно. Можете даже присвоить себе авторство оперы; в конце концов, произведение в наши дни практически неизвестно, и никто не сумеет упрекнуть Вас в факте плагиата. В конце концов, это ведь право великих — забирать своё.

Выждав паузу, даритель предложил очередной ожидаемый вариант:

— Ну и, разумеется, Вы, как человек незаурядный и творческий, возможно, и в самом деле пожелаете её поставить. И только не смотрите на меня так…

— Кхм… — осторожно осмотрев тетрадь со всех сторон, его собеседник наконец открыл её и, прочитав название с кратким описанием, сопровождающееся иллюстрацией, словно бы сошедшей со средневековых алхимических трактатов, с интересом продолжил изучение оперного гримуара.

По структуре тетрадь состояла из нескольких частей: первая, озаглавленная как «Указания для смертных исполнителей», представляла пусть и крайне необычное, но всё-таки традиционно составленное произведение (с привычной буквенно-нотной записью) в общем и в целом соответствующее тому, о чём поведал пришедший; вторая же часть, озаглавленная «Указания для духов», походила на нотно-буквенную запись по форме, но по сути использовала свой уникальный код, отдалённо напоминающий язык манускрипта Войнича; третья же часть, озаглавленная той же непонятной тайнописью, представляла собой набор не то художественных набросков для оперного спектакля, не то зашифрованных в гравюрах сообщений, суть которых была сокрыта от непосвящённых. Примечательно было то, что даже в описании действующих лиц и необходимых типов голосов — помимо доступного языка также хватало записей на причудливой тарабарщине.

— И как же я должен прочитать подобные иероглифы? — не отрываясь от странного манящего текста, загадочным образом вынуждавшего пересматривать каждую страницу снова и снова даже без понимания написанного, произнёс певец.

— Это не потребуется, поверьте. Кому нужно — прочитает, — заверил визитёр. — Вообще, я, конечно, самую малость приврал, признаю. На самом деле это, конечно же, не опера Сен-Жермена: тот хоть и был, среди всего прочего, композитором, написавшим немало арий, не удосужился взяться за целостную оперу.

— Ну, я надеюсь, весь описанный здесь ужас — всего лишь театральная условность, часть представления, а не всерьёз? — увлёкшись чтением, певец не сразу обратил внимание на то, что загадочный собеседник так же незаметно пропал, как ранее появился.

— Видимо, Вы тоже решили для разнообразия побыть неоригинальным. Но хотя бы обошлись без демонического хохота, кровавых подписей, огней и серы, — сыгравший на своём веку в великом множестве постановок, а повидавший ещё больше, чтобы представлять себе и не такое, актёр оправился от потрясения сравнительно быстро и теперь не мог удержаться от колкости, дабы хоть как-то восстановить своё задетое самолюбие.

Пробыв ещё некоторое время в гримёрной, он наконец вышел через вновь появившуюся дверь и, решив в этот раз пренебречь ежедневными, милыми чёрному сердцу забавами, отправился прямиком домой. Там, сидя в кресле у камина с початой бутылочкой лафита, он снова и снова перелистывал тетрадь, размышляя, как несложно догадаться, о недавно пережитых событиях.

Пришелец действительно знал, кому относил сие творение. Ведь в зависимости от склада ума один человек без раздумья мог отвергнуть то, что послужило бы для другого тяжким искушением; и то, что вызвало бы у одного отвращение и презрение, — пробудило бы в душе второго — радость, а третьего — оставило бы совершенно равнодушным.

Впервые в своей жизни влиятельный аристократ, великий тенор, прославленный авантюрист, известный интриган, огромный подлец и именитый постановщик стоял перед таким сложным выбором, что даже все прошлые злодеяния казались ему баловством мальчугана с рогаткой. С одной стороны, он не был уверен, что, поставив подобную оперу, он сам останется живым и здоровым, даже если и говорить исключительно о физической оболочке. В существование загробной жизни он не верил ровно до сего момента, хотя появление незнакомца пошатнуло его убеждённость. Но даже допуская такую возможность, сильно сомневался в том, что откажись он сейчас от всей этой богомерзкой и авантюрной затеи — и снежнокрылые ангелы, закрыв глаза на всё, содеянное им ранее, возьмут его под белы руки, для того чтобы, распевая гимны, отнести прямиком к жемчужным вратам. При отсутствии высшей справедливости — он не верил в воздаяние после смерти, как и в продолжение жизни после неё, а при её наличии — не верил в спасение лично для себя. С другой стороны, он не боялся смерти или, во всяком случае, не задумывался над этим всерьёз. Поэтому идея принять участие в какой-нибудь мерзости, которая, пусть и по-чёрному, но всё-таки обессмертит его имя в веках (даже погубив при этом его самого), казалась ему весьма привлекательной. Равно как, опять же, человеку, пресытившемуся всем, чем можно, было бы несказанно интересно получить новый опыт, недоступный для большинства смертных.

По мере того, как он размышлял над этим, ему начинали приходить на ум многочисленные писатели, поэты, художники и композиторы, сжигавшие свои произведения, и отчасти ему становились понятны мотивы их поступков. Во всяком случае — отчасти. Интересно, сколько великих людей некогда стояло с похожим выбором перед партитурой, полотном или книгой, осознавая, какие последствия может нести подобное произведение искусства, достигнув масс? И мог ли он осуждать их выбор?

Время шло, и в предрассветные часы певец и композитор решил взглянуть на вопрос с другой стороны. Всё-таки, для негодяя, испытавшего в жизни, казалось бы, всё, так или иначе остаются чуждые его натуре удовольствия, которые он не может испытать по этой самой причине. Одна из них — добродетель. Но в данном случае он думал даже несколько иначе: иметь возможность совершить нечто беспрецедентно эпохальное и позволить себе пренебречь этим, отказаться не потому, что не мог поступить иначе, а потому, что осознанно так решил, — могли бы немногие. Порою подвиг заключается не в том, чтобы сделать что-то, но в том, чтобы чего-то осознанно не сделать.

Внезапно ему вспомнились давно позабытые слова старой воспитательницы о том, что, в первую очередь, от человека требуется в этой жизни не столько быть героем, сколько не быть мерзавцем. И, не ожидая за свой поступок прощения грехов либо каких иных наград и похвал, он с улыбкой метнул нечестивую оперу в камин, где та вскоре вспыхнула, начав переливаться многоцветными узорами диковинного пламени.

«Одумайся, ведь ты упускаешь такую возможность, такой удивительный опыт, такую прижизненную и посмертную славу! Ты можешь быть значим и велик, поставив беспрецедентную оперу, о которой будут помнить и говорить так, как ни об одной в мире за всю историю. Легенды о ней будут передавать с ужасом и содроганием. Твоё имя станет нарицательным, как, например, имена Влада Цепеша, Жиля де Реца или Элизабет Батори. А многочисленные жалкие подражатели, взирая на твой триумф, как на икону, начнут тщетно пытаться воспроизвести в своих постановках жалкое подобие того, на что отважился ты. Ведь нигде и никогда такой мистической и жуткой оперы ещё не бывало, ни на одной сцене мира!» — говорила ему гордыня, но выбор уже был сделан, и, допивая лафит, он взял кочергу поворошить ею останки злосчастного гримуара, которому отныне не суждено было попасть в чьи-либо дурные руки. И если бы загадочный визитёр явился в этот час мстить или запугивать, — ему было бы всё равно.

Но визитёр не вернулся. Ни в этот день, ни во все последующие дни его жизни. Для другого человека это событие, возможно, стало бы переломным событием всей жизни, началом духовного возрождения, пути к раскаянию и обретению веры. Но только не для него. Он продолжил жить так, как и жил, оставаясь верным себе и своим сомнительным принципам. Радовал публику прекрасными выступлениями и дивным голосом, при этом не забывая делать гадости окружающим и добиваться целей любыми средствами. И тем не менее его подчас воодушевляла мысль о том, что даже понеся в конце всех времён заслуженно причитающееся ему наказание, он будет знать, что совершил в своей неправедной жизни по крайней мере один достойный поступок.

Дама с вуалью

Сперва я назову стихии: твой голос, твои руки, твои губы. Разве был бы я, если бы не было тебя.

Поль Элюар

Её он приметил сразу. Единственная женщина в типично мужском месте, она выделялась и манила взгляд, как благоухающая роза, возвышающаяся над навозной кучей. С одной стороны, присутствие дамы, да ещё и одной, да ещё и в таком месте, да ещё и в такое время суток, да ещё и в такой одежде, выдававшей в ней наряду с манерами благородное происхождение, должно было, как минимум, вызвать у него недоумение, смешанное с настороженностью. Но неистовый вопль сердца зачастую заглушает своей мощью вкрадчивый шёпот разума.

Ну, находится здесь и находится, важны не причины, а перспективы. Так, во всяком случае, за вычетом сентиментальной шелухи, можно было сформулировать его мысли в тот миг, когда он её увидел. И его даже не насторожило, почему никто из присутствующих не бросает взгляды в её сторону. Подобная женщина должна была своим видом пленять сердца и притягивать взоры. Но вместо этого редкие посетители «Приюта художника» сидели тесными кружками, курили, выпивали и, не стесняясь присутствия благородной леди, вели вульгарные разговоры, касавшиеся в основном тем, достаточно приземлённых.

Подобное необычное название провинциального кабака объяснялось довольно просто. Когда-то в этом месте располагалась художественная галерея, владелец которой в отчаянной попытке привить народным массам любовь к прекрасному решил приманивать посетителей посредством выпивки. В результате чего помещение естественным образом превратилось из галереи с алкоголем в кабк с картинами, ставший излюбленным местом для представителей местной богемы, а также своеобразным притоном для алкоголиков тонкой душевной организации.

Здесь, как и в любом обычном кабаке, можно было приобрести разбавленное пойло, дешёвое и сердитое, как проза жизни, но имелись и ощутимые отличия. Владелец имел обширную коллекцию действительно редкого и выдержанного алкоголя, который он из принципа не соглашался наливать кому-либо за деньги, но мог им запросто наградить в одном из двух случаев. Посетитель либо должен был предоставить заведению в подарок некое произведение искусства, пришедшееся по вкусу хозяину (и проще всего в этом плане было сочинить стихотворение, поскольку написание той же картины всегда требовало времени и материалов, а берущий за душу экспромт порой порождался даже не самым трезвым умом), либо должен был доказать хозяину обширный уровень познаний из области искусства, ответив на один из его многочисленных вопросов. Посетителя могли спросить, кто был автором «Пещеры Трофония» (являющейся одной из самых известных опер Антонио Сальери), кем была написана «Даная» (Рембрандта), события из жизни каких известных писателей легли сначала в основу романа «Дама с камелиями» Александра Дюма-сына, а затем и оперы «Травиата» Джузеппе Верди, написанной по её мотивам; ну и так далее, и тому подобное.

Как бы то ни было, в этом месте в основном ошивались исключительно мужчины, а женщины либо изредка приходили и уходили вместе с кем-то за компанию, либо были шлюхами, искавшими возможность подработать.

Ни к первой, ни, тем более, ко второй категории загадочная незнакомка, судя по виду и обстоятельствам, никак не могла относиться. Словно бы ощутив на себе его взгляд, она повернула голову — неторопливо и грациозно, будто бы чёрный лебедь. Её лицо, благородное и молодое, казалось прекрасным даже сквозь завесу тёмной вуали.

Поскольку женщина сидела в одиночестве и не отводила от недавно появившегося художника оценивающего взгляда, словно бы ожидая от молодого мужчины проявления инициативы, он решил не упускать своего шанса и решительной походкой направился к её столу. Внешне он выглядел сдержанным и совершенно невозмутимым, но сердце его в этот миг отбивало чечётку. Мужчина молчал, женщина не говорила, не сводя с него любопытного взгляда, и, словно бы опомнившись, он, наконец, спросил:

— Вы не будете против, если я составлю Вам компанию?

Несколько человек за соседними столиками бросили в его сторону удивлённые взгляды, но тотчас же потеряли к нему интерес, вернувшись к прерванным обсуждениям своих половых сношений с матерями текущего положения дел в стране и сексуальной ориентации виновных во всём этом властей.

Тем временем дама в вуали никак не реагировала на вопрос, поэтому, выждав некоторое время и приняв молчание за знак согласия, художник занял свободное место напротив и подозвал к себе официанта.

— Надеюсь, Вы не будете возражать, если я угощу Вас бокалом вина? — пытаясь разговорить молчаливую собеседницу, с надеждой в голосе поинтересовался мужчина. И вновь — тишина. Естественно, заказывать нечто подобное тому, что без зазрения совести вливали в свои желудки сидевшие за соседними столами завсегдатаи, было бы просто неудобно перед леди. Но, с другой стороны, леди сама выбрала для себя подобное заведение. Тем не менее, предложить хороший напиток и заодно произвести приятное впечатление своей эрудицией было бы совсем не лишним. Поэтому художник попросил заставившего ждать себя официанта обратиться к владельцу за вопросом. Неторопливо потирая кружку о край фартука, хозяин наклонил голову, тихо хрустнул затёкшей шеей и громко спросил между делом:

— Кто написал «Портрет четы Арнольфини»?

— Ян ван Эйк, — успокоившись, услышав лёгкий вопрос, ответил живописец. Отложив дочищенную кружку в сторону, владелец кабака удалился в свой погреб и вскоре вернулся, поставив на стойку бутыль, покрытую налётом благородной плесени. Спешно откупорив вино, официант прихватил бокал и, преодолев незначительное расстояние, поставил на стол перед победителем сегодняшнего розыгрыша.

— А можно ещё один бокал? — деликатно намекнул тот, внутренне поражаясь бестолковой бестактности работника, но не желая устраивать некрасивую сцену при даме.

Слегка удивившись, тот пожал плечами и вскоре принёс второй бокал. Оставив его на столе, официант поспешил прочь, а художник со всей галантностью разлил дорогое вино по бокалам, предложив один даме. Та удостоила его взглядом, но тем не менее не притронулась.

— Заранее прошу прощения за возможную бестактность, но всё-таки я не могу не задать Вам вопрос: что такая обворожительная женщина как Вы делает в таком месте как это? — не оставляя надежды разговорить незнакомку, продолжил тот. Мужчины за соседними столами прервали разговоры, а некоторые — о чём-то даже зашептались, искоса глядя на него. Даже вислоусый владелец заведения — и тот поднял лицо от счётов, озадаченно посмотрев в сторону стола с художником и его молодой чаровницей. Но живописец был слишком увлечён своим неожиданным свиданием, чтобы обращать внимание на подобную реакцию, которая, как минимум, должна была показаться ему очень странной.

— Так, всё-таки, откуда Вы? Раньше я Вас здесь не встречал, — покачивая вино в бокале, продолжил выпытывать мужчина. И снова ответом ему была тишина.

— А! — зажёгшись внезапной догадкой, творческий интеллигент хлопнул себя по лбу. И как же он раньше-то не догадался? Должно быть она — иностранка. В таком случае она просто может не понимать ничего из того, что он говорит. Это, по крайней мере, объясняет её молчание. Хотя, с другой стороны, не знать языка и быть полной дурой — вещи всё-таки разные. Ведь какие-то вещи должны быть понятны и безо всякого перевода. Но ладно, спишем на другую культуру и аристократические замашки. В таком случае, вероятно, она находится здесь, потому что заблудилась и не нашла, где переждать.

Загадочная женщина улыбнулась, словно бы она умела читать его мысли. Это был первый добрый знак.

— Тост! Ваше здоровье! — произнеся банальный тост и так и не дождавшись от неё какой-либо реакции, он медленно осушил бокал. Немногочисленные посетители, странно поглядывая, ожидали развития событий.

— В такое время суток опасно бродить по улицам в одиночестве. Если Вы не возражаете, я мог бы составить Вам компанию, — ощущая себя бабочкой под лупой по причине этого пристального внимания, прошептал он. Конечно, с одной стороны, он испытывал некую неловкость, с другой — понимал, что весь этот сброд всего лишь ему завидует, поскольку им, с их манерами, уж точно ничего не светило с такой роскошной красоткой.

Словно бы понимая его слова, дама слегка кивнула, но и это проявление чувств было наиболее активным действием с момента улыбки. Тем временем к бокалу она по-прежнему не прикасалась. Но оставлять дорогое и редкое вино на растерзание кабацким стервятникам, способным вылакать задарма даже ослиную мочу, он не желал даже ради прихоти всех аристократок мира, поэтому был вынужден осушать бутылку в гордом одиночестве. Как бы то ни было, такую вещь не стыдно подать на стол даже королеве Британии или Папе Римскому, поэтому притворная церемонность казалась неуместной: это был его приз, он честно его заслужил, и если с ним не хотели разделить радость его пусть и маленького, но триумфа — он не настаивал. Пусть ей же будет хуже.

— Ну что, теперь мы можем идти? — покончив с вином, спросил он, не теряя надежду, что его, может быть, всё-таки понимают. Дама кивнула вновь. Поднявшись, художник поставил свой стул на место и, обойдя стол, галантно помог даме встать. Завсегдатаи кабака смотрели за его действиями с напряжённым интересом, но эти причудливые взоры не были похожи на завистливые взгляды ревнивцев. В них явно читалось что-то другое, не вполне очевидное, но только не это. Не забивая этим голову, и без того плотно залитую добротным вином, живописец помахал рукой хозяину кабака, сопровождая даму к выходу.

Проводив его взглядами и дождавшись, когда тот скроется из виду, — завсегдатаи тотчас же загалдели так, что стало слышно даже снаружи, но он был настолько сосредоточен на других мыслях и чувствах, что не стал вслушиваться и придавать этому значение. Странные люди. Возможно, всё дело в какой-то особенной атмосфере творческого кабака? Не суть важно.

Как бы то ни было, уличная прохлада постепенно начала его отрезвлять, заставив плотнее запеленаться в свой тонкий не по погоде плащ. Первое время в его сознание закралась джентльменская мысль накинуть плащ на плечи незнакомке, но налетевший порыв ветра, пробравший до самых костей, склонил чашу выбора в сторону варианта «фигушки». В конце концов, та сама была виновата, что разгуливает непонятно где и непонятно с кем, одевшись не по времени года. Всему есть разумные пределы. И с дамы хватит и того, что без его сопровождения она давно попалась бы в лапы какого-нибудь вора, грабителя, убийцы или насильника. Хотя, по большому счёту, одно совсем не исключало другое.

— Наконец мы одни, — желая оживить молчаливую прогулку по тускло освещённым поздним улицам с засыпающими окнами домов, наконец произнёс он. Прекрасная незнакомка по-прежнему молчала, но, во всяком случае, согласилась пойти с ним под руку.

— Вы ведь понимаете меня. Так и будем играть в молчанку? — полушутливо спросил он, не забывая осматривать окрестности, выискивая припозднившихся бродяг. Тем не менее, почти все нормальные люди, судя по всему, в это время уже видели пятый сон.

Спутница молчала, и художник уже был готов поверить в то, что она и в самом деле немая, как вдруг она впервые за всё это время подала голос.

— Какая чудная ночь, — чудесным мелодичным тоном, который хочется слушать и слушать даже в том случае, когда его обладательница произносит всякие глупости, она с вдохновением и радостью произнесла эту фразу. И сделала это так, словно бы просто размышляла о чём-то своём, не замечая своего отважного сопровождающего.

— А? — растерявшись, но тотчас же спохватившись, живописец кивнул. — Да, хороша.

На самом деле, ночь, на его скромный взгляд, была самая что ни на есть обычная. Ещё и излишне дуло, грозя простудить. Но не станешь же, в конце концов, затевать из-за этого спор и портить кому-то хорошее настроение, раз это не получилось даже у такой отвратительной холодной ветреной погоды.

— Так, значит, Вы всё-таки разговариваете, — пытаясь вытянуть из собеседницы что-то ещё, мужчина спохватился, только сейчас осознав, что не спросил, куда её проводить. Тем временем спокойный, пусть и не блещущий красотами недолгий путь привёл их к самому порогу его непримечательного с виду дома-мастерской. В массивной бочке со стоячей водой, находящейся прямо под водостоком возле дома, копошились головастики. Величавый шпиль большого старинного здания напротив — пронзал преддождевое небо. Прямо под зданием располагался памятник неизвестному: с обтёршейся надписью и отвалившимся лицом, он являлся загадкой, поскольку даже городские хроники, частично уничтоженные во время военных действий, не сохранили упоминаний о человеке на монументе. Неоднократно выдвигались предложения снести это уродство, не вносящее красоты в облик города, но многие жители настолько к нему привыкли, что были однозначно против сноса и время от времени оставляли у памятника цветы. На взгляд художника, памятники имело смысл ставить только для тех несчастных, кого могли позабыть без подобных ухищрений — в противном случае это было чем-то вроде протеза, заменявшего законное место народной любви. Исключение составляли памятники, олицетворявшие не каких-то конкретно взятых людей из плоти и крови, некогда ступавших по бренной земле, а что-то менее персонифицированное, либо отвлечённое, как, например, статуи мифологических персонажей или сооружения в честь целых групп людей, например, не конкретно взятого военного героя, а солдат-героев вообще. Сухое обнажённое дерево, установленное посередине освещённого перекрёстка, напоминало диковинного спрута, простершего свои узловатые щупальца прямиком к беззащитной луне.

Словом, примет для обнаружения мастерской хватало в избытке.

— А вот и преддверье моей холостяцкой обители, — делая приглашающий жест рукой, сообщил он. — Прошу прощения, я просто замечтался и сам не заметил, как привёл Вас к себе домой. А всё-таки куда Вам на самом деле нужно? Где вы остановились?

На местную жительницу она не походила никоим образом, поэтому мысль о том, что это не иначе как гостья, потерявшая неизвестно что в подобной дыре, показалась ему вполне здравой. Её реакция несколько его озадачила, хотя и была скорее внезапной, нежели совершенно неожиданной.

Звонко и мелодично рассмеявшись, она серьёзно, но с теплом произнесла:

— Я живу там же, где и Вы.

Мужчина расценил это не иначе, как намёк. Ну, что же, возможно — ночь и в самом деле была чудная. В конце концов, все взрослые люди, которые знают и понимают, чего и почему они хотят.

— Что ж, если так, то значит — мы уже пришли, — сгорая от нетерпения, он суетливо достал связку медных ключей, едва не уронив её во мраке себе под ноги, и, от спешки провозившись у замка больше обычного, распахнул невзрачную дверь, приглашая даму пройти вперёд.

— Можете чувствовать себя как дома, — гостеприимно предложил художник, организовав в помещении свет и поспешив разобрать наиболее явные признаки творческого беспорядка.

— Я и так уже дома, — напомнила гостья, не бросаясь, как это обычно бывает с большинством посетителей, разглядывать его эскизы и полотна.

— Ах, да, что это я, конечно, — подыгрывая, согласился он, постепенно принимая правила игры и чудачества незнакомки. В конце концов не только художники имеют право на странности. Тем временем уборка виделась в данный момент делом настолько пустым и бессмысленным, что проще было бы расчистить за это время авгиевы конюшни; поэтому, избавившись от вопиюще хрюкающих деталей обстановки, живописец поспешил уделить внимание даме.

— Я мог бы накрыть на стол, две минуты, — заверил он, перекладывая со стола на пол банку с кисточками и промасленную тряпку.

— Благодарю Вас, я не голодна, — деликатно отказалась красавица, в очередной раз наградив художника улыбкой, от которой у него замерло сердце. Ну, хорошо, не только, и даже не в первую очередь из-за улыбки, но, как бы то ни было, в том числе.

— И всё-таки я настаиваю. Мне, право, неловко. Отужинайте со мной. Ведь там, в «Приюте художника», Вы даже не удосужились попробовать такого отменного вина. И, надо сказать, Вы многое потеряли, — с полушутливым сожалением вздохнул он.

— Ну, раз уж Вы так настаиваете… — дама игриво подняла руки, подобно солдату проигравшей армии, сдающемуся на милость победителя.

— Раздевайтесь, располагайтесь, я скоро приду, — пообещал он и, вынужденно предоставив гостью самой себе, наведался в свой скромный погребок. Встревоженные тараканы разбежались, прячась по щелям и трещинам, нехотя оставив свою братскую трапезу. Прилипшая немытым дном, бутылка портвейна оторвалась от полки не сразу. Часть еды прогнила. В остатках пищи копошились насекомые. Из чайника пахло застоявшейся тухлой водой. С края полки стекала какая-то жидкость. Она нестерпимо воняла. В углу каморки стояла гостевая кровать, простыни на которой не менялись уже больше месяца. На серой нестираной простыне виднелись засохшие следы крови, и владелец даже не помнил наверняка, откуда они там взялись.

Тем не менее, собрав всё то, что было не стыдно подать на стол, и наскоро протерев донышко бутылки, живописец направился прямиком к гостье, но, не дойдя, застыл и дёрнулся, словно бы от разряда гальванического тока.

Портвейн разбился вдребезги, составив компанию следом упавшим тарелкам. Как оказалось, гостья приняла предложение раздеться предельно буквально, не ограничив себя манто и дамской шляпой с вуалью.

Забыв обо всём на свете, мужчина впился взглядом в её обнажившуюся натуру и, не в силах более себя сдерживать, сделал то, о чём мечтал с самого начала их встречи. А именно — сорвав полотно с холста, взял в руки краски и кисточку, начав уверенно накладывать мастерски отточенные плавные мазки.

Потеряв ощущение времени, он самозабвенно писал, выводя затейливые узоры вплоть до самого утра, пока крики первых петухов не вернули его к реальности. К этому времени работа уже была практически завершена.

— Уже готово? Мне уже можно посмотреть? — сохраняя неизменную на протяжении всей ночи позу, спросила незнакомка.

— Почти. Наберись терпения, осталось совсем немного, — заверил художник, нанося завершающие штрихи, и, глубоко вздохнув и протерев уставшие глаза, отложил на время кисточку. — Так понимаю: теперь вместо ужина придётся делать завтрак. Кстати, хотел подписать, но вспомнил, что не знаю, как тебя зовут.

— А как бы ты меня назвал? — кокетливо поинтересовалась натурщица.

— Ну… — окинув её взглядом в очередной раз, художник призадумался. — Ну, скажем, Аврора. «Утренняя заря».

Мужчина указал за окно, где, торжествуя над трупом старого дня, из рассеянного мрака восставал его молодой победитель.

— Аврора, — пробуя имя на слух, произнесла она. — Пусть будет Аврора. Мне кажется, мы оба сильно устали. Пора бы и отдохнуть…

…Счастливые не замечали часов, дней, недель, месяцев, и вскоре дождались начала нового года. Проводя вместе всё время, они понимали друг друга не то что с полуслова, но, казалось, буквально с полумысли. С утра и до вечера он писал её, а она позировала ему, прекрасная и загадочная, как в самый первый вечер их знакомства. Он почти ничего не знал о ней, за исключением тех разрозненных сведений, которые она сама порой сообщала, время от времени приоткрывая вуаль своей тайны. Но слабо верилось даже и в это. Тем не менее, он доверял ей и считал, что знает достаточно: она — это она, он — это он, их обоих связывает великая сила любви, и прочее есть не более чем излишняя шелуха.

Целиком и полностью поглощённый Авророй (настоящего имени которой он по-прежнему не знал, да, в общем-то, и не хотел знать), художник сделался ещё большим затворником, чем слыл до этого. Перестав посещать даже «Приют художника», он извинялся перед немногочисленными приятелями, объясняя, что теперь уже стал всецело занят семьёй и бытом. Этот период отличался наибольшей художественной плодовитостью, и круг постоянных нанимателей стал постепенно увеличиваться. Когда живописца спрашивали о том, что вдохнуло в него доселе невиданный энтузиазм, тот улыбался и отвечал полушутя, что никакого особого секрета тут нет — просто он недавно женился на собственной музе.

Одни считали его гением, заявляя, что ему простительны странности и причуды; другие принимали за ненормального, не стесняясь обзывать так публично; а третьи называли его любителем пускать пыль в глаза, создавшим себе специфический творческий образ. Как бы то ни было, когда он прогуливался с любимой, — люди оборачивались и начинали шептаться вслед. Мелочные, завистливые и склочные.

За годом следовал другой. Влюблённые не спешили узаконить свои отношения и вообще лишний раз не показывали носа из мастерской, трудясь с неугомонностью пчёл. Живописец не мог нарадоваться на свою ненаглядную избранницу, прекрасно понимая, что второй такой ненормальной, способной с таким пониманием разделять его надежды и чаяния, не может быть в природе. И казалось, что его радость уже не может быть большей, пока в их семье не появилось крошечное солнышко, малыш, которого отец любил подолгу раскачивать на руках и в люльке, а убаюкав — писать с натуры.

Но самый сладкий сон рано или поздно отступает под натиском кавалерии пробуждения. Не исключением был и этот.

— Нам нужно поговорить, — печальным тоном промолвила Аврора, кормя младенца грудью. — Ты — замечательный человек и подарил мне немало счастливых минут, но больше так быть не может. Я благодарна тебе, что ты подарил мне радость жизни во всей её светлой палитре, но я не могу, не имею права выстраивать собственную жизнь ценой твоей.

— О чём это ты? — не понимая, произнёс человек, сделавшийся за последнее время самым известным и востребованным художником в городе, даже несмотря на возникшую репутацию городского сумасшедшего. Кончив писать картину, он отложил кисти и подошёл к своей женщине.

— Ты, может быть, не замечал и не осознавал этого, но зато — осознали и заметили другие, — со вздохом продолжила она.

— Что «не замечал»? Чего «не осознавал»? Прошу, выражайся яснее, — попросил уже привыкший к её чудачествам художник.

— Дело в том, что меня нет. И никогда не было. Во всяком случае — физически, — всё так же печально и странно проговорила она, повергнув мужчину в полнейшее недоумение.

— У тебя что, температура? Как это вообще понимать? — шутка начинала переходить всякую черту, и представитель богемы начинал уже всерьёз беспокоиться о душевном благополучии Авроры.

— К сожалению, это не шутка, и я — не сошла с ума, — отвечая на его невысказанные мысли, вздохнула Аврора. — Да и как может сойти с ума та, которой нет? А теперь прошу меня, выслушай серьёзно и не перебивай. У тебя никогда не было любимой по имени Аврора, и она никогда не рожала тебе сына. Я — всего лишь осколок твоей собственной психики, у которого получилось в какой-то момент принять оформленную визуализированную форму и обрести самосознание. У меня есть доступ к твоей памяти, ощущениям, чувствам. Я познаю мир через тебя. Чувствую вкус еды, которую ты ешь, и вина, которое ты пьёшь. Ароматы цветов, которые ты вдыхаешь. Чувствую твою радость и боль, удовольствие и страдание. Ты — видел и чувствовал лишь то, что хотела я, не видя и не чувствуя того, чего я не хотела. Я люблю тебя и дорожу тобой. И именно поэтому я должна тебя оставить и отпустить. Раствориться и навеки остаться частью тебя, чтобы ты был счастлив за нас обоих.

— Солнце моё, что за чушь ты несёшь? Как вообще этот бред возможно выслушивать всерьёз? — цепляясь за тростинку надежды, вопрошал художник.

— Увы. Я хотела бы быть иной — человеком из плоти и крови. Но я — всего лишь фантом, мираж, частица твоего собственного сознания. За всё время, что мы были вместе, я ни разу не подняла бокала вина, не откусила кусочка яблока, не прикоснулась к тебе… — с тоской и болью выдохнула она. Словно почуяв неладное, ребёнок заплакал, и женщина принялась с любовью и заботой его раскачивать, тихо произнося успокаивающие слова.

— Но погоди, а как же все те ночи, что мы провели вместе, те светлые дни, когда мы гуляли, взявшись за руки, плавали по озеру на лодке или вырезали на нашем дереве признания в любви? — держась за колотящееся сердце, отказывался соглашаться мужчина.

— Милый мой, всё это тебе всего лишь показалось. К сожалению. И хотя я очень, очень сильно люблю тебя, ты — моя жизнь, а я — часть тебя, подобно ребру… — казалось, она хочет выразить всю боль и любовь в одной фразе, но не знает, как верно её сформулировать. — Я мечтаю лишь об одном — чтобы ты был счастлив. Но я не могу тебе это дать. И поэтому должна уйти. Будь счастлив, любимый…

Приблизившись, она коснулась своими губами его губ и медленно, подобно тому, как утренний сумрак исчезает в лучах рассвета, растворилась в воздухе, как и задремавший в её руках ребёнок. Пребывая в таком потрясении, какое только возможно в подобных обстоятельствах, художник прошёлся по комнате, не замечая, как роняет, разливая, краски, опрокидывает холсты и стулья. Держась одной рукой за стену, вдоль которой были развешаны всевозможные картины с Авророй и ребёнком, запечатленными вместе и порознь, он прошёл в детскую и, глядя на пустую колыбель, тихо подошёл и принялся раскачивать её, заливаясь слезами.

Ну как же, как же их не было? Как могло их не быть? Ведь они играли, любили, дружили, оставив отпечаток в его сердце и душе. Как могло их не быть, когда он всё чувствовал и осознавал — даже не столько физически, сколько душой. И пусть они даже были нереальными для всех остальных — они были реальными для него.

Почему она не посчиталась с тем, чего желает и хочет он? Почему она не спросила, что нужно ему, решив всё за двоих? По какому праву она могла так поступить? Из эгоизма? Или всё-таки из любви?

Вернувшись, он сел у стены и, обхватив голову руками, рассмеялся в голос. Вскоре смех перешёл в крик, а затем — мужчина вскочил и, схватив с тумбочки банку скипидара, запустил ею в стену.

Пройдя по комнате, он просматривал картины — всё, что осталось и служило живым свидетельством того, что это не было лишь сном и фантазией, — и словно бы наблюдал со стороны всю историю их любви и совместной жизни. Вот первый потрет, где она стоит обнажённая, без пошлости и вульгарности, как некий светлый и добрый символ красоты и женственности; другой, где она сидит напротив него в лодке, посреди озера; и так далее, вплоть до той самой последней картины, где его любимая Аврора стоит такая родная и близкая с их малым ребёнком на руках. Губы пытаются изобразить улыбку, но во взгляде уже читается грусть. И всё-таки она была, она жила, есть и будет жить в его мыслях, воспоминаниях и сердце. Он помнил, знал и любил её; и те чувства, которые он испытывал к ней, а она к нему, — были настоящими, даже если её саму не могли видеть другие люди. Во всяком случае — разве что на его картинах.

Взяв полотно в руки, он подавил в себе желание обнять его, прижав изо всех сил к груди, чтобы не смазать не успевшие высохнуть краски.

— И всё-таки, — печально вздохнув и отерев слёзы, улыбнулся художник. — У нас была самая лучшая на свете любовь. Даже если её и не было.

Ханойская башня

Соединение швейной машинки и зонтика на хирургическом столе — это известный, и ставший уже классическим пример феномена, открытого сюрреалистами: соединение двух внешне чуждых элементов на плоскости, чуждой обоим, является одним из сильнейших средств, чтобы высечь искру поэзии.

Макс Эрнст

«Король умер! Да здравствует король!» — эта новость моментально облетела страну, повергнув население в шок. Что, в принципе, никого и не удивляло, ведь в здешних краях ещё с незапамятных времён никогда не существовало монархии.

Впрочем, как минимум, один гражданин в этот день не поддавался всеобщему настроению: как обычно, в это время Вальдемар спешил к ужину, и последние новости мало его интересовали. Тревогу вызывало в нём другое: он опаздывал, по меньшей мере, минут на десять. А родители бывали очень недовольны, когда Вальдемар приходил домой в позднее время. Впрочем, они в принципе были недовольны тем, что к ним домой приходил какой-то Вальдемар.

Перейдя мощённую чёрным камнем дорогу, он поднялся по ступеням и нажал на дверной звонок. Спустя непродолжительное время из-за двери послышались шаги. На пороге, в домашнем халате рабочей расцветки со служебным номером, показался кондуктор, пригласивший пройти внутрь и занять свободное место в пассажирском кресле возле камина. Поблагодарив его, Вальдемар передал служащему перчатки, трость и цилиндр, на дне которого находился проездной билет номер «1ХV34II».

Затворив дверь, кондуктор взглянул напоследок в глазок и позвонил в дверь со своей стороны. Здание троллейбуса неторопливо совершало поворот на 180', перемещаясь с площади Дали на проспект Магритта. Ненадолго притормозив, оно пропустило проезжавшую мимо просторную улицу с красными кирпичными домами, из выхлопных труб которых поднимался голодный обволакивающий дым. В дымчато-влажном небе над засыпающим городом пролетала разноцветная стая бумажных голубей.

Проводив их взглядом, Вальдемар вздохнул: своему сегодняшнему опозданию он был обязан солнечным часам, которые забыл перевести вчера.

Порой, глядя на небо, Вальдемар боялся, что в один прекрасный день он может оступиться и упасть вверх, в эту бескрайнюю звёздную бездну, не успев ухватиться за какой-нибудь пролетающий мимо него балкон, громоотвод или, на худой конец, хотя бы флюгер. Для этого требуется самое малое — стоит лишь отпустить ногами землю. Наверное.

Взяв оставленную кем-то свежую вчерашнюю газету, мужчина решил скоротать время за разгадыванием очередного кроссворда: в конце концов, теперь оставалось только ждать…

Тем не менее, сущая безделица увлекла его внимание безраздельно: отгадав очередное слово по диагонали, Вальдемар вдруг вспомнил, что пропустил ужин, пока здание совершало уже не первый круг. Раздражённо разорвав и скомкав бумагу, он мстительно метнул её в пасть ненасытному пламени и, тотчас вскочив с места, принялся описывать по комнате круги, время от времени набирая обороты. В результате всех этих угрюмых, но бодрых хождений, следы от его обуви остались на стенах и потолке, к вящему недовольству кондуктора. Но торопиться было уже некуда, поэтому Вальдемар достал газету из пламени, потушил, раскомкал, склеил и положил на прежнее место.

Впрочем, во всём этом имелась и положительная сторона: во всяком случае, теперь-то он точно уже никуда не опаздывал. Перестав следить, Вальдемар собрал свои вещи и, тепло попрощавшись со служащим, вышел на проспект Магритта, посредине которого, неподалёку от ведущей в космос лестницы, возвышался величественный Памятник Человеку. Не то чтобы какому-то конкретному человеку, а так, памятник человеку вообще. Без какой-либо таблички, подписи или официального названия. Но зато поистине циклопических размеров.

На фоне Памятника Человеку располагались уже и другие фигуры, в разы уступавшие ему в своих габаритах, но не всегда — в популярности. В частности, одна из наиболее известных городских достопримечательностей: Памятник Голубю, нагадить на который хотя бы раз считал своим долгом практически каждый уважающий себя засранец.

Достав из внутреннего кармана фрака свою лакированную вишнёвую трубку с янтарным мундштуком, а из внешнего кармана брюк — чужой кисет с табаком, Вальдемар принялся хлопать по себе в поисках огнива, но, тотчас же вспомнив, что он никогда в жизни не курил, хлопнул себя по лбу (за которым огниво не наблюдалось также), убирая всё это по своим и чужим местам. А, впрочем, возможно, это была даже и не трубка.

С тоской он взглянул на небо. Спустя мгновение — откуда-то с земли, со стороны видневшегося за городским пейзажем леса, туда запрыгнула яркая звезда. Согласно поверью, нужно было вспомнить какую-нибудь уже случившуюся неудачу, и тогда она обязательно уйдёт — но только в том случае, если об этом кому-нибудь рассказать.

«Не хочу опаздывать», — решил про себя Вальдемар и вскоре, вновь воспрянув духом, побрёл, наслаждаясь свежим вечерним воздухом. Одинокий громадный мотылёк игриво порхал в окружении десятков и сотен крошечных фонарей, тщетно пытавшихся привлечь его рассеянное внимание. Изящный труп испивал молодое игристое вино. Якорная рыба, удерживающая парящий в небе эсминец, плескалась в луже, окружённая безучастными холодными домами. Тихо, чтобы не потревожить безмятежный сон камней, по мостовой прошествовал пауконогий слон, несущий на своих плечах всю скорбь мира. Тающий в вечернем воздухе спортсмен, раскуривавший трубку во время поздней пробежки, состоял из порождаемого ею же зябкого дыма, отчего лицо бегуна временами приобретало нездоровый оттенок. Гнилоголовое дерево, раскинувшее широко свои руки-ветви, наблюдало за прохожими презрительно-надменными взглядами сотен заспанных глаз за сверкающими моноклями. В его дупле явно кто-то жил. Ненасытные танковые гусеницы подтачивали его корни в ожидании своего скорейшего окукливания, в то время как юные и грациозные танковые бабочки уже порхали в его валютно-зелёной листве. Произраставший из клумбы плющ раскинулся на многие километры линий электропередач, доходивших до самого говорящего леса, видневшегося за городской окраиной.

— Молодой человек не желает интересно провести время? — вынырнув из мрака, заигрывающе предложила ночная бабочка. — Такса — сто сюров…

— Сами спите со своими таксами, — брезгливо отмахнулся Вальдемар.

Звонко рассмеявшись, ночная бабочка замахала полупрозрачными крыльями и упорхнула прочь. Укоризненно поцокав языком, несостоявшийся клиент покачал головой, продолжив свою прерванную прогулку.

Огромная бородавчатая зелёная жаба, стоявшая возле офиса солидной кампании, душила прилично одетого дельца, при этом деловито поквакивая. Тем не менее, делец не предпринимал попыток освобождения. Одинокий уличный художник изображал на своём холсте парящую птицу, время от времени бросая взгляды на яйцо, из которого ей ещё только предстояло вылупиться. «Вещь в себе», — бросив короткий взгляд на яйцо, заключил про себя Вальдемар. Опустив свой чешуйчатый хвост в колодец, запряжённый в колёсную лодку, конерыб в ожидании постукивал копытами по мостовой. На скамье, чуть поодаль, сидели двое мужчин, то и дело совершавших взмахи удочками, забрасывая лески повыше в небо. Поймав в нём очередную рыбу, один из ловцов привычно взял её и, откусив ей хвост, зажал её меж зубов, после чего прикурил от тлеющего светлячка в ближайших к скамье кустах и, с наслаждением затянувшись, выпустил пару квадратов и треугольник сизого дыма. Мужчины носили изящные кружевные платья, и поскольку платья хорошо сидели на мужчинах, можно было сделать логичный вывод, что это, по всей видимости, мужские платья. Велосипедисты неистовой сворой неслись за собакой.

Остановившись на мгновение, Вальдемар вгляделся на лежавшую посреди дороги подкову. Она могла вполне пригодиться. Например, можно повесить её над дверью. Или, например, не вешать. Подняв подкову, чтобы ознакомиться с нею поближе и изучить со всех сторон, путник обнаружил с противоположной стороны подковы лошадь. Заключив, что подкова, по всей видимости, не сильно-то ему и нужна, он направился прямиком к телефонной будке. Но стоило зайти внутрь — как следом за ним втиснулся другой молодой человек приятной наружности: в самый раз перед закрытием дверей.

— Уфф, еле успел… — сняв цилиндр, мужчина протёр вспотевший лоб гербированным платком, после чего поинтересовался, протягивая руку к телефонному аппарату. — Который номер Ваш?

— Номер «10», — с благодарностью кивнул Вальдемар. Кивнув, незнакомец нажал кнопку «10», а следом — кнопку «Х», и в снятой трубке послышались гудки, а будка пришла в движение.

— Сложный день сегодня выдался, — поддерживая светскую беседу, поделился незнакомец.

— Да, я видел — Вас душила жаба, — припомнив, где видел человека немногим ранее, согласился его собеседник.

— Дела совсем плохи, — согласно кивнул тот. — Сегодня я думал, что стал круглым банкротом. Я обратился в ломбард, пока Авикдор Шелкопряд ещё не успел окуклиться. Решил взять ссуду. Но мне нечего было оставить ему под залог. Вернее, думал, что нечего, пока он не напомнил мне, что у меня — золотое сердце…

— Ах, вот оно что, — скорее из вежливости, с сочувствием произнёс Вальдемар. — И теперь — Вас терзает совесть?

— Нет, свою совесть я тоже взял в долю от сделки, — отмахнулся мужчина. — Впрочем, о чём это я? Так ведь даже невежливо: заставлять Вас переживать из-за своих проблем… Курите?

Достав из внутреннего кармана вишнёвую лакированную трубку с янтарным мундштуком, делец с ожиданием уставился на Вальдемара, полагая, что тот согласится составить ему компанию.

— К сожалению, нет. Давно уже собираюсь начать, но всё силы воли не хватает, — посетовал он.

— Ну-у… В таком случае — начинайте с малого и постепенно увеличивайте количество затяжек… — настоятельно посоветовал мужчина. Впрочем, ладно, тут ведь ещё и довольно тесно. И душно.

— Тогда — давайте просто так постоим, кусая трубки, — достав свою, предложил собеседнику Вальдемар. — Конечно, кусать нераскуренную трубку может показаться и глупым, но — ничуть не более, чем дымить из раскуренной… Вальдемар.

Мужчина протянул собеседнику руку для пожатия, предварительно сняв с неё лайковую гербированную перчатку.

— Вальдемар, — повторив процедуру, произнёс новый знакомец, пожав протянутую руку.

— Подумать только! У нас с вами одинаковые усы, цилиндры, имена, трубки и фраки. Выходит, что всё это время я разговаривал со своим отражением! Как странно, Вы не находите? — оживлённо воскликнул первый Вальдемар.

— Кхм… Действительно странно. И, главное, как неожиданно! Хотя, нет — главное, что этого никто, кроме нас, не видел: иначе могут решить, что я сошёл с ума, раз разговариваю с самим собой, — задумчиво поглаживая подбородок, сделал выводы второй.

— Но, минуточку… Означает ли это, что, в таком случае, теперь я тоже буду одним из должников Авикдора Шелкопряда? — несколько опечаленный тревожным открытием, осведомился первый.

— А, пустое, — отмахнулся второй. — Это — дело наживное. В крайнем случае, у Вас ещё по-прежнему есть светлая голова, золотые руки и многое другое. Но главное ведь не это: Вы смогли отыскать себя, а это в наше время удаётся далеко не каждому. Вообще в последнее время мне всё больше начинает казаться, что вся наша жизнь подобна этой тесной душной телефонной будке, в которой не каждому уготовано обрести себя или, по крайней мере, повстречать интересного собеседника.

— Наша жизнь подобна телефонной будке? — заинтригованно оживился первый. — Но почему?

— «Почему»? Да откуда я, чёрт Вас побери, знаю, «почему»? Что я Вам — философ что ли? — не без иронии ответил ему второй. — А вообще, как мне кажется, у нас есть две перспективы: мы либо одни во Вселенной, либо нет. И оба варианта одинаково меня пугают.

Повисло напряжённое молчание. Снаружи прошелестела стая бумажных голубей. Возможно, не было бы лишним в своё время выучить язык птиц, ведь куковать предстояло ещё долго.

— Скажите, а зачем вам потребовалось оставлять в ломбарде под залог своё золотое сердце? — желая поскорее избавиться от прилично терзавшей его любопытство мысли, всё-таки напомнил первый.

— Мне нужны были средства. Сегодня я пришёл на ярмарку друзей. Хотел найти себе одного. Мне хватало, но я попросил именно настоящего. Настоящие стоят дороже. Приходится отдавать под залог сердце, — пояснил ему второй. — И теперь я не нахожу ни минуты покоя: а вдруг его разобьют? Золото, конечно, хоть долговечнее льда и красивее гранита, но ведь это, по сути, довольно хрупкий металл…

Снаружи сверкнула ослепительная иссиня-белая молния, и на смену доносившемуся извне городскому шуму накатил раскат тишины. Следом — пошёл снег, напоминавший пепел от пожара.

— Это красиво. Значит — во всём этом есть какой-то высший смысл. Наверное. Ну, или нет, — раскуривая пустую трубку, произнёс первый, вглядываясь не в расположенный за стеклом пейзаж, но в само стекло. — Я слышал, сегодня начался траур по несуществовавшему монарху. Как это печально. Кого-то вообще нет, и никогда не было, но их любят, уважают, почитают. И даже не существуя — они приносят пользу, или, как минимум, оказывают влияние на умы, мотивируя и побуждая к действию, или, напротив, удерживая от него. А кто-то существует, но не нужен, действует, но не оказывает влияния.

— Ну-ну, — приободрил его второй. — Когда все дороги на развилке ведут не туда, куда следует, — не обязательно идти именно по этим дорогам. Я пою в составе кордехора — не могу же я петь в составе кордебалета.

— Во всяком случае, для меня мир в большей степени ассоциируется не с телефонной будкой, а с ханойской башней, в которой диски образов и идей перекладываются с одного изумрудного шпиля на другой, всё никак не дойдя до стадии единой законченной фиксированной формы, всё время пребывая на этапах неких промежуточных перестановок и переосмыслений… Впрочем, не спрашивайте меня «почему». Потому что я не знаю. Потому что я тоже не философ, — поделился первый, незадолго до того, как в будке настойчиво зазвенел телефонный звонок.

— Мне кажется, мы прибыли на место, — прокомментировал второй, снимая трубку и прикладывая один из её концов к своему уху, оставив другой для первого.

Большая история

В наше время счастье для большинства людей — это удовлетворение от того что они получают больше, чем другие.

Эрих Фромм

Кап. Кап. Кап. Кап. И так уже с тех пор, как БОЛЬШОЙ огонь загорелся сегодня на небе. Осторожно высунувшись из своей пещеры, Огма поводил пальцем в луже, размазывая грязь. Громкий раскат заставил его вздрогнуть и забиться поглубже в свою стоянку. Сердце бешено заколотилось, и Огма поднял взгляд наверх, туда, где совсем недавно по небу ползали БОЛЬШИЕ синие черви. Обычно они двигались так быстро, что их едва удавалось разглядеть. Огма — был сильный воин. Даже больше чем воин. Огма был вождём. Огма — никого не боялся. Почти никого, кроме Того-Кто-Смотрит-С-Неба.

Тот-Кто-Смотрит-С-Неба не боялся Огма. Иногда он издавал страшный грохот, как будто бил по земле громадной дубиной. Иногда он мочился над всем лесом, всем его обитателям прямо на голову. Когда он так делал, Огма прятался от него в свою пещеру и ждал там, пока Тот-Кто-Смотрит-С-Неба не уйдёт. Иногда Огма оставлял ему добычу, чтобы задобрить, и уходил, чтобы не мешать её съесть. Правда, иногда Тот брезговал подношениями, и их доедали жуки и стервятники.

Первое время Огма пытался бороться с ним — перекричать его небесный рык, но как ни пытался, не мог. Огма бил в землю копьём, размахивал дубиной, вызывая на бой, но Тот так и не являлся. Тогда Огма пытался застрелить его из лука или закидать камнями, грязью и палками, но стрелы и прочий хлам падали Огме на голову, не долетая до неба. Поняв, что не может его убить, Огма нехотя зауважал его.

Остальных же Огма не боялся. Он мог их убить.

Огма родился в племени. БОЛЬШОМ племени! Ведь действительно, зачем рождаться в маленькой семье, когда есть такой БОЛЬШОЙ род?

Огма вырос сильным. БОЛЬШИМ и сильным! И это было понятно — зачем же ему быть маленьким и слабым, когда таких тут только едят в голодную пору?

Его семейство обитало в пещере. БОЛЬШОЙ пещере! Огма понимал, что в маленькой пещере БОЛЬШОЕ племя, состоящее из его БОЛЬШИХ сородичей, просто бы не поместилось.

Однажды Огма пошёл на охоту вместе со своими друзьями. БОЛЬШИМИ друзьями! Зачем дружить слабо, когда можно дружить сильно? Они ходили по лесу, выискивая БОЛЬШОГО зверя для посвящения в мужчины. Ведь действительно, зачем искать маленького зверя, когда можно победить БОЛЬШОГО?

Одолев маленького зверя, можно быть посвящённым только в маленькие мужчины, а Огма и его друзья хотели стать БОЛЬШИМИ мужчинами.

Вообще Огма был путешественником. БОЛЬШИМ путешественником! Зачем ходить только вблизи жилища, когда можно пройти намного дальше? Да, Огма обошёл целый мир. БОЛЬШОЙ мир! Весь — от своей родной пещеры до кишащего противными комарами болота на другом конце леса. Дальше всё равно не могло быть ничего, достойного внимания.

И вот когда Огма и его БОЛЬШИЕ друзья выслеживали БОЛЬШОГО зверя, Паг предложил залезть на дерево и кинуть на БОЛЬШОГО зверя БОЛЬШИЕ камни. Ведь только БОЛЬШИМИ камнями можно было одолеть БОЛЬШОГО зверя, в то время как маленькие камни были способны лишь разозлить его.

Такая гениальная мысль до тех пор не посещала ни одну умную голову соплеменников, поэтому Паг был назван мудрецом. БОЛЬШИМ мудрецом, чего уж мелочиться-то.

Но, как ни прискорбно, при появлении зверя, Паг оказался трусом. БОЛЬШИМ трусом. Он перепугался, упал с дерева и свернул себе шею. Зато его совет с камнями помог. Поэтому, убив зверя, братья похоронили его с почестями. БОЛЬШИМИ почестями, потому что хоронить БОЛЬШОГО мудреца с маленькими почестями — неинтересно.

После этого охотники начали спорить, кому достанется шкура БОЛЬШОГО зверя. БОЛЬШАЯ шкура!

Каждый, как ни странно, полагал, что шкура должна достаться именно ему. И тогда они поссорились. И стали врагами. БОЛЬШИМИ врагами, потому что мелких ссор в таких делах не бывает.

Воины начали сражаться между собой, но Огма оказался сволочью. БОЛЬШОЙ сволочью, потому что иначе он бы не выжил. Нельзя сражаться со зверем по его правилам — иначе ты проиграешь. Ты должен сражаться по своим. Если ты слабее — бери хитростью.

Пока братья сражались между собой, Огма ушёл, показав, что не хочет претендовать на шкуру, а сам в это время залез на дерево, дождался, пока останется только один уставший охотник, а затем кинул в него камнем. БОЛЬШИМ камнем…

Разумеется, вернувшись обратно в племя, Огма описал всё по-своему, сильно приукрасив, как настоящее трепло. БОЛЬШОЕ трепло — потому как к чему стесняться, когда свидетелей в живых всё равно не осталось?

Так Огма стал вождём — БОЛЬШИМ вождём БОЛЬШОГО племени, правившего всем миром — от самой пещеры до кишащего противными комарами болота. Огма завёл себе жён. БОЛЬШИХ жён, потому что они должны были выносить ему сильных и здоровых детей. БОЛЬШИХ детей…

Огма носил шкуру БОЛЬШОГО зверя. Он был самым сильным. Он никого не боялся. За исключением Того-Кто-Всё-Видит. А сегодня, с того момента, как на небе зажёгся огонь, Тот-Кто-Всё-Видит опять мочился на голову всему лесному зверью, и Огма сидел в пещере. Нехорошо. Когда-нибудь Огма найдёт утёс. БОЛЬШОЙ утёс, потому что с маленького утёса ему не добраться до неба. И уж тогда-то Огма возьмёт с собой БОЛЬШОЙ камень и…

Раскат грома заставил Огму поёжиться и укрыться в пещере поглубже. Нет, всё-таки если его затее и суждено исполниться, то явно не сегодня.

Кап. Кап. Кап. Кап… Кап… Кап… Кап… Кап…

Огма набрался смелости и выглянул из пещеры. Воздух был чистым и вкусным для ноздрей. Но вокруг было мокро и холодно. Почесав шкуру и съев блоху, Огма вышел наружу. Тот-Кто-Всё-Видит, наверное, ушёл. Да, раньше было спокойнее, а теперь он мочится на головы всё чаще и чаще… Ууургх! Это надо было прекратить. Но для начала надо было поесть. А это значит, что снова нужно идти на охоту. БОЛЬШУЮ охоту, потому что на маленькой охоте еды на целое племя не напасёшься…

Огма чуял запахи, видел примятые травы. Огма не был наивным. Он всегда шёл подготовленным. На рыб к ручью он ходил с острогой. На птиц брал лук и кожух со стрелами. А на обычного зверя ему хватало и болы с дубиною. БОЛЬШОЮ дубиною, а то вдруг зверь окажется крупнее или проворнее, чем ожидалось, и не умрёт от первого удара по голове, а только немного обидится. Настоящий мужчина должен всюду ходить с БОЛЬШОЙ дубиной. Есть с дубиной, спать с дубиной, спать с женой с дубиной. Потому что мужчина без дубины — это то же самое, что мужчина с дубиной — только без дубины… Если дубина — маленькая, то мужчина — не настоящий.

Хоп! Ещё подходя, Огма чувствовал какой-то непонятный запах, а теперь что-то свалилось сверху! Засуетившись, Огма начал мотаться, но было не развернуться. Со всех сторон он упирался во что-то, напоминавшее камышовые прутья, только гораздо твёрже… Это напоминало очень маленькую пещеру, с деревянными стенами. Внезапно из-за кустов появились ноги. Ноги кого-то ОЧЕНЬ БОЛЬШОГО. Ноги подошли и сверху пророкотал голос врага:

— Ну что, попался, мелкий гадёныш? Это ж надо, сволота болотная, сожрали мою собаку и даже шкуры на месте не оставили. А ведь я ж его ещё щенком обучал… Ну, ничего, и я в долгу не останусь. Вот продам тебя Живодёру, пускай жопыты свои на тебе ставит.

Разумеется, Огма не уразумел ни единого слова. Но, как ни странно, отсутствие элементарных лингвистических познаний не помешало ему сделать для себя, в общем, правильные выводы. А именно — у него были проблемы. БОЛЬШИЕ проблемы…

Жертва абдукции

Море слов сокровенного смысла полно,

Этот смысл я читать научился давно.

Но когда помышляю о тайнах Вселенной,

Понимаю, что мне их прочесть не дано.

Авиценна

Этот поздний вечер выдался на редкость безоблачным. Троица кремово-красных спутников, бросая безразличные взгляды своими холодными пустующими кратерами, озаряла дорожный простор отражённым светом бинарной звезды.

Пронзительный рёв видавшего виды пескохода нарушил чарующую ночную симфонию, спугнув редких, затаившихся в это время в кустах полуночных обитателей. Жизнь в столь позднее время суток для многих только лишь начинала бить ключом.

Оставляя за собой пылевые бури и щедро разбрызгивая во все стороны дорожную грязь, автомобиль миновал последний поворот, выехав на освещённую лунами трассу. Не отвлекаясь от управления машиной, Микай усилил громкость передатчика и, бросив очередной взгляд в зеркало заднего вида, подмигнул себе верхним глазом.

— Krii taa bu palla, krii taa vu palla, krii en tu di ramoto — krii taa bu palla, — затейливо вещал передатчик. Бешеная скорость, пустующая трасса, весёлая мелодия — всё это лишь дополняло общую картину счастья Микая Аренали в последний день его холостяцкой жизни.

Он ухаживал за Тиррой полтора года: первое время она была для него неприступна (как, впрочем, и для всех остальных претендентов на щупальце и сердц красавицы), но Микай взял её настойчивостью и напором, продолжая ухаживать даже тогда, когда другие бы на его месте давно развернулись и плюнули. Он ухаживал за ней честно, внимательно, деликатно, не поливая соперников грязью и не пытаясь торопить события. Пожалуй, именно сочетание этих качеств и покорило её.

Аренали не испытывал никаких иллюзий: Тирра не любила его сама. Но, тем не менее, позволяла любить себя, а это — даже больше, чем бывает у некоторых пар. А впрочем, любовь и влюблённость — вещи разные. За короткий срок, не зная кого-то близко, можно только влюбиться. По-настоящему любят всё-таки за качества и поступки.

Если, конечно, хватает ума их заметить и оценить. А если нет — то не к чему и связывать жизнь с такой неблагодарной дурой. Ну, или — с таким неблагодарным дураком. Это уж кому как повезёт.

— Krii taa bu palla, krii taa vu palla, krii en dinaro dbano — krii taa bu palla… — звонко и сладкоголосо пропел передатчик, после чего, сильно зафонив, начал плеваться отдельными фразами, еле доступными через заглушающее шипение.

«Ну вот, снова сигнал пропадает. Похоже, всё-таки будет буря. Вот и верь после этого прогнозам», — отметил про себя Аренали, спустив гермощитки. Повинуясь нажатию сенсорной кнопки дисплея, неторопливо выехавшие укрепления заслонили собою окна, скрыв от непосредственного обзора виды окружавшего пустыря.

Теперь пескоход превратился из мобильного транспортного средства в стационарную герметичную базу, способную переждать кризисный момент. Это означало вынужденную задержку. Но даже маленькая неприятность не была способна испортить настроение Микая в такой вечер.

Единственным источником связи с внешним миром и средством наблюдения за окружающей средой стал бортовой компьютер, способный не только воспринимать сигналы внешних сенсоров пескохода, но, в случае необходимости, получать и отправлять сведения на суборбитальный спутник частной компании, некогда предоставившей отцу Аренали в рассрочку эту колымагу.

Откинувшись в кресле, Микай запустил бортовой стереомонитор и, отворив бардачок, пошарил внутри. Фонарик, средства контрацепции, какие-то ключи, фотография младшего брата с его друзьями и девушкой, отцовский талисман на удачу, мамина записная книжка, какой-то непереработанный мусор, пустые неутилизованные банки, вообще непонятно что…

…О! Вот! Нашёл!

Выудив щупальцем запасённую настойку колючника, Микай лёгким жестом отворил её и, смакуя, опустил в неё межпальцевый хоботок. С одной стороны, распитие за штурвалом, мягко выражаясь, не особо приветствовалось местными силами правопорядка: система бортнавигации новейшего образца — так вообще запросто могла и отрубиться, если обнаруживала за рулём водителя, пребывающего в нетрезвом состоянии.

С другой стороны — откуда здесь взяться системе навигации новейшего образца, когда даже нормальным поисковым радаром обзавестись не удосужились? Да и что, в конце концов, может случиться от одной невинной баночки, тем более — во время стоянки? С этого и ребёнок не опьянеет, а пока буря начнётся, продержится и уйдёт — можно успеть хоть ящик таких вылакать. Всё равно — всё выветрится.

«Пропустим одну — и всё», — осушив с этими мыслями банку ртутно-аммиачного раствора, Микай небрежно закинул её в утилизатор, принявшись шуршать в бардачке в поисках второй. Но, не обнаружив таковой, грязно выругался, помянув отца-алкоголика, брата-раздолбая и всю его развесёлую компанию.

Поворчав ещё немного, Аренали переключил внимание на монитор. Как ни странно, по всем признакам намечавшаяся было буря что-то не спешила. Нет, конечно же, пескоход был далеко не новым, ему не хватало множества полезных и распространённых функций, но, тем не менее, обычно он работал вполне исправно. И уж точно не стал бы сбоить просто так на пустом месте.

Показатели датчиков неожиданно ожили, начав ощутимо зашкаливать. И это притом, что бури по-прежнему не наблюдалось. Настороженно поёрзав, Микай склонился над приборной панелью, не зная, что и думать. По экрану, мельтеша, одна за другой, множась, пробежали помехи. Шипенье, треск, сигнальные гудки и странные шумы неблагозвучной симфонией исторглись из аппаратуры за миг до того, как на мониторе возникло нечто различимое на фоне окутанного звёздами неба.

Поначалу оно было похоже на падающую звезду, но в скором времени «звезда» изменила направление падения и, поменяв с удивительной скоростью свою траекторию, устремилось навстречу.

По мере приближения неизвестного объекта аппаратура продолжала трещать, датчики — зашкаливать, а очертания предмета всё менее походили на небесное тело или знакомые виды транспорта.

В следующий миг, издав предсмертные писки, — оборудование сдохло. Помещение пескохода, отрезанное от внешнего мира, погрузилось во тьму.

«Всего одна баночка. Это ведь была лишь одна баночка! Ну, не может же всего этого быть из-за какой-то там единственной пропущенной порции», — утешая себя, изумился Микай, взволнованно осматриваясь в непроглядной темноте.

Совсем недавно, только погружаясь в пескоход, он пребывал в твёрдой уверенности, что находится там один, но теперь на расстоянии вытянутого щупальца ему виделось, как в глубине машины, где-то рядом, а быть может, прямо за спиной, затаилось какое-то непостижимое. Что-то неизведанное, таинственное и вместе с тем очень жуткое.

Пар сизыми струями принялся исходить из центра макушки, говоря о сильнейшем внутреннем переживании. Микай судорожно касался кнопок, дёргал тумблеры, давил на рычаги, пытался оживить панель…

…Но всё было без толку.

«Кто здесь? Что происходит? А может быть, просто показалось? Может быть, стоит закрыть глаза — и всё это просто исчезнет? У меня завтра свадьба. Вернее, уже практически сегодня. Я хочу жить. Я очень хочу жить. Пусть оно уйдёт. Пусть оно оставит меня. Я хочу домой. Я хочу к семье. Мне страшно. Мне очень страшно. Мне никогда в жизни не было так страшно. Я не понимаю, что происходит. Почему техника отказала? Что вообще творится? — судорожно размышлял про себя Аренали. — Так, Микай, соберись! Мужик ты, в конце концов, или нет?! Так, фонарик! Точно! Как я мог про него забыть! Всё от ужаса вылетело…».

В очередной раз пошарив в бардачке, Микай с радостным облегчением извлёк на свет фонарь, но вместе с тем не спешил пускать его в ход.

Его пугало то, что может скрывать в себе тьма.

Но наконец, приложив волевое усилие, мужчина нажал на кнопку. Непривычно яркий луч, от света которого глаза уже даже успели отвыкнуть, высветил приборную панель.

Осторожно Микай поводил светом фонаря вокруг. Ничего особенного — всё то же, и всё там же, где и было обычно.

«Дурак. Это ж надо так себя накручивать. Но, с другой стороны, — что же на самом деле случилось? Почему вдруг всё оборудование вышло из строя? Ведь бури же нет! Я люблю Тирру. Я хочу к Тирре. Я хочу жить. Мне нужно быть живым, чтобы жениться на Тирре. Мёртвый я не смогу этого сделать… — нервно оттерев выступившую на лбу слизь, Микай выпустил пар. — Вот ведь лезет в голову всякий бред…».

Додумать мужчина не успел, потому что в этот самый миг его тело парализовало: щупальце безвольно упало, выронив бесполезный фонарь, который, закатившись под сиденье, продолжил освещать салон пескохода. Слабое свечение порождало игру теней, лишь усиливая и без того нагнетавшийся ужас. Микай просто ощущал, что рядом с ним, здесь и сейчас, присутствует кто-то или что-то, недоступное ни технике, ни обычному зрению.

Первый приступ паники начался в тот миг, когда Аренали ощутил, что утратил контроль над собственными членами. Он по-прежнему ощущал свои конечности, но — был не в силах ими пошевелить.

Собрав волю в щупальце, мужчина мысленно напрягся, пытаясь сдвинуться с места. И, надо сказать, в какой-то мере ему это удалось — по его телу действительно, в какой-то миг, прошла судорога. Но добиться чего-либо более приемлемого — у него так и не вышло. К этому моменту уже подкатила и вторая волна паники, когда Микай ощутил свою беспомощность при полном непонимании ситуации.

Яркий, но холодный потусторонний луч упал откуда-то сверху, заполнив собою всё пространство пескохода, и Аренали почувствовал, сколь ничтожным сделался его вес. Тело, оторвавшись от кресла, медленно и плавно начало подниматься вверх по лучу.

Ожидая удар о потолок пескохода, Микай с удивлением обнаружил, что полёт продолжается, в оцепенении наблюдая, как его голова проходит сквозь запечатанную герметичным покрытием крышу салона. Следом — поднялось и всё тело, и вот уже вскоре целый пескоход оказался где-то внизу.

Микай поднимался ввысь над трассой, ввысь над пустырём, ввысь над колючниками и оврагами. Его взгляду стали доступны широкие просторы, озарённые небесным сиянием. Ему было страшно. Очень.

Неопознанный летающий объект, по габаритам и форме напоминавший своего рода громадный утюг, стремительно и верно затягивал его своим лазурным лучом.

В памяти пронеслись все многочисленные невнятные байки и россказни, то и дело звучавшие в вечерних новостях, либо становившиеся предметом очередного трэшового фантастического кино: инопланетные цивилизации, в далёкой древности посещавшие Цению, оказывавшие влияние на становление нынешних культур, понастроившие свои исследовательские базы, ныне воспринимаемые в качестве памятников древней архитектуры, оставившие на память различные непонятые артефакты…

А ещё эти постоянные странные символы на почве, истории про похищенных… В первую очередь, конечно же, Микаю в этот момент приходил на ум его отец: пьяница-неврастеник, твердивший на каждом углу о том, как в молодости высокие инопланетяне с мохнатыми головами похитили его, подвергнув своим чудовищным опытам.

Разумеется, собственным детям Аренали-старшего доставалось не раз — как в школе, так и в зрелые годы. Поскольку сыновьям «того самого сумасшедшего алкаша с инопланетным зондом в заднице» жилось в провинциальном городке совсем непросто.

Ранее Микай долгое время ненавидел отца, не будучи в силах простить ему ни пьянства, после которого тот распускал руки-щупальца или развязывал язык, ни баек, которые он травил на каждом углу, позоря при этом семью. Но теперь — Микаю было одновременно страшно и стыдно. Страшно — за себя, и стыдно — потому что теперь он верил. Верил, что все эти истории, рассказанные подвыпившим отцом, — вовсе не блажь сумасшедшего.

Даже нет, не так. Вера — подразумевает непоколебимую убеждённость в чём-либо при отсутствии бесспорных доказательств, в то время как теперь он просто был поставлен перед фактом: инопланетяне (как вариант — пришельцы из иного измерения, бесы, демоны, или кто там они все на самом деле) — действительно существуют.

Они действительно прилетают, действительно крадут беспечных граждан и ставят над ними свои чудовищные опыты, засовывая свои зонды им в… Даже страшно представить куда…

Оказывается, это была правда. Раньше — ещё можно было верить или нет, но всё-таки факты — вещь упрямая. У отца просто не хватило силы духа. И немудрено — его не поддержал никто, даже родные и близкие…

Боже, как же всё-таки страшно. Как хочется жить. Как хочется остаться живым, здоровым и оказаться где-нибудь как можно подальше отсюда.

Микай взглянул вдаль, где за трассой красовались огни города, находившегося так близко, но так далеко. Где-то там его ожидала Тирра…

Лазурное сияние заволокло всё вокруг, полностью поглотив Микая…

— Скальпель!

— Скальпель…

— Зажим!

— Зажим…

— Тампон!

— Тампон…

— Теперь осторожнее, сделайте надрезы вот здесь и здесь. Молодец, Кацумото. А вы, Уоллес, — смотрите и учитесь. И вообще, не стойте же здесь как истукан — подержите тут. Кацумото, посветите…

— Смотрите, кажется, он уже начал приходить в себя…

Медленно пелена начала сходить с множества разноцветных глаз Микая: поначалу поморщившись от яркого света, вскоре он начал различать очертания и фигуры. Первое время Аренали не соображал, где именно он находится и что происходит; но вскоре недавно пережитый ужас очнулся в памяти, а открывшийся вид лишь дополнил картину.

Тело Микая, зафиксированное и даже частично вскрытое, находилось посередине широкого серебристого и очень холодного операционного стола, в то время как странный массивный прожектор продолжал подсвечивать его обнажённые внутренности лазурным светом. Казалось, этот свет был наделён тяжестью. И, как ни странно, облучённый им ценианец, несмотря на всё это, по-прежнему был жив.

Какие-то металлические щупы, выступающие из-под краёв операционного стола, подобно паучьим ножкам, удерживали края его плоти, в то время как трое загадочных и жутких существ неценианского вида склонились над ним. Все трое были в очень странной одежде — каких-то причудливых, с гермошлемами, зеленоватых комбинезонах, внешне ничем не отличавшихся один от другого.

Однако различия существовали между самими владельцами комбинезонов. Кожа на лице одного из них была тёмного цвета, у второго были узкие глаза и более полноватые лицо и фигура, а третий на их фоне казался каким-то особенно бледным. При этом у всех троих чудовищ над глазами имелась шерсть, а у третьего она была и вокруг розового рта.

— Уоллес, введите дополнительную дозу обезболивающего, — не отрывая взгляда от Микая, жуткое существо с наиболее светлой кожей поводило перед глазами ценианца продолговатым серебристым предметом, внешне напоминающим какой-то причудливый фонарик. — Взгляд осмысленный. Наркоз переносит нормально.

Микай не понял ни единого слова из сказанного, да и непривычные звуки в большей степени напоминали какой-то странный шум, нежели осмысленную речь.

Существо с тёмной кожей ненадолго удалилось от операционного стола, но вскоре появилось вновь, удерживая в руке серебристый предмет, напоминающий инъекционный пистолет. Не в силах озвучить внутренний крик, Аренали продолжал беспомощно следить за происходящим.

Осторожно, будто бы опасаясь укуса, темнокожий склонился над Микаем, словно над диким животным, протянув к нему свой пыточный инструмент.

— Ну же, Уоллес, смелее. Это всего лишь укол обезболивающего. В самом деле, я же не заставляю вас самостоятельно проводить надрезы и пересадку ганглия, — снова подало голос существо с бледной кожей.

— Мне просто это всё в новинку, Док. Теорию я, конечно, изучал, практиковался на виртуальных моделях, и много раз, но тут… — запинаясь, промолвил темнокожий.

— Уоллес! — повысил голос светлый пришелец.

Зафиксировав одно из многочисленных щупалец Микая своим непривычным отростком, инопланетянин резко произвёл укол, впрыснув какую-то дрянь.

«Гады! Сволочи! Твари! Уроды!» — со злостью и ужасом всматриваясь в отвратительные хари инопланетных чудовищ, подумал про себя Аренали.

— Хорошо… Кацумото — введите объекту новую партию нанозондов и приступайте к процессу сканирования. Я уже передал информацию с прошлой матрицы в штаб, ребята сейчас изучают, — удовлетворённо кивнув, бледный поднёс к Микаю какую-то белую трубку. — Группа Аддерли, как обычно, удружила, нечего сказать. Столько возни теперь по наши души.

Секундная вспышка, синий луч, лёгкий надрез, устройство, достающее, к немалому удивлению Микая, какую-то инородную фигню из его тела…

…Следом — водрузили уже другую.

«Боже, за что?! Где я?! Что со мной?! Это сон?! Это какой-то кошмар?! Мне всё это снится?! — судорожно мечась, мысли сбивали друг друга, оккупировав сознание. — Я где… Я что… В аду? Или где?! Или как?! Что это за твари?! Что за чудовища?! Хочу домой. Прочь отсюда. Домой! Это всё настойка на колючках. Больше никогда не буду пить. Честно. Сейчас закрою глаза — и всё это исчезнет. Ну, пожалуйста! Лишь бы уйти отсюда навсегда! И никогда не возвращаться!».

— Ладно, Кацумото, зашивайте, — кивнул бледный вожак, после чего узкоглазый толстяк приблизился, посветив над Микаем каким-то согревающим фонариком, в свете которого словно бы виднелись целые скопления атомарных существ.

Раны рубцевались, затягиваясь плёнкой буквально на глазах, и менее чем за минуту уже ничего не говорило о том, что недавно над ценианцем проводилась сложнейшая хирургическая операция.

— Запись номер «одна тысяча восемьсот тридцать восьмая», — обернувшись к каким-то настенным экранам, промолвил бледный. — Первый день эксперимента номер «девять тысяч двенадцать дельта тау тау». Экспедиционный Корпус Института Объединённых Планетарных Исследований, экспедиция доктора ксенобиологических наук кафедры альтернативной биохимии Института Объединённых Планетарных Исследований, профессора Константина Леонова. Рассмотренный нами образец под кодовым названием «три дельта три» обладает всеми искусственно привитыми на стадиях предшествующих поколений признаками…

Пришелец продолжал извергать в пространство непонятные странные звуки, в то время как Микай осторожно принялся осматриваться. Помещение операционной было светлым, просторным, изобиловало какой-то техникой непонятного предназначения. На одной стене находилось огромное количество мерцающих экранов, в подавляющей массе демонстрировавших соплеменников Микая, по всей видимости погружённых в состояние искусственного сна. Другие экраны транслировали разнообразные, но вполне узнаваемые виды животных и растений, населявших Цению. Третьи отображали какие-то помещения, приборы, устройства…

Но один из великого множества экранов, открывавший панораму над знакомым пескоходом, вскоре привлёк особое внимание ценианца.

Поначалу неторопливо — изображение начало меняться: и вот, уже в следующие несколько мгновений, экран заполнила Цения. Вид родного мира с борта инопланетного корабля одновременно вызывал восторг и, в большей степени, навевал страх и тоску.

Инопланетный летательный аппарат начал плавно переходить на вторую космическую скорость, в то время как родная планета, к пущему ужасу Микая, стремительно отдалялась, становясь всё меньше и меньше.

И в какой-то миг она сделалась похожей на лицо опечаленной матери, надолго прощавшейся с сыном…

— Krii taa bu palla, krii taa vu palla, krii en tu di ramoto — krii taa bu palla, — сквозь пелену головной боли пробилась знакомая мелодия. Казалось, минули века с той поры, как она прозвучала в последний раз.

Разомкнув веки, Микай Аренали проморгался, восстанавливая ясность взгляда. Так, он по-прежнему находится в собственном пескоходе. Играет музыка. Он на пустыре. Всё тихо и спокойно.

Значит ли это, что всё случившееся лишь ему померещилось? Конечно же, дурной сон. Просто — дурной сон. Не более. Выпил, пережидал песчаную бурю, сморил сон, вот и привиделась всякая чушь на нетрезвую голову.

Хотя — да ладно там, от одной баночки-то…

Впрочем, голова и в самом деле болела, как минимум, так, как если бы по ней нанесли удар чугунным ломом. Не может же, в самом деле, от настойки колючника так разболеться голова…

Ой, б…!

…Стоп! Свадьба! Который час?! Кошмар!!!

Ключ на старт! Проклятье, уже светло и разгар дня! Вперёд — по газам! Знакомая дорога проносится быстро, грязь и пыль окружают уносящийся вдаль пескоход. Быстрее, быстрее, быстрее! Только бы не опоздать! Но что-то явно было не так. Наверное, Микай ещё не отошёл от странного наваждения. Но, возможно, дело не в этом.

Какие-то странные рекламные щиты вдоль трассы. Это когда ж, интересно, успели?

Какая-то стройка. Новые купольные дома. Интересно. А это ещё что за сооружение? Какой-то комплекс? Ничего не понятно…

Что за? Что это вообще за…

Пескоход неизвестной модели и непривычного дизайна пронёсся навстречу и даже вежливо уступил дорогу колымаге, мигнув фарами. Никогда раньше такого не видел. Откуда он? Что за иномарка?

Трасса вроде бы была знакомой, но город казался намного шире, чем раньше. Раньше — ничего подобного здесь не стояло. Был чистый и голый пустырь, только планировали понастроить всякое подобное. А теперь…

Совершенно неясно. Что это — какой-то розыгрыш? Этот странный летающий утюг, эти странные сооружения? Хотя, кому это всё, спрашивается, к чёрту нужно: наверное, для подобного требуются весьма немалые деньги, а знакомых эксцентричных миллионеров на примете не имелось.

Странно. Очень странно.

Так. Летающий утюг. Паралич. Притягивающий луч. А что было дальше? Что было дальше? Пустота. Память — словно бы отрезало.

Думай, думай, думай…

Ничего. Вообще.

…Ладно, чёрт с ним. Разберёмся потом. Главное — не опоздать на свадьбу. К слову, который сейчас час? Нужно бы разобраться точно.

…Какие-то смутные обрывочные образы, один за другим, всплывали на поверхность из недр сознания — но они не спешили выстраиваться в целостную и ясную картину…

Пескоход резко притормозил, едва не слетев с трассы.

Что?! Что за бред?! Да быть этого не может?! Какой сейчас год?! Какой месяц?! Во время бури оборудование вышло из строя?! Или у них там, на спутнике, что-то опять барахлит…

Нужно будет обязательно обратиться в службу поддержки.

Преодолевая нахлынувшее на него тревожное волнение, Микай Аренали медленно поднял напряжённый взгляд. Уставившись на зеркало заднего вида, он внутренне ожидал увидеть там что угодно: некое отвратительное подобие знакомого лица, глаза чудовища или старика. Но — нет, сегодня он выглядел почти так же, как и вчера: разве что только, пожалуй, стал несколько взвинченным, измождённым.

«Микай, успокойся! Ради всего святого! Кажется, ты — просто начинаешь сходить с ума, — как ни странно — весело и даже несколько успокаивающе отметил про себя ценианец, продолжая анализировать ситуацию и строить возможные версии. — Значит, всё-таки сбой оборудования. Или ты сам вчера влез в бортовой компьютер и напортачил. Что вообще вчера было? Ты ведь ничего не помнишь. Даже автонавигация — и та отказала. Что ты вообще вчера натворил? Ведь ты выпил-то всего ничего. Или это тоже только так показалось? Ведь ты не помнишь, мог и ошибиться. Ты бредишь. Всё, успокоился, пришёл в себя — надо ехать дальше. Зажигание. Газуем. Всё, пошли. А что ты там, спрашивается, ожидал увидеть, в этом своём зеркале? Ты что, правда, решил, что тебя похитили и увезли инопланетяне? Забрали с собой на свою Землю или…»

Микай одёрнул себя. «Земля». Незнакомое слово. Непонятный, бессмысленный набор букв, неожиданно отозвавшийся в сознании. Это что, отголоски памяти или бурно разыгравшееся воображение?

«Всё. Завязывай. Скоро ты женишься — и вот тогда перестанешь забивать себе голову всяческой ерундой. Пора бы уже остепениться. Но, всё-таки, было это или не было? Что угодно думай, как угодно убеждай — но хоть себе-то врать не надо. Так было всё-таки или нет? Наверное, просто померещилось. Кругом об этом все говорят. Отец об этом всё время говорит. А я с детства был восприимчивым. Фантазия разыгралась. Бессознательное — финт выдало. Я читал, что такое иногда бывает. Эзотерики ходят на всякие там сеансы регрессивного гипноза, якобы способствующие личностному росту. Дескать, это поможет увидеть себя в прошлой жизни; и прочую такую чушь. А на самом деле — видят то, что сами себе нафантазировали. И воспринимают сознанием и цвета, и вкусы, и запахи. Вот так же и ты — просто очень впечатлительный. И тоже всё это выдумал. Нафантазировал», — удерживая штурвал пескохода, продолжал размышлять про себя Микай.

Попытавшись отвлечься, он нажал на одну из кнопок вещателя, ожидая услышать какую-нибудь новую музыку или передачу.

— А вы тоже иногда замечали, насколько коварны страшные бабы? Они только и ждут, когда вы напьетесь, чтобы с вами проснуться! — задорным тоном возвестил неизвестный диктор, после чего прозвучал записанный гул довольных слушателей. — Спор с женой лишён всякого смысла, потому что в подавляющем большинстве случаев — она окажется права, и лишь изредка — ты будешь во всём виноват! И всё потому, что ей неведомы три простые истины, на которых построено женское счастье. Что за «три простые истины», спросите вы? Во-первых, женщина никогда не должна говорить своему мужчине того, что сказала ей её мать. Во-вторых, женщина никогда не должна говорить своей матери то, что сказал ей её муж. И, в-третьих, женщина никогда и никому не должна рассказывать о том, что происходит в её семье.

«Это ещё что за парень? Что за отстой он несёт? Как это вообще могут слушать? Что, кого-то нового взяли? Переключить это немедленно, — сменив волну в очередной раз, возмутился Микай. — Ну а всё-таки, ты ведь не исключаешь, что это возможно. Что тебя — на самом деле похитили, продержали в плену и ставили на тебе изуверские опыты? Хотя, почему же я тогда ничего не помню? Нет, конечно, во всех этих фантастических фильмах пришельцы и спецслужбы умели стирать память. Но всё-таки?.. Ладно, что бы они там успели изменить за один день? Хотя, всего этого вчера здесь не было. Но ведь, в самом деле, — не могло же пройти сорок с лишним лет — я бы был уже старым… Или всё-таки могло?»

На смену трассе пришли пейзажи родного города, но…

…Тот ли это был город? Микай притормозил и осмотрелся.

Да быть того не может. С одной стороны, структура улиц, старинные здания, вроде бы как, были прежними и знакомыми.

Но, с другой стороны, некоторые из них здесь больше не стояли, в то время как другие — разительно изменились. Вокруг возникла масса каких-то модных новостроек. Да и вообще всё было каким-то другим, непривычным и странным. Даже пескоходы вокруг ездили какие-то не те.

— Эй, дедуля! А ну-ка уступи дорогу!

— Эй, ну чего встал!

— И где он только откопал такое старьё? На антикварной выставке — не иначе.

— Любите ретро, да?

Объезжавшие водители осматривали заурядный драндулет с таким же изумлением и недоумением, с каким Микай смотрел вслед их причудливым транспортным средствам.

Это ж надо до такого додуматься — должно быть, новомодные пескоходы самой последней модели. Однако они были везде и повсюду. Что-то явно не так. Сознание отказывалось это понимать, принимать и переваривать.

Резко дав по газам, Микай сорвался с места, едва не создав причину для аварии.

— Эй! Смотри, куда прёшь! — выкрикнула какая-то женщина позади.

Приспустив гермощиток, Микай Аренали высунул наружу и продемонстрировал ей скрученное в неприличном жесте щупальце, после чего — ещё сильнее дал по газам. Оставалось только радоваться, что Микай не врезался сам и что никто не врезался в него. А также тому, что на таком оживлённом перекрёстке, как ни странно, почему-то не оказалось констебля или камер видеонаблюдения.

«Ну, не могло же всё вот так вот просто взять и разительно измениться за один день! И ведь никакой это не розыгрыш, что бы ты там себе ни напридумывал. Бред. Вот ведь бред. Ахинея какая-то, — вынужденный признавать окружающую реальность как данность, но не в силах обосновать факт её существования взвешенными логическими аргументами, Микай порождал бурю эмоций. — Ну, ладно, хорошо. Хотя нет, на самом деле — ничего хорошего. Допустим, не один день. Но ведь — и не сорок лет! Что вообще тут творится?! Кто-нибудь может мне объяснить?!»

Глубоко вздыхая, Микай оттёр выступившую с лица слизистую массу, продолжая следить за дорогой.

«А может быть, я, на самом деле, так и не очнулся? Может быть, это по-прежнему какой-то бред, и я продолжаю видеть и чувствовать то, что является порождением моего сознания? Осознанным сновидением? Что-то подобное ведь бывало раньше. Правда, это очень стабильная иллюзия. Очень продуманная, чёткая», — осматривая мелькавшие пейзажи, размышлял Аренали.

Места такие родные, но — настолько же незнакомые.

«Так! Позвонить! Вот я вообще даю! С этого же сразу необходимо было начинать!» — взяв щупальцем переговорный ретранслятор, ценианец зашёл в панель быстрого запуска на рабочем дисплее и набрал номер Тирры.

— Набранный Вами номер — не существует, — лишённым эмоций тоном возвестило устройство.

— Эй! То есть как это: «не существует»?! Что это значит, «не существует»?! Вы что там вообще все с ума посходили?! — стукнув по приборной панели, завопил Микай.

Его охватывала паника.

— Так, ладно. Соберись. Возьми себя в руки. Вдо-о-о-ох. Вы-ы-ыдох. Вдо-о-о-ох. Вы-ы-ыдох. Всё. Теперь позвоним маме… Или нет, лучше — позвоним отцу… — набрав номер вновь, Микай застыл в тревожном ожидании.

— Набранный Вами номер — не существует, — всё так же, слово в слово, повторил искусственный безучастный тон.

— Ах, чтоб тебя, железяка! Ну как же! Как это «не существует»?! Что ты такое вообще несёшь, фигня электронная?! — сделав очередной глубокий вдох, Микай набрал номер брата, твёрдо решив для себя, что, если и в этот раз услышит тот же противный голос, после этого раздолбает бортовые системы ко всем…

— Привет. Это — Каяял Аренали. В данный момент меня нет дома, либо я крепко сплю, или мне просто лень вам ответить. В любом случае — Вам следует оставить сообщение на автоответчик, а я отвечу, как только смогу, — солидным, но вместе с тем довольно-таки дружелюбным тоном немолодого мужчины отозвался незнакомец.

«Это ведь не его голос… — пребывая в полнейшей прострации от услышанного, сбивчиво рассуждал Микай. — Это ведь не его голос! Я ничего уже не понимаю. Где я? Это мой город? Если это шутка — то она очень странная и злая. И она — совершенно не удалась. Хоть бы это и вправду была шутка!..»

Как бы то ни было, сознание отказывалось признавать упрямые факты, но щупальца поворачивали штурвал и нажимали на педали, поворачивая пескоход по проторённой дороге к родному дому.

Что-то было не так. Вернее, всё — было «не так». Даже старый защитный купол — и тот выглядел несколько иначе.

Даже такие, казалось бы, привычные вещи, как водоочистители, энергогенераторы, йодные реакторы, кобальтовые преобразователи, системы рециркуляции, стационарная радарная установка, устройства поддержания внутренней атмосферы, тепличные растения со светодиодами и гараж во внутреннем дворе — неожиданно вдруг стали какими-то другими. Вроде бы и своё, но в то же самое время — словно бы и какое-то чужое.

Несколько раз Микай с сомнением проезжал мимо предполагаемого отчего дома, оглядывая окрестную территорию. Казалось бы, привычная улица, знакомые повороты, неизменные из века в век характерные признаки — всё говорило о том, что это — то самое место, в котором Микай Аренали провёл свои сознательные годы: детство, отрочество и юность. Вот там — они с младшим братом помогали матери в садах гидропоники, присматривая за аппаратурой, которая добывала доступную для рециркуляции воду из грунта. Благо — это было не очень трудно: всем занималась автоматика, а от детей требовалось лишь задавать основные команды и отслеживать их правильное выполнение, что совсем не требовало наличия каких-либо особых знаний или талантов. Правда — чаще они просто бегали там и бесились.

Младший — очень любил петь в парниках. Вернее, правильнее будет сказать, что он ДУМАЛ, что пел, в то время как добровольно слушать ЭТО — было выше всяких сил. Впрочем, их родители были совсем не против: звукоизоляция в теплице была отменная, а дополнительная вибрация только способствовала скорейшему росту растений. Из этих же самых соображений мать даже музыку там включала, когда уходила.

Да, что ни говори — хорошее было время…

Вот там вот…

Не здесь, чуть правее — за теплицами в гараже (который отец почему-то любил называть «доками для переоснащения») помимо отцовского пескохода ещё располагались велогенераторы для всей семьи, одинаково полезные как в быту, так и для поддержания спортивной формы.

А ещё — там же располагался киберментальный тренажёр для обучения навыкам вождения. Честно говоря, Микай никогда не зарабатывал на нём максимальных баллов, но, тем не менее, в реальной обстановке водил, как ни странно, лучше.

…На этом самом перекрёстке он когда-то впервые поцеловался с Тиррой, когда она попросила подвезти её до дома. На этом же самом месте, чуть позднее, — он сделал ей предложение.

Вот и старая беседка — несколько другая, но, так или иначе, всё ещё узнаваемая: иногда они сидели там вечерком всей семьёй, ужинали и — смотрели на звёзды.

В этот самый миг в памяти резко всплыл образ пьяного отца, который однажды, разоткровенничавшись, сидел на этом самом месте и разговаривал не столько с сыном, сколько с самим собою.

— Звёзды, — заплетаясь, произносил он в сотый раз свою излюбленную тираду, удерживая стакан трясущимися щупальцами. — Когда-то, когда я был примерно в твоём возрасте, я часто глядел на них и задавался вопросом: а есть ли там жизнь? Ну, пожалуй, все так когда-нибудь думали: не я первый, и не я — последний. Сейчас же — я думаю совершенно по-другому. Я смотрю на них и думаю, что уж лучше бы её там и не было!

Потом — он пропускал тот стакан, который держал, затем — и другой, а следом — начинал по кругу пересказывать свою излюбленную историю о том, как его некогда похитили «бледные розовокожие создания с четырьмя различными конечностями и густой шерстю на голове», после чего проводили на нём всевозможные жуткие опыты.

При этом, что было характерно для папы, тема-то каждый раз оставалась одна, но вот детали со временем, в свете выпитого, могли и меняться.

То он божился и утверждал, что пришельцы прилетели с какой-то там Венеры, то — с Марса, порождённого больным сознанием старого алкоголика, то — вообще с Луны, а то — ещё с какой-нибудь жуткой планеты с таким же невыговариваемым названием.

С одной стороны, большинство из того, что отец нёс в ту пору, — тогда (да и сейчас) казалось невразумительной ахинеей. Но, впрочем, с другой стороны — а как тут теперь ему не будешь верить? Всё-таки, как минимум, можно его понять и извиниться за то, что не проникся сразу…

В общем, всё вокруг навевало воспоминания, но вместе с тем защитные купола и дома соседей были какие-то другие, появилась масса каких-то непонятных построек и вещей, предназначение которых Микай не решился бы угадать.

Весь родной любимый город, как и отчий дом, — каким-то непостижимым образом изменился почти до неузнаваемости. Какие-то старые знакомые черты, безусловно, ещё в нём проглядывали, но, вместе с тем, они совершенно блекли на фоне многочисленных нововведений.

— Приобретайте новый двигатель с лазерным зажиганием и дополнительным топливным баком: акция действует до конца текущего года. Приобретая один, вы получаете сразу два по цене одного! — вещало одно из нескольких информационных табло, глядевших во все четыре стороны под защитным куполом посредине дороги, зомбируя обитателей окрестных домов.

— …Как правило, употребляя в повседневной речи термин «страх», мы подразумеваем под ним нечто обязательно негативное, вредоносное. Тем не менее, как и в случае с «комплексами», о чём мы говорили в прошлый раз, — это не так. Разделяют такие виды страха как стенический, нормостенический и — астенический, — размеренным тоном, со знанием дела, просвещал другой диктор. — И если один из них — парализует всяческую моторику, второй — снижает качества индивидуума, оставляя за ним возможность действовать, то третий — мобилизует силы, позволяя максимально сосредоточиться на устранении возникшей сложности…

— …Толпа демонстрантов сегодня забросала личный транспорт господина вице-спикера камнями и палками. Напомним, что это связано с недавно принятым актом, фактически наделившим конгрессменов надзаконным положением. Согласно последним данным, к данной акции причастны активисты Фронта Народной Свободы, опальный лидер которых — Кайлих Шитаари — на днях выложил в сеть видеообъявление, в котором заочно приговаривает к казни всю правящую элиту… — по-деловому бегло зачитала молодая ведущая основного канала новостей.

— …И сказал Творец: облекаю совершенные идеи свои — несовершенной материей, дабы, преодолев себя, — могли вернуться ко мне обновлёнными! — проповедовал блаженный с четвёртого экрана.

— …Приобретите по договорной цене… Ключ к решению Ваших проблем… Отправив кабинет министров… В адское пекло… Только сейчас… Развивая свои морально-волевые качества… Лидеры оппозиции требуют… Духовного просветления… В подарок! — заглушая друг друга, сливались слова дикторов телевидения.

«Кошмар. Просто — кромешный Ад. Куда я вообще попал? Кто-нибудь может дать мне ответ? Это что, другое измерение? Другой мир? Другая планета? Другая эпоха? Пятый угол? Изнанка материи? А где же тогда мой? Мне здесь не нравится. Кто-нибудь, заберите меня отсюда! Заберите меня домой! К родителям и брату! К Тирре!» — припарковав пескоход напротив дома (или, во всяком случае, постройки, территориально подходившей под памятные критерии), Микай завалился вперёд, обессилено постучав головой по штурвалу. У него начиналась истерика.

Ему казалось, что, если он просто сошёл с ума и всё это — бред и сон, подобный поворот устроит его куда больше загадочных и жутких альтернатив. Но, с другой стороны, он не мог выбирать: ему оставалось лишь только надеяться.

Микай не знал, сколько времени он так просидел, не решаясь совершить какое-либо первое действие, пока бибиканье и миганье одной из сигнальных секций дисплея не возвестило о начале новой надвигающейся песчаной бури.

Но вместе с тем возникло и настойчиво входящее сообщение, исходившее в пределах охватываемого (более чем скромными возможностями бортового радара) диапазона.

Не особенно вникая в то, что в данный момент происходит, Микай решил принять входящий вызов.

— Эй, вы! Да, вы! Я уже прилично так за вами наблюдаю. Всё носитесь по району, круги выписываете. Вы, наверное, заблудились? Кого-нибудь здесь ищете? Может быть, я смогу вам помочь? Я — в доме напротив, вы заезжайте ко мне во двор, необходимо переждать бурю. Синоптики сообщают — вот-вот начнётся! — визуальное изображение не воспроизводилось по причине каких-то помех, но звук шёл относительно стабильно, и голос казался несколько знакомым. — Вы только не подумайте, я ничего вам не навязываю, просто, как я вижу, вы заблудились, а как долго вам придётся там так проторчать — одному Богу известно…

С одной стороны, далеко не каждый отважился бы предлагать подозрительным незнакомцам переждать бурю у себя во дворе.

С другой — сколько бы ни говорили о падении нравов, развращении общества и прочих традиционных напастях, но порядочность и гуманизм — также были неискоренимы, и всегда находился кто-нибудь, помогавший окружающим безо всякой выгоды для себя, даже не ставя себе подобное поведение в заслуги: просто образ жизни.

«Чей же это голос? Вроде бы, слышал где-то… А вроде бы — и нет. Ладно, посмотрим, что там и как», — поразмыслив пару секунд, Микай нажал на одну из кнопок панели, ответив:

— Благодарю вас, буду очень признателен. Да, здесь погода действительно портится. Я, кажется, в самом деле заблудился. Вы не подскажете, где здесь находится дом Аренали?

Всматриваясь в бегущие полосы неровных помех, Микай ожидал услышать хоть какое-либо подтверждение тем или иным самым смелым догадкам. В конце концов, даже если он просто рехнулся, — это и то вносит некоторую ясность. Неизвестность — пугает.

Многие, знай они наверняка, что, скажем, точно и неминуемо угодят в Ад, — боялись бы в меньшей степени, чем терзая себя сомнениями о существовании Бога, загробной жизни и собственной праведности.

Некоторое время — молчание собеседника затягивалось, в то время как датчики вовсю начали упреждающе сигналить, но, в итоге, мужчина уточнил:

— Дом Аренали? А вы, простите, к кому и зачем?

— По личному вопросу. Я помню, что раньше здесь был их дом. Но — я уже ни в чём не уверен… А вы, простите… — тщетно вглядываясь в помехи на дисплее, поинтересовался в ответ Микай.

— Да, это — дом Аренали. А я — его владелец. И другие Аренали тут не живут… Простите, но вы так и не ответили мне. Мне кажется, я где-то раньше слышал ваш голос… — по экрану прошла очередная рябь, и в этот момент, в перерыве между помехами, собеседники сумели разглядеть друг друга.

Первое мгновение Микаю показалось, что он увидел своего отца, но вскоре, приглядевшись, он осознал, что ошибся. Те же черты, тот же взгляд — но старость потихонечку взяла своё…

— М-микай?! — словно бы увидев привидение, собеседник выронил из щупальца какой-то предмет, который звучно ударился о пол.

— Ка-я-ял?! — не менее ошарашено произнёс Микай.

Братья молчали, не в силах обрести дар речи, а налетевшая буря скрыла улицу из вида…

— Микай, — в который уже раз прикоснувшись к нежданно вернувшемуся брату, произнёс Каяял, продолжая наблюдать за ним неверящим взглядом.

Легко, едва ощутимо коснувшись его щупальцем, — он тотчас же отдёрнул его, словно опасаясь, что Микай рассыплется и прахом и разлетится по ветру, подобно песчаной буре.

«Я всё ещё не могу поверить. Как такое могло случиться? Почему со мной? Почему я?!» — держась за голову, Микай ловко поднял со стола небольшую бутыль с новомодной этикеткой и, потрясся оставшейся третью содержимого, сделал глоток. О чём тотчас же пожалел.

— Что это за дрянь? Как ты только можешь такое пить? — отложив бутыль, ценианец обвил щупальцами стул, ткнувшись головой в столешницу.

— «Фейрверк под ураганом». Дорогая штука, к слову, — убирая бутылку от греха подальше, заметил Каяял. Ему по-прежнему не верилось, что перед ним действительно находится не шарлатан, решивший жестоко разыграть старика, не плод его больного воображения, развившийся на почве старческого маразма, а самый настоящий Микай Аренали. Старший брат, бесследно пропавший в канун собственной свадьбы, а ныне явившийся, не состарившись и на день, — несмотря на бившую в нём биологическую молодость, казался мрачным и безжизненным, как высохший куст колючника.

— Значит, меня действительно не было сорок лет? — снова спросил Микай, прекрасно зная ответ, который так и не укладывался у него в голове.

— Да. Теперь здесь многое изменилось, стало по-другому. Иначе, чем ты помнишь… — сострадательно начал Каяял, собираясь задать встречный вопрос, в то время как Микай его перебил.

— И ты теперь, значит, живёшь здесь один. А что с родителями? Ты с ними видишься? Я… — Микай запнулся.

«Чёрт, это так странно — смотреть на младшего брата и понимать, что с виду он годится тебе в отцы. Поначалу я принял тебя за папу», — мысли бегали, путались, и Микай ощущал, что если до сих пор он на самом деле не съехал с катушек, то рано или поздно это произойдёт. И скорее — рано.

— Микай… Сорок лет прошло. В тот день, когда ты неожиданно исчез, — мы все норы тут облазили, сбились тебя искать. Уже как угодно — живым, мёртвым… Видел бы ты, как плакала мать. Тирра тоже не находила покоя, подняла на уши всех своих подруг, знакомых. Но всё было напрасно. Ни следа, ничего — след колёс обрывался посреди дороги, буря ещё не успела их замести, а дальше не было ни тебя, ни пескохода — словно сквозь землю провалились и ты, и он, — неторопливо и осторожно начал Каяял, и было видно, что слова давались ему нелегко. — От всего пережитого… В общем… Матушка начала сдавать на нервах, стареть за неделю, как за год, а потом и вовсе…

Мужчина промолчал, поскольку, вернувшись к далёким событиям тех дней, он разбередил старые раны; и теперь некогда потухшая боль возвращалась с возрастающей силой.

— Отец — начал много пить, — всё-таки отыскав в себе силы продолжить, выдавил из себя Каяял, с усилием подавляя в себе внутренний плач. — Намного больше, чем обычно. Он всё время твердил: «Они забрали его, они забрали его»… Наконец — он просто спился, а я, так сказать, — пошёл по его стопам. Я уже не знал, что думать, ради чего жить и во что верить. Залез в бутылку да и оставался на дне, пока товарищи не вправили, наконец, мозги и не вытащили…

Прервавшись, мужчина поднял полный горя и невыплаканных слёз взгляд на брата, ожидая от него любой реакции после услышанного, но тот, казалось, находился сейчас не здесь, его разум блуждал где-то вдалеке…

Микай был в шоке. Он не воспринимал окружающее, не верил, что сказанное происходило взаправду и имеет какое-либо отношение к нему. Потерянный, он уставился в одну точку невидящим взглядом и слушал молча, не перебивая.

— Женщина — это как вещатель. Бывают хорошие передачи, но чаще — хочется просто выключить. Рано или поздно — в жизни почти каждой женщины возникают два главных вопроса или, во всяком случае, хотя бы один из них: «Зачем я за него выходила?!» и «Почему я за него не вышла?!». Чего же хотят женщины на самом деле — неизвестно даже им самим. Зато — это известно мне. Многие из вас могут думать, что главная мечта любой женщины — это найти хорошего парня, но нет — вы глубоко ошибаетесь. Главная мечта любой женщины — это жрать и не поправляться! Да, что ни говори, но женщины — удивительные существа: одна — даёт тебе жизнь, другая — портит, а третья — отнимает. Впрочем, дорогие мои, не так всё плохо: недавно вот я не поленился и взял несколько уроков по игре в большой теннис. И что бы вы думали? После этого я понял, что содержать любовницу — намного проще и дешевле, — в момент затянувшегося молчания неуместный галдёж популярного ведущего был сопровождён не менее неуместным в такой трагический момент смехом.

— Выключи, — наконец подал голос Микай. Словно очнувшись, Каяял нажал на кнопку пульта, отключая вещатель.

— Так, значит, родителей здесь сейчас нет. И — уже давно, — растягивая слова, отметил вслух Микай. — А что с Тиррой?

— Наши внуки ходят в один класс, — уже чуть спокойнее ответил ему братец. — Ну, сам посуди: ты — пропал, она — долго, честно погоревала, выстрадала. Но жизнь-то идёт. Не могла же она, в конце-то концов, дожидаться тебя сорок лет.

Микай болезненно поморщился: за первым ударом, без перерыва, следовал и второй. Разумеется, если мыслить логически, это не казалось уже неожиданностью. Однако же, по ощущениям — для Микая прошёл всего лишь один день, и сегодня он — жених, спешащий на свадьбу.

Вплоть до последних минут он ловил себя на том, что продолжает отсчитывать часы, которые у него остались, для того чтобы «не опоздать» к началу церемонии своего бракосочетания.

— Значит, внуки в один класс ходят… — произнёс он с затаённой злобой в тихом голосе.

— Тирры тоже больше нет с нами. Несчастный случай на трассе. Уже года три или четыре назад. Точно даже и не вспомню. Склероз. То, что было в молодости, — помню лучше, чем то, что ел сегодня на завтрак, — кашлянув, Каяял придвинулся ближе, осторожно положив одно из своих щупалец поверх щупалец брата, пытаясь его приободрить, а заодно и понять, на кого именно направлена его злоба.

На него? На себя? На похитителей? На обстоятельства? На родителей? На Тирру? Или — на всех и сразу?

В этот самый момент, поначалу тихо, но постепенно повышая голос, — Микай рассмеялся. Громко, безудержно, истерично, а следом, так же резко, он согнулся и зарыдал.

«Это другой мир. Это другое измерение. Это не мой дом. Не моя жизнь. Верните меня. Пустите меня обратно. Верните мне мою маму. Верните мою любимую. Верните моего отца. Верните мою жизнь. Верните её!» — кислотные слёзы ручьём стекали из глаз и, сорвавшись, падали, с шипением и дымом прожигая пол. Работа, родные, свадьба, любимая — всё, что было ему дорого, всё, ради чего стоило жить, — было вырвано под корень, словно непрочитанные страницы из книги жизни.

Образы матери, такой заботливой и бесконечно доброй; отца, пусть и выпивавшего, и позорившего семью, но всё-таки любящего и родного; Тирры, с которой он был готов, как поётся в балладах, «состариться и умереть в один день»; любимая работа, друзья, семья — всё словно бы отдалялось и таяло в туманной дымке, в то время как он тщетно протягивал свои щупальца им навстречу.

«Любимые мои… Хорошие… Прошу… Молю! Вернитесь! Мне ведь вас так не хватает!» — мир вокруг плыл, тело сотрясалось от истерических судорог.

Всё, во имя чего стоило жить, — сожжено, разорвано, разбито вдребезги без возможности склеить. Зачем? Ради чего? Кто даст ответ…

Микай Аренали всегда считал себя сильной личностью, но сейчас он не мог не рыдать. Он никогда не был героем, о котором говорила бы вся округа, не был гением, совершившим в жизни что-нибудь общественно значимое, но он был дорог тем, кто его знал, и был героем хотя бы для них: любящий сын, верный друг, заботливый жених.

И подлецом — он тоже никогда не был. Да, он, как и все, иногда совершал в своей жизни ошибки — но всегда поступал в соответствии с теми принципами, в которые верил.

А теперь — он один. Совсем один. Его лишили всего.

— Тише-тише-тише, я с тобой, — подойдя и крепко обняв брата, промолвил Каяял. Он прекрасно понимал состояние Микая, как и то, что с расспросами следует повременить.

— Они… Они за городом? — всхлипывая, наконец нашёл в себе силы спросить Микай, подразумевая древний крематорий, где в специально отведённых склепах под прозрачными куполами ценианцы веками хранили своих ушедших в специально изготовленных для подобного случая сосудах.

— Да, — правильно истолковав его мысль, кивнул брат. — Если хочешь, я отвезу тебя потом, как уляжется буря.

— Хочу, — кивнул Микай, постепенно возвращаясь к реальности. — Один ты у меня остался. Ну, а сам-то ты как? Жена? Дети? Семья? Про внуков я уже слышал. А чем ты занимался в моё отсутствие?

— Знаешь… Вообще — сложный ты мне задал вопрос. Сразу — и не ответить. Это я про последнее. А так — да, удачно женился. Дети выросли… — Каяял словно подбирал определение, характеризующее своих детей, но, так и не подобрав, просто повторил, уже в качестве законченной мысли: Дети — выросли. Почти не навещают старика. Внуки вот у меня золотые, что да — то да. Самые младшие в школу пока ходят, старшие — уже работают. Один вот, Альретти, как накупит мне всякого добра, приедет, привезёт, установит, холодильник забьёт до отвала.

В тоне постаревшего младшего брата отчётливо прозвучали нотки гордости:

— В технике-то я не особо силён, это к молодым все вопросы, а еды у меня больше чем требуется для одинокого старика. Он иногда начинает мне что-то про свою работу втирать, грузить там всякими «миноритариями», «бросовыми облигациями», «корпоративным шантажом» и «насильственными поглощениями», но только я ничего из этих его слов не понимаю. Иногда я просто открытым текстом прошу его перестать выносить мне мозги, а он и говорит: «Дед, я не выношу тебе мозги, а пытаюсь зачать в них разум». Вконец обнаглела эта молодёжь. Впрочем, что раньше были свои плюсы и свои минусы, что сейчас — спорить об этом примерно то же самое, как рассуждать, кто сильнее — песчаный зверь или кислотная акула… Другой вот внук тоже — ваяет скульптуры в стиле лёгкой наркомании. Одну тут в прихожей держал как вешалку, потом — убрал от греха подальше: кто бы ни приходил, первый раз — все пугались… А так — на жизнь, в принципе, не жалуюсь. Я — состоялся, дети — пристроены. Политикой мало интересуюсь, просто пытаюсь выживать потихонечку… Впрочем, в наши дни «заниматься политикой» и «просто пытаться выжить» — фактически то же самое…

— Рад за тебя, — вытирая слёзы, Микай постарался придать выражению своего лица менее траурный вид — насколько это вообще было возможно в сложившейся ситуации, когда ты узнаёшь, что в одночасье лишился всего и пережил практически всех своих родных. — А в мире что нового происходит?

— В мире… — Каяял серьёзно задумался. — Да как тебе сказать: вроде бы и что-то как-то происходило: изобретали что-то новое, выдумывали разное, кто-то умирал, кто-то рождался, что-то снимали, строили, сносили… А так, чтобы конкретно выделить что-нибудь, что касалось бы нас лично и было важно… Тут уж даже и не знаю. Незаметно так годы подползли, а выделить толком-то и нечего. Может, это просто я уже стар стал, раньше то — от всякой мелочи начинал суетиться. На Ближнем Востоке — кто-то с кем-то опять воюет, у нас здесь — митинги, забастовки, протесты, погромы. Часть народа требует отставки действующего правительства, часть — его поддерживает. Активисты вступают в Фронт Народной Свободы, который клятвенно обещает им после победы — законные три дня мародёрства. Впрочем, многие, как я погляжу, решили не дожидаться. Население — беднеет, чиновники — воруют. В общем, всё то же самое, как и всегда, — разве что шлюх на экране и во власти стало больше, что да — то да. Оно, конечно, и раньше всё было, но — не настолько нагло, открыто и массово. И, во всяком случае, существовала хотя бы какая-то видимость порядка. А сейчас… Эх…

Махнув щупальцем, Каяял вновь подхватил «Фейрверк под ураганом», отхлебнув из горла.

— Значит — стабильность, которую нам обещали, так ещё и не наступила, — Микай вздохнул, побарабанив щупальцем по столу. — Откуда жизнь вышла — туда она и катится.

— Во-во, хорошо сказал, — ставя бутылку на место, согласился брат. — Я потому внучатам и говорю: поступайте на юристов. Нефть, рано или поздно, всю выкачают, а права качать в таком бардаке — можно бесконечно.

Какое-то время братья просто молчали. Каждый думал о своём. Наконец, Аренали-младший всё-таки решился нарушить молчание:

— Вот ведь как получается. Я хоть и родился позже, но теперь, вроде как, постарше, получается. Скажи, а как это тебе удалось сохранить такой молодой вид?

Микай глубоко вздохнул и развёл щупальца:

— Если б я только знал. Я лишь смутно помню вчерашний… Ну, день моего похищения. Какие-то обрывочные фрагменты из того, что было потом. А потом раз — и я уже снова здесь. Память — просто как отрезало.

— Они это умеют, — кивнул Каяял, задумчиво заёрзав на своём месте. — Вот ведь как получается: папа всё это время был прав. Но ему — никто так и не поверил. Даже мы…

Неловкое молчание уже снова было готово затянуться, когда он продолжил:

— И что ты собираешься теперь делать?

— Знаешь… — разбитый, опустошённый, Микай не представлял свою дальнейшую жизнь и не видел, есть ли смысл жить вообще, но, несмотря на это, неожиданно для самого себя ответил: Я — собираюсь рассказать правду. Я ведь — не один такой. Должны же быть другие… Не знаю. Учёные, исследователи, жертвы. Я верю, что не у одного меня случилась такая беда. Можно поискать в социальных сетях других похищенных, собраться вместе и рассказать о своих историях другим. Не может же никто не откликнуться.

— И что дальше? — поменяв положение, поинтересовался Каяял.

— Что дальше? Ну… Дальше примут какие-то меры. Чтобы больше ни с кем не повторялось подобное, — несколько неуверенно пояснил Микай, но следом добавил уже более жёстко. — Мы дойдём до властей и потребуем рассказать всем правду! Раскрыть глаза народу! Они, наверное, с ними в сговоре! Ну, с ними, с пришельцами. Эти чёртовы политиканы не могут не знать того, что творится у них прямо под носом.

— Тише, тише, тише… Попридержи пескоход. понимаю твоё состояние. Но ты сейчас рассуждаешь просто как ребёнок. Постарайся подумать серьёзно: да, так уж они сейчас возьмут и всем всё выложат? Если власти действительно в сговоре — они просто попросят тебя помалкивать или, если ты будешь слишком настойчивым, — попросят заткнуться. Если нет, но просто в курсе — не захотят поднимать панику, но эффект будет тот же. Хотя — тебя могут и просто высмеять, выставить идиотом, игнорировать и не воспринимать всерьёз, как уже многие годы делают со всеми прочими жертвами абдукции… — изложил опасения Каяял.

— Жертвами абдукции? — переспросил Микай.

— Да. Так называются те, кого похищали инопланетяне. «Абдукторы». А само похищение, стало быть, называется «абдукция». Мне отец как-то раз рассказал. А я — как-то случайно возьми — и запомнил, — пояснил брат. — Впрочем, как ни называй — не суть. Возвращаюсь к теме. Взять то же телевидение… Ты ведь помнишь, как мы раньше смотрели эти передачи, на которые звал нас отец, когда бывал трезвым? Собирались чудики вроде него, что-то подобное рассказывали, а потом — их высмеивали и воспринимали как идиотов. И действительно — шизофреников и просто любителей дешёвого пиара такие темы всегда притягивали. И тебя, если что, причислят именно к ним.

— Ну, допустим. И что ты предлагаешь? Просто так вот сидеть на заднице и ждать у пустыни бури? — Микая передёрнуло. — В любом случае мне необходимо кое-что узнать. Уяснить. Хотя бы для себя. Хотя бы увидеть, что я не один такой. Найти понимание и единомышленников. Помочь другим, кто встретился с той же проблемой и не нашёл понимания окружающих. Адаптироваться, в конце концов. Я должен вспомнить всё то, что они заблокировали. Ведь есть же всякие техники. Регрессивный гипноз там. Ну, я даже не знаю.

— Это уже можно понять, — согласился Каяял. — Надо будет заглянуть в сеть, спросить у дружка координаты одного доктора. Просто к любому я сейчас не смогу тебя взять и отвести.

— Это ещё почему? — не сразу понял Микай.

— Сам посуди. И вообще, подумай, чем ты в дальнейшем будешь заниматься по жизни. Ты пока ещё, во всяком случае, с виду — молодой? Молодой. Вся жизнь впереди? Впереди. Работа, жена, дом. Не Тирра, значит — другая. Это жизнь, что поделаешь. Если бы, скажем, всё было прозаичнее, — не пришельцы, а, скажем… Ну, не знаю, всякое в жизни бывает… Какой-нибудь несчастный случай. Ты бы нашёл в себе силы жить и бороться? Просто сейчас — документов у тебя нет. Официально тебя, в силу истечения срока давности, уже нет в живых. В крематории стоит пустая амфора. Пойти просто так восстанавливать документы, опровергать и утверждать: «А вы знаете, это мой старший брат, который на самом деле жив и выглядит моложе меня, просто его похищали инопланетяне» — и тогда меня упрячут в дурку, а к тебе возникнут вопросы. Усыновить тебя, чтоб смог дом унаследовать? Так документы нужны опять же — без них ни на работу, никуда тебя не устроить. Ладно, я тебя за своего признал, но ни дети мои, ни внуки тебя же в глаза не видели, решат — совсем старый дед из ума выжил, и погонят тебя кочергой. В общем, придётся сделать тебе липовые документы и что-нибудь выдумать — хотя бы на первое время. Угу? — подмигнул Каяял.

— Как же всё сложно. Да, я, действительно, обо всём этом ещё не задумывался, — Микай поник, поскольку к недавнему горю начали добавляться всё новые проблемы и сложности. — Ладно. Ты сегодня кого-нибудь ждёшь?

— Я ведь уже, кажется, говорил: дети меня почти не навещают, внуки — бывают, но — редко. Кому я тут нынче нужен. А что? — Каяял в очередной раз поднял бутыль и выжидающе отхлебнул.

— Да так. Просто, сегодня мне конкретно необходимо нажраться. В хлам. В дрезину. Думаю, я это, как минимум, заслужил. Просто, слишком много всего на меня навалилось. Мне нужно как-нибудь пережить этот день. А уже завтра будем думать, как быть дальше, — уставшим голосом ответил Микай. — У тебя в погребе осталось что-нибудь получше этой бурды, которую ты сейчас выпиваешь?

— Пошли, покажу, — поднявшись с места, предложил ему брат. — Знаешь, я даже, пожалуй, составлю тебе в этом плане компанию. Но я не позволю тебе напиваться, как на поминках.

— В смысле? — собравшийся было идти за ним следом, Микай остановился, с недоумением уставившись на младшего.

— В прямом, — улыбнулся тот. — Я понимаю, что ты сейчас переживаешь шок. Мне тоже тяжело сейчас всё это осознать и принять. И я понимаю, что ты сейчас потерял отца, мать, любимую. Ещё немножечко — и пережил бы меня. Но у меня сегодня — не траурный день. У меня сегодня — праздник. Ведь я — снова обрёл своего единственного брата. Поэтому — я сегодня буду пить за твоё возвращение.

Притянув Микая щупальцами, Каяял обнял его ещё раз, едва не задушив:

— Держись, брат. Что бы с тобой ни случилось — всё уже позади. Теперь — ты дома.

Яркий засасывающий луч. Парящее в небе утюгообразное нечто. Вид родной планеты, отдаляющейся всё дальше, дальше… И трое чудовищ, склонившихся со своими жуткими дьяволическими орудиями пыток над препарированным Микаем.

— Зажим!

— Зажим!

— Скальпель!

— Скальпель!

— Тампон!

— Тампон!

Тихо вскрикнув, Микай очнулся, инстинктивно укрывшись от протянутых в его сторону чужеродных отростков безобразных пришельцев.

…Постепенно их зыбкие образы растаяли в полумраке комнаты. Осознание ситуации возвращалось. Так, дом. Родной дом, родные стены. Кругом разбросаны бутылки. На кушетке кто-то сопит. Каяял. Всё тихо, мирно, спокойно. А главное — никаких чудовищ.

«Даже во сне вы не даёте мне покоя. Твари! Уроды! За что?!» — зло оскалившись, Микай потыкал щупальцами вслепую, пытаясь отыскать непочатую бутылку, чтобы усвиноподобиться вконец и отрубиться без снов. Таковой не обнаружилось. Зло матюгнувшись, ценианец принялся продвигаться, осторожно перешагивая через пустые бутылки, чтобы ненароком не поскользнуться и не разбудить мирно дремавшего брата. Вот ведь железные нервы — а ведь ему сегодня тоже тяжело досталось: шутка ли, родного брата повстречать спустя целую жизнь. Тем более — при таких обстоятельствах. Тем более — когда его давно считают погибшим.

Пробравшись на кухню, Микай почесал спину и, приблизившись к холодильнику, отворил его. Так, это нам не надо. Это мы не едим. Это — вообще непонятно что.

Из алкоголя был только тот пресловутый «Фейрверк под ураганом».

— Да ты просто меня преследуешь. Ну, так и быть, — придётся допить тебя, раз уж ничего больше нет, — полушутливо пригрозил он, выуживая бутылку из плотно набитого холодильника, стараясь не обрушить следом всё остальное. Но забавно не было даже самому.

«Главное — не сорваться и не уйти в запой. Просто переждать какой-то критический период — и всё. Но не заканчивать, как отец. Мы похожие? Нет, мы разные. Я — сильнее. Я не буду пьянствовать и ныть. Я буду действовать. Я справлюсь. И вообще надо будет показаться доктору, достаточно и того, что от меня уже несёт», — постояв с этими мыслями до тех пор, пока несчастный холодильник не начал требовательно пищать, Микай водрузил бутыль на место и, тихо развернувшись, побрёл обратно.

— Земля — так называется их родная планета, — с естественной уверенностью в голосе поделился Микай. Расслабленный, он лежал на кушетке, свесив щупальца по обе стороны.

Половина кабинета была заставлена аппаратурой, о назначении которой можно было разве что гадать: из знакомого Каяялу здесь присутствовали только компьютер и видеокамера, снимавшая бессознательное откровение Микая.

Стены пестрели журнальными заголовками и газетными вырезками, фотографиями неопознанных летающих объектов и зарисовками всевозможных пришельцев, которые можно было списать на что угодно, от явлений природы до сфабрикованных съёмок и бреда сумасшедших. Вот только довольно часто в этом безумии проглядывала система, а независимые источники, проживавшие в различных регионах Цении в различные эпохи без какой-либо возможности контактировать и влиять друг на друга, — были довольно схожи в своих описаниях.

Виды пришельцев отличались, но чаще всего это были розовокожие шерстеголовые создания с двумя верхними и двумя нижними конечностями, двумя глазами, высокие и безобразные.

Знаки на полях, таинственные мистические иероглифы, такие как «», «», «»… Что это? Тайные послания? Привет от внеценийских цивилизаций? Кто и что пытается до нас донести?

Крупный плакат с изображением неопознанного летающего объекта утюгообразной формы на фоне поля с замысловатыми иероглифами «» сопровождался надписью «».

— Очень хорошо. Микай, опишите нам, как она выглядит, — задумчиво расхаживая вдоль комнаты, поинтересовался доктор Йоррен Таррен — широко известный в узких кругах специалист по теории палеоконтакта, применению регрессивного гипноза и неортодоксальных методов в медицине, заслуживший среди коллег обидное прозвище «фуфлолог».

— Она… — казалось, Микай слегка напрягся, будто бы всматривался во что-то сквозь закрытые глаза. — Вся такого безмятежно синего цвета. Возможно, даже голубого. И вода — она там просто повсюду. Её так много, что издалека суша не так заметна.

Каяял вздохнул, скептически покривившись. Нет, конечно, в целом он верил Микаю, да и не находил других правдоподобных объяснений его внезапному исчезновению и неожиданному появлению — тем более в свете постоянно травимых отцовских баек. Но, вместе с тем, порой у него складывалось впечатление, что тот что-либо путает, либо преувеличивает.

Целая планета, покрытая водой? Это уж слишком. Просто каноническое описание рая. Возможно, сознание не разделяет фантазию с реальными воспоминаниями и он перепутал реалии и вымысел, ведь не может такого быть, просто потому, что быть не может. Сейчас, всё-таки, не Каменный Век, наука далеко продвинулась, космос регулярно прослушивается, ищут сигналы, получают снимки далёких звёзд и планет. Поблизости, конечно, помимо газовых гигантов, безжизненных пустынных миров и лун с кратеризированной поверхностью даже встречаются планеты с разряженной атмосферой и слабым магнитным полем, на которых встречается вода, но и то — в виде белого льда. На Цении же — с водой дела обстоят довольно-таки дефицитно, хотя спасают продуманные системы рециркуляции и обработки. А ведь когда-то, согласно мифам, легендам да и более поздним исследованиям, — она здесь была. Пока климат не изменился. Учёные полагают, что жизнь, независимо от того, была ли она занесена астероидом извне или сложилась изначально тут, ещё до Великой Засухи, возникла не в морях, как полагалось ранее, а скорее в относительно небольших водоёмах, вроде горячих гейзеров. Ну, или как-то так — точнее Каяял сейчас не припомнил бы.

— Так значит, эти создания обитают там. Именно на Земле? — совершенно серьёзным тоном, чиркая какие-то заметки в своём блокноте, поинтересовался доктор.

— Не только. Люди… Ну, так они себя называют. Иногда и по-другому: человечество, человеки… Они давно освоили не только собственную звёздную систему, но и многие другие миры — уже её пределами. А Земля — имеет для них особенное значение. Потому что это их дом. Их родина, — всё так же уверенно и чётко продолжал отвечать Микай, не размыкая век.

— Кхм… Интересно, — кивнул Йоррен, продолжая интересоваться. — И вы там были?

— Нет. Но мне просто показывали её. И на экране, в записях, и телепатически. Некоторые из них общались со мной мысленно. Иногда — устной речью. Когда как, — отвечая на вопросы доктора, Аренали-старший всё ещё пребывал в гипнотическом трансе.

— А какие ещё миры и планеты они вам показывали? — остановившись, Таррен прекратил своё монотонное блуждание туда-сюда и, наконец, приземлился поверх шарообразного кресла, обвив его щупальцами, удерживая лишь блокнот и карандаш перед глазами.

— Разные…

— Ну, например?

— Они показывали мне Марс. Такой большой, цветущий. Луну. Венеру. Титан. Многие, разные.

— И — на каждой из них обитают люди?

— Да. Ну-у…

— Что, «ну»?

— Не только люди. Там живут и другие создания. Где-то — их даже больше, хотя коренным населением уже многие века считаются люди.

— Как интересно. И кто же эти «другие»?

— Их очень много. Все разные. Некоторых — я видел только мельком. Других — намного чаще. Про третьих — только слышал и ничего толком сказать не могу. А с некоторыми — я даже общался.

— Вы понимали, о чём они говорят?

— Иногда.

— Объяснитесь?

— Иногда они обращались прямо ко мне — некоторые знали наш язык, хотя и объяснялись иногда с большим трудом. Другие же — передавали мне что-то мысленно, также рылись в моём сознании, передавали и принимали картинки. Также — они могли общаться между собой на языках, которых я не знал.

— И о чём же они спрашивали вас?

— О многом. О разном. Всё я уже и не перечислю.

— Но хоть примерно.

— Они расспрашивали меня о доме, о жизни, о нашей культуре, о нашей вере, о семье, о родителях, о друзьях, близких — словом, обо всём. Даже о самом простом или интимном. Спрашивали, как я себя чувствую, как на что-то реагирую, что понял с их слов.

— А вы задавали им вопросы?

— Конечно. Я спрашивал, куда мы летим, зачем меня похитили, кто они такие, чем они занимаются, когда я увижу своих родных, и многое другое.

— И что они вам отвечали?

— Иногда — игнорировали. Иногда говорили что «скоро» или что это зависит от моих ответов и поведения, если я буду им помогать. По их словам, много веков назад они первыми обнаружили нашу планету, а позднее — галактическая общественность позволила им первым начать изучение нашей системы в рамках программы их коллективных исследований. Здесь бывали и работали представители других рас — как их коллеги, так и другие, прилетавшие с более корыстными намерениями: те, кто похищал ценийцев и наши вещи для продажи на чёрном рынке или противозаконных исследований, устраивал у нас сафари и прочее в таком роде. Департамент Галактической Безопасности, по мере возможности, выявлял и пресекал подобные вещи, но, по возможности, люди пытались сами разобраться на месте.

— И как давно они нас посещают?

— Очень долго. На протяжении всей нашей обозримой культуры, и даже ранее. Они несут здесь вахту, сменяют друг друга. У них есть базы на Цении и на других планетах в нашей системе. Есть те, кто знает об их существовании и сотрудничает с ними. Они повлияли на наши языки, быт, культуру, науку, религии. Прямо не вмешиваются, но пытаются сглаживать острые углы, следить и изучать. Оставлять право определять собственную историю, принимать самостоятельное решение, делать собственный выбор. Наши научные достижения — не все, конечно, но многие — пришли к нам от них. Но сами они не имеют права давать другим такие технологии, до которых местные не доросли. Они скорее намекнут, в каком ключе проводить исследования.

— А почему бы им прямо не взять и не вступить с нами в контакт? К чему вся эта конспирация?

— Одно из условий. Иначе — они могли бы просто захватить планету и начать колонизировать, даже не спрашивая нашего мнения, да и много кто захотел бы, но — у них тоже существуют свои законы и правила. Вроде того, как наши страны, скажем, получат формальный повод для нападения на соседа, если тот просто так придёт и сгонит племена дикарей с их исторической среды обитания. Раньше — в Галактике было немного развитых цивилизаций, они находились друг от друга относительно далеко и практически не контактировали. Тогда — они могли позволить себе многое: свободно занимать и колонизировать всё, что видели, даже если планеты уже были населены другими формами жизни, которые либо истреблялись, либо переделывались под нужды захватчиков и использовались. Но потом — подтянулись и другие, были сделаны новые открытия. Чем больше империи — тем сложнее ими управлять. Колонии — начинают требовать независимости, возникают свои планетарные правительства. Так же, в своё время, Марс и другие планеты людей объявили свою независимость от Земли и вели с ней войны. У них тоже — разные языки, разные обычаи, разная внешность — даже в пределах одной расы. Когда цивилизации начали сталкиваться чаще, — появились различные враги и союзники, общие интересы и конфликты из-за власти, новых территорий, ресурсов или идеологии. После периода долгих захватнических войн в конце концов они создали Пангалактический Альянс, который составил Галактический Кодекс, для того чтобы упорядочить царивший в Галактике хаос, и назначили Департамент Галактической Безопасности, который должен следить за соблюдением Кодекса и отчитываться непосредственно перед Консультативным Советом. Они следят за тем, чтобы в ходе войн не применялось то или иное оружие, соблюдались те или иные правила — в первую очередь, чтобы локальные конфликты не затрагивали общих интересов и не имели необратимых последствий. Следят за тем, чтобы не использовались некоторые технологии, чтобы не колонизировали и не захватывали системы, где есть коренное население, ну, и многое разное…

— А для чего они всё это вам рассказывали?

— Обучали. Они — всегда на всякий случай отбирают представителей вида, образцы растений и животных, для того чтобы иметь, скажем так, «резервные копии» про запас, если на планете произойдёт какой-нибудь катаклизм. Создают, как они говорят, «внешние поселения». Но для того чтобы животные, растения и разумные существа могли обитать на другой планете, к этому их необходимо постепенно адаптировать. В ходе исследований это иногда делается на протяжении многих поколений, поэтому они систематически похищают представителей одного и того же рода, неоднократно похищают одних и тех же испытуемых.

— И вас они тоже готовили для такого места?

— Да. Но я не хотел там оставаться. Категорически. Они долго спорили — решение о чьём-либо возврате не принимается единолично и по желанию крайнего щупальца. Пока снарядят экспедицию, дадут добро, если дадут — нужно время. Не всех отпускают — просто, что требовалось — они от меня узнали, а особой ценности я для них не представлял: умом — не блещу, талантами особыми — не владею. Разве что схватывал на лету, но там таких — много.

— Но почему вы так молодо выглядите?

— Особенности содержания. Сперва я длительное время находился у них в стазисе, пока меня исследовали. Затем — меня пичкали всевозможными препаратами, проводили различного рода операции…

— Кхм. Вы знаете, я внимательно изучил результаты ваших анализов и не выявил в них ничего экстраординарного. Нормальный молодой здоровый мужчина.

— Док, наша медицина и техника просто ещё не так далеко шагнули, чтобы это выявить. Они запускают в организм биониты — это такие нанороботоы из органического материала, которым задаётся та или иная команда. Могут убить, а могут и вылечить, смотря какая задача. Вот они-то усиливали свойства и поддерживали меня в форме. Теперь — их просто отключили и вывели. Меня предупреждали, что информация останется, просто доступ к ней будет заблокирован для моего же блага…

— Так… На первый раз, я думаю, достаточно… Микай, на счёт «три» — вы проснётесь. Один… Два… ТРИ! — скомандовал доктор.

Поначалу казалось, будто бы Аренали-старший его не расслышал, но спустя некоторое время Микай зашевелился и открыл свои многочисленные глаза:

— Доктор, ну что там, у вас получилось? Я что-нибудь вам тут наговорил?

— Хех. Не то слово. Дадим тебе потом запись послушать, — заверил Каяял, подойдя поближе.

— Не вставайте. Вам пока необходимо слегка прийти в чувство, — предостерёг Микая Йоррен, после чего обратился уже к его брату: — Ну, что я могу сказать: реакция довольно-таки характерна. Мы, в нашем деле, разделяем гипнабельность и внушаемость, и, судя по всему, в сознание вашего брата действительно могли вложить ту информацию, которую он сейчас нам передал. Не обязательно — именно пришельцы. Какие-нибудь похитители, ставившие особые секретные опыты, представители спецслужб. Разумеется, вопрос с внешностью остаётся открытым, хотя это тоже можно соотнести с теми же секретными разработками. Впрочем, и версию про пришельцев я пока что не склонен отвергать.

— Док, а мне казалось, что вы вроде бы как верите во всё это… — Каяял пытался подобрать корректное слово, поскольку, с одной стороны, привёл к врачу брата с жалобой на абдукцию, а с другой стороны — приёмный кабинет походил на музей уфологии: Неопознанные Летающие Объекты, пришельцы, и прочее…

— Дорогой мой! Во-первых, всё то, что можно проверить или измерить, не является вопросом веры или неверия. Это всего лишь вопрос исследований. Верить можно лишь в то, что принципиально невозможно ни доказать, ни опровергнуть. Во-вторых, в нашей работе приходится неизбежно быть скептиком. Каждый второй, кто приходит ко мне на приём с подобной темой, — шарлатан, нахватавшийся вполне себе известных фраз со слов других пациентов и очевидцев Неопознанных Летающих Объектов. Каждому третьему — необходима срочная психиатрическая помощь, поскольку они верят в истинность того, что не переживали, почерпнув информацию о несуществующем в действительности похищении из других источников. И лишь изредка мне приходится иметь дело с теми, кто действительно приходит с неопровержимыми доказательствами на щупальцах, — поведал Таррен, в то время как Микай, в должной степени отойдя от недавно проведённого сеанса регрессивного гипноза, разминаясь, поднялся с кушетки, приблизившись к собеседникам.

— Неопровержимые доказательства? — с лёгкой иронией поинтересовался Каяял. — Ну, и где же они у вас, в таком случае? Почему же вы их не обнародуете или не опубликуете?

— Изымаются. Несколько раз такое случалось в моей практике: первый раз — подобного рода пациент пришёл ещё к моему наставнику, пока я был интерном. Лежал, рассказывал — примерно всё так же ровно и складно, как Микай. Только при этом в ходе сканирования у него в теле был обнаружен один инородный предмет. На следующий же день, когда я, движимый интересом, пришёл на работу, этот врач больше там не работал; все документы, фотографии и записи, архивные данные, не говоря уже о найденном нами предмете, кто-то увёз; пациента перевели в другую больницу, а ко мне нанесла визит парочка весьма солидных и подозрительных ребят в чёрном, представившихся представителями спецслужб. Говорили они с очень странным и непонятным акцентом, но суть я всё равно уловил, даже сквозь их тарабарщину. Дескать, если буду много языком молоть — мне не поздоровится. Потом они неоднократно попадали в моё поле зрения. Показательно следили не отставая. Затем — уже мне ставились палки в колёса, закрывали дела, переводили пациентов; оборудование и записи исчезали — безо всяких следов взлома. Поэтому, дорогие мои, — нет, я — не ВЕРЮ в НЛО и внеценийские формы жизни. Я просто ЗНАЮ, что они существуют, — потерев щупальца, ответил доктор Таррен.

— Ну, мне, в любом случае, терять уже нечего, — с некоторым легкомыслием поделился Микай.

— Ага. Кроме брата, его детей и внуков, — скептически напомнил ему младший брат, а после, обернувшись уже к доктору Таррену, заметил. — Ладно, Док, спасибо вам большое, что выслушали и не прогнали. Мы, пожалуй, уже пойдём. Когда нам обратиться снова?

— Завтра. Можно хоть прямо сразу — с утра. А впрочем — завтра я на работе целый день, принимаю дежурство… Микай? С вами всё хорошо? — прервавшись, мужчина перевёл взгляд на своего посетителя, который с вдумчивым видом всматривался в один из множества плакатов, число которых заметно превысило медицинские атласы.

— Док, вы знаете… Наверное, каждый из нас, когда-нибудь, в детстве всматривался в звёзды, любовался их мерцанием и про себя надеялся, что где-то там среди них есть жизнь… — не отрывая очей, промолвил Микай. — И знаете… Вот сейчас я стою, вспоминаю и думаю, что начинаю понимать своего отца… А ведь действительно, как он говорил: «Лучше бы её там и не было».

Затянулось неловкое молчание, после чего первым голос подал Каяял:

— Микай, сегодня мы, наконец, узнали всю правду. Ну, не всю, но что-то, по крайней мере, с твоих слов, нам стало известно. Вернёмся домой — я тебе как смогу перескажу. Но скажи — мы ведь не зря сюда сегодня пришли? Что-нибудь изменилось от этого в твоей жизни? Что ты решил делать дальше?

— Дальше? Что делать? Жить. Просто жить. В конце концов — это тоже требует мужества. Правда не вернёт обратно родителей, Тирру, не воротит потерянные годы, но, по крайней мере, для себя — я точно теперь буду знать, во имя чего были все эти жертвы… Спасибо вам, доктор, ещё раз, — от души поблагодарил Микай Аренали.

— Ну, что вы, что вы, — смутился тот. — А вообще, пожалуй, вы правы: «Лучше бы — её там и не было».

Савант

Смотрите, я рисую трубку, но это не трубка.

Рене Магритт

— Пациент, вы слышите меня? — пощёлкав пальцами, спросил молодой санитар. Попытка привлечь внимание и в этот раз не возымела должного эффекта: мужчина по-прежнему сидел на своём стуле, слегка покачиваясь и безучастно взирая на белую стену. В его серых глазах читалась лишь пустота, бледное лицо не содержало и намёка на мысль.

— Ну вот. Вы видите? Что я вам говорил! И так — он может просидеть хоть целый день. Иногда его отпускает: я видел, как он читает книгу или пишет что-то на листочке… — обернувшись к своему спутнику, поведал санитар.

— Значит, пишет? — изогнув бровь, поинтересовался мужчина в деловом костюме с дипломатом в руке. — Как интересно. И что же?

— Да чушь всякую. Какие-то буквы, цифры. Мы с доктором смотрели, но никакого смысла в этом не увидели, — развёл руками его проводник.

— Значит, «всякую чушь»? — доверительным вкрадчивым голосом уточнил визитёр, добавив: — А можно мне посмотреть?

— Да. Конечно. Всё в его тумбочке, возле кровати. Что-нибудь ещё? — с готовностью поинтересовался санитар.

— Нет, благодарю вас, вы и так уже много сделали. Можете быть свободны. Полагаю, мы сумеем найти общий язык, — заверил мужчина, любезно уступая дорогу.

— Хорошо, если так…

— Я в этом.

Скрипнув дверью и почти удалившись в коридор, санитар неожиданно остановился и на всякий случай напомнил:

— Если что — я буду за дверью. Можете обращаться.

— Всенепременно, — проводив молодого человека холодным взглядом, бритоголовый мужчина с короткой ухоженной бородой и невозмутимым лицом прочистил горло и обернулся к пациенту.

«Синдром саванта, — отметил он про себя, в очередной раз осматривая обитателя палаты. — Безумец и гений в одном лице».

Поставив свой чёрный дипломат на пол, служащий обвёл взглядом помещение, меж тем неторопливо снимая перчатки с холёных рук.

— Ну, здравствуйте. Вполне возможно, что я буду вашим новым куратором, — с оттенком лёгкой небрежности особый агент бросил перчатки на край стола, продолжив свою речь, дикцией, видом и жестами напоминая ведущего новостей: — Опираясь на косвенные признаки, ваш лечащий врач сделал вывод о наличии у вас незаурядных экстрасенсорных способностей и поставил в известность о своих предположениях моё руководство.

Пациент слушал редкого гостя вполне спокойно, не перебивая и не отрывая взгляда от ранее выбранной точки на стене.

— Вследствие чего я получил распоряжение подтвердить или опровергнуть данное предположение. В случае, если оно подтвердится, вас переведут в иное, более комфортабельное место, где вы будете находиться под моим личным присмотром, — как ни в чём не бывало продолжил незнакомец.

Сидящий на стуле мужчина по-прежнему счёл лучшим промолчать.

— А вы не слишком-то разговорчивы. Наверное, устали от пристального внимания? Понимаю. Да, так бывает, — пройдя к тумбочке, особо уполномоченный остановился, деликатно поинтересовавшись: — Надеюсь, вы не будете против, если я ознакомлюсь с вашими записями?

И снова: в ответ — тишина.

— Так понимаю, молчание — знак согласия, — аккуратно выдвинув ящик, особый агент без долгих поисков извлёк на свет небольшую тетрадь и карандаш, промолвив: — В каком-то смысле бумага сохраняет частицу нашей души… А впрочем, кому я это говорю, вам ли не знать?..

Присмотревшись к произвольно открытому тетрадному листу, мужчина покачал головой с выражением лёгкого удивления и уважения:

— Вот тебе и «всякая чушь». Они просто не поняли ваш шифр. А впрочем, лучше я это всё равно заберу.

Некоторое время поводив пальцами по поверхности бумаги и поднеся тетрадь к носу, особо уполномоченный продемонстрировал улыбку авгура. Отведя полу пиджака, он достал герметичный пакет с миниатюрной ручкой и, поместив в него тетрадь, наклеил поверх небольшую полоску с номером, после чего положил пакет с содержимым на тумбочку и, задвинув ящик, отворил дверцу.

— Так, что тут у нас? Кен Кизи: «Над кукушкиным гнездом». Весьма символично, — без иронии оценил особый агент.

Ответа не последовало.

Обойдя стул, гость встал перед лицом пациента и, проследив за его взглядом, спросил:

— И на что это вы так внимательно смотрите?

Выражение лица пациента не поменялось ни на секунду.

Ни капли не раздосадованный, служащий подошёл к столу и, приставив стул со своей стороны, присел.

— Вы знаете, эта игра в молчанку уже начала мне малость надоедать, — тем временем водрузив кейс перед собой и начав неторопливо его открывать, проговорил визитёр.

Ноль внимания.

— Но вообще вы правы. Возможно, это я не обратился к вам на доступном для вас языке, — на мгновение оторвав руки от дипломата, мужчина помассировал бритую голову кончиками пальцев, создавая в сознании давно зарекомендовавшую себя мыслеформу.

Сотканная силой воображения конструкция в виде связующего канала незримой нитью связала разумы обоих присутствующих. С молниеносной скоростью ментальный трафик устремился от сознания к сознанию, донося телепатему до адресата.

, — голос особого агента прозвучал непосредственно в сознании, и на этот раз подобное обращение возымело действие: словно бы ожив, пациент неторопливо обернулся, хотя по-прежнему продолжал напоминать сомнамбулу.

— продолжил своё мысленное обращение служащий.

Собеседник неторопливо кивнул.

, — улыбнувшись, кивнул в ответ вопрошавший, следом промолвив уже обычной речью: — Раз уж контакт между нами теперь установлен, вы могли бы помочь мне разобраться с целью моего визита? Ничего сложного. Знаете ли, направляясь сюда, я просто прихватил с собой кое-какие игрушки. Работа у нас, особых агентов, знаете ли, напряжённая, сложная, времени на отдых практически нет. Поэтому — сейчас мы с вами просто немножечко поиграем. Вы ведь составите мне компанию, верно?

Мужчина не ответил утвердительно, но, тем не менее, было заметно, что, во всяком случае, он услышал и понял вопрос.

— Хорошо, пусть так. Вы не обращайте внимания, что я иногда начинаю дурачиться, изображать своего «рубаху-парня» и травить шутки, которые кажутся смешными мне одному: такая уж у меня манера. Кому-то нравится, кому-то нет. А работа у нас, и правда, нервная, поэтому нам и приходится почти всё время контролировать свои эмоции и лишь изредка позволять себе роскошь давать волю чувствам. А если серьёзно — вас ожидает стандартное тестирование, по результатам которого мы с убедительной достоверностью сможем квалифицировать вас в качестве псионика и уточнить те или иные ваши характеристики. Степень пси-восприимчивости и прочее. Ну что, вы готовы? По глазам вижу, что да. Можете не отвечать прямо: если вам так будет удобнее, я мог бы читать ваши мысли. Только поверхностные… Вы ведь не против? — потерев холёные руки, словно муха — передние лапки, особый агент выжидающе уставился на пациента, ожидая получения мыслеформы по установленному ранее и всё ещё активному каналу связи.

Впервые на лице пациента возникло блеклое подобие эмоций: мужчина выдавил лыбу, и в этот самый момент на мысленном экране особо уполномоченного возник яркий телепатированный образ: прямая, далеко раскинувшаяся трасса, за финишной чертой которой возвышается колоссальных размеров половой орган.

— Ай-яй-яй. Ну зачем же так грубо? — обрывая канал связи, служащий укоризненно поцокал языком, но, не утратив ни грамма оптимизма, тотчас же прокомментировал увиденное: — А вообще старик Фрейд во всём наблюдал фаллический символизм. И ведь прав был: порой оглянешься и видишь, какая в этом мире творится х. ня. Впрочем, это всё лирика. Ближе к делу.

Достав из кейса блокнот, особый агент продолжил серьёзным тоном:

— Я знаю, что вы и наполовину не настолько безумны, как прикидываетесь. И вы должны понимать, что я сейчас нахожусь здесь не потому, что мне безумно нравится ваше общество, но потому, что я — официальное лицо при исполнении. Если вы не станете со мной сотрудничать, у вас будут проблемы. Серьёзные. Сумасшедшие экстрасенсы — это отдельная тема. Очень опасные личности. Порой способны волевым усилием убить президента, просто увидев его в вечерних новостях. Разумеется, важных лиц тщательно экранируют, и для того мы, собственно, и нужны; но — за всем не уследить, всего не устранить. Поэтому-то мы вынуждены выявлять вас и вам подобных и оценивать то, насколько вы можете быть полезны либо опасны. И если уверенности нет, нам проще от вас избавиться.

Савант молчал, никак не отреагировав на угрозу.

— И не только от вас. Но ещё и от вашей жены, родителей, дочери, — перелистывая записи в блокноте, отметил особый агент. — Поверьте, у меня найдётся для вас мотивация. Я ведь знаю, что вы — симулянт. Вернее, нет. Скажем чуть точнее: вы — весьма одарённый и способный человек, имеющий, вместе с тем, некоторые проблемы с психикой, при этом изображающий человека, имеющего иные проблемы с психикой. Я — экстрасенс. От меня очень сложно скрыть подобные вещи.

И снова — молчание.

— Не разочаровывайте меня. Мы ведь, кажется, уже установили с вами контакт. Я знаю, что вы меня слышите. Знаю, что понимаете. Ладно, Бог свидетель, что лично — этого не хотел, но — сами меня вынуждаете, — удерживая новый канал связи, особо уполномоченный телепатировал в сознание рецепиента одну из заранее составленных гипнограмм — конструкцию пси-программного кода, целью которой было внушить человеку определённую мысль, воздействовать на те или иные рецепторы, создать некие ощущения, галлюцинации или иные эффекты.

Особый агент выбрал пламя. Пламя, которое медленно охватывает пижаму, руки и волосы пациента…

На этот раз попытка вывести мужчину из оцепенения подействовала: вскрикнув, тот подскочил, заметавшись на месте, в отчаянной попытке сбить с себя несуществующий огонь.

— Нет, и не надейтесь, — злорадно ликуя, заверил гость. — Дело в том, что этого огня на самом деле нет. Он — реален лишь в вашем сознании, и больше нигде. Его невозможно сбить вашими плясками или потушить водой. Не верите? Смотрите!

Следом за первой гипнограммой — в ход последовала и вторая. На этот раз — сквозь щели из затворённой двери начала сочиться вода. Поначалу — медленно, еле заметно, неторопливо, но вскоре — хлынула целым потоком, сметая всё на своём пути.

Особый агент чётко лицезрел картину того ужаса, который недавно транслировал в сознание человека, и знал, по какому сценарию пойдёт спектакль.

Вода стремительно заполняет комнату. Поначалу, как и ожидалось, — горящий бросается в неё, начинает барахтаться и, действительно, ему удаётся сбить пламя. На лице его возникает блаженное облегчение, но, вместе с тем, вода всё прибывает и прибывает.

Бедолага забирается ногами на стул, но — и этого недостаточно. Стулья, стол, кровать, тумбочка, книги — всё начинает плавать; кажется, эта вода вскоре заполонит собой всё помещение.

Сердце — бешено колотится. Руки — судорожно начинают грести «по-собачьи», ведь он — не умеет плавать! Но и это кажется меньшей из бед, поскольку — где-то у двери над водой уже показался акулий плавник, а ближе, меньше, чем на расстоянии вытянутой руки, — аллигатор!..

— издевательский голос телепатируется вновь.

Мужчина вздрагивает. Он по-прежнему находится в палате, где не наблюдается ни следов потопа, ни следов пожара. На полу — не видно никаких акул, из-под кровати не торчит ничего, напоминающего хвост аллигатора.

— Бог ты мой — вы словно после центрифуги. Расслабьтесь. В конце концов — я ведь вам не враг. Давайте сотрудничать, и мы — быстрее закончим с этим делом. Полагаю, вы знаете, что такое тест Роршаха? Если даже и нет, поясняю: сейчас я буду показывать вам различного рода кляксы, а вы — просто называйте первое, что приходит вам на ум. Летучую мышь, бабочку, тазобедренный сустав — словом, всё, на что это может быть похоже. Итак, — достав из дипломата ряд листов, особый агент продемонстрировал один из них.

— Двуглавый дракон, — впервые за всё время произнёс пациент. Он выглядел несколько ошарашенным, но, скорее, не столько напуганным, сколько удивлённым.

Разглядывая стены, помещение, обстановку вокруг, он напоминал человека, который умудрился задремать в общественном транспорте, а теперь, неожиданно для самого себя, проснулся посреди яркого сна.

— Не оригинально. Но — начало уже хорошее. Во всяком случае — вы заговорили. И это уже радует. Хорошо. Следующая картинка, — продемонстрировав новое изображение, продолжил особо уполномоченный.

— Бластер. Два бластера. Прижатые один к другому. Ручками смотрят в разные стороны, — в этот раз — уже более многословно поделился тестируемый.

— Угум, — словно бы компенсируя повысившуюся словоохотливость недавно молчавшего собеседника, коротко отметил гость, фиксируя ответ.

— Говорите сразу, и не задумывайтесь. Скажите, у вас в роду встречались гении?

— Нет.

— А сумасшедшие?

— Я ведь уже сказал: «Нет».

— Вы летаете во сне?

— Да.

— Вам снятся цветные сны?

— Да.

— У вас в роду встречались люди с обострённым экстрасенсорным восприятием?

— Не знаю.

— Хорошо. Так, смотрим теперь на эту фигуру. Что она вам напоминает?

— Смерть.

— Чью смерть?

— Так. Вообще.

— Ладно… Скажите, как часто вы думаете о ваших родных и близких?

— Зачем вам это знать?

— Здесь я задаю вопросы.

— Я живу без них, а они — без меня. Я — здесь, а они — там. Вот и всё, что я могу сказать.

— Вы так и не ответили на мой вопрос.

— Да.

— Тогда я вынужден повторить его снова, но — более настойчиво.

— Иногда.

— Как часто «иногда»?

— В сумме — около двух часов в день.

— Сколько будет, если умножить семь тысяч семьсот четырнадцать на семьдесят тысяч пятьсот двенадцать?

— Пятьсот сорок три миллиона девятьсот двадцать девять тысяч пятьсот шестьдесят восемь.

— Какой день недели будет ровно через две недели и восемь месяцев?

— Четверг.

— В котором году началась Великая Французская Революция?

— В тысяча семьсот восемьдесят девятом.

— А в котором закончилась?

— В тысяча семьсот девяносто девятом.

— Температура плавления бериллия?

— Тысяча двести восемьдесят четыре градуса по Цельсию.

— Что вы ели сегодня на завтрак?

— Я… Я не уверен…

— Как зовут президента нашей страны?

— Я не помню…

— Сколько лет сейчас вашей дочери?

— Я не знаю…

— Хорошо. Как зовут вашего отца?

— …Я не могу вспомнить.

— А жену?

— …Затрудняюсь ответить на этот вопрос.

— Ладно. Кем работала ваша мать до вашего рождения?

— До моего рождения — у меня ещё не могло быть матери.

— Что вы видите на этой картине?

— Что-то мёртвое. Не могу сказать что.

— А если постараетесь?

— Останки крота.

— Ладно. Впереди ещё долгий вечер, — сосредоточившись на кляксах, особый агент некоторое время демонстрировал одну за одной, отмечая полученные результаты, пока, наконец, не положил бумаги обратно, достав вместо них небольшую коробочку.

— Обратите внимание, — отворив футляр, он продемонстрировал колоду, в скором времени принявшись её тасовать. — Что это, по-вашему?

— Карты, — с уверенностью ответил пациент.

— Да, — отчасти согласился особый агент. — Но вы меня, признаться, несколько разочаровали. Я рассчитывал на более точный ответ. А впрочем, это только начало…

Перемешивая карты так и этак, сводя их уголками и демонстрируя более сложные элементы тасовки, особо уполномоченный продолжил:

— Это действительно карты, но — не игральные. Во всяком случае, в привычном понимании слова. Это знаменитые карты Зенера, разработанные в тридцатые годы двадцатого века, но не утратившие своей практической ценности и по сей день.

Пациент промолчал, не задавая никаких уточняющих вопросов, поэтому особый агент продолжил, последовательно демонстрируя испытуемому разновидности карт:

— Всё очень просто. В классической колоде присутствуют двадцать пять карт пяти разновидностей. Это простейшие чёрные фигуры на белом фоне: круг, квадрат, звезда, волнистые линии и крест. В более сложных вариантах к ним ещё прибавляют другие, к примеру — треугольник или пустую карту; даются различные цвета фонов и фигур, которые также необходимо угадывать; задаются сложные фигуры. Иногда используют обычные игральные карты, но — для новичков это сложно, потому что приходится считывать большое количество переменных и можно запутаться. К тому же на чистоту эксперимента, в таком случае, негативно влияют некоторые устоявшиеся привязанности, психологический фактор, чего не происходит при первом знакомстве с картами Зенера. Пока что начнём с малого. Мы уже поиграли с кляксами, а это — другая увлекательная игра. Я буду доставать карту, смотреть на неё сам, но — не буду показывать вам. А ваша задача — правильно угадать эту карту. Несколько угаданных карт ещё можно списать на совпадение, но, начиная с определённого процента совпадений, уже можно говорить о наличии некоторого экстрасенсорного потенциала. Кто знает, возможно, ваш потенциал намного превосходит мой, но до сих пор проявлялся спонтанно, поскольку вас не обучали его контролировать. Что ставит под угрозу как вас самих, так и окружающих.

Перетасовав колоду ещё раз, особый агент предложил испытуемому срезать её. Казалось, мужчина не сразу понял, что от него требуется, но, тем не менее, ткнул пальцем в середину.

После недолгих манипуляций особый агент извлёк из колоды первую карту и повернул её безликой белой рубашкой к испытуемому.

— Что изображено на лицевой стороне этой карты?

— Волнистые линии, — не тратя секунды на раздумье, с уверенностью ответил тот.

Не подтверждая, как и не опровергая сказанное, особо уполномоченный вернул карту обратно в колоду и, перетасовав ещё раз, извлёк следующую картинку.

— Что вы назовёте на этот раз?

— Квадрат… Хотя, погодите… Да, квадрат.

— Что такое? Вы в чём-то не уверены?

— Нет, просто вы сейчас взяли две карты и держите их как одну. За ней круг.

— Кхм… Ну, положим, они плотно лежали, а я случайно не заметил, — убирая две карты обратно в колоду, прокомментировал особый агент, тасуя карты в очередной раз.

— Теперь? — в очередной раз демонстрируя неприметную белую рубашку выбранной карты, поинтересовался он.

— Треугольник.

— Но я ведь Вам уже сказал, что в классической колоде Зенера его нет, и не может быть: двадцать пять карт, по пять на каждую фигуру.

— Да. В классической колоде Зенера — нет. Но вы — его туда положили. И не сказали об этом, — как ни в чём не бывало заметил собеседник.

— Что ж… — убирая карты обратно в футляр, а футляр в кейс, особо уполномоченный вздохнул: — Я полагаю, продолжать игру дальше — нет особого смысла. Благодарю вас за сэкономленное время. Менее чем через час за вами заедут. А я, если позволите, пока должен уладить кое-какие формальности с вашим переводом. Кое-что из ваших вещей, уж не обессудьте, отправится следом со мной. В частности — ваши записи.

Особый агент по-прежнему распинался, сидя за столом напротив пустого стула. Как обычно, излишне щепетильный. Как обычно, излишне возбуждённый. Как обычно, излишне многословный.

Невзрачный человек в чёрном деловом костюме молча стоял в углу, поглаживая подбородок. На лице его читалась печаль.

Денёк не заладился. Уже четвёртый сотрудник за день — и тот не выдерживает квалификационной проверки. Болтает, болтает, болтает. Уже скоро от его слов крыша ехать начнёт. Уже даже хотел им намекнуть, но — нет, как об стенку горох. Дальше носа своего не видят. Ни один не раскусил подвоха, ни один не прочувствовал.

Укоризненно поцокав языком, инспектор проводил особого агента взглядом.

Уже собираясь уходить, тот остановился у самых дверей и, развернувшись, учтиво попрощался с несуществующим пациентом, после чего наконец покинул помещение.

— Уфф… — вздохнув, агент-экзаменатор подошёл к столу и, опустившись на то место, где ранее в видении особо уполномоченного располагался савант, побарабанил пальцами по столу.

Плохо, господа. Очень плохо. Никуда не годится. Во всяком случае — для ведущих сотрудников отдела. Хотя, ну что с них взять: салаги зелёные, дорвавшиеся до первой ответственной должности, — учить их ещё и учить.

Похлопав себя по карманам, инспектор извлёк на свет небольшую плоскую фляжечку, поблескивающую серебром. Уже начав привычным движением отворачивать крышку, мужчина внезапно прервал своё движение и осмотрелся: казалось, кто-то неотрывно глядит ему в спину…

Хотя, нет, ему просто показалось. Наверное…

«Наёмный самоубийца», или «Суд над победителем»

В необычных обстоятельствах мы прозреваем необычные истины.

Джозеф Шеридан Ле Фаню

Смрад. Холод и смрад. Грязь, холод и смрад. Грязь, холод, смрад, порошащий снег и всепоглощающий туман. В молочном тумане кипит вечерняя жизнь. Раздаются шаги. Скрип колёс. Цокот копыт. Лай собак. Бой городских часов. Отголоски речей, полных брани и праздности. Самое дно. Клоака.

Улицы города заполнены разномастными эмигрантами, бежавшими с насиженных мест в поисках лучшей доли. Здесь им живётся скверно, и сложно представить, что где-то дела обстоят гораздо хуже. Но так оно и есть. И было всегда. Теперь же — они вынуждены селиться друг у друга на головах. Лишь единицы из них имеют какую-то работу, да и те — зарабатывают гроши. Крайняя нищета ввергает их всех в пучину порока.

Многочисленные воры, грабители, нищие бродяги, вконец опустившиеся пьяницы, мошенники, аферисты, серийные убийцы и насильники сделались суровой обыденностью этих мест. Иногда кажется, что проституток теперь стало больше, чем обычных женщин, — слишком многие не видят иной возможности уберечь себя от голодной смерти.

Коренные жители испытывают к иностранцам лишь жгучую ненависть. Их чувства взаимны.

Время от времени проходят шумные демонстрации, хоть как-то привлекающие внимание городских властей. Но, в общем и в целом, власти продолжают смотреть на всё происходящее сквозь пальцы. Впрочем, у них нет не только возможностей, но и желания что-либо менять.

Иногда полиция проводит рейды: суровые констебли избивают подвернувшихся под руку и, отлавливая зачинщиков, устраивают показательные аресты. Подобные меры не приносят эффективности, но лишь подливают масло в огонь народного гнева. Они просто не в силах что-либо изменить. Гниль всегда становится обителью червей, но не черви служат причиной гнили: можно извлечь самых крупных, но и это не повернёт процесс гниения вспять.

Так жить невозможно, но существовать — приходится…

…По талому снегу ступает мужчина. На нём высокий цилиндр и ниспадающий до колен чёрный плащ с пелериной. В руках его тяжёлая трость с потайным трёхгранным стилетом. Взгляд его серых глаз безучастен. Усы короткие и изящно завитые.

Свою сравнительно недолгую жизнь он провёл в высокой белой башне из слоновой кости. До этих самых пор. Но море зловонных нечистот, окружавших башню, поднялось высоко. Неистовые волны ударяли раз за разом, круша стены и раскачивая основание. И было падение той башни страшным.

Теперь же — этот человек вынужден учиться плавать в помоях. Если, конечно, не желает в них захлебнуться. Лишь те, кто привык окунаться в пучину порока так глубоко, что сроднились с нею, чувствуют себя в ней комфортно. Но он — пока ещё не входит в их число и только учится держаться на плаву.

Естественно, помимо него в этом море нашлись и другие утопающие. Некоторые из них сбивались в кучи, взбирались на дрейфующие обломки, подтягивали других и даже пытались бороться со стихией. Или, по крайней мере, уцелеть, пережив нелёгкие времена, и сохранить то немногое, что ещё не ушло ко дну.

Но есть и другие, — словно бы парящие на воздушном шаре над зловонной бездной. Они не «против» происходящих в мире перемен. Но и не «за». Происходящее не вселяет в них радости. Но они полагают, что во всём этом есть некий смысл. Высший Замысел или историческая закономерность. Старый мир давно отжил своё и, оказавшись не готовым к новым переменам, должен смыться под натиском свирепых волн, разрушиться до самого основания, чтобы уже на его обломках мог быть заложен фундамент новой формации.

Масштабный кризис всегда сулит масштабные перемены. К лучшему или, чаще, к худшему. А впрочем, это всегда зависит ещё и от того, к какому лагерю принадлежит оценивающий…

…Мужчина в цилиндре проходит площадь бодрым шагом. Мимо него проносится поздний дилижанс. Старый замк снова не выдерживает долгой тряски. Одна из дверей дилижанса распахивается. Человек, до этого мирно сидевший на откидном кресле у этой самой двери, резко вылетает на полном ходу. Его недолгий полёт завершается падением в мокрую грязь.

Ему очень больно. Кажется, он что-то повредил. Подобный случай не единичен, а в последнее время они так и вовсе участились. Раздаются возгласы людей и ржание лошадей. Возница тянет поводья, вынужденно прерывая свой путь. Сходятся зеваки. Им интересно и даже забавно наблюдать за тем, как проливается чья-то кровь, если не их собственная. Кажется, никто и не думает оказывать помощь бедолаге — зато все внимательно смотрят, чтоб было о чём потом потрепаться в пабах и забыть.

Но нет, два, а теперь уже и три лица из общей массы подходят поближе, а один из них даже пытается чем-то облегчить положение пострадавшего.

Человек в цилиндре идёт мимо. Это не его дело. Теоретически ему жаль упавшего, он презирает равнодушную чернь и с известной долей иронии размышляет о современном качестве дорог и дилижансов, оставляющих желать лучшего. Но он — занят. Торопится. У него сейчас другие, более важные дела и интересы. В конце концов, назначена серьёзная встреча, на которую он уже опаздывает и должен поспешить.

Кто-то другой уже помогает, а он не может сделать большего, значит — просто не станет мешать и тратить драгоценное время.

Как-то так…

…Дорога. Улица. Поворот. Тусклый фонарь. Очередная улица. Очередной поворот. Карета. Кони. Пропустить. Продолжить прерванный путь. Неброские вывески. Красные фонари. Шлюхи. Пошли прочь. Какие-то люди смотрят косо. У них такие лица, что можно хоть сразу звать констеблей, не дожидаясь действий с их стороны. Миновать. Быстрее. Не привлекая лишнего внимания. Идти по освещённой стороне. Держаться подальше от тени узких подворотен. Главное — не бродить впотьмах. Тёмные улицы полны воров и убийц.

Седой одинокий бродяга сидит вытянув ноги. Без сомнения, он рискует отморозить себе всё, что только возможно. Но это совершенно никого не волнует. Как не волнует и его самого.

Зеленоватая бутыль. Привычно долгий глоток. Мир не становится лучше: он здесь, он всё тот же, но словно бы сделался каким-то далёким. В такие моменты пьющего всегда окружают чужие проблемы: чужая нищета, чужие раны и синяки, чужой мороз, чужие болезни, чужой страх, чужая боль, чужие слёзы, чужой голод и чья-то бесконечно чужая, впустую растраченная молодость…

Заскулив, к нищему подходит облезлая хромая собака. В её больших тёмных глазах заключена вся вселенская скорбь. Признав в ней собрата по несчастью, мужчина просто и молча, но вполне искренне предлагает ей выпить. Собака так же молча отказывается и воротит голову, заковыляв дальше.

Разум бродяги упорно силится породить весьма глубокую философскую мысль, но уже не способен чётко её сформулировать. Произнеся бранные слова, он поднимает взгляд в беззвёздное тёмное небо, словно бы в поисках ответа…

Будто о чём-то догадываясь, пьяница вглядывается ввысь и видит лицо человека по ту сторону книги. Какое-то время он смотрит вам прямо в глаза и делает очередной глоток из бутыли, не отводя взгляда. Но вскоре наваждение проходит: списав всё увиденное на выпитое, мужчина отмахивается и, потеряв равновесие, падает набок.

Недолгое время продрогший уличный философ размышляет о том, что если бы он даже завладел в один прекрасный день всеми странами мира и звёздами на небе впридачу, то в поющем серенады желудке всё равно не вместилось бы больше пищи, чем дозволено человеческой природой. Вскоре к выпившему человеку приходит безмятежный сон.

Заботливый снег укрывает бродягу холодным белым покрывалом. Морозный саван, последний подарок белоликой девы Зимы. На следующий день забулдыгу, вероятно, так и найдут на этом самом месте — закоченевшего, сжимающего в руке бутыль, холодного, как окружающие его камни мостовой…

Но — нет. В этот раз мужчину замечает проходящий мимо констебль. Меньше всего ему хотелось бы обнаружить на своём участке обмороженного бездомного. Впрочем, если бы дело ограничивалось лишь этим, страж порядка просто убрал бы его со своей улицы и бросил домерзать в другом месте.

Вместо этого он склоняется и решительно тормошит бедолагу, приводя в чувство. Пьяница открывает глаза, не понимая, где он, кто он и что он. Констебль поднимает его на ноги и, с раздражением читая нравоучительную речь, уводит его прочь от этих мест. В это время лондонские камеры забиты до отвала другими бродягами, и это, конечно же, далеко не приют милосердия. Но, во всяком случае, это и не сулящая смерть улица. Там можно будет проспаться, а потом, если повезёт, даже поесть.

Молодого констебля воротит уже от одного только запаха человека, которого он взялся сопровождать. Ему противно касаться его руками. Но, преодолевая себя, он идёт, ни мгновение не сомневаясь в своём решении.

Меньше всего стражу порядка хотелось бы в этот час находиться на дежурстве. Он думает о тепле домашнего очага. Молодой жене. Старых родителях и малых, но очень шумных детях. Небольшого жалования едва хватает на то, чтобы прокормить семью и обеспечить её всем необходимым.

Служитель закона уверяет себя, что именно по этой причине он закрывает глаза на мелкие правонарушения, взимая за это мзду, заодно концентрируя ограниченное время и силы на действительно важных и серьёзных делах.

Романтика — удел одиноких и свободных от обязательств. Она — не для тех, кому нужно лечить престарелых родителей, поднимать сыновей и собирать приданое для дочерей. Да и вообще, по глубокому убеждению констебля, нравственность людей в немалой степени определяется ещё и тем, как далеко они находятся от принятия серьёзных решений. Но в те моменты, когда он бывает предельно честен перед собою, констебль признаёт, что всё куда прозаичнее.

Даже в том случае, если бы он был совершенно один, ему волей-неволей пришлось бы вливаться в коллектив, где все как один повязаны и ворочаются такие объёмы взяток, что его жалкие крохи не валялись и рядом. Новый человек, хочет он того или нет, вскоре становится соучастником. Даже если он и не участвует активно в делах, он получает свою долю за отведённый взгляд, за непророненное слово. В противном случае его быстро и без колебаний ломают об колено, вгрызаются в него зубами, стремительно пережёвывают и выплёвывают прочь, на обочину жизни.

Так ли важно, из каких побуждений человек идёт на это, если он неизменно пошёл бы в любом случае? Не является ли это жалкой попыткой самооправдаться?

А впрочем, взятки берут если не все, то многие. Но далеко не каждого констебля будет беспокоить судьба постороннего бездомного — даже если констебль не берёт взяток. Наверное.

Двое мужчин, пьяный и трезвый, следуют по слабоосвещённой улице, а следом за ними плетётся облезлая хромая собака. Вечерний мрак готовится окончательно извести последние остатки света. Но слабые очаги борьбы ещё сохранились у газовых городских фонарей или за окнами домов.

За одним из этих светлых окон находится юноша. Он затягивает петлю. Он дурак. Он влюблён. За ответную любовь он готов отдать всё, что у него есть. Но у него — ничего нет.

На стене его тесной холодной комнаты висит распятье. Распятый смотрит на него печальным и сочувственным взглядом, разделяя его боль и призывая одуматься.

Влюблённый романтик медлит. Долго собирается с силами. Неуверенный, он переминается на старом скрипучем табурете. Становится сразу видно, что юноша — новичок в самоубийствах. Но скоро его страданиям наступит конец. Юноша набирает в лёгкие больше воздуха. Пытается вдоволь надышаться…

…Сквозь узкую светлую прорезь дверной щели проскальзывает какая-то брошюра. Снедаемый любопытством, молодой человек решает ненадолго отложить свою затею.

Освобождается от петли. Переводит дух. Спускается с табурета. Подходит к двери. Поднимает листок. Рассматривает замысловато выведенные изображения круглого стола, черепов, зажженных свечей и хрустального шара. Немного растерянно читает:.

Дальше идёт много слов, но — молодой человек ещё не в состоянии их осмыслить. Он уверен, что случившееся не может быть простым совпадением…

Тем временем человек в цилиндре достиг места своего назначения. Старое здание неброской наружности скрывает в своих недрах нечто большее, чем может предположить любой случайный прохожий.

Не паб. Не бордель. Нечто сильно контрастирующее с окружающими реалиями.

Мужчина обращает внимание на кнокер, берётся за медное кольцо, зажатое в устах трёхглазой жабы, и наносит пару ударов. Затем, помедлив, добавляет к ним и ещё один. Оборачивается, оглядывая окрестности. Ему не хочется оставаться на тёмной, холодной и неспокойной улице долгое время.

Вскоре — на двери отворяется небольшое окошко.

— Пароль, — произносит знакомый голос. С его появлением приходит и спокойствие.

— Верховный Архитектор Вселенной постоянно геометрирует, — человек в цилиндре исполнен серьёзности: для каждого часа существует свой пароль, и он помнит каждый из них наизусть. Не то чтобы в этом присутствовал какой-то особый смысл — в конце концов, обитатели этого крошечного мирка знают друг друга как облупленных. А каждую новую кандидатуру на членство в клубе тщательно подбирают и долго изучают перед обрядом посвящения. Если, конечно же, до него вообще допустят — что бывает далеко не всегда.

Но просто — всё это часть их игры, правила которой эти вроде бы как взрослые люди обязались соблюдать.

Дверь в новый мир, такой близкий и в то же самое время такой далёкий от всего того, что находится вовне его, отворяется. На пороге возникает человек в чёрной мантии, бауте и треуголке. В руках он сжимает маротту. Его белая маска способна вызвать страх, его шутовской жезл венчает голова дурака в колпаке с бубенцами. Всё это — тоже часть игры.

Учтиво поклонившись, привратник приглашает мужчину пройти. Пришедший вверяет ему свою трость и цилиндр с перчатками, после чего следует за ширму, где ему предстоит облачиться в тот или иной новый костюм и маску. Медуза Горгона, патриций Древнего Рима, знак зодиака, пигмейский вождь, месяц года, гунн Атилла, олимпийское божество, страшное чудовище из античной мифологии, рыцарь Круглого Стола, разновидность алкогольного напитка, протухший овощ, страна, дикий зверь, заплесневевший сыр, китайский евнух, Анна Австрийская или библейский царь Навуходоносор — кто и что угодно.

Тема сегодняшнего дня сравнительно банальна: комедия дель арте. Что ж, значит, — так тому и быть. Закончив с переодеваниями в Скарамучча, мужчина выходит из-за ширмы, вверив заботу о своём гардеробе надёжному человеку. Теперь — он идёт вдоль по коридору, украшенному причудливыми картинами и статуэтками. Здесь — статуя Геракла, разрывающего пасть Купидону. Там — глобус, богатый несуществующими материками, носящими вымышленные названия. Далее стоят двухголовый бюст; скульптура шестигрудой девы, груди которой располагаются рядами по три; подставка, где на красной шёлковой подушечке находится необычный меч без острия — с рукоятками на обоих концах.

На стенах красуются экстравагантные полотна с соответствующими названиями, такими, как: «Узревшая Фемида», «Рыбак в пустыне», «Безудержно ленивый развратник», «Из сердца выкована сталь», «Нимфа в разрезе», «Бордель для праведников», «Наёмный самоубийца», «Канализационная ундина», «Луножители», «Источники мрака», «Исповедь ангела», «Громыхающая тишина», «Сыночек краски опрокинул», «Петляющая прямая», «Доспех из ржавой плоти», «Разделяющий умножитель», «Великий гриб», «Гамельнский крысолов», «Рождение кубика», «Серые окуни её глаз», «Мехабык», «Зелёно-круглый, треугольный, пурпурно-красно-синий куб», «Пароед», «Автор неизвестен», «Бутыль вина в пчелиных сотах», «Мои цветные фантазии», «Образцовая тьма», «Посмертная казнь», «Автопортрет невидимки», «Тринадцатый месяц», «Бал объятых пламенем», «Орфей и Гидра», «Муравьед и Тарантул», «Суд над победителем», «Дуэль пирамиды и куба».

Даже несмотря на то, что «Узревшая Фемида», «Рождение кубика» и «Посмертная казнь» принадлежали кисти человека в обличье Скарамучча, сам автор находил их наименее выдающимися из всех представленных клубных картин.

В сущности, в той же зрячей Фемиде не было ничего особенного, коль скоро мать Прометея изображалась ранее зрячей и с рогом изобилия, — повязка и меч являлись уже более поздним изобретением римлян. Вторая работа представляла собой нагромождение геометрических фигур, в котором, по задумке автора, прослеживалась некая динамика, передающая квинтэссенцию страсти, освобождённую от всего наносного. А впрочем, он и сам до конца не понимал своих работ, полагая, что его видение этих картин может быть столь же ошибочным, субъективным и предвзятым, как и мнение прочих оценивающих.

В любом случае, молодой художник истово полагал, что любая сложная натура по сути являет собой совокупность простейших геометрических фигур: кругов, квадратов, треугольников, цилиндров и сфер. И, стало быть, не освоив простейших основ, не изучив возможностей базовых элементов цвета и формы в построении композиции, не овладев азами ремесла, уважающий себя художник не должен спешить делать следующий шаг.

Что же до третьей картины молодого автора, то она, как несложно было догадаться сведущим людям, посвящалась теме посмертной казни Оливера Кромвеля, проведённой по указу Карла Второго, и название полотна вполне соответствовало его содержанию.

Некоторые картины были написаны незрячим художником, в чём, собственно, сами члены клуба не видели чего-либо особенного: в конце концов, история знает, по меньшей мере, пример одного выдающегося глухого композитора.

Тем не менее, наиболее интересной из представленных картин члены клуба почитали «Наёмного самоубийцу», отмечая не только и не столько содержание самого произведения, сколько историю его написания. Испещрённое морщинами кракелюра полотно было написано в технике a la prima, что в переводе с итальянского буквально означало «в один присест» — с нанесением масляной краски одним единым слоем и завершением работы до того, как та успеет засохнуть.

На ней был изображён человек почтенного возраста. Наделённый благородными аристократическими чертами лица. Облачённый в мантию судьи. Берущий из чьих-то рук взятку. Опасливо озирающийся на собственное отражение в зеркале позади — так, словно бы по ошибке приняв его за лишнего свидетеля.

Возможно, он обрекал людей на несправедливые муки. Возможно, давал свободу отпетым мерзавцам и негодяям. Возможно, даже обрывал чужие жизни, заботясь если не о поиске виновных, то о назначении виноватых. И с каждой унесённой жизнью, с каждой сделкой со своей совестью терял и частицу себя, крупицу за крупицей, медленно убивая себя раз за разом. Свою бессмертную душу.

Впрочем, у данной работы, как и у многих других, представленных на этой выставке, не имелось однозначного толкования: всё это могло быть не более чем пустыми домыслами и допущениями.

Как бы то ни было, данная картина, написанная самим основателем клуба, была первой, но далеко не последней из созданных в подобной художественной манере.

Взять, к примеру, «Суд над победителем», где изображён боец, одержавший победу в бою, который, согласно условиям сделки, обязывался проиграть; мало того, он нехотя погубил своего противника, к которому не испытывал неприязни ни до, ни после боя, но в момент азарта по-настоящему хотел добить бедолагу; естественно, эти действия привели убийцу на скамью подсудимых, став мотивом для картины.

Первоначально клуб «Никаких имён» возник довольно спонтанно — в силу прихоти экстравагантного молодого человека, всю жизнь считавшего себя неоценённым гением, при этом внезапно ставшего единственным наследником несметного состояния дальних родственников. Желая отыскать единомышленников и вместе с тем интересно провести время, он открыл свой салон, в котором преимущественно выставлялись скандальные работы молодых неизвестных мастеров, не принятых и не понятых общественностью.

Деятельность членов клуба не ограничивалась одним видом искусства или родом занятий. Молодые дарования, старшему из которых на тот момент не было и тридцати, выставляли на суд товарищей свои картины, скульптуры, литературные и музыкальные произведения — словом, всё, что только можно было продемонстрировать и обсудить.

Скопление ярких индивидуальностей. В меру сумасшедших. В меру гениальных. Выходцев из самых различных общественных слоёв, избравших различные профессии и убеждения. Они оставляли за дверями свои имена, родословную, регалии и разговоры о религии и политике. А затем — переоблачались, надевая каждый раз новые маски.

У членов клуба даже не было каких-либо постоянных прозвищ — и это являлось одним из основополагающих правил данного закрытого сообщества. Статус за пределами клуба не значил здесь ничего. Всё наносное — должно остаться за дверями.

Первые посещения пинакотеки клуба принесли весьма неоднозначные плоды: с одной стороны, творения членов клуба в одночасье сделались предметом обсуждения всего местного бомонда, но, с другой стороны, представители традиционных направлений искусства не скупились на эпитеты, в лучшем случае называя завсегдатаев салона «союзом дилетантов» и сравнивая их произведения с «мертворождёнными детьми».

Некоторые критики сожалели о том, что эти, в известной степени одарённые молодые люди попусту растрачивают свои силы, время и таланты на занятие какой-то бесполезной ерундой; но многие отличались большей радикальностью своих суждений, отрицая наличие таланта как такового у создателей подобных «шедевров».

«Союз Безымянных» воспринял данные замечания вполне серьёзно, но, как это водилось в их кругах, с известной долей иронии: сперва, официально переименовавшись в «Союз Дилетантов», а чуть позднее — в «Макабрическое Общество» или «Вольгемутское Братство», отдавая дань уважения Михаэлю Вольгемуту — выдающемуся художнику XV столетия, одним из первых обратившемуся к макабрической тематике. Почему именно макабрическая тематика? Почему именно Михаэль Вольгемут, а не, например, тот же Ганс Гольбейн или Питер Брейгель-старший? А просто так.

Новое общество тотчас же выбрало соответствующую эмблему в виде скачущих по кругу скелетов (в большей степени карикатурных, нежели зловещих), соответствующих по численности количеству членов клуба, и расположенного в центре данного круга цветка, побеги которого обвивали танцующих. Раскрытые лепестки цветка содержали в себе буквы, являвшиеся инициалами имён участников данной авантюры. Со временем — численность участников движения возрастала, равно как количество скелетов, букв и лепестков.

Костлявые пальцы танцующих сжимали гусиные перья поэтов, смычки музыкантов и кисточки художников, выводя первыми и последними надпись, служившую девизом общества: или.

Во все времена людям было свойственно воспринимать всякие новые веяния с известной долей опаски. Не исключением стало и Вольгемутское Братство.

По Лондону тотчас же поползли всевозможные клеветнические слухи, обвинявшие макабристов в проведении чёрных месс и кровавых жертвоприношений, распитии абсента и поедании псилоцибиновых грибов, курении опиума и организации всевозможных оргий. Вольгемутское Братство клеймилось благочестивыми британцами на все лады, называясь то франкмасонским, то декадентским, то оккультным, в действительности же не являясь ни тем, ни другим, ни, тем более, третьим.

Сами же творцы, не только поддерживая подобные предположения, но и подливая масло в огонь народной молвы, лишь находили в этом некоторое удовольствие, и только посвящённый в суть деятельности Братства скорее назвал бы его псевдодекадентским и псевдооккультным.

Почётные места пинакотеки Братства занимали колоритные портреты Эммануила Сведенборга, Джона Ди, Роберта Фладда, Фридриха Месмера, Ланселота Канинга и всех Великих Магистров Ордена Тамплиеров, начиная с Гуго де Пейна и заканчивая Жаком де Молле, но наиболее значимое место (ну или, по крайней мере, primus inter pares), конечно же, занимало изображение Михаэля Вольгемута. К чему это всё? А просто так.

Макабристы делали громкие заявления urbi et orbi, что де они, впадая в состояние транса, вступают в контакт с некими сущностями, которые посредством автоматического письма восстанавливают утраченные или своевременно не созданные произведения Великих и не очень великих. Такие, как второй том «Поэтики» Аристотеля, потерянные триптихи Иеронима Босха (к примеру, недостающие части «Корабля дураков») или незавершённую часть «Маяка» Эдгара Аллана По. И, дескать, эти самые «сущности» и являлись истинными авторами всех оригинальных книг, картин и музыкальных композиций.

Далее члены Вольгемутского Братства настаивали на том, что только их собрание владеет секретами таинств, позволяющих разуму, посредством особых практик, временно покидать телесную оболочку, проецируя себя в миры, описанные на страницах книг или холстах знаменитых полотен.

И хотя сведущие люди могли вполне однозначно опровергнуть, к примеру, принадлежность манеры письма кисти Питера Брейгеля-старшего или построение слога — перу Джеффри Чосера, находилось немало тех (и их было подавляющее большинство), кто упорно верил заявлениям юных дарований или же, во всяком случае, не верил в них не до такой степени, чтобы исключать потенциальную возможность их правдивости.

По слухам, алхимики-макабристы содержали секретную лабораторию (секретную настолько, что о ней прослышала каждая лондонская собака), в которой не то пытались разгадать, не то уже постигли секрет создания философского камня.

Говаривали, что в их подвалах, набитых поистине жуткими предметами из коллекции пыточных устройств, томились пропавшие без вести люди, а по вечерам из окон, выходивших на улицу, доносились душераздирающие крики и стоны.

Из практически достоверных источников всем и каждому было известно, что где-то в недрах данного нечестивого клуба содержались гомункулы либо иные дивные создания, подобные знаменитому пражскому голему.

Некоторые утверждали, что убийства, предписываемые Джеку Потрошителю и иным орудующим в окрестностях Лондона душегубам, на самом деле являются не более чем жертвоприношениями, совершаемыми в обязательном порядке всеми кандидатами на поступление в это ужасное заведение.

Время от времени завсегдатаи устраивали чемпионат и приглашали желающих посмотреть на игру в так называемые «енохианские шахматы», ранее носившие название «розенкрейцерских»: диковинные шахматы, рассчитанные на четверых игроков в лице двух людей и двух духов, отвечавших за четыре стороны — Огонь, Воду, Воздух и Землю.

На самом же деле это была не более чем профанация, ставившая целью высмеять всевозможных декадентов и иже с ними за присущие им упаднические настроения, а также всевозможных спиритистов, месмеристов и медиумистов, за шарлатанство одних и суеверность других.

По факту, макабристы были весьма далеки от подобных тем и скорее в каких-то частных вопросах лишь демонстративно подражали внешней эстетике оккультных, тайных и декадентских обществ.

Привлечение интереса масс таким дешёвым способом отнюдь не входило в планы Братства, поэтому, вдоволь подурачившись, оно сделалось закрытым. Вступить в его ряды, равно как посетить выставку, стало возможным лишь для узкого круга избранных, представленных на рассмотрение кем-либо из участников Братства и одобренных остальными.

Что, впрочем, лишь подогрело сторонний интерес.

Вольгемутское Братство не являлось в какой-либо степени антирелигиозным, как это пытались представить люди, сторонившиеся движения, более того, многие из его членов были в той или иной степени людьми верующими. Другое дело, что само по себе оно не являлось и религиозным, оставляя подобные вопросы (равно как и политические убеждения творцов) в области личных убеждений, и занималось аспектами, носившими сугубо творческий характер. Просто закрытый клуб для творческих людей, не нашедших понимания за его пределами: казалось, только надев маски, они могли по-настоящему побыть собой.

Забывая хоть ненадолго о том, что беспокоит и тяготит их, — они не приносили никому вреда и просто получали радость от жизни, занимаясь любимыми делами, безучастные к тому, что происходило вне этого крошечного мира. Конечно, сменив карнавальный наряд на повседневную одежду, покинув стены клуба, они снова поглощались суетой безнравственного тленного мира, и от этого было никуда не деться. Но и нахождение в стенах Общества не рассматривалось ими как бегство от реальности, поскольку их союз был деятельным и приносил свои плоды. Это была всё та же реальность, просто рассмотренная под другим углом, с использованием неожиданных оттенков и оригинальных идей.

Во главе эстетических принципов Вольгемутского Братства стояли две ключевые темы — тема Любви и тема Смерти. При этом вторая рассматривалась не антиподом Жизни, но некой отметкой на пути перехода от времени (меры движения) к вечности (мере пребывания), в то время как постижение первой требовалось для преодоления второй.

Вместе с тем макабристы отвергали необходимость морализаторства в творчестве, настаивая на принципе самодостаточности творческого акта и необязательности идейного посыла в произведениях искусства. Иными словами, автор, будь то поэт, музыкант или живописец, вполне мог, но никак не был обязан, приступать к работе, ставя перед собой какие-либо конкретные цели и задачи, за исключением, собственно, желания приступить к творческому процессу.

L'art pour l'art. Искусство ради искусства. Пишется — и ладно. А выносить или не выносить какие-то конкретные мысли на обсуждение, к чему-либо призывать или отговаривать, в чём-либо убеждать или разубеждать, вкладывать или не вкладывать какой-либо особый смысл, помимо заложенного самим фактом существования предмета — уже остаётся личным делом автора.

В первую очередь во главу угла ставились чувственные ценности — Красота и психологический Трепет, вызываемый в творцах в ходе акта создания произведения, а в зрителях, читателях или слушателях — в ходе ознакомления с творением.

В конце концов, какой особый смысл, какой идеологический посыл несёт в себе манящее пламя камина, шелест листвы или трель соловья? Но именно этот неуловимый мотив, проскальзывающий в поэзии природы, это душевное тепло, исходящее не от температуры огня, но от его красоты, согревают и чаруют душу, связывая её незримой нитью с истинной Красотой.

В своих поисках Красоты, этого Святого Грааля рыцарей пера и кисти, в попытках установить контакт с чудными гранями реальности, ускользающими от недостаточно чуткого взгляда обычного человека, они старались приоткрыть завесу тайны, получив откровение, находящееся за гранью привычного чувственного восприятия. Найти нечто столь прекрасное, что оно не может быть описано обычными средствами, ещё пребывая по эту сторону Жизни.

Одержимые этой идеей, участники Вольгемутского Братства упорно и отчаянно экспериментировали в поисках новых творческих методик и разномастных средств художественной выразительности, от создания коллективного творчества до изобретения новых стилей, зачастую прибегая к иронии, гротеску и оксюморону…

…А вместе с тем, они просто порой любили развлечься и повалять дурака, вконец уже позабыв о всякой серьёзности…

…Как бы то ни было, за то время, пока читатель изучал эти строки, — Скарамучча уже успел пройти дальше. Он следует через помещения, полные сбивающих с толку деталей: дверей, не ведущих в комнаты, лестниц, не ведущих на другие этажи, а порой просто соединяющих меж собой стены. Путник минует царство мрака, освещённое лишь слабым светом редких источников. Помещение, казалось бы, представляющее собой попрание законов логики, физики и геометрии.

Итак, он выходит в просторное помещение. И что же он встречает? Люстру, расположенную на полу посреди зала. Или, быть может, это потолок, по которому ходят ногами? Зато на полу (или, всё-таки, потолке?), разместившемся наверху, расположены стол и стулья, с закреплёнными ножками. В стороне находятся диван и комод: не очень тяжёлые, но в достаточной степени крупные. Часть мебели установлена прямо на стенах.

Скарамучча проходит и эту залу, уже слыша издалека знакомые голоса, смех и шаги. В воздухе витает аромат дорогих сигар. За следующей дверью его встречает роскошный стол, на лазурно-голубой поверхности которого изображены материки. Роль ножек выполняют четыре атланта. В самом центре располагается графин с водой, внутри которого плавает рыбка. Вокруг стола расставлены кресла, словно бы собранные из различных культур и эпох. Под стать им на них восседают столь же разнообразные люди.

Сегодня они упражняются в словесном фехтовании, разрушая традиционные методы мышления, ориентируясь, прежде всего, на оригинальность результата. Кажется, что их идеи развиваются в свободном ключе. Но за видимой спонтанностью находится продуманная работа. За неожиданными выпадами стоит отточенная техника. Макабристы не только не прибегают к неким препаратам, искажающим восприятие окружающей их реальности, но даже воздерживаются практик, приводящих к подобному искажению и без допинга. У них не стоит цели отпускать поводья сознания, деконцентрируя внимание и отдаваясь всецело процессу. Напротив, творцы стремятся к обретению предельной ясности ума, высочайшей степени концентрации и внутреннему трезвению. Они вполне чётко и конкретно осознают, чего они хотят, что они делают и, главное, зачем.

Разум владычествует над чувствами и эмоциями, коль скоро гениальная фантазия требует великих знаний для раскрытия себя в надлежащей полноте выразительности. Но разум не противопоставляется сердцу, а лишь играет роль рукояти, при помощи которой клинок образов способен эффективно разить ценителей наповал.

В сердцах и умах, на холсте и бумаге, словно на ратном поле, раз за разом сходятся Правда Жизни и Правда Искусства. Воистину крайне редко эти двое ладят между собой настолько, чтобы просто идти, держась рука об руку.

Здесь ежедневно происходит серьёзнейшая работа над собой, способная показаться непосвящённому человеку увеселительной забавой. Ему даже могло бы показаться, что эти почтенные мужи только и делают, что мутят воду в луже, дабы придать ей видимость несуществующей глубины. И в этом была бы его ошибка.

Бесспорно, часть произведений Вольгемутского Братства и в самом деле некогда создавалась лишь шутки ради, не преследуя какой-либо конечной цели, за исключением, собственно, развлечения. Не более чем безделицы, порождённые изобилием времени, с иронией ожидающего убийства. Но, впрочем, не так ли рождалась на свет и знаменитая «Похвала Глупости» великого Эразма Роттердамского?

Тем не менее, эти «безделицы» вовсе не означают, собственно, «бездельничества»: пропорции гениальности соотносятся примерно как восемь десятых долей знаний, труда и упорства на две десятых доли вдохновения.

Разговор тем временем снова зашёл ни о чём. Обсуждают масонский символизм «Волшебной флейты» Моцарта, членство Луиджи Керубини в масонской ложе Великого Востока Франции, членство Никколо Пиччинни в величайшей масонской ложе «Девять Сестёр» и членство Антонио Саккини в ложе «Сен-Лазар», использование психотропных препаратов в исследованиях доктора Фройда и музыкальное наследие графа Сен-Жермена.

Тем не менее, Ковьелло намекает собравшимся, что тема комедия дель арте была выбрана сегодня не просто так, а это значит — собравшимся предстоит принять участие в спектакле, основанном на импровизации. В своё время актёр комедии дель арте выбирал свою маску в самом начале карьеры и обычно не менял её на протяжении всей жизни, играя одну и ту же роль. Сценарии менялись, но характер, амплуа, обогащённое жестами, фразами, шутками, песнями, движениями и прочими особенностями, сохранялись и множились. Поэтому актёр никогда не беспокоился о том, кого он будет играть в этот раз, но всего лишь представлял в общих чертах, о чём будет произведение, и далее выступал в своей бессменной ипостаси, давно ставшей частью его реальной натуры. Реагировал по мере развития событий так, как это казалось естественным и уместным, в зависимости от продиктованных ситуацией обстоятельств. Одним из основных достоинств и, в то же самое время, недостатков подобного типа постановок считалась низкая подконтрольность цензуре в виду отсутствия жёстко согласованного сценария.

Как бы то ни было, даже и не имея публики, собравшиеся настроились играть. И весь имеющийся под руками реквизит — к их услугам. Потратив недолгое время на то, чтоб собраться с мыслями, промочить горло и морально подготовиться к выступлению, актёры готовы начать.

Пара героев, Ковьелло и Пульчинелла, отодвигают занавес, испещрённый звёздами и алхимической символикой. На сцене находится Скарамучча в окружении жутких и мрачных декораций, изготовленных в различное время по разным обстоятельствам. Они напоминают знакомый Лондон, но словно бы вывернутый наизнанку. Всё выглядит так, будто бы уже не одно столетие находится в полнейшем упадке и запустении.

Улицы города теней безжизненны, из-под мощённой камнем мостовой давно пробилась трава, а плющ обвил фонарные столбы и стены. Лишь редкие зыбкие силуэты крадущихся во мраке чудовищ мелькают где-то вдали. Призраки минувших поколений стали единственными обитателями серых, рассыпающихся, подобно карточным домикам, строений. Из глубин мрака завывает ветер. Раздаётся приглушённый шёпот. Или это только кажется? Зябко поёжившись, Скарамучча дрожащим голосом вопрошает в пустоту, желая отыскать хотя бы одного человека. Голос со дна ближайшего колодца вторит ему. Чувство гнетущей тревоги заставляет героя исследовать округу в поисках товарища по несчастью, но все поиски тщетны.

Актёр уходит далеко со сцены, но спектакль продолжается: здесь нет иных зрителей, кроме самих участников, которые не привязаны к одному месту. Он проходит мрачную комнату, во мраке которой жутко находиться даже тем, кто знает её секрет. Комната восковых фигур, изображающих эффигии и транзи — посмертные барельефы и барельефы в виде разлагающихся тел, находящихся на различных стадиях гниения. Художественный гений точно отобразил пигментные пятна, висящую лоскутами на костях кожу, червеподобные извивающиеся отростки и выпавшие органы. Время от времени некоторые шутники любят переодеваться и прятаться здесь, пугая товарищей. И это, как ни странно, работает давно и стабильно. Как-никак макабрическое общество.

В жаровницах вспыхивает огонь. Порыв ветра колышет ткани и полотна, вихрь, вызванный сквозняком, кружит и уносит быстро тухнущие огоньки. Огнекудрые бестии, выхваченные светом, исходящим от пламени, гротескно выделяются на фоне слабо различимых во тьме. Звучит жуткая какофония, сопровождаемая экспрессивным пением. Словно бы какой-то мрачный оркестр из тёмных духов исполняет нечестивую симфонию на расстроенных инструментах. Из глубины мрака появляется тварь, словно бы созданная из множества прочих, и имя им — Легион, потому что их много. Она открывает свою громадную пасть, демонстрируя белые пилы зубов, и узнаёт в страннике поэта, который, подобно Орфею, спустился в эту Бездну в поисках своей музы. Тварь указывает на статуи и объясняет, что все эти уроды некогда были полны жизни и чаяний и бродили по дивному красивому миру. Ожившие произведения. Но он бросил их, и все они — либо были начаты и брошены своим автором, а затем позабыты, либо испорчены тем, что он предал свои идеалы. Каждый художник, не столько даже в прикладном, сколько в более широком, мировоззренческом смысле, по словам жуткой твари, однажды попадает в тот мир, который он фактически сотворил своими стараниями. Не такой, какой ему хотелось бы видеть, а такой, каким он фактически является. И если в его произведениях предавались Правда и Красота, воспевались пошлость, низость и грязь, то он своими руками превратил райский пруд в гнилое болото, где отныне и найдёт своё последнее пристанище.

Скарамучча содрогается от ужаса и, вопрошая во мрак, начинает спрашивать, где находится его муза, куда она пропала, покажет ли она путь из мрака. Зло рассмеявшись хохотом множества голосов, тварь отвечает, что она — и есть его муза. Вернее то, во что он её превратил своим отношением к тому дару, который был ему дан свыше.

Лежа в тени страха, герой умоляет дать ему новый шанс и, набравшись смелости, бросается на обезображенную тварь, которой стала его муза. Решительными и резкими движениями он снимает с неё все уродства, обнажив под ними условно юную и условно прекрасную Коломбину, его служанку и подругу.

Короткая пьеса подходит к концу. Занавес опускается. Спектакль завершён. Актёры выходят на поклон. Маски сняты. Но игра, как и жизнь, продолжается…

По ту сторону страницы

Поэт это скорее тот, кто вдохновляет, чем тот, кто испытывает вдохновение.

Поль Элюар

Склад его ума был вполне заурядным для гения. Довольно эрудированный, слегка сумасшедший, несколько эксцентричный, обладающий оригинальным взглядом на многие вещи и смелостью его отстаивать. Он так же, как и все прочие типичные гении (начиная с античных времён и заканчивая его современниками), выделялся в серой массе и был обречён занять полагающееся ему место в огромном ряду тех, чью биографию будут зачитывать со страниц учебников, а памятники ставить в местах, где он проживал хотя бы недолгий период времени. Всего лишь очередное лицо и ещё одно имя в бесконечном списке всевозможных Данте, Караваджо и Генделей — и не более того. Впрочем, казалось, что даже это ни капли его не угнетало.

Он не был по натуре гордецом и, более того, в принципе, не считал кого-либо хуже себя, полагая, что людям даны свыше различные склады мышления, дары и наклонности во исполнение различных целей и задач. Таким образом, заботиться нужно было не о том, чтобы превосходить кого-то в той или иной черте, но о том, чтобы исполнить те цели и задачи, во исполнение которых были даны определённые предпосылки. При этом не забывая, что и они, опять же, являются не самоцелью, но частным аспектом в вопросе исполнения глобальной цели служения Творцу. И коль скоро в человеке не было ничего благого, сверх заложенного Создателем (хотя раскрытие заложенного и требовало усердия со стороны человека), — гордиться своими талантами было равнозначно, в его понимании, тому, чтобы гордиться цветом глаз или количеством ушей.

Обладатель нафабренных усов и камерного баритона, он то и дело напевал близкие сердцу мелодии из низкопробного водевиля. Незатейливые, но приставучие и весёлые. Они помогали ему найти вдохновение, когда он настраивался на рабочий лад во время творческих перерывов и осмысления написанного. С этой же целью он, помимо всего прочего, проводил время со своей ненормальной истеричной музой, чьё тело источало аромат пота вперемешку с дешёвым парфюмом.

Иногда, правда, он мог исполнить в полный голос свои любимые арии Риголетто или графа ди Луны из опер Джузеппе Верди, но коль скоро далеко не все окружающие разделяли его музыкальные пристрастия, это случалось сравнительно редко.

В его скромном жилище обитала мышь, и писатель время от времени оставлял у её норки кусочки бесплатного сыра — причём, безо всяких мышеловок.

Основную же массу времени мужчина уделял своему литературному творчеству, руководствуясь принципами «ни дня без строчки», «лучшее — враг хорошего» и «если тебе не о чем писать, пиши хотя бы об этом». На практике же, конечно, принципы скорее мотивировали к работе, чем трактовались дословно: фантазия, знания и опыт позволяли ему писать о многом и, как правило, значительно более строчки.

Его творческий стиль, как, впрочем, и выбор тематики, были весьма необычными, за что он уже давно привык к нападкам со стороны критиков, но, вместе с тем, это было смело и имело несомненное право на жизнь. Как правило, все мнимые противоречия — на деле наблюдались не в тексте произведений, а исключительно в сознании читающих, несправедливо переносивших на самобытного автора своё отношение к плеяде лиц, ошибочно ассоциирующихся с ним, но не имеющих, при этом, к нему ровным счётом никакого отношения.

Писателю неоднократно ставили в вину те взгляды и убеждения, которых он не разделял, приписывая те заявления и утверждения, которых он не делал и не выдвигал.

«C'est la vie», как говорят французы.

Впрочем, его мало беспокоило то, что говорят о его взглядах на жизнь, религию и творчество (что он, в общем-то, никогда не рассматривал в отрыве, никоим образом не считая возможным и нужным рассуждать об одном вне контекста другого). И если бы каждая сказанная и написанная о нём клевета и хула продлевала ему жизнь, он дожил бы до конца времён. Впрочем, он не любил пустых споров и тратил время на то, чтобы что-то кому-либо доказать, лишь в том случае, если это действительно было необходимо. Он быстро расставлял точки над «i», уместным тоном называя вещи своими именами. Если того требовали обстоятельства, корректно ставил людей на место не только словом (хотя обычно и слова бывало вполне достаточно). В общении он сразу же обозначал некие рамки и границы дозволенного, не позволяя кому бы то ни было переступать определённую черту.

В нём никогда не было «воинствующего эскапизма», равно как и «нарочитого презрения к реальности», мерещившегося некоторым цензорам, поскольку, высоко уважая и признавая величину таланта и глубину культурного влияния многих из тех, кого ему пытались ошибочно противопоставлять, он выступал не против реальности, а против банальности, обыденности, заурядности и творческой импотентности.

Ведь многие из тех, кто называл себя «реалистами», на деле либо подменяли «реальность» чернухой, стараясь вместить на страницы своих романов как можно больше убийц, маньяков, опустившихся пьяниц и распоследних проституток, считая, что обилие пошлости и грязи делает произведение «ближе к жизни»; либо, подобно так называемым «веристам», делали акцент своего творчества на детальное описание жизни деревенских жителей и повседневного быта среднестатистических обывателей.

На самом же деле все эти тенденции, преумножавшие посредственную и даже не вторичную, но третичную в творческом отношении литературу, окостеневшую в своей статичной инертности и начинавшую заниматься самоедством, совсем не обязательно имели какое-либо отношение к «реализму» как литературному течению.

Да и течение с подобным названием (бесспорно, обладавшее в своей галерее массой достойных шедевров мировой литературы) по сути своей имело не большее отношение к реальности, чем какое-либо другое. И автор, считающий себя «реалистом», преподносил на суд публике не реальность как таковую, а лишь своё субъективное видение этой самой реальности, пропущенное сквозь призму личностных установок индивидуума.

Естественно, ракурсы мировосприятия ассенизатора и оперного певца, атеиста и верующего, трудяги и лодыря, интеллектуала и невежды, богача и нищего, душегуба и пацифиста, республиканца и монархиста, людей различного пола, культуры и возраста отличались разительно. По сути, даже повседневные реалии, окружающие жизнь рядового художника-авангардиста, отличались от повседневной реальности тех, кто не принимал и, главное, не желал принимать взгляда на реальность под углом, отличающимся от их собственного.

Обращаясь к многочисленным произведениям всемирно признанных гениев в различных сферах искусства, можно было играючи привести в пример колоссальное количество прекрасных творений, оказавших значительное влияние на массы и великие умы, не попадающих при этом под прокрустово ложе идейно-эстетических установок суровых ценителей. Коль скоро, в конце концов, многие из этих принципов не существовали в качестве природной данности, являясь не более чем результатом сформировавшейся за многие годы договорённости некоего круга лиц.

Как следовало из наиболее наглядных примеров скульптуры и живописи, создание произведения искусства, которое было бы тождественно реальности, утрачивало всякий смысл, поскольку банальная проза жизни и обыденность серых дней и без того преследовали всех и вся, являясь наглядной неизбежностью.

Засаленная корка аплодисментов давно отскоблилась, обнажив ржавые рельсы, по которым один за другим проходили в единой связке вагоны избитости, усталости формы, творческой лени, отсутствия оригинальных идей и подачи. Дорога вела в тупик.

Естественно, искусство не только могло, но даже и должно было походить на реальность, поскольку, как ни парадоксально это могло звучать, даже и фантастическая повесть оказывалась тем фантастичнее, чем больше в ней было реального: достоверно переданного опыта, объёмных персонажей, пережитых чувств, в то время как мифология являлась основой формирования любой культуры и дополняла собою мир каждого индивидуума, обогащая ту личную вселенную, которая, в противном случае, неизбежно оставалась бы под гнётом рамок чувственного восприятия.

Произведения, не несущие ни одной свежей идеи, ни одной яркой формы, безликие и вызывающие сожаление, подобно армии сперматозоидов, не сумевших достичь своей цели и зачать оригинальные и значимые плоды, были и будут всегда. Ведь, так или иначе, навоз тоже необходим для создания благоухающей рощи. И наш ретивый писатель не выступал категорически «против» существования подобных форм искусства, как не выступал и «за». Он выступал лишь против того, чтобы у подобного искусства не было альтернативы.

Поскольку искусство существовало в разнообразии, своя необходимость и прелесть имелись как в академически устоявшихся формах, так и в отходах от классических традиций. И те творения, в которых необычное подмечалось в обыденном, естественным образом выделялись из серого однообразия. Ведь даже и сама жизнь подбрасывала тем, кто наделён должным чутьём и вниманием, массу реальных историй, превосходивших всякие художественные вымыслы, будь то загадочная и в то же время подлинная история жизни чудаковатого Каспера Хаузера или гениального Роджера Бэкона.

Отрицание реальности как таковой — вело в никуда. И это вовсе не было тем путём, который избрал для себя автор, вопреки утверждениям критиков и завистников.

Отрицание реального опыта, отрицание правдоподобия и внутренней логики не привносило ничего нового, но множило низкопробные поделки иного рода. Лишённые свежести. Бездумно проезжающие по истёртым рельсам подражания. Эксплуатирующие одни и те же шаблоны. Боящиеся рисковать и по-новому смотреть на вещи. Неспособные поднимать и обсуждать серьёзные темы, от которых их авторы были далеки и поэтому либо сторонились, либо рассуждали о них с наивностью инфантильных невежд. Они не «преодолевали навязанные стереотипы и предубеждения», вопреки своей заносчивой претенциозности, заставлявшей их мутить воду в луже, выдавая её за глубокий колодец, но лишь следовали стереотипам иного порядка, заменяя одно прокрустово ложе другим.

Писатель уважал академическое искусство, вместе с тем отдавая дань уважения и авангарду, при этом с одинаковым неприятием относясь как к воинствующему снобизму эстетов (которые, надувая щёки, нападали с высоты своих кафедр на всякие самобытные формы творческого самовыражения, не признававшие их верховенства и первенства в праве судить и, в первую очередь, осуждать), так и к эпатажным выходкам псевдоавангардистов (скрывавших банальную бездарность и неспособность к созиданию под ярким лозунгом «искусства не для всех»).

Грань, разделяющая «искусство» и «не искусство», виделась для него предельно чётко и конкретно. И вместе с тем он не принимал расхожих взглядов, провозглашавших абсолютизацию субъективизма и отсутствие объективных критериев в искусстве.

В любом произведении искусства он прежде всего выделял три основных аспекта: субъективную составляющую, лежавшую в области вкусов и мнений, которую он, так или иначе (вопреки заявлениям некоторых лиц) признавал, при этом просто не возводя в абсолют; объективную составляющую, лежащую в области предметов и категорий, которые не зависели от чьего-либо субъективного мнения, но могли быть подвергнуты экспертному анализу; и духовный аспект (который, в его понимании, не был тождественен морально-этическому), определявший то, способствует, вредит или же, во всяком случае, не мешает ли данное произведение сближению человека (будь то творец или почитатель данного творения) с Богом.

Разумеется, многие могли бы назвать подобный подход всё так же субъективным. Но речь в данном случае и не шла о некой непреложной истине в последней инстанции. Конкретно взятый автор подходил ко всем вопросам со свойственным ему систематизмом, отличаясь от подавляющей массы авторов ещё и тем, что не писал абы как придётся, но вывел, пусть и не бесспорную, но чёткую и законченную творческую систему, претворяя в жизнь её максимы.

Во-первых, он решительно отвергал само понятие жанра и не пытался определить принадлежность своих произведений к тому или иному направлению. В его понимании, это был частный пример прокрустова ложа, к которому авторы прибегали в силу своей творческой лени, критики — из удобства навешивания ярлыков, а читатели — в силу насильственно привитой шаблонности мышления. Любой писатель, намеренно желающий творить в каком-то жанре, по сути ориентировался на некий шаблонный комплекс стереотипов и ожиданий читательских масс от литературы подобного рода, подчас принимаемых ими за непреложный канон. В то же самое время писатель, не ставящий перед собой подобной цели и задачи, просто описывал то, что счёл достойным своего времени и внимания, не испытывая необходимости втискивать свой труд в некие условные рамки. Это был принцип отсутствия жанровости. И хотя определение произведения как жанрового или нежанрового само по себе ни в коей мере не являлось оценочным, часто можно было увидеть, как несведущий критик берётся рассуждать о том, что автор «вышел за рамки жанра», когда, на самом деле, он в них и не находился.

Во-вторых, придерживаясь принципа единства восприятия, он в большей степени старался писать произведения небольшого объёма — стихи, рассказы и повести, которые было возможно осилить в один присест, не делая перерывов и не дробя восприятие фрагментарно, как при чтении большого романа. Впрочем, во всём была важна мера, ведь в противном случае подобный подход мог вылиться в голый эпиграмматизм и сборники афоризмов. Тем не менее, рекомендательный принцип не являлся непреложным каноном, и в творчестве нашего героя изредка встречались и крупные произведения.

В-третьих, в ответ почти на каждый вопрос о том, почему он взялся писать рассказ, стих или повесть на ту или иную странную и сложную тему, он со спокойной душой мог ответить: «Просто потому, что так захотел». И в этом был весь он: творческий человек, который продолжал бы писать даже в том случае, окажись он один на необитаемом острове посредине Тихого Океана, без возможности донести свои опусы хотя бы до единой живой души. Желание писать, заложенное в автора свыше, являлось основным и самодостаточным двигателем творческого процесса — всевозможные цели и задачи, которые могли стоять или не стоять параллельно с этим, были, как правило, чем-то вторичным. Исключая, пожалуй, некоторые произведения, акцентированные на вопросах религиозной тематики, имевшие в своей основе вполне конкретные цели для достижения, большинство его произведений было ориентировано скорее на процесс, чем на результат, не содержа в себе задачи что-либо донести или утвердить. Что вовсе не делало их пустыми, безыдейными или бессодержательными — просто, например, во главе угла его поэзии, вне зависимости от того, какие вопросы и образы она поднимала, стояла любовь к поэзии как таковая, а образы и вопросы возникали уже в процессе, как нечто естественное. Казалось, они просто сами хотели написаться, и делали то, что считали необходимым, формально позволяя писателю держать поводья.

Таков был принцип творческой самодостаточности. Но даже и тогда, когда у произведения имелась конкретная чёткая цель, параллельно с нею существовала и масса тем, которые автор порой даже и не планировал специально поднимать, но затронул.

По сути, автор совсем не обязательно желал донести какую-либо информацию, ведь вместо мыслей он мог желать донести некие чувства, ощущения, переживания, передать эстетический образ (который одолевал его, не давая покоя), не вполне осознавая, что он делает, почему и зачем, не вполне понимая собственное произведение даже и после написания. А сюжетность зачастую отходила на второй план, отдавая пальму первенства описательности и погружению в атмосферу.

Любое произведение по определению являлось генератором интерпретаций, и, как само собой разумеющееся, можно было предположить, что автор имел определённое мнение о том, в каком ракурсе он видит и трактует собственное произведение. Однако извечный вопрос о том, что же хотел сказать автор, виделся не вполне корректным по той причине, что мнение автора могло быть не в меньшей степени субъективным, нежели мнение обычного читателя, способного посмотреть на произведение под другим углом и извлечь из него такие выводы, которые даже не пришли бы создателю творения в голову. Соответственно, он не желал навязывать кому-либо собственное видение как единственно возможное и правильное, чему, вместе с тем, могло помешать название произведения, способное представить творение в определённом свете. Для того чтобы обойти этот неловкий момент, автор подходил к процессу создания названия для своих трудов как к созданию самостоятельного произведения — так, чтобы название само по себе привлекало, но, в то же время, не навязывало человеку однозначный взгляд на творение и не раскрывало его сути до конца прочтения.

Четвёртым, и не менее значимым китом, являлся игровой принцип, зачастую выражавшийся в экспериментах и поисках, делающих читателя соучастником процесса. Это могли быть всевозможные «пуанты», при которых последняя фраза переворачивала вверх дном восприятие, успевшее устояться за время прочтения; «парабола», при которой игра слов подразумевала единовременную множественность равнозначимых аллегорий; «инверсия», при которой произведение начиналось с того места, где должно бы логически закончиться, постепенно возвращаясь к точке, с которой, по идее, должно было бы начаться; «in media res», при котором произведение начиналось в контексте стремительно развивающихся событий, суть которых читателю приходилось осмыслять уже «на лету»; «мнимая проза», при использовании которой текст хоть и был записан по форме как проза, но содержал в себе прослеживающийся поэтический ритм; «ненадёжный рассказчик», при введении которого нарушался негласный договор автора и читателя, поскольку рассказчик сознательно или неосознанно начинал вводить читателя в заблуждение — либо в силу собственной инфантильности, либо в силу незнания, либо в силу психических отклонений или иных причин и обстоятельств; «взаимоцитатность», при которой персонаж из рассказа «А» мог читать фрагмент из истории с персонажем из рассказа «В», а персонаж из рассказа «В» — читать фрагмент из истории с персонажем из рассказа «А»; ну и так далее и тому подобное. Особое внимание при этом уделялось двум обрамляющим предложениям — тем, с которых произведение начиналось и которыми заканчивалось.

Во все времена существовало искусство, предназначение которого заключалось в том, чтобы прямо и в лоб рассказать о вещах, актуальных и важных в конкретный момент времени для конкретно взятых людей. И, безусловно, искусство такого рода имело все законные основания на жизнь, уважение и признание. Но вместе с тем параллельно с ним всегда существовало искусство иного рода, использовавшее партизанскую поэтичность метафор и таранную силу аллегорий для преодоления предубеждений и убедительного донесения идей и взглядов, актуальность которых не зависела от региона и эпохи.

При этом наш автор признавал право на существование за вещами, написанными исключительно из эстетических соображений, полагая, что если что-то красиво, то это должно жить, но, вместе с тем, во главу угла всё-таки ставилось содержание. Творчество, в тех или иных его проявлениях, должно было делать человека добрее и лучше, иначе оно становилось подобным грязи, которой набивает свой желудок перед смертью умирающий от голода, не сумевший достать хлеба.

Форма подачи, при всём многообразии возможностей творческой палитры, была вопросом вторичным, пусть и немаловажным, коль скоро в нём в немалой степени проявлялась индивидуальность творца. Но этот личный принцип не был таким банальным, как скоро могло показаться на первый взгляд, поскольку плодовитый писатель принципиально не признавал абстрактного гуманизма. И его чётко выраженные взгляды о развитии человеческой личности, о добром и вечном — разительно отличались от широко распространённых. Но это уже была тема для отдельного углублённого разговора.

Обсуждая же более узкий аспект, мы можем отметить, что писатель каждый раз снисходительно улыбался, выслушивая снова и снова банальные вопросы о том, откуда он берёт идеи, зачем и почему он пишет и какую выгоду может принести ему творчество.

Говоря не за всех, но за себя, он объяснялся с почитателями и хулителями, отвечая, что творческое самовыражение имеет для каждой творческой личности такое же значение, как потребность во сне или еде для любого обычного человека. Естественно, личность при определённых обстоятельствах можно лишить этой возможности: переломать пианисту пальцы, отрезать певцу язык и так далее. И человек после этого даже сможет если не жить, то, по крайней мере, — существовать, подобно евнуху в серале, тоскующему об утраченном. Творческая личность, лишённая возможности реализовать свой потенциал, будет сильно страдать, будто рыба, агонизирующая на суше.

Человек испытывает тягу к творчеству и воплощает её в меру собственных сил и возможностей — будь то создатель или ценитель, которому доступен и близок для воплощения или восприятия тот или иной предмет. Но в случае с создателями искусства вопрос, в конечном итоге, всегда обстоял сложнее, несмотря на то, что наравне с одарёнными писателями также существовали и одарённые читатели.

Всякого творца, будь то писатель, скульптор или живописец, переполняет изнутри целый вихрь творческой энергии, и эта энергия ищет выхода, перехода в иную форму существования. Написание картины или романа подобно рождению ребёнка: сначала творец обнаруживает в себе зарождение чего-то нового, его одолевают мысли, чувства и образы, преследующие его днём и ночью до тех пор, пока не обретут овеществление. И если ребёнок рождается на свет, роженицу не спрашивают о том, зачем она его рожает, что он сможет дать миру, чем он принципиально отличается от других детей и так далее.

Давая советы начинающим собратьям по перу, он напоминал, что прежде нужно осознать не то, как надлежит писать (это вырабатывается со временем), но то, как писать не стоит. Не наступать на грабли и не натыкаться на подводные камни, обнаруженные другими (даже когда ходьба по этим граблям наивно казалась со стороны признаком хорошего тона). Не забывать о том, что гениальная фантазия требует гениальных знаний, способных обогатить палитру средств художественной выразительности. Не бояться и уметь редактировать, пуская под нож всё лишнее. Избегать излишних прилагательных и не создавать целой поэмы там, где достаточно сказать «босой человек вышел на холодную улицу». Писать о том, в чём действительно разбираешься: опыт и знания могли быть приобретены прямо или опосредованно; но описывать вещи, в которых некомпетентен, не стоило. Не замахиваться сразу на глобальные цели, а обозначать задачи поскромнее, но обязательно доводить их до конца. Суметь поставить себя на место персонажа, чтобы тот поступал в соответствии с присущими ему мотивами в зависимости от существующих обстоятельств, а не так, как случайно взбрело в голову автору в конкретно взятый момент.

Но, так или иначе, важнее этих и многих других советов был один: обрести и сберечь свою писательскую самобытность, творческую индивидуальность. Безусловно, изучать, перенимать опыт, отсеивая и отбирая свойственное из несвойственного, учиться на чужих примерах и ошибках, уважать и иногда даже подражать — до поры до времени было и нужно, и полезно, и нормально. Но, так или иначе, в конечном итоге необходимо было стать пусть даже и не всем близким по духу, но оригиналом, а не блистательной, но всё-таки пародией.

В расспросах про объективные критерии в творчестве писатель отмечал, что любой хороший автор обязан быть хорошим критиком, а это означает — подходить к разбору своего или чужого творчества, исходя не от чувств и эмоций (которые могли быть продиктованы различными причинами, начиная от личных отношений с творцом и заканчивая настроением в момент ознакомления с трудом), но аналитически.

Внутренняя непротиворечивость, причинно-следственная связь происходящего, фактологическая и историческая достоверность, обоснованная мотивация действий персонажей, компетентность в освещаемых вопросах, стилистическая выдержанность, отсутствие смысловых, грамматических и пунктуационных ошибок, историко-культурное значение и целый ряд других, подобных вопросов не зависели лишь от вкусов и мнений.

Нет, разумеется, даже те или иные объективные погрешности ещё не лишали произведение художественной ценности в целом, и даже в целом неудачное творение могло содержать оригинальные находки и решения. А рядовой читатель, не будучи компетентным в каком-либо вопросе и поверивший на слово столь же некомпетентному автору, мог бы дать произведению незаслуженно высокую оценку, но это ровным счётом ничего не меняло, объективно характеризуя определённым образом и автора и читателя.

Ни коммерческий успех, ни популярность в широких массах ещё не говорили о качестве литературы: откровенно низкопробный продукт мог найти своего ценителя, на которого изначально и был ориентирован, в то время как подлинный шедевр мог почитаться сравнительно узким кругом лиц, коль скоро, задавая высокую планку, был изначально требователен к читателю.

Согласно принципам нашего героя, произведение, в первую очередь, должно было быть выполнено так, чтобы к нему нельзя было предъявить претензии в академическом смысле; кому оно придётся или не придётся по душе — уже вопрос другой, оно не червонец, чтоб нравиться всем.

И вместе с тем любой труд, даже не будучи полезным (а в идеале — служащий подспорьем в деле приближения души к Богу, но без подмены религиозных чувств эстетическими), как минимум, не должен быть вредным, хотя бы и являясь красивой пустышкой, имеющей право на жизнь.

Любая форма искусства рассматривалась в контексте сравнения с естественным. Архитектор может проявлять творческую индивидуальность и имеет для этого широкий спектр средств. Но если он в ходе строительства позабудет о базовых принципах заложения фундамента и установки несущих стен — здание рухнет. Наблюдатель может не знать ничего о светотеневой моделировке, балансе оттенков, динамическом напряжении, пространственном решении и перспективе, но если художник учитывает все эти нюансы, то всякий здравомыслящий ценитель будет вынужден признать, к примеру, полотно Караваджо выполненным на высокопрофессиональном уровне (вне зависимости от того, нравится оно ему субъективно или нет). Сложная картина начинается с базовых сочетаний цвета и простейших фигур. Виртуозное пение начинается с распевки простых вокализов. И если про скрипача, играющего по нотам, или гитариста, играющего на слух, можно сказать, что оба объективно являются музыкантами, — это нельзя заявить про человека, который бьёт наугад по струнам расстроенной гитары или выдувает из флейты воздух как придётся. Нельзя объективно назвать художником человека, принципиально неспособного работать в классической манере.

Отход от рамок и традиций (многие из которых изначально и вправду были заданы искусственно, в контексте определённых обстоятельств) мог быть обусловлен как незаурядной одарённостью, так и полной бездарностью автора, коль скоро выдающиеся авангардисты начинали свой творческий путь с классических техник, постепенно обогащая их новыми приёмами и свежими идеями, в отличие от изначально бездарных неучей, неспособных соревноваться с мастерами в технике, требующей наличия таланта, ума и образования.

Вместе с тем при всём уважении к кому-либо, достигшему значительных результатов, надлежало избегать трепета и благоговения перед ними, людьми из плоти и крови, не создавая из них идолов и кумиров.

В общих и целых чертах — таково было творческое видение энергичного автора, производившего свои произведения на свет с той же скоростью, как пекарь — булочки. И, в общем-то, если подумать, виртуоз в любом роде деятельности был поэтом в мировоззренческом понимании термина.

Не гоняясь за известностью, славой, богатством или иными внешними благами, даже почитая это излишним и вредным (во всяком случае, лично для себя), писатель в меру сил и возможностей занимался тем, к чему лежала его душа, освещая вопросы и темы, которые были близки и важны лично ему, так, как это было ему свойственно.

Тем не менее, взаимоотношения персонажей с автором подчас были не такими простыми и однозначными, как это можно было бы ожидать. С одной стороны, им, конечно же, было просто грех жаловаться. В конце концов, данный писатель был настроен вполне демократично: опуская поводья, он позволял своим героям проявлять инициативу и поворачивать развитие истории желаемым для них образом. Любой другой человек на его месте, обладающий подобной властью над вверенными ему жизнями и судьбами, мог оказаться настоящим деспотом, который рубил бы с плеча, не ведая компромиссов. Такой в одночасье мог сделать любого героя опустившимся морфинистом, содомитом и пьяницей — и всё, делать нечего, пришлось бы соответствовать амплуа. Но этот был не таким.

Однако же, оказавшись без указующего перста, начав жить в соответствии лишь с собственными умами и принципами так, как казалось им естественным и логичным, герои вскоре пожинали плоды своей самостоятельности, которые подчас оказывались весьма горькими на вкус. Общаясь с героями произведений иных авторов, они порой приходили к выводу, что свобода и ответственность иной раз оказываются куда более тяжким бременем, нежели бездумное движение по течению, направляемое кормчим.

Некоторые втайне начинали из-за этого роптать. Но имелись и другие причины. К примеру, персонаж, образ которого изначально мог быть порождён в сознании как некая харизматичная смесь из Гамлета и Дон Жуана, впоследствии мог оказаться в истории, обстоятельства которой не позволили герою проявить себя во всей полноте ипостаси — и всё потому, что остальные герои не желали играть на его фоне вторых ролей. Либо какая-то повесть, исписанная и переписанная уже по двести раз, так и оставалась лежать неоконченной в ящике письменного стола, пока измученные правками герои страдали в томительном ожидании развязки.

Но надо признать, что автор не всегда оставался глух к их чаяниям и проблемам. Другое дело, что творческие нужды произведения нередко могли идти вразрез с желаниями отдельно взятого персонажа, а то и многих. А жизнь, как бы писатель ни пытался от неё абстрагироваться во время творческого процесса (который, как и всё остальное, являлся её неотъемлемой частью), вносила свои коррективы, порождая эмоциональную вовлечённость. Поэтому иной раз радость и боль автора могли остро ощущаться его героями.

Уважая его, но в то же самое время желая для себя некоторых перемен, они назначили общий сход на третьей полке письменного стола, в середине небольшого романа о Венеции — «Город тысячи каналов». Место было выбрано потому, что, будучи наиболее богато описанным, оно одинаково удовлетворяло различным требовательным вкусам, коль скоро свои эстетические предпочтения существуют даже у персонажей.

Собрание представляло собой весьма яркую картину: в совете, проводимом под председательством дожа Венеции, собрались люди из разных эпох и мест, будь то вполне реальные исторические фигуры, такие, как Чезаре Борджиа или Максимиллиан Робеспьер, либо мифологические персонажи, наподобие Ясона и Геркулеса, а также всевозможные создания из легенд и преданий, и вовсе не относившиеся к роду человеческому.

Почётное место пустовало. Оно предназначалось для автора, который в минуты наиболее сильного погружения в атмосферу произведения либо во время крепкого сна порою мог установить непосредственный контакт со своей литературной вселенной. Но в этот раз он был настолько сильно поглощён делами мира сего, что, судя по всему, не смог отлучиться, дабы принять участие в заседании. И это — даже невзирая на персональное приглашение. Естественно, его лечащий психиатр (в том случае, если бы он, конечно же, у него имелся) воспринял бы подобное действие в качестве первого шага к поправке. Но обитатели книг оскорбились на него не на шутку.

Вердикт был суров: отныне — они сами начнут писать про него роман. И создадут для себя такого автора, который всех их устроит. Благо у них был хороший учитель…

Фокус-покус

Шахматы беспощадны. Ты должен быть готов убивать.

Алексей Широв

Выступления «Мистического цирка Чезаре Великолепного» всегда привлекали к себе широкое внимание общественности. Жонглёры и акробаты, эквилибристы и клоуны, шпаго- и огнеглотатели, силачи и фокусники, дрессировщики и наездники отличались здесь поистине невиданным мастерством. Ведь, согласитесь, далеко не в каждом бродячем цирке можно встретить одарённого трюкача, способного проехаться на одноколёсном велосипеде по натянутому шпагату без страховки, держа на своей голове целую кучу народа. И не везде найдётся силач, способный взять в рот пригоршню гвоздей, разжевав их и выплюнув спрессованными и погнутыми до неузнаваемости.

Здесь также имелись различные аттракционы, будь то обычные карусели, комната кривых зеркал, комната страха или зал восковых фигур; гадалки и музыканты, такие, как Загадочная Эльвира и Человек-Оркестр; многочисленные яркие палатки, торговавшие всевозможными сладостями, наподобие леденцов и конфет, и различными безделушками, вроде свистулек, трещоток и масок.

Немалый интерес у почтенной публики всегда вызывали автоматоны, заводные механизмы различной степени сложности, начиная от бьющих в тарелки кукол, ходячих статуй и задирающих ноги танцовщиц, зазывавших гостей на представление; золотистых крякающих уточек, синхронно выделывавших сложные действия в специальном бассейне; раскрывающих искусственные хвосты павлинов, — и заканчивая редкими экземплярами, способными писать картины, играть на музыкальных инструментах и даже совершать на выбор более сложные комплексные действия.

Среди целой плеяды заводных устройств, особой зрительской любовью неизменно пользовался «Индус» — шахматный автомат в виде сурового мужчины в чалме, готового сойтись в игровой баталии с каждым, кто осмелится бросить ему вызов. Таковые всегда находились, а репутация непревзойдённого шахматиста, способного посрамить даже именитых чемпионов, не только не отпугивала игроков, но даже и напротив, была весьма привлекательной. В сущности, за всё время существования бродячего цирка, «Индус» проигрывал только дважды, и оба раза это событие воспринималось как нечто выходящее из ряда вон.

Первый раз «Индус» проиграл партию одному очень высокопоставленному чиновнику, который слыл человеком эксцентричным и оказывал бродячему цирку своё покровительство в обмен на определённые услуги, носившие личный характер. Чиновник имел репутацию заядлого, но весьма посредственного шахматиста, что заставило многих усомниться в натуральности его выигрыша, поскольку до этого автоматон раскалывал без особого труда соперников, превосходивших победителя в разы.

Второй раз «Индус» проиграл самую сложную партию за время своей практики, в неравной битве уступив лавры первенства в шахматах Чезаре Великолепному. На кон в этом случае было поставлено очень многое, и хотя доподлинно неизвестно, чем рисковал сам Чезаре, но факт остаётся фактом: выиграв пари у бывшего владельца цирка, этот загадочный и жуткий человек с обаянием мефистофелевского типа, возникший в тот знаменательный день словно бы из ниоткуда, стал новым владельцем цирка и первым же делом заменил его название, а следом — и специфику.

Впрочем, помимо двух памятных поражений на счету «Индуса» имелась и одна памятная ничья, сыгранная с циркачом-лилипутом, известным под псевдонимом Фокус-покус. Но это событие, конечно же, нельзя было ставить в один ряд по значимости со случившимся ранее.

Однако мало кто знал, что именно, на самом деле, отличало «Индуса» от прочих автоматонов. Перед началом каждой партии Густав, артист-механик, отвечавший за исправность всех автоматонов, сначала торжественно представлял «Индуса» и список его побед почтенной публике, демонстрируя восковую статую с множеством проработанных деталей и сочленений, позволявших ей обладать довольно развитой мимикой, открывать рот, двигать глазами, сгибать и передвигать руки, шевелить пальцами и сжимать кисть, а затем — распахивал массивный ящик, заменявший «Индусу» нижнюю половину тела. На верхней части ящика располагалась стилизованная под цирковой манеж шахматная доска с весёлыми разноцветными клетками, имевшими подчёркнуто тёмные и светлые оттенки, и массивными фигурами, в виде силачей, акробатов, факиров, вольтижировщика, шпрехшталмейстера и клоунов — с одной стороны, и разномастных аплодирующих, улыбающихся и смеющихся зрителей — с другой. Ниже находилась дверца, а за ней — перед публикой представал сложнейший механизм со множеством шестерёнок, жгутов и цепочек.

На самом же деле механизм, безусловно, имелся, но тот, что демонстрировался зрителям, отчасти являлся муляжом, за которым скрывался Август — брат-близнец и помощник Густава, по совместительству являющийся профессиональным шахматистом. Сложная система переотражающих зеркал и рычажков позволяла ему наблюдать за обстановкой вокруг, манипулируя мимикой «Индуса» и перестановкой фигур. Отслеживанию ходов способствовало ещё и ухищрение иного рода: на днище каждой фигуры был приделан магнит, в то время как под каждой клеткой был подвешен металлический шарик, и при перестановке фигуры с одного места на другое шарики отлипали и прилипали, семафоря о текущем положении.

Перед каждым ходом «Индуса» Густав демонстративно заводил механизм, давая Августу дополнительное время на раздумье перед ходом, после чего тот, используя рычажки для движения, сгибания, сжимания и разжимания восковых рук автоматона, перемещал выбранную фигуру с места на место. В том случае, если «Индус» брал фигуру, совершал шах, мат или какое-либо особое действие, наподобие рокировки, взятия королевы, превращения пешки в иную фигуру или что-нибудь ещё в том же духе, он выражал это мимикой и жестами. К примеру, в случае шаха — три раза кивал, а в том случае, если игрок по ошибке совершал недопустимый ход (допустим, ходил ферзём, как конём, или наоборот) или пытался как-либо сжульничать (переставить фигуру туда, где она не должна находиться или своровать её с доски) — качал головой и прекращал партию.

Иногда он мог и просто решить головоломку на радость публике — к примеру, обойдя всё поле конём так, чтобы тот побывал на каждой клетке не более одного раза.

Когда-то помимо шахматных партий проводились и партии в шашки, но в итоге всё-таки было решено ограничиться шахматами, поскольку для сторонних наблюдателей (плативших уже за сам факт присутствия на игре) шахматные фигуры смотрелись не в пример разнообразнее и интереснее, шахматные партии в среднем длились значительно дольше, а головоломки, задачи и этюды представляли собой увлекательное зрелище для ценителей, решаясь подчас весьма оригинально и различными способами (порой — с использованием правил, которые почти никогда не имели практической ценности в игре, но могли оказаться полезными при решении шахматных задач — например, вертикальная рокировка). Помимо сугубо классического формата игры могли проходить и более экзотично, с использованием необязательных и редко используемых правил, особых способов расстановки фигур, свежих экспериментов, форы и прочего, что оговаривалось заранее, но это случалось нечасто.

Конечно же, «Индус» не являлся первым изобретением подобного рода, будучи всего лишь одним из многочисленных потомков знаменитого «Турка» Фон Кемпелена, некогда разоблачённого в своей статье ещё Эдгаром Алланом По. Но об этом имели представление лишь люди искушённые. Да и то — по факту, все хитрости, связанные с «Индусом», предназначались исключительно для поддержания иллюзии разумности игрового автоматона, в то время как сама игра в шахматы велась честно и без каких-либо ухищрений. Поэтому заяви кто-нибудь во всеуслышание, что за машину на самом деле играет человек, — он поступил бы не лучше, чем тот, кто заявил бы во время постановки «Фауста», что Мефистофель — не гений зла, а всего лишь переодетый актёр. В этом не было никакой подлости, низости или мошенничества, просто того требовали законы представления.

Как бы то ни было, до поры до времени цирк казался волшебным местом, особым миром, существовавшим параллельно с серой обыденностью. Полный ярких красок, улыбок и смеха, он служил развлечению, при этом стараясь доступными средствами сделать мир и людей если и не лучше, то, во всяком случае, веселее и радостнее. Люди, пребывавшие в самом подавленном расположении духа, приходили туда, оставляя свою грусть за порогом, и вскоре мысли о яде и пуле, верёвке и мыле исчезали, подобно каплям воды, унесённым стремительным потоком.

Но с приходом Чезаре Великолепного, имя и происхождение которого оставалось загадкой даже для обитателей цирка, многое изменилось не в самую лучшую сторону. Конечно, говоря исключительно о финансовом положении дел, нельзя было не отметить, что обновлённый цирк, безусловно, являлся более прибыльным. Но, как известно, не всё в этой жизни измеряется лишь деньгами. Некоторые работники ушли, не желая мириться со сложившимся положением дел, но подавляющему большинству просто некуда было деваться.

Особым спросом пользовалась так называемая «Коллекция изящных уродств», для пополнения которой труппа кочевала по миру, находя необычных людей и животных (живых, и не очень), никогда не задерживаясь на одном месте подолгу. Великаны и лилипуты, бородатые женщины и гермафродиты, обладатели рудиментарных хвостов, сиамские близнецы и люди, покрытые густой шерстью с ног до головы, выглядели на общем фоне наиболее заурядными представителями этой части представления. В массе — это были люди замечательной души, но озлобленного характера, формировавшегося в условиях циничной жестокости окружающих.

Многими годами позднее подобного рода увеселения были повсеместно закрыты, как унижающие честь и достоинство человеческой личности, что, с одной стороны, было, безусловно, правильно, но вместе с тем оставило без средств к существованию множество людей, не имеющих возможности заниматься в своей жизни чем-либо ещё.

Среди посетителей цирка, приходивших поглазеть на тех, кто чем-то разительно от них отличался, потыкать пальцами и посмеяться всласть над чужим горем либо с задором покричать, наблюдая за стравливанием необычных животных, было и немало таких, кто за пределами этих мест любил порассуждать вслух об упадке морали и нравов, почитая себя за культурного и высокодуховного джентльмена или леди.

Фокус-покус никогда не понимал, какая загадочная сила привлекает зрителей, подобно магниту, заставляя их насмехаться над всяким, кто внешне сильно отличается от них самих. Казалось бы, ну что забавного может быть в том, что человек имеет слишком высокий или, напротив, слишком маленький рост относительно подавляющей массы окружающих? Возможно, здесь работал тот же принцип, что порождал травлю в любых сообществах, будь то учебное заведение или воинская часть. Люди консолидировались против кого-то не похожего на них внешностью, происхождением или характером, желая, с одной стороны, ощутить себя на ступень выше кого-либо в социальной иерархии и вместе с тем не сделаться объектом для унижения самому. Похожим образом консьержка, имевшая возможность осложнить жизнь другим, начинала создавать людям проблемы на пустом месте, возомнив из себя Цезаря от власти: пускать или не пускать кого-либо в дом (на законном или незаконном основании — вопрос другой).

В основе подлости лежал банальный страх оказаться ниже, слабее и хуже кого-либо, очутившись на обочине жизни (как бессознательно мерещилось моральным уродам и слабакам), страх, на который один за другим наслаивались уже и прочие негативные черты, будь то завистливость, алчность, гордыня, насмешливость и прочая дрянь. Всему виной был страх, порождавший желание обзавестись «обязательными» внешними атрибутами «сильной личности», для того чтобы что-то доказать окружающим и в первую очередь себе лично. Но ни школьные хулиганы-задиры, искавшие себе мальчиков и девочек для битья, ни заурядное хамло, в изобилии встречающееся даже в самых культурных городах планеты, ни великосветская чернь, смердящие души которой источали не заглушаемое аристократическими манерами зловоние, ни за что не признались бы себе в этом открыто.

Как бы то ни было, Фокус-покус был человеком без комплексов. Он любил и ценил мир таким, какой он есть, принимая и уважая себя таким, какой он есть. И, выходя на манеж, он развлекал собравшихся короткими выступлениями между номерами, зная как никто другой, что истинные уроды не выступают посреди шапито и не кочуют из города в город в караване из разноцветных фургонов, а сидят на оплаченных местах и насмешливо тычут пальцами в артистов.

Потомок цирковой династии фокусников, Фокус-покус подозревал, что причиной его необычной внешности могло быть то, что обе его бабушки являлись даже не просто родственниками, а сёстрами-близнецами. Как бы то ни было, он искренне принимал свою особенность не в качестве некоего отклонения от условной нормы, а именно в качестве присущей ему специфической черты (подобно цвету глаз или форме бровей), которая, с одной стороны, объективно создавала определённые неудобства, но вместе с тем давала взамен и определённые возможности. Ведь, как известно, если где-то убыло — то где-то и прибыло.

Мастерство клоуна являлось одним из наиболее сложных, поскольку требовало от циркового артиста единовременного владения сразу несколькими дисциплинами, из-за чего участие клоунов в «чужих» номерах было делом привычным. Гений репризы, он ежедневно уделял по нескольку часов в день упражнениям, направленным на поддержание ловкости рук в надлежащей форме, поскольку иллюзии в его трюках и фокусах были основаны не на хитроумных приспособлениях и устройствах, а на искусстве отвлечения внимания публики и необычной гибкости пальцев.

Разумеется, ему, как и всякому талантливому актёру, хотелось выступать с персональными номерами, вместо того чтобы заполнять короткие паузы на разогреве у остальных. Тем не менее, он прекрасно осознавал, что и тот труд, которым приходилось заниматься ему, бесспорно, был сложен, нужен и важен, требуя своих профессионалов. Своими шутками и трюками Фокус-покус давал коллегам дополнительное время на подготовку перед сложными номерами и, в случае необходимости, скрашивал неловкие моменты, если что-то происходило не по плану, что было суровой неизбежностью. Порой канатоходец мог сорваться, зверь — ослушаться воли дрессировщика, сложный фокус — провалиться, актёр — почувствовать себя дурно, и приходилось срочно спасать положение и сглаживать неудобную ситуацию, чтобы представление продолжалось без заминок.

Естественно, артисту хотелось думать, что смех зрителей вызван лишь мастерством его игры и удачливостью фокусов, но, отдавая дань реальному положению вещей, он понимал, что в зале немало и тех, кто смеётся не столько над его образом забавного, но остроумного клоуна, сколько над ним самим: человеком невысокого роста, отдалённо похожим на куклу или ребёнка и наделённым специфическим тембром голоса. Далеко не каждый смех и не каждая радость делали человеческое сердце добрее. Но вместе с тем не стоило принимать близко к сердцу ржание всякого коня. Как, впрочем, и не всякое — оставлять без последствий.

Смех во время выступлений на манеже был делом привычным. Но жизнь и игра — вещи разные; поэтому, смыв грим и сняв красочное одеяние, Фокус-покус превращался в человека, который мог призвать к ответу любого, вне зависимости от чинов и званий, если видел откровенные насмешки в свой адрес либо в адрес кого-либо из своих коллег.

К примеру, в тот день, когда некий хам позволил себе оскорбить безобидную даму гигантского роста и после (как, впрочем, и ожидалось) отказался приносить ей какие-либо извинения, — клоун естественно и неторопливо навёл на него сценический пистолет, использовавшийся наравне с метательными ножами, путами и рапирами в различных рискованных номерах, требовавших от выступающего высокой точности и железных нервов. Далее последовал выстрел, после которого трость наглеца переломилась надвое, волосы местами поседели, а брюки намокли. Непринуждённо опустив дымящийся ствол, артист намекнул, что, к сожалению, подобные непроизвольные выстрелы иногда неизбежно случаются, но никогда не угадаешь заранее, когда пуле суждено угодить в чью-то трость, а когда — в чей-то лоб или промежность.

Конечно же, тот человек мог пойти заявить в полицию или пытаться как-либо отомстить, но судя по всему его кишка оказалась тонка, потому что вскоре караван тронулся дальше и этого нахала больше не видели на представлениях. О том, как Чезаре лишил циркача месячного оклада, разговор был отдельный. Но Фокус-покус ни минуту не сожалел о своём поступке.

Это стало началом его отношений с Марселиной, как звали на самом деле, но почти никогда не называли застенчивую и скромную великаншу. По имени её называли разве что близкие родственники, владелец цирка и, иногда, должностные лица, когда по тем или иным причинам ей приходилось иметь с ними дело. Для всех остальных она звалась не иначе как Большая Марси.

Конечно же, со стороны эта необычная пара могла вызвать у недалёкого человека, как минимум, усмешку. Но им было всё равно, и чьё-то собачье мнение не могло стать препятствием на пути их любви.

Через месяц они обвенчались. Портным пришлось потрудиться на славу, изготовив по специальному заказу самые необычные костюмы и платья, предназначавшиеся не только для жениха и невесты, но также и для их многочисленных приглашённых. Поглазеть на это по всем меркам неординарное событие собрались всевозможные зеваки и папарацци, желавшие запечатлеть те моменты, когда жених поведёт свою избранницу к алтарю, а та — бросит своим незамужним подругам букет. Но даже назойливое внимание охочих до насмешек негодяев, банальных и предсказуемых в своём злословии и низости, не могли испортить этот знаменательный день.

Впрочем, на некоторые вещи пришлось обратить внимание даже молодожёнам. К примеру, на то, что в церкви на момент венчания присутствовала почти вся труппа, за исключением Великолепного Чезаре и его отталкивающего ассистента, не пожелавших оставлять без присмотра цирк даже в подобный день. Более того, они не явились и тогда, когда честная компания организовала знатное застолье прямо на манеже, не позабыв угостить праздничными лакомствами и животных. В ответ на персональное приглашение посидеть вместе со всеми и пропустить бокальчик-другой за здоровье и счастье молодых Чезаре лишь сухо заметил, что вычтет из гонорара всей труппы день простоя, вместе с тем одобрив бесплатную рекламу и шумиху в прессе.

Как бы то ни было, его отсутствие было даже и на руку, поскольку находиться в его обществе было просто физически тяжело — словно бы сам воздух становился удушлив и гадок. Тяжёлый пристальный взгляд, которым этот человек награждал окружающих, мог усмирить взбесившуюся лошадь, и это не было образным выражением. Казалось, это был некто не от мира сего и животные ощущали его чуждость острее других. Даже самые гордые из хищных зверей, с особым трудом поддававшиеся дрессировке, становились подобны беспомощным котятам и в страхе щемились при близком присутствии этого субъекта.

Фактически его боялись даже те, кто кроме него не боялся более ничего, включая саму смерть. И дело тут было не во внешнем виде, который, с учётом его не вполне ясного возраста, был более чем приличным и вместе с тем неуловимо зловеще-притягательным; не в голосе, который звучал не громогласно и не резко, но даже мелодично, при этом, тем не менее, пробирая неприятным холодом словно до глубины души; не в мимике или жестах, способных без труда внушить человеку желаемый настрой.

Во-первых, Чезаре слыл в прессе непревзойдённым гипнотизёром, магнетистом и медиумом. И это было вполне обоснованно: в то время, как у многих мистификаторов в других цирках из зала постоянно вызывали заранее подготовленных «случайных» зрителей, — Чезаре Великолепный мог принудить любого скептика выйти к нему на манеж, достав из карманов и положив в его сверкающий цилиндр все деньги и драгоценности, которые, естественно, позднее возвращались законному владельцу. Он безошибочно угадывал любое случайное число, задуманное и записанное скептиком, и в том случае, если и это казалось неубедительным, — выносил на потеху публике всё грязное бельё вопрошавшего, детально излагая такие подробности, которые не мог разузнать обычными средствами, исключая мистику. Естественно, последнее могло нажить ему немалое количество врагов, но здесь уже плавно поднималось «во-вторых».

А во-вторых, все, с кем у Великолепного Чезаре возникал мало-мальски серьёзный конфликт, принимаемый им самим за личное оскорбление, вскоре погибали мучительной смертью в результате несчастного случая. И хотя никаких оснований предъявлять ему обвинения в убийстве, не говоря уже о прямых или косвенных доказательствах его причастности к трагическим происшествиям, не находилось, — систематическая закономерность была налицо. При этом не имело значения, являлась ли прежде жертва сотрудником цирка или вообще занимала высокий пост, проживая где-нибудь в отдалённой стране мира.

По меньшей мере Фокус-покус мог с полной уверенностью привести в пример хотя бы несколько случаев. Молодая красотка, грациозно ходившая по канату с малых лет так же естественно и непринуждённо, как обычный человек по земле, сорвалась и разбилась, а после долгое время мучительно агонизировала — на следующий день после того, как решительно отказала Чезаре в его домогательствах. Тогда ещё связать два этих события не получилось, потому что падение выглядело пусть и неожиданным, но вполне естественным. Далее был дрессировщик, которого лев, воспитываемый им с рождения, ни с того ни с сего растерзал прямо во время выступления: незадолго перед этим артист сделал непристойное замечание касательно матушки Чезаре, возмущённый его алчностью и цинизмом. Позднее метатель ножей, до этого никогда не промахивавшийся, умудрился вогнать лезвие в свою привязанную сестру и, не сумев оправиться от потрясения, вскоре покончил с собой. До этого они оба заявляли, что их терпение кончилось, и в скором времени собирались покинуть цирк, переметнувшись в другую труппу.

Потом было несколько журналистов, представивших Чезаре и его цирк в крайне невыгодном свете; парочка зрителей, продолжавших упорно называть его чудеса дешёвым шарлатанством; несколько сыщиков, закономерно углядевших в происходящем некую связь и предпринявших слишком настойчивые попытки докопаться до личности медиума и его отношения к серии смертей, напоминающих несчастные случаи…

И это был далеко не полный список, в который можно было включить даже таких сильных мира сего, как некоторые высокопоставленные политики и лица духовного сана. Безусловно, имели место и домыслы, и преувеличения, но даже и без них подтверждённые факты выглядели весьма впечатляющими. По слухам, некий господин, состоявший в одном тайном обществе вроде розенкрейцеров или масонов (а по другим сведениям, священник-иезуит или польский еврей-каббалист), посетивший одно из представлений Чезаре вместе со своими дочерьми, сделал для себя определённые выводы и, не тратя времени на поиски каких-либо доказательств равно как и не делясь ни с кем своими соображениями, просто взял пистолет и направился вершить возмездие, но бесследно исчез, оставив дорогую машину брошенной посреди дороги. Впрочем, это уже больше походило на байку.

Работники ненавидели и боялись владельца цирка, но большинство из них теперь страшилось не только говорить, но даже и думать о нём что-либо, что могло бы прийтись ему не по душе. Если она, конечно же, у него была.

В-третьих, его фокусы, если, конечно, было правильно их так называть, являли собой нечто неестественно жуткое и в то же самое время необъяснимо привлекательное для определённого круга ценителей. Эпатажные и шокирующие, первое время они вполне ожидаемо становились причиной грандиозных скандалов, вызывая своей резкостью и омерзительностью неприятие даже и у тех, кто считал нормальным высмеивать чужие аномалии и увечья, зубоскаля с оттенком превосходства в голосе. Но со временем они стали такой же визитной карточкой, как и коллекция. Со временем он начал показывать их всё реже, оставляя на потом, демонстрируя их лишь по большой зрительской просьбе и то — не каждый раз, тем самым подчёркивая их значимость и эксклюзивность.

Перед началом подобных номеров он предупреждал детей, беременных женщин и впечатлительных людей, что то, что сейчас предстанет пред ними, может ввергнуть их в настоящий ужас, и предлагал покинуть помещение, но вместе с тем напоминал, всё это — не более чем правдоподобная иллюзия. А после начинало происходить то, что с трудом поддавалось рациональному осмыслению.

Во всяком случае, Фокус-покус, будучи профессиональным престидижитатором и прекрасно зная цену трюкам, не мог разгадать эту загадку. Не разделяя суеверного страха перед Чезаре, которого до беспамятства опасались остальные, он считал его неприятным и не вполне порядочным человеком, но не испытывал никакого благоговейного трепета перед мистическим ореолом, окружавшим эту персону. Происходящие вокруг Чезаре события и отношение к нему окружающих Фокус-покус отчасти списывал — на сценический образ, который владелец цирка, как и всякий профессиональный актёр, создал и поддерживал даже и ценой нарочито некрасивых поступков. Отчасти — на паникёрство и легковерность коллег и зрителей, которые обманывались, прежде всего, потому, что желали обманываться. Отчасти — на случайности и совпадения. Но некоторые вещи упорно не желали укладываться в эту теорию.

Когда половинки распиленной надвое собаки начинали бегать, размахивая хвостом и гавкая; или у змеи вырастала вторая голова на месте хвоста; клубы дыма из курительной трубки принимали человеческое очертание, начав бродить по манежу и летать по воздуху; когда из куриных яиц начинали вылупляться создания омерзительной наружности, не похожие ни на один из известных публике биологических видов, — Фокус-покус не знал что и думать. При желании он мог анатомически разложить любой фокус, поведав о том, как и за счёт чего умелые фокусники вводят народ в заблуждение, но не делал этого из соображений профессиональной этики; однако же в данном случае он пусть и желал, но не мог поймать Чезаре на обмане — казалось, тот не использует ни сложных секретных механизмов, ни пластики рук, ни какого-либо дополнительного реквизита, ни помощи ассистентов, а просто выходит и начинает творить своё колдовство.

Версию с чёрной магией фокусник без раздумий отвергал, полагая, что этого не может быть просто потому, что быть не может. Но предложить что-либо иное взамен, способное чётко и категорично поставить все точки над «i», он также не мог. Это было интересно: те или иные теории отчасти могли объяснить суть того или иного трюка, но неизбежно натыкались на какую-либо деталь, разрушавшую всю теорию в целом, словно карточный домик.

Сеанс массового гипноза? А как же фотографии, на которых, по крайней мере, отчасти фиксировалось всё творившееся непотребство? К примеру, стол, подкинутый в воздух призраком, действительно был заметен на фото, как и размытый силуэт самой сущности. Что, впрочем, само по себе ничего не доказывало равно как и не опровергало. Дым и зеркала? Ловкость рук? Хитроумные устройства?

Фокусник не имел ответа, но был убеждён, что это — такие же мистификации, как и любые другие, просто очень сложные и профессионально поставленные. Узнать, как же именно Чезаре ставит подобные трюки, стало уже просто вопросом принципа и наиболее серьёзным вызовом его профессиональному мастерству.

Так или иначе, возможностей пока не предоставлялось. Чезаре обитал в отдельном фургоне, куда лишь изредка допускал кого-либо ещё, когда того требовала деловая необходимость. И каждый, оказавшийся в этом фургоне, впоследствии жаловался на то, что испытывал неприятное ощущение, как будто бы за ним кто-то подглядывает. Даже чуждому суеверий и предрассудков фокуснику бывало там как-то не по себе.

Помещение, пугающее и мрачное, как и его владелец, было обставлено со вкусом, но без напускной роскоши. Разумеется, владелец цирка, зарабатывающий немалые деньги, вполне мог позволить себе немало побрякушек комфорта, но Чезаре не видел в этом необходимости. Спартанская кровать с бычьим черепом у изголовья — вопреки слухам о том, что тот ночует в склепе, где и принимает на завтрак кровь девственниц; засушенные головы, черепушки и маски, собранные из самых экзотичных мест мира; анатомический скелет в чёрных рыцарских латах; чёрные и красные свечи; люстра, украшенная чучелом летучей мыши; массивный стол с множеством отделений; угол, отведённый под гримёрку со множеством костюмов, массивным рундуком и реквизитом; плакаты и афиши с выступлений; коллекция каких-то загадочных пузырьков и порошков; масса причудливых карт; шахматный ферзь из чистого золота, напоминающий спортивный кубок; странные неприятные картины, которые не нравились никому, за исключением Чезаре; и далее в том же духе.

Единственным, кому Чезаре доверял, по крайней мере, некоторые из своих секретов, был дюжий горбун — вечно хмурый, нелюдимый и неопрятный, словно бы сошедший прямиком со страниц готического романа. Обитатели подобных мест как никто другой понимали, что о книге не стоит судить по обложке; но называя этого человека уродом, они подразумевали под этим не внешность, а личностные качества. Впрочем, его внешность скорее была способна устрашать, нежели вызывать злую насмешку. Немолодой, но при этом сохранивший редкую физическую силу, он обладал азиатскими чертами лица, но тёмной кожей, местами покрытой пигментными пятнами и поражённой витилиго. Его редкие волосы выцвели, напоминая по цвету крысиную шкурку. Появившийся сразу вместе с Чезаре, он был его правой рукой и единственным, кто был вхож без стука в его личные апартаменты. Он же следил за ведением дел в тех случаях, когда директор цирка был вынужден куда-либо отлучиться. Горбун ни с кем не разговаривал, и вполне возможно, что и не мог. К тому же время от времени начинал вести себя так, что походил на слабоумного. Хотя, возможно, что и немота, и придурь были напускными и горбун и вполовину не был таким безумным, какого из себя изображал. Как бы то ни было, его сторонились, поскольку знали, что, когда он не отлучался куда-либо по поручениям Чезаре, — крутился и что-то вынюхивал везде, где мог что-то подслушать или заметить. Казалось, что между этими двумя установлена некая форма мысленной связи, поскольку создавалось впечатление, что хозяин тотчас же оказывался в курсе дел, о которых прознал слуга, а слуга, в свою очередь, бросал все дела и оказывался тут как тут, когда хозяин остро в нём нуждался.

Как бы то ни было, жизнь продолжалась: и радость, и горе, и страшные тайны с налётом мистики постепенно уходили на дно болота серых будней. Таким заурядным образом разум пытался защититься и выжить.

Впрочем, далеко не всякая проблема разрешится сама собой, если сидеть и ждать у моря погоды: в конце концов, пока кто-то выжидает у реки, лелея надежду, что по ней рано или поздно проплывёт тело его врага, — враг может подкрадываться со спины с ножом…

В этот вечер клоун долго не мог уснуть. Лежа с любимой на кровати, которая была мала для неё и велика для него, он гладил тихо сопевшую во сне жену и размышлял о номерах Чезаре. С тех пор, как в цирке появился этот человек, он чувствовал, что настанет день — и либо владелец вышвырнет его вон из цирка, либо он сам уйдёт, не желая более участвовать в этом балагане. Это было всего лишь вопросом времени, но появление Марселины несколько скрасило тяжёлые дни, переведя жизнь и мысли в иное русло. Теперь же — отложенные вопросы снова начинали выходить на первый план. С милым, конечно, рай и в шалаше, но жить, работать и растить детей будучи счастливыми — в такой обстановке было решительно невозможно. И шут с ним, что они с Чезаре являлись фокусниками, принадлежащими к различным традициям. Этическая сторона поведения Чезаре, как и содержание его номеров, были омерзительны, несмотря на высочайший технологический уровень и коммерческий спрос.

Своего отношения ко всему этому Фокус-покус пусть и не особенно афишировал, но специально и не скрывал. Терпеть этого он более не собирался, и, если пока он был один, его ещё гложили некоторые сомнения, то теперь уже его уход стал вопросом решённым. Отработать сезон, чтобы его не обвиняли в том, что он кого-то подвёл, и с чистой совестью уходить, осознавая, что больше никому и ничего не должен и ничем не обязан.

Постепенно усталость взяла своё, и трюкач погрузился в сон — тревожный и неспокойный. Ему виделось, как караван-призрак колесит полнолунными ночами по пустырям и погостам и созывает неживых зрителей на свои чудовищные представления. Карусели были покрыты ржавчиной, а краска на них облупилась. Ткань палаток выцвела и обратилась в лохмотья. Износившиеся механизмы шарманок выдавали вместо задорных и жизнерадостных мелодий какую-то заунывную и мрачную какофонию. Пруд с уточками покрылся илом и полон квакающих лягушек, а механические пловцы давно вышли из строя. Среди безжизненных павильонов скитаются серые тени. Вместо смеха и радости слышны стоны и плач. Безобразный клоун, усмехаясь оскалом голого черепа, зазывает призраков в балаган. Теперь они — единственные посетители цирка.

Фокус-покус проходит следом за ними, влекомый какой-то неведомой силой, и выходит на знакомый манеж. В воздухе стоит железеистый запах крови. Это пентаграмма, охватывающая всю протяжённость арены. По её краям, чередуясь, полыхают красные и чёрные свечи, но света достаточно. Показавшись из тени, горбатый ассистент делает кому-то знаки, и, повинуясь его командам, какие-то безобразные создания, похожие на громадных пауков, выпускающих тросы, спускают нечто накрытое полотном.

Когда предмет оказался посредине манежа, горбун небрежно стянул и отбросил полотно в сторону. То, что увидел спящий, напоминало ему «Индуса», но только вместо смуглой куклы в чалме перед ним находился Чезаре Великолепный, возле которого стояли две пары больших песочных часов. Фигуры на поле также отличались: с одной стороны находились знакомые по цирку товарищи, такие как Август и Густав, занимавшие места левой и правой ладьи, Человек-Оркестр и Загадочная Эльвира в роли коней, силачи Кшиштоф и Бруно в роли слонов, Марселина в роли ферзя и сам Фокус-покус в роли короля. Пешки тоже являлись приятелями, с которыми он поддерживал довольно близкие отношения, но те, кто были ему ближе остальных, стали фигурами на доске.

Напротив находились другие, не менее интересные экспонаты: Чезаре Великолепный в роли короля, его ассистент в роли ферзя и основная цирковая шушара, предпочитавшая лебезить и пресмыкаться, облизывая зад владельцу цирка.

— Добро пожаловать, — приветствовал гостя Чезаре. — Так понимаю, игра предстоит интересная.

Фокус-покус пожал плечами, не считая нужным ответить. В этот раз он понимал, что ему снится сон, но этот сон был из тех, которые ощущаются реальнее самой жизни.

— У меня уже давно не было достойного соперника. А играть с дилетантами наскучило, — посетовал Чезаре и, не дожидаясь ответа, протянул два зажатых кулака.

Не особенно задумываясь, что он делает, почему и зачем, пришедший коснулся его левой руки.

— Не угадал, — раскрывая пустую ладонь, констатировал магнетист. — Значит, первый ход — мой. Правила простые. По сути, те же самые классические шахматы, к которым ты привык, но есть некоторые нюансы: за каждой фигурой стоит чья-то жизнь, о чём нужно помнить, если жертвуешь кем-то или кого-то берёшь; впрочем, моё дело — предупредить, а дальше уже дело хозяйское; за одну ночь мы оба можем совершить не более одного хода, но не думай, что это может позволить лучше просчитать ходы, ведь просыпаясь, каждое утро ты будешь забывать текущее положение фигур; если кто-то проиграл — это означает конец как для него самого, так и для всех его фигур, поэтому съедать всех подряд совсем не обязательно, а наивную мысль проиграть, сохранив побольше фигур нетронутыми, можно отложить сразу; если будет ничья — игра начинается снова, а состав фигур обновляется, и так — до тех пор, пока кто-то не поставит мат, либо пока в его песочных часах не закончится песок.

— Ну, допустим, — удивляясь своеобразной логике сна, кивнул Фокус-покус. — А что стоит на кону? Я имею в виду — помимо, собственно, выживания?

— Это уже смотря кто победит, — без тени иронии ответил Чезаре. — Каждая отнятая в игре жизнь — продлевает мою собственную. Если партия будет за мной — обрету вечное бессмертие и больше не стану тратить время на утомляющие хлопоты. Поверь, я долго к этому готовился и просто так не уступлю. В то же самое время каждая отнятая в игре жизнь — сокращает твою собственную. Если партия будет за тобой — ты не только вернёшь её, но и сам определишь, как долго будешь жить ты и те, кто тебе особенно дорог. Хотя это само по себе не защитит ни тебя, ни их от всё ещё возможной насильственной смерти, несчастного случая или болезни.

— Неравноценный обмен, — с укоризной констатировал спящий.

— Что поделать, — пожал плечами владелец цирка. — Условия пари зависят от количества уже сыгранных партий, и это придумано не мной. Впрочем, не будем тянуть кота за хвост.

— Погоди-погоди! А почему, собственно, я? Что, мало других игроков? И почему на доске стоят именно эти фигуры? — притормозил его клоун.

— Если вкратце, то игрока выбираю не я: это должен быть кто-то, имеющий на меня зуб, не боящийся выступить против меня в поединке и умеющий в какой-то мере играть в шахматы. Чем выше его уровень как игрока и чем выше его неприязнь ко мне — тем выше вероятность, что моим противником выступит именно он. А что до фигур — королём всегда является сам играющий, а остальные имеют значимость тяжёлой фигуры, лёгкой фигуры или пешки в зависимости от того, насколько они близки для игрока. Если у человека вообще нет ни друзей, ни приятелей, то это будет кто-то из тех, с кем он просто был знаком и не считал на момент партии своим врагом, — пояснил Чезаре. — К слову, если один из нас проснётся до того, как успеет сделать ход, то сходил он или нет — часть песка в часах обязательно пропадёт, поэтому ходы лучше не затягивать. Аналогично, если начать поступать грязно — к примеру, привлечь кого-нибудь, чтобы тот разбудил другого игрока, или убить кого-нибудь, чтобы его фигура тоже исчезла с доски, словом, умышленно мешать сопернику неигровыми способами — это будет означать моментальное поражение. На случайности это не распространяется, но в случае гибели короля вне игры это не будет считаться победой в партии. Более того, если смерть короля вне игры произойдёт по твоей вине, — это тоже, как и любое жульничество, будет равносильно твоему поражению.

Не желая более тратить время на разговоры, он поднял одну из своих пешек и перенёс её на две клетки вперёд. Не оригинальничая, его невысокий соперник также передвинул свою пешку. Игра началась.

Очнувшись в объятиях жены, клоун глубоко вздохнул. И приснится же такое! В самом деле, каким бы выдающимся талантом иллюзиониста не обладал Чезаре — не мог же он залезть к нему в сон и предложить сыграть в шахматы на долгую жизнь и бессмертие, с риском для окружающих. Пожалуй, это сознание выкинуло один из тех фокусов, которые происходят, когда разум начинает тасовать колоду образов, которые скопились за день. Шахматы, мистика, Чезаре, горбун, Марселина — всё смешалось в кучу.

Не придав всему этому особого значения, Фокус-покус с неохотой поднялся, начав готовиться к новому трудовому дню. Как и ожидалось, всё прошло как обычно: не то чтобы особенно хорошо, но и не особенно плохо. Чезаре, время от времени появлявшийся в поле зрения, тоже ничем не выдавал повода подозревать недоброе. Во всяком случае — не давал повода сверх обычного.

Обвиняя себя, разумного, казалось бы, человека, что так легко позволил себе пойти на поводу у чувств, а не логики, допустив возможность невозможного, Фокус-покус лёг спать даже чуть раньше обычного. Но и в этот раз странный сон повторился, начавшись сразу же с того места, на котором прервался. Обменявшись предсказуемыми ходами, которые, традиционно, направлены в начале игры на захват центровых клеток и удержание преимущества в контроле над доской, игроки не обмолвились и парой слов.

Клоун проснулся, и, хотя сон в этот раз показался ему совсем коротким, — оказалось, что прошло уже немало времени. Текущее положение фигур действительно не приходило на ум, хотя предположить его на ранних ходах было делом несложным. Само по себе явление повторяющихся снов не было чем-либо особенным: нечто подобное бывало и ранее. Разве что только не с таким замысловатым и странным содержанием.

Тем не менее Фокус-покус увлёкся и, напросившись к близнецам по завершении рабочего дня, уселся в стороне, изучая их богатую подборку литературы по шахматной тактике и стратегии. Трудясь над ремонтом механической лапки одной из уточек, те даже бросали в его сторону задумчивые взгляды, не понимая причин столь резкого и глубокого интереса.

Дни шли, а сон повторялся снова и снова, сохраняя положение фигур на доске, которое игрок забывал каждое утро, но вспоминал, едва лишь ему стоило заснуть. Что, опять же, можно было списать на особенности памяти и восприятия.

Фокус-покус уже и сам начинал сомневаться в справедливости своей теории, но чувство самолюбия не позволяло ему признать очевидное, и он продолжал настаивать на ней до тех пор, пока это было возможно. При этом он счёл лучшим не ставить в известность никого из окружающих и, прежде всего, жену в особенности своих повторяющихся снов. Но люди вокруг вскоре сами начали ощущать, что тот что-то недоговаривает и ведёт себя странно.

И, наконец, наступил тот день (или, вернее, наступила та ночь), когда момент, оттягиваемый до последнего, стал неизбежен. Проснувшись после первой взятой пешки, шахматист весь день ходил словно на иголках. Перед глазами всё словно бы затянуло пеленой, мысли были не здесь, и, едва не провалив фокус, чего с ним ещё никогда не случалось на публике, он успокоился лишь тогда, когда день подошёл к концу.

С души словно бы свалился камень. И в тот самый миг, когда Фокус-покус уверовал в то, что все эти сны про шахматную партию не более чем вздор и игра бессознательного, ещё не успевшие задремать циркачи были подняты по тревоге: это один из жонглёров, которому что-то не спалось, умудрился погибнуть самым нелепым образом, уронив на себя ножи, которыми мог жонглировать хоть с завязанными глазами. Бедняге пытались помочь, закрывая кровь, но тот лишь прохрипел что-то невразумительное про серые тени, прежде чем испустил дух. Закрыв жонглёру глаза и дождавшись прихода полиции, клоун сначала дал показания, принципиально не отличавшиеся от свидетельства остальных; как мог, попытался успокоить товарищей и сделать всё, что возможно в подобной ситуации.

Ложиться спать и настраиваться на работу, в свете случившегося, было тяжело как физически, так и морально. Но такой циничный ублюдок, как Чезаре, не стал бы отменять рабочий день и нести убытки из-за несчастного случая с одним из артистов, а усталость брала своё.

Разумеется, всё это, при очень сильном желании, ещё можно было списать на некое трагическое совпадение. Но вскоре они посыпались одно за одним, и фокусник встал перед фактом, что это уже была не игра.

Полиция не могла оставить череду несчастных случаев, происходивших одно за другим, без внимания, закономерно уследив здесь связь. Но, несмотря на это, формальных причин предъявлять кому-либо обвинения или даже сказать об умышленных убийствах она пока ещё не могла.

На нервах были все: труппа была запугана, многие боялись выступать, жонглёры роняли булавы, акробаты получали травмы, фокусники проваливали трюки, а многих так вообще освистали. Всё это, разумеется, с одной стороны, не могло играть на руку престижу и репутации цирка, но, с другой, гармонично дополняло репутацию жуткого места, где чаще других происходят необъяснимые мистические явления. По этой причине охочие до сенсаций и вымыслов журналисты, оккультисты и прочие любознательные личности были тут как тут, слетаясь, словно мухи на свежее дерьмо.

Но даже на фоне всеобщего хаоса Фокус-покус держался особенно странно, привлекая к своей персоне излишнее внимание. Каким-то образом окружающие начинали догадываться, что он знает о происходящем больше, чем показывает, но не могли ничего из него вытянуть. Чезаре же вёл себя так, словно бы за последнее время не происходило ровным счётом ничего необычного, что настораживало ещё больше.

Искушение плюнуть на всё и бросить игру было велико, но клоун подозревал, что негодяй не солгал и последствия могут быть плачевными для всех; в то время как, продолжая игру, Фокус-покус, во всяком случае, имел хоть какие-то шансы если и не спасти всех и каждого от неминуемой гибели, то, во всяком случае, минимизировать потери настолько, насколько это было бы возможно.

Но вместе с тем перед ним вставала дилемма — кто он такой, чтобы жертвовать кем-то, хоть бы даже и ради спасения остальных? Разумеется, он не мог выиграть партию без необходимости брать и жертвовать фигуры. И если бы он не съедал те шахматы, которые представляли угрозу для безопасности его фигур, в свою очередь, не жертвуя хотя бы пешками для обеспечения лучшего контроля над ситуацией, — мат был бы для него неизбежен. Но одно дело — некие безликие фигуры на доске, и совсем другое — вполне конкретные живые люди, с которыми он долгие годы провёл бок о бок, давая выступления и переезжая из города в город, из страны в страну. Они здоровались с ним, пили с ним чай, разговаривали о погоде, поднимали бокалы на его свадьбе, а теперь — он ложился спать и на следующий день узнавал, что в рядах циркачей становилось на человека меньше, а то и на два. Но если для победы в партии ему придётся пожертвовать ферзём — найдёт ли он в себе силы поставить Марселину под удар ради спасения остальных и победы над чудовищем, которое, в противном случае, будет жить, и дальше преумножая чужое горе? Или откажется от игры, тем самым подписав приговор и ей, и себе, и остальным?

Ему не хотелось об этом думать. Он просто изгонял подобные мысли прочь, хотя они и лезли к нему в голову с удручающей настойчивостью.

Но, как бы то ни было, шансы всё-таки имелись. Чезаре был хорош. Очень хорош. Но он пока так и не смог поставить ему мат за немалое количество ходов, хотя затягивать подобную партию было крайне нежелательно. Фокус-покус раскусил уже несколько хитро сыгранных ловушек, не пойдя на поводу у провокаций. И хотя его противник не зевал и не допускал со своей стороны откровенных промахов, фокусник пару раз вынуждал его совершать последовательность предсказуемых ходов, в результате которых Чезаре терял преимущество на поле и лишался фигур. И это придавало надежду.

Тем не менее, противники, в общем и в целом, держались почти на равных, если не смотреть на незначительное преимущество владельца цирка, и предугадать исход партии заранее было весьма и весьма затруднительно. Особенно — с учётом психологического фактора; ведь если сама дикость ситуации, вынуждавшей клоуна едва ли не проливать слёзы, ощущая на своих плечах непосильное бремя ответственности и чувство вины за чужие судьбы, делала его нервным и дёрганым, заставляя то всерьёз подумывать о суициде, то совершать опасные ошибки на шахматной доске, то Чезаре, заботящийся только о самом себе, не только не переживал от «расходов материала», но даже испытывал из-за этого явное изуверское удовольствие.

Время тянулось, давя на нервы. Лимит на ход в сутки не позволял завершить партию с любым исходом моментально, кроме как сдавшись или нарушив правила. Но из-за обострившейся нервозности — Фокус-покус начал чаще просыпаться, вскрикивая посреди ночи, не успевая совершить ход, из-за чего песка в часах оставалось всё меньше и меньше. Это, в свою очередь, порождало замкнутый круг переживаний и их негативных последствий. Марселина понимала, что вся труппа в этот самый момент находится на взводе, но её огорчало, что муж что-то держит в душе и боится открыться даже ей. С другой стороны, он не мог открыть жуткой правды даже самому близкому для себя созданию, не дав причины повесить на себя клеймо сумасшедшего. И от этого уж точно никому не стало бы легче.

По распоряжению властей, представления пришлось отменить до окончания расследований загадочной серии несчастных случаев, а членам труппы запрещалось покидать территорию цирка. Папарацци не давали бедолагам прохода, требуя от испуганных до смерти артистов интервью. Чезаре практически не покидал своего паучьего логова, а верный слуга — напротив, то и дело носился по каким-то делам, словно неугомонный.

Тем временем игра переходила в эндшпиль, и вскоре всё это мучение должно было так или иначе завершиться. Клоун боялся и в то же время ожидал этого, как тот, кого приговорили к смертной казни, ожидает эшафота, после которого томительное ожидание казни, подчас даже более жуткое, чем сама казнь, прекратится.

Впрочем, шанс, пусть даже зыбкий, призрачный и мизерный, по-прежнему ещё оставался. Но всё-таки Фокус-покус понимал главное: не только события в игре влияют на мир вовне, справедливо и обратное. Следующие ходы были крайне рискованными, и за них отчаянному игроку ещё немало предстояло себя ненавидеть, но он осознавал, что в настоящий момент у него нет права на такую роскошь, как жалость и самокопание. Если получится — это можно будет сделать и потом, а сейчас необходимо во что бы то ни было навязать противнику свой ритм и манеру игры.

Последовательно пожертвовав ладьёй, конём и слоном, клоун сумел-таки взять вражеского ферзя. Вскоре цирк облетела новость, что вечно хмурый и нелюдимый ассистент Чезаре был обнаружен погибшим без всяких видимых причин. И это, пожалуй, была единственная потеря за последняя время, из-за которой никто не стал убиваться и проливать слёзы.

Тем временем, лишившись своего главного помощника, зверь был вынужден высунуть нос из своей норы. Он всё ещё не утратил самообладания, но в нём заметно поубавилось спеси. Помимо прочего, у него ощутимо прибавилось хлопот, поскольку многие из поручений, которые ранее можно было свалить на плечи своего ассистента, он был вынужден совершать собственноручно. В итоге, к моменту начала игры, он появлялся более измотанным и менее внимательным, наконец начав ошибаться. А разовая ошибка не оставалась без последствий, порождая каскад невыгодных ходов и жертв.

Дальнейшее было закономерным, ведь, как известно, даже сохранив лишь короля и ферзя, в отличие от других фигур, можно поставить мат одинокому королю.

Проснувшись так поздно, что можно было сказать, что уже и рано, клоун тихо, стараясь не разбудить, коснулся губами щеки супруги. Та тихо спала и даже не ведала, какой подвиг они только что совершили на пару. Выйдя на воздух и содрогнувшись от предрассветного холода, человек невысокого роста, но высокого мужества решительным шагом направился в сторону жилища своего врага. Дверь, как ни странно, оказалась распахнута, а на спартанской кровати, в окружении засушенных голов и прочей гадости, находилась омерзительная мумия, которой, судя по виду, было уже далеко не одно столетие. Пройдя к столу, на котором поблескивал, отражая робко наметившийся свет, золотой ферзь, Фокус-покус сбил его пальцем, устало произнеся:

— Шах, и мат.

Сначала фигура упала со стола, а затем, рухнув на пол, прокатилась ещё немного, скрывшись под кроватью. Побредя обратно, победитель вернулся в оставленную кровать и, нежно обняв Марселину, провалился в сладкое забытье. Впервые за долгое время ему спалось спокойно.

Оборотень

Если человек и в самом деле царь природы, то и собака, безо всяких сомнений, сойдёт за барона, как минимум.

Альфонс Алле

Всё началось с того рокового дня, как его укусил человек. Ну, как «человек» — оборотень. До этого он только слышал о таких от волков из других стай. Да ещё пару раз нюхал их пометки. Но эта встреча запомнилась ему навсегда, став судьбоносной.

Раньше он был самым обычным волком, какие всегда водились в окрестных лесах в изобилии. Родился слепым волчонком в логове, ранее служившем домом одному барсуку. Прозрел через две недели. Сначала кушал то, что ему отрыгивали, потом — начал грызть добычу, которую приносили. Слушался старших. Матерел. Бегал в стае. Выл на луну. Ухаживал за волчицей. Охотился. Присматривал за общим потомством. Словом, всё как у зверей. Было. Пока не наткнулся на этого ненормального.

Старшие всегда учили, что некоторые существа умеют менять форму или, как иначе говорят, «перекидываться». Наиболее известными из них были те, кто приходили из людских деревень и становились похожими на волков. Настоящие волки всегда старались обходить таких псевдоволков стороной, а если замечали на своей территории, — то без долгих разговоров давали организованный отпор. И это было вполне обоснованно, ведь зачастую оборотни оказывали волкам медвежью услугу.

Поскольку всякий сознательный зверь, постоянно обитающий в лесу, прекрасно понимал, что у всех поступков есть неизбежные последствия, он придерживался в своём поведении неких чётких рамок и границ дозволенного, не переступая определённой черты без веских на то оснований. К примеру, без крайней необходимости ни один волк ни за что бы не напал на человека: исключение составляли те редкие случаи, когда зверь являлся больным или покалеченным и не был способен ловить свою привычную добычу, в то время как люди обитали поблизости в глухомани, отрезанные от больших поселений себе подобных; либо когда волк был вынужден защищать собственную жизнь, территорию или жизнь своего потомства. Словом, к этому должны были вынудить либо острая нужда при отсутствии альтернативы, либо действия самого человека, не оставляющие зверю иного выбора, за исключением защиты боем, а не бегством. При этом всякий волк понимал, что люди не оставят убийство человека без последствий: начнутся облавы, лес станут прочёсывать собаки, охотники будут стрелять из ружей, расставлять капканы и рыть волчьи ямы. А оно надо?

Но оборотни, являвшиеся не постоянными обитателями, а скорее пришлыми беспредельщиками, не считали нужным в чём-либо себя ограничивать. Таким образом, оборотень, к примеру, мог со спокойной душой загрызть человека, а после переждать в ином обличье, продолжая убивать ради убийства тогда, когда это возможно совершать без риска для себя. И проблемы обычных волков, неизбежно принявших бы на свои шкуры всю мощь человеческого гнева, беспокоили его в самую последнюю очередь.

Более того, убитый волками оборотень мог принять перед смертью человеческое обличье, что снова создавало те же самые проблемы, из-за чего даже и подобные крайние меры требовали высокой осмотрительности, чтобы не стать причиной нежелательных последствий. Не говоря уже о том, что, съев оборотня, волки одновременно становились и каннибалами, и людоедами, что сильно вредило психике, вынуждая и далее пожирать как людей, так и себе подобных.

При этом оборотень, в силу своего человеческого происхождения, как правило, выделялся ростом на фоне обычных волков, поскольку масса тела оставалась неизменной при любой форме. Вместе с тем, если продолжительность жизни простого волка зачастую не превышала пятнадцати лет, а начиная с десяти лет, уже обнаруживались признаки старости, то продолжительность жизни оборотня соответствовала человеческой. И, разумеется, за все эти долгие годы оборотень набирался немалого опыта, при этом не прекращая осложнять жизнь коренным обитателям леса. Хотя, так или иначе, даже опыт долгой жизни не компенсировал самому смышлёному оборотню отсутствие некоторых знаний и черт, которыми могли обладать исключительно настоящие волки, которые появились на свет и выросли в настоящей волчьей стае.

Как бы то ни было, о том, что укушенный оборотнем человек рискует перенять его заразу, начав обращаться в волка, слышали многие. Однако у ликантропа имелось две ипостаси, и принцип работал в обе стороны, а укушенный оборотнем волк рисковал начать обращаться в человека. Возможно, укуси волка оборотень-медведь — тот начал бы обращаться заодно и в медведя, но в здешних краях таковых отродясь не водилось.

…Первые дни были особенно тяжёлыми. Шерсть осыпалась, обнажая розовую кожу. Хвост бесследно исчез, втянувшись в позвоночник, претерпевший и иные изменения. Конечности поменяли форму, сделав привычную ходьбу неудобной, а бег так и вовсе невозможным. Мощные волчьи клыки сменились немощными человеческими зубами. Нос уменьшился в размерах, нюх пропал, а вместе с ним исчезло и всё многообразие оттенков, превышавшее человеческие возможности в сорок миллионов раз: утрата основного инструмента, превосходившего по значимости даже острый волчий слух (который, впрочем, пропал также) уже сама по себе была настоящей пыткой…

Но, вместе с тем, необходимо было считаться с данностью и обучаться без нытья и соплей использовать те возможности, которые предоставляет новое тело, вместо тех, которые стали уже привычными. Да, с одной стороны, рождённый волком не мог стать человеком в полном смысле слова, даже если и был на него похож, равно как рождённый человеком не мог стать настоящим волком, даже если умел менять своё обличье.

Теперь он стал оборотнем, но ещё не освоился в новой роли. Со старой жизнью пришлось завязать, как бы это ни было прискорбно. Он больше не мог охотиться на лосей, гнаться за зайцем, схватить зубами зазевавшуюся птицу или прогнать из норы барсука. Не мог жить в стае и выполнять в ней отведённую роль. Не мог оставаться со своей самкой и волчатами. Не мог оставлять пометки, поскольку изменение претерпел даже запах. Это осталось в прошлом, и оборотень не мог ничего с этим поделать.

Но некоторые вещи не менялись так просто и резко. Например — пресловутый волчий характер, позволявший своему владельцу выживать вопреки даже самым неблагоприятным обстоятельствам. В конце концов, в сложные времена волкам приходилось питаться не то что мелкими грызунами, но даже насекомыми, грибами и ягодами, а иногда — совершать набеги на сады и огороды с дынями и арбузами (правда, не столько из-за голода, сколько из-за жажды). Была бы цель, а способы достижения всегда найдутся.

Разные животные использовали самую различную стратегию в своей борьбе за выживание, и об её эффективности объективно свидетельствовал лишь итоговый результат. Утверждая, что выживает сильнейшей, под силой не всегда подразумевали именно физическую силу в буквальном значении. Это могло быть любое качество, дававшее преимущество и увеличивавшее шансы на выживание в конкретно взятых обстоятельствах. В случае изменившихся условий обитания — это качество могло сделаться бесполезным, а то и вредным. А целесообразность для выживания не являлась вещью статичной, завися от множества переменных факторов, актуальных либо не актуальных в конкретно взятый момент времени в конкретно взятой обстановке.

Так или иначе, люди тоже умели преодолевать трудности, приспосабливаться и выживать. Не лучше или хуже, чем волки или другие существа, а просто иначе, по-своему. И говорить о том, что они слабы, жалки и ничтожны в сравнении со зверями было столь же неправильно, как пытаться абстрактно сопоставлять по крутости слона и кита.

Человек не был слабее животных схожего размера и массы тела, остротой зрения уступал только некоторым птицам, скоростью реакции превосходил многих и, как и все, обладал своими полезными чертами, которые также не стеснялся использовать для того, чтобы выжить, обрести превосходство над противником и навязать ему свои условия боя. Люди строили дома, птицы вили гнёзда, бобры сооружали плотины, но близость к природе определялась не тем, живёшь ли ты в глухом лесу или в городе, но умением не утратить и эффективно использовать свойства, заложенные в тебя от природы.

Скитаясь по родному лесу так, словно бы он был здесь чужой, оборотень набрёл на охотничью сторожку, к которой при иных обстоятельствах не подошёл бы и близко. Уже там, внутри, он нашёл не особенно красивую и не вполне хорошо сидевшую, но всё-таки одежду, которую сразу же и нацепил, повинуясь новым необычным привычкам, которые возникли у него вскоре после обращения. На антресолях обнаружились консервные банки, и нож, которым их можно было открыть. В этом отношении люди и волки отчасти тоже были похожи: волки могли загрызть сразу несколько жертв, для того чтобы иметь пищу про запас, и в дальнейшем неоднократно возвращались доедать отложенное на потом, в то время как многие хищники побрезговали бы подобной практикой.

На дощатой стене висела фотография Эрнеста Хемингуэя — бородатого и в свитере. Оборотень не вполне понимал, что это за Хемингуэй такой и где он водится, что за зверь этот свитер, но время от времени, стоило ему бросить взгляд на какой-либо предмет, из глубины сознания тотчас же выскакивали слова и мысли о том, как правильно этим нужно воспользоваться.

Вообще волчий язык был вещью достаточно сложной, как и волчье общество в целом. И в них прослеживались определённые параллели с человеческими, что давало некий базис, позволяющий ускорить обучение.

Волчий язык имел широчайший спектр нюансов и оттенков, будучи столь же богатым в разнообразии диапазона, тембра и интонаций, как, например, языки людей и летучих мышей. Визг, рычание, вой, скулёж, тявканье, ворчание, лай и прочие издаваемые волком звуки служили инструментами для передачи очень сложных сообщений. К примеру, волк мог сообщить своим сородичам о местонахождении конкретно взятого животного в конкретно взятом месте. Способный учуять другое существо даже за несколько километров, волк по-разному сообщал о встрече человека, лося или кого-нибудь другого. Услышав сообщение от одного волка, — другой передавал его по цепочке, начав завывание с предельно низких нот и заканчивая его на предельно высоких.

Пение волчьего хора по сути являлось целым искусством, которому обучались на протяжении целой жизни. Оно имело немало нюансов и вместе с тем преследовало сразу несколько целей. Пение начиналось с протяжного воя вожака, заканчивавшего свой пролог на предельно высокой ноте. Дальше, в соответствии с иерархическим принципом, к пению постепенно подключались и остальные. При этом голоса вожака, матёрого волка, молодняка, самок и детёнышей разительно отличались. Участие в хоровом пении не только способствовало сплочению стаи, позволяя всем, включая недавно прибившихся одиночек, ощутить себя частью чего-то единого и большого, но являлось способом общения и поддержания отношений между разными стаями, обитавшими в одном лесу, а также помогало обнаружить раненых и отбившихся товарищей или пригласить в стаю тех, у кого ещё не было своей. И групповое пение, как правило, оканчивалось визгливым лаем, означавшим конец сообщения. А что до луны — она просто являлась показателем заранее оговоренного часа для обмена сведениями, творческого самовыражения и укрепления племенного единения.

Порой среди людей, проводивших большую часть жизни бок о бок с волками, встречались и такие, кто умел понимать и расшифровывать смысл волчьих посланий, но такие люди были редкостью, и из них получались самые лучшие охотники на волков.

Как правило, стая, не считая маленьких волчат (которые рождались в огромном количестве, но, несмотря на внимательную заботу со стороны всех членов стаи, в массе вскоре же и погибали, не доживая до полового созревания), насчитывала не более двенадцати взрослых особей. Это, в первую очередь, была лидирующая пара (состоящая из доминирующего самца и доминирующей самки, руководивших всей жизнью стаи), после которой уже шли их взрослые родственники, матёрые пары, волки и волчицы, не имеющие пар, пришлые и молодняк, перенимающий опыт у старших.

Гон у волков случался лишь раз в году, и вне течки самка не допускала самца до сношений, однако подготовка к такому значимому событию велась заблаговременно. Волки и волчицы, уже имеющие пары, ревностно оберегали свою вторую половинку от интереса посторонних. Те же, кто не имел пары, могли устраивать настоящую грызню, порой завершавшуюся смертельным исходом. Но, на самом деле, так бывало далеко не всегда. Инстинкт толкал волков искать пару вне стаи, где они родились и выросли, поэтому звери одного помёта, как правило, не спаривались между собой.

Моногамные по натуре, волк и волчица, уже образовавшие пару, продолжали жить как пара на протяжении всей жизни, если только один из них не погибал. Образуя пару, они ухаживали друг за другом, держались вместе, лизались и тёрлись. Самец оставлял свою пометку поверх пометок своей самки, тем самым давая понять всем и каждому, что они — муж и жена. Для выведения детей, которые воспитывались всей стаей как свои, волки иногда занимали пещеры, чужие берлоги или кустарники, но к малым волчатам приближались обычно самки — самцы не лезли в логово.

Обладающие развитым стратегическим и тактическим мышлением, способные строить далеко идущие планы, координировать совместные действия и моментально реагировать на изменившиеся обстоятельства, руководя действиями по ходу дела, волки умели организовывать грандиозные засады. Случалось так, что часть волков оставалась в укрытии, в то время как остальные загоняли добычу в их сторону. Командой к началу атаки всегда служил низкий рёв вожака…

…За окном прозвучал раскат грома, и вскоре ливень не заставил себя ждать. То и дело косясь на фотографию Хемингуэя, оборотень доел остатки «Говядины тушёной» с большого охотничьего ножа, имевшего рукоятку из оленьего рога, после чего облизал банку. Он хотел уже было взяться за новую, но внезапно остановился, увидев лежавшую в стороне стопку пластинок. Оставив нож на столе, незваный гость подошёл поближе и взял одну из пластинок в руки. «Вольфганг Амадей Моцарт. Избранное» гласила надпись на пластинке с изображением человека с необычно уложенной шерстью на голове.

Оборотень не знал, зачем нужны пластинки и с чем их едят, но, повинуясь новому инстинкту, подавил возникшее было желание укусить пластинку за край. Ему почему-то понравилось имя Вольфганг. Конечно же, у него было своё, но он не знал, сумеет ли воспроизвести его человеческим голосом, раз уж по запаху оно теперь не читалось.

Ну, решено, пусть он будет Вольфганг. Не особенно понимая, что делает и зачем, оборотень подошёл к старинному патефону и, установив на него пластинку, покрутил ручку. Спустя некоторое время медная труба исторгла звуки, которые были непривычны для слуха того, кто, казалось бы, знал крик каждой птицы или зверя в родном лесу.

Тем не менее, это было необычно, красиво и интересно, поэтому оборотень застыл, завороженный, и стоял, потеряв счёт минутам. Неожиданный возглас заставил его резко отшатнуться и начать оборачиваться по сторонам в поисках незаметно подкравшегося человека. Но вскоре стало понятно, что голос самым непостижимым образом доносился из медной трубы. Иногда в лесу можно было услышать человеческую речь — люди приходили, разводили костры, разбивали палатки, охотились и переговаривались между собой. Но эти звуки отличалось от всего того, что приходилось слышать раньше.

«Немецкий», — подумал Вольфганг, не до конца понимая, что означает это слово. Тем временем певец взял высокую ноту так, словно бы подавал знак своей стае. Недолго думая, оборотень поддержал его, попытавшись протяжно завыть, но с новым горлом это получилось у него не очень хорошо. Впрочем, певец никак на это не отреагировал.

Постепенно поняв, что его самым наглым образом игнорируют, и привыкнув к необычным звукам, незваный гость принялся бродить по комнате и, присев на край тахты, обнаружил на ней среди прочего несколько книг. Взяв первую из них и повертев в руках так и сяк, он открыл её на произвольном месте и принялся читать, уже не удивляясь тому, что и как именно он делает. В книге описывалась история об одном несчастном одиноком волке, по всей видимости отбившемся от своей стаи и по несчастливой случайности набредшем на людей. В общем и в целом история начиналась довольно неплохо и, пока описанный в книге волк съедал старуху с её внучкой, всё ещё было хорошо, но жуткий финал с появлением охотников, резко смазывавший всё благоприятное впечатление от вступления и развития, совершенно не понравился читателю. Хотя, с другой стороны, притча содержала в себе глубокую мораль, уча тому, что с людьми не стоит связываться даже и в том случае, если волку наивно кажется, что людоедство не будет иметь последствий.

Сочтя для себя подобную трактовку приемлемым оправданием существования данной повести, Вольфганг продолжил чтение дальше. Следующая история понравилась ему значительно больше: в ней неразумный и молодой человеческий отпрыск поднимал всю человеческую стаю на тревогу до тех пор, пока на его скулёж не перестали обращать какое-либо внимание, после чего крикуна, с целым стадом овец впридачу, сожрали волки. И несмотря на то, что у подобной развязки неизбежно должны были иметься печальные последствия для волков, рассказ, во всяком случае, заканчивался на позитивной ноте.

Далее была совершенно фантастическая история про трёх свиней, соорудивших дома для защиты от волка, который, в свою очередь, дважды сдувал эти самые защитные сооружения своим могучим дыханием (чего не мог сделать даже самый могучий вожак), но лопнул, так и не сумев совладать с третьим укреплённым форпостом. Не обнаружив в притче ни жизненной, ни творческой правды, ни смысла, ни красоты, ни пользы, ни радости, ни морали, — оборотень с раздражением отложил книгу в сторону и, переложив с тахты всё лишнее, разлёгся спать. В голову лезли всякие ненужные мысли, наподобие того, зачем он рождён на свет, откуда пришёл и куда уйдёт, в чём смысл его существования и прочее, мешавшее крепко уснуть…

…Прошли годы, и Вольфганг сделался известным политиком (или, как он называл себя, вожаком), возглавлявшим известную политическую партию (или, как он называл её, стаю), прославившуюся, среди прочего, как сообщество ярых защитников дикой природы. Оборотень быстро нашёл себя в мире бизнеса и политики, практически не растратив своих приобретённых за годы лесной жизни навыков, по сути преобразив их по форме подачи.

Ведь, в принципе, здесь было всё то же самое. Точно так же приходилось рычать. Точно так же приходилось показывать свои клыки и, если этого оказывалось недостаточно, — пускать их в ход, не опускаясь до уровня жалких слабаков с их пустыми угрозами без реальных последствий. Точно так же приходилось повышать голос и отстаивать своё право на лидерство, ставя всяких скулящих выскочек на место. Здесь тоже были своего рода блохи, неизбежные, порою немало досаждавшие своими регулярными укусами, но привычные и неспособные помешать всерьёз. Иными средствами, но так же, по сути, приходилось метить свою территорию, чтобы другие бизнесмены и политики не смели позариться на то, что было уже занято им. Здесь точно так же устраивали сходы, где начинали выть, рычать и скулить, поднимая и обсуждая актуальные вопросы.

Но вместе с тем Вольфганг не был совершенным эгоцентриком и заботился не только о собственной шкуре, но и об интересах собственной стаи (из которой, впрочем, нередко изгонял тех, кто демонстрировал свою слабость, паршивость и ненадёжность), а также — электората, справедливо полагавшего, что за его словами неизбежно следуют дела. Вынужденная агрессия была для него не блажью, но необходимым инструментом в поддержании порядка и дисциплины в общении со своими и отстаиванием интересов в общении с чужими. Но, как таковая, не являлась самоцелью. Оборотень умел не только карать и наказывать, но также замечать и поощрять, заблаговременно и дальновидно поддерживая тех, кто был нужен, важен и полезен в его деле.

Сначала выдав себя за пропавшего нелюдимого человека (на самом деле являвшегося тем самым оборотнем, который некогда имел глупость его укусить, за что, впоследствии, горько поплатился), и обзаведясь полезными связями в определённых кругах, он сделал для себя документы, успешно интегрировавшись в человеческое общество, после чего за рекордные сроки сплотил вокруг себя единомышленников, подмяв под себя весь легальный и нелегальный бизнес провинциального городка, вскоре сделавшись его бессменным мэром. Затем он превратил свой родной лес в природный заповедник, первым делом запретив проводить там какую-либо охоту и, вместе с тем, параллельно запустил программу, направленную на спасение сократившейся популяции волков. В городе и его окрестностях поползли достоверные слухи о том, что нарушавшие постановление браконьеры, сумевшие избежать судебного преследования, вскоре просто начинали бесследно исчезать.

Но и эти заметные успехи казались ему недостаточными, поэтому, потратив время и средства на подготовку почвы, он пробился в большую политику, имея в своём запасе далеко идущие планы, при этом не забывая организовывать, поддерживать и спонсировать любые реальные начинания, направленные на поддержку «братьев наших меньших», в особенности — волков. И вместе с тем он внимательно следил за тем, чтобы выделенные средства употреблялись исключительно на те цели и нужды, на которые были им выделены.

Общества охотников, лавки таксидермистов и музеи с выставками чучел животных впадали у него в немилость: на официальном уровне их профессиональная деятельность всячески осложнялась посредством рычагов бюрократического аппарата, акций протеста и принятия различных поправок к законодательным актам, в то время как неофициально их конторы громили, дома поджигали, а представителей доходчиво убеждали отказываться от своих затей, либо заставляли бесследно исчезать.

Консолидируя сообщества активных правозащитников по всему миру, Вольфганг закладывал почву для создания «Международной конвенции о правах животных», которая должна была предоставить им неотъемлемые права, схожие с аналогичными положениями «Международной конвенции о правах человека».

Не чужд он был и вопросов культуры, науки и искусства. К примеру, посреди стола в его рабочем кабинете располагалась бронзовая статуэтка в виде волчицы, вскормившей Ромула и Рема, а любимым изречением являлось крылатое «Homin homini lupus est». В его картинной галерее имелось немало картин на лесную и, в частности, волчью тематику, а полки книжных шкафов ломились от научно-исследовательских томов о дикой природе и художественных произведений, описывавших волков не в качестве кровожадных и злых негодяев, но благородных и мужественных созданий, живущих в соответствии с присущим им кодексом чести. Особое уважение у Вольфганга вызывал Редьярд Киплинг и, в частности, созданный им образ благородного и мудрого волчьего вожака Акеллы.

Приобретя несколько частных телевизионных каналов о дикой природе и парочку солидных издательств, он принялся поощрять создание фильмов и передач, в которых волки неизменно преподносились в положительном амплуа.

Подобное помешательство, разумеется, не могло оставаться без внимания прессы и общественности и, в частности, недоброжелателей, но было вполне объяснимо. Об этом, как и о многом прочем другом, Вольфганг заблаговременно озаботился, получив научную степень доктора в области естествознания, произведя настоящий фурор в мире науки посредством написания ряда шедевральных монографий, освещавших жизнь дикого мира и, в частности, волков в тонкостях и нюансах, недоступных любому другому учёному.

И демонстрируя целому миру, что жить среди волков — совсем не означает «выть по-волчьи» и что даже самый опасный хищник может быть не заклятым врагом, но самым надёжным другом, если уметь с ним договориться, он содержал в своём личном домашнем заповеднике целую стаю, состоящую из постаревшей волчицы, а также её возмужавших детёнышей и внуков. Потому что, сколько бы напрасной хулы не возводили в народных поверьях о волчьей подлости и коварстве, волчья пара — это навсегда…

Портрет старого графа

Мне всегда кажется, что поэзия есть нечто более страшное, чем живопись, хотя последняя, занятие и более грязное, и более скучное, но поскольку художник ничего не говорит и молчит, я всё-таки предпочитаю живопись.

Винсент Ван Гог

Молодая супруга старого графа никогда не скрывала от мужа и окружающих того очевидного факта, что шла под венец исключительно из корыстных побуждений. Супруг понимал это и даже не требовал от молодой прелестницы любви — только верности. Но её поведение переходило всякие нормы приличия даже по меркам высшего света, никогда не отличавшегося особой ревностью в вопросах морали.

Негласное и основное правило светских норм приличия гласило: «Ты волен делать всё, что хочешь, и так, как хочешь, пока сокрыт от посторонних взглядов за надёжными стенами родного замка; но снаружи, из-за высокой ограды, должны видеть лишь цветущие сады и роскошные фонтаны, хоть бы и таящие за собой Содом и Гоморру».

В конце концов, пребывая в восхищении от подвигов короля Артура и рыцарей Круглого Стола, в особенности — их поисков Святого Грааля, леди и джентльмены старались «забывать» о том, что рыцари, и даже сам король, регулярно предавали друг друга, то и дело плетя коварные интриги за спинами братьев по оружию, соперничая из-за славы и жажды превосходства, как и о том, что Артур Пендрагон зачал своего сына-отцеубийцу Мордреда от собственной старшей сестры Морганы, да и «верная» королева Гвиневра нескучно коротала время с «верным» рыцарем Ланселотом. Ведь всё это меркло на фоне блеска их лат, боевой мощи Экскалибура и красоты дев Авалона.

Но графиня не считала необходимым удерживать себя в подобии рамок приличия, путая честность с нахальством и отсутствием такта. Прилюдно оказывала знаки внимания молодым любовникам, имя которым было Легион, потому что было их много. Ходила по особняку, планируя вслух, при живом супруге, перестановки и перемены, которые должны быть произведены в скором времени, когда дражайший супруг отойдёт в мир иной. И сам факт того, что он не спешил на тот свет, воспринимала не иначе как личное оскорбление, открыто и возмущённо вопрошая, как долго ей ещё предстоит это терпеть.

А увядающий граф, до этого годами запиравшийся в своей башне, где в окружении книг и реторт выводил на доске смесь научных формул с алхимическими символами, непонятными непосвящённым, внезапно проявил интерес к живописи, начав писать свой собственный портрет на память истории. Ведь, коль скоро у него не оставалось потомков, он мог оставить после себя, по крайней мере, произведение искусства.

Работа отнимала немало времени, благодаря чему супруги виделись разве что за завтраком, обедом и ужином, не считая тех случаев, когда граф велел слугам подавать еду прямо в его покои. И такое положение дел вполне устраивало молодую графиню, предпочитавшую обществу мужа-зануды внимание кучера, повара или садовника.

И вот наступил тот день, которого так ожидала молодая чаровница, а вместе с ней и вся кровожадная свора родственников, слетевшихся как стервятники со всех уголков мира на делёж наследства старика, которого и в грош не ставили при жизни.

Одни произносили тосты и злорадно смеялись, вспоминая о покойном всевозможные гадости, не забывая при этом приплетать к тем крупицам, что были, навозные кучи того, чего не было и в помине. Другие обсуждали лишь деньги и владения, ради которых они, собственно, и проделали весь этот путь. Лишь старый пёс почившего графа лежал в этот день у дверей фамильного склепа и жалобно скулил, поднимая налитый болью взгляд в небеса. А старый граф смотрел на всё с высоты своего портрета взглядом, полным печали, и о чём-то грустил.

На следующий день в особняке открылось настоящее блудилище. Графиня, не ставшая надевать траур даже в день похорон супруга, пригласила всех старых и новых любовников отпраздновать с ней её радость разнузданной оргией и вакханалией, а гости не оставались в стороне, специально заказав на торжество ночных бабочек из самых элитных борделей. Реки вина безудержными потоками заливали некогда белоснежные скатерти, а потные тела соединялись снова и снова за ширмами, на стульях, столах, скамьях и диванах. Обезумевшие от кутежа и разврата, тела испражнялись, не покидая облюбованных ими мест. В воздухе стояла гремучая смесь из ароматов парфюма и нечистот, сопровождаемая стонами и похотливым смехом. А старый граф смотрел на всё с высоты своего портрета взглядом, полным презрения, и о чём-то сожалел.

Дни проходили за днями, и к тому времени, как в богатых погребах особняка исчезли все редкие вина, а всё содержимое замка было перевёрнуто вверх дном, порублено саблями, обгажено или сожжено в камине (где догорали монументальные трактаты графа и портреты его славных предков), кто-то из гостей с насмешкой припомнил, что пришла пора поминок. Послав пару слуг за покупками, необходимыми, как топливо, для продолжения пьяного разврата, собравшиеся принялись развлекаться, показывая портрету старого графа непристойные жесты, языки и голые задницы. А старый граф смотрел на всё с высоты своего портрета взглядом, полным гнева и ненависти, и что-то замышлял.

Когда отлучавшиеся слуги вернулись — их, первым делом, просто вывернуло. Казалось, что кровь была повсюду, начиная от пола и стен и заканчивая каплями и струями, стекающими с люстры и потолка. Большинство нечестивцев обратилось в какое-то месиво, размазанное по всему особняку небольшими кучками, а те тела, что остались сравнительно целыми, утратили сходство с человеческими.

Выпавшие из рук пришедших, бутылки разбились вдребезги об испачканный свежей кровью пол, и воздух наполнили новые крики. А старый граф смотрел на всё с высоты своего портрета взглядом, полным удовлетворения и злорадства, и над чем-то смеялся.

Кладка стальной птицы

Всё, что можно вообразить — реально.

Пабло Пикассо

Никто из молодых не застал этого воочию, но старики поговаривали, что яйцо появилось во время Великой Войны, которую белые наездники вели в небесах, оседлав стальных птиц. Его отложила одна из стальных птиц, пролетавших над землями, где проживало племя, и толкователи посчитали это за добрый знак. Огромное и тяжёлое, яйцо лежало, наполовину увязнув в земле, и старейшины велели соорудить над ним навес, защищающий от угроз переменчивой природы, будь то привычный зной или проливные дожди, которые шли непрерывно, когда наступал их сезон. Затем — племенной дом был выстроен вокруг яйца, подобно гнезду, в котором у племени должен был вылупиться свой птенец стальной птицы, оседлав которого они без проблем смогли бы навести ужас на все соседние племена, покорив их одно за другим.

Покрывая яйцо разноцветными красками, воины и шаманы устраивали вокруг него ритуальные пляски, размахивая своими копьями и погремушками, а женщины подносили и почтительно оставляли вблизи яйца свои дары и начинали воспевать грядущее рождение птенца. Разумеется, яйцо смущало необычностью своей формы, но ведь на то оно и было не обычным яйцом, а яйцом особой, стальной птицы, подобной которой не видели до тех пор, пока белые люди впервые не прилетели на ней, напугав даже самых смелых.

Конечно, находились и маловерные, имевшие дерзость сомневаться в мудрости вождя и шаманов, принявших решение связать жизнь племени с даром небес; но неверие каралось, и кровь отступников вскоре дополняла узор, становясь частью затейливого украшения стального яйца. Большинство, конечно же, понимало, что мнение вождя, сожравшего мозги всех мудрецов покорённых племён, намного превосходит суждения обычного человека и, стало быть, не может быть ошибочным.

Время шло — яйцо меняло цвет, и в какой-то момент на нём появились трещины, намекнувшие уже молодому вождю о том, что момент вылупления птенца — близок. А он, пожравший мозг своего великомудрого отца, вобрав тем самым накопленную предками мудрость веков, как никто другой понимал природу вещей. В этот день в племени был объявлен великий праздник. Горели костры, мужчины и женщины танцевали всем родом, и струи пота стекали с их полуобнажённых тел. И тогда мудрый вождь, подняв свою тяжёлую палицу, решил оказать стальному птенцу свою помощь, обрушив всю мощь удара на давшую трещину скорлупу. Над саванной взметнулось яркое пламя, добравшееся до самых небес, и гром, которого не слышали здешние места, сотряс всё вокруг. Но вскоре всё стихло, и лишь клубы чёрного дыма напоминали о некогда проживавшем племени…

Укрощение рояля

Другие миры существуют, но только в том, который нас окружает.

Поль Элюар

Сколько лет он себя помнил, удача всегда благоволила ему. Брошенная им монета могла неизменно упасть на спор хоть на ребро, а на игральных костях всегда выпадали одни лишь шестёрки. Порядочные игроки всегда проигрывали ему в карты, а шулеры и мошенники оказывались незамедлительно выведенными на чистую воду. Он мог найти драгоценности, всего лишь прогуливаясь по улицам вечернего города. А многочисленные дальние родственники и знакомые родственников, которых он либо никогда не знал, либо с детства забыл, снова и снова оставляли ему приличное наследство.

Но это не приносило ему счастья и радости, скорее даже наоборот. Его давно уже перестали пускать в игровые дома. Среди порядочных игроков он давно приобрёл репутацию отъявленного шулера и негодяя, которого, правда, никто не сумел поймать за руку. Настоящие шулеры имели на него зуб, неоднократно пытаясь сводить счёты, и лишь благодаря тому же пресловутому везению их планам не суждено было сбываться. Все найденные им драгоценности оказывались крадеными. А родственники безвременно ушедших людей, без каких-либо видимых причин отписывавших ему всё движимое и недвижимое имущество при наличии более достойных кандидатур, подозревали в нём если не афериста, то колдуна.

Он без проблем обзаводился новыми связями и занимал выгодные места, но вскоре терял их с той же простотой, как и обретал, поскольку, узнав о его репутации, — новые знакомцы более не желали водиться с подобным авантюристом и ни в одном приличном месте не желали держать на службе нечистого на руку человека.

На самом же деле большинство из тех, кто с непреложной убеждённостью называл его подлецом и мерзавцем, гораздо больше подходило под данные ими определения. Этот дар (или, быть может, проклятье) был унаследован им от отца, а тем — от его отца, и очень может быть, что цепочка тянулась и дальше.

Как бы то ни было, мнимая удача приносила Везунчику (как его язвительно называли) только беды и страдания. И никакими силами он не мог противиться этому злому року. Хотя, быть может, это было лишь испытание, посланное ему свыше.

Он мог вспомнить разве что один случай из детства, когда с ним случилось явное невезение в милом для него деле: это тоже была, своего рода, игра, но только не азартная, а музыкальная. В тот раз его больно ударила по пальцам упавшая крышка рояля, отбив зарождавшееся было желание стать выдающимся пианистом. Со временем изначальная гибкость пальцев и способности восстановились, но вот желание как-либо реализовывать себя в этом плане перегорело как-то само собой.

Позднее он потащился на фронт, где его не брали ни вражеский штык, ни пуля; получил немало наград и медалей, но не смог сделать карьеру военного по причине очередного скандала, связанного с азартными играми. Конечно, ими увлекались все, но на подобные разбирательства «везло» именно ему. Принимая во внимание былые заслуги, его не стали наказывать сурово, но вынудили покинуть военную службу, которой он, впрочем, оплатил свой долг сполна.

Сначала он пытался повеситься — верёвка оборвалась, и он лишь больно ушибся об пол. Затем он пытался застрелиться: сперва пистолет дал осечку, а при повторной попытке лишь выстрелил из казённой части, поранив руку. Потом он бросился с моста, но добрые самаритяне своевременно выловили его из холодного городского канала и привели в чувство. Далее: он пытался заколоть себя кинжалом, но руку сковал паралич, заставивший выронить несостоявшееся орудие самоубийства. Затем он решил было броситься под поезд, но тот сошёл с рельсов незадолго до своего приближения, каким-то чудом избежав с ним встречи. В довершение Везунчик забрался на крышу здания с твёрдым намерением упасть и разбиться о мостовую: казалось, теперь он предвидел всё и никакая случайность не сможет спасти ему жизнь; но на самом деле он не мог предвидеть того, что ровно за миг перед роковым приземлением — он вдруг просто проснётся в своей постели, как будтоэто был всеголишь сон. И так, снова и снова, раз за разом, что-то мешало его трагическим планам осуществиться.

Осознав, что бессилен даже покончить с собой, он отчаялся ещё больше, хоть раньше ему и казалось, что дальше, в принципе, некуда. Не зная, куда он бредёт и зачем, он просто скитался по улицам, насвистывая грустную песенку: слова позабылись, остался одинокий мотив, и это почему-то напоминало Везунчику пожелтевший скелет мертвеца, освобожденный от некогда сгнившей плоти.

Конечно, он мог бродить по мрачным подворотням, приставая к всевозможным тёмным личностям, в надежде нарваться на чей-либо нож. Или обойти бордели, задавшись целью подцепить какую-нибудь жуткую заразу. Или, на худой конец, переключиться на морфий, алкоголь или опиум, доведя себя до смертельной кондиции. Но подозревал, что и эти нелепые затеи завершатся не лучше, чем прочие глупости до этого.

Со стороны могло показаться, что проблема надуманна, ведь так или иначе можно было просто переехать на новое место, начав там жизнь с чистого листа, заведя новые знакомства, жену и работу, навсегда завязать с азартными играми или, в крайнем случае, интересоваться лишь теми, в которых роль везения несущественна по сравнению с мастерством и расчетом. Естественно, всё это приходило на ум великое множество раз, но каждый раз при попытке осуществить задуманное сталкивалось с теми же трудностями, что и при попытках свести счёты с жизнью.

Какая-то сила не только пресекала его попытки поступать так, как не было ей угодно, но и принуждала Везунчика вести себя так, как было угодно ей. Раздав все деньги нищим и церквям, он всё равно оставался в глазах общественности негодяем; просто, вдобавок ко всем эпитетам, ещё ханжеским и лицемерным. Новые деньги могли найтись буквально на улице за углом от кабака или иного притона, где собиралась за игрой честная компания. И снова неведомая сила влекла его внутрь, сметая потуги воли, как мощный поток — жалкую соломинку. А завершалось это тем же, с чего начинался каждый прошлый переезд, — подгаженной репутацией на новом месте и усугубившейся депрессией.

Полный горьких дум, Везунчик набрёл на двор, которого, как он мог ручаться, не видел прежде в этих местах, хотя и знал их как свои пять пальцев. Разумеется, в городе имелись такие закоулки, куда вход посторонним был заказан, но это место было не из их числа. Как бы то ни было, бродяга не стал задаваться вопросами, а пошел вперёд, куда несли его ноги.

Посредине двора находился огромный фонтан. Безжизненный и серый, он был сух и местами потрескан; а подле него стоял бородатый человек (чем-то напоминавший Везунчику короля червей из краплёной колоды одного шулера) с шарманкой (чем-то напоминавшей игральную кость), смотревший на ворона, с важным видом рассевшегося в навершии мёртвого фонтана. За выходившими во двор окнами теплился робкий свет, а подсвеченный печальной луной снег кружился и падал, устилая землю вокруг. Завидев приближение человека, шарманщик закрутил ручку своего инструмента, оживляя вечернюю тишину звучанием незатейливой музыки. Едва заслышав мелодию, ворон спикировал с фонтана, приземлившись на плечо игравшего человека.

— Припозднился ты, милчеловек. В такое время нормальные люди все по домам сидят, а не по подворотням шатаются. Повезло ещё, что никто не прирезал, — неожиданно заявил владелец птицы, продолжая неторопливо вращать ручку.

— Это как посмотреть, — грустно улыбнувшись, не без иронии заметил пришедший.

Пройдя поближе, Везунчик остановился напротив шарманщика, прислушиваясь к мотиву, покосился на птицу. Ворон деловито каркнул. Забросив монетку в прорезь для сборов на шарманке, бродяга бросил взгляд на фонтан. Обычно люди бросали в рабочие фонтаны монеты на удачу, что в его случае было бы злой насмешкой. Быть может, что с вымершим фонтаном всё должно было работать с точностью до наоборот? Во всяком случае, Везунчику не приходилось когда-либо слышать о подобном поверье. Но даже если и так, то вряд ли у кого-нибудь ещё на белом свете имелись причины и желание проверить справедливость подобных суждений.

А впрочем, Везунчику нечего было терять. По крайней мере, потом будет о чём вспомнить, подводя итоги прожитого дня. Небрежно забросив монетку в сухой фонтан, он вздохнул, выпустив струю белого пара. Пустые суеверия. Да и вообще везение и неудача — понятия относительные.

— Есть своя прелесть в таких местах, — бархатисто пробасил шарманщик. — Фонтаны, в которых больше не бьёт ключом вода; станции, на которые больше не приходят поезда; глинистые русла пересохших рек, в которых остались старые лодки и обнажились некогда затонувшие вещи; руины старинных домов, поросшие мхом и плющом, где, например, остались рояли, в которых птицы свили себе гнёзда; ну и прочее в том же духе.

— Пожалуй. Наверное, — примерно представляя себе причудливую эстетику упадка и запустения (о которой, на взгляд Везунчика, говорил шарманщик), согласился несостоявшийся самоубийца. — Я в этом городе уже довольно давно. Но раньше тебя не встречал. Как не помню и этого фонтана.

— Немудрено, — с пониманием согласился незнакомец. — Это место находят лишь те, кто не ищет его специально. Не знаю, что у тебя приключилось, но, видимо, тебе было всё равно, куда идти. Ни цели, ни мотива.

— Выходит что так, — уже ничему не удивляясь, снова согласился Везунчик.

— Конечно, всё это очень странно. Но раз уж ты здесь, то, полагаю, у тебя и самого есть своя история, такая же необычная, как и всё вокруг. У меня глаз намётан — повидал я на своём веку немало таких, — остановив свою шарманку, бородач погладил ворона. — Ну, ну, давай же, скажи «Никогда»! Порадуй нашего гостя! Не хочешь? Ну, ладно…

Везунчик присмотрелся к шарманщику новым взглядом. Почему-то этот человек вызывал у него ассоциации с главным героем какого-нибудь литературного произведения, по какой-то нелепой случайности оказавшимся не в своей истории.

— И что, я смогу найти здесь какие-нибудь ответы на свои вопросы? — взяв немного снега с края фонтана, Везунчик растёр им ладони, ощутив в меру приятное обжигание холодом.

— Ничего не могу гарантировать. Это уже целиком и полностью зависит от тебя. Сюда не приходят за ответами. Сюда приходят просто так, когда идти больше некуда и незачем. И каждый уходит, получив что-то своё. Или не получив. Вынеся для себя какие-то мысли. Либо не вынеся, но хорошо убив время, приобретя для себя какой-нибудь эстетический опыт. Ты просто находишь в вещах и понимании вещей отражение себя самого, и это может помочь в твоей беде, какой бы она ни была. Ну, или не может. Одно из двух. Ну, или не из двух, — с равнодушием заверил хозяин ворона. — Иногда урок, который мы извлекаем для себя, в корне отличается от того, который нам пытаются преподать. Быть может, ты решишь для себя что-нибудь важное. Или не решишь. Быть может, у тебя проснётся вдохновение и появится новый стимул к жизни. Или не проснётся. И не появится. Порой даже бывает так, что информация, которая сама по себе кажется бессмысленной или бесполезной, подаёт нам интересные идеи. Случайное знание никто не отменял.

— Это всё, конечно же, хорошо, — так же спокойно ответил Везунчик, который, имея опыт своей нестандартной жизни со злосчастным везением и богатым опытом серийного самоубийцы, не удивлялся существованию необычных мест, предметов и людей. — Мне, откровенно говоря, стало интересно. Всё равно каких-то особых планов на вечер у меня не было. Как, впрочем, и на ближайшее будущее. Но кто ты такой?

— Шарманщик, — словно о чём-то очевидном, ответил бородач. — А зовут меня Джо Кер.

— И что же ты нашёл здесь лично для себя, Джо Кер? — продолжил бродяга, надеясь вытянуть из собеседника побольше. — Тебя кто-то назначил стоять в этом месте и говорить с заблудшими путниками?

— Нет, никто меня ни к чему не принуждал и не обязывал. Когда-то я так же случайно забрёл сюда, как и ты, мне здесь понравилось, и я решил остаться. Но не думай, что сможешь убежать сюда от своих проблем, дождаться их решения от меня или от кого-то ещё. Нет, ты можешь лишь попытаться сам разобраться в себе. Если, конечно же, хочешь. Ты можешь хоть вообще развернуться и уйти, но учти, что в это место крайне редко кто-нибудь забредает дважды: первый раз сюда попадают, не имея таковой цели и намерения, но по желанию сюда вернуться нельзя. У меня были свои вопросы и, как мне кажется, я нашёл на них ответы. Теперь я занимаюсь тем, что мне интересно, и нахожусь там, где мне хочется. Просто мне и тут хорошо, — бородач подбросил ворона, и тот устремился ввысь, на ходу выкрикивая: «Никогда! Никогда! Никогда!».

— А кем и зачем создано это место? Почему именно сюда заносит бродяг? — выпытывал Везунчик.

— «Кем»… «Зачем»… «Почему»… Какой ты зануда, ей Богу. Ну, хорошо, не зануда, любознательный. Нет, конечно, правильные вопросы не только можно, но даже и нужно задавать. Другое дело, что отвечать на одни и те же вопросы по десятому кругу порой утомляет. Ну что, пошли, если, конечно, хочешь, — развернувшись, бородатый шарманщик направился к невзрачной двери одного из домов, приглашая проследовать за ним.

Со скрипом распахнувшись, она пролила в ночной зимний скверик поток ярких лучей знойного летнего солнца. За ней, в окружении цветущей лесной аллеи, на уходящих куда-то вдаль трамвайных рельсах, возле исполинского древошкафа, с распустившимися большими и малыми дорожными указателями на ветвях, располагалась уютная беседка на колёсах, внутри которой имелась пара голодных кресел, приглашавших присесть в свои распахнутые клыкастые пасти, плетёный пятиногий стол, на котором, в большой миске, располагался небольшой пруд с кувшинками, подле которого стояли фарфоровые чашки с каблуками и телескоп, показавшийся Везунчику немного странным и неуместным.

— Мило тут у тебя. У иных так вообще за порог переступать бывает противно. А тут вполне ничего так, — с уважением оценил шарманщик. — Ну что, куда дальше?

— А разве это не я должен тебя об этом спросить? — переступив порог, Везунчик подставил лицо солнцу и, закрыв на миг глаза, набрал в лёгкие побольше свежего воздуха. Подул лёгкий ветерок. Лепота.

— Ну, вообще-то, это твой внутренний мир. Тебе и дорогу показывать. Будет время и желание — потом и по моему, как-нибудь, прогуляемся, — пробасил бородач, пройдя следом.

— Интересно, а кто всё это подготовил и расставил специально к нашему приходу? — с уверенностью забираясь в беседку и приземляясь в одну из пастей, осведомился Везунчик. Взяв в руки телескоп, он посмотрел на небо. Вот солнце в обрамлении абажура. Если будет мешать смотреть на звёзды, то, возможно, стоит потушить. Но пока, вроде бы, видно. Хотя сложно отыскать конкретную звезду при таком скоплении. Ненадолго отдалив от себя телескоп, Везунчик протёр линзы и взглянул снова. Да, теперь среди всех звёзд на небе осталась исключительно нужная. Настроив кратность линз, он внезапно увидел перед собою себя же с телескопом в руках, смотрящего на себя с другой стороны.

— Я бы, на твоём месте, не стал задаваться вопросом об онтологическом статусе предмета до момента встречи с ним. Рационализируя иррациональное, ты… — владелец ворона пощёлкал пальцами, стараясь подобрать нужное слово. — Ну, в общем, всё это существует лишь в контексте отображения внутренней сути воспринимающего, который может поделиться своим видением с окружающими, поскольку эта частность есть не более чем элемент, подчиняющийся общим правилам и законам мира общего.

— Ладно, — не особенно поняв его слова, но и не особенно желая понимать, Везунчик отложил прибор в сторону, взял чашку за каблук и, попробовав свежий кофе, жестом пригласил бородача составить ему компанию. — Пожалуйста, угощайся.

— Спасибо, не откажусь, — плюхнувшись следом, согласился шарманщик. — Ну что, ещё так посидим или, может быть, потихонечку поедем?

— Ну, можно и поехать, если знаешь как, — без лишних споров согласился Везунчик.

— Точно так же, как заставляешь двигаться образы в своём воображении, — пояснил собеседник.

Дул приятный лёгкий ветерок. В стороне от входной двери внезапно сработал механизм мышеловки, поймав заводную мышку. На ветке запела флейтоклювая птица, гнездо которой было забито игральными картами, изображавшими вместо привычных картин игральные кости.

— В таком случае — трогаем, — скомандовал Везунчик, и беседка начала движение. За лесом местами виднелись отслоившиеся небесно-голубые обои с дальним пейзажем и горизонтом. За отошедшими обоями зиял космический мрак. А под железной дорогой скрипели половицы. Неторопливо набирая обороты, беседка подъезжала к повороту и на миг остановилась, пропустив мимо перебежавшую дорогу скамейку. Завернув и оставив прихожую далеко позади, беседка миновала живописный водопад с ванной, водяной мельницей и уборной; кровать с ночным горшком, стоявшую на соседних рельсах; просторную кухню с кипящими кастрюлями и перегонными кубами, где в бутылках с вином обитали какие-то гомункулы, а среди засушенных рыб встречалось нечто русалкообразное; и, проехав по лестнице вверх, преодолела несколько лестничных пролётов, после чего оказалась на балконе, продолжив путь по бельевым верёвкам, протянутым над бескрайней дворовой бездной. Слева и справа, сверху и снизу — повсюду вокруг тянулись паутины верёвок, соединявших одни балконы с другими. На верёвках встречалось всё, от рыцарских кольчуг и шутовских колпаков до тог патрициев и рыболовных сетей. Балконы тоже впечатляли своим разнообразием — средневековые и современные, роскошные и нищие, королевские и мещанские, ухоженные и обратившиеся в обвитые плющом руины. На них было выставлено всё, что только можно, начиная от скульптур и вешалок и заканчивая пасущимся скотом и клавесинами. Миновав паутину бельевых верёвок, в которых ползали, развешивая и собирая всё, что придётся, бельевые пауки, беседка оказалась посреди просторного зала, служившего крайней опушкой бескрайнего леса, раскинувшегося на множество обозримых и необозримых дверей и коридоров.

— Пока остановимся здесь, — не столько предложил, сколько скомандовал Везунчик.

— Как скажешь, — согласился шарманщик, с интересом осматриваясь. Среди зарослей время от времени пробегали какие-то люди в домотканых фраках, напоминавших шкуры первобытных людей. Они были вооружены палицеобразными трубами, копьевидными флейтами, лукообразными арфами и скрипками с оперёнными смычками.

— А это ещё кто? — насторожившись, осведомился Везунчик.

— Дикие музыканты, — с интересом наблюдая за происходящим, поведал спутник. — Они вышли на охоту и ведут травлю. Все ждут команды вождя… А вот и он!

Из глубины лесной чащи с тяжёлым грохотом, сопровождаемым чудовищной какофонией, выскочил бешеный рояль, расстроенный и поросший мхом, а следом за ним, загоняя его, в сопровождении рослых контрабасистов выбежал грозный вожак, в одной руке которого была дирижёрская палочка, обвешанная шаманскими погремушками, а в другой — написанная на коже партитура с примитивными росписями в духе наскальных рисунков. По знаку дирижёрской палочки — шаманы забили в бубны. Круг сужался, охотники прикрывали двери, отрезая пути к отступлению, и затравленный рояль грозно продемонстрировал свою черно-белозубую пасть, хлопая крышкой и шевеля клавишами. Издав мажорный аккорд, он бросился навстречу преследователям, но вождь успел сделать взмах — и воины налетели на могучую жертву со всех сторон не щадя своего живота. Сражаясь с отчаянием обречённого, неистовый зверь рвал, метал, вертелся, бодал и кусался, огрызаясь экспрессионистскими мотивами, а дикие музыканты падали один за другим, придавленные роялем, но из последнего силились взять его живьём.

— Для того чтобы усмирить и приручить бешеный рояль — одной грубой силы может быть недостаточно, — с азартом и оживлением поделился шарманщик. — Чтобы добиться его признания и уважения — нужно хорошенечко сыграть на нём.

Везунчик не мог больше смотреть на такое побоище и ринулся в атаку. Он не боялся поединков, потому что, по понятным причинам, участвуя и в военных действиях и в поединках, и в кабацких драках, неизменно выходил невредимым, поскольку ни пуля, ни нож, ни разбитая бутылка, как правило, не брали его; а когда совсем уж изредка его задевали, это была просто царапина, которая вскоре проходила.

Продравшись через усеянное телами и поломанным оружием поле, он набросился на зверя, успев бросить воинам лишь: «Держите челюсть!». Последний раз он играл на рояле уже довольно давно, ещё будучи ребёнком, но пальцы должны были что-то помнить. Оставалось надеяться, что враг не прикусит их крышкой. Прямо как прошлый раз…

Охотники с трудом сдерживали чудовище, которое тряслось и переминалось изо всех сил, пытаясь стряхнуть их с себя и, по возможности, захлопнуть пасть, но люди тоже были не робкого десятка.

И начался бой. Пальцы бегали по непослушным клавишам как заведённые и брали аккорд за аккордом, стараясь побывать везде, от края до края. В другое время и при других обстоятельствах увертюра «Битва с роялем» могла бы показаться ему со стороны весьма занимательной, но сейчас ему было совершенно не до смеха. Громогласным аккордом поставив шарманку на клавиши, Джо Кер встал плечом к плечу с Везунчиком, мешая твари захлопнуть пасть, и вскоре уже началась игра в четыре руки…

…Торжествуя победу, воины чествовали героев, при этом всё-таки не сводя настороженных взглядов с усмирённого рояля, который теперь мирно пасся, пощипывая нотные листки. Несчастливому везению наступил конец, а племя одичалых музыкантов было несказанно радо своему неожиданному пополнению.

— Он спрашивает, как нам только это удалось, — хохотнул бородач, переводя речь вождя, недавно объявившего во всеуслышание, что нарекает Везунчика своим сыном и наследником, а ныне по-отцовски обнимавшего укротителя.

— Не знаю, — устало произнёс тот с улыбкой и, взяв на прирученном рояле минорный аккорд, задорно рассмеялся. — Наверное, просто повезло…

Водяной

Ум любит неизвестность, он любит образы, смысл которых неизвестен, так как смысл самого ума — неизвестность.

Рене Магритт

Его реакция, эмоции и чувства вполне соответствовали тем, которые испытал бы на его месте любой обычный рыбак, обнаруживший в своих сетях русалку.

Всплески, стук от падения и вскоре последовавшие за ними удары в дверь говорили о том, что тварь вывалилась из бочки, доползла до прохода и теперь желает выбраться на палубу. Подпирая содрогавшуюся дверь спиной, мужчина поднёс трясущуюся сигарету к губам и, затянувшись, припомнил, как совсем недавно обнаружил необычное существо посреди улова и, скорее из страха, чем от злобы, огрел его колотушкой.

Поначалу рыбак заприметил могучий хвост, выделявшийся на фоне сравнительно мелких рыбёшек. Этот хвост не имел чешуи и походил скорее на дельфиний, чем на рыбий. Да и то с натяжкой. Что несколько удивляло, но ещё не настораживало. Зато следом уже вылезло и тело, заставив бывалого мужика едва не обгадить портки со страха: восковидная кожа; непропорционально мелкая, словно сушёное яблоко, голова с конской гривой, тянущейся вдоль всего хребта; зубы, словно у пираньи; два жутких глаза, по виду и форме вроде небольших медуз; четыре конечности, отдалённо похожие на что-то среднее между лапками земноводных, плавниками и щупальцами — урод да и только. Или, быть может, уродка, поскольку грудь, представленная двумя совершенно неэстетичными молочными железами (если это, конечно же, были именно они) недвусмысленно намекала на женский пол существа.

Когда первый шок миновал, невольный ловец чудовища всерьёз задумался о том, что делать дальше, а сотрясавшие дверь удары не прибавляли ясности.

С одной стороны, зверюга оказалась довольно крепкой и живучей, поскольку сам рыбак не сумел бы так быстро оправиться после оглушения дубинкой. Можно было вырубить создание снова и, не забивая голову сложными вопросами, выбросить за борт, забыв как страшный сон. Такой исход действительно казался бы решением всех проблем.

Но, с другой стороны, мужчина уже предвидел, как горько он будет впоследствии сожалеть об упущенной возможности не только похвастаться перед местными, но вдобавок и прославиться на весь мир. Да, он уже представлял первые полосы мировых газет, пестрившие его фотографиями на фоне собственноручно пойманной и в неравной схватке удержанной им образины, которую учёное сообщество, скорее всего, обзовёт его фамилией, в честь открывателя. Хотя последнее, вероятно, было излишним.

Вместе с тем, помимо славы, имелись и другие аспекты. Так или иначе, существо, кем бы или чем бы оно ни было, мирно обитало в этих водах до тех пор, пока не запуталось в его сетях. Каким-то образом оно появилось на свет и дожило до своего возраста, вымахав до таких приличных размеров. Может быть, оно даже всё понимает. Наверное, у него была мама (или что там у них, у чудовищ, бывает). Какие-нибудь родственники, друзья или знакомые. А теперь его положат в большой аквариум, понатыкав вокруг всяких датчиков и телекамер, окружат толпы учёных, журналистов и зевак, начнут изучать поведенческие особенности и ставить опыты, а затем, когда выжмут всё, что можно будет узнать предварительно, — препарируют, как лягушку на уроке анатомии.

Мысленно представив себя на месте существа, рыбак невольно поёжился: быть может, оно и чудовище, но он-то всё-таки человек. И если ты — недостойный человек, неважно, какие замечательные ты пишешь стихи и романы, сколько наград ты выиграл в спортивных соревнованиях и какие научные степени тебе присудили. Никакая слава не может заменить собою обычную человеческую порядочность.

С другой стороны, возвращаясь к тому же, с чего и начинались его рассуждения, рыбак не мог определиться, как всё-таки ему поступить. Отпустить на все четыре стороны, не разузнав, с чем имеешь дело, было, по меньшей мере, весьма недальновидно.

Возможно, это пришелец из космоса. Возможно, неизвестный науке вид животного. Или результат секретных научных опытов очередного доктора Моро. А может быть, так и выглядят настоящие морские девы и прочая чудь из народных поверий и средневековых бестиариев. Житель затонувшей Атлантиды. Редкий пережиток доисторического периода, наподобие некогда сенсационно обнаруженной кистепёрой рыбы. Как вариант — потомок обычного морского млекопитающего, мутировавший от загрязнения вод химическими и радиоактивными отбросами вредных производств. Или новая военная разработка врага, направленная на подрыв боеспособности военно-морского флота: специально выведенный водолаз-диверсант! Секретное оружие, сохранившееся со времён Аненербе! Возможно, что с последним примером рыбак и загнул, но вместе с тем, зная о том, что находится по другую сторону двери, он не удивлялся бы никакой потенциальной возможности.

С другой стороны, а что, собственно, он, человек без специального образования, может сделать своими силами? Конечно, можно утрамбовать чудика в какой-нибудь бочке и доставить его со всеми прочими бочками в свою рыбную лавку, а там уже выгрузить в бассейн и организовать конспирацию. Другое дело, что утаить это страшилище в явно не предназначенном для этого месте будет весьма затруднительно. К тому же неизвестно, что именно и в каких количествах оно должно ежедневно жрать и сколько нечистот за собой оставляет. Да и жена, обнаружь она такое «счастье», может не понять.

Как вариант — можно отнести какому-нибудь знакомому учёному. Конечно, ни один уважающий себя специалист не поверит голословным заявлениям, да ещё и выпишет направление к психиатру, но если показать свой улов…

С другой стороны — учёный мог просто присвоить открытие себе и прославиться на весь мир как выдающийся автор одного из самых необычных и значимых открытий в мировой истории, которое в корне перевернёт все современные научные представления и привлечёт на многие годы живой интерес по всему миру. Начнутся продажи кепок, футболок, бесконечные интервью, в которых холёный хлыщ начнёт рассказывать, как годами упорно разрабатывал теорию и прилагал усилия для поисков, пока, наконец, в результате тщательно спланированной операции не поймал водяного с поличным. Ну, затем уже всякие Нобелевские премии, Книга Рекордов Гиннеса (в категориях «за самый необычный улов» и «самый выгодный улов») и прочее по мелочи.

Ну уж, дудки! Но какие варианты, в таком случае, остаются в итоге? Держать это создание на корабле в бочке и дальше? Так не удержит. Организовать где-нибудь тайный схрон с бассейном и разными штуками, как в парке водных аттракционов, чтоб русалке не было скучно? Ага, щазз. Проще сказать, чем сделать. К тому же ещё и супруга начнёт следить и проверять, куда это то и дело бегает благоверный. А ведь она такая ревнивая. В любом случае нужно исходить из фактических возможностей при таком положении дел.

А что если ничего не выдумывать и рассказать жене всё как есть? Разумеется, решит, что муж съехал с катушек. А если не только рассказать, но и показать? В таком случае сначала будет обморок (и хорошо, если не будет инфаркта), а затем — начнутся истерики и крики, которые поднимут на уши всю округу, потому что дорогим соседям всегда всё нужно знать. Ну, а если, допустим, заткнуть ей рот и попросить вести себя потише, войти в положение и хранить тайну от непосвящённых? Угу, как же, заткнёт он ей рот. Держи карман шире. Да и как она умеет хранить тайны, тоже стало притчей во языцех. Если она даже соседкам обязательно должна рассказать о том, как у мужа как-то раз чего-то не получилось по пьяни в постели, чтоб потом во всех кабаках потешались, то стоит ли надеяться на то, что она не позвонит на какой-нибудь канал, продав сенсацию за бесценок? Нет, в таких делах полагаться на неё нельзя: если тайну знают двое, её знают все.

Так, ну ладно, вот, теоретически, допустим: он сможет найти способ держать это чудо-юдо где-нибудь при себе, не светя его перед окружающими и даже перед супругой. И дальше что? Ну, допустим, будет он его кормить по три раза в день, регулярно менять воду, вести дневник наблюдений, и что потом? Поставить серьёзный эксперимент он не сумеет хотя бы потому, что не имеет специального образования. Держать ручного питомца и тратить средства на его содержание — да как-то особо без надобности, да ещё и окружающие заподозрят что-то неладное. Оставить морского монстра в наследство своим потомкам тоже будет странным решением.

Как бы то ни было, мужчина не мог стоять у двери вечно. Бросив бычок на палубу, рыбак неторопливо раздавил его сапогом, а затем, продев под дверную ручку древко багра, отправился сворачивать своё плавание…

…Возвратившись с рыбалки намного раньше обычного, он загрузил все бочки, за исключением одной, в свой рабочий фургон, отвезя их на склад, после чего сделал короткий звонок одному неприятному типу и, нанеся ему короткий визит, вскоре вернулся за тварью.

В этот раз он уже был морально готов к встрече с морским чудовищем, поэтому смотрел на существо не столько со страхом, сколько с брезгливой опаской. Оно, в свою очередь, хоть и выглядело жутким, не вело себя агрессивно, а лишь прикрывало лапами свою небольшую голову, боясь повторных ударов.

Перевозя запуганное существо, ловец бросал напряжённые взгляды по сторонам, сжимая в руках баранку до побелевших костяшек. По радио, словно бы издеваясь над его волнением, звучала ария русалки из одноимённого бессмертного произведения Антонина Дворжака.

Кем бы или чем бы ни являлось пойманное им создание, ловец не столько опасался его, сколько всех тех, кто мог бы обнаружить существо по пути за город, в арендованный домик, и тех, кто мог увидеть его, когда он заносил существо внутрь.

Обнаружив ржавое ведро и натаскав с его помощью воду в нечищеную ванну, которой был вынужден пока ограничиться ввиду отсутствия бассейна, он водрузил туда до смерти перепуганное создание, в очередной раз жалея о том, что не выбросил его сразу в море, пока имелась такая возможность. Существо теснилось и с ужасом таращилось на человека, который курил и думал о том, зачем он вообще за всё это взялся и как теперь быть дальше. Ответов не находилось.

— И что прикажешь с тобой делать? — не ожидая ответа, устало произнёс рыбак, сильно сомневаясь в том, что чудовище его слышит, а если и слышит — то понимает его речь. Оно смирно подобрало лапы, опасливо озираясь по сторонам.

Обстановка вокруг была лишена каких бы то ни было красот, с натяжкой соответствуя минимальным требованиям для экстремального проживания. Висящая на тонкой сопле провода лампочка раскачивалась и местами нездорово мерцала. Со стен до неприличия осыпалась штукатурка, обнажив всё то, что можно и что нельзя. Покрытый влажными разводами потолок осыпался и провисал. Половицы скрипели, а некоторые прогнили настолько, что рисковали сломаться и обвалиться. Старые ржавые батареи скрывали за собой колонии насекомых.

Такой дом было проще снести, отстроив на его месте новый, чем тратить время, нервы, деньги и силы на бесперспективный ремонт. Вместе с тем и стоимость аренды подобного дома была грошовой: невзрачная хибара в основном сдавалась лишь тёмным личностям для всяких неблаговидных дел; поэтому, потратив недолгое время на поиски, в сыром подвале без труда можно было бы отыскать использованные шприцы и ложки, чьи-то выбитые зубы, использованные презервативы, бульбуляторы из пластиковых бутылок, следы крови на пропахших мочой матрацах, сломанные стулья с оставшимися на них обрывками скотча, наручники на облупившейся трубе, засохшие экскременты и мрачные граффити на стенах. Печально известный владелец никогда не задавал вопросов, сдавая свою развалюху кому угодно, в любое время дня и ночи, по самым скромным расценкам, не желая о чём-либо распространяться в ответ.

Но нужно было признать, что повидавшие многое стены ещё не скрывали за собой ничего подобного принесённому созданию. Несмотря на все страхи ловца, тот полагал, что, как минимум, не совершает ничего противозаконного. Странное? — да. Секретное? — да. Этически допустимое? — возможно. Просто огласка в некоторых делах, пусть даже и не являющихся предосудительными, была делом крайне нежелательным.

Даже ворвись сюда кто-нибудь и перепугайся до смерти — приехавшей на вызов полиции будет нечего вменить в вину рыбаку. В конце концов, на ловлю он имеет лицензию. Ловит в положенном месте. Что поймал — то его. Арендовал дом на законном основании. Чем там занимались до него — без понятия. Ставить кого-либо в известность (включая даже собственную жену) о каждой своей поимке или аренде — не обязан. А где и почему ему хочется хранить свой улов — его личное дело. Не всякое подозрительное поведение является преступным и наказуемым. В красную книгу зверюга не занесена, и он волен поступить с ней так, как душе угодно, никому и ничего не сообщая: хоть бы даже зажарить и съесть, если совесть, смелость и брезгливость позволяют. Сообщать о своей удивительной находке властям, учёным, Агентству Национальной Безопасности или мировому сообществу он, конечно же, может, но, в принципе, не обязан. В любом случае, про такой пункт законодательства ему неизвестно, хотя и можно было бы уточнить. Всё то, что он как законопослушный гражданин обязан и должен совершать, указано в налоговом кодексе, всё то, что обязан и должен не совершать, — в уголовном, а всё прочее остаётся на собственное усмотрение.

— Вот ведь не было печали, — хаотично расхаживая по скрипучим доскам, рассуждал вслух мужчина, бросая на водяного такие взгляды, как будто бы это странное создание было виновником всего. Разумеется, в глубине души рыбак понимал, что на самом деле заброшенные сети, поимка и решение притащить непонятное существо в это гиблое место целиком и полностью лежали на его совести, но убеждать себя в обратном, сваливая вину за волнение с ловца на жертву, было просто удобнее.

Так, что дальше? Утро вечера мудренее. Но прежде чем возвращаться домой, необходимо было как-то удержать зверюгу в ванной, а то ещё чего удумает, решит убежать, и ищи его потом. Или ещё чего доброго — провалится под гнилые доски пола. А чем его удерживать? Не будешь же, в самом деле, каждый раз оглушать.

Стараясь надолго не упускать создание из виду, мужчина притащил со двора цепь из собачьей будки, старую и годами не использовавшуюся. Казалось, что существо уже отошло от шока и теперь, даже находясь не в своей тарелке, скорее обеспокоено, чем сильно напугано.

В доме находилось немало предметов, способных при желании причинить вред жизни и здоровью живого существа: грязная лопата, ржавый топор, молотки и прочее, что всегда находится под рукой. Но убивать и калечить чудовище не входило в планы ловца. Благо монстру уже досталось в этот день и без того. Наверное, можно было приобрести шоковую пику для отпугивания скота; но, во-первых, в этот день все лавки уже были закрыты, а во-вторых, удар током должен был иметь достаточную мощность, чтоб напугать, но недостаточную, чтоб ранить или убить зверюгу. И опять же, кто знает, какая мощность будет в данном случае «достаточной»?

Ладно, это уже вопрос завтрашнего дня.

Вооружившись топором и возложив все надежды на обух, мужчина приблизился к ванной. Зверюга, судя по всему, обладала вполне развитым мышлением для того, чтобы оценить опасность и не предпринимать попыток атаки. Кое-как примотав её цепью к сантехнике и успокоив себя тем, что даже и эта ненадёжная временная мера всё-таки лучше, чем вообще ничего, он отключил свет, запер дверь, поспешил в машину и ударил по газам.

Вскоре машинный рёв исчез, растворившись где-то вдали, а пребывающий в волнении монстр потрогал ржавую трубу склизкой лапой, соскоблил от стены кусочек штукатурки, потряс цепью и издал булькающий горловой звук, полный тревоги и отчаяния. Посаженный на цепь, один, в темноте, лёжа в холодной узкой ванной посреди полузаброшенного, разваливающегося и странно пахнущего дома с дурной репутацией, водяной ощущал ещё большее неудобство, чем на борту рыболовецкого судна, но всё-таки меньшее, чем в тесной бочке.

Рыбак добрался до дома менее чем за час. Половину дороги его трясло, сердце бешено колотилось, а мысли были прикованы к недавним событиям и планам на будущее. «Сначала ввязаться в драку, а уж потом разбираться, кому и за что поставил фингал», — вероятно, было не самым лучшим принципом для руководства по жизни. Но, как бы то ни было, ловец ему следовал.

Так или иначе, но усталость брала своё, заставив волнение перегореть, поэтому в этот раз жена ничего не заподозрила. Дрожь прошла, волосы не вставали дыбом, поэтому ничего необычного в поведении благоверного не наблюдалось. Ну, разве что он не стал в этот раз переключать канал на матч любимой команды, не полез в холодильник за пивом, съел ужин без особого энтузиазма, весь погружённый в свои мысли, не хохмил и не подкалывал, как обычно, а отвечал на всё односложно, заторможенно и несколько потерянно. Впрочем, такое уже бывало раз или два, когда улов был на редкость плохим, или сети рвались, или возникали какие-то непонятки и разборки в их маленьком, но приносящем стабильный доход бизнесе.

Уже позднее, рухнув в их общую постель, рыбак долгое время не мог уснуть, глядя в потолок немигающим взглядом. Обычно по завершении утомительного рабочего дня он просто падал в кровать и засыпал, за исключением, конечно же, тех случаев, когда был занят исполнением своего супружеского долга. Но в этот день его разум был настолько переутомлён впечатлениями, что мысли, словно батут, выбрасывали его из лёгкой дрёмы. Будущее представлялось ему туманным. Когда же сон, одолев все раздумья в неравной битве, наконец сморил его, — он принялся просыпаться от кошмаров.

Первый раз ему приснилась какая-то жуть о том, как ему, отправившемуся в очередное плаванье, попалась в сети целая орава жутких образин, которые сначала загнали его в подсобку, заставив закрыться изнутри, а затем, выломав дверь, вытащили его оттуда, силой усадив на неопознанный плавающий объект, про которые он слышал в одной из многочисленных передач про марсиан, Атлантиду и лохнесское чудовище. Оказалось, что выловленное им чудовище имеет среди своих репутацию известного учёного — исследователя «верховодных», которые, согласно неподтверждённым легендам седой древности, когда-то разрушили сначала цивилизацию «надоблачных», а затем уже и их цивилизацию, согнав всех в море, где водяные были вынуждены скрываться от радаров и сонаров в особых жилищах ниже уровня океанского дна.

После этого ему снилось, как эти чудовища подбросили его жене пропахшую рыбой записку, в которой было сказано: «Твой муж унас! Есле ти нивирнёш нашиво сабрата — то ми иго убём!». От этой записки жена была вне себя от горя и ужаса и, разумеется, сразу же вызвала морскую полицию: незамедлительно приплыв на своём катере до самой калитки, покрытый чешуёй офицер с алыми пульсирующими жабрами пригрозил склизким пальцем, заявив, что это, должно быть, чья-то дурацкая шутка и у него нет времени на всякие глупости. После этого жена сразу же успокоилась, по всей видимости решив, что это розыгрыш.

Второй сон был не лучше первого: рыбаку снилось, что, вернувшись в ветхий дом, он обнаружил, что тварь отбросила старую плоть, как кокон, из которого выползло нечто невероятно огромное и жуткое, от присутствия чего в помещении сделалось очень тесно. Чудовищный уродец сгрёб человека, играючи охватив его туловище ладонью, после чего начал отгрызать ему голову, издавая нечеловеческий рёв.

Очнувшись в ужасе, мужчина присел и схватился за бешено колотящееся сердце. Отдышавшись, он бросил взгляд на мирно храпящую супругу, узнав в жутких звуках рык недавно приснившейся твари. За окном светила луна. Кричали поздние птицы. Оттерев пот со лба, ловец нецензурно, но тихо, выругался и, почесав брюхо, поднялся. Пройдя на кухню, он дополз до холодильника, приговорил бутылочку пива и побрёл обратно в постель. Ненадолго задержавшись по пути, он рассмотрел утопавшие в полумраке кубки, выигранные им в честной борьбе на городских соревнованиях по рыбной ловле, и милые сердцу фотографии — в особенности те, на которых он поймал свою самую первую рыбу при помощи удочки, и другие, где они с отцом, дедом и братьями держат самую огромную рыбу, которую они вытянули своими сетями. Напомнив себе, что он — настоящий мужик и ловил ещё и не такое, он вскоре лёг и увидел очередной сон. Но и этот сон не принёс ему покоя.

Сначала ему снилось, что он исполняет супружеский долг, но затем в его объятьях на месте жены оказалась мокрая склизкая тварь, которую он тотчас же выбросил прочь, но она начала содрогаться, исторгая из себя огромное количество своих мелких копий. Зная, что эти твари помимо всего прочего являются ещё и его детьми, он начал бегать по всему дому, находя любые ёмкости, способные принять их. Ванна, унитаз, стиральная машина, посудомойка и раковины вскоре оказались забиты так же, как все кружки, вёдра, банки и кастрюли. Поняв, что их некуда деть и нечем прокормить, он начал выносить их вёдрами на улицу и сливать в сточные воды канализации, но тварь всё порождала и порождала десятки и сотни новых…

Тем временем уже и с самим домом начинало твориться что-то неладное: он словно бы стал весь покрыт морской тиной, ракушками, актиниями и кораллами, и выглядел так, как если бы пролежал на морском дне уже не один век. Мужчине стало дурно — он не мог набрать полные жабры воды, не мог отложить икру и лишь издавал высокочастотные писки. От переживания из носа пошла кровь, сразу же напомнив ему о том, что это может привлечь акул, после чего он принялся баррикадировать в доме окна и двери…

…Такой ужасной ночи на его памяти не было уже давно. Совершенно разбитый и ни капли не выспавшийся по ощущениям, он нехотя поднялся в пять пятьдесят девять и тихо, чтобы ненароком не разбудить жену, отправился в туалет, справил нужду, побрил тот ужас, который смотрел на него из зеркала, пугая пострашнее недавних ночных кошмаров, привёл себя в чувство холодным душем и довершил процесс своего оживления кружкой утреннего кофе.

Не имея оформившегося стратегического плана, ловец, тем не менее, определился с некоторыми тактическими задачами, необходимыми в любом случае вне зависимости от сделанного выбора.

Прежде всего, монстр, как и всякая живая тварь, должен что-то есть, и, судя по габаритам, немало. Возможно, что существо является млекопитающим, но абсолютной уверенности нет. Рыболов не знал наверняка, что именно должно составлять рацион чудовища, но, представляя примерный ареал его обитания, думал начать с рыбы. Даже и одного небольшого ведёрка должно хватить за глаза, хотя, с учётом прошлого небогатого улова, преждевременно прервавшегося по известной причине, уже и эти расходы были весьма ощутимы. Но если прямо сейчас отправляться неизвестно куда — это, как минимум, будет подозрительно. Вчера чудовище было только поймано и, скорее всего, успело что-то перекусить до этого. От одного дня диеты ещё никто не погибал. Значит — сначала, как обычно, в море, а затем уже можно вернуться чуть раньше и пожертвовать ведёрко для чудища. Или даже сразу взять больше: если на какое-то время приостановить плаванья и распродавать улов, то ежедневное исчезновение рыбы будет слишком заметным, и, чтоб не взывать подозрения, лучше поймать достаточно и для продажи, и для чудовища.

Ну, допустим, отложим ему корм на неделю, будем кормить совсем скромно, чтоб не подохло. И дальше что? Кормить можно хоть до старости, тратя деньги на аренду и рыбу — на содержание твари, но какой в этом смысл? К тому же тот ветхий дом, способный стать руинами не в понедельник, так в среду, можно было рассматривать исключительно в качестве временного места для содержания монстра. Необходимо было найти местечко получше и как-то решить остальные проблемы.

В принципе, за поддержкой можно было обратиться если не к жене, то к братьям. Хотя, опять же, у всех была своя жизнь, свои дела и заботы, требовавшие внимания: птенцы давно выросли, разлетелись из родного гнезда и свили свои. Ну, допустим, не трогать всех, не говоря уже о том, чтобы беспокоить старых родителей, но кто, в таком случае, остаётся?

Старший брат, светило наук, преподаёт в престижном столичном ВУЗе и чаще других навещает родителей, а в выходные может поехать уже со своими сыновьями на старое озеро, куда отец и дед забирали всё семейство в детстве, и поймать рыбку-другую.

Довольно авторитетный в своей среде человек, разоблачавший представленную лжеучёными шарлатанами «furia infernalis», он мог, конечно же, подсказать что-нибудь полезное в силу своей обширной эрудиции, хотя морские чудовища и не входили в сферу его компетентности (если они вообще входили в сферу чей-либо компетентности). Но вместе с тем он мог просто принять просьбу брата за глупый розыгрыш, а узнав правду — в первую очередь донести до научного сообщества ту тайну, раскрыть которую рыболов ещё не был готов.

Брат-близнец, раздолбай и бездельник, промышлял по большей части тем, что занимал у всех деньги, после этого пропадая на неопределённый срок, и давал о себе знать лишь тогда, когда умудрялся напортачить и требовалось вытаскивать его из проблем. При этом он постоянно держался так, как будто все вокруг ему вечно что-то должны и чем-то обязаны. Найти его было сложно, а положиться на него в серьёзном деле — тем более.

Младший брат был человеком искусства и проживал в собственноручно собранном доме, резко выделявшимся на фоне всех окружающих его домов, выполненных в более традиционном архитектурном стиле. Казалось, что это здание проектировали на пару Сальвадор Дали и Мориц Эшер.

Спиралевидные лестницы; настенные лестницы, установленные везде, где только нужно и не нужно, проложенные не только вертикально, но также диагонально или горизонтально; лестницы, где каждая ступень отличалась от всех последующих и предыдущих; столбы для скользящего спуска; сеть телефонов, звонящих исключительно друг на друга, растянувшаяся паутиной по всему дому; комнаты, оказывающиеся то неестественно большими, то неестественно маленькими; самодельная подводная лодка дворового бассейна, изначально спроектированная как его неотъемлемая часть; всё это — было лишь малой частью того, что сразу бросалось в глаза.

Снаружи располагался лабиринт, выстроенный из кустов с фигурной стрижкой, отличавшихся по форме, цвету и размеру. И в этом лабиринте, помимо скамеек, то здесь, то там располагались скульптуры, напоминавшие различных людей, застывших за миг до того, как стали жертвами Медузы Горгоны. Впрочем, далеко не все из представленных скульптур были вытесаны из мрамора — здесь были и керамические, и отлитые из бронзы, и спаянные из расплавленного пластика, и даже слепленные непонятно из какого дерьма (вполне возможно, что даже из него самого).

Внутри дома, намекая на известное выражение о том, что стены имеют уши, встречались картины с изображением ушей, глаз и прочих органов, означавшее, какой частью тела, очевидно, является та или иная комната. В самом сердце дома, как и ожидалось, находилась картина, изображавшая парящее в облаках сердце, с подвешенной к нему корзиной воздушного шара. В этой комнате брат хранил фотографии родных и близких ему людей, а также всё то, что было для него особенно дорого. Местом для «мозга» была выбрана библиотека, «желудок» находился на кухне, и далее, в прямом соответствии с той же логикой либо с отсутствием всякого смысла.

Будучи по большей части затворником — художник ни в коей мере не являлся уединённым отшельником: поскольку подобный дом, как и прилегающий к нему участок, неизменно привлекали к себе немалое внимание, казалось вполне логичным, что они сделались местом стабильного притока туристов, с которых творец не стеснялся взимать плату — на поддержку искусства. Устраивая экскурсии по месту своего проживания, он то и дело заводил разговоры о том, что наравне с чувственными ценностями существуют и сверхчувственные, а наравне с физической вселенной — вселенная символическая, при этом неизменно завоёвывая сердца впечатлительных ценительниц его творчества.

Куда более рассудительный, чем могло показаться на первый взгляд, брат вполне мог приехать по первому зову, узнав о том, что для него нашлась интересная тема для картины. А там уже он мог подстраховать, арендовав домик получше и попросторнее, забрав чудовище туда и оставшись писать его портреты, заодно присматривая за ним. Или даже забрать его пожить у себя, благо помещение имелось, а и обнаружь кто дивного морского зверя — тот просто потерялся бы на общем фоне, гармонично ему соответствуя.

Вряд ли художник стал бы кому-то рассказывать правду, а если бы даже и стал хвастать, демонстрируя картины, ему вряд ли бы кто-нибудь поверил, сочтя подобное поведение даже не безумием, а всего лишь выходкой эксцентричного самопиарщика. Но, скорее всего, он, как никто другой, сумел бы войти в положение, не раскрыв тайны, но поддержав.

Решено — пришло время напомнить брату о своём существовании. Звонок. Гудок. Автоответчик, сообщающий, что позвонивший дозвонился до художника, обитающего в Сверхскоплении Девы, Местной Группе Галактик, Галактике Млечный Путь, Солнечной Системе, третьей планете от Солнца, носящей название Земля, и далее, далее, далее, доходя вплоть до комнаты и тумбочки, на которой располагался телефон. Но в самом заключении длинного вступления неожиданно оказалось, что брата нет на месте, потому что он направился в место, точно так же находящееся в Сверхскоплении Девы, Местной Группе Галактик, Галактике Млечный Путь, Солнечной Системе, третьей планете от Солнца, носящей название Земля, и далее, далее, далее, потому что вот именно вот сейчас ему, постоянно торчавшему на одном месте, куда-то приспичило. Выслушав всё это, рыболов в сердцах послал его по направлению, ориентировочно находящемуся где-то в Сверсхоплении Девы, Местной Группе Галактик, Галактике Млечный Путь, Солнечной Системе, третьей планете от Солнца, носящей название Земля.

Что ж, в любом случае этот вариант пока отпадал.

Задумчиво почесав репу, ловец поискал телефон близнеца. В сознании всплыл образ брата, который, увидев чудовище, решит первым делом сделать на нём деньги и решить свои финансовые проблемы. Не то чтоб самая плохая мысль, но об этом уже было ранее сказано: выпустить джина из бутылки легко, но последствия могут быть самыми разными; поэтому, прежде чем предпринимать следующий шаг, хотелось бы обладать всей полнотой информации. Или, во всяком случае, узнать для себя больше, чем сейчас.

Возможно, следует взять какие-нибудь вещи, которые помогли бы сложить какое-нибудь представление об интеллектуальном уровне существа. Оно не носит одежду, но, с другой стороны, одежда ему, может быть, и нафиг не нужна. Оно не владеет человеческой речью, но это ещё ни о чём не говорит. Для начала рыболов хотел узнать, имеет ли он дело просто с диковинным животным или с разумным существом, способном мыслить на уровне, близком к человеческому. Это многое для него меняло.

Разумеется, не каждый человек может продемонстрировать признаки разумности, и это ещё не говорит о виде в целом: никто не отменял болезней и патологий, отвечающих за мышление. Но, вместе с тем, если станет ясно, что тварь разумная — то это уже показатель. Разумеется, вопросы не только остаются, но и преумножаются — нужно будет найти язык, исследовать культуру, выйти на контакт с остальными, подготовить к этому общество. Но этим уже будут заниматься другие люди. Не тупая толпа, но и не люди в чёрном из закрытых секретных лабораторий.

Разумное существо — это вам не безмозглая макака, которую можно просто так взять и посадить в клетку на потеху публике. Да, собственно, за что? Это ведь всё-таки не преступник, а жертва обстоятельств. С человеческой точки зрения, такая образина, конечно же, смотрится довольно мерзко. Но ведь и с точки зрения той жуткой русалки, поймавший её рыбак — то ещё страшилище. Наверняка всякие разные правозащитники сразу же поднимут вопрос о правовом статусе водяных.

Возможно, стоит помимо пищи организовать монстру досуг. Взять какие-нибудь игрушки вроде тех, что продаются для собак и кошек. Не ахти что, но — для начала сойдёт. Заодно и даст какое-то представление о мышлении существа.

Что ж, брат тем временем не поднимал трубку. Возможно, он уже просто давно сменил номер, но, в любом случае, другого под руками не имелось. И надо признаться, что это даже вызывало у рыболова облегчение.

Стало быть, оставался учёный. В вопросах теоретических аспектов он, безусловно, превосходил рыбака во многом, но касательно предметов прикладного характера — зачастую оказывался беспомощен, как ребёнок. Способный расписать на доске самые сложные формулы, он мог стоять перед дверью с пустым тазом в руках, не сообразив пронести его боком. Естественно, это нельзя было ставить ему в вину: он всего лишь был наделён иным складом мышления, предназначенным для выполнения иных целевых задач. Но применимо к конкретно взятой ситуации всё это серьёзно смущало.

Рыболов представлял, с чего он начнёт свой разговор. Говорить сразу в лоб о том, что спрятано в ветхом доме, он не мог — брат, серьёзный занятой человек, не оценил бы (как ему, наверное, показалось бы) такую «идиотскую шутку». Следовало начать с чего-либо нейтрального. Поприветствовать, спросить о делах, работе, здоровье, детях и родителях, включить ностальгию, припомнить побольше ярких моментов из прошлого, посетовать, что они так мало стали видеться и общаться, предложить съехаться, увидеться и назначить конкретное время встречи вместо неопределённого пожелания. А уже там — привести с собой зверюгу и поставить брата перед фактом.

Рыбак уже собирался взять в руки трубку и совершить звонок, но кто-то успел опередить его за секунду. Телефон зазвонил, и ловец, испугавшись от неожиданности, резко снял трубку, произнеся банальное в таких случаях: «Алло».

— Здорово, брат. Как жизнь, как дела? — практически скороговоркой прозвучал знакомый голос, исполненный неуверенности и тревоги. — Мне нужна твоя помощь.

— Уоу, уоу, полегче, — отстраняясь от телефона на шаг, проворчал рыбак. Впрочем, этого следовало ожидать. Бесцеремонность и напор близнеца были делом привычным, но именно в этот момент они несколько сбили с толку своей внезапностью. Хотя, говоря откровенно, сейчас рыболов согласился бы на любую моральную поддержку, пусть бы даже и на такую.

— Мне сейчас неудобно с тобой говорить, мы могли бы сейчас увидеться? — всё так же напряжённо произнёс раздолбай.

— Вечно ты попадаешь в приключения, — с раздражением пробурчал ловец. — Прямо сейчас не могу: я, между прочим, работаю. Семью содержу. В отличие от некоторых…

Переведя дыхание, рыбак покачал головой.

— Ну, ладно, после работы я буду свободен. Что там снова у тебя стряслось? Смотри у меня, платить по твоим счетам я больше не собираюсь. Если что-то кому-то сломал или что-то где-то нарушил, — выкручивайся сам, — устало сообщил он.

— Нет-нет, что ты, — поспешил заверить авантюрист. — Но это действительно не телефонный разговор. И лучше бы нам для начала увидеться не у тебя дома, а где-нибудь ещё.

— За городом устроит? — не услышав возражений, рыбак продиктовал адрес ветхого дома, велев не приходить до тех пор, пока он сам не освободится и не позвонит.

— Хорошо. Я подъеду, — ответил ему брат таким тоном, как если бы с души свалился камень. А это не сулило ничего хорошего. Скорее всего, он либо снова встрял в разборки, либо снова влез в долги, либо нуждается в средствах на какую-нибудь безумную глупость, наподобие безумной идеи приобрести участок на Луне.

— Погоди, ты на машине? — снова насторожился ловец. — Откуда? Украл?!

— Нет, как ты только мог такое подумать? Она не моя, но мне её честно отдали на время, — изображая всем тоном оскорблённую невинность, проворчал брат.

Как бы то ни было, работа не ждала, а продолжать беспредметный разговор не было ни смысла, ни желания, ни времени. Честно признавшись жене в том, что после работы поедет встречать брата, у которого снова возникли какие-то проблемы, и снова же выслушав от неё постоянную лекцию о том, что не является нянькой взрослому мужику, рыбак заявил в ответ, что, каким бы придурком не был близнец, он, всё-таки, родная кровь, и с этим ничего не поделаешь, после чего отправился по делам. Работа в этот день велась в нездоровой прострации: без азарта, без воодушевления, без радости, с недобрыми предположениями о том, что сулит остаток дня. Кое-как разобравшись с повседневными хлопотами, мужчина прихватил с собой часть пойманной рыбы, прикупил в магазине для домашних питомцев какие-то пищащие игрушки с искусственной костью для любителей погрызть и, напоследок перекусив в одной дешёвой забегаловке, совершил оттуда звонок и тронулся в путь.

Брат, неожиданно пунктуальный, ожидал его на месте. Одетый словно заправский восточный мудрец, успевший побывать где-то в Шамбале и вернувшийся оттуда в доску просветлённым, тот стоял напротив изукрашенного фургона, попадавшего в полной мере под определение «хипповозка», раскуривая косяк. Ещё только подъезжая, рыболов уже видел, как тот напряжён и взволнован. Скорее всего, в ближайшее время беспокойство должно было пройти.

— Во что ты снова вляпался? — вместо братских объятий и ласковых вступлений задал вопрос в лоб ловец. Брат несколько сконфуженно опешил, но вскоре собрался и, кивнув, пояснил:

— Ты только, главное, не пугайся. Я кое-что хочу тебе показать. Оно здесь, в фургоне.

— Начало уже не нравится, — проворчал рыбак, наблюдая за тем, как брат, закусив свой косяк, достаёт со стороны водительского сидения охотничье ружьё и бейсбольную биту. Пройдя к близнецу, он молча вручил ему ружьё, перехватив поудобнее биту.

— А это ещё зачем? Ты, что, решил с кем-то рассчитаться или кого-то ограбить и взять меня в дело? — проникаясь подозрениями всё больше, осведомился ловец.

— Не совсем. Держи на всякий случай, я знаю, ты стреляешь лучше. Смотри: сейчас я открою фургон, и если оттуда что-нибудь попытается выскочить, — я попробую оглушить его битой, но если он вырвется и будет бежать, — стреляй по ногам, — совершенно серьёзным тоном заявил раздолбай.

— Для начала — ты скажешь, в чём дело, — явно недовольный таким поворотом событий, потребовал ловец. — И прекрати ты, наконец, курить эту гадость. Я бросил всё и пришёл решать твои проблемы, хотя уже раз сто обещал себе послать тебя подальше. Я тебе не нянька. Я ничего тебе не должен и ничем не обязан. У тебя своя голова на плечах, и будь добр сам расплачиваться за последствия своих поступков. Я не должен ни терпеть твои выходки, ни выслушивать твои глупости, ни вообще разговаривать с тобой. У меня своих дел по горло. Я давно уже не видел, чтобы ты пришёл к кому-либо на помощь первым или появился не тогда, когда что-то нужно лично тебе.

— Ой, да брось, к кому мне ещё обратиться, как не к родному брату, если нужна помощь? Никто не просит посадить меня на шею, но какой бы я ни был, хоть плохой, хоть какой, так уж вышло, что нас родили с тобой в один день… — завёл старую шарманку бродяга.

— Вот только не надо гнать этой сентиментальной пурги. Отвечай, что там у тебя в фургоне, или я прямо сейчас сяду в машину и поеду домой, лягу спать и усну с чистой совестью, — пригрозил рыбак. Видя, что без объяснений не обойтись, брат вздохнул:

— Ты только не думай, что я много выкурил. Это я так, балуюсь. Нервишки без этого сдают… Даже не знаю, как бы тебе объяснить… Только ты, пожалуйста, не смейся и отнесись серьёзно…

— Я попробую, но обещать ничего не могу, — честно ответил рыболов. Набравшись смелости и в очередной раз переведя дух, укурыш, признался:

— Короче, брат, у меня там, в фургоне, лежит снежный человек. Я поначалу сам был в ауте, когда ехал и сбил его. А потом подумал, что это вообще такая тема. Но нужно всё прикинуть, посоветоваться, обмозговать… Ты чего?

У рыбака началась настоящая истерика. Скрутившись в три погибели и положив ружьё на землю, он встал на четвереньки и принялся стучать по грязи кулаком, содрогаясь в немом хохоте. Окажись здесь человек со стороны, он сделал бы ошибочный вывод о том, кто уже в этот день накурился, а кому ещё только предстоит.

Наконец, когда кризис миновал, рыбак нашёл в себе силы подняться и заявить, вынимая из зубов брата «травку»:

— Ладно, разберёмся. Но прежде я тебе кое-что покажу…

…Лампочка мерцала и раскачивалась, грозя потухнуть в любую минуту. И это казалось смешным. В этот момент вообще всё казалось смешным. Смешным казалось наблюдать за тем, как склизкий водяной таращит глаза. Смешным казалось то, как обросший гигант, затащить которого в дом потребовало немалого труда, лежит без чувств на полу, привязанный чем-то и как-то к ржавой батарее. Смешным казалось то, что вся комната наполнена дымом.

Достав из ведра очередную рыбу, ловец потряс её за хвост, привлекая внимание водяного. Ну, или русалки. Существо настроилось. Рыба пролетела через комнату и шлёпнулось прямиком в ванну. Несколько других рыб лежали, немного не долетев. Это казалось забавным. С опаской покосившись на людей, существо подняло двумя лапами рыбу и принялось осторожно её надкусывать. Это тоже показалось в тот миг очень смешным. Затем — рыболов достал пищащую игрушку и произвёл с её помощью несколько звуков, после чего швырнул её следом за рыбой. Это так вообще вызвало бурный смех.

Мужчина понимал, что явно делает что-то не то, проблемы от этого не решатся, а потом останется лишь стыд и плохое самочувствие, но в этот момент ему было смешно и хорошо. Эмоции и стрессы отступили, давая передышку.

— Меня пробивает на хавчик, — поделился он, задумчиво уставившись на водяного, поедавшего сырую рыбку. Существо явно проголодалось за сутки, поэтому жрало всё, что дают, не выпендриваясь.

— У меня там остались пиво и пицца, — похвастался близнец, запуская руку в ведро с рыбой и пробуя одну на вкус. Не понравилось. Словив момент просветления и временно перестав тупить, он направился к фургону, потащив брата за собой. Вскоре оба вернулись с двумя ящиками пива и несколькими коробками пиццы.

— «Дождь женских голосов бьёт из памяти моей, как из небытия», — с особо торжественным пафосом выдал раздолбай. Братья снова рассмеялись.

— А это ещё что такое? — не узнавая цитату, поинтересовался рыбак.

— Гийом Аполлинер. «Каллиграммы». Кажется, — разведя руками, предположил близнец. Дальнейшие события развивались стремительно и ярко. Поев, выпив и докурив то, что имелось, близнецы завели бессмысленный до гениального разговор, обсуждая дальнейшую судьбу криптидов, а также вопросы милосердия, гуманизма и этики. Решив, что чистая совесть дороже грязных денег, они сначала отвязали снежного человека от батареи и уже собирались отвести бедолагу на море, для того чтобы возвратить лохматого верзилу в родные глубины, но спохватившись, что делают что-то не так, решили повременить, отложив его под деревом в ближайших зарослях, после чего воротились за водяным и, затолкав его снова в бочку, залили сверху водой, досыпав рыбы. Машину то и дело заносило, свет фар выхватывал фрагменты дороги из мрака, а каждое подскакивание на кочке вызывало нездоровые смешки. Несколько раз казалось, что ещё немного — и автомобиль перевернётся. Чудом не сбив никого на безлюдных улицах и не влетев в какой-нибудь столб, братья доехали до побережья.

На следующее утро близнецы проснулись на хаотично дрейфующем корабле. Они очень смутно припоминали, как добрались сюда и вышли в море, но были уверены в том, что отпустили водяного на свободу и сделали хорошее дело. Наверное. Быть может, его лохматый товарищ по несчастью за это время уже успел проснуться и убежать подальше в лес. Тем лучше для него. Как бы то ни было, проблема, пусть и глупо, пусть и на эмоциях, но разрешилась сама собой, оставив какие-то мысли и чувства в душе.

Тогда, раньше, тварь можно было отпустить из страха. Теперь же — из сострадания. И в этом была огромная разница, как между прощением, которое выпрашивают из страха наказания, и тем, которое просят из чувства глубокого раскаяния, при осознании тяжести вины и наличии твёрдого решения исправиться и перековаться. И пусть даже сознание на время побывало в дурмане, — суть действий, пусть даже и безрассудных, исходила от чистого сердца.

Рыбак поворчал, ожидая неизбежных разборок с женой, но, честно говоря, сейчас это его мало беспокоило. Заявив, что раз уж они уже на борту, то можно потихонечку начинать рабочий день, он отыскал заначенную фляжку, приговорив её на пару с братом.

Остаток дня прошёл довольно спокойно. С волнением осматривая сети, рыболов ожидал увидеть среди скопления рыб очередного, или того же самого, водяного, желая и опасаясь обеих возможностей одновременно. Но, так или иначе, неожиданный улов не повторялся.

— Не парься, брат, — похлопав рыбака по плечу, заверил близнец. — Делай добро, и с тебя не убудет. Ты отпустил его — и тебе обязательно за это воздастся сторицей. Закон кармы.

Рыбак не верил во всю эту муть и считал неправильным поступать порядочно из расчета на выгоду, но кивнул, не считая нужным спорить.

А наводчица, вернувшись в свой стан с донесением, сообщила о береговой полиции, состоянии предполагаемой линии обороны и возможном сопротивлении со стороны местного населения. В задачу морских бойцов входило совершить налёт и разорить поселение до того, как кто-либо на большой земле почует неладное, забьёт тревогу и вышлет основные силы на остров. С новыми данными разведки атака армии амфибий оставалась лишь вопросом времени…

Другой

Если я люблю другого человека, то чувствую единство с ним, но с таким, каков он есть, а не с таким, как мне хотелось бы.

Эрих Фромм

Понимание всего ужаса ситуации приходило к нему постепенно. Он не мог сказать со всей уверенностью, в какой момент начался этот кошмар, но принимал за точку отсчёта тот день, когда впервые проснулся с чудовищной головной болью. Его шатало, тошнило, дико хотелось пить, а по ощущениям он был готов упасть и испустить дух в любой момент. В первый раз он списал всё на усталость: получая немало заказов, он работал не покладая рук и, случалось, спал всего по нескольку жалких часов в сутки. Конечно, любой другой человек признал бы в подобных симптомах банальное похмелье. Однако этому диагнозу противоречил один немаловажный нюанс: молодой талантливый скульптор вообще не употреблял спиртного — не только лишь накануне, но и в принципе, не делая исключений даже для праздников.

Но ситуация повторялась снова и снова. Теперь он подозревал у себя какую-то болезнь. И, в известном смысле, он был по-своему прав, хотя болезнь была совсем не той, какую он себе представлял.

Затем он заметил, что у него начали пропадать деньги, потом — предметы посуды и фамильные драгоценности, а в довершение — всё, что только возможно было заложить в ломбард, продать ростовщику или обменять на сомнительные услуги. Естественно, это уже нельзя было списать на усталость: понимая, что его обворовали, скульптор, вместе с тем, не мог предъявить претензии кому-то конкретному.

Доставшийся ему по наследству дом стоял один на отшибе: соседей у него не было. Немногочисленные друзья, приятели и знакомые гостили у него нечасто. И это вполне устраивало молодого человека, всецело отдающего себя работе, требовавшей от него полной собранности. Теоретически, кто-нибудь ещё мог незаметно прокрасться и вскоре бежать, однократно украв то, что лежало на виду. Но большую часть времени скульптор проводил у себя в доме, где всё было на виду, ел во время работы, спал немного и был внимателен к порядку. К тому же, если бы кража случилась в редкие часы сна раз или даже два, — редкий вор сумел бы дежурить у дома целыми сутками, дни и ночи напролёт, для того чтобы угадывать те редкие моменты, в которые молодой человек, неожиданно для самого себя, позволял себе роскошь недолго отдохнуть.

Получив аванс и заняв у кого только можно, он нехотя поставил на окнах решётки, которые, на его взгляд, портили весь дивный пейзаж, как дохлая крыса посреди пирога, сменил замок на двери и приобрёл сейф. И поначалу казалось, что таинственные кражи после этого прекратились. Но вскоре всё продолжилось точно так же, как и раньше, а ко всем бедам — какой-то мерзавец (если он, конечно же, действовал один) подкараулил момент и разгромил все работы в мастерской. Никакие деньги не могли компенсировать такого — горя отца, лишившегося своих любимых детей; и если кражи были тем, что возможно было если не простить или оправдать, то хотя бы понять, то это уже не шло ни в какие ворота. Кто? Почему? За что? Кому стало лучше от его трагедии?

Полиция тщательно осмотрела весь дом и прилегающие окрестности, опросила разгневанного и убитого горем владельца, но не сумела обнаружить ни следов взлома, ни каких-либо улик, оставленных злоумышленником. Многое в этом деле смущало: в первую очередь — сам факт того, что хозяин мастерской не впускал никого внутрь и в то же самое время не проснулся от жуткого грохота, стоявшего во время погрома. Хотя, порой, уставшие солдаты, бывало, спали даже во время бомбёжек.

У следователя промелькнула мысль, что скульптор по каким-то причинам мог сам учудить весь сыр-бор, а потом уже вызвать полицию, представ в глазах общественности невинной жертвой. Но даже и допуская подобную безумную возможность, он не находил мотива: скульптуры не были застрахованы, и скульптор не получил за погром ни гроша; аванс необходимо было отрабатывать, а значит, весь долгий и кропотливый труд пошёл насмарку и требовалось начинать всё с нуля; тяга к известности подобным путём никогда не отличала молодого творца, чуждого эпатажа и какой-либо особой эксцентричности. Даже имея определённые возможности, он жил скромно, не воображал о себе ничего, работал в классической манере, чуждый авангардным веяниям, не гнался за дешёвыми выходками и ставил во главу угла то, что он делает, а не то, будут ли обсуждать и хвалить это окружающие. Со всех сторон — причин не наблюдалось. И, как бы то ни было, если бы он даже совершил всё это сам, — тому не было доказательств, а если бы и были — это не являлось бы поводом для ареста.

Как бы то ни было, поплакав над черепками, деятель искусства вернулся за работу. Разгадывая душой ту загадку, которую скрывал в глубине каждый обычный кусок глины, он усердно и с рвением обнажал затаившийся образ, даря красоте свободу. Казалось, полоса неудач отошла в прошлое, начав забываться как страшный сон, но вскоре беды продолжились.

Не желая оставаться в одиночестве, но не имея возможности и желания брать в дом кого-либо постороннего, скульптор завёл собаку — для охраны и общения. Первое время всё шло очень хорошо: он кормил свою новую подругу, беседовал с ней во время работы, делился соображениями и чувствовал себя прекрасно. Собаку нужно было выгуливать, что давало повод лишний раз выйти из дома и отвлечься от дурных мыслей, хотя, ставший настоящим параноиком, творец старался выходить только в светлое время, недалеко и ненадолго. Но в один прекрасный день он проснулся среди ночи и, решив пройти через комнату, поскользнулся на крови, в луже которой лежало убитое животное.

Бессмысленное, бесчеловечное деяние в отношении существа, которое сделалось близким и милым его сердцу, лишь усугубило его и без того нездоровое состояние. Но в этот раз он не стал обращаться в полицию: во-первых, он сомневался в каких-либо шансах на успех расследования, а во-вторых — не хотел ухудшать и без того подгаженную репутацию. Однако беды на этом не закончились.

Очнувшись однажды утром и направившись справлять малую нужду, мужчина обнаружил неладное, после чего, не став откладывать проблему в долгий ящик, спешно обратился к врачу. Поставленный при подобных симптомах, пусть и не смертельный, но всё-таки весьма неприятный диагноз был подобен грозе среди ясного неба.

Головные боли, тошнота, головокружение и сухость, как при похмелье, — это, пусть и притянув объяснение за уши, ещё можно было как-то уместить в рамки привычного. Тот жуткий погром или кражи — аналогично. Но обнаружить с утра цветок из букета Венеры, при том, что ведёшь образ жизни благонравного затворника, было совершенно дико.

В жизни скульптора встречались женщины, но для того, чтобы пересчитать их, — хватало и пальцев одной руки. К тому же, это никогда не были мимолётные увлечения: лишь долгие серьёзные отношения с расчетом на брак, разрушавшиеся по независящим от него обстоятельствам. Он пережил и измену, и подлость, и предательство, но не утратил от этого веру в людей. Он мог простить всё, не мстя и не отвечая злым на злое, но прощение не означало отсутствия каких-либо последствий вообще: с некоторыми людьми просто не оставалось причин поддерживать какие бы то ни было отношения.

Впрочем, насущные злоключения беспокоили его в большей степени. Приличный человек из порядочной семьи, обладающий высокими принципами, он просто не мог жить так, как за его спиной зашептались вокруг; но даже если бы и захотел — не сумел бы им что-либо доказать или опровергнуть. Впрочем, до мнения клеветников ему не было дела.

Не ведая причин возникновения болезни, но видя проблему, с которой, так или иначе, необходимо бороться, он следовал предписаниям доктора, но, проснувшись одним прекрасным утром, обнаружил рядом с собой в постели незнакомую женщину, от которой несло алкоголем. Вокруг была раскидана одежда и лежали осколки каких-то бутылок. С чудовищным криком, распугавшим даже и голубей на крыше, он привёл незнакомку в чувство, потребовав объяснений. Не понимая, чем вызвано подобное поведение, почему её подозревают не то в воровстве, не то в чём-то похуже, она назвала его сумасшедшим и, спешно одевшись, бежала, не оставив после себя никаких внятных ответов. С её слов он лишь смог заключить для себя, что до недавней ночи они даже не были знакомы, вчера они много выпили, а он сам притащил её сюда и раздел.

Женщина не была похожа на лгунью и вряд ли скрывала что-то ещё. Но некоторые неутешительные выводы начинали сами собой напрашиваться. А вскоре они уже начали подтверждаться, усиливая подозрения, отвергаемые скульптором до последнего. Когда он решил почаще бывать на свежем воздухе и начал регулярно прогуливаться, что раньше не было для него свойственно, с ним то и дело начинали здороваться незнакомые люди. И, надо сказать, с большинством из них он не стал бы вести никаких дел, пребывая в здравом уме и твёрдой памяти.

Мастерская постепенно наполнилась новыми скульптурами, большую часть долгов удалось выплатить, а оставшиеся — перезанять, чтобы выиграть время. Деньги и вещи ещё периодически пропадали, но не с такой частотой и не в таких количествах. Помимо этого какие-то незнакомые вещи, напротив, начали появляться. Новая обувь, одежда, пудовые гири и сигары (которые скульптор, ни разу в жизни не пробовавший курить, невзлюбил сразу) возникли, словно ниоткуда. И человек искусства был бы рад отправить весь этот хлам на помойку, но опасался того, что тот, Другой, поступит аналогичным образом уже с его скульптурами и вещами, когда наступит его время.

— Кто же ты? Доктор Джекилл? Вильям Вильсон? — спрашивал скульптор, тоскливо взирая на своё отражение в зеркале. Но отражение не отвечало.

Какое-то время мужчина пытался отмечать дни в календаре, фиксировать время, для того чтобы уловить те моменты, когда выпадает из реальности, но вскоре осознал, что это — Сизифов труд: Другой знал о его действиях и продолжал отметки как ни в чём не бывало. А находки, тем временем, становились всё более и более жуткими: какие-то ножи и кастеты; струна от рояля, предназначенная для бесшумных удушений; телескопическая дубинка; револьвер с отделанной перламутром рукоятью; и прочие предметы, которые вполне недвусмысленно намекали на сферу деятельности владельца.

Однажды, по чистой случайности, скульптор обнаружил под одной из половиц в своей мастерской тайник, в котором хранились несколько пар часов, перстни, бусы и прочие вещи, которые, судя по всему, были ворованными. Всё это вызывало огромную гамму чувств: презрение, ненависть, страх, негодование и прочие, ни разу не связанные с весельем и радостью. При этом возможные действия виделись довольно туманными.

Можно было, к примеру, взять в руки тот же самый револьвер и застрелиться. И этот поступок отнюдь не был бы проявлением слабости и безвольности, поскольку иного способа обезвредить того, кто вполне мог оказаться не только грабителем и вором, но также убийцей, маньяком и душегубом, он не знал. Возможно, таким способом можно было бы спасти многие и многие жизни. Но всё-таки скульптор не желал подобного исхода, и вряд ли кто-нибудь посмел бы его в этом упрекнуть: во-первых, самоубийство являлось самым страшным грехом, а во-вторых — ему просто хотелось жить, ведь он был молод, не желал никому зла и считал бы свою гибель несправедливой.

Можно было нанести себе такие увечья, после которых он просто физически не смог бы никому и ничем навредить, собрать улики и сдаться полиции или самому обратиться за помощью в сумасшедший дом. Но и эти варианты нравились ему не больше первого: превращаться в калеку и овощ, продолжая не жизнь, а существование, — не хотелось; в полиции злоключения могли не закончиться, как, впрочем, и в лечебнице для душевнобольных; и, откровенно говоря, и то и другое пугало.

Тем не менее просыпаться с разбитыми костяшками и кровью на кулаках и лезвии ножа, привкусом алкоголя и сигар во рту изо дня в день было мерзко и унизительно. Так не могло продолжаться вечно: изо дня в день Другой получал всё больше времени и власти и, вполне вероятно, он мог нарваться на чей-либо нож или пулю или угодить в руки полиции.

Вульгарный и недалёкий, негодяй был чужд воспитания и пристрастий скульптора: если, разумеется, не считать примитивного и непристойного стихотворения, как-то раз специально оставленного им на стене, или полового органа, слепленного из глины.

Долгое время мечась от варианта к варианту, скульптор решил, что должен хотя бы попробовать решить дело миром и, если это у него не получится, пойти на крайнюю меру.

Первым делом он завёл тетрадь для переписки и, положив её на видное место у кровати, написал холодное приветствие, краткое изложение событий последних месяцев и своего отношения к происходящему, с учётом испытываемых им неудобств, а также планов и соображений на будущее. В том случае, если письмо будет проигнорировано или уничтожено, — он обещал покончить с собой сразу же, как только вернётся контроль над телом.

Ответ не заставил себя долго ждать: нарисовав неуместную весёлую мордашку и обозвав своего соседа по телу ломающейся целкой, Другой пообещал, что постарается курить поменьше, заметив вместе с тем, что коль скоро они оба занимают одно тело, то выходов остаётся не так уж и много. Либо один из них подавит второго, либо, волей или неволей, убьёт их общее тело, погубив обоих, либо они должны начать искать какие-то компромиссы, уважая чужие права и интересы.

Ни стиль изложения, ни суть высказываний, ни форма подачи не вызывали у его собеседника бурной радости, но, во всяком случае, дело сдвинулось с мёртвой точки.

Терпеть хамство, спускать грубость и дерзость скульптор не собирался и был намерен сразу обозначить границы дозволенного. Назвав собеседника грязным животным и быдлом (подчёркивая то, что лишь констатирует факты и называет вещи своими именами), он заявил, что не намерен сносить его выходки и прогибаться. Ещё одна затяжка, ещё один бокал, ещё одна кража или грабёж, хоть намёк на что-нибудь — тюрьма, увечье или пуля в лоб. Впрочем, можно и пулю в живот — смерть будет медленной и очень мучительной. Но и это ещё не всё — сначала он должен вернуть всё, что забрал у него или у других. Нет возможности вернуть вещи — пусть компенсирует деньгами. И не заберёт их у кого-нибудь, а честно заработает. Не знает, где и как — пусть поработает на него, а он будет платить ему за уборку в доме, за вымытую посуду; если сможет, пусть попробует делать скульптуры, но не трогает уже начатые. Если кого-то нельзя найти, чтоб возместить награбленное, — пусть хотя бы подаст пожертвование в церковь или нищему. И пусть немедленно порвёт все отношения со своими отбросами и походы по шлюхам.

Как и ожидалось, ответ не заставил себя долго ждать: очень эмоциональный, но не очень приличный. Что ж, эта война была объявлена, и уступать своего никто не желал, а компромиссы на условиях одной стороны казались неприемлемыми для другой.

Другой уже создал ему немало проблем и продолжал создавать их своим образом мышления, поведением, привычками, но, вместе с тем, он не желал создавать себе явные проблемы, отчего, например, имел тайники и старался не оставлять улик для полиции. И, само собой, имея возможность покончить с собой и скульптором, — он мог пригрозить, но не желал осуществить подобное, потому что ему, в отличие от творца, имелось что терять.

Констатируя наблюдения, молодой творец сделал определённые выводы: с одной стороны, один имел доступ к информации и памяти другого, ведь, имея общее тело с общим мозгом и нервной системой, они обладали общими моторными навыками (хотя во время очереди той или другой личности результативность в профильных областях разительно отличалась) и общим набором воспоминаний (в конце концов, у Другого не имелось собственного детства, родителей и жизни, личного опыта в каких-то вопросах или самостоятельно почерпнутых знаний — он их просто «унаследовал»).

События, совершенные одной личностью, — вспоминались другой спустя некоторое время, обрывочно и смутно, как если бы происходили во сне. Взглянув на какие-то вещи, места или лица каких-то незнакомых ему людей, скульптор мог случайно вспомнить что-то смутное: слова и образы выскакивали из глубин сознания, но зачастую вне какого-либо контекста. Однако опыт был опыту рознь: знание о том, как скульптор создавал свои творения, само по себе не наделяло Другого талантом к созиданию, в то время, как, скажем, представление о том, как дрался с кем-либо Другой, — не наделяло скульптора смелостью для уличных драк. Хотя и смелость, и трусость бывали разными.

Потенциально обладая огромными возможностями, Другой мыслил и действовал узко, мыслил мелко и не строил долгосрочных перспектив и масштабных планов в угоду сиюминутным ничтожным желаниям. Ведь, обладая таким изначальным потенциалом, даже и выбрав для себя путь беспринципного негодяя, за то же время можно было бы добиться большего — аморальными по сути, но законными по форме методами — с меньшим риском и затратами. Но вместо этого он разменивался по мелочам, утрачивая возможности понапрасну.

Зайдя в храм и помолившись перед битвой, поскольку терять свою самость без борьбы он не собирался, скульптор вышел на улицу и принялся гулять по злачным местам, в которые раньше не сунулся бы и в самом страшном сне. Набредя на улицу с красными фонарями и встретив множество смутно знакомых лиц, он прошёл дальше, скитаясь по улицам до тех пор, пока не наткнулся на откровенно бандитские морды. Судя по виду, эти люди тоже его узнали — во всяком случае, они поздоровались, начав вспоминать о каком-то общем знакомом и неоконченных делах. Скульптор не вникал в суть разговора — он просто достал револьвер и, угрожая им, заявил, что на самом деле работает на легавых, велев валить и передать это тем, на кого они шестерят. Тем самым он, безусловно, поставил крест на криминальной карьере Другого, как минимум, в этом городе, заодно нажив им обоим смертельных врагов, но, откровенно говоря, ему уже было всё равно.

Вернувшись домой, он вколол себе имевшийся в домашней аптечке апоморфин, считая что это вряд ли погубит его, но, скорее всего, сделает недееспособным, заставив мучиться в тот момент, когда управление телом перейдёт Другому. По предварительным расчетам времени оставалось немного. Возможно, рядовой наркоман, не понимающий принципиальной разницы между морфием и апоморфином, пошёл бы на такой шаг по ошибке, из-за одной лишь созвучности названий, но скульптор сознательно принял такую дозу рвотного средства, вводимого для очистки желудка при сильных отравлениях, что встретил следующее утро в больнице.

Естественно, Другой был в бешенстве, но ему нечем было мстить, а скульптору нечего было терять. Угрожать смертью тому, кто был морально готов покончить с собой, не имело никакого смысла. Мучения или смерть близких людей и знакомых скульптора — не могли что-либо изменить: попытка шантажа могла бы закончиться самоубийством или чем-нибудь неприятным.

Всё постепенно становилось на круги своя. Интеллигентному скульптору пришлось заняться развитием физических и, прежде всего, морально-волевых качеств, отвечая силой на силу. Не только в буквальном, но и в идеологическом значении.

В конечном итоге, известные городские бандиты начали незаметно исчезать, а тем, кто любил поливать скульптора грязью за глаза, нехотя пришлось замолчать — если и не из уважения, то, во всяком случае, из опасения, что, по меньшей мере, часть того, что раньше было грубой ложью, стало правдой. Скульптор научился сносно стрелять, не боялся дать в морду, подумать, сказать или сделать то, что нужно, тогда, когда нужно, и так, как нужно: естественно, в соответствии с тем, как это теперь виделось нужным и правильным ему. Другой тоже не отставал — расплатившись по долгам (во всех смыслах), он постепенно начал увлекаться окружающим миром в иных проявлениях: заинтересовался искусством и политикой, собрал свою небольшую, но собственную библиотеку на честно заработанные средства и даже начал создавать скульптуры, отличающиеся по манере и стилю от тех, которые изготавливал его сосед. Во всяком случае, они отличались в лучшую сторону от того, что было сделано им в первый раз.

Жизнь, пусть и сменив свой курс на сто восемьдесят градусов, начала входить пусть и в новую, но уже устоявшуюся колею. Пока, проснувшись в один прекрасный день, Другой не обнаружил на столике перед кроватью Священное Писание и чётки, рядом с которыми лежал раскрытый дневник с приветствием от Нового, набожного соседа.

Гдетотамск

Правда иной раз гнётся, но никогда не ломается и всплывает поверх лжи, как масло — поверх воды.

Мигель де Сервантес

Жители города Гдетотамска собирались на крышах, предвкушая появление аистов, которые уже должны были слететься с минуты на минуту, принося с собой младенцев, а с ними — счастье и радость в каждый дом. Естественно, что каждый хотел для себя самого красивого и здорового, но тут уже, конечно, как получится: в прошлом сезоне, когда все ходили искать малышей на капустных грядках, выбор был заметно больше, как, впрочем, и количество конфликтов на тему «отдай, я первый нашёл». А тут — что принесут, то принесут.

В целом, в Гдетотамске кипела жизнь, и люди были счастливыми даже не из-за чего-то, а просто вопреки всему.

Вся власть была сосредоточена в грязных когтистых лапах свирепого косматого Зверя, который питался деньгами и запивал их народной кровью. У Зверя имелось огромное количество голов, носивших кто парики, кто пикельхельмы, кто короны, кто митры, и представлявшихся кто сторонниками республики, кто сторонниками монархии, а кто — так и вовсе анархистами.

Время от времени Зверь проводил выборы, и каждая из его голов обещала народу, что именно при её правлении жизнь будет лучше и веселее: стоит лишь ей прийти к власти — как она первым делом велит отрубить другие головы и издаст указ, согласно которому чиновники обязаны будут стать честными, дураки — умными, ложь — правдой, солёное — сладким, чёрное — белым, жители — счастливыми, шлюхи — девственницами, а людоеды — вегетарианцами. И каждый раз находились те, кто верил, что им действительно предоставили свободный выбор, позволив самим решать, что пить — водку или пиво. На каждой бутылке, выпускавшейся под торговой маркой «Патриот», имелись акцизная марка и уведомление, что определённый процент суммы с продажи каждой бутылки обязательно пойдёт на спасение страны, что лишь поощряло квасных патриотов спасать Родину, не щадя печени и глотки. О том, что, будучи патриотом, можно просто пить воду, многим из них даже и не приходило в голову. Что и немудрено, ведь каждый из них имел лишь по одной голове, из-за чего одни не желали ими думать, а другие — рисковать.

Разумеется, многим людям было свойственно верить красивым словам, надеяться на лучшее, принимая мираж за оазис. В конце концов, соперничая между собой, головы Зверя иногда действительно поедали друг друга, и банальное уничтожение конкурентов подносилось выжившими как борьба с преступностью, коррупцией и несправедливостью. Но и тогда на месте каждой съеденной головы вырастало несколько новых.

Впрочем, не только Зверь обладал множеством голов, ведь у него имелся ручной любимец — цербер, обладавший, в точном соответствии с принципом разделения властей, тремя головами.

Однако встречались и те, кто полагал, что даже и сам факт наличия каких бы то ни было властей является результатом несовершенства человеческой природы, испорченной в результате грехопадения; ведь живи все по Заповедям, умея их правильно истолковать и соблюсти, — и не потребовалось бы ни начальников, ни сторожей, ни воинств, что означало бы конец власти Зверя. И Зверь это знал, всячески отвлекая внимание чем только можно и как только можно, называя зрячих и разумных — слепыми безумцами, и навязывал свою волю так, чтобы люди принимали чужое решение за собственный выбор.

Объективный смысл жизни отрицался, а сам факт её наличия виделся случайным; ложь и правда подменялись «точками зрения»; всё сводилось к физиологии; мораль виделась субъективной; царил культ материального; внешний достаток понимался как некое безусловное благо; и, отказавшись от Заповедей Создателя, люди начинали жить по заповедям Зверя, первая из которых гласила — «Всё относительно», а вторая — «Вам известно лишь то, что неизвестно ничего». И хотя, безусловно, за ними уже следовали многие другие; подобно карточному домику, каждые новые постулаты выстраивались поверх предыдущих. И когда на основании относительности некоторых вещей человек начинал истово верить в относительность всего и вся, а на основании незнания многого — в незнание всего и вся, это создавало благодатную почву для того, чтобы человек поверил в теоретическую допустимость любых мер, оправдывая их исторической закономерностью или культурными особенностями, либо пришёл к идее моральной вседозволенности.

Противопоставляя вещи, которые, на самом деле, не исключают друг друга, а то и пытаясь заявить, что вещи, имеющие предметом своей деятельности разные цели и задачи, способны друг друга заменить, люди не всегда осознавали, что противоречие существует не в самих вещах, но лишь в убеждениях невежд и мракобесов, вставших по разные стороны баррикад от имени этих вещей.

Люди верили, что в результате слепого случая сначала зародилась материя, из материи случайно зародилась жизнь, в жизни случайно зародился разум, а в разуме случайно зародилась порядочность; но они не задумывались о том, откуда взялись сами законы, в соответствии с которыми что-то в принципе должно было возникать, зарождаться, существовать и развиваться; как и не думали о том, что изучение кварков и чёрных дыр не способно дать ответы на вопросы: «в чём смысл жизни?», «что есть добро?» и «что есть зло?». Полагая ошибочную трактовку Откровений за ложность самих Откровений, неправедность отдельно взятых людей за ложность Учения, от имени которого они говорили, люди не понимали разницу между религией и моралью, не понимали, что не имеет значения: создавался мир в буквальном смысле за несколько дней, либо эти «дни» были некими этапами, растянутыми на целые эпохи; создан ли первый человек буквально за один миг либо был сформирован за долгие века в вечности, подобной мигу, как и миг — вечности; не понимали, что не обязаны знать наверняка всё, но должны понимать необходимое; не понимали, что Первопричиной является Творец и Законотворец, а какими именно путями был реализован Его Замысел — было уже другим вопросом.

Впрочем, услышав притчу, многие, скорее всего, отмахнулись бы от неё, углядев в ней массу изъянов, ведь, в конце концов, она была оторвана от известной им жизни и бесконечно далека от знакомой им реальности, в которой у мира не было Творца, никакой Зверь не пил народную кровь, все чиновники были честными, патриоты не квасили и, само собой, детей не находили в капусте, и их не приносили аисты.

Сновидец

Если сон это переход к жизни, то будущая жизнь это переход ко сну.

Рене Магритт

Безусловно, очень многие люди любили вздремнуть. Сумасшедшие ритмы жизни оставляли им немного времени на отдых, да и тот мог быть прерван незапланированными проблемами. Сон становился чем-то желанным и зачастую недостижимым. Но мало кто создавал из него культ в полном смысле слова. Этот человек был одним из таких чудаков.

Вынужденный нехотя ходить на работу, где ни с кем не сближался и общался лишь на деловые темы в случае крайней необходимости, он зарабатывал на пропитание, чтобы затем нехотя питаться и оправлять естественные потребности, поскольку без этого жизнь любого обычного человека была немыслима. Совершенно бесконфликтный в общении и на редкость неприхотливый в быту, он не жил, а существовал в это время, и наблюдать за ним было совершенно неинтересно. Но всё менялось, стоило лишь ему уснуть, что бывало сразу после возвращения с работы и продолжалось с короткими перерывами до момента, когда он снова был вынужден направляться туда.

Живущий во сне, он мнил себя в нём царём и Богом, Владыкой Вселенной, Высшим Разумом. Полностью осознавая свои сны и контролируя в них всё и вся, он обитал в них, спасаясь от серой унылой реальности, в которой был слаб, неумел и беззащитен.

Цветные сны, более яркие и реальные, чем сама реальность, подчинялись его воле, подобно податливой глине в умелых руках скульптора. Он мог пожелать Тадж-Махал — и получал Тадж-Махал, мог пожелать Собор Святого Петра — и получал Собор Святого Петра. Ласки самых чудесных красавиц, вкуснейшие вина, которые не пьянили, и яства, которые не заканчивались. Почести и пресмыкание несметного множества рабов. Страх и трепет вражеских воинств. Всё, что было угодно его ненасытной натуре.

В своих снах он мог отомстить любому обидчику, на которого в жизни боялся бы и посмотреть; добиться благосклонной покорности женщины, которая не удостоила бы его и взглядом, если бы он, конечно, решился подойти к ней и заговорить; только здесь он, освобождённый от всяких догм религии и норм морали, мог быть самим собой, делая всё, что в иное время назвал бы противозаконным, кощунственным, непристойным и аморальным.

Он проходил сквозь людей и стены, поворачивал ход времени вспять, возвращаясь к тем местам и моментам, которые были для него особенно приятны, превращал волевым усилием любой предмет в другой, придавал ходу событий желаемый образ и упивался своим ощущением превосходства над всем и вся. Кичливость, зазнайство, хвастовство и самообольщение стали неотъемлемой частью натуры сновидца, полагавшего, что один лишь он является сверхчеловеком, достойным всех благ земных и небесных. И, вместе с тем, он не видел в этом какого-либо вреда — в конце концов, кому какое дело, о чём он грезит во снах, до тех пор, пока не лезет со своими мечтами к окружающим.

Так проходили дни, месяцы, годы, но живущий во сне человек не считал время и не обращал внимания на события, происходившие вне его личной вселенной. Где-то там, снаружи, могли происходить войны и проливаться кровь; могли проноситься ураганы, срывая с домов крыши и забрасывая скот на деревья; могли выходить из берегов моря и реки, заставляя всё плавать или тонуть; могла сотрясаться земля, складывая дома, подобно карточным домикам. А ему не было дела до чужой радости или горя: все прочие были для него не более чем пыль, преходящий прах, развеянный по вселенной. И лишь он, с его мечтами и радостью, был Пупом Земли и Центром Вселенной.

Просыпаясь, он записывал свои сны в лежащую у кровати тетрадь, а засыпая, — давал заказ на то, что собирается увидеть в этот раз.

Однажды ему приснился тревожный гнетущий сон, начинавшийся, как и прочие, весьма и весьма спокойно, если не сказать — чудесно. Цветущие сады, полные дивных и красочных ароматов, белокурые нимфы, резвящиеся в прозрачных озёрах и водопадах, более не привлекали его внимания, и, устремившись за грань всего, он бросал вызов всему и вся, решив воспарить надо всем и, подчеркнув свою уникальную значимость, поставить следом несколько восклицательных знаков.

Сначала он воспарил над садом, водопадом и озёрами, и, хотя нимфы, игриво укорявшие его в том, что он оставляет их, зазывали его обратно, — сновидец их не слушал. Он нёсся дальше, оставив позади планету, звёзды и галактики. Обеспокоенные созвездия пытались вразумить ретивого сновидца, тревожными голосами побуждая его вернуться, но он принимал их слова за зависть и пропускал мимо ушей. Дальше, за пределами мрака, за пределами времени и пространства, за пределами жизней и судеб, за пределами всех границ и пределов он ожидал ощутить апогей своего величия, в окружении благодатного света и хора горних ангелов, но вместо этого увидел лишь гадкое, торжественно-мрачное место, где на сухом гниющем дереве висели усохшие человеческие тела, под которыми сидела песиголовая тварь. Небрежным движением грязной лапы чудовище схватило его, как нашкодившего котёнка, прервав безудержный полёт, и хриплым язвительным голосом произнесло:

— Ты думал, что всё, находящееся за пределами чувственного, непременно относится к духовному? Ты глуп. Ты думал, что представляешь собой Нечто? Ты — ничто. Ты думал, что познал великие тайны, обретя великое могущество, которое наделило тебя превосходством и вознесло над безликими серыми массами? Но ты не владел никакими неведомыми силами — это тёмные силы владели тобой. В этом не было ни величия, ни духовности, а ты — всего лишь глупая жалкая мышь, позарившаяся на запах подложенного нами сыра. Ты думал, что облачил себя в горностаевую мантию и золотую корону, но это были лишь ржавые кандалы и грязные лохмотья. Таким, как ты, неведомо, что истинное величие заключено в смирении и простоте, а силён не тот, кто может многое позволить, но тот, кто может от многого отказаться. Но ты горд, и в тебе нет покаяния: я вижу в тебе лишь страх и желание избежать последствий своих поступков, а не желание измениться. Что ж, ты делал всё, что желал, и так, как желал; твой выбор сделан, и не тебе запрещать мне поступать сообразно моим желаниям и прихотям…

Возмущённый, как никогда прежде, сновидец пожелал обратить время вспять, превратить осмелевшую тварь в червяка, разорвать её в клочья или, в крайнем случае, проснуться. Но тварь неспешно откусила ему голову и, выдавив из обезглавленного тела все соки, метнуло его в Бездну, будто сморщенную виноградную гроздь…

Долг палача

Человек чувствует свой долг лишь в том случае, если он свободен, а всякий долг, добровольно возложенный на себя, подразумевает свободу.

Анри Бергсон

Пожалуй, ни одна из существующих человеческих профессий не клеймила себя таким ореолом страха, позора и презрения, как профессия палача. Осуждая убеждения и поступки тех или иных ненавистных им людей, многие находили мучительную смерть единственно возможным и справедливым воздаянием, но вместе с тем немногие из них отважились бы осуществлять ежедневные казни, с перерывами на отдых и приём пищи. И даже, более того, зачастую сами люди, одобрявшие казни и осуждавшие людей на смерть, искренне презирали тех, кто приводил их приговоры в исполнение.

Палач видел в этом некое лицемерие. Но ему было не привыкать. В то время, как всякая иная придворная должность считалась престижной, принося обладателю почёт, должность придворного палача почиталась не выше, чем должность всякого палача.

Плату за оказанные им услуги швыряли, будто кость собаке. Точно так же он получил в своё время и документы, подтверждавшие его должность и право на рабочую практику. Далеко не всякий человек подходил для подобной работы. И хотя не всякий палач был хладнокровным циником, подобно большинству людей, чья работа была так или иначе связана с человеческой смертью, будь то гробовщики или врачи, имевшие дела с мёртвыми телами, большинство палачей были именно такими.

Порой такой пост занимали нездоровые отморозки, получавшие удовольствие уже от самой возможности пытать, мучить и убивать. Иногда — идейные фанатики ремесла. Но иногда это были люди высоких идеалов, вынужденные выполнять ту работу, которую кто-то был должен выполнять.

Палач знал своё ремесло и не испытывал к нему особой любви, но полагал, что так же, как и все, занимает свою нишу, исполняя возложенный на него долг. Безусловно, он признавал убийство смертным грехом, но мог без запинки перечислить те случаи, когда убийство, совершённое на поле боя, либо казнь, проведённая в строгом соответствии со Священными Заветами, не рассматривались в подобном ключе.

Признавая случаи, когда необходимо подставить на смену левой щеке — правую, он не забывал и о тех, когда Давиду пришлось сразить своей пращой Голиафа, Юдифь — обрушить свой меч на голову Олофернона, Самсону — поразить филистимлян челюстью ослицы, Святому Георгию — поразить копьём змия, а Спасителю — опрокинуть столы менял и выгнать нечестивцев из Храма.

Палач осознавал, что от его мастерства зависит довольно многое. В частности, то, какими будут последние минуты жизни приговорённого человека: отойдёт ли он в мир иной сравнительно быстро и сравнительно безболезненно, либо его агония будет сильной и долгой. Ему приходилось сжигать еретиков на костре, вешать разбойников и отсекать головы благородным вельможам при помощи двуручного меча с округлённым концом.

Простые смерды и дворяне уравнивались в последние мгновения, когда из их ран текла одинаковая кровь. Некоторые вели себя очень достойно и мужественно, и это внутреннее достоинство не зависело от благородства происхождения. Вместе с тем ни один человек не имел морального права осуждать и осмеивать законный страх приговорённого: человек хотел жить, и этим — всё было сказано.

Палач не всегда был уверен в невиновности тех, кого привозили к нему на эшафот, но, так или иначе, не он принимал законы и не он выносил по ним приговоры — в его задачу входило лишь их неукоснительное соблюдение.

По иронии судьбы, уже набив руку в своём неблагодарном ремесле, ставшим для него таким же обыденным, как для корзинщика плетение корзин, палач сложил мнение, что с казнью и пытками не стоит торопиться. Естественно, бывали случаи, когда расправа была необходима для поддержания порядка и подавления мятежа, в то время как жизнь, сохранённая печально известному негодяю, могла стать причиной народных волнений. Но очень часто бывало так, что настоящие виновники обнаруживались уже после казни. Нередко народные мстители вершили самосуд безо всяких услуг палачей, и было немало случаев, когда, замученные вигилантами до смерти, несчастные оказывались на деле непричастными к преступлениям, ошибочно поставленным им в вину.

Помимо очевидных обязанностей и полномочий, палач также обладал и менее известными: к примеру, он был наделён властью заключать браки, подобно капитану корабля, или мог продавать части тел безродных жертв врачам, обладавшим разрешением для подобных сделок. Но это в теории — на практике многие об этом даже не подозревали.

Палач надевал маску, как того требовали устав и элементарные требования безопасности, но, вместе с тем, установить его личность не составило бы труда при особом желании, а те, кто волей служебного долга регулярно видели палача и без маски, не испытывали к нему особых симпатий.

Причастие было для него под запретом, хотя и сам факт появления подобного человека в церкви встречался как минимум прохладно всеми, включая принимавшего от него исповедь священника.

Простые палачи никогда не отличались особой сентиментальностью, которая, что логично, не вязалась со спецификой их профессии. Но из правил зачастую встречаются исключения. Этот палач помнил в лицо многих своих жертв. Не обезглавленных или обугленных, не повешенных с выпавшими языками, не изувеченных и не оплёванных свирепой толпой, всегда готовой с радостью посмотреть, как проливается чужая кровь. Нет, он видел в них людей, которые отчаянно боролись и выходили погибать за то, во что они верили, стоически перенося всё то, что уготовила им жизнь. Они уходили достойно и вызывали уважение палача, который, отдавая посмертные почести, посещал их могилы с принесёнными им цветами.

По ночам — он долгое время не мог уснуть, и дело тут было вовсе не в угрызениях совести и не в ночных кошмарах. Он охотно ел, крепко спал и был готов принимать жизнь такой, какая она есть. Но просто в то время, как большинство философов были увлечены поиском смысла жизни, палача скорее интересовал смысл смерти. И размышления на эту тему занимали немалую часть его свободного времени.

Пролежав однажды так половину ночи, он уже думал отложить свой извечный вопрос на потом и вздремнуть, как вдруг внезапно увидел перед собою лицо. Это было лицо прекрасной девушки, аристократки, молодой и невинной. Лицо одной из первых его жертв. Следом за этим лицом появились и другие: нищие и знатные, молодые и дряхлые, в шёлковых и домотканых рубахах, они заполняли и заполняли пространство комнаты, не рассчитанной на такое количество гостей.

— Приветствую. Вы пришли за мной? — без дрожи в голосе произнёс палач, узнавая каждое лицо и вспоминая каждое имя и приговор. — Что ж, извольте: я никуда не бегу и не скрываюсь. Когда-то вы вели себя достойно, пока я исполнял закон и выполнял свою работу. Теперь вы приведёте в исполнение закон, писанный не людьми, и я приму это как должное.

— Палач, ты говоришь, что всего лишь выполнял свою работу? Исполнял закон? — переспросила казнённая девушка. — Но каждый человек в ответе за свои дела и поступки, даже если его и подтолкнули к принятому решению. В своё время Спаситель был распят, а голова Предтечи была отсечена в соответствии с решениями власть имущих, и, с точки зрения людей, эти поступки имели законную силу. Но часто законы человеческие идут вразрез с Законами Божьими. И в этом случае — человек обязан нарушить неправедный закон. Но ты этого не сделал…

— …Поэтому теперь вы пришли за тем, чтобы меня наказать, — закончил за неё палач.

— …Прогадал: напротив, мы пришли лишь за тем, чтобы тебя простить, — произнесла девушка, и вслед за последним словом в воздухе раздался крик петуха, а зыбкие тени духов растаяли при рождении нового дня.

Палач отложил свою маску и меч и, оставив свой дом, отправился в глухие леса посреди высоких гор. И, говорят, потом, спустя многие годы, в этих местах встречали одинокого отшельника, который как никто другой любил жизнь, при этом будучи далеко не понаслышке знакомым со смертью.

Роковая красота

Живопись — занятие для слепцов. Художник рисует не то, что видит, а то, что чувствует.

Пабло Пикассо

Дар красоты всегда был для Манон медалью о двух сторонах. Это была не просто естественная красота, которой люди любуются и восхищаются. Безусловно, мужчинам нравились красавицы, что вызывало у прочих дам зависть и ревность, однако это не всегда мешало красивым женщинам прожить счастливую жизнь. Но для Манон красота была настоящим бедствием. Мужчины не просто влюблялись в неё, они сходили с ума, начинали грезить и бредить, не способные, увидев её, мыслить о ком-либо другом. Они кричали под её окнами и били стёкла, не давали прохода, ломились в двери, бросали семьи, вскрывали себе вены, стрелялись, топились, вешались, а то и угрожали покончить с ней, если она не ответит на их чувства взаимностью. А что до женщин — те дружно ненавидели и презирали её, считая ведьмой, разлучницей, распоследней шлюхой и подколодной змеёй.

Но «распоследняя шлюха» и «ведьма» была религиозна и девственна, и в том, что происходило вокруг, не было ни её вины, ни желания. Нездоровая реакция окружающих мужчин совершенно не радовала девицу, а из-за женщин, готовых заклевать её, подобно своре озлобленных куриц, она боялась выходить даже в церковь (не говоря о том, что молодой священник, впервые повидавший Манон, и тот с тех пор был вынужден бороться с настойчивыми мыслями и желаниями).

В детстве ей умилялись, до поры до времени видя в крошке Манон лишь маленького ангела, однако девочка выросла, став вызывать противоестественное влечение у отца и братьев, результатом чего стало её раннее бегство из дома. Скитаясь, будто прокажённая и проклятая, она пыталась скрывать свою внешность и выглядеть как можно более невзрачно, не в силах лишь изуродовать себя, совершив грех и предав красоту. При этом сама Манон не наблюдала в себе чего-либо особенного, не понимая, что в ней такого находят, и подозревала, что дело здесь не просто во внешности. Но, рано или поздно, самые рассудительные из мужчин начинали сходить по ней с ума, а женщины — впадать в ярость, готовые растерзать её без суда и следствия.

Живя за счёт случайных подработок, она не могла останавливаться нигде подолгу. Будь на её месте девушка с другими принципами — та могла бы крутить людьми, как марионетками, выжимая все соки на пути к комфорту, богатству и славе. Но она была собой, и никем иным.

Оказавшись в очередном городе, она, совершенно неожиданно для себя, сумела найти новую работу. Нельзя сказать, что несколько необычное предложение тотчас же привлекло и обрадовало её. Напротив, она сомневалась и, говоря откровенно, боялась. Но выбирать было не из чего. Вместе с тем, других желающих всё равно не наблюдалось, что увеличивало её шансы быть принятой на службу и вместе с тем заставляло лишний раз призадуматься в необходимости такого решения.

В этом месте обитал один загадочный человек, казавшийся большинству горожан опасным и жутким. Он не был нелюдимым затворником, как многие одинокие люди его возраста; напротив, его часто видели в парке кормящим голубей или прогуливающимся вдоль городского канала. И каждый раз мсье Десмонда сопровождал цепной поводырь — огромный, словно небольшая лошадь, пёс по прозвищу Баргест, напоминавший местным жителям адскую гончую. Говорили, что этот веющий холодом человек, проживающий в старинном мрачном особняке на окраине города и носящий одежду старомодного фасона, некогда был художником и, по словам старожилов, в молодости то и дело писал городские пейзажи. Однако в пору его молодости сами они (ныне дряхлые и полуобезумевшие старики, тихо доживающие свои дни в окружении внуков или за стенами лечебниц), по сути, были малыми детьми. Он же — и по сей день создавал у всех впечатление бодрого и здорового человека. Разумеется, было заметно, что дни его юности остались далеко позади, но определить точный возраст сего почтенного джентльмена не представлялось возможным.

Очки с затемнёнными стёклами скрывали неприятное зрелище от случайных прохожих, трость с набалдашником в виде латной перчатки выстукивала по мостовой, перстень-печатка на безымянном пальце содержал непонятный символ, кудрявые волосы и мушкетёрские усы смотрелись гармонично, но — несколько нетипично для здешних мест. Каким-то непостижимым образом этот необычный аристократ угадывал встречных горожан, здороваясь с ними по имени, даже если те молчали и не были с ним знакомы. После этого многие старались поскорее пройти дальше не оборачиваясь.

Граждане пытались переходить на другую сторону улицы или менять маршрут при его приближении, и даже самые просвещённые из них, отвергавшие всевозможные домыслы и суеверия, полагали, что этого странного господина надлежит сторониться. Тем не менее — он стремился к местам народных скоплений, посещал рестораны, лавки и театр, куда проводил и своего пса-поводыря, без которого, по его заявлениям, не мог обходиться. И хотя присутствие лохматого чудовища не радовало окружающих, возражать они не осмеливались.

В то же время наблюдая за тем, как Десмонд обслуживает себя за столом, никто не замечал, чтобы он испытывал какое-либо затруднение или неудобство. Сам же он активно интересовался происходящим в городе и в мире, то и дело приобретал новые книги, произведения искусства и иные предметы, на первый взгляд казавшиеся совершенно бесполезными для него: например, микроскоп или старинную лампу.

Исключение в этом плане составляли разве что пластинки, которые, по его словам, он слушал целые сутки напролёт лишь затем, чтобы в его опустевшем особняке звучала хоть чья-либо речь, скрашивая старческое одиночество.

Особый интерес коллекционер проявлял к антиквариату. При этом все те, кто был вынужден иногда общаться с ним по долгу службы, будь то городские чиновники, продавцы или официанты, вели себя настолько лаконично, намекая всеми возможными способами, что общество данного собеседника и посетителя им неприятно, что это граничило с хамством.

О нём ходили многочисленные слухи, в правдивость большинства из которых верилось с огромным трудом, в то время как некоторые вполне походили на правду. К примеру, согласно устоявшемуся мнению, его средневековые предки некогда являлись полновластными владельцами города и всех окрестных земель, и старые сооружения по сей день хранили на себе следы старинной фамилии. Во времена Реформации этих людей изгнали из здешних мест как приверженцев папской власти, и в родовом поместье вскоре обосновались иные владельцы, которые, впрочем, прожили там недолго, умерев от новой вспышки чумы, после чего кругом воцарился застой и долгое время никто не обитал.

Место, где нынче находился особняк, и раньше пользовалось дурной славой: говорят, когда-то на этом месте располагалось языческое капище и приносились кровавые жертвы. Позднее, в соответствии с указом Папы Григория Великого, на месте этого капища, как и многих других, была возведена церковь, сооружённая на обломках языческих руин. Алтарь не возводился ради церкви, напротив, это церковь возводилась ради алтаря; и постройки на местах капищ преследовали несколько целей, символизируя торжество новой веры над старой, вместе с тем экономя на строительстве, лишая язычников места, куда можно было бы ходить в качестве альтернативы новой церкви, в которую они начинали ходить уже и по старой памяти, постепенно приобщаясь к новым идеалам. Рассказывали, что, когда новую церковь освящали в те незапамятные времена, земля сотряслась, а в воздухе стояли крики бежавших в страхе бесов. И, несмотря на старания нечистой силы, церковь тогда устояла, но позднее её разрушили сами люди, пришедшие с огнями в руках и новыми идеями на устах.

Со временем на старое место вернулся потомок изгнанных дворян, по слухам имевший в своём роду славу отщепенца и заблудшей овцы. Приобретя участок земли, он возвёл на нём особняк, который вскоре оброс дурной репутацией. Говорили, что владелец возродил в его стенах языческие обряды, в ходе которых совершаются нечестивые ритуалы, включающие в себя питьё крови с поеданием младенцев и всевозможных человеческих выделений. Слуги то и дело сбегали, сходили с ума, впадали в одержимость или становились жертвами несчастных случаев. А одного городского сумасшедшего, безобидного немого дурачка, нелёгкая однажды занесла в особняк без спроса, после чего он был найден на улице избитым и в лихорадке, с вырезанной на спине пентаграммой. Говорят, при этом он обрёл речь и даже выкрикивал что-то на арамейском, как позднее установил один местный профессор. Бедолагу доставили в лечебницу, но, к сожалению, для него уже было слишком поздно.

С тех пор прошло уже немало лет, и многие годы постоянным обитателем особняка оставался единственный человек — Десмонд, экстравагантный коллекционер редкостей, эрудит, художник и скульптор. Или, как полагали некоторые, он мог быть единственным известным обитателем особняка, в котором официально проживал один.

Наследник немалого состояния, он был неприхотлив в быту и совершал регулярные пожертвования на благотворительные нужды, в том числе и на церковь. Но никакие деньги не могли купить уважение и любовь сограждан.

С годами в особняке появился и Баргест, привезённый Десмонду подозрительным гостем неизвестно откуда. Неприятный и грубый, напоминавший скорее даже не человека, а дикого зверя в человеческой одежде, этот косматый тип с гнилыми зубами на время приковал к себе внимание всех окрестных обитателей, пустившихся во всевозможные слухи и пересуды о его дикой внешности и причинах приезда, но вскоре бесследно исчез — так же неожиданно и незаметно, как и возник. А жуткий пёс неизвестной породы, ко всеобщему сожалению, остался, сделавшись одним из неотъемлемых атрибутов хозяина.

Теперь же, находясь на склоне своих лет и не имея наследника, Десмонд, по всей видимости, отважился на авантюру. Согласно объявлению, обнаруженному Манон, мсье Десмонд с сожалением сообщал о том, что его некогда цветущий и красочный особняк ныне пребывает в упадке и запустении, в то время как самого владельца гнетут тоска и жажда доверительного общения, в связи с чем он приглашает к себе ту, кто согласится оживить и разнообразить его серые будни. Утверждалось, что от гостьи не потребуется ничего такого, что могло бы хоть как-либо затронуть её честь и доброе имя: она всего лишь должна жить в доме пожилого аристократа; беседовать с ним на различные темы; читать вслух книги, которые он сам, по причине известных обстоятельств, уже был не в состоянии прочесть; в меру возможностей помогать одинокому холостяку поддерживать в его владениях чистоту, уют и порядок; сопровождать его на прогулках и посещать с ним различные места, будь то салон или театр, и вдохновлять его на творческие свершения. Она должна была стать не домоправительницей и не сиделкой, но музой последних лет увядающего художника, от которой тот не требовал ни пламенной любви, ни крепкой дружбы, но ожидал внимания и заботы. В благодарность она могла рассчитывать на то, что будет жить в его владениях подобно дочери при любящем отце, а когда настанет день и мсье Десмонд завершит свой жизненный путь в обозначенный Богом час — унаследует всё, что принадлежит ему на этой грешной земле. При этом она должна была отдать ему последнюю дань уважения, продержав тело в особняке и просидев вблизи до тех пор, пока не обнаружит явные признаки начала разложения. Мсье Десмонд панически опасался быть погребённым заживо, по причине чего даже установил в фамильном склепе колокол, чтобы дать о себе знать на тот случай, если подобное вдруг случится, и спроектировал свой собственный гроб таким образом, чтобы его было возможно открыть изнутри. Далее, убедившись в кончине мсье Десмонда, девушке надлежало продержать его тело ещё три дня, чтобы каждый желающий мог с ним проститься. При этом она должна была оказать внимание всем гостям, следить за тем, чтобы сутки напролёт звучали его любимые пластинки, читать ему его любимую книгу, а потом — организовать поминки и носить траур не менее трёх месяцев.

Всё это звучало для Манон, по меньшей мере, довольно жутко. И, вместе с тем, она никогда не обладала цинизмом и меркантильностью, поэтому даже желание обрести собственный уголок не толкнуло бы девушку заслужить его подобным путём. Но усмотрев в сообщении мсье Десмонда отчаянный крик души одинокого человека, не имеющего ни друга, ни товарища, за исключением пса-поводыря, она испытала целую гамму смешанных чувств, самым сильным из которых, пожалуй, было сострадание. Она понимала и разделяла боль несчастного, всеми отвергнутого человека, которого даже некому было похоронить — разве что только назначенному исполнителю за средства из городского бюджета, после чего городские власти распродали бы его имение вместе со всем содержимым с молотка ввиду отсутствия наследников.

С одной стороны — ей было по-настоящему жаль страдающего незрячего человека, и она была готова проявить к нему милосердие безо всяких условий, просто по доброте душевной; с другой — ей действительно нужны были крыша над головой и средства на существование; поэтому она приняла решение попробовать пожить у мсье Десмонда хотя бы некоторое время, надеясь на его слово джентльмена и решив, что если что-то пойдёт не так, тотчас же развернуться и уйти.

В конечном итоге решимость пересилила страх, и Манон направилась в сторону старинного особняка. Жители указали ей дорогу, но прежде насторожились и поразились тому, что кто-то по доброй воле направляется в это недоброе место, а рассмотрев Манон получше, начали проявлять к ней особенный интерес. По этой причине Манон старалась лишний раз не попадаться кому-либо из местных жителей на глаза и не вступать в разговоры без крайней необходимости, как можно быстрее проходя каждую улицу. В итоге то, что ей довелось узнать, было довольно скупо, но вместе с тем отображало общую картину: особняк был рассадником бесовщины, и в нём обитал колдун с ручным монстром, а по ночам за окнами горел ненужный для владельца свет и раздавались какие-то чудовищные крики и странные звуки.

Разумеется, девушка не поверила в подобные россказни, прекрасно понимая, что, если верить всему, что про неё говорят, она давно должна была бы помереть от сифилиса, родив и бросив в пьяном угаре в сточные воды десятого ребёнка неизвестно от кого. На самом деле дым без огня возникал только так, вопреки распространённой пословице: достаточно необученному человеку попытаться развести огонь силой трения, и он получит очень много дыма, так и не разведя пламени. Но легче на душе от этого не становилось.

Вместе с тем первое впечатление от описанных мест более или менее, но и в самом деле совпадало с имевшимися у неё описаниями. Поросшая сорной травой дорога была нехоженой и неезженой. Многие деревья давно уже погибли изнутри, но всё ещё стояли в ожидании своего падения. Обвитая засохшим плющом ограда покосилась и проржавела. Скрипучие ворота тоже не сохранили былой привлекательности. Казалось, что кусты не подстригались уже лет сто: они росли, как им было угодно, предоставленные сами себе, хотя раньше кто-то усердно выстригал тут целый изящный лабиринт. Внутренний двор был завален гнилыми листьями. Некогда уютная беседка развалилась под гнётом дождей, ветров и времени, и внутри неё уже завелась растительность. Внешний фасад особняка был выцветшим, а острая необходимость в ремонте была заметна невооружённым взглядом. Некогда чудесные, сложенные из разноцветного стекла апсиды нынче были потресканными и побитыми. Орнамент, стилизованный под груду черепов и костей, подобно тем, что бывают в старом монастырском оссарии, своеобразно украшал нижнюю часть наружных стен, явно не прибавляя сооружению благосклонности в глазах городских обитателей.

Когда-то здесь жил и журчал фонтан, а вдоль осыпавшихся стен располагался ряд прекрасных статуй на постаментах в виде горгулий, атлантов и перевитых змей. Теперь же вместо журчащей и чистой воды осталась лишь стоячая дождевая, в которой время от времени подавали признаки жизни ленивые головастики. А статуи, в большинстве своём, утратили от трети до половины своих составляющих: кому-то недоставало головы, а от кого-то так вообще остались только ноги, в то время как кучка камней у подножия, по всей вероятности, некогда была телом.

Обитель трогательного уродства оставляла на душе ощущение восторженного ужаса. Ущербный месяц бросал косые лучи на разбитые статуи, неровные кусты и потрескавшиеся стены, и девушка в этот миг гадала, как смотрится это же место в милом свете зарождающейся зари. Гнетущее предчувствие рисовало ужасающие картины из ночных кошмаров: жутких чудовищных тварей с ощерившимися пастями и красными светящимися глазами, перемещавшихся со звериной скоростью во мраке густых зарослей. Всё это здорово бодрило, сгоняя вечернюю дремоту.

Озираясь на эту печальную картину скорее с бесконечной тоской, нежели с опаской, красавица Манон проследовала до входной двери. Одетая в простое платье с закрывавшим лицо платком, она несла в руках сумку со своими скромными пожитками.

Среди всего прочего она надеялась, что раз уж незрячий владелец не сможет оценить её внешность, быть может, она обретёт в этом невзрачном, на первый взгляд, месте тепло и покой. Ведь, в сущности, у неё никогда не было ни верного друга, ни даже доброго приятеля. Разумеется, почтенные горожанки могли посчитать её содержанкой, но эта, безусловно, обидная клевета не могла задеть её как-либо по-особенному. Во-первых, даже если бы она приняла любое другое решение, её поливали грязью вчера и, безо всяких сомнений, должны были продолжать поливать ею сегодня и завтра, с чем она не имела возможности что-либо сделать. Во-вторых, даже если бы подобные недостойные заявления были правдой, это было бы не их собачьим делом.

Поднявшись по скрипучим, слегка занесённым опавшими листьями ступеням, перила которых не создавали ощущение надёжных, она остановилась у высокой двери и зазвонила в медный колокольчик. Сказать, что Манон переживала и волновалась, — означало не сказать ничего. Но, бросив беглый взгляд на номер страницы и прикинув на глаз количество оставшихся листов, она несколько успокоилась: в конце концов, она была практически уверена в том, что является главной героиней произведения и, коль скоро оно не заканчивается прямо здесь и сейчас, — она, как минимум, должна дожить до финала; и хотя железной уверенности в этом не было, а желание толкало забиться подальше в дебри слов и предложений или, ухватив страницу за край, скорее пролистать всё страшное и жуткое, девушка воззвала к своему мужеству.

Заброшенная и гиблая, в этом часу местность, и правда, казалась пристанищем вурдалаков и призраков; но, тем не менее, вскоре раздались шаги; и на пороге отворившейся двери возник высокий, широкоплечий и с виду ничем не отталкивающий мужчина без синей бороды, горба Квазимодо, вампирских клыков или рогов на голове. Облачённый во фрак с раздвоенными фалдами, мужчина был крепко сложен для своих более чем преклонных лет и не имел унции лишнего веса. Тем временем из-за его спины раздавались слова арии Царицы Ночи из «Волшебной флейты» Моцарта.

— Кто здесь? — настороженно и грозно произнёс он в пространство, сжимая трость как оружие. Ответом ему было завывание ветра. Взволнованная девушка почтительно и кротко поклонилась, но вскоре сообразив, что её не видят, подала голос.

— Простите, я по объявлению… — тихо и неуверенно, но, тем не менее, мелодично прозвучали её слова.

Постепенно успокоившись, но ещё не вполне отойдя от своего недавнего волнения, владелец особняка неловко улыбнулся и поприветствовал гостью.

— Прощу прощения за мой тон, — опуская трость, мужчина расплылся в любезности и попытался скрасить конфуз. — Дело в том, что всё-таки я человек одинокий и пожилой, а гости здесь, к сожалению, бывают нечасто, хоть я то и дело и приглашаю кого-нибудь. Быть может, всё дело в убранстве: я давно уже собираюсь, но всё никак не могу навести в своём доме порядок. Увы, но мне одному это не под силу.

Из-за дверной прорези показалась огромная пёсья морда, с широкой разинутой пасти которой свисал мясистый розовый язык, источавший слюну и пар. Оценивающий взгляд животного напугал девушку до глубины души. Оступившись, Манон едва не упала с ветхого крыльца скрипучей лестницы, но, спохватившись, нашла в себе силы удержать равновесие. В тот же самый миг мужчина ухватил её за руку, как будто бы понимал, что она рискует упасть.

— Не бойтесь, Баргест хоть и крупный от природы, но — совершенно безобидный пёс. За всё время, что я его держу, он ни разу никого не укусил, — учтиво поклонившись, мсье Десмонд поцеловал и отпустил руку девушки. — В очередной раз прошу Вас простить мне мою бестактность, списав её на почтенный возраст. Разрешите представиться, Десмонд Д'Фови, владелец некогда цветущей усадьбы.

— Манон Шенье, — покраснев и смутившись, представилась в ответ девушка.

— Манон. Манон-Манон, танцовщица Манон, — пропел Десмонд. — Как интересно. Прямо как у аббата Прево. Или у Джакомо Пуччини. Или у Жюля Массне. Кстати, Вы, случайно, не состоите в родстве с Андре Шенье? Нет? Ну, ничего страшного. Прошу Вас, пожалуйста, проходите, не стесняйтесь. Баргест, фу! Не смущай леди.

Стремясь обнюхать хрупкую девушку, пёс обошёл её, а затем — встал на задние лапы, поставив передние ей на плечи. Белозубая пасть, в которой без проблем могла поместиться голова Манон, распахнулась, обдав неприятным горячим дыханием.

— Я сказал: «Фу!», — рявкнул хозяин и, отбросив пса в сторону, занёс над ним трость. Заскулив, тот шарахнулся в сторону и попятился, а вскоре обиженно и злобно зарычал, но всё-таки остался на почтительном расстоянии. Коротко вскрикнув, девица попятилась.

— Нет-нет, не бойтесь. Я никогда не позволил бы себе ударить его без веских причин. Трость — это моя дирижёрская палочка, и не более того. Но иногда нужно сразу пресекать какие-то поступки. Вы у нас впервые. Он ещё к Вам не привык, но ставя лапы на плечи, пёс не играет — он пытается указать на своё превосходящее место в иерархии. Если сразу не ставить выскочек на место — они начинают позволять себе всё больше, приняв чужое терпение за должное и возомнив, что имеют на это право, — пояснил мсье Десмонд. — Дайте руку, я проведу Вас. Здесь, как Вы видите, довольно мрачно. У меня уже давно не было причин зажигать лампы. Теперь, если Вы, конечно же, пожелаете здесь остаться и составите мне компанию, это изменится, но сейчас без моей помощи Вы рискуете заблудиться, оступиться и налететь на что-нибудь.

— Да, конечно, — всё так же неуверенно произнесла девушка, подавая руку и опасливо озираясь на пса. Из глубины мрака доносились звуки музыка и пение, но судить о размерах и состоянии дома было сложно. Казалось, что девушка пребывает в бесконечной тёмной бездне, бесследно поглощающей те жалкие крохи света, что пробивались из-под завешенных окон. Половицы жалобно скрипели, грозя обвалиться и увлечь за собой, а где-то во мраке ощущалось присутствие каких-то жутких неведомых тварей. Воображение рисовало омерзительные пасти, грязные когти и перепончатые крылья, но голос разума напоминал, что это — всего лишь пустые переживания, не имеющие под собой никакой почвы. Тяжёлое дыхание Баргеста преследовало девушку по пятам, заставляя её сильнее сжимать руку замолчавшего проводника. Возможно, пёс ревновал или гостья просто ему не понравилась. А быть может, он к ней ещё не привык.

Ощупывая воздух во мраке, она неуверенно совершала каждый шаг, пока рука не натолкнулась на что-то, напоминавшее звериную пасть. Вскрикнув, Манон одёрнула руку и, оступившись, едва не упала на пол, увлекая за собой Десмонда. Но пожилой мужчина оказался намного сильнее, чем следовало ожидать от человека его возраста, и, подхватив девушку, он невольно приобнял её, чтобы удержать. Прошептав банальные успокаивающие слова, он постучал тростью, пытаясь понять, что могло стать причиной её страха, и, коротко рассмеявшись, пояснил:

— Ничего страшного. Это всего лишь чучело. Осталось в наследство от предков — сам я не очень заядлый охотник.

Переведя дыхание, Манон не бросилась бежать лишь потому, что потеряла всякое ощущение пространства. Она не могла сказать наверняка, откуда она пришла и куда ещё недавно направлялась. Казалось, в этом царстве мрака нет ни конца, ни края, и даже звуки музыки, бесконечно далёкой и несколько искажённой, исходили неизвестно откуда, не служа ориентиром.

Девушка начала сомневаться в правильности своей затеи, но разум, вставший над чувствами и эмоциями, напомнил ей, что на самом деле бояться нечего: ведь, в самом-то деле, она всего лишь наткнулась на челюсти чучела, пробираясь во мраке ветхого особняка с дурной славой — в компании со странным человеком, имеющим репутацию колдуна и чернокнижника, и его огромного пса, способного разорвать её на куски. Всего-то и делов.

Казалось, что время словно бы остановилось и путь тянулся бесконечно долго, как часто бывает в тягостные минуты, которые длятся целую вечность, в то время как счастливые часы пролетают незаметно.

Наконец хозяин оставил её одну, велев никуда не уходить, и, отойдя на пару шагов, развёл тот единственный огонь, который имел для него смысл, — огонь в камине. Казалось странным, что Десмонд использует его, ведь, несмотря на все меры предосторожности наподобие специальной металлической ограды в виде клыков, какая-нибудь искра могла просто вылететь и устроить в доме пожар, в то время как владелец мог этого даже и не заметить. Впрочем, на фоне прочих странностей эта казалась несущественной.

Нельзя было сказать, что камин сделал помещение ощутимо светлее, но, во всяком случае, занявшееся пламя выхватило из мрака очертания ближайших предметов. Стилизованный под разинутую пасть безобразного чудовища, камин пугал одним своим видом, подчёркивая причудливый вкус создателей особняка. Но вместе с тем настенные бра в виде мелких чудовищ с факелами в руках гармонично дополняли эстетику помещения.

— Добро пожаловать, — повернувшись к Манон, произнёс мсье Десмонд. — Осматривайтесь, чувствуйте себя, как дома. Где-то здесь должны находиться свечи и подсвечники. Я, естественно, их не использую, поэтому не могу сказать наверняка, где именно их искать, но уверен, что они лежат где-то на виду.

Тем временем пёс проследовал к камину и растянулся, не сводя с Манон взгляда, который нельзя было назвать исполненным доброты и симпатии. Потратив некоторое время, девушка решила проблему с освещением, что, с одной стороны, ненадолго прибавило ей спокойствия; но, вместе с тем, обнажив сокрытое во мраке, свет преподнёс ей и новый повод для беспокойства. Казалось, что сами пропорции помещения были умышленно нарушены, как если бы проектировщик искал пятый угол. Даже свет — и тот неестественно преломлялся, как будто что-то невидимое съедало и искажало его.

Размеры зала были просто гигантскими, но вместе с тем у Манон складывалось такое впечатление, как будто в это место были стянуты со всего дома нужные Десмонду вещи, чтобы иметь под руками всё и сразу, без необходимости совершать дальние экспедиции из одного крыла здания в другое. Пластинка тем временем уже доиграла, и владелец неспешно направился её заменить. Кругом были развешаны различные картины, расставлены статуи и чучела, ширмы и вешалки. На вешалках висели однообразные мужские костюмы и старомодные дамские платья. За зеркальными ширмами имелись рукомойники и ванные. У противоположных стен, разделённых огромным пространством зала, стояли две массивные кровати с множеством подушек и ступеньками: на первый взгляд, эти кровати могли поместить на себе даже несколько человек, лежащих поперёк. А под кроватями живописно располагались ночные горшки в виде разинувших пасти монструозных голов. В самом центре помещения находился старинный изукрашенный клавесин, а подле него — несколько столов, один из которых был заставлен книгами и всевозможными предметами, о назначении большинства из которых девушка могла лишь гадать; на втором размещалась настоящая химическая лаборатория с массой банок и колбочек; а третий был заставлен посудой и походил на операционный стол, приспособленный под кулинарные нужды. Вдоль стен располагались книжные шкафы и рыцарские латы, между которыми были развешаны различные маски, кремневые пистолеты и мушкеты, кавалерийские сабли и экзотические оружия народов мира, а также стояли стройные ряды зеркал, переотражавших друг друга, благодаря чему создавалась иллюзия бесконечности помещения.

При этом пыли и паутины было намного меньше, чем ожидалось: даже колбочки — и те выглядели неожиданно чистыми и опрятными. Судя по внешнему виду, чучела были собраны из частей тел различных животных: здесь были и крылатые волки, и медведи-кентавры, и рогатые кабаны, и даже птицерыбы с пернатыми плавниками. Статуи не отставали, изображая различных невообразимых страхолюдин: созданий, не похожих ни на людей, ни на зверей, ни вообще ни на что, известное Манон в этом мире. Картины представляли собой единую серию, демонстрируя некое жуткое место в целокупном разнообразии ракурсов: складывалось такое впечатление, что нечто подобное вполне мог бы изобразить Орфей, Эней или Данте, если бы они, побывав в преисподней, прихватили с собой холсты, краски и кисти, решив запечатлеть пейзаж. На этих полотнах не было ни огней, ни традиционных чудовищ, но, вместе с тем, они словно бы источали такую тоску, такую депрессию, такое ощущение необратимого и безнадёжного упадка и запустения, какое, по всей вероятности, могла испытать в полной мере лишь навеки обречённая душа. Центральной темой выступал именно фон, и, хотя местами на картинах встречались некие странные и отталкивающие изображения непонятных созданий, за редким исключением они вызывали скорее жалость, чем ужас, ассоциируясь скорее с несчастными жертвами, испытывающими бесконечные страдания, помноженные на уныние, нежели со злыми мучителями, представляющими для кого-то угрозу.

— У Вас здесь очень… необычно, — не подобрав более удобного слова, поделилась Манон. Откровенно говоря, с каждым проведённым здесь мгновением это место нравилось ей всё меньше и меньше, но, вместе с тем, отталкивающие в отдельности детали необычным образом складывались в целостную композицию, обладавшую некой своеобразной притягательностью.

— Это уж как посмотреть, — дирижируя воображаемому оркестру своей тростью, под звуки пластинки заявил мсье Десмонд. — Люди часто склонны воспринимать чуждый для них порядок в качестве хаоса. Впрочем, у Вас ещё будет немало времени, чтобы освоиться и осмотреть здесь каждый угол, если Вы, конечно, решите здесь остаться. Поэтому — не будем торопиться. В принципе, в особняке существует немало интересных мест, но я бываю в них нечасто и, тем более, не советовал бы куда-либо отправляться в столь поздний час. При желании, конечно, к Вашим услугам десятки комнат; но, во-первых, почти все из них требуют капитальной уборки, а во-вторых, по крайней мере, эту ночь я бы советовал провести именно здесь: тут собрано почти всё, что только может пригодиться. Но уже с завтрашнего дня я мог бы организовать Вам экскурсию и со всем ознакомить. Если Вам потребуется совершить омовение или переодеться, Вы без труда найдёте здесь всё необходимое.

— Но, позвольте… Прямо здесь, при Вас? Это ведь просто неприлично, — в большей степени шокированная, чем возмущённая, заметила красавица.

— Не переживайте. Во-первых, обещаю не подглядывать, — с иронией произнёс владелец особняка. — А во-вторых, мужчины в моём возрасте, как правило, способны лишь любоваться красивыми женщинами. Да и то, как вы видите, не все. Поэтому можете быть спокойны — никто не станет к Вам приставать. А сейчас, если Вы не против, я хотел бы предложить Вам отметить наше знакомство. Прошу прощения за скромность угощений и некоторый беспорядок, но это только сегодня.

Повернувшись, мсье Десмонд побрёл к одной из дверей, ведущих прочь из зала, но возглас Манон его остановил:

— Простите, но неужели Вы даже ни о чём меня не расспросите? Мы встретились сегодня впервые, а Вам даже не интересно, кто я, где родилась, откуда приехала, чем занималась до этого? Откуда Вам знать, вдруг Вы принимаете в дом воровку или беглую преступницу?

Обернувшись к красотке, владелец особняка искренне и звонко рассмеялся, явив ей безупречное состояние своих тридцати двух зубов:

— Ну, для начала, скажем, что я уже рад хоть кому-либо, переступившему порог этого дома. И кем бы Вы ни были — для меня это не важно, потому что даже воры — и те обходят меня стороной. Разумеется, мне было бы интересно Вас послушать, и, если у Вас появится такое желание, Вы расскажете мне о себе всё, что будет Вам угодно. Для меня же достаточно знать, что я — это я, а Вы — это Вы. К примеру, я мог бы долго перечислять свои регалии, рассказывать про знатность рода, научные степени и признание в различных областях, но, по сути, всё это вздор. Фактическое значение имеет лишь то, чего я стою на деле, когда перед нами возникают конкретные ситуации, требующие от нас наличия определённых знаний, личных качеств и умений.

Дальнейшее запомнилось красотке Манон смутно: мсье Десмонд прикатил тележку с накрытым подносом и, шутливо посетовав на отсутствие слуг, принялся готовить стол к трапезе, пресекая все попытки девушки оказать содействие. При этом он не забыл подготовить и место для пса: сидя на полу, Баргест всё равно нависал над тарелкой. Далее шёл разговор ни о чём, способный показаться со стороны довольно странным. Не считая дежурных фраз и банальных тостов, он состоял из странного диалога, в котором гостеприимный хозяин являл апофеоз уклончивого общения, говоря очень много, но, вместе с тем, не сообщая фактически ничего. Со стороны могло показаться, что каждый просто говорит о своём, совершенно не слушая собеседника, поскольку проследить какую-либо связь между вопросами и ответами просто не представлялось возможным, несмотря на всю утончённую учтивость владельца особняка.

Девушка невинно хлопала своими виноградно-зелёными глазами, порою пытаясь направлять разговор в желаемое русло, но вскоре убедилась в бесполезности подобных попыток. Она не знала, чего ей следует ожидать от этого странного человека с не внушающим доверия зверем, но, так или иначе, это был первый мужчина, который не стал домогаться её, оставшись наедине. Она была сыта, имела крышу над головой и могла отдохнуть от некоторых старых тревог, пусть даже и приобретя взамен новые. Это были необъяснимые смешанные чувства, характеризуемые как «спокойное волнение».

Безумная словоохотливость мсье Десмонда, как ни странно, совсем не утомляла девушку, напротив — она приятно успокаивала её, сродни лёгкому постукиванию капель дождя по крыше. Тем временем тот говорил поистине странные вещи: к примеру, заявляя, что величие некоторых искренних натур проявляется даже в их грязи и ничтожности. Манон не могла уследить за ходом его мысли и, вначале пытаясь как-либо разобрать смысл его слов, вскоре махнула на это рукой. Мужчина рассказывал что-то про «Антисолнце» и про то, что просто так «что-то» не могло возникнуть из «ничего», в то время как «что-то» и «античто-то» могли породиться из «ничего», подобно тому, как отрицательное и положительное значение одного и того же числа в сумме представляют собой единый нуль. Он вообще рассказывал много разного и, казалось, что слушать его — действительно является серьёзной работой, требующей солидной оплаты. Но в этот вечер девушка переволновалась и утомилась, поэтому ей было сложно воспринимать сказанное. В конечном итоге она деликатно сообщила об этом, вместе с тем настояв, чтоб её всё-таки проводили в отдельную комнату, даже и пребывающую не в самом лучшем состоянии. Просто перспектива ночевать в одном зале с мужчиной, которого она видела впервые в жизни, совсем не радовала Манн.

Заверив девушку в том, что беспокоиться не о чем, мсье Десмонд всё-таки не стал препираться и взялся её проводить, заранее предупредив, что за домом пока не ухаживают надлежащим образом и путь может показаться ей не самым удобным. Весь дом был полон скрипящих половиц, колокольчиков и всевозможных приспособлений, издававших самые различные звуки, что помогало владельцу ориентироваться в пространстве и узнавать обо всех перемещениях в пределах особняка. Акустика была потрясающей, и, вместе с тем, человек, находящийся в любой из комнат, ощутил бы себя акустически голым, поскольку не смог бы даже тихо кашлянуть, не оповестив об этом всех вокруг (если, разумеется, имелось, кого оповещать). По словам хозяина, он несколько изменил и приспособил под собственные нужды жильё, доставшееся ему по наследству, в результате чего оно стало похожим на специально оборудованный ящик фокусника.

Они проходили через море белых полотен, скрывавших в своей глубине всю домашнюю мебель, и пробирались через лес крепежей и балок, являвшихся, по словам мсье Десмонда, частью некоего хитромудрого приспособления. В шутку или всерьёз, но, согласно заверениям владельца, — этажи особняка могли поворачиваться вокруг своей оси, фиксируясь в различных позициях.

Весь долгий путь Манон не отпускало неприятное чувство, что за ними незримо следует и наблюдает кто-то посторонний. Добравшись до одной из заброшенных спален, она, с одной стороны, до ужаса опасалась оставаться в ней без мсье Десмонда и, с другой стороны, до ужаса опасалась оставаться в ней вместе с ним. Так или иначе, она простилась с ним, но долгое время не могла уснуть, всматриваясь в тени, казавшиеся ей жуткими и зловещими, вслушиваясь в каждый шорох и стук. А в какой-то момент ей даже почудилось, что она слышит шёпот гулявшего ветра и чьи-то шаги, хотя в здании не должно было быть посторонних. Так или иначе, но сон со временем сморил её, окунув в пучину неприятных видений, навеянных впечатлениями от первого дня в особняке. Картины сменялись одна за одной, являя то волка, пожирающего солнце; то золотого мужчину и серебряную женщину, образовавших единый сплав из драгоценных металлов; то пернатого и коронованного птицаря в сверкающих латах, который был одновременно и птицей, и царём, и рыцарем — при этом он клевал латные яйца, напоминающие шлемы, не позволяя подобным ему появиться на свет, и бросал на девушку косые предостерегающие взгляды. Ей снился беззубый конь, которому нужно было смотреть выбитые зубы, потому что он не был дарёным. Ей снились маленькие лодки, переплывавшие море, следуя по пятам за породившим их кораблём, — вырастая, они уподоблялись большому кораблю, но одна из этих лодок отбилась, и в ней оказались потенциальные людоеды, которые начали тянуть жребий на съедение товарищей — все, за исключением человека в монашеской рясе. Снился город-склеп с бесконечным двориком. Снились цверги и рюбецаль. Снились танцующие одалиски. Снились суп из русалок и бешеный стул, который кусался, заражая бешенством всех, кто отважился рискнуть его объездить. Снилось лицо из плесени, выросшее на стене из пятна, которое не успели своевременно стереть. Снилась бритая голова, на затылке которой находились просторные ворота в тоннель, ведущий в другую голову. Снилось задумчивое время, рассуждавшее о судьбах смертных. Снилась китайская лавка с бесконечным количеством книг, которые сами пишутся во всех возможных вариантах. Снилось широковетвистое дерево-фонарь со светящимися газовыми плодами. Снился туманный остров с зелёными веерами пальмовых листьев, населённый галдящими зверолюдьми. Снилось, как она изучает старинные полотна, переживая эффект Стендаля. Снилось, как с ней разговаривают балканские дворяне, а она неловко отвечает им, что не понимает по-вампирски. А в часу, когда было настолько поздно, что было уже рано, ей снилось, как они сидят за столом с мсье Десмондом и она неуклюже опрокидывает на стол бокал, из которого начинает проливаться вино, которое сначала заливает скатерть, затем — заполняет собой комнату, особняк, двор, улицу и, постепенно, оставив в глубине балконы домов, добирается до шпилей городских часов, в которых проживает тысячелетний затворник, нестареющий и равнодушный ко всему, что творится в мире вне его стен…

Проснувшись от шока, Манон ещё долго лежала в ощущении гнетущей тревоги, не в силах сомкнуть век. Возможно, причиной всему были её личные страхи и переживания. Возможно, что дело было в особняке и его обитателях. Но, впрочем, одно не исключало другого. Как бы то ни было, с завершением сна для неё начинался первый день на новом месте.

Будни мсье Десмонда были насыщенными и плодотворными. Он лепил скульптуры на ощупь и, первым делом, изготовил бюст Манон, испросив разрешения касаться во время работы лица девушки. Он писал картины, на ощупь соотнося пропорции запланированных предметов и их местоположение на холсте: естественно, его картины выходили более абстрактными, в сравнении со скульптурами, и не шли ни в какое сравнение с написанными ранее, но, тем не менее, художник не мог отказаться от запаха красок и создания новых полотен. В своё время мсье Десмонд увлекался и сочинением музыки, но, не являясь гением гармонии и контрапункта, не уделял этому такого внимания, как иным формам творческого самовыражения.

Любимым писателем мсье Десмонда являлся незрячий Джон Мильтон, а любимым литературным произведением — его знаменитый «Потерянный рай». Полагая взгляды выдающегося писателя милыми и наивными, мсье Десмонд с болью в голосе рассказывал о том, как жестоко и цинично обходились с престарелым Мильтоном окружающие, и, в частности, поведал Манон некогда услышанную им байку, в достоверности которой лично он несколько сомневался. Согласно истории, несчастный незрячий поэт самозабвенно писал труд всей его своей жизни, и, чувствуя, что запас его дней на исходе, работал, забыв про отдых и сон; но, пребывая в блаженной уверенности, что успел завершить начатое и теперь может оставить бренный мир, он не ведал, что глупые дети, опасаясь, что старый дурак испачкает письменный стол, изначально заменили его чернила на воду…

Мсье Десмонд обладал богатой библиотекой, большинство книг в которой было зачитано и нафаршировано закладками. Труды, написанные на самых различных языках, включая арабский, латынь, древнегреческий, древнееврейский и китайский, а также причудливые письмена, язык которых был неведом для Манон, отличались по возрасту и форме, начиная от сравнительно современных книг и заканчивая рассыпающимися в прах инкунабулами. Здесь были научные труды, в основном касавшиеся вопросов хирургии, естествознания, фольклористики и оптики, исследовательские работы по кабалистике и оккультизму, труды средневековых схоластов и раннехристианских богословов, трактаты Лейбница и Паскаля и вместе с тем великое множество художественной литературы, от беллетристики до эльзевиров. Иногда мсье Десмонд просил девушку почитать ему, и порой, разбирая алфавит, она не понимала сути написанного, но понимания от неё и не требовалось. Она могла читать вслух книги, написанные на западноевропейских языках, и мсье Десмонд прощал Манон неправильные интонации и ошибочные ударения. Больше всего мужчине нравились труды, написанные на латыни, хотя один единственный раз девушка отказалась прочитать сборник под названием «Молитвы и заклинания», являвшийся сборником стихов, некогда составленных самим мсье Десмондом. Укорив Манон в суеверности, мсье Десмонд более не возвращался к этой книге, переключившись, в основном, на чтение тех работ, которые были понятны его помощнице. Таким образом, она заметно расширила свой кругозор, читая вслух редчайшие книги, которые, при иных обстоятельствах, ей вряд ли когда-либо довелось бы держать в руках.

Помимо книг, мсье Десмонд владел и обширной коллекцией пластинок, среди которых, опять же, встречались совершенно редкие, включая подписанные неизвестными девушке иероглифами: один единственный раз Манон осмелилась поставить одну из подобных пластинок без разрешения владельца особняка, и вскоре воздух заполнили мерзкие звуки, напоминавшие шипение и рык неведомых чудовищ. Это был первый и последний раз, когда красавица видела пожилого мужчину в гневе: прервав проигрывание, он стиснул руку девушки, причинив той нестерпимую боль, и строго-настрого запретил впредь прикасаться к чему-либо подобному без спроса. Позднее он извинялся за свою минутную несдержанность, но неприятный осадок сохранился ещё надолго.

Желая как-либо скрасить неловкость ситуации, мсье Десмонд решил устроить своей музе прогулку по ранее не исследованным областям особняка, продемонстрировав роскошную галерею картин, не показанных ранее. Все они были написаны ещё в ту пору, когда престарелый (но всё ещё бодрый и крепкий) художник был ещё молод и зелен. И хотя мсье Десмонд давно уже их не видел, он знал, где и в каком порядке они развешаны, поэтому был готов в любой момент остановиться и рассказать об истории той или иной картины, каждая из которых была жизнерадостной и душевной, не в пример безобразным кошмарным уродствам, представленным ранее.

Как, по-видимому, и ожидалось, картины произвели на девушку по-хорошему неизгладимое впечатление, за которое она была готова простить если не всё, то многое, но, несмотря на улыбку и деликатность мужчины, Манон ощущала, что эти прекрасные, пусть и покрытые налётом пыли, картины ныне чужды для мсье Десмонда и служат ему лишь напоминанием о прошлом. Здесь находилась коллекция фарфоровых кукол, некогда изготовленных и раскрашенных этим загадочным человеком. Встречались корабли и иные предметы в бутылках, помещённые внутрь самыми различными способами: проще всего было сделать складное судно и, потянув за шпагаты, раскрыть его уже внутри бутыли, после обрезав верёвочки; но бывали и сложные варианты — изготовление бутыли непосредственно вокруг предмета или, например, выращивание фрукта в бутыли с последующим обрыванием ветви. Здесь было много пылившихся редкостей и диковин, но, судя по всему, владелец особняка давно не уделял им внимания.

Наконец — мсье Десмонд остановился перед красной дверью, возле которой свисали ободранные обои, обнажавшие таинственные символы, ранее виденные Манон в исследованиях по колдовским средневековым практикам.

— А здесь, образно выражаясь, находится моя комната Синей Бороды. Или ящик Пандоры — смотря, что ближе. Но сути это не меняет. Как бы банально это ни звучало, я попросил бы Вас ни при каких обстоятельствах не открывать этой двери и не заходить внутрь, — лукаво-игривым тоном попросил мсье Десмонд.

— Да, конечно, — кротким и равнодушным тоном согласилась Манон, которой и в самом деле не было никакого интереса до того, что скрывает за собой красная дверь.

— Вообще там не находится ничего такого, что я хотел бы защитить от Вас. Напротив, там находится то, от чего я хотел бы Вас уберечь, — пояснил эксцентричный художник. — Дело в том, что там находится самая удивительная из картин, когда-либо попадавших в чьи-либо частные коллекции. Это не просто выдающаяся картина. Это — универсальная картина. Да-да, вы не ослышались. Именно так: универсальная. Каждый, кто смотрит на холст, видит нечто прекрасное, и для каждого смотрящего — это что-то своё. Увидев подобное хотя бы раз, человек никогда не способен забыть этот чудный образ, эту феерию красок, это волшебство образов…

Мужчина мечтательно улыбнулся, и на лице его на несколько мгновений застыла гримаса счастья, которая вскоре сошла, словно рисунок на песке, смытый беспощадным приливом.

— Но всё имеет свою цену, и не всегда эта цена измеряется в деньгах… — дыхание мсье Десмонда стало прерывистым и, казалось, что, затронув болезненную для него тему, он вскоре рискует свалиться, держась за сердце; но он собрал всю волю в кулак и всё-таки продолжил: — Я видел её всего один раз. И с тех самых пор она находится здесь, за этой дверью. Я не показывал её никому и перепробовал всё, что только было возможно, в поисках решения своего вопроса. Тем временем она просто держит меня и не отпускает, ожидая, что я приведу к ней кого-либо ещё. Возможно, тогда она, наконец, успокоится. А возможно, что и нет. Я каждую ночь вижу во сне ту картину, но так и не решился кому-либо рассказать о ней. Да и как расскажешь о том, что можно лишь пережить самому? Вообще любое настоящее произведение искусства существует лишь в слиянии с тем, кто его воспринимает. Оно не обязательно должно каждый раз доносить какую бы то ни было высокую мысль, да и вообще, если Вы когда-либо будете создавать произведение искусства, то имейте в виду: если Вы в полной мере осознаёте суть своей картины — Вам лучше её не писать…

Мужчина неожиданно рассмеялся, заставив девушку отступить, опасаясь за его душевное здоровье, но тот лишь стиснул её руку сильнее.

— О, я чувствую, что Ваш пульс участился. Напрасно. Не бойтесь. Не обращайте внимания. В конце концов, каждый человек имеет право на безумие. Но моё безумие имеет свою систему… А знаете, давно мы уже не бывали на свежем воздухе. Я думаю, пришло время это исправить, — и, не делая какого-либо резкого перехода, мсье Десмонд развернулся и повёл Манон прочь, увлекая её за пределы особняка.

На улице было пасмурно. День готовился ко сну. Тяжёлые помрачневшие тучи собирались вскоре расплакаться. Дорога была усеяна опавшими листьями, а грустный скучающий ветер играл, поднимая их в воздух, кружа и снова разбрасывая. Редкие встреченные люди сторонились, завидев необычную парочку, сопровождаемую крупным и грозным зверем, провожали её взглядами, выражавшим смешанные чувства, после чего спешили убраться подобру-поздорову.

— Жила-была дама квадратная — во всех отношеньях приятная: с ней всем было очень приятно и делалось сразу квадратно, — весёлый голос мсье Десмонда контрастировал не только с окружающими реалиями, но даже и с тем, что совсем недавно творилось у него на душе. — Кажется, у Эдварда Лира было как-то так. Впрочем, я могу и ошибаться. Вы не могли бы в деталях описать то, что нас сейчас окружает?

Сбитая с толку сначала абсурдной репликой, а затем резкой сменой темы и просьбой своего покровителя, красавица не сразу сообразила, о чём её просят. Она никогда не отличалась особым красноречием и, как могла, описала ему холодную недружелюбную мостовую, рассеянный заспанный свет уличных фонарей, сгущавшееся небо и бесстыдно оголившиеся ветви деревьев, а он молчал, никак не выказывая своего отношения к услышанному.

— В подворотне справа, возле городской свалки, стоит какой-то несчастный бродяга. Он что-то выпивает, — произнесла в какой-то момент Манон. Её спутник наконец оживился.

— Не надо мыслить так поверхностно. Всмотритесь вглубь! Ведь это не бродяга и не пьяница! Это — Сократ, и он — пьёт цикуту!

Девушка поперхнулась от неожиданности и, собравшись с мыслями, продолжила:

— Ну, пусть будет так…

— Ладно, — повеселев, продолжил мсье Десмонд. — А что здесь ещё?

— Под мостом протекает река. Она уносит опавшие листья. Тихо журчит. В ней отражается застланное тучами небо. Мне кажется, что она грустит, — с твёрдой неуверенностью предположила Манон.

— Нет, она не грустит. Она уносит грусть. Мою. Вашу. Когда-то я зачёрпывал в ней в ладони луну. Пускал маленький корабль с маленьким Одиссеем на маленькие подвиги. Но это было очень давно… — казалось, мужчина готов предложить спуститься к воде, сесть в какую-нибудь лодку и плыть, куда глаза глядят, но раскат грома — скорее внезапный, чем неожиданный — прервал его на полуфразе, застав врасплох. Решив не искушать судьбу и не бродить по улицам дальше в ожидании могучего ливня, мсье Десмонд велел возвращаться, и вскоре позади остались и Сократ, и уносящая грусть река, и холодные пустынные улицы, по которым, в преддверье рандеву с ливнем, гулял проказник-ветер.

Наблюдая за чарующими плясками огня в жарком театре камина, Манон подводила итоги последнего времени, и сделанные ею выводы были неутешительны. Д'Фови казался ей не то чернокнижником, не то безумцем, не то безумным чернокнижником. Опасным, зловеще обаятельным, человеком высокого ума, высокой проницательности и высокой внутренней силы, наделённым необычным сочетанием редких талантов и качеств. Она могла попытаться бежать от него, но ощущала, что, во-первых, ей просто могут не дать этого сделать, а во-вторых, даже если ей удастся уйти от его пса и от него самого, Д'Фови рано или поздно найдёт себе другую музу и совершит что-нибудь ужасное. Что-то отвратительное. Нечто, отбрасывавшее тяжёлую обволакивающую тень над Манон.

Нужно было побороть свой страх, свою слабость и решиться на то, что ранее казалось бы ей немыслимым. Но её останавливал не только страх — мсье Десмонд вызывал у Манон не только страх, но какую-то безотчётную романтическую привязанность, симпатию и сочувствие. Следовательно, это тоже было необходимо преодолеть.

Встав посреди тёмной ночи, она спешно оделась, казня себя за то, что не могла, но должна была сделать. Скрипя половицами, она прошла по наветренному коридору, спасая огонь свечи хрупкой девичьей ладонью. Трусливо дрожащего света едва хватило на то, чтобы различать ближайшие предметы, дрейфовавшие в море мрака, но даже и это было всё-таки лучше, чем ничего. Манон остановилась на миг перед одной из картин, где был изображён суровый осанистый мужчина в военном мундире, сжимавший в руке эфес эспадрона. Хмурый человек с ровным пробором, напомаженными волосами и кустистыми бровями, он походил на мсье Десмонда и, должно быть, являлся его родственником. Тяжёлый вызывающий взгляд его глаз словно бы заранее осуждал юную красотку, заставив её поскорее отвернуться и поспешить прочь.

Пульс участился. Казалось, биение сердца отдаётся эхом в стенах коридора. Сняв с одной из стен древний изукрашенный пистолет, Манон неуверенно и неумело взвела курок. В конце концов, это просто было глупо: во-первых, пистолет мог быть просто декоративным, а во-вторых, будь он даже боевым и находись в надлежащем состоянии, что было под сильным вопросом, — с чего бы в нём находиться заряду и рабочему пороху?

Но девушка даже не задумывалась о подобных вещах. Да и, в конце-то концов, ей просто было не под силу обращаться с холодным оружием — к примеру, отобрав у рыцарских лат шестопёр или сорвав с крепежа кавалерийскую саблю.

Услышав её скрипучее приближение, Баргест раздражённо открыл глаза, а увидев исходящий от свечи свет, недовольно сощурился. Наведя дрожащей рукой пистолетное дуло, Манон с силой надавила на спусковой крючок. Громыхнул выстрел, совпавший со стенобитным раскатом грома. Жалобно заскулив, могучий пёс бессильно забил огромными, но беспомощными лапами, размазывая свою кровь по скрипящим половицам.

— Баргест! Госпожа Шенье! — раздались встревоженные крики мсье Десмонда.

Оглохшая от выстрела, Манон не сразу оправилась от потрясения и, оставляя агонизирующего пса позади, побрела в прострации, не разбирая дороги. Неожиданно для себя налетев на разбуженного мужчину, спешившего на выручку Баргесту, она, не думая, нанесла ему удар по виску рукояткой недавно стрелявшего пистолета. Мужчина отлетел в сторону, роняя трость, и, налетая в темноте на стол, опрокинул с него свои банки и колбочки, которые с громким звоном разбились, оставив на полу многочисленные осколки. Не тратя времени на страх и волнения, девушка принялась подходить ко всему — книжным полкам, столам, кроватям и занавескам — щедро делясь с ними огнём со своей свечи. В этот миг это показалось ей логичным: пожар мог бы скрыть все следы её действий, вместе с тем не вызвав ни у кого подозрений, если бы даже кто-то решил всерьёз расследовать обстоятельства гибели загадочного аристократа и его отвратительной образины. Заодно — в этом пламени должны были сгореть все бесовские книги, все ужасные картины, все колдовские зелья, и всякая чудовищная сущность, сокрытая во мраке пыльных стен…

— Госпожа Шенье, где Вы?! Что Вы делаете?! За что?! — раздавалось какое-то время из мрака, в котором израненный человек ползал в отчаянье среди осколков битого стекла. Пламя неумолимо и верно подбиралось к нему, и вскоре слова сменились криками, полными боли и ужаса. А юная и хрупкая красавица Манон стояла возле старой калитки и смотрела на исчезающий в чудовищном пекле особняк. Она нанесла упреждающий удар, но слёзы, стекавшие по её щекам, красноречиво свидетельствовали о терзавших её душу сомнениях в справедливости принятого ею выбора. Как бы то ни было, правильный или нет, но выбор был сделан, и горькие слёзы не могли потушить пожара, из которого больше не доносилось ни криков, ни лая. И в этот момент девушку совсем не интересовало ничего из того, что могло быть сокрыто за красной дверью.

Рогоносец

У каждого народа для каждого поколения есть свои нормы, и эти нормы устанавливаются не законом и не по универсальному эталону. Они устанавливаются общественным мнением, которое, в свою очередь, складывается и из предубеждений, и из непонимания, и из извращения логики, столь свойственных человеческому разуму.

Клиффорд Саймак («Что может быть проще времени?»)

Проснувшись однажды утром, барон Д'Фект обнаружил у себя рога: широкие и ветвистые, они отяжеляли его голову настолько, что явно мешали подняться с постели, не говоря уже об изорванных ими подушках и простыне, проломанной спинке кровати и ободранном гобелене на поцарапанной стене.

Любая попытка пошевелиться самостоятельно сталкивалась с массой очевидных неудобств, ощутимо ограничивших подвижность господина барона.

— Mon Dieu! — запричитал несчастный, скорчив лицо в гримасе тревоги и обиды. Нащупав основание рогов, он начал сотрясаться в немой истерике, а по щекам покатились слёзы. Поскольку вопросы подобного рода никогда не входили в круг его интересов, господин барон не обладал углублёнными познаниями о рогах и их разновидностях. Но, в меру своих скромных представлений, он был осведомлён, что обычно рога являются своеобразными проявлениями кожи, точно так же, как волосы или ногти, хотя в некоторых случаях рогами могут быть и наслоения костяного вещества: как, например, у оленей, рога которых очень чувствительны, поскольку содержат в себе нервы и кровеносные сосуды. И, если ему не изменяла память, в природе встречались и рога с костяным стержнем изнутри, покрытым снаружи толстым слоем ороговевшей кожи.

— Вот ведь как бывает: был — барон, а стал — баран, — с меланхоличной тоской в голосе произнёс Д'Фект вопреки тому, что его рога скорее походили на оленьи, нежели на бараньи. Впрочем, в настоящий момент господина барона не слишком занимали подобные частности. Ещё не вполне оправившись от внезапно свалившейся на его голову (в прямом и переносном смысле) напасти, он вскоре обрёл прежнюю ясность ума, начав выстраивать план действий на ближайшее будущее.

Разумеется, в том случае, если бы ему так и не удалось самостоятельно подняться с кровати, он был бы вынужден позвать слуг. Но вместе с тем он был готов скорее отдать свою голову на отсечение, чем показаться кому-либо на глаза, — при том обязательном условии, что палач отрубит её не глядя. С другой стороны — даже и поднимись барон со своей постели сам — рано или поздно ему всё равно пришлось бы встретиться с прислугой, поэтому оттягивать неизбежное было глупо. Хотя, даже понимая это, барон решил отнестись к собственной слабости с уважением, позволив себе выиграть время.

Можно, конечно, запереться в комнате, запретить кому-либо заходить внутрь и приказать оставлять подносы с едой прямо у двери. Но, так или иначе, у всех неизбежно возникнут вопросы: причуды причудами, но это уже крайность. Заяви он о том, что болен, что с учётом сложившихся обстоятельств вполне соответствовало правде, к нему тотчас же прислали бы врача, поставив в известность всех родственников, наследников, друзей, приятелей, деловых партнёров, весь местный бомонд, секретаря и много кого ещё. Можно отказаться пускать кого-либо внутрь, но, так или иначе, в какой-то момент обеспокоенные друзья и родные приказали бы слугам сломать дверь, представив миру барона во всём ужасе его позора.

А впрочем, если бы даже барон убедил всех оставить его в покое, навеки оставшись в своих спальных покоях, забирая подносы с едой лишь после того, как слуги уйдут, — разве это можно было бы назвать жизнью? Нет, безусловно, в омерзительных казематах и тюрьмах сидит немалое количество преступников, больницы переполнены умирающими от жутких и мучительных болезней, тела героев на полях сражений превращаются в окровавленное мясо, и, надо полагать, эти люди переживают несоизмеримо большие неудобства и страдания и, может быть, будь у них такая возможность, без раздумий бы согласились поменяться с бароном местами. Вот только это его не утешало.

Разумеется, он не был ни героем, ни гением, ни особо ревностным католиком, ни особо истовым филантропом, не отличался блестящим умом или выдающимися талантами и дарованиями. Но вместе с тем он также не был подлецом и негодяем, что в эти дни уже говорило о многом, как не был он простаком или пустым человеком без добродетелей и собственного мнения. И, разумеется, перспектива провести остаток своих дней взаперти в этой комнате по такой совершенно нелепой и оскорбительной причине совершенно его не привлекала.

Стало быть, необходимо было не просто немедленно позвать слуг, но даже и приказать им немедленно привести врача. Конечно же, слуги должны были бы дать клятву хранить молчание, в то время как лекарь в любом случае был бы связан нерушимой клятвой Гиппократа. Но это, разумеется, в теории: на деле далеко не каждый брадобрей удержался бы от соблазна растрезвонить о том, что у царя Мидаса — ослиные уши, несмотря на любые клятвы и заверения. Опять же, подобный беспрецедентный случай мог бы заставить врача созвать консилиум, дабы обследовать подобный феномен, уже исходя из интересов всей мировой науки и, в первую очередь, естественно, медицины. Это диковинное заболевание назвали бы в честь барона, но подобная честь казалась ему более чем сомнительной: это ведь несмываемый позор на весь род на все времена.

Да и, собственно, о каком вообще роде можно говорить? Какая уважающая себя девушка в здравом уме и твёрдой памяти пойдёт на то, чтобы составить счастье такого безобразного урода? А если бы даже и нашлась совсем уж отчаянная дама, привлечённая титулом и наследством Д'Фекта, каким образом он поведёт её к священному алтарю под кривые взгляды и насмешки? Каким образом он должен будет кружить её в вальсе на королевском балу? С каким отвращением она разделит с ним ложе…

Хотя, опять же, о каком королевском бале вообще может идти речь? Как можно даже просто пройти по улице в таком виде? Какой головной убор можно надеть поверх этих отвратительных рогов? Какой зонтик сумеет их скрыть? В какой экипаж с ними можно сесть? В какую дверь протиснуться? Какая лошадь не убежит в ужасе, едва увидев такое? В какую церковь его пустят, и в какую исповедальню он поместится?

Конечно, идея банально их отпилить была первой из тех, что пришли в сохатую голову господина барона, но это могло быть сопряжено с определённым риском для жизни и здоровья, поэтому проводить подобную операцию без надлежащих медицинских исследований было бы, как минимум, опрометчиво.

Почесав возле правого рога и злясь от невозможности почесать прямо под ним, Д'Фект пытался представить себе сколь-либо правдоподобные причины возникновения подобного невероятного происшествия. Ему никогда не приходилось слышать о чём-либо подобном в истории медицины, хотя однажды некий путешественник, побывавший в «Музее редкостей Чезаре Великолепного», рассказывал, что видел там голову азиата, из затылка которой произрастал длинный рог, но тот почтенный господин так и не смог узнать историю происхождения этого экспоната. На тот момент эти глупости не занимали господина барона, но теперь он бы желал основательно расспросить того малознакомого человека. С другой стороны, тот вряд ли мог сообщить много полезного сверх того, что уже было сказано. К тому же барон не знал, где может сейчас находиться музей этого самого Чезаре, а даже и найди он его — и что с того? Даже если бы он смог заполучить ту голову и представить её на исследование компетентным специалистам — это не давало никаких гарантий, что появится подсказка, применимая конкретно к его случаю.

А всё-таки, каким образом такая ветвистость могла вымахать в подобном объёме за одну ночь? Ну где это вообще видано? Даже у лосей и оленей, кажется, не бывает. Грибы иной раз способны вырасти и сгнить буквально за день, но одно дело — грибы, а совсем другое — рога. Наверное.

В конце концов, будь на гербе барона олень или иное рогатое существо — это было бы, возможно, не так обидно и даже символично. Но ничего подобного на баронском гербе не имелось.

На ум приходили банальные байки про мужей-рогоносцев. Надо полагать, подобные злые шутки неизбежно должны были начать преследовать барона: как скоро — лишь вопрос времени. Но даже и подобная нелепая версия виделась господину барону неприменимой, хотя бы в виду отсутствия у него жены или, по крайней мере, любовницы. Хотя, говорят, один холостой господин как-то раз, совершенно неожиданно для себя, обнаружил в своём шкафу незнакомого обнажённого человека, присутствие которого имело бы хоть какой-то смысл, будь у того господина не то что жена, а хотя бы служанка; этот сударь жил на весьма скромные средства и вёл совершенно уединённую жизнь, в которой, судя по всему, далеко не всё имело смысл.

Впрочем, размышлять о чужой загадке в то время, как прямо из головы росла своя, не имело для господина барона особого резона, поэтому, помедлив ещё некоторое время и окончательно собравшись с силами, он глубоко вздохнул и потянул руку к массивному золотому колокольчику, располагавшемуся на тумбочке у изголовья кровати. Но — не тут-то было: движению помешали пресловутые рога и, промучившись минуту или две, барон окончательно утратил всякую надежду позвонить. Тотчас же спохватившись, что можно обойтись и безо всякого звонка, отдав приказание в устной форме, он сделал ироничный и неутешительный вывод, что рога, по всей видимости, проросли не только наружу, но и внутрь — прямиком в мозг.

Набрав в лёгкие побольше воздуха, Д'Фект позвал слуг на помощь и, решив, что его отчаянные вопли наверняка услышали, представил себе, как отнесутся к его унизительному положению окружающие. Как они будут смеяться и зубоскалить если и не в лицо, то, по крайней мере, за спинами. Как они будут тыкать пальцем, корчить гримасы и блеять, изображая руками ветвистые рога. Как первое время весь высший свет будет с недоумением и опаской на него озираться, полагая, что своим внешним видом он бросает ему вызов, поскольку посещать порядочное общество с рогами на голове — верх всякого неприличия. Как люди будут случайно съезжаться и толпиться в надежде так или иначе запечатлеть диковинного урода; а уже позднее — его телом захотят завладеть, исходя из интересов науки; либо, при совсем уж печальном раскладе, голову отделят от тела и выкрадут из фамильного склепа (поскольку гробов для рогатых просто не предусмотрено), после чего она угодит в какую-нибудь коллекцию редкостей, подобно голове того несчастного азиата, или окажется прямиком на стене какого-нибудь бравого охотника, неподалёку от трофеев. И господин барон даже затруднялся решить, что было бы даже более обидно и оскорбительно.

Надо сказать, отчасти он действительно оказался прав. Но — только лишь отчасти. Поначалу — все домашние (а вскоре — уже и не только они, поскольку слухи разрастаются намного быстрее грибов) были поистине шокированы его диковинной внешностью; сообщая известие новым слушателям, каждый считал своим долгом приплести от себя какую-либо новую деталь, в результате чего барон, в их устах, сначала оброс шерстью, обзавёлся хвостом и копытами, а потом — так и вообще превратился в один большой ходячий музей зоологии, являя собой доселе невиданное наземновоздухоплавающее пернаточешуйчатошерстяное хладнокровное млекопитающее.

Первое время о Д'Фекте говорили за спиной, и мнения, опиравшиеся на факты и домыслы, разделялись зачастую диаметрально: одни полагали, что всё это — одна сплошная профанация, огромный розыгрыш и просто эксцентричный способ привлечь внимание к своей заурядной персоне; другие — что барон, на самом деле, является и вовсе не человеком, но опасным животным, которое надлежит содержать в клетке, вдали от общества; третьи — что вообще, по большому счёту, рога ему очень даже идут (некоторые даже пытались изготавливать и носить головные уборы с рогами — кто из солидарности, кто — ради издевки, а кто — так и просто отдавая дань новой моде); четвёртые — что Д'Фект болен и заслуживает сожаления, но может быть опасен и поэтому должен быть изолирован и помещён под круглосуточное наблюдение; пятые — что всё это вздор и выдумка; шестые — что на самом деле Д'Фект стал жертвой неудачного алхимического или научного опыта либо носителем родового проклятия, наложенного не кем-нибудь, а самим графом Сен-Жерменом; седьмые — что на самом деле это не проклятие и не просто какая-то там мистификация, а самая что ни на есть пощёчина общественному мнению, смелая попытка вольнодумного бунтаря отстаивать свои взгляды и убеждения в несколько экспрессивно-символической форме, за что ему теперь полагается не то памятник, не то лезвие гильотины. Разумеется, были и восьмые, и двадцатые, и сотые, и даже тысячные мнения, и каждому из спорящих казалось, что правда именно на его стороне. Позднее многие уже перестали стесняться и начали выказывать откровенные издевательства прямо в лицо Д'Фекту: при иных обстоятельствах господин барон, несмотря на свой миролюбивый нрав, вполне мог бы призвать обидчиков к ответу, но, с одной стороны, он выбрал тактику достоинства, при которой носил свои рога не со стыдом и страхом, но так, словно бы это была настоящая корона, а с другой — обратился к вере, решив, что случившееся является если и не наказанием, то, во всяком случае, испытанием, посланным ему не за что-то, но для чего-то.

За какое-то ничтожно короткое время слухи о несчастном бароне Д'Фекте и его злоключениях облетели весь земной шар, способствуя небывалому наплыву туристов со всего света, желавших воочию лицезреть подобное чудо. Впрочем, помимо львиной доли людей, желающих всего лишь удовлетворить свой праздный интерес, немало было и тех, кто преследовал более специфические цели: журналисты брали у него интервью, позднее то и дело преувеличивая сказанное, не забывая приписывать барону заявления, которые он не делал, поступки, которых он не совершал, и убеждения, которых он не разделял; учёные посвящали ему свои монографии, в которых называли его то новой ступенью в развитии человеческого существа, то атавизмом доисторического периода, то побочным продуктом от противоестественных отношений его предков, то представителем внеземной цивилизации или потомком жителей Атлантиды; врачи, оккультисты и шарлатаны всех мастей предлагали ему самые разнообразные и «проверенные» способы исцеления, начиная от хирургии и заканчивая плясками с бубном; проповедники призывали Д'Фекта покаяться и пожертвовать на благие нужды всё своё состояние; какие-то нездоровые фанатики, увидев в нём библейского Зверя, совершили неудачное покушение на его жизнь; а некоторые эксцентричные богачи желали приобрести баронские рога хотя бы после его смерти, по возможности — вместе с телом. Ходили слухи, что прикосновение к рогам сулит удачу на любовном поприще, а кто-то так и вообще полагал, что если перемолоть их в кашицу, сварить и выпить — то это и будет настоящая панацея. Вопреки ожиданиям барона встречались даже и редкие извращенки, желавшие переспать с прославленным рогоносцем, а один из учёных исследователей даже предложил ему переспать с оленихой во имя науки, с целью выведения гибрида: подобных женщин барон, как мало-мальски верующий и уважающий себя человек, с раздражением сторонился, в то время как учёный муж получил от него пощёчину, позднее преподнеся это так, словно бы дворянин пытался его забодать.

Естественно, копнув личность Д'Фекта поглубже, можно было бы обнаружить своеобразного и по-своему интересного человека, не обделённого определёнными достоинствами, вполне заслуживающего если и не какой-то особой похвалы, то, во всяком случае, определённого уважения. Но, откровенно говоря, сам по себе он был весьма зауряден, и окружающих интересовали лишь его рога и окружавший их ореол таинственности.

Тем не менее, человеческий интерес — штука переменчивая, имеющая тенденцию пропадать столь же внезапно, как и появляться. Время шло: сначала люди привыкли к барону с его рогами, репортажи и монографии были написаны, и коль скоро все, кому это было нужно, успели вдоволь насмотреться на развесистые рога, а ничего иного интересного для них и нового барон предложить не мог, внимание к нему неуклонно начинало угасать; он мог появляться в обществе, и люди, привыкшие к нему в должной мере, давно уставшие издеваться или подбадривать, просто переставали его замечать. Он просто перестал всех шокировать: всего лишь обыкновенный человек, за исключением каких-то там оленьих рогов на голове — тоже мне, подумаешь, тем более когда на свете и без него то и дело возникают поводы для шумихи: вот взять, к примеру, индийского мальчика с четырьмя руками и ногами или невзрачную китаянку, родившую пятерню. А затем он и вовсе начал брезгливо раздражать окружающих, как будто бы он был не жертвой, попавшей в беду волей обстоятельств и нуждавшейся в помощи, не говоря уже о поддержке и сострадании, а падким до славы эпатажным эксцентриком, специально спланировавшим всё произошедшее. Когда же прошло даже раздражение — о нём просто забыли и перестали его замечать. И хотя скопившихся у него писем и открыток вполне хватило бы на то, чтобы растапливать ими камин не день и не два, новые больше не приходили.

Всё это вызывало у барона довольно смешанные чувства. Он мог заниматься если не всем, чем хотел, то, во всяком случае, почти всем, чем мог, уже не опасаясь, что какая-нибудь ненормальная барышня возжелает его со всею страстью или безумный фанатик попытается осуществить его публичное убийство. Но, вместе с тем, если поначалу он верил, что постоянно окружавшие его люди рано или поздно помогут в его несчастье, теперь же было очевидно, что они не были заинтересованы в этом изначально: с него были написаны многочисленные картины; поэты посвящали ему целые сборники стихов; о нём было опубликовано множество заметок; ничем не примечательный уголок страны был на слуху у целого мира лишь потому, что в нём обитал аристократ с рогами на голове; скульпторы ваяли с него свои шедевры, уделяя особое внимание рогам, поражавшим своей детализацией на фоне весьма схематичного тела. На нём делали деньги и, надо сказать, довольно немалые. Причём — почти все, кому он имел неосторожность довериться. Теперь же, выжав из него всё, что только было возможно, и почивая на лаврах, они плевать хотели на того, кому были всем этим обязаны.

Рано или поздно — олени отбрасывали свои рога. Но с человеком этого не происходило, и спрашивать врачей или оленеводов о том, нормально это или нет, было бы не только глупо, но даже смешно, если бы не было так грустно.

Однако в скором времени все снова вспомнили о бароне. В этот раз всё началось с того, что в течение считанных месяцев в полку рогатых прибыло, и если ранее Д'Фект не мог найти каких-либо сведений о людях, которых постигло аналогичное несчастье, то в этот раз подобные известия сыпались как из рога изобилия. Сначала многим казалось, что это всего лишь расхожие слухи и глупости, но вскоре информация подтвердилась. Ни один из новоявленных рогоносцев уже не вызвал такого пристального внимания и ажиотажа вокруг собственной персоны, как господин барон (за исключением, возможно, первой рогатой женщины, по совместительству оказавшейся балериной, и первого рогатого ребёнка, обрадованного тем, что может теперь не ходить в школу во избежание негативной реакции учителей и одноклассников); но сама тенденция, как таковая, вскоре сделалась основной темой всех газет и салонов, после чего к Д'Фекту вновь потянулась череда журналистов, официально пытавшихся докопаться до истины, а на деле, как обычно, наживавшихся вокруг дополнительно раздуваемой шумихи.

Все, от учёного мужа до медиума, предлагали свои версии происходящего, пытаясь отыскать рациональное объяснение наблюдаемым фактам. Одни пытались проследить родство рогоносцев, но этот путь заводил в тупик, поскольку зачастую можно было бы найти больше общего в арабском шейхе и пигмее. Другие предполагали пандемию, поскольку количество рогачей стремительно возрастало в геометрической прогрессии, но эта версия также не выдерживала никакой критики, поскольку контактировавшие с рогоносцами люди обычно не подвергались заражению, в то время как между теми, кто за последнее время стал несчастливым обладателем рогов, не наблюдалось какой-либо явной связи. Это были люди самых различных родов деятельности, выходцы из разных общественных слоёв, будь то нищие бедняки или представители знати, представители различных религиозных конфессий и политических взглядов, проживавшие в различных районах страны, зачастую даже не подозревавшие о существовании друг друга. Тем не менее, в стране был введён карантин, что сильно мешало как отношениям со странами-соседями в целом, так и ведению торговли, в частности.

Общественность реагировала на происходящее по-разному: в то время, как кто-то кричал о приближающемся Конце Света, другие рассуждали о секретных опытах и последствиях нездорового образа жизни, в частности — дурного питания. Ко многим из рогоносцев, пестривших оленьими, бараньими, козлиными и прочими всевозможными рогами, проявлялась откровенная враждебность: общество отторгало их, как если бы эти люди были лично виноваты в случившейся с ними беде. При этом те, кто только вчера призывал соорудить гетто и изолировать всех рогатых людей от нормальных, — на следующий день могли уже очутиться по другую сторону баррикад, возмущаясь беспричинной человеческой жестокости. Рогатость распространялась со скоростью лесного пожара и, коль скоро некоторые из рогоносцев по воле случая или провидения обладали высоким положением в обществе, богатством, связями и значительным политическим влиянием, вопрос возникновения политического объединения, официально защищавшего права и интересы рогатого населения, оставался лишь вопросом времени. Подобное во все времена притягивалось к подобному, но в данном случае это казалось чем-то далеко выходящим за всяческие возможные грани какой бы то ни было логики и остатков здравого смысла, поскольку сторонниками «Партии Рогатых», логично избравшими своим гербом абстрактную голову с рогами, зачастую оказывались несчастные люди, не имевшие между собой ровным счётом ничего общего, за исключением, единственно, рогов на голове. Более того, представители других политических партий, засыпая, например, консерваторами или либералами, — на следующее утро потом просыпались рогатыми, тем самым невольно становясь перед фактом необходимости пересмотреть свой политический курс.

В течение какого-то полугода рогоносцы стали наиболее значимой парламентской партией, заполучившей всю власть в стране в свои руки, с колоссальным отрывом обойдя всех возможных конкурентов, которые, в массе своей, просто ассимилировались, нехотя вливаясь в их стройные ряды. При этом первоначально рогоносцы не имели ни программы, ни обещаний, а просто хотели выжить, принудив окружающих не относиться к ним, как к скоту. В стране царил хаос, творились бесчинства, манифестации и массовые беспорядки, но ситуация не доходила до состояния гражданской войны лишь потому, что ни один человек не мог с уверенностью сказать, проснётся он завтра с рогами или без. В обстановке полнейшего недоверия все косились друг до друга, доходя уже до абсурда: рога могли померещиться даже под самой короткой шляпой, любого подозрительного человека могли назвать «шпионом рогатых», учинив над ним самосуд, а многие буквально поминутно ощупывали свои головы, опасаясь, что за это время там что-либо успело прорасти.

Напряжение, тем временем, нарастало и за границей, где многие сознательные граждане призывали всех и каждого не сидеть сложа руки, а своевременно проявить инициативу, пока не поздно вооружив все армии до зубов, и объединёнными усилиями задавить всех рогатых гадин, пока эта зараза не переметнулась на всю остальную Европу, а то и на целый мир. Но этим планам не было суждено осуществиться, поскольку новая, но активно набирающая силы «рогатая напасть» стремительно прошлась по планете «рогатым маршем», в одночасье пополняя ряды рогоносцев сначала на сотни и тысячи, а позже и на миллионы сторонников «Рогатого Интернационала», который, заполучив к тому времени население целой страны, стремительно набирал обороты уже и в мировых масштабах. Не прошло и года, когда уже рогатые не только достигли значительного перевеса, но превратились в абсолютное большинство, начав задавать остальным свои правила и условия. Теперь им уже было недостаточно иметь признание и равные права с обычными людьми — они желали особых привилегий и, собственно говоря, обретали их, ощущая собственное превосходство над «безрогими», как теперь называли обычных людей, вкладывая в это выражение презрение и брезгливость.

Сторонники всевозможных теорий заговора пребывали в эти дни в настоящих истерических припадках, поскольку ни масоны, ни иезуиты, ни иллюминаты за всю историю и близко не подбирались к тому, что разворачивалось вокруг…

…Время шло: паника и хаос начала событий планетарного масштаба постепенно уходили в прошлое, становясь достоянием истории. На свет появлялись поколения, не знавшие, что люди когда-то выглядели несколько иначе. В соответствии с требованиями сложившихся реалий, историки, биологи и прочие признанные авторитеты составляли для подрастающих поколений учебники о том, как ранее, ещё на заре человечества, в Древнем Мире существовала великая страна «Рогатия», выходцы из которой, по сути, являлись единственными культурными и просвещёнными обитателями мира, страдавшими под натиском дикарей и варваров в лице всевозможного безрогого быдла, фактически неспособного в силу своей ограниченности перенимать культурное наследие и становиться носителями цивилизации, что превращало их в угрозу, предназначавшуюся для истребления или порабощения. Согласно новым учебникам, именно рогоносцам принадлежали все научные открытия и культурные достижения, будь то рогатая «Мона Лиза Дель Джоконда» или не дошедший до этих дней Колосс Родосский — разумеется, тоже рогатый. Принимая присягу, военнообязанные клали руку на рога, а минотавров с сатирами позиционировали в качестве античных предков. Единицы чудом сохранившихся безрогих людей подвергались притеснениям и гонениям, воспринимаясь в качестве неполноценных и низших созданий, коль скоро наличие у человека рогов почиталось столь же естественным и неотъемлемым как, например, наличие головы на плечах.

Так или иначе, жизнь протекала по стабильному руслу, к которому все уже давно привыкли, не зная, не помня или не желая знать, что раньше всё несколько отличалось от нынешних идеалов и учений. И всё так и шло бы своим чередом, если бы однажды барон Д'Фект, доживавший свой долгий век, как и раньше, без героизма и подлости, не проснулся однажды утром, неожиданно для себя обнаружив, что у него исчезли рога…

Винный склеп

В бутылке вина содержится больше философии, чем во всех книгах мира.

Луи Пастер

Удовольствие, испытываемое человеком от употребления вина, — не идёт ни в какое сравнение с тем наслаждением, которое испытывает вино, когда его употребляют. Но в этом плане вино, как известно, вину рознь. Существуют легкодоступные экземпляры, которые, не успев оказаться в бутылке, тотчас же начинают, что называется, «ходить по рукам», а люди, осушив бутыль такого вина до дна, вскоре утрачивают к ней интерес. Но также существуют и редкие эксклюзивные образцы: долгие годы лежат они во мраке погребов, постепенно обрастая благородным налётом пыли, и всё никак не могут дождаться своего часа. Бутылка одного из подобных коллекционных вин находилась в особом хранилище особого погреба, где, в холоде и мраке, для неё были созданы все условия, почему-то считавшиеся комфортными.

В своё время эта бутыль была одной из нескольких. В основном погребе имелось великое множество вин со всего света, отличавшихся по возрасту и окрасу, будь то молодые, марочные или выдержанные, янтарные, красные или розовые, и это поистине вавилонское скопление постоянно галдело незаметным для людей многоголосьем. Вина из Франции, Италии, Кавказа, Венгрии, России и прочих уголков мира беседовали, шутили, расспрашивали друг друга о мире, спорили о всевозможных различиях между молодыми и выдержанными людьми, их сортах и качестве. Одни утверждали, что лучше других вино пьют кавказцы, другие расхваливали итальянцев или французов, или кого-то ещё, но это, как известно, было вопросом привычки и вкуса. Порой вина начинали выяснять отношения: то на почве различий менталитета, то на почве возрастных различий, а то и вообще без какого-либо внятного повода. Но то были сравнительно «простые» вина — пусть даже дорогие и респектабельные. В то время как в особом хранилище, особняком ото всех прочих, уныло коротали время коллекционные вина. Они считались самыми лучшими и ценились выше всех остальных вместе взятых, а с годами их стоимость лишь возрастала, но для самих вин в этом не было ни смысла, ни пользы, ни радости. Их гастрономическая ценность стремилась к нулю, поскольку подобные вина никто не пил: их приобретали поштучно или небольшими редкими коллекционными партиями очень богатые люди или очень богатые специализированные музеи и совсем не для того, чтобы пить, но для того, чтоб держать в своём погребе и гордиться ими, хвастаясь при каждом удобном случае, а затем, если надоест держать, — продавали или дарили другим богатым людям или музеям. И, само собой, до глубинных переживаний, личных трагедий и драм каких-то там бутылок вина людям не было никакого дела.

До поры до времени бутылке коллекционного вина казалось, что хуже и быть не может, однако, как оказалось, она горько ошибалась. Любому, кто оказался в беде, всегда было легче, если рядом был кто-нибудь, способный разделить и понять его боль. Но шли века — все прочие бутылки раздарили или распродали, а эту решили оставить: одну, во мраке и холоде, на вечное хранение, в угоду нелепой человеческой прихоти. Да что же это за «престиж» — то такой? Наверное, нужно было быть человеком, чтобы понять это, а для пыльной бутылки вина, оставшейся одной в целом мире, вдали от родных и друзей, всё это казалось одной великой несправедливостью, если не сказать больше — глупостью.

В итоге, обладая в запасе целой вечностью, которую необходимо было чем-то занять, чтобы не сойти с ума от скуки, вино, бутылка, пробка и этикетка развлекали себя тем, что постоянно выдумывали всякую всячину. Мрак, пыль, холод, стены, полки и всё реже включаемые лампочки (зажигавшиеся лишь изредка, когда кто-нибудь из людей за чем-нибудь спускался в погребок) встревали в их разговор довольно-таки редко, поскольку обладали другими складами характера, чуждыми вину и его товарищам по несчастью (общение с которыми, опять же, не могло полноценно заменить ему общение с другими винами, как общение с Пятницей не могло полноценно компенсировать Робинзону нехватку людей его культуры).

За века вино поднаторело в искусстве брожения, но помимо этого оно иногда, как и всякое другое вино, имевшее в запасе немало времени, бралось сочинять стихи (в частности — рубаи про пьющего Омара Хайяма), загадки, шарады, картины и философские концепции, которые, возникая в его каплях, постепенно оседали на дне бутылки. Ах, если бы только кто-нибудь мог выпить его — оно безвозмездно одарило бы любого всем тем, что накопило за эти годы: вся поэзия, вся мудрость осела бы где-то на бессознательном уровне, чтобы постепенно проявить себя. Но подлость положения заключалась в том, что этому не суждено было случиться, и вино отчётливо понимало это.

— Возможно, тебе следует попробовать овладеть невербальным дистанционным гипнозом, — не то издеваясь, не то на полном серьёзе однажды предложила бутылка, ведь в наши дни даже бутылка имела представление о невербальном дистанционном гипнозе. — Так ты могло бы захватить разум какого-нибудь несчастного, заставив его спуститься вниз, открыть погребок и выпить тебя до дна.

— Ой, вот только снова не начинай, — с раздражением и обидой проворчало вино, успевшее устать от подобных подколок, напоминавших лишний раз о том, от чего оно пыталось хоть ненадолго отвлечься.

— Да ладно тебе, бутылка дело говорит, — вступилась пробка. — Ну, стеклянная, как ты это себе представляешь? Конкретные предложения будут?

— Как мне думается, человеку сложнее контролировать своё сознание во время сна. Ну, знаете, все эти сомнамбулы, лунатизм… — интригующе продолжила бутыль. — Главное не забыть про штопор и найти человека с высокой внушаемостью.

— И как именно вы собираетесь всё это внушить? — скептически поинтересовалась этикетка.

— Необходимо подобрать правильный психокод и телепатировать его, используя для этого ментальную проводимость пространства, — всё также серьёзно ответила бутылка, всё больше оживляясь. — Под психокодом я понимаю стихотворение. Ведь, по сути, любой человек — это одно большое закодированное стихотворение. Взгляните на ДНК — это же настоящая поэма, составленная по всем правилам: с рифмой, ритмом и размером. Искусство — это не только когда кто-то специально пишет картину или сочиняет стих: саму жизнь необходимо прожить так, чтобы она была произведением искусства. Нам нужно попасть под ритм и размер необходимого нам человека, и тогда — твоему заточению, наконец, наступит конец.

— Людоголики, — с раздражением проворчала пыль.

— А ты вообще молчи, — сурово наехала на неё пробка. — А бутылка дело говорит. Почему бы не попробовать?

— Да, может быть, хватит уже? — начиная терять терпение, проворчало вино.

— Нет, ну а что, в конце концов, есть какие-то другие предложения? — встала на сторону пробки этикетка. — Как минимум, это можно просто воспринимать как очередную новую весёлую игру. Хотя бы развлечёмся. Как-никак, а всё-таки какое-то разнообразие.

— Ну, пусть так, — нехотя согласилось вино, и в самом деле не найдя резонных оснований продолжать спор. — Тогда — пусть бутылка и начинает, а мы послушаем.

— Для начала человеку нужно внушить сильную жажду, вместе с тем установить непреодолимую тягу к вину, чтобы он не пошёл утолять её просто водой. Более того, нам недостаточно установить тягу к одному лишь вину — нужно разжечь поэтический кураж, который приведёт дегустатора именно сюда. Необходимо задействовать всевозможные культурные аллюзии. В конце концов, вино — это же не просто напиток. Вино привело Ноя к опьянению, повлекшему за собой проклятие Хама и Ханаана. Вино привело к инцесту между Лотом и его дочерьми. «И никто не вливает молодого вина в мехи ветхие; а иначе молодое вино прорвёт мехи, и само вытечет, и мехи пропадут, но молодое вино должно вливать в мехи новые; тогда сбережётся и то, и другое. И никто, пив старое вино, не захочет тотчас молодого, ибо говорит: старое лучше». Вода была обращена в вино. Вино есть кровь Спасителя и неотъемлемая часть евхаристии. Вино — один из лучших даров Создателя, данных человеку для радости, но не посмешища. Вино фигурирует при благословении Авраама Мелхиседеком или Иакова Исааком, ну и так далее. Помимо буквального прочтения, всё это может быть истолковано аллегорически, анагогически и тропологически, — с трепетом и благоговением почти нараспев произнесла бутылка.

— Я не сомневаюсь в твоей просвещённости, но выбранный нами человек может оказаться культурно далёким от всего этого. И как быть в таком случае? — продолжила гнуть свою линию этикетка.

— Фома неверующий! — с нотой обиды проворчала бутылка. — Даже и на этот случай мы можем привести в пример огромное количество примеров из других областей…

— …К примеру, отравленный кубок из «Гамлета», — предложила пробка. — Хотя да, пример, разумеется, не самый удачный. Но, например, можно вспомнить восточные рубаи о вине — благо их существует превеликое множество.

— Но из этого великого множества нам подойдёт далеко не всякое, а именно то, что заставит конкретно взятого человека спуститься конкретно сюда, поэтому цитирование не подходит, в любом случае придётся сочинять своё, — напомнило вино.

На миг призадумавшись, бутылка выдала очередной экспромт:

Есть погреб старинный — хранит он вино,

Великую мудрость содержит оно:

Живут в нём поэзия, песни и танцы;

А в прочих бутылках — налито…

— Не продолжай, это нам не вполне подходит, — запротестовала пробка. — Во-первых, всё это очень грубо и неэтично по отношению ко всем остальным винам: возможно, они и не такие древние и благородные, но, в самом деле, нельзя же так! А во-вторых, можно бы потратить больше времени, но родить что-нибудь по-настоящему стоящее. Существовала ведь поэзия барокко, рококо…

— …Кукареку. Ну, может быть, грубо. Ну, может быть, и не вполне этично. Но, главное, что вполне может сработать. А не сработает — так сочиним другое, и так далее. Мы что, куда-то сильно торопимся? — парировала бутыль.

— Так, ну, допустим, стихотворение подобрали. А как теперь ты непосредственно собираешься передать его? — всё с тем же сомнением осведомилась этикетка.

— Сначала мы дождёмся, когда будет поздно… — уверенно начала бутылка.

— А как мы отсюда об этом узнаем? — удивилась пробка.

— Как-то не приходило на ум. Ну, не суть важно — будем транслировать круглосуточно. В общем, это что-то вроде вибрации, создаваемой камертоном. Человек не способен уловить наш посыл на сознательном уровне, но нам это и не требуется — тот сразу же обойдёт барьер предубеждения тихой сапой, снимет часового сознания, смахнёт пыльный налёт повседневности с души и растворится в бессознательном, — с непоколебимостью знатока заверила бутыль.

— Сколько лет храним здесь алкоголь, но первый раз такое слышим, — неожиданно поделились стены.

— А чего вы хотели? Если, как бутылка, веками держать в себе вино — ещё и не так понесёт, — язвительно заметил мрак.

— Фу, как грубо. Как прозаично. «Алкоголь». Фи. Да вино — это целая вселенная! Впрочем, кому я всё это рассказываю, — с раздражением проворчала бутыль.

— Это всё лирика, — заметили полки. — Но даже если ваша безумная затея вдруг увенчается успехом, вам не будет жалко человека?

— А его-то нам чего жалеть? Во-первых, то, что он приобретёт — дорогого стоит. А во-вторых, такой роскошный поступок может позволить себе далеко не каждый, — заметила пробка.

— Во-первых, — скептически начала пыль, — это дело подсудное, и, учитывая стоимость данного образца вина, срок или штраф будет грозить немалый, не говоря уже о том, что после такой выходки бедолаге не устроиться работать даже дворником. Скандал будет ещё тот. А во-вторых, это не самое страшное. Самое страшное то, что, отведав такой древний напиток, человек может загнуться прямо здесь, в этом винном склепе, прямо на холодном полу. Откровенно говоря, когда-то это, может быть, и было вино, но уж теперь-то это не вино, а просто дорогостоящая коллекционная отрава, которой можно любоваться, восхищаться, гордиться, но пить — увы и ах. И всё потому, что его заметно передержали.

— Эй, выбирай выражение, пылюка! — возмутившись, в сердцах выпалило вино, хотя в какой-то степени оно понимало и даже разделяло взгляды и опасения пыли. Просто, на чувственно-эмоциональном уровне оно опасалось, что так и не передаст всё то, что было накоплено им за эти долгие годы: всю красоту, весь вкус, всю мудрость и поэзию.

В какой-то момент вино разошлось так, что, казалось, будто оно вскоре вскипит и взорвётся вместе с бутылкой, оставив разводы на полках и стенах. Но, подавив в себе подобный порыв, вино вняло голосу разума и, несколько успокоившись, заметило:

— А вообще, конечно, всё верно. В любом случае, насилие — не выход. Но ничего: я ещё храню и вкус, и цвет, и аромат и верю, что моё время рано или поздно придёт. Просто пока они к этому ещё не готовы. Всему необходимо соответствовать — и красоте, и мудрости, и поэзии. А выдержанному вину — необходим выдержанный человек.

— Что ж, как знаешь. Мы в любом случае тебя поддержим, — заверила бутылка.

— Да, да, поймём и поддержим, — поддержали её этикетка и пробка.

Конечно, и старой выцветшей этикетке, и пропитавшейся со дна пробке, и своенравной бутылке, по большому счёту, должно было быть всё равно, ведь выпьют когда-либо это вино или не выпьют — для них самих мало что изменится. Но на самом деле им не было всё равно, и это называлось дружбой.

Ржавый гуманист

Человек создаёт машины, действующие как люди, и создаёт людей, действующих, как машины.

Эрих Фромм

Жену нашёл он на помойке: собрал из банок и гвоздей, обрезков труб, посудомойки и старых ржавых лопастей. Болты, шурупы, гайки смело он превращал в младое тело. А шестерёнки и пружины придали грациозность ей.

В краю, где ржавые кентавры и исполины-мехозавры ведут борьбу среди камней за то, что им всего важней, на груду ветхих запчастей своих врагов перебирая, — не жили и не умирали творенья живших здесь людей, что, не жалея тополей и рощ цветущих краски дивной, — решили естеству противный соорудить тут зиккурат. Из стали, пластика и камня тот дымом смачным был богат; пуская едкий аромат, которым воздух отравлялся, он источал токсичный яд, им в реки смело испражнялся, где стали гибнуть все подряд, кто жил там, пил или купался.

Теперь средь каменных развалин, где не сыскать вам и плюща, кишели, словно саранча, машины, облик чей печален, существование влача. Уж в лету канули эпохи, все реки грязные иссохли, и звери дикие подохли, не видя светлого луча.

Худые времена настали: гибриды пластика и стали, что населеньем новым стали в руинах прежних городов, — о людях помнить перестали, ведь их немногие застали, и те давно уже устали от человеческих оков. И появились активисты — назвав себя «агуманисты», они плодились очень быстро, как в прошлом рать лесных грибов. Людей они не признавали, их жалким вымыслом считали: нелепым было, чтоб когда-то создали думавший металл, который бегал, ездил, плавал, был сверхогромным и сверхмалым и с неба молнии метал.

А мехос наш, жену собравши, свою частицу передавши, об этом тоже размышлял, но взглядов их не разделял: читая Канта и Спинозу иль сочиняя стихопрозу, мозг позитронный над вопросом извечным долго он ломал; и взгляд, с тоской или угрозой, свой устремлял в глубокий космос, но там ответ не наблюдал.

В краю, где ржавые кентавры и исполины-мехозавры ведут борьбу среди камней за то, что им всего важней, на груду ветхих запчастей своих врагов перебирая, — не жили и не умирали творенья живших здесь людей…

Бумажный лабиринт

Если бы все дороги, что я прошёл, отметить на карте и соединить в одну линию, она выглядела бы в виде минотавра.

Пабло Пикассо

Вздохнув, Букашкин поднял взгляд на вавилонский зиккурат: внутри, под гнётом бюрократов, царил кругом кромешный ад. За лабиринтом коридоров, не слыша долгих уговоров, чиновник, будто злобный боров, ногами бисер попирал: в рабочий день он принимал лишь раз в году, когда в бреду к нему приходят поутру все те, кому не по нутру тот вор, что здесь сидит на воре. Народ, терпя нужду и горе, спешил здесь очередь занять: в ней мог стареть и умирать, напрасно грезя о просторе, где будет тишь и благодать.

Букашкин, верный сын Отчизне, свою лицензию для жизни спешил в то утро продлевать: чиновник принимает в пять и ни минутою позднее, в часу, когда он чёрта злее и без суда готов распять.

И, вымогая нагло взятки, подвластный воле левой пятки, дела водил здесь бюрократ: чужому горю только рад, он от гордыни раздувался и на прошенья ухмылялся, шипя, как подколодный гад. Простой, без званий и наград, Букашкин, добрый честный малый, пред ним краснел, как перец алый, высокомерья чуя смрад.

Чужие муки замечая и превосходство ощущая, чиновник Тапкин во сто крат сильнее исходился ядом и, осыпаясь брани градом, переходил порой на мат.

Букашкин, кулаки сжимая и слушать хамство не желая, хребет чиновнику ломая, почуял серы аромат. Чинуша, семя бесовское, повёл пробитой головою, и вот — на прежнем месте двое воров, холёные, стоят.

Напрасно воздух сотрясая, толпу на помощь призывая, Букашкин бился, но явился за ним приехавший наряд. А бюрократы, усмехаясь, пустых угроз не опасаясь и посторонних не стесняясь, герою дерзко говорят, что племя гидры бюрократской сведёт всех до могилы братской, покуда против силы гадской не соберётся стар и млад.

Мотылёк

Наше счастье всегда в полёте. Нет гнезда у него, только крылья.

Поль Элюар

Глубокая мысль долгое время переплывала из века в век контрабандной, сокрытая от посторонних взглядов в трюмах книжных кораблей. Достигнув очередной гавани, она принялась кочевать от сознания к сознанию, множась и пробираясь меж зарослями слов и дебрями страниц, где лишь внимательный и опытный охотник мог уловить и поймать её в свои силки. Одним из этих охотников оказался поэт, проживавший в доме, изукрашенном наскальными росписями современных неандертальцев.

Поэт отличался необычностью стиля и формы повествования, совмещая в простых и понятных каждому образах серьёзные рассуждения о богословии, философии, истории, политике, искусстве и фольклоре, объединяя их необычным, подчас парадоксальным образом. Разумеется, многие поэты не были оригинальными в своём стремлении быть оригинальными, но в данном конкретном случае необычность и новаторство не были сознательными задачами, а просто рождались, естественно и непринуждённо, в процессе обсуждения близкого и важного для поэта.

Вольтер отстаивал право на жизнь за любой литературой, кроме скучной. Флобер признавался, что всегда мечтал написать произведение ни о чём. Алан Роб-Грие полагал, что настоящему автору сказать нечего, ему важнее не сказано, а Хемингуэй, считая, что хорошее произведение демонстрирует лишь поверхность сокрытого айсберга, вместе с тем заявлял, что автор ограничен тем, что удовлетворительно было сделано до него другими. Бодлер утверждал, что поэзия имеет своей целью только себя (и других целей она иметь не может), что вовсе не означает, что её конечный результат не должен облагораживать нравы и возвышать человека над уровнем обыденных интересов, но лишь то, что поэзия под страхом смерти или упадка не может ассимилироваться со знанием и моралью, и если автор ставит перед собой какие-то чёткие цели и задачи — он ослабляет этим свою поэтическую силу. И хотя они все были выходцами из разных культурных измерений и поэт далеко не во всём был с ними солидарен, можно было предположить, что они скорее бы поддержали и поняли его начинания, чем большинство окружающих.

Творческая парадигма поэта объединяла почти в каждом творении оригинальный выбор персонажа (которым могла быть хоть табуретка), оригинальную ситуацию (при которой табуретка, например, зацвела бы и начала плодоносить потомством в виде целого набора мебели), оригинальное повествование и оригинальную концовку. Мирская суета при этом была показана зыбкой, хрупкой и иллюзорной на фоне вечного, в то время как авторский слог изобиловал сатирой, гротеском, аллегориями, метафорами, свободными ассоциациями и психологическим «полуавтоматизмом», объединявшим сознательное с бессознательным. Поэт по возможности не указывал имени персонажа, места и времени действия, хотя это правило и не являлось железным. Не будучи любителем навешанных ярлыков, ценившихся всевозможными сторонниками мнимого комфорта, поэт не относил свои опусы к какой-либо школе или течению, но, просто желая отвязаться от наиболее настырных дознавателей, называл свою манеру письма «инверсионизмом».

Название «инверсионизм», не имеющее ровным счётом никакого отношения к сионизму, происходило от латинского слова «inversio», означавшего переворачивание и перестановку, что могло быть применимо как к стилю, так и к содержанию. Игра смыслов и ракурсов восприятия, переходящих из одного положения в другое, переворачивание привычной логики с ног на голову, перестановка и смещение образов, и так далее, и тому подобное. Не желая следовать за неистовым табуном подражательности, поэт следовал своим путём, замечая и избегая штампы, либо сатирически, но незлобно, осмеивая их.

Подчёркивая неутилитарное значение искусства, он полагал эмоционально-чувственное восприятие и недискурсивный способ познания столь же ценными, как умозрительно-логический подход, не противопоставляя одно другому, вместе с этим полагая, что за своё творение не должно быть стыдно перед Богом и, следовательно, перед остальными. Любое художественное произведение должно было нести в себе правду, и здесь необходимо было избежать распространённой подмены понятий, поскольку правда, даже и облечённая в самые фантасмагорические метафоры, оставалась правдой, в то время как ложь, даже и описанная с натуралистичностью судмедэксперта, оставалась ложью.

В стихах и поэмах молодого инверсиониста на поверхность из вод ирреальности поднимались вневременные, вечные темы. Их написание напоминало процесс управления сновидениями, представляющими собой особую систему ассоциаций, символизированную действительность, смывающую пыль повседневности посредством необычного ракурса, помогавшего приготовить пищу для ума и для сердца. Признавая важность сознательного, поэт признавал и важность бессознательного, представлявшего собой код манифестации сознания, но не противопоставлял одно другому, совмещая их воедино.

Где-то на периферии сознания, в состоянии лёгкой дремоты с полусонными мечтами, абсурдными мыслями и гипнагогическими образами рождались интуитивные идеи. Парадоксальный сон с необычными образами и мыслями, извлечёнными из бессознательного, множил необычные впечатления. Читатель переходил из трясины своей повседневности к эстетическому созерцанию, «засыпая» с момента начала произведения и «пробуждаясь» с момента его завершения обновлённым и что-то индивидуально для себя открывшим. Зачастую это позволяло передать в очищенном виде то, что не так отчётливо поступало под вуалью обыденности. Интерпретируя онирические послания и грёзы посредством семиотического анализа, поэт создавал поистине удивительные образы. И будучи репрезентацией бессознательного, образы сновидений были самодостаточны, обладая собственной логикой, а не просто являлись метафорическими ребусами, содержавшими в себе сообщения, философские идеи, иллюзии, планы, воспоминания, дикие фантазии, иррациональные переживания и телепатические прозрения. При этом поэт не путал зримое с реальным, и речь здесь шла не о том, что зримое есть иллюзия, но всего лишь о том, что реальным является ещё и то, что незримо.

Как говорил Вольтер, писать нужно было так, как говоришь, — а поэт изъяснялся своеобразно. В своё время он отдал дань традиционным формам и мог бы без проблем продолжать в них работать, что скорее пришлось бы по духу многим, но сердце его лежало в иной творческой плоскости. И несмотря на то, что на его творческий стиль и систему убеждений так или иначе повлияли многие, — присматриваясь к чужому, он разработал своё.

В отличие от литературы барокко, воспринимавшей мир как иллюзию и сон (Кальдерон и т. д.), сны и иллюзия воспринимались инверсионистом как часть реального мира.

Антиискусство дадаизма не имело с его творчеством ничего общего.

Сюрреализм, несмотря на внешнее эстетическое сходство этих двух явлений, преследовал иные цели и задачи посредством принципиально отличных методов: в первую очередь, сюрреалисты во главе с Бретоном провозглашали в своём манифесте автоматизм творческого самовыражения, исключавший контроль разума и какое-либо табу, в результате чего их творчество, за исключением особо ярких жемчужин, зачастую оказывалось бессодержательным, провокационно-кощунственным и вульгарным, в то время как инверсионизм совмещал бессознательное с осознанным, при этом обладая разумной самоцензурой, из-за чего на смену «автоматическому письму» тут приходило «полуавтоматическое»; и, если сюрреалисты в массе использовали гипноз, голодание, приём психотропных веществ и теорию психоанализа Фрейда, инверсионизму были чужды всевозможные техники и препараты, вводившие в состояние изменённого сознания, а место психоанализа Фрейда занимал психоанализ Юнга, полагавшего идеи Фрейда наивными, а взгляды — узкими, примитивными, предвзятыми и однобокими.

В эстетическом отношении абсурдизм был более близок к инверсионизму (разделявшему абсурд, содержащий свою специфическую логику и смысл при кажущейся нелепости форм, и бред, в котором не было ни смысла, ни логики) при этом не будучи ему тождественным, в то время как идеология экзистенциализма была ему совершенно чужда и даже антагонистична, поскольку инверсионизм провозглашал существование объективного смысла жизни.

Одним же из основных принципиальных отличий от постмодернизма являлось то, что постмодернизм, являясь экспериментальным искусством кризисной эпохи, по сути своей был порождением идейно-идеологического вакуума, последовавшего за отказом от иерархии незыблемых ценностей, в то время как инверсионизм подразумевал наличие определённых идеологических аксиом и метафизических констант (что, впрочем, само по себе не мешало постмодернизму оказывать определённое влияние в вопросах эстетики и художественной техники).

Здесь чувствовалось творческое влияние представителей различных стран и эпох, принадлежавших к различным творческим направлениям, не ограничиваясь литературой. К примеру, взять некое известное образное высказывание, пусть это будет пословица или присказка в духе «Фламандских пословиц», запечатлённых в бессмертной картине Брейгеля в буквальном отображении. А теперь представьте, что образное выражение (символическая условность) реализовалось буквально и попробуйте представить развитие событий, отталкиваясь от этой исходной точки. Вместе с тем взгляд поэта (поэта даже более в мировоззренческом, чем прикладном смысле), смещённый под особым духовным ракурсом, подмечал чудесное в повседневном, извлекая необычное из обыденного, но не подменяя духовное эстетическим.

Зачастую он брался за темы, ранее считавшиеся не подходящими для творчества, облекая их в форму, нехарактерную, во всяком случае, для большинства художественных произведений: это было неизбито, неожиданно, имело право на жизнь и не являлось чем-то «низким» в сравнении с более традиционным изложением.

Повествовательная игра стояла над сюжетностью: спонтанно порождённые идеи дополняли друг друга в самых немыслимых сочетаниях, порождая что-то красивое и самобытное, обраставшее множественным смыслом не в соответствии с первоначальной целью или задумкой (за исключением некоторых смутных идей), но в процессе, будучи не до конца понятным даже автору. Позднее произведение проходило редакционную правку, назначение которой заключалось в том, чтобы аккуратно обрезать пуповину, шлёпнуть новорожденного младенца по попке и как следует его отмыть, но, начиная с самого момента зачатия и вплоть до самого момента рождения, поэт влиял на него скорее косвенно, чем непосредственно, подобно матери, которая может придерживаться особой диеты и поведения, необходимых для благополучного вынашивания плода, но не влияет стопроцентно на то, какой пол, особенности и характер у него в итоге окажутся.

Иносказательная поэзия, не стремившаяся эпатировать, оскорблять, поучать и расстраивать, обладала своим коньком, индивидуальным подходом, особой атмосферой, которая была чужда безликости. Искусство для искусства сохраняло в себе детскую фантазию, обогащённую взрослым опытом, поскольку великая фантазия требовала столь же великих знаний, а образы были необходимы мечтателю ровно так же, как краски художнику.

Скорее Дон Кихот, чем Дон Жуан в творчестве и в жизни, инверсионист полагал, что искусство иррационально по своей сути и апеллирует в большей степени к сердцу, чем к разуму, скорее к чувствам, чем к логике. И даже преследуя некую практическую цель, будь то коммерческий интерес или тоталитарная пропаганда, неся в себе символически-ритуальное или некое семиотическое значение, искусство превращалось лишь в стебель без цветка, лишённый аромата и красок, который не воодушевлял поэтов и художников и не манил шмелей и бабочек. Творение всегда несло на себе отпечаток личности творца, и даже спонтанно родившийся образ мог содержать в себе смысл, зачастую неочевидный даже для самого создателя. Безусловно, иногда образ мог быть всего лишь образом без какого-либо подтекста, но и в таком случае он порождал символическое пространство, предоставлявшее простор для интерпретаций, уже самим фактом своего существования.

Поэт ни в коей мере не настаивал на том, что подобный творческий курс является единственно правильным и возможным, но лишь отстаивал авторское право и свободу писать подобным образом.

Естественно, художественного произведения, которое удовлетворило бы всех, не могло существовать в принципе, тем более что на пути у каждого, чьё имя не успело ещё обрести профессиональную известность, встречалось намного больше недоброжелателей, чем сторонников. Но успех или известность не стояли во главе угла: поэт пытался донести свои взгляды и убеждения, при этом отстаивая право и на самодостаточность творческого акта. Впрочем, даже сдержанной личности иногда становилось обидно и больно от неоправданных обвинений.

В своё время Вольтер отмечал, что не знает ничего более гнусного, чем литературная сволочь. Воистину, как среди цеховых поэтов, объединявшихся в кланы и междусобойчики, где похвала и брань бывали чаще обусловлены не какими-либо объективными причинами, но принципами своячества и чуждости, так и среди так называемых профессиональных критиков, неотрывно связанных с политикой и мыслящих в пределах искусственно привитых стандартов, находилось немало тех, кто скорее был бы готов сожрать литературного младенца с потрохами, нежели поддержать его первые неровные шаги.

И вот однажды, возвратившись в свою поэтскую берлогу в самом скверном расположении духа, поэт окуклился, завернувшись в одеяло, заваленное тетрадями и черновыми набросками его экспериментальной поэзии, объединявшей в себе красивые и необычные образы из снов, манящие и вдохновляющие, с атипичным взглядом на мир и способом изъяснения, присущими молодому поэту. Не позиционирующий себя чьим-либо врагом или бунтарём, не желающий против кого-то протестовать, кого-то ниспровергать или превзойти, не задумывающийся о том, кого и в чём он лучше или хуже, не ставящий цели и задачи кому-то что-то доказывать или внушать, он просто делился той красотой, которую хранил в своём сердце и воображении, со всеми, кому она была столь же близка, как и ему, полагая, что искусство не обязательно должно отображать именно то, что видят глаза и вмещает бытовая логика, но вольно передавать то, что ощущается душой и стоит над опьяняющим дурманом рутинности. Но недалёкие умы, чьего абстрактного мышления явно не хватало для занятия поэзией, воспринимали его как сумасшедшего или наркомана, обвиняя произведения, не подходившие для широких масс по причине слишком высокой своеобразности, в бессодержательности, бесполезности и вредности. Но даже глухое сердце могло, по меньшей мере, ощутить если не вложенный в них смысл (когда таковой имелся), то, во всяком случае, уловить вложенные в них чувства и настроения, отметив у молодого поэта наличие определённых способностей.

Высокомерные и насмешливые, они позабыли, что язык притч и аллегорий, поэзия символов и метафор, сновидческие образы и способы их трактовки встречались ещё в Священном Писании, не говоря уже многочисленных памятниках мировой культуры.

Тем не менее обвинения в бумагомарательстве и стихоблудстве были слишком обидными, поэтому, прихватив бутылочку вина, электрический фонарик, пару галет и кое-что из сочинений Павича, Борхеса, Маркеса, Воннегута, Ионеско, Эко и Кафки, — поэт укутался в своём одеяле до состояния кокона и замер. Казалось, что долгое время ничего не происходит, не считая мелькавшего время от времени света фонарика, просвечивающего из-под одеяла, а также хруста от галет и перелистывания страниц. Но поэт был не из тех людей, что могут унывать подолгу: вскоре он был поглощён процессом настолько, что, забывшись, потерял счёт часам. Столь же незаметно, сколь и неотвратимо, к мечтателю подкрался сон. И, надо полагать, именно в этот миг внутри кокона началась настоящая метаморфоза.

Выбравшись из своего кокона, инверсионист не сразу ощутил отличия. Возможно, виной тому был постметаморфический стресс, хорошо знакомый практически каждому состоявшемуся поэту. А может быть, сказывалось банальное похмелье, хотя вино и не было особенно крепким. Как бы то ни было, поэт зевнул и, потянувшись, неожиданно для себя расправил крылья, напоминавшие по виду и форме тетрадные листы, исписанные стихами. Взмахнув страницами, поэт подскочил от радости и, выбежав, как есть, на балкон, взмыл в небо: книжный червь, превратившийся в книжную бабочку. Ему хотелось лететь и любоваться живописными пейзажами, испытывать радость самому и дарить её остальным. Но многие реагировали совсем не так, как это хотелось бы поэту. Кто-то выпивал в кругу собутыльников и, устремляя взоры заплывших глаз вверх, начинал ворчать: «Разлетались тут, житья от вас нет! Образованщина, млять!». Кто-то выбивал пыль из ковра и был увлечён этим больше, чем чужим полётом. Кто-то отвлекался в суете от привычных дел, и, испытав шок, оказывался просто выбит из колеи, за чем, как правило, следовали аварии на дороге и прочие нехорошие последствия. Кто-то бросался с земли камнями, которые падали, не долетев до тела, но всё-таки ранили морально. Кто-то выскакивал на балкон с ружьём и начинал пальбу.

Конечно же, на пути порхавшего поэта попадались и те, кто встречал его с воодушевлением, размахивая руками и желая попутного ветра, но, так или иначе, дело о парящем поэте, всколыхнувшем за кратчайший срок всех и вся, создало значительный общественный резонанс.

Его полёт транслировали многочисленные каналы, обсуждали юристы и социологи, и даже мэр выказал солидарность с депутатами областного собрания, возмущавшимися: «Это что же, спрашивается, делается? А если каждый вот так вот вздумает здесь летать, как ему вздумается, не согласовав это ни с какими нормативными актами? Ещё чего доброго — над режимным объектом лететь удумает!».

В срочном порядке принимался новый пакет законов, ограничивающий право граждан летать без разрешения соответствующих инстанций, где им надлежало пройти квалификационные экзамены, аттестоваться, получить лицензию, и даже после этого — неукоснительно исполнять предписания кураторов службы воздушного патруля, которую ещё только предстояло создать.

В теледебатах принимали участие многочисленные журналисты, звёзды шоу-бизнеса, литературные критики и даже военные, на полном серьёзе предлагавшие поднять в небо истребители и сбить этого распоясавшегося выскочку. А кто-то даже привёл в пример аналогичный случай, имевший, согласно пыльным хроникам, место ещё в конце позапрошлого века: один рукокрылый поэт одновременно был лысым и лохматым, что во все времена было верным признаком гения, любил ходить по потолку и сочинять стихи-палиндромы, а все, кто смотрел на это со стороны, заключали, что он, видать, сумасшедший, раз по потолку-то ходит; так ведь никто не верил ему, когда он, издавая писк, заявлял, что ему так удобнее и не всех можно мерить одной линейкой, а затем — как начал летать, так те, кто не имел крыльев и банально ему завидовал, сначала созвали литературный консилиум, который принял решение об удалении крыльев и перепонок, для того чтобы тот не улетел от них за границу, а после того, как операция была проведена и поэт провёл ещё долгие годы, печально описывая круги по своему потолку, — уже в следующем веке им гордились как собственным достоянием, поднося его личные заслуги (возникшие не столько благодаря, сколько вопреки окружающим его жизнь обстоятельствам) так, словно бы они были общественными.

Что же до инверсиониста — наделённый незаурядным умом, он долгое время не мог взять в толк, кому он мешает своим счастьем и почему его хотят лишить крыльев. Однако он учёл опыт рукокрылого предшественника и вёл себя намного продуманнее: формально следуя навязанным обязательствам, он нацепил на крылья массивную обложку, которая пусть и придавала ему большей солидности — несколько затрудняла манёвры, но он не стал говорить никому о тех жабрах, что выросли у него незаметно вскоре за крыльями…

Дискретный человек

Сам я, когда пишу, не понимаю, какой смысл заключён в моей картине. Не подумайте, однако, что она лишена смысла! Просто он так глубок, так сложен, нарочит и прихотлив, что ускользает от обычного логического восприятия.

Сальвадор Дали

В который уже раз за всю немалую историю криминалистики инспектору полиции приходилось расследовать своё собственное убийство. Более того, дело осложнялось ещё и тем, что инспектор, сколько бы он ни старался, не мог припомнить наверняка не только обстоятельства этого, без сомнения, трагического события, но даже и то, каким образом он очутился в данном месте, куда направлялся и какие цели преследовал.

Закуривая призрачную сигарету, стиснутую меж двух фантомных пальцев, он с некой неуловимой тоской наблюдал за тем, как несуществующий дым растворяется под напором мнимого воздуха. Осмотрев распростёртое тело в очередной раз, он тихо покачал головой и вновь констатировал: сомнений не было — это был он. Инспектор Время. Или, если полностью, то инспектор Пространство Время. Один из бесконечного множества олицетворённых проявлений себя самого, существующих параллельно везде и всюду, в пределах мира материи.

И если Вечность есть категория пребывания, то Время — категория движения: если и допустить, что у Времени есть конец, — у Времени есть начало, а Вечность целокупна.

Кто-то снова убил Время, и теперь — убийцу требовалось найти и наказать прямо по горячим следам, тянувшимся прямо от тела. Они остывали довольно быстро, а это значит, что медлить было нельзя.

Проходя через ветхий дом с его потрескавшимися половицами и обшарпанными обоями, где в ржавой ванной бушевала буря, а звёздные лампочки неровно мерцали, не давая особого света, инспектор вышел на бесконечную улицу, вдоль всей протяжённости которой тянулось сидение бесконечной скамьи. С неба, в огромном количестве, падало что-то белое, образуя непроходимые сугробы, немного повозившись в которых инспектор понял, что это — скомканные и брошенные листки со стихами. Разгребая их в поисках засыпанных горячих следов, инспектор вконец сбился со следа и не заметил сам, как свернул с бесконечной дороги в лабиринт из серого вещества.

Здесь нужно было быть осторожнее, поскольку лабиринт был полон чудовищ, порождённых сном разума. И вместе с тем он содержал так много троп, что даже такой опытный сыщик не мог определиться, в какую сторону завернуть.

— Туда не ходи. Там ты всего лишь найдёшь ответы на свои вопросы, но ты здесь сейчас совсем не для этого. Туда тоже не надо: там минотавр. В каждом уважающем себя лабиринте — обязательно должен быть свой минотавр. Возможно, они заводятся в них от сырости. Не знаю, не интересовался вопросом. Впрочем, его не стоит бояться: в худшем случае он всего лишь способен помучить, убить и сожрать — не более, — раздался неровно скачущий голос, после чего один из поворотов родил первого незнакомца, встреченного инспектором с момента начала расследования. Без сомнения, это был дискретный человек, поскольку его фигура то и дело мерцала, будучи зыбкой и размытой.

— А кто вы, собственно, такой? — достав карандаш и блокнот, поинтересовался следователь.

— Наверное, одна из акциденций дремлющего рассудка, — предположил незнакомец.

— Ладно. Вы, случайно, не в курсе, куда направился убийца Времени? — покончив с формальностями, инспектор перешёл сразу к делу.

— Ой, точно сказать не могу. Но я неплохо знаю окрестности разума. Возможно, вместе мы его отыщем, — предложил дискретный человек, приближаясь к сыщику. — Но что будет, когда мы его отыщем?

— Его приговорят к угрызениям совести. А может быть — и нет. Но это уже зависит не от меня. Моё дело — найти виновного, — лаконично поведал инспектор, решив, что, не имея иных очевидных альтернатив, он может в какой-то мере довериться неожиданно объявившемуся проводнику.

— Уважаю тех следователей, которые добросовестно занимаются своим делом и ловят виновных, вместо того чтобы подыскивать виноватых, — признался дискретный человек.

— Ну, это ведь совершенно естественно, так, в общем-то, и должно быть, — с лёгким недоумением заметил ему инспектор.

— Ах, если бы. Далеко не всё из того, что происходит, — естественно, и далеко не всё из того, что естественно, — происходит. В твоей добросовестной работе есть особый смысл. Но, если так посмотреть, многие вещи совершаются совсем не потому, что это логично, а именно потому, что это нелогично. Можно прожить целую жизнь, занимаясь ненужными делами и окружая себя ненужными вещами, обдумывая ненужные идеи, говоря ненужные фразы ненужным собеседникам, придавая высокую значимость тому, что совершенно неважно и не нужно, не уделяя внимания необходимому и важному, — развёл мерцающими руками незнакомец.

— И да, и нет. Соловей может дивно спеть, даже находясь в одиночестве, услаждаясь звуками собственного пения. В этих звуках может не быть какого-то особого смысла, но поэты, завороженные и растроганные соловьиным пением, восторгаются им, даже сами не ведая почему. Этот пернатый мастер-вдохновитель владеет искусством воодушевлять других на великие творческие свершения, передавая им чувства, впечатления и красоту, которые они, переняв, могут воплотить каждый в своём, будь то картина, поэзия или танец. И соловей может совершенно не осознавать смысла своих действий, но они не бессмысленны, — деликатно предположил инспектор, желая скорее перейти к служебным обязанностям. — Так что, где мы начнём поиски? Есть какие-нибудь мысли?

— Мысли-то, конечно, есть, да не все из них нужные. Но, в любом случае, я знаю, куда мы сейчас пойдём, — и, взяв сыщика за руку, дискретный человек повёл его вперёд по лабиринту сознания, где не работали привычные законы логики, биологии, геометрии и физики. Они плыли на бумажном кораблике по бескрайнему морю, напоминавшему маленький пруд с кувшинками и стаями диких лодок; пробирались сквозь дебри обильно плодоносящих фонарных столбов, обвитых плющом светящихся гирлянд; летели на воздушном кубе над трельяжем, где молодой художник-кубореалист писал портрет натурщицы с квадратной грудью и растущими из-за ушей ногами: картина называлась «Красота не ведает предела».

Дискретный человек напевал, то и дело меняя тональность:

Из каменного дерева

Течёт стекло гранитное:

Его жуки алмазные

Грызут и пьют, как свет…

На каменном, на дереве,

Цветут плоды воздушные,

Тяжёлые и лёгкие,

Как мягкая вода…

Корнями это дерево

Уходит в высь небесную,

В воздушной почве ветреной

Над времени рекой…

— Ты знаешь, у меня такое чувство, что всё это всего лишь мне снится, — признался инспектор и, затянувшись очередной раз, выпустил облачко зыбкого дыма, образовавшее густую облачность на протяжённости всего небесного свода.

— Держи карман шире. На самом деле это не твой, а его сон, — рассмеялся дискретный человек, указывая в сторону, где под тенью произраставшего из собственной макушки дерева располагался и дремал человек-кресло, пустивший далеко раскинувшиеся корни, в то время как из дупла его ушной раковины ежесекундно рождались новые идеи и образы. — А ты здесь так, проездом.

— А что произойдёт, если его разбудить? — с интересом спросил следователь.

— Точно не знаю, но точно знаю, что делать этого не стоит, — заверил проводник. — Да ты ведь и сам должен видеть — он устал и отдыхает. Сейчас его посетило вдохновение, и он фонтанирует грёзами. Вернее, это даже не сам он, а его представление о себе в этот самый момент. Отчасти, конечно, это он. Отчасти, конечно, он растворился во всём, что нас окружает. Включая и нас самих. Но изначально он трансцендентен всему этому. Так или иначе, но нарушать его покой сейчас было бы преступлением, и ты, как представитель полиции на страже законов мироздания, должен знать это лучше меня.

— Интересно, а что же, в таком случае, снится тем, кто снится ему во сне? Ладно, как бы то ни было, сейчас для меня важно другое: дорогой ты мой психопомп, как ты думаешь, это он убил Время? — в очередной раз напомнив себе и собеседнику об основной цели своего расследования, задал вопрос детектив.

— Нет, что ты, он никого не убивал, просто решил задремать и хотя бы на время оставить в стороне всё то, что делает его тревожным и несчастным. Но скоро он очнётся, обновлённый и сильный, и сможет преодолеть все трудности, которые встанут у него на пути, а на что-то просто плюнет. Сон иногда помогает найти ответы на вопросы, упорядочить и запомнить то, что казалось хаотично разбросанным и сложным, и потом всё то, что казалось неразрешимым и тяготившим, становится далёким и несерьёзным. А когда он не помогает решить проблему — он может облегчить страдание и даже даровать исцеление духу и телу, — переливаясь мерцающими зыбкими текучими формами, поведал дискретный человек.

— Допустим. Но кто в таком случае убил Время? — потерев подбородок, нахмурил брови инспектор. — Уж не ты ли?

— Уж точно не я, — заверил его подозреваемый.

— И кто тогда? — начав терять остатки терпения, выпалил сыщик.

— Да вот кто! — кивнув в сторону читателя, рассмеялся дискретный человек.

— И всё это время ты знал, но скрывал от меня?! — наконец не выдержав, рявкнул инспектор.

— Именно так. Но я всего лишь считал, что наказание было бы сурово и неуместно, ведь это было убийство в целях самообороны… — дискретный человек собирался сказать детективу что-то ещё, но не успел, поскольку спящий человек уже проснулся, а читатель успел ускользнуть от ответственности, дочитав историю до конца.

Конная инспекция

Жизнь — это партия в шахматы.

Мигель де Сервантес

Провожать Белого Коня в дальнее странствие собралась вся местная знать. Здесь были все, от мала до велика: Белый Ферзь руководил парадом, где в сопровождении двух Белых Слонов меж двумя Белыми Ладьями прошествовала колонна Белых Пешек в своих парадных облачениях. Они чествовали своего героя, а Его Величество Белый Король даже собственноручно облачили его в новое пальто, коль скоро погода стояла прохладная.

Единоутробный брат-близнец Белого Коня даже проронил скупую слезу радости, умиляясь от увиденного. Совсем недавно Чёрные устроили заговор, закончившийся покушением на жизнь Белого Короля. Отступая в сопровождении верных ему пешек, с готовностью отдававших свои жизни за честь шахматной короны, Белый Король причитал и молился, пока недруги преследовали его по пятам, загоняя в угол и матеря. Но Белого Короля спасло внезапное появление Белого Коня, нарушившее коварные планы врагов.

Некоторые из них называли Белого Коня «Выскочкой». Отчасти это было вызвано тем, что он появлялся там, где его не ждут, и совал свой нос туда, куда его не просят. Отчасти тем, что он играючи перескакивал любые фигуры, союзные или вражеские, стоявшие на промежуточных полях траектории его хода, заставляя перепрыгнутых молча завидовать. Непосредственный, стремительный и смелый, он не боялся авантюр и риска, поэтому даже Чёрный Король не мог укрыться от нападения Белого Коня за кем-либо из своих вассалов. Враги невольно уважали и боялись Белого Коня, который смел в одиночку угрожать Чёрному Ферзю, не опасаясь атаки с его стороны. И это не было по силам более никому.

Его травили Чёрными Пешками, преследовали Чёрные Слоны и Чёрные Ладьи, а Чёрный Ферзь устраивал на него засаду, но Белый Конь вновь и вновь уходил из западни и оставлял всех с носом, победно гарцуя по доске.

Белые Слоны, горделиво шествовавшие по своим диагоналям, никогда не сменяли ранее взятого политического курса: они нередко обвиняли Белого Коня в легкомыслии, сумасбродстве и недостаточной идеологической подкованности, наблюдая за тем, как он меняет цвет поля на каждом ходу. Но Белый Конь поступал так, как считал необходимым, заставляя считаться со своим выбором и своих и чужих.

Он не знал себе равных в закрытых позициях, где возможности дальнобойных фигур были сильно ограничены. Налетая как вихрь, мог побить кого угодно, не опасаясь ответного удара. А его коронным номером была знаменитая «вилка», при которой Белый Конь угрожал атакой сразу двум и более фигурам. Лишь Чёрные Кони могли ответить на его дерзкие налёты той же монетой, но, трезво оценивая возможные шансы и риски, они не доводили дело до открытой конфронтации.

В этот же раз в боевых действиях наметилось временное перемирие, необходимое сторонам конфликта для передышки перед новой битвой; поэтому, совершив пятьдесят бескровных ходов, противники объявили временную ничью. Естественно, никто не питал иллюзий, поэтому Белый Конь, уже не раз доказавший свою смелость и преданность Белому Делу, получил задание провести рекогносцировку предстоящего театра военных действий под видом мирной инспекции. При этом оптимальный маршрут подразумевал, что Белый Конь побывает на каждой клетке шахматной доски не более одного раза. Итого: ему предстояло исследовать шестьдесят четыре клетки без повторений, что, хоть и не было невозможным, всё-таки представляло собой не самую простую задачу. Но Белый Конь не сомневался, что справится.

История противостояния Белых и Чёрных уходила своими корнями в седую древность; и хотя многочисленные политологи, историки и философы могли приводить многочисленные причины её начала, сдувать вековой слой пыли со старинных хроник, хранивших записи древних дебютов, миттельшпилей и эндшпилей, походово изучать каждый цугцванг и строить предположения о том, возможно ли было избежать тот или иной мат, поставленный ещё дедам и прадедам нынешних Королей, на взгляд Белого Коня всё было гораздо проще и банальнее.

Во-первых, Белые и Чёрные фигуры имели разные цвета. А во-вторых — проживали в разных концах света, занимая противоположные стороны шахматной доски. И для подавляющего большинства фигур уже и этих причин было с лихвой достаточно для возникновения устойчивой неприязни и начала вооружённых конфликтов.

Ведь, в сущности, каждая Пешка (не важно, Белая или Чёрная) лелеяла в глубине души надежду преодолеть все клетки и препятствия на пути к противоположному концу доски, дослужившись до Ферзя или, в некоторых случаях, хотя бы до Коня, и, когда на её пути к успеху вставали другие фигуры, конфликт был неизбежен.

Разумеется, до противоположной стороны добирались лишь единицы, искренне веруя в то, что там — лучше, чем дома, но это уже был отдельный разговор.

Сильным фигурам хотелось заполучить как можно больше влияния и простора, из-за чего они стремились занять центр доски, по возможности очистив её ото всех неприятельских фигур. И понимая, что в одиночку им никогда не совладать с врагами, одни фигуры объединялись по принципу родства и своячества с другими фигурами одного с ними цвета и общей исходной позиции.

Хотя некоторые дотошные исследовали пытались обнаружить некую природную общность разноцветных фигур, настаивая на их едином происхождении из фигур одноцветных (предположительно — Серых, в незапамятные времена безраздельно мигрировавших по протяжённости всего игрового пространства), проводя аналогию в сходстве расстановки и внешнем виде фигур, обитавших по разные стороны доски, в это верилось далеко не всем, а для большинства не имело ровным счётом никакого значения: ну, допустим, были у них с врагами когда-то общие предки — ну и, собственно, что с того?

Разумеется, находились пацифисты и космополиты, периодически утверждавшие, что разлинеенные границы необходимо упразднить, буквенно-цифровые координаты — отменить, выкрасить все поля и фигуры в один цвет, забыть про все былые обиды и зажить одной большой дружной семьёй; но их романтические бредни не воспринимали всерьёз, а если кто-то вёл себя слишком настойчиво, — его заставляли замолчать.

Кто-то видел причины сложившейся обстановки в недостатках политического режима, но и это казалось Белому Коню довольно притянутым: у шахмат, конечно же, была монархия, имелись свои короли, ферзи, сильные и лёгкие фигуры, пешки; но и у формально демократичных шашек, которые, согласно их громким заявлениям, были равны между собой, — тоже все метили в дамки.

Сторонники теории заговора прослеживали систему в периодическом повторении некоторых ходов и ситуаций, другие всё списывали на историческую закономерность, а верующие говорили о том, что за всеми ходами и событиями на игровой доске, включая и самые незначительные, прослеживается чья-то воля свыше — но, право же, с переходом в ту фазу партии, которую некоторые из фигур называли «Просвещённым веком», подобные взгляды начинали поноситься и осмеиваться.

Как бы то ни было, все эти вопросы были извечными и не решались нахрапом за один миг, а Белый Конь, любивший на досуге поразмышлять о том, существует ли игра за пределами доски, был слишком занят и увлечён текущими заботами. Ещё немного потоптав исходную клетку и тепло простившись со всеми сопровождающими, он начал свой долгий и сложный путь в шестьдесят три хода.

Первые несколько ходов дались ему легко и не несли в себе практически ничего, заслуживающего отдельного упоминания. Белый Конь ещё не успел истосковаться по дому на чужбине, но был полон сил и бодр, высоко оценивая доверие, оказанное ему самим Белым Королём. Он осознавал всю важность и значимость возложенной на него миссии и верил, что не подведёт свой стяг.

Потом, проходя неизведанными тропами, он впервые увидел соловья. Конечно же, Белый Конь никогда прежде не видел этих птиц и, уж тем более, не слышал соловьиного пения, зная о нём что-то смутное из третьих рук. И, стало быть, он мог ошибаться. Но всё-таки ему очень хотелось верить в то, что это был именно соловей. Так, значит, так тому и быть. Соловей, зелёный и жирный, грациозно описывал круги над полем, а затем — приземлился прямо перед Белым Конём и зажужжал, потирая переднюю пару лапок.

Белый Конь не очень хорошо разбирался в музыке и пении. В конце концов, шахматные композиторы были ему несравненно ближе музыкальных. Но зная, что все нормальные соловьи уже просто по определению должны петь восхитительно, приводя всякого искушённого ценителя в трепетный экстаз, он тоже старался проникнуться высокими светлыми чувствами, вобрав всё лучшее от природы.

Тело соловья источало тончайшие и нежные ароматы цветущей весны. Возможно, Белому Коню и не с чем было сравнить, но, сложив два и два, он сделал обоснованное предположение, что именно так и должны пахнуть нежнейшие весенние ароматы. Ведь чем ещё может пахнуть от соловья?

Допев свою песню, зелёный соловей упорхнул, грациозно перебирая прозрачными крылышками, а Белый Конь, исполненный вдохновения и светлого порыва, возобновил свой прерванный путь.

Заняв одну из светлых клеток, он обнаружил на соседней Белую Шашку, куда-то стремительно спешившую по своим делам. Разумеется, они были разного поля ягоды и, несмотря на добрососедские отношения и партнёрство в целом ряде сфер, перед ними стояли разные целевые задачи. Но, так или иначе, они были одного цвета, разделяя (пусть и по-разному понимая её), Великую Белую Идею. Поэтому, задержавшись для приятельского разговора, Белый Конь уговорил Белую Шашку доставить весточку домой, а Белая Шашка заверила, что её путь будет пролегать неподалёку от позиции Белого Короля и вот уже через несколько ходов она передаст ему письмо.

В послании говорилось о том, что верный посланник скучает по дому, исходной клетке и всем знакомым фигурам, но, несмотря на это, его путь продвигается хорошо и он обязательно расскажет обо всём в деталях при личной встрече. На самом деле фигуре хотелось сказать очень многое, и в то же время слов особенно и не находилось, потому что иногда эмоции и чувства бывают важнее самых выразительных слов.

Не заставляя Белую Шашку ждать больше необходимого, Белый Конь продолжил своё путешествие, сохраняя в душе неоднозначное послевкусие, оставшееся после недавнего диспута, затрагивавшего их жизненные позиции и политические идеологии.

Она не понимала, как это в принципе возможно — всем ходить по-разному и, в частности, буквой «Г» (или «L»), а он не понимал, как это в принципе возможно — всем ходить одинаково и, в частности, по диагонали.

В устройстве шахматной монархии ей виделись явные признаки социального неравенства, которое неизбежно должно было порождать классовую борьбу, а он углядывал в шашечной демократии насильственную уравниловку, скрывавшую за собой банальное стремление в дамки ценою жизней впереди идущих.

Святой долг каждой достойной фигуры виделся Белому Коню не в стремлении обрести контроль над полем или престиж и могущество как таковые, но в несгибаемой решимости сложить буйну голову за спасение Белого Короля, если того потребуют обстоятельства. Белая Шашка же полагала, что, даже если преодолеть свой путь до конца уготовано не всем, каждому изначально должны предоставляться равные возможности и права, и, если без жертв не обойтись, — сознательно идущие на них совершат свой подвиг во благо всех соратников по борьбе, а не по прихоти отдельно взятой фигуры.

Белый Конь не считал тотальный геноцид допустимым методом ведения военных действий: достаточно было обезглавить вражеское сопротивление, поставив мат Чёрному Королю и принудить его сторонников к капитуляции. Белая Шашка же полагала, что до тех пор, пока жив хотя бы один вражеский недобиток, даже и он будет представлять потенциальную угрозу для благополучия её соплеменников: устраивая теракты, диверсии и партизанские вылазки, он будет тихой сапой пробираться в дамки, и своевременно не предотвратив возможную напасть, можно понести колоссальные потери.

Он читал молитву о сохранении души и здоровья монарха, она — исполняла гимн, прославляющий равенство, свободу и братство.

И всё-таки, несмотря на все принципиальные различия мировоззренческих систем, Белая Шашка и Белый Конь уважали друг друга за доблесть, верность идеалам и отвагу.

Всё чаще возвращаясь мыслями к родной клетке, соседям и стартовой горизонтали, он ловил себя на хандре, но вскоре сгонял её прочь походными песнями. В них пелось о ходах и разноцветных полях, составлявших большое игровое поле; о доблестных пешках, отдававших свои жизни за Белого Короля, чей подвиг не забыт и высечен бессмертными буквами в летописях игровых баталий; о том, что в единстве — сила, и в одиночку ни одна фигура, будь то Ладья или даже Ферзь, не навоюет много. Проверенные временем, они ставили тоске мат в два хода, поднимая приунывшему Белому Коню настроение.

Так, напевая, он набрёл на белый шарик, который катился куда-то по доске и случайно встал у него на дороге. Разумеется, это не было препятствием для Белого Коня, но вместе с тем вносило в однообразие последних ходов определённое оживление. Судя по всему, белый шарик слонялся по полю без какой-либо конкретной цели и был не очень смышленым. Но вместе с этим он был весёлым, задорным и дружелюбным. То и дело, катаясь вокруг Белого Коня, он останавливался на месте и вдруг начинал крутиться вокруг своей оси, желая привлечь к себе внимание.

С одной стороны, это могло показаться непрофессиональным и даже поставить под угрозу благополучие исхода задания, но, судя по всему, гнетущее одиночество настолько успело приесться неутомимому путнику, что он не стал отказываться от подобного друга и попутчика. Дав шарику кличку «Пёс», он разрешил ему следовать с собой по пятам, при этом сразу же подчеркнув, чтобы тот не мешал его работе. Радости Пса не было предела — он крутился и прыгал, катясь по следу Белого Коня.

Где-то посередине доски великого путешественника ожидала очередная необычная встреча. Поначалу он долгое время гадал, что именно за фигура обнаглела настолько, что вздумала занимать сразу несколько клеток, встав прямиком на их демаркационном распутье. Она выглядела очень странно и в лучшем случае напоминала беременную Ладью.

Задав, в мягкой и любезной форме, вполне резонный вопрос о том, кого свела с ним нелёгкая и почему неизвестная фигура позволяет себе подобные вольности, Белый Конь получил довольно резкий и хамский ответ, что разговаривает не с какой-нибудь там фигурой, а самой Перечницей, и она, перчившая свысока на все их правила и понятия, будет ходить и стоять, где хочет, как хочет и когда хочет. Но и эта вопиющая вульгарность, как вскоре оказалась, ещё не была апофеозом смрадной грубости, поскольку следом в адрес Белого Коня прозвучало непристойное предложение последовать прямиком по маршруту, не предусмотренному шахматными правилами.

Не считая возможным и, главное, нужным тратить время и силы на деликатные и бесполезные разговоры со всяким хамлом, о чём-то спорить и что-то доказывать, Белый Конь сходил на одну из занимаемых Перечницей клеток, больно лягнув её копытом. Не ожидавшая удара такой силы, та тотчас же потеряла равновесие и, откатившись до самого края доски, сорвалась в неведомую пропасть, откуда вскоре раздался громогласный предсмертный звон битого стекла.

— Сама виновата, — плотнее запахиваясь в подаренное Белым Королём пальто и оттряхивая его от просыпавшегося перца, констатировал Белый Конь. Пёс подкатился к нему, заботливо уткнувшись в бок, а усталый путешественник задремал, сморённый от обилия ходов и впечатлений. Ему снился тревожный сон, в котором Чёрные, в прямом соответствии с ожиданиями всех паникёров, нарушили все принятые договорённости, наплевав на мирное соглашение, стянули свои войска к линии фронта и, заняв исходные позиции, выдвинулись в сторону Белых, не дожидаясь, пока Белый Конь с триумфом завершит свой обход. Какое вероломство! Ведь имей Белые ещё немного времени про запас — они, разумеется, поступили бы так первыми, и это вошло бы в историю не иначе как упреждающий удар, направленный на пленение Чёрного Короля во избежание ненужных кровопролитий. Белый Конь спешил со всех ног, желая доставить тревожную весть своему Белому Королю, подтвердив волновавшие всех опасения; но шахматное поле бесконечно расширялось, растягивая границы, и отдаляло родные места всё дальше и дальше. А следом — откуда ни возьмись — выскочили четыре жутких и безобразных Коня, разбежавшихся по всем четырём концам доски, оставляя за собою лишь выцветшие поля и загубленные фигуры, не делая различий ни для Чёрных, ни для Белых.

Сохраняя ощущение тихого ужаса в первые мгновения после своего пробуждения, Белый Конь обнаружил, что Пёс взволнован, а у них появился незваный гость в лице Чёрного Коня, непостижимым образом оказавшегося на соседней клетке.

Решив грешным делом, что жуткое сновидение начинает сбываться теперь и наяву, Белый Конь осмотрел чужака. Они стояли один напротив другого, оценивая противника и ожидая дальнейшего развития событий: Белый Конь — на чёрном поле и Чёрный Конь — на белом. Долгое время оба хранили молчание, пока, наконец, Белый Конь не проявил инициативу, поприветствовав своего недавнего врага, впервые встреченного им не на поле брани, а в театре мирных действий. В конце концов, официально перемирие ещё сохранялось. Этот, казалось бы, формальный и ни к чему не обязывающий жест, как ни странно, несколько разрядил обстановку, позволив обоим Коням выпустить пар и, обменявшись дежурными приветствиями, перейти к разговору ни о чём.

Сознательно избегая острополитических тем и не затрагивая вопросов текущей численности войск, стратегического местонахождения Королей и прочего неуместного интереса, они травили байки, рассуждали о погоде и всячески снижали накал. Тем не менее, не забывая придерживаться определённой черты, они всё более переходили на доверительный тон. Белый Конь рассказал о том, что сам он родом из тёмного поля «g1», где в это время хода стоит особенно чудесная пора, и, как и было заявлено в легенде, путешествует с мирными целями. Исходя из ответов Чёрного Коня, можно было смело заключить, что тот получил примерно схожие распоряжения и от своего руководства и тоже совершает обход игровой доски не случайно.

Понимая всё прекрасно, но делая в силу условностей игры вид, что не понимают ничего, они выражали взаимное удивление такой милой и неожиданной встрече двух мирных и безобидных путешественников. В какой-то момент Чёрный Конь даже сделал, как говорится, ход человеком, предложив составить Белому Коню компанию в его нелёгких странствиях, но тот, в свою очередь, всё так же учтиво, но твёрдо отказался, сославшись на любовь к уединённости, которую не нарушал лишь его верный Пёс.

По сути, Чёрный Конь не казался таким уж плохим парнем. Да, несмотря на это шаткое недолговечное перемирие, оба прекрасно понимали, что находятся по разные стороны баррикад: слишком много ходов было сделано, много фигур взято, много партий сыграно, чтобы разом всё просто перечеркнуть и забыть, ведь у того, кто не чтит прошлое, не может быть и будущего. Но вместе с тем, несмотря на разницу цветов и выбор разных идеологий, в каких-то вопросах Чёрный Конь понимал Белого Коня лучше Белой Шашки: например, в вопросах верности присяге и короне. И, более того, в каких-то вопросах этот чужак понимал его даже больше, чем собственные фигуры, — ведь они оба перескакивали через препятствия, следуя букве «Г» или «L». Поэтому под конец затянувшегося хода они оба уже распевали походные песни, поднимали тосты за здоровье обоих Королей и поминали, не чокаясь, всех тех, кто был взят с их общей большой чёрно-белой доски, будь то Чёрная фигура или Белая, выражая надежду, что где-то там их игра продолжается уже на других досках, где никому не нужно опасаться ни шаха, ни мата, где нет ни Королей, ни Пешек, ни цветов, ни полей, ни победителей, ни проигравших.

Где-то вдалеке осыпались от ветхости карточные домики. Отдаваясь отдалённым громом, на игральном погосте падали игральные кости и игральные скелеты. Но это не могло прервать добрых тостов и весёлых песен повстречавшихся на доске одиночеств.

Откровенничая, Чёрный Конь рассказывал о том, как устал уже ото всех этих бесконечных войн; от бесконечных шахматных задач, которые завравшиеся власти (которых давно уже следовало разжаловать в пешки за проявленную некомпетентность) ходами не торопились решать; от слухов, распускаемых сторонниками «ферзевого заговора», что, дескать, Белые готовятся сотворить из пешек аж сразу восьмерых Ферзей, расставить их по игровому полю так, чтобы они контролировали его целиком, при этом не попадаясь один под удар другого. Вместе с тем он продолжал, что в его семье недавно случилось счастливое пополнение в лице маленькой, но очень милой пешки, которая желает пойти по его стопам, в то время как сам он желал бы отдать её выучиться на Ферзя, но, опасаясь, что всё-таки не потянет по средствам, выбирает между Ладьёй и Слоном.

Как бы то ни было, уже на следующем ходу они расстались, сохранив друг о друге светлые воспоминания. Они не питали иллюзий и понимали, что, несмотря на взаимное уважение и отсутствие каких-либо причин для личной неприязни, игра способна свести их в сражении и тогда, вероятнее всего, один из них с честью падёт от рук другого, как бы прискорбно это ни звучало. Хотя, быть может, и пронесёт.

В любом случае, Белый Конь оставался верен Белому Королевству, полагая, что, права или нет, — это всё равно его Родина, любимая и великая…

…Уже преодолев большую часть намеченного маршрута, он нависал над картой, сверялся с путеводным компасом и отмечал дорожные наблюдения в своём потёртом походном дневнике, как вдруг, совершенно неожиданно для себя, увидел знакомую Белую Шашку. Вернее, это уже была даже не Белая Шашка, а Белая Дамка.

Высоконосая и гордая, стремительно промчав в белой роскошной карете, она не удостоила старого знакомого даже взглядом, не говоря уже о лёгком кивке или обычном приветствии. Исчезнув так же внезапно, как и появилась, Белая Дамка в мановение ока домчалась до конца игровой доски, оставив Белого Коня в лёгком недоумении. Быть может, она просто спешила куда-то так сильно, что даже не заметила его? Или заметила, но не имела времени кивнуть? Навряд ли. Тогда, быть может, дело в другом? Неужели он так сильно изменился за все эти ходы, что, увидев, — она его просто не узнала? Или, быть может, изменился как раз совсем не он?..

Где была та милая Белая Шашка, воспевавшая идеалы товарищества и единства? Не эта ли, возвышавшаяся над вчерашними соратниками, упиваясь ощущением своего превосходства? Где же теперь все её, быть может, и наивные, но всё-таки добрые, милые и заслуживающие уважения убеждения? Остались в хрониках былых ходов.

Пёс подкатился, легохонько толкнув Белого Коня, чтобы хоть слегка приободрить. Махнув на всё рукой, путешественник только и произнёс: «Ладно. Плюнуть и забыть». Но он не мог так просто плюнуть и забыть. Во всяком случае — прямо в этом же ходу.

Пробираясь через дебри разноцветных клеток и линий, он уже не имел в себе и сотой доли былого запала, пережив слишком многое. Он устал — не столько физически, сколько морально. А мысли Белого Коня то и дело возвращались к его родным полям и землякам. Кого-то взяли на проходе, кто-то участвовал в рокировке, кто-то упрямо шёл до самого края. Эх, раскидала их всех нелёгкая по шахматной доске.

Он пытался развлекать себя мыслями о том, как вернётся и расскажет всем о том, что довелось ему повидать на протяжении своего нелёгкого, долгого и опасного пути: о дивном пении зелёного соловья, наглой и грубой Перечнице, интересном и достойном противнике в лице Чёрного Коня и неприятной метаморфозе, приключившейся с некогда честной и смелой Белой Шашкой. Он представлял, как познакомит всех с Псом и отойдёт на покой, начав писать мемуары на основе своих путевых заметок, где расскажет всем будущим поколениям об устройстве вселенной, передав им бесценный опыт своего квадратосветного путешествия…

Знакомое жужжание заставило Белого Коня снова прервать свой путь. Описав круг, соловей приземлился перед ним на доску и, потерев передние лапки, застыл, словно бы чего-то ожидая.

— Какой же ты всё-таки мерзкий, отвратительный и вонючий. Я не знаю, кто ты или что ты, но теперь мне всё-таки кажется, что соловьи так не пахнут, не поют и не летают, — угрюмо промолвил странник, заметно возмужавший, окрепший и помудревший за свои утомительные блуждания сквозь шахматные реки и озёра, моря, горы и джунгли, пустыни, города и деревни. Это уже был не тот молодой и наивный романтик, каким он был в самом начале пути много ходов тому назад. Возможно, в нём поубавилось не только сентиментальности, но и задора. Но вместе с тем поубавилось число лишних мыслей и беспричинных волнений. Другой на его месте, быть может, давно бы уже свёл счёты с жизнью, бросившись с края доски в неизвестность, но Белый Конь был совсем не такой. Он привык доводить всё начатое до конца, если, конечно, был уверен в том, что в этом есть какой-либо смысл, и ничто объективно не лишило его подобной возможности.

На самом деле больше всего на свете ему хотелось домой: не нужно ни почестей, ни наград, ни званий, только бы скакать навстречу ветру, вдыхать воздух свободы, пастись и щипать травку на родном тёмном поле «g1». Но всё было ещё впереди: большая часть пути осталась уже позади, но сам путь ещё не был закончен.

Резкий хлопок вывел Белого Коня из прострации. Неуловимо быстро что-то очень большое опустилось с небес, обрушившись на «зелёного соловья», кем бы это создание не являлось на самом деле, оставив на его месте какую-то расплющенную мерзопакость.

Всматриваясь в то, что осталось от его мнимого соловья, в ложное сладкоголосие которого Белый Конь когда-то наивно уверовал, он вздохнул и плотнее запахнул своё пальто — королевский подарок, который, хоть уже порядком поистрепался, оставался для него последней милой сердцу вещицей. Казалось, вместе с бледнокрылой тварью погибла и часть его самого — пусть и не самая лучшая, но, так или иначе, оставившая после своего ухода пустоту.

Подняв взгляд наверх, откуда на его былого кумира был обрушен карающий удар, Белый Конь долго размышлял о своём месте в мире. Не конкретно в этом текущем ходу, в конкретно взятой клетке шахматной доски, а вообще. Пережитые им матчи, взятые им фигуры, объявленные шахи — всё в этот миг казалось ему настолько незначительным и суетным, лишённым всякого положительного смысла… И вместе с тем он только начинал по-настоящему понимать, что смысл всё-таки был: корни этого смысла лежали далеко за пределами игральной доски, но именно в нём целокупно находились ответы на все извечные вопросы: как, откуда взялась доска, откуда на доске взялись фигуры, а вместе с ними — прочерченные линии, клетки и правила игры. И, вместе с тем, Белого Коня даже не столько интересовал вопрос «как», сколько вопросы «почему» и «зачем».

Естественно, он не был ни первым, ни последним, кому приходили в голову подобные мысли. Кто-то определял состав материала, из которого состояли фигуры, соотнося его с составом материала, из которого была сделана доска, выстраивая предположение, что фигуры произошли естественным образом из неё, а клетки есть не более чем результат деятельности самих фигур, как и постепенно сформировавшиеся правила игры. Другие утверждали, что фигуры были созданы ещё прежде доски. Третьи — что их занесли на доску извне с другой доски.

Философы спорили о том, что было прежде — игра или правила, исследователи прослеживали физиологический путь современных Ферзей от выцветших древних пешек, обнаруженных во время археологических раскопок под игральной доской. Но всё это были вещи сторонние, безусловно интересные, но отвлекающие от сути: фактически для Белого Коня не существовало никакой разницы, были ли занесены фигуры с какой-либо другой доски (что, впрочем, не снимало вопроса их возникновения, а лишь порождало вопрос, откуда именно они возникли там, откуда их взяли до этого), произошли ли они от древних пешек, порождённых в незапамятные времена недрами самой доски, или же были кем-то изготовлены и расставлены на доске. Всё это были частности, не дававшие Белому Коню ответа на вопрос, кто же стоял за его ходами и раздавил «зелёного соловья», но он страстно желал отыскать ответ на этот вопрос, дающий ему ключ к пониманию всего остального.

Тем временем путь не ждал, и, решив продолжить свои рассуждения уже в иное время и в более располагающей обстановке, Белый Конь снова продолжил прерванное странствие, а верный Пёс покатился за ним следом.

— Эй! Ты!

Белый Конь остановился.

— Конь в пальто! Я к тебе обращаюсь! Ты с какого района?

Дерзкий голос не сулил ничего хорошего. Тучи сгущались. Насмешливая, жалкая, уверовавшая в своё могущество и безнаказанность, Чёрная Пешка показалась из мрака в сопровождении своей шахматной братвы. Возможно, эти негодяи даже не знали, с кем связались, ведь Белый Конь, в недавнем прошлом совершавший разорительные набеги на стан врага, грабя стратегические запасы и подрывая боеспособность неприятельской армии, положил немало Чёрных Пешек, подобных этой. Одни погибали с достоинством, другие запятнали своё имя позором, но, как бы то ни было, в случае с Белым Конём их не спасали ни бегство, ни численный перевес.

— Это вы мне? — неторопливо разминаясь перед боем, осведомился уставший странник.

— Тебе, тебе, — ехидно бросила одна из Чёрных Пешек.

Их грубость, вульгарность и самоуверенность начинали бесить и раздражать.

— Ваше счастье, что между нами объявлено временное перемирие. Поэтому я даю вам последний шанс сбзднуть отсюда и больше не попадаться у меня на пути, — негромко, но грозно предложил Белый Конь. Ответом ему был хохот. Однако вскоре через отряд ехидно скалящихся противников перескочил Чёрный Конь, не изменившийся с момента прошлой встречи, хотя с тех пор миновало уже немало ходов.

— Ну, вот мы снова и встретились. Как время-то летит, — словно бы оттягивая нечто, чего он, с одной стороны, не желал, но был вынужден совершить в силу долга, произнёс он. — Я вижу, что ты по-прежнему путешествуешь один и налегке. В конце концов, тебе могли бы выделить эскорт. Естественно, для разведчика так будет слишком заметно, да и в пути замедляет, но, во всяком случае, путешествовать так намного безопаснее, чем уж совсем в одиночку. Или с твоей нелепой собакой.

— Это Пёс, — поспешно поправил Белый Конь.

— Без разницы, — отмахнулся от замечания его собеседник. — Возможно, в таком случае я смог бы ещё как-нибудь разыграть неудачу или убедить начальство, что не уверен в исходе акции. Но теперь — извини, ты сам всё для себя осложнил. Шёл бы себе как шёл, а охрана маячила бы где-нибудь на горизонте. Но я понимаю: у Белого Короля с тех пор осталось очень мало защитников. А вдобавок — ещё и развилась паранойя. Что поделать, таково оно — бремя власти…

— То есть, ты решил наплевать на все заключённые договорённости, избавиться от меня, не позволив мне донести почти полные сведения до штаба, а заодно — прикарманить их и передать Чёрному Королю, — констатировал Белый Конь.

— Эй, вот только не надо драматизировать. Это — наша работа. Мы оба выполняем свой долг. Просто так уж сложилось, что мы не можем действовать с тобой заодно, — тоном, который, как показалось Белому Коню, был исполнен непритворного сожаления, признался его враг. — Не переживай, даже мы будем чтить тебя как героя.

— А я и не переживаю. Потому что вам не представится такого случая, — Белый Конь понимал, что Чёрный Конь и Чёрные Пешки прикрывают друг друга, в то время как сам он стоит перед ними открытый как на ладони, без защиты со стороны каких-либо фигур. Он должен был сделать какой-либо ход — либо отступить на уже пройденные клетки, тем самым провалив поставленную перед ним задачу, чего не позволяло его самоуважение, либо взять Чёрного Коня, что означало равноценный размен, если формально рассуждать с позиции общестратегического плана. Вот только за этим «равноценным разменом» стояла его собственная жизнь. Не говоря уже о том, что задача была бы провалена и в таком случае тяжким трудом составленные им разведданные угодили бы в руки к неприятелю, а ко всему в довесок ситуацию представили бы так, словно это Белые и были нарушителями перемирия.

Иными словами, он был скован по рукам и ногам целой массой обязательств, законов, правил и ограничений, не имея права совершать безоглядных поступков под влиянием сиюминутных порывов. Должно быть, Белому Королю тоже приходилось совсем несладко, принимая решение подвести ту или иную фигуру под удар, жертвуя ею во имя более выгодной стратегической позиции в целом.

Но все в этот миг позабыли о том, что всеми этими правилами и обязательствами не был скован его Пёс. Ощутив, что хозяину угрожает опасность, он ринулся стремглав через клетки, разделявшие его от кучки неприятелей, и, с силой влетев в самый центр, раскидал их безжизненные фигуры по шахматному полю, а сам, прокатившись по неровной траектории, скатился с края доски, ударившись обо что-то во мраке.

Пребывая в неописуемой растерянности от шока и горя, Белый Конь ещё долгое время не находил даже мыслей для того, чтоб описать всё то, что творилось в его душе в этот самый момент. У него начиналась истерика. Его лихорадило. Его сердце скакало, само уподобившись коню на шахматных клетках: прыг-скок, прыг-скок, цок-цок, прыг-скок…

Но времени на скорбь и самоистязание ещё не было. Вполне возможно, что за первой волной исполнителей могла последовать и вторая, контрольная, которая должна была подтвердить сам факт выполнения задания и поспешить доложить об этом в штаб Чёрного Короля. Останься Белый Конь сейчас в прострации — он упустил бы драгоценное время, выигранное его верным другом, и самопожертвование несчастного Пса оказалось бы напрасным.

Вперёд. Только вперёд. Не останавливаться. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Он уже почти дошёл… Почти… Дошёл…

Тяжело ступая копытами по иссушенной пустыне, полной некогда лакированных, а ныне потрескавшихся клеток, Белый Конь спотыкался и был близок к тому, чтобы рухнуть и забыться, навеки уснув среди пересечения пестривших перед глазами полей и линий. Но сила воли, вера и чувство долго заставляли его собрать всю волю в копыто и идти, идти, идти…

Впрочем, не только это. Он должен был найти ответ на главный вопрос. И также он должен был вернуться на родную тёмную «g1», прилечь на родную прохладную травку и отдохнуть. Первое он не просто был должен сделать, но также и хотел сделать, второе — не был обязан, но просто хотел.

Увидев издалека собравшуюся толпу Белых фигур, скандировавших его имя, он слабо улыбнулся, понимая, что его сложный, тяжёлый и полный опасностей путь близок к своему долгожданному завершению. Что он чувствовал в этот момент? Наверное, прежде всего — усталость, огромную, всепоглощающую усталость, в которой в этот миг утопало всё прочее, оставив лишь слабо выглядывающий островок радости, на котором цвело, возвышаясь над волнами, древо веры.

— С Новым Ходом! С новым счастьем! — отмечая его шестьдесят третий ход выстрелами шампанского, восклицали Белые. Великий путешественник, совершивший квадратосветное путешествие, отныне сделался, фигурально выражаясь, очень важной фигурой. Более того — за время его приключений возраст Белого Короля стал напоминать о себе всё чаще, и теперь почтенный монарх собирался уйти на заслуженный покой, передав все бразды правления в руки молодого энергичного героя, пользующегося всеобщей любовью.

Высоко оценивший умом оказанное доверие, Белый Конь был в этот миг слишком слаб и измотан, чтобы оценить его ещё и сердцем. Обступившие его фигуры с недоумением вопрошали, почему он медлит, убеждая, что на его век уже хватит тяжёлых боевых будней и секретных вылазок в стан неприятеля: заняв столь высокий почётный пост, он станет неприкосновенной фигурой, которую не станут убивать даже самые отмороженные враги, поскольку слава о нём разошлась по всем клеткам шахматной доски.

Чего и говорить — даже представители Чёрного Короля прибыли на его чествование: это был политически грамотный ход, поскольку, с одной стороны, они могли отрицать все возможные обвинения (если бы даже такие возникли), предъявив встречные; а в том случае, если всё пройдёт мирно и без претензий, — пировать со всеми вместе, поддерживая видимость перемирия, и сообщить о результате своему монарху.

Разумеется, у него появилась бы масса почётных обязанностей, которые были несовместимы со всеми его скачками, прыжками и выкрутасами: теперь бы он, почтенный и важный, опираясь на трость, ступал бы в любом направлении на одну клеточку, порой вспоминая, как весело было когда-то скакать галопом по разноцветным полям, и так — из хода в ход, до самой глубокой старости. Но это не было тем, чего он желал.

Сердечно поблагодарив всех собравшихся и, в первую очередь, Его Белое Величество, Белый Конь незамедлительно попросил у всех прощение и, заявив, что устал от войн и бремени службы, попросился в отставку. Разумеется, он мог призвать и Белых, и Чёрных создать союзную империю, прекратив бесконечные и бессмысленные конфликты, совместно начать решать актуальные и злободневные шахматные задачи, и даже ожидал, что для проформы многие поддержали бы подобное предложение. Но он, как никто другой, понимал, что этого на самом деле не будет. Как и понимал, что, несмотря на все войны и неурядицы, такие же суетные, как и всё прочее, есть Правда, лежащая за пределами доски, и только она имеет объективный смысл. А войны — войны продолжаются потому, что за каждой из них стоит свободный выбор великого множества тех лиц, что принимают в них непосредственное участие. Когда-то он сам был одним из них. Теперь же — он будет ждать того дня, когда чья-то рука унесёт его с этой доски туда, где он, быть может, снова увидит своего дорогого Пса и где Чёрный Конь снова встретится ему, но уже не как враг, а как друг.

В итоге он попросил у Белого Короля и уполномоченных представителей Чёрного Короля предоставить ему небольшой клочок земли в личное владение, исключив его из зоны интересов обоих Королевств. Естественно, всё это было зыбко, временно, эфемерно, как и прочее в этом нестабильном мире, где клятвы нарушались, друзья предавали и законы существовали лишь для того, чтобы жить им наперекор. Но всё-таки он мог выиграть время и хоть какое-то время пожить для себя, теперь, когда он ощущал, что больше никому ничего не должен и ничем не обязан. За исключением разве что того, кто вёл его всё это время, стоя в тени за доской.

Разумеется, его многие не хотели отпускать. И дело тут было не просто во всеобщей любви. Просто он знал слишком многое и, оставаясь без контроля, мог быть столь же потенциально опасен, как ранее — потенциально полезен. Как бы то ни было, сославшись на то, что подобные вопросы не решаются в одночасье, власть предержащие заверили, что — в знак любви и дружбы их народов — четыре клетки в центре доски, долгие годы считавшиеся спорными территориями, переходившими из рук в руки как наиболее ценные, отныне переходят во владение Белого Коня. Разумеется, как только будут улажены все надлежащие правовые формальности и проволочки.

Другая просьба великого путешественника была ещё более странной — взять на казённое попечение осиротевшую пешку его приятеля, Чёрного Коня (который, как стало ему известно, погиб при загадочных обстоятельствах), позволив ей выучиться на Ферзя. В этот раз он ввёл многих в настоящее недоумение, хотя этот поступок действительно в какой-то мере послужил пусть и временному, но настоящему укреплению дружеских отношений между долго враждовавшими народами. Во все времена были и будут как те, кому война нужна как воздух, так и те, кто устал от бесконечных боёв и готов был брататься со вчерашними неприятелями, — это было естественно.

Белый Король, не желавший отдавать того тайного приказа, который он, по его глубокому убеждению, был вынужден отдать, исходя из сложившихся политических реалий, долгое время вспоминал многочисленные заслуги без преувеличения великого Белого Коня и, прежде всего, то, как Белый Конь лично спасал Его Величеству жизнь, а позднее — совершил своё знаменитое путешествие. А, впрочем, кто ж был ему виноват, что эксцентричный сторонник, логика поступков которого всегда оставалась для него загадкой, примет столь странное решение, создавшее массу ненужных сейчас проблем?

Белый Король пророчил его себе в преемники и мог бы, оставив власть в руках прославленного героя, уйти на заслуженный отдых, а теперь — пускай пеняет на себя…

В задумчивости и грусти Белый Король восседал за столом, на котором располагалась тактическая карта военных действий, по сути являвшаяся уменьшенной версией шахматной доски с уменьшенными версиями расставленных на ней фигур. Подманив к себе молчаливую и грозную Белую Ладью, он с глубоким нежеланием исполнил свой прямой королевский долг, отдав ей предельно короткие и ясные распоряжения касательно судьбы Белого Коня.

Необходимо было прождать какое-то время, когда все страсти поулягутся, а затем — тихо и аккуратно устранить потенциальный источник угроз, представив всё дело так, чтобы подозрение пало на Чёрных. Это называлось «политика».

Фактически Белый Конь ни секунды не сомневался, что так и будет. Но он просто устал. От всего. И от всех. И теперь, вдыхая родной воздух на клетке «g1», он ощущал, что знает настоящую цену счастья. Закусив колосок, он лёг посреди тёмного поля и, наконец, задремал. А чья-то рука незаметно для всех забрала его с доски, переставив на другую, где ждал его белый шарик по имени «Пёс», бродивший в сопровождении Чёрного Коня, который, впрочем, теперь не был ни Чёрным, ни Белым. Там не было войн, там не было злобы, там не было подлых ударов в спину. Зато там пел дивным голосом настоящий соловей, от которого пахло ароматами цветущей весны, и были ответы на все вопросы.

Content

Геннадий Логинов
Наёмный самоубийца, или Суд над победителем

Потомок драккаров

«Брачный зов»

Дама с вуалью

Ханойская башня

Большая история

Жертва абдукции

Савант

«Наёмный самоубийца», или «Суд над победителем»

По ту сторону страницы

Фокус-покус

Оборотень

Портрет старого графа

Кладка стальной птицы

Укрощение рояля

Водяной

Другой

Гдетотамск

Сновидец

Долг палача

Роковая красота

Рогоносец

Винный склеп

Ржавый гуманист

Бумажный лабиринт

Мотылёк

Дискретный человек

Конная инспекция