Мейтленд Карен

Соколы огня и льда

Annotation

Лиссабон, 1564 год. Инквизиция демонстрирует свою силу и беспощадность, вселяя в людей страх. Еретиков пытают и жгут. Любой, кто против церкви, поймёт, что молчание предпочтительнее медленной мучительной смерти. Изабела, дочь придворного сокольничего, едва не попалась в эту ужасную сеть. Её отец заключён в тюрьму из-за смерти двух драгоценных королевских белых соколов. Если птиц не заменят, его казнят вместе с семьей. Юная и упрямая Изабела понимает, что лишь она может спасти отца...

Реквизиты переводчика

Действующие лица

Пролог

Глава первая

Лиссабон, Португалия

Глава вторая

Лиссабон, Португалия

Белем, Португалия

Исландия

Глава третья

Синтра, Португалия

Белем, Португалия

Исландия

Глава четвёртая

Синтра, Португалия

Белем, Португалия

Исландия

Глава пятая

Башня Торри-ди-Белен

Глава шестая

Белем

Исландия

Глава седьмая

Побережье Франции

Исландия

Глава восьмая

Неподалёку от берега

Исландия

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Историческая справка

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

И обратился я, и видел под солнцем, что не проворным достается успешный бег, не храбрым — победа, не мудрым — хлеб, и не у разумных — богатство, и не искусным — благорасположение, но время и случай для всех их.

Ибо человек не знает своего времени. Как рыбы попадаются в пагубную сеть, и как птицы запутываются в силках, так сыны человеческие уловляются в бедственное время, когда оно неожиданно находит на них.

Екклезиаст 9:11–12

Мой друг, я враг, тобой вчера убитый.

"Странная встреча", Уилфред Оуэн (1893-1918),

поэт Первой мировой войны

Tantum religio potuit suadere malorum.

Столько нечестия и зла внушила религия людям!

De Rerum Natura, Titus Lucretius Carus

"О природе вещей", Тит Лукреций Кар

римский поэт и философ 1 в. до н.э.

Реквизиты переводчика

Переведено группой «Исторический роман» в 2018 году.

Домашняя страница группы В Контакте: http://vk.com/translators_historicalnovel

Над переводом работали:

nvs1408, vasso79, mrs_owl, gojungle, Oigene.

Подписывайтесь на нашу группу В Контакте!

Яндекс Деньги

410011291967296

WebMoney

рубли – R142755149665

доллары – Z309821822002

евро – E103339877377

PayPal, VISA, MASTERCARD и др.:

https://vk.com/translators_historicalnovel?w=app5727453_-76316199

Действующие лица

Исландия, 1514

Элисабет — беременная женщина

Йоханн — её муж

Португалия, 1539

Мануэль да Коста — стеклодув

Хорхе — врач

Бенито — испанец-марран

Португалия, 1564

Изабела — дочь королевского сокольничего

Ана — мать Изабелы

король Себастьян — португальский монарх, мальчик десяти лет

кардинал Генри — регент, двоюродный дед короля

донья Офелия — жена королевского придворного

Хорхе — врач в 1539 году, теперь — пожилой сосед Изабеллы

Рикардо — авантюрист

донья Лусия — богатая вдова

Карлос — племянник доньи Лусии

Сильвия — любовница Рикардо

Филипе — прислужник в местной таверне

Исландия, 1564

Эйдис — оракул и знахарка

Валдис — сестра-близнец Эйдис

Фаннар — местный фермер

Ари — батрак

Уннур — жена Фаннара, мать Маргрет и Лилы

Хейдрун — подруга Эйдис

пастор Фридрик — лютеранский священник

Йонас — владелец жеребца, отец маленькой Фриды

Петер — заводчик лошадей

На борту корабля

донья Флавия — жена купца

Маркос — лекарь

Витор — составитель карт и коллекционер

Фаусто — охотник за бриллиантами

Хинрик — корабельный юнга из Исландии

Пролог

Год 1514 от Р.Х.

— Я убил их, Элисабет, я их убил!

Элисабет слушала рыдания, нёсшиеся из горла мужа. Она знала, Йоханн отчаянно хотел от неё утешения, молил, чтобы она уверила его — в совершённых им ужасах нет ничего страшного, но не могла говорить. Она даже не могла заставить себя повернуться и взглянуть на него. Она помешивала кипящую в горшке вяленую рыбу, и смотрела на тонкие, как тростинки, пальцы, сжимающие железный половник, как будто её собственная рука была каким-то странным и незнакомым зверьком.

— Я должен был, Элисабет... У меня не было выбора.

Она резко выпрямила спину.

— Я же просила тебя не делать этого. Почему ты не слушал? Вечно ты...

Она повернулась к нему, в глазах сверкал гнев и страх, но слова захлебнулись в потрясенном вздохе. Йоханн, освещенный горчичным светом лампы с рыбьим жиром, стоял совсем рядом с ней в их крошечном доме. Но, если бы не его голос, Элисабет ни за что бы не узнала своего мужа в глядящем на нее существе.

Вместо лица - кровавая маска. Кровь течет по щекам, заполнила складки кожи, пачкает красным его светлую бороду. Кровь сочится и из множества глубоких порезов на руках. Даже волосы покрылись запекшейся кровью. Если бы не одежда, которую Элисабет выткала и сшила собственными руками, она бы поклялась, что перед ней призрак какого-то древнего викинга, сгинувшего в битве.

Ноги у Йоханна подогнулись, он опустился на деревянный настил, служивший им и кроватью, и стульями. Элисабет очнулась. Несмотря на раздувшийся от беременности живот, она двигалась быстро, торопливо намочила пригоршню шерсти, вернулась мужу и осторожно начала стирать алые пятна с его лица, но из ран тут же снова набегала кровь.

Вздрогнув, Йоханн поймал ее руку, забрал мокрую шерсть и прижал ко лбу. Он закрыл глаза, и на мгновение Элисабет показалось, что он сейчас потеряет сознание, но он не упал.

— Ты... — она тяжело сглотнула, — ты принес чужеземцу то, что он хотел?

Йоханн сунул руку под рубаху, морщась от того, что грубая шерсть касалась порезов, вытащил кожаный кошель и уронил на кровать. Кошель, кажется, был туго набит, но Элисабет не знала, какими монетами.

— Птенцы у него, оба, — устало проговорил Йоханн. — Они живы и достаточно сильны, чтобы пережить плавание до Португалии.

— Но убивать белых соколов... последних белых соколов на этой горе... Ты понимаешь, что наделал? Любой, кто убьет эту птицу, проклят до самой смерти. Ты обещал, обещал мне, Йоханн, что со взрослыми соколами ничего не случится... Ты поклялся жизнью нашего нерожденного ребенка.

Элисабет прикоснулась к своему животу, на который всего лишь прошлой ночью ее муж положил свою теплую руку и поклялся, что не причинит птицам зла.

"Чужеземец даст за птенцов хорошие деньги, — сказал он ей. — В следующем году соколы выведут еще, и я уж пригляжу, чтобы их никто не тревожил, пусть даже придется сторожить гнездо день и ночь. Но я должен это сделать. Я должен вернуть деньги, что занял на покупку скота, и, учитывая ребенка, только так мы и сможем выжить. Что еще я могу сделать?"

Он имел в виду тот скот, что весь издох в то же лето, когда они его купили, из-за вулканических газов, убивших всю траву. Четыре года нищеты и голода для людей и соколов, когда высохла трава, и куропатки, обычная добыча соколов, не решались появляться в высокой долине.

До того как ядовитое облако настигло их, дюжина белых соколов кружила над рекой синего льда. Но все они умерли от голода или улетели на север. Только одна пара до сих пор летала над замерзшей рекой, но и они не откладывали яиц три года.

"Видишь, это хороший знак, — сказал ей тогда Йоханн. — Соколы снова вывели птенцов, это значит, что возвращаются куропатки, и трава снова сладкая. С деньгами, что я получу за птенцов, мы купим больше скота. Чужеземцы дадут полновесный кошель за белых соколов, которых они продают монаршим домам Европы. — Он рассмеялся: — Говорят, короли платят за одного белого сокола больше, чем за целый дворец."

Элизабет смотрела на окровавленную голову мужа. Прошлой ночью он верил, что им улыбнулась удача. А теперь, та ли это удача, что он обещал?

— Но ты клялся мне жизнью нашего ребенка. Почему... почему ты с нами так поступил? Что заставило тебя навлечь на нас такое зло... на твою собственную семью?

Йоханн открыл глаза, но не смотрел на жену. Он не отводил взгляда от огня в очаге, как человек смотрит на море перед тем, как утопиться. Наконец, едва слышно ответил:

— Мы дождались, когда взрослые улетели охотиться. Я никогда не забирался так высоко на скалу. Я лез долго, очень долго. И когда до гнезда оставалось совсем немного, соколы вернулись. Они налетали на меня, рвали когтями, кричали, пока не оглушили так, что я уже ничего не соображал. Руки жгло от порезов, ладони стали скользкими от крови, с десяток раз я едва не упал со скалы. Я понял, что погибну, если продолжу, и полез вниз. Чужеземец орал на меня. Я его не понимал, но и без слов ясно было, что он в ярости. Исландец, который привел его ко мне, сказал, что, если я не вернусь и не возьму птенцов, он скажет нашим датским хозяевам, что поймал меня, когда я разорял гнездо. Он сказал, датчане мигом меня повесят. — Йоханн взглянул на жену с мольбой о понимании в усталых голубых глазах. — Я не хотел этого, Элизабет, но... чтобы поймать птенцов и вернуться, я должен был отогнать взрослых. Я думал, если пущу стрелу в одного из них, другой улетит. Я прицелился в самца, он летел низко. Я только хотел подрезать ему перья, но он рухнул на камни. Самка кружила все выше и выше, пока не скрылась из виду. Я решил, что она испугалась и улетела. Я полез обратно к гнезду, но, когда достиг его, она опять на меня напала. Я отбивался от нее ножом, стараясь удержаться на скале одной рукой. Она будто знала, что я убил ее мужа, вцепилась когтями в плечо и била клювом по голове. Я был в панике от боли и страха, что она выклюет мне глаза. Я размахивал ножом, не собираясь её убивать, хотел только отогнать прочь. Потом я почувствовал, что она обмякла. Но даже мертвая, не разжала когти. Пока я нес птенцов вниз, ее тело свисало с моего плеча, когти глубоко вонзились в плоть. Когда я спустился, им пришлось вырезать их, чтобы оторвать от меня ее тело... Но я до сих пор чувствую, что ее когти держат меня. Она не отпустит меня. Никогда не отпустит.

Он всхлипывал, и Элисабет понимала, что нужно его обнять, но не могла. Она видела, как белая птица бьет крыльями по лицу Йохана, слышала яростный крик. Комнату внезапно заполнили белые перья и вопли.

Элисабет выскочила из крошечного домика и побежала так быстро, как только позволял её живот, но вскоре, задыхаясь, остановилась. Стояло лето, но великая река синего льда, что лежала внизу, никогда не таяла, не шевелилась. А сейчас от нее поднимался холодный влажный воздух, каждый  вдох будто втягивал холод, превращая лёгкие в лёд. Она вглядывалась в чистое небо над головой, но там было пусто. Ни единой птицы, будто все они умерли вместе с соколами, последними соколами долины.

По горам прокатился грохот. Элисабет потрясенно смотрела на лед. По замерзшей реке, будто по гигантскому яйцу, скользила огромная трещина. На глазах Элисабет на долину набежала огромная черная тень, сделав бело-синий лед темным, как болотное озеро. В ужасе она взглянула наверх. Всего лишь облако, закрывшее солнце... Облако, выползающее из-за горы... Облако там, где их никогда не бывало.

Элисабет охнула от толчка в животе. Малыш бил крошечными кулачками, пытаясь выбраться наружу. Она чувствовала его страх, чувствовала, что маленькое сердечко трепещет как у пойманной птички. Но прислушиваясь к отчаянному стуку, она поняла, что в ее животе бьется не одно сердце, а два. Две маленькие головки толкали ее. Две пары ручек беспорядочно махали от ужаса. Она опустилась на землю, прижимая руки к животу, нежно поглаживая сквозь кожу их крошечные конечности, стараясь успокоить, будто могла схватить и удержать их сердитые кулачки.

— Они знают, — произнес голос позади нее.

Элисабет обернулась, насколько смогла. В тени скалы стояла молодая женщина. Высокая, даже выше Йоханна, и спину держит очень прямо, как березка.

— Клятву, данную жизнью нерождённого ребенка, нельзя нарушить, не заплатив страшную цену. Ты не должна была разрешать ему клясться детьми в твоей утробе. Если так уж нужно было, пусть клялся бы собственной головой, а не невинными жизнями. Твои дочери теперь помечены. Духи соколов вошли в твою утробу. Но я сделаю все, что смогу, чтобы защитить их, если ты доверишь их мне. Элисабет потрясенно смотрела в серые глаза незнакомки, темные, как зимний шторм. Она заметила кое-что еще на этом красивом лице — крошечный выступ под носом, там, где должна быть впадина.

— Уйди от меня, — закричала она, отчаянно пытаясь подняться на ноги. — Я знаю, что вы за люди. Вы само зло, каждый из вашего племени. Вы детоубийцы. Все знают, что бывает с детьми, которых вы крадете у порядочных людей, вроде нас. Не приближайся к моим детям. Я не позволю тебе их забрать, слышишь? Убирайся!

С круглыми от ужаса глазами Элисабет пятилась, пытаясь осенить крестом себя и свой живот, будто этим можно было отпугнуть незнакомку. Однако женщина безучастно наблюдала за ней, словно за чайкой, с криком носящейся по ветру. Спустя какое-то время она вынула из-под шали длинный шнур, сплетенный из белой и красной шерсти, с множеством узелков. Трижды проведя шнур сквозь правую ладонь, она протянула его Элисабет.

— Это поможет облегчить роды и снять часть причиненного зла. Развязывай по одному узлу при каждой схватке.

Элисабет попятилась, спрятав руки за спину, будто боялась, что шнур залетит в них сам собой:

— Мне он не нужен! Не будет его в моем доме! Я не возьму ничего из того, к чему прикасалась ты или твое грязное племя.

Выражение лица незнакомки не изменилось, но она бросила шнур на землю между ними. Белый с алым, он неподвижно лежал между ржавых стеблей травы. Незнакомка подняла руку, и внезапно шнур поднялся и пополз к Элизабет. Она закричала, и он вспыхнул и превратился в дым.

Женщина подняла голову, глаза ее стали острыми и твердыми, как черные камни на огненной горе.

— Помни, ты теперь должна бояться не людей моего племени. Ты прокляла собственных детей, и с каждым днем твой страх будет расти вместе с ними, пока ты и твои люди не станете бояться их больше любого существа на земле. И когда этот день придет, мы будем ждать!

Глава первая

Год 1539 от Р.Х.

Королеве Испании однажды приснился сон. В нём к ней с гор слетел белый сокол, а в когтях он держал сияющий шар солнца и ледяную сферу луны. Королева протянула ладонь, сокол бросил солнце и луну в ее руку, и она их подхватила. Сокол уселся на ее руку и раскинул крылья. И тогда белые перья стали отрастать всё длиннее и шире, пока не укрыли королеву словно мантией. Потом королеве приснилось, что вошел предатель, и сокол тут же взмыл вверх, подлетел к нему и стал терзать его плечи. И так были сильны и остры когти сокола, что он отсек тому человеку руки. Хлынул поток крови, королева опустилась на колени и стала пить кровь предателя.

Лиссабон, Португалия

Притравка — когда соколу дают посмотреть на дичь, которую хочет добыть охотник.

Мануэля да Косту сожгли живьем в Лиссабоне унылым зимним утром, на глазах у завывающей толпы. В тот день на костре сожгли только его жалкое и одинокое тело. Он был никчемным бедняком, мало кто стал бы его оплакивать. Но у сотен людей, прячущихся за закрытыми дверьми, имелась устрашающая причина запомнить его смерть. В грядущие годы, наполненные кровью и ужасом, они шептали во тьму, что тем зимним днем, в тот самый час, дьявол восстал из ада во плоти и поселился на земле.

Если бы только Мануэль не поднимал головы и отвел глаза, если бы он молча прошел мимо, то мог бы остаться в живых. И если бы он выжил, кто знает, может, тысячи других, что последовали за ним, тоже могли уцелеть. Но Мануэль не ведал о кошмаре, в чьи сети вот-вот попадёт. Да и откуда ему было знать? И потому, как обычно, февральским утром на рассвете он закрыл дверь комнатенки, которую снимал, и поспешил по узким, извилистым улочкам Лиссабона.

Любой прохожий мог бы с первого взгляда распознать профессию Мануэля — хотя ему было чуть больше двадцати, но его грудь уже округлилась как бочка после многих лет выдувания стекла, а оливковую кожу рук испещрили многочисленные шрамы от ожогов.

Он пригнул голову под промозглым ветром и потому не заметил бы небольшую толпу в дальнем конце площади, перед церковью, если бы не наскочивший на него мальчишка. С ругательством, сделавшим бы честь любому матросу, сопляк обогнул его и понесся через площадь. Тогда Мануэль поднял голову и увидел, что привлекло парнишку.

Толпа быстро увеличивалась, мужчины, женщины и дети по двое и трое спешили к ней. Присоединившись, они просто стояли и глазели на церковь, будто никогда не видели ничего подобного.

Мануэль поколебался, разрываясь между любопытством и страхом опоздать на работу. Любопытство победило, и он быстро пересек площадь и встал в задних рядах толпы.

Старуха во вдовьем черном одеянии пыталась протолкнуться вперед. Мануэль узнал ее. Она занимала крошечную грязную комнатушку через два дома от его собственного. Он не удивился, увидев ее здесь. Она первой являлась, когда где-то по соседству случалась беда. Он протиснулся ближе.

— На что они все так таращатся? — шепотом спросил он, и с ухмылкой добавил, просто чтобы подразнить ее: — Можно подумать, Дева Мария пустила ветры прям посреди мессы.

Старая карга обернулась и яростно уставилась на него, мелко крестясь.

— Как ты смеешь так говорить о Пресвятой деве? Будь твоя мать жива, ее убили бы такие слова из твоих уст.

Старуха заковыляла на другую сторону толпы, бросая на него ядовитые взгляды. Мануэль широко улыбнулся, глядя на оскорблённое выражение её лица. Старая ведьма всегда найдёт повод для недовольства.

Человек рядом с Мануэлем указывал через головы столпившихся людей на записку, приколотую к двери церкви.

— Что там сказано?

Мануэль пожал плечами. Он так и не выучился читать ничего кроме собственного имени, но даже будь он грамотеем, разобрать слова на таком расстоянии невозможно.

Об этом спрашивали и другие, кто не мог подойти ближе к двери. Они требовали, чтобы передние либо отошли в сторонку, либо сказали, что там такое висит.

Слова волной пронеслись по толпе, передаваясь из уст в уста, пока не достигли и ушей Мануэля.

"Мессия ещё не пришёл. Иисус — не мессия".

Мануэль был потрясён, как и любой в той толпе. Одно дело просто шутить, но то, что приколото к двери — не что иное, как богохульство. Слова распространялись, толпа стала гневно шуметь. Чужаки и местные одинаково требовали выяснить, кто сотворил такое непотребство.

Мануэль ощутил холодную дрожь тревоги. Лиссабонской толпе не много и нужно, чтобы вспыхнуть. Если несколько горячих голов станут подстрекать людей, дело за несколько минут обернётся насилием. А уж он-то хорошо знал, на кого первого падёт гнев толпы. Эти лиссабонские Старые христиане всегда откуда-то знают, что ты обращённый еврей. Они нюхом чуют присутствие Новых христиан и способны напасть на них с яростью стаи диких собак.

Мануэль выбрался из толпы и поспешил в сторону стеклодувных мастерских. Прошмыгнув через улицы, он миновал ещё пару церквей, и с возрастающим беспокойством увидел на дверях те же еретические воззвания, а вокруг уже собирались новые толпы озлобленных горожан.

К полудню каждый в городе знал, что богохульные прокламации появились не только на дверях всех церквей Лиссабона, но и на двери самого огромного Кафедрального собора, и король Жоао обещал награду в десять тысяч серебряных крусадо любому, кто укажет на автора этого злодеяния.

Той ночью, возвращаясь в своё жилище, Мануэль увидел, что дом полон напуганных мужчин и женщин. Все они, как и сам Мануэль, были Cristianos Nuevos —Новые христиане, или как издевательски называли их Старые христиане, марраны, что означало "свиньи". В основном это были евреи, бежавшие из Испании, или их потомки. Всех их заставили перейти в христианство, и теперь они исповедали католическую веру. Но для Старых христиан они оставались грязными иностранцами, которые явились сюда чтобы отнять у них работу, дома и женщин. Сколько бы Новые христиане не клялись, что теперь они добрые католики — неважно, в глазах Старых христиан они всё равно оставались теми же, кем были всегда — убийцами христиан.

Мануэль протиснулся через дверной проём. В комнате о чём-то разглагольствовал лекарь Хорхе, окружённый кучей людей, которые переговаривались почти так же громко, как толпа снаружи, у церкви.

Хорхе поднял вверх руки, призывая народ умолкнуть, и повысил голос, чтобы все слышали.

— Нет причины для страха. Сам Папа издал указ, объявляющий Новых христиан свободными, и отменил все выдвинутые против нас обвинения. Он запретил Инквизиции выступать против тех из нас, кто был обращён насильно или против детей обращённых.

— Но лишь на три года, — белая борода Бенито трепетала от его неровного дыхания. — Теперь эти три года закончились. Через это всё я уже проходил в Испании, и поверьте, не стоит доверять обещаниям королей или пап. Здесь случится то же, что было там. Наших людей сгонят вместе и убьют одного за другим, пока в живых не останутся лишь новорожденные младенцы. — Он обвёл комнату костлявой рукой. — Или вы все ослепли? Разве не видите — они обвинят нас за эти воззвания на церквах. Кого им еще обвинять? Кто у них всегда виноват? Скоро каждый католик в Португалии станет кричать, требуя нашей крови. И король получит любую поддержку, чтобы спустить псов Инквизиции. Он только ищет повода очистить от нас Португалию. Кто знает, может эти записки развесил на дверях церквей сам король Жоао, чтобы восстановить народ против нас.

В это момент пара мужчин вскочили на ноги, крича старику, чтобы замолчал. Разве мало им уже существующей опасности? А он ещё добавляет новую, обвинив короля в клевете. Люди с опаской поглядывали на ставни. Они плотно заперты, но ведь никогда не знаешь, кто тебя слушает с улицы.

— Ладно, ладно, — Хорхе жестом приказал всем сесть. — Бенито прав. Кто-то хочет нас обвинить. Поэтому нам надо не допустить обвинений. Слушайте, — он понизил голос до шёпота. — Сегодня ночью...

Но Мануэль не стал дожидаться, пока услышит, что станут делать ночью. Он вырос в этом сообществе, и знал, что старики будут спорить про это "ночью" до самого рассвета. Ему хотелось только уснуть. Рассвет придёт совсем скоро, и, если повезёт, народ в Лиссабоне отыщет новый скандал на который можно отвлечься.

Но следующим утром на двери собора появилось новое воззвание. На этот раз, быстро собравшаяся вокруг толпа прочла:

— Я, написавший это, заявляю, что я не испанец и не португалец. Я англичанин, и даже если будет назначена награда в 20 000 золотых эскудо, моё имя никогда никому не узнать.

Толпа прочла, но не поверила ни единому слову.

Две ночи спустя Мануэль внезапно проснулся от бьющего в лицо света фонаря. Он понял, что сейчас середина ночи, и его окатило волной холодного страха. Щурясь от внезапного света, он смутно разглядел четыре нависших над ним фигуры, укутанные в плащи с капюшонами. Он слышал дыхание, похожее на шипение змей. Мануэль попытался выбраться из кровати, но запутался в простынях, споткнулся и упал к ногам одного из незнакомцев в чёрных одеждах.

Лицо скрывал остроконечный чёрный капюшон, сквозь прорези в свете лампы зло поблёскивали глаза, как у кобры, готовой к броску.

— Мануэль да Коста, по приказу Великого инквизитора мы сопроводим тебя на допрос.

Мануэля охватил дикий ужас, едва не заставив опорожнить кишечник.

— Нет, нет, прошу вас, вы взяли не того. Это ошибка. О чём вы хотите меня спросить? Я ничего не знаю... клянусь всеми святыми, клянусь... Я... я добрый католик. Я каждую неделю хожу в церковь. Я никогда не пропускаю мессу, никогда не пропускаю исповедь, спросите любого.

— Добрый католик не богохульствует против Пресвятой Девы, — человек в капюшоне предупреждающе поднял руку, видя, что Мануэль собирается запротестовать. — У нас есть дюжина свидетелей, которые подтвердят, что слышали, как ты насмехался над Девой и отрицал, что Её Сын — настоящий Мессия.

Они стащили Мануэля по лестнице — им пришлось, поскольку ноги у него подгибались, и он не мог даже устоять, не то что идти. Они шли по улице мимо закрытых дверей, не издавая больше ни звука, в молчании, тяжёлом, как каменная крышка гробницы. Все фонари погашены. Все ставни закрыты. Все двери наглухо заперты.

Только старуха-вдова, прижавшись к трещине в досках, наблюдала и тихо хихикала. Они обещали ей десять тысяч крусадо. Большая удача, таких денег вполне достаточно, чтобы переселиться с этой улицы свиней в более респектабельный район и прожить с комфортом остаток жизни. Они объяснили, что старуха получит награду, только если обвиняемый признает вину, но на этот счёт она ни капельки не волновалась.

И Мануэль, конечно, признался... после того, как его мышцы и сухожилия сорвали с костей на дыбе, после того, как каждый сустав в его теле медленно вывернули верёвки, вгрызавшиеся в бёдра, голени, запястья и лодыжки. День и ночь они неусыпно шептали, кричали и уговаривали, пока он и сам не поверил, что это он повесил записки на церковные двери.

Но, как сказали инквизиторы, признания недостаточно, и совсем недостаточно только продемонстрировать раскаяние. Ведь как мог человек в одиночку за одну ночь распространить эти воззвания по всему Лиссабону, оставаясь никем не замеченным? У Мануэля должны быть сообщники, если только ему не помог сам дьявол. Нужно лишь назвать имена тех людей, и его страдания прекратятся, и боль уйдёт. Они позволят ему отдохнуть.

"Назови нам имя, любое имя, это всё, что нам нужно — одно только имя".

Он мог назвать имена друзей, знакомых и даже врагов, особенно имена врагов, как делали многие. Он мог бы произнести любое имя из тех, что всплывали в его обезумевшем от боли сознании, произнести, сам не зная, бредит во сне или говорит вслух. Но хотя Мануэль всей душой молил о конце страданий, его инквизиторы не смогли заставить его выдать другую душу. А для такого неповиновения требуется редкое мужество.

Наконец, его отвезли на площадь. Там, на глазах озверевшей от крови толпы, инквизиторы отрезали ему запястья, отделяя кожу и плоть, мышцы и кости, отсекая руки, написавшие те омерзительные слова.

По правде говоря, он уже вряд ли чувствовал боль от ножа, поскольку то, что осталось от рук и ног, после дыбы фактически омертвело.

Мануэлю казалось, что невозможно страдать сильнее, но когда его привязали к столбу, он почувствовал, как языки пламени лижут тело, и тогда узнал, что возможно. Инквизиция, как всегда, приберегла под конец самые изысканные мучения.

Глава вторая

Год 1564 от Р.Х.

Как гласит скандинавская легенда, при рождении этого мира был создан ясень, Иггдрасиль, древо жизни, времени и вселенной. На самой верхней ветке сидит орёл, а между глаз орла — сокол, Ведфолнир, чей пронзительный взгляд проникает и в небо, и вниз, на землю, и под неё, в тёмные пещеры подземного мира. Всё, что видит, доброе или злое, сокол доносит Одину, отцу богов и людей. Тот сокол един с ветрами, ибо ветры продувают каждый стебелёк травы на земле и каждую волну, что пенится в море. От ветра не убежать.

Лиссабон, Португалия

Изабела

Ставка — стремительное падение сокола с высоты на свою добычу.

— Тебе нельзя отводить взгляд, Изабела. Что бы ни увидела и ни услышала, не позволяй лицу тебя выдавать. Нужно выглядеть так, будто всё одобряешь.

Отец, по крайней мере, дюжину раз давал мне одни и те же инструкции. И всякий раз, как он их произносил, я ещё больше нервничала и была уверена, что не смогу контролировать выражение своего лица. Они с матерью всегда приходили к согласию только в одном — все мои чувства всегда отражаются на лице.

Хотя рассвет ещё только забрезжил над вершинами крыш Лиссабона, мои руки уже сделались липкими от пота. Съеденный хлеб и оливки твёрдым комом ощущались в животе. Меня тошнило уже перед завтраком, но отец стоял за спиной, заставляя есть — боялся, что потом я могу привлечь к себе внимание, свалившись в обморок.

Я чувствовала слабость не из-за недостатка еды, а от того, что затянута в ломающий рёбра корсет и нижнюю юбку − фартингейл [1] с множеством обручей из китового уса. Вся эта конструкция, вкупе с тяжёлыми верхними юбками, угрожающе покачивалась при любом движении, и мне казалось, что я вот-вот опрокинусь. Просто пройти через комнату стоило таких усилий, будто пытаешься вывести на прогулку полдюжины перевозбуждённых щенков. Дома, в Синтре, я никогда не носила такого, но отец решил, что сегодня я, по крайней мере, должна выглядеть как сеньора.

Моя мать насмешливо фыркнула, услышав об этом, и на сей раз я не могла с ней не согласиться. Ничто не заставило бы меня надеть на себя эту клетку, если бы я не увидела в глазах отца отчаяние и тревогу. Что бы ни волновало его уже много недель — это было нечто куда серьезнее, чем то, что я позорю его, одеваясь, по деликатному выражению матери, как дочь золотаря.

Отец посмотрел в зеркало, поправляя свою алую шапку, чтобы были лучше видны три белых соколиных пера, его знак Королевского сокольничего. Он повернулся и, склонив голову набок, оглядел меня, морща лоб, будто я — один из его ястребов и он решает, запускать ли меня.

Под его критическим взглядом я расправила новые юбки. Отец сам выбрал цвет моего платья — изумрудно-зеленый — к большому неудовольствию матери. Она всегда жаловалась, что кожа у меня слишком темная для благородной португальской дамы, а зеленый, по ее словам, это только подчеркивал. Но на этот раз отец победил. Зеленый — цвет Святой инквизиции, а нам нужно демонстрировать лояльность.

Отец покачал головой:

— Куда бегут годы? Кажется, только вчера ты была лохматым маленьким цыпленком. Я лишь моргнул, и вот тебе шестнадцать, уже женщина. Как это я все пропустил?

— Будь у меня перья, ты бы заметил, — поддразнила я.

Он улыбнулся, но тревожные морщинки у глаз не разгладились. Ему шел всего пятый десяток, но он начинал выглядеть стариком. Отец мягко взял меня за плечи.

— Ты красивая молодая женщина, но для меня −  еще дитя, мое дитя. Я ненавижу себя за то, что заставляю тебя это делать. Но мы все должны сегодня играть свои роли, даже юный король. В особенности он.

Я хорошо знала маленького Себастьяна, он проводил много времени в летнем дворце в Синтре, с отцом и соколами. Ему было всего десять, и он был богаче, чем любой мальчишка в мире мог мечтать. Но, кажется, единственное, что его интересовало — соколы. Он любил птиц даже больше, чем мой отец. Слуги всегда знали, где искать своего короля, если он пропал. Он будет с соколами, особенно с парой королевских кречетов, изысканных белых птиц с темными влажными глазами.

Иногда то, как Себастьян смотрел на них, напоминало мне восторженное обожание на лице моей матери, когда она становилась на колени у алтаря Пресвятой девы.

Он часами вместе с отцом тренировал птиц, и, в отличие от других дворян, интересовавшихся только охотой, хотел знать все об уходе за ними. Они с отцом очень надеялись, что в следующем году кречеты выведут птенцов. Она азартно планировали, как птенцов высидит курица-бентамка, как потом они станут их доращивать, устраивать облёты и учить возвращаться — отцу не часто доводилось опробовать эту методику, поскольку охотничьих соколов и ястребов, кроме королевских белых, легко было заменить на мигрирующих диких взрослых птиц.

Вся любовь этого одинокого ребёнка, лишённого отца и матери, изливалась на белых соколов, и, полагаю, на моего отца, к которому мальчик относился как к мудрому старому дедушке.

Признаться, временами, когда видела их вместе, я чувствовала уколы ревности. Маленький Себастьян помогает моему отцу поправить сломанное перо. Отец улыбается ему так, как, наверное, улыбался бы собственному сыну, если бы был благословлён счастьем его иметь.

Я знала — мне никогда не загладить вину за то, что не родилась мальчиком, хотя отец неистово отрицал это.

— Но отец, должно быть, маленького Себастьяна там сегодня не будет? Он ведь только ребёнок.

Отец поморщился.

— Регент, его двоюродный дед, настаивает на присутствии Себастьяна на аутодафе. Говорит, он должен учиться, знать и ненавидеть врагов церкви и Португалии. Я лишь надеюсь, что ради собственной пользы мальчик окажется способен сделать то, что он него требуют. Этого и взрослому лучше не видеть, не то, что ребёнку. И ты... — он печально погладил мои волосы. — Прошу, Изабела, поверь мне, если бы я мог взять с собой твою мать вместо тебя, я так бы и сделал, но мы оба знаем... — Он печально запнулся.

Я постаралась улыбнуться.

— Да, знаю. Мать слишком... — Теперь настал мой черёд подбирать слова. — ... чувствительна, — неуверенно закончила я.

Для описания моей матери можно использовать целую книгу слов — прекрасная, изменчивая, язвительная, резкая — но "чувствительная", конечно, не из их числа. Отец, как и я, имел в виду — нельзя быть уверенным, что она не откроет рот. Какие бы мысли не возникали в её голове, они каким-то образом находили путь наружу через рот, без малейшей попытки подумать.

И, в основном, это были дурные мысли. Не то, чтобы я осуждала её за это. Муж и я, и вся её жизнь приносили ей постоянные разочарования.

Мы все её подвели, о чём она постоянно напоминала нам страдальческими вздохами, стоном сквозь зубы, бьющимися горшками и сковородками. Выходя за мужчину, только что принятого на королевскую службу, она рассчитывала на роскошную жизнь при дворе, танцы и развлечения, расшитые жемчугом платья и драгоценные ожерелья. Все считали, что она наверняка станет фрейлиной самой королевы, поскольку в юности моя мать была восхитительно красива. Но вместо этого ей пришлось жить ненамного лучше крестьянки, сосланной в Синтру, замужем за человеком, который, по её словам, не заботился ни о семье, ни о собственной жизни, только о своих паршивых вонючих птицах.

В ответ на яростные тирады матери, отец всегда мягко отвечал, что он предпочитает мирно проводить годы среди соколов вместо того, чтобы ходить на цыпочках среди злобных интриганов при дворе. И я его не осуждала, хотя, конечно, не смела сказать так при матери.

Отец взял обе моих ладони в свои.

— Послушай меня внимательно, Изабела. Не смотри слишком долго ни на кого в той процессии, не то решат, что ты проявляешь к ним интерес. Такие вещи всегда замечают. Старайся, чтобы твой взгляд равнодушно блуждал поверх голов кающихся, как будто они — стадо овец, которых ведут на рынок. Если среди кающихся грешников увидишь знакомого — соседа, друга или... не позволяй себе встречаться с ним взглядом. Никто не должен даже заподозрить, что ты узнала кого-то из них.

Я в изумлении смотрела на отца.

— Но мы же не знаем никого из еретиков.

Можно представить, как возмутило бы мать подобное предположение. Они никогда не упускала случая напомнить мне, что мы — Старые христиане из доброго католического рода, и гордимся этим.

Отец прикусил губу.

— Пока не начнётся процессия, никому не известно, кто попал к ним в подземелья. Но я точно знаю, среди толпы будут стоять их шпионы. Они станут наблюдать за всеми, кто пришёл поглазеть на зрелище, искать любой признак сочувствия или жалости, а если увидят — донесут Инквизиции. Это аутодафе займёт много часов, но как бы ты ни устала или проголодалась, ни на мгновение не ослабляй бдительности. А теперь — не тяни, детка. Нужно спешить если мы хотим занять места получше.

Сеньора донья Офелия беспокойно оглядывалась, проверяя, что я ещё с ней. Но как бы мне ни хотелось потерять ее из виду, это было невозможно — громадное вызывающе алое платье, должно быть, видели даже с кораблей в далёком море.

Донья Офелия была женой судейского чиновника, и отец убедил её стать моей компаньонкой, поскольку сам вынужден находиться рядом с юным королём. Я хмуро таращилась на её массивный зад, пока она ловко протискивала свои обручи между стоящими на возвышении скамьями.

Передвигаясь по улице, я до сих пор изо всех сил старалась, чтобы юбки не мешали идти прямо, пыталась не сбить ребёнка или не потащить за собой бродячую собаку, и распугивала голубей по пути.

Донья Офелия уселась, и почти сразу же снова встала, прошла вдоль скамьи подальше, села и снова вскочила, сменив полдюжины мест, пока не уверилась, что выбрала то, откуда самый лучший вид не только на площадь, но и на королевский помост сбоку от нас.

Напротив нас возвышался огромный алтарь с толстыми жёлтыми свечами, и чем-то ещё — полагаю, крестом, накрытым тяжёлой чёрной тканью.

Скамьи вокруг нас быстро заполнялись семьями придворных, городской знати и богатых торговцев. Простой народ Лиссабона собирался по двум другим сторонам площади и заполнял ближние улицы. Воздух колыхался от волн болтовни и смеха, рёва уличных торговцев, разносивших вино или прохладный шербет. А для тех, кто проголодался, предлагались апельсины, оливки, сыр, миндаль, заварные пирожные, жареные сардины и ароматный горячий хлеб, прямо из печи.

Монахи и священники пытались отгонять торговцев, твердя, что аутодафе должно сопровождаться постом, но стоячая толпа была настроена получить удовольствие, и неодобрение священников её не останавливало.

Донья Офелия щёлкнула пальцами, привлекая внимание одного из разносчиков, который сдавал в аренду хорошо набитые подушки. Она отвергла первую предложенную, и перемяла почти дюжину, пока не выбрала пару, достойную наших сидений.

— В некоторых из этих подушек больше комьев, чем на мощёном дворе, — заявила она. — Ты же не хочешь получить одну из таких, на которые села вон та жирная свинья, — она указала на женщину, сидевшую на две скамьи ниже нас, тощую, как гончая, в сравнении с самой доньей Офелией.

Наконец-то удобно устроившись, она удовлетворённо вздохнула, извлекла длинный веер и принялась энергично обмахиваться, хотя утреннее солнце едва показалось над большими домами.

Над крышами и балконами по всей площади развевались флаги Святой инквизиции. На каждом изображён ярко-зеленый крест, а по бокам оливковая ветвь и меч — дабы уверить каждого, что инквизиция — это в равной степени и прощение, и суд, снисхождение и наказание.

Я оглядывалась, стараясь увидеть отца, и, наконец, заметила в толпе придворных позади королевского помоста. Он слегка склонил голову, слушая болтовню соседа. Сам он говорил мало, как и всегда. Мать твердила, что он дурак, потому что не лезет вперед и не пытается завести влиятельных друзей, которые помогут ему подняться.

Донья Офелия пихнула меня в бок и указала на королевский помост. Перед ним стояла линия стражников в настолько начищенных доспехах, что в них отражались волосы из их собственных носов. От любого их движения по площади, как стрекозы, разлетались солнечные зайчики.

— Там король Себастьян, — донья Офелия чуть приподнялась, чтобы лучше видеть. — Смотри, как царственно он держит головку. Благослови его Господь. Бедный малыш, все королевство лежит на его плечиках. Но он станет сердцеедом, помяни мое слово. Когда он родился, астрологи говорили, что каждая благородная дама в мире будет падать к его ногам. Будто без звезд это непонятно. Кто же не захочет быть его королевой?

Я выглянула из-за мужчины, сидевшего впереди. Маленький белоголовый ребенок на огромном позолоченном троне, в котором и любой взрослый мужчина казался бы карликом. Крошечные ножки в красных кожаных сапожках, стоят на вышитом пуфике.

Я никогда раньше не видела его в королевском одеянии или таким чистым. Трудно поверить, что это тот же мальчишка, что вылезает из вольеров, весь в птичьем дерьме и крови после кормления соколов кусками сырого мяса.

Но на лице короля сегодня не было восторженного внимания. Он ерзал и перегибался через подлокотники трона, смотрел на солдат внизу, будто сам предпочел бы стоять с мечом, чем сидеть на троне.

Прямо перед ним стояли два священника в тяжёлых чёрных рясах. Один из них нагнулся, прошептал что-то королю, и мальчик резко выпрямился, видимо, повинуясь приказу сидеть смирно. Я впервые видела этих двоих в свите юного короля, и они, в отличие от остальных придворных, явно не выказывали почтения к юному Себастьяну.

— Вон те два священника, — шёпотом спросила я донью Офелию, — кто они такие?

— Это новые наставники короля. Иезуиты, весьма благочестивые. Сражаются против дьявольской ереси протестантов. Я слышала, они держат юного короля в строгости, как подобает. — Она поджала красные губы и одобрительно закивала. — Мальчиков, даже королей, следует приучать...

Но я так и не узнала, к чему следует приучать мальчиков, поскольку речь доньи Офелии прервали громкие звуки фанфар, и она вскочила на ноги, потянув меня за собой. Встали все кроме мальчика-короля — на королевский помост поднималась ещё одна фигура.

Высокий человек с измождённым лицом был одет в красную кардинальскую мантию. Он обернулся к заполнившей площадь, толпе и несколько раз осенил крестным знамением в знак благословения, окидывая скопище народа пронзительным взглядом.

В ответ на движение рук кардинала люди склоняли головы и торопливо крестились, как будто его благословение несло проклятие, от которого надо защититься. Только когда фигура в мантии заняла пустой трон рядом с мальчиком, те из нас, кому повезло иметь сидячие места, опять опустились на скамьи.

— А, вот и тот, кого мы ожидали, — удовлетворённо вздохнула донья Офелия. — Ну, сейчас начнётся процессия, вот увидишь. Это кардинал Генри Эвора, двоюродный дед короля. Он был Великим инквизитором, — донья Офелия внезапно повысила голос, от чего её слова, должно быть, стали слышны не меньше, чем в трёх рядах впереди и позади нас. — Мы так счастливы иметь регентом такого замечательного человека как кардинал Генри. — Потом, на случай, если у кого-то оставались сомнения в её лояльности, добавила: — Нет никого более преданного делу очищения Португалии от нечестивости, чем наш регент.

При первых признаках приближения процессии, в толпе раздались крики: Viva la fé! - да здравствует вера!

— Что это там за монахи? — прошептала я, когда фаланга людей в чёрных рясах и надвинутых капюшонах низко склонилась перед королевскими тронами. Каждый из них держал в руках палку.

— Монахи! — с негодованием отозвалась донья Офелия. Она, прищурившись, посмотрела на меня, как будто гадала, насмехаюсь ли я над процессией или просто вопиюще невежественна. Очевидно, пришла ко второму выводу. — Они не монахи, деточка. Это Гильдия угольщиков. Они поставляют дрова для костров, поэтому кардиналы оказывают им честь возглавить шествие. Разве отец не рассказал тебе о процессии?

Я была избавлена от необходимости отвечать, поскольку донья Офелия отвлеклась появлением на площади человека, несущего красно-золотой штандарт Великого инквизитора.

Позади знаменосца с важным видом шествовал сам Великий инквизитор, сопровождаемый с обеих сторон двумя рядами собственных солдат. За ним следовала длинная процессия священников и монахов из множества различных орденов, стремившихся засвидетельствовать свою поддержку инквизиции. Некоторые пошатывались под весом крестов, икон и реликвариев, которые благоговейно несли в руках. Остальные тащили на плечах носилки с возвышавшимися на них статуями святых. За ними следовала обвешанная драгоценностями статуя Пресвятой Девы, отстранённо улыбающаяся, глядя на толпу под ней, словно желала оказаться где угодно, только не здесь.

Солнечный свет засверкал на золоте и серебре крестов, на множестве драгоценных камней, украшавших реликварии и одеяния деревянных святых. В толпе многие опустились на колени, протягивая руки в мольбе и выкрикивая свои прошения пропалывающим мимо святыням.

Но они тут же быстро поднимались на ноги — показались монахи-доминиканцы, и благочестивые молитвы толпы обратились в шипение и злобные выкрики: монахи внесли на площадь десять деревянных фигур в человеческий рост. Эти статуи не украшали драгоценности и не венчали нимбы. Монахи выстроили их в ровный ряд перед алтарём, как дети, играющие в солдатиков. На груди каждой из грубо вырезанных деревянных фигур было нацарапано что-то, похожее на слова.

Я наклонилась вперёд, пытаясь разобрать буквы, и тут заметила, что за мной наблюдает донья Офелия.

— Ты узнаёшь одно из этих имён, деточка?

Я резко выпрямилась.

— Нет, я... я просто... ведь это же не статуи святых, да?

Донья Офелия закатила глаза и перекрестилась.

— Это подобия грешных мужчин и женщин, которые удрали прежде, чем инквизиция смогла привести их к прощению, — благоговейно прошептала она, как будто бежать, чтобы спастись от ареста, было таким гнусным преступлением, что нельзя произнести вслух.

Я видела, как шевелятся её губы, но то, что она говорила, потонуло в усилившемся шипении и непристойных выкриках толпы. На площади появились несколько монахов, несущих маленькие ящики в форме гробов.

Донья Офелия приблизила ко мне лицо так, что я ощутила запах съеденного ею завтрака — судя по зловонию дыхания, это моркела [2], острая кровяная колбаса.

— В этих гробах лежат кости злостных еретиков, которые умерли в подземельях инквизиции, — проревела она мне в ухо, — и тех, кто был признан виновным в ереси уже после смерти. Их тела выкопаны из земли, чтобы они могли понести наказание. Пусть не думают, что смерть принесёт им избавление, — добавила она с довольной гримасой.

Люди начинали плеваться и швырять экскременты и гнилые овощи, когда крошечные гробы проносили мимо.

Но, похоже, они были чрезвычайно плохими стрелками, поскольку большая часть снарядов попадала не в гробы, а в монахов, к пущей радости множества молодых людей в толпе, которые вопили от восторга и хлопали друг друга по спине. Монахи злобно зыркали на них, но ничего не могли поделать.

Внезапно толпа затихла — по площади, хромая, плелись сорок или пятьдесят мужчин и женщин. С обеих сторон каждого сопровождали два фамильяри [3], наёмных агента инквизиции в чёрных капюшонах. Некоторых они фактически тащили, поскольку истощённые пленники с трудом держались на ногах.

Моё сердце зачастило. Именно об этом моменте предупреждал отец. Я крепко вонзила пальцы в ладони, стараясь сохранять пустое выражение лица.

Пленники были одеты в санбенито, одежду еретиков, — широкую жёлтую накидку длиной ниже колен, с нарисованным крестом святого Андрея с одинарной, двойной или половинной крестовинами, в зависимости от тяжести преступления. На головах были высокие шляпы, похожие на епископские митры, разрисованные языками пламени и ухмыляющимися чертями. На шеях висели петли из толстой верёвки, а в руках пленники несли незажжённые свечи.

Одни из этих несчастных были в возрасте, с седыми волосами и позеленевшими как трава лицами от долгого пребывания без света. Другие — так же юны как мальчик-король, с провалившимися щеками, иссохшие как крошечные гоблины, обитавшие глубоко под землёй.

Я говорила себе, что не должна смотреть на их лица, но ничего не могла поделать. Они стояли, сбившись в жалкую кучку, некоторые оглядывали других пленников и толпу, отчаянно пытаясь хоть мельком увидеть кого-то из членов семьи, арестованных вместе с ними. Я видела, как они бросали взгляды на маленькие гробы.

Я понимала, что это еретики, и следует радоваться тому, что они схвачены. Но я испытывала огромную жалость к ним, а вслед за тем — вину, что испытываю жалость.

По толпе, как огонь по полю пшеницы, снова стал расползаться шёпот. На площадь тащили последнюю группу пленных. Около дюжины мужчин и женщин, тоже в жёлтых санбенито, но их накидки были размалёваны скачущими языками пламени и чертями, как и шляпы. Рты у всех заткнуты кожаными кляпами.

Донья Офелия поднялась на ноги и завопила, перекрикивая толпу:

— Еретики, богохульники, еврейские свиньи, сыновья дьявола! — Она обернулась ко мне, глаза сверкали от возбуждения. — Это те, кого ждёт костёр. Им не будет пощады. Их сожгут в этом мире, а их души будут гореть в аду.

Я оглянулась в поисках отца. Он встревоженно смотрел на меня. Наши глаза встретились, и он едва заметно кивнул. Я понимала — он хочет, чтобы я встала и присоединилась к глумлению. Но я не могла. Толпа напротив нас выла и швыряла куски навоза и грязи, что попадались под руки в этих разбитых и до смерти напуганных несчастных.

И впервые в жизни я поняла гнев матери на отцовскую робость. "Веди себя как все остальные, не привлекай к себе внимания". Но зачем? Инквизиция не арестует того, кто не совершает преступлений, тем более, за отказ вести себя как бешеная обезьяна.

Теперь толпа пыталась прорваться вперёд и выместить ярость на пленниках. Охранники с трудом удерживали людей.

Внезапно, мальчик из первой группы кающихся узнал кого-то из приговорённых. Прежде, чем двое фамильяри успели его остановить, он бросил свою незажжённую свечу и кинулся вперёд, протягивая руки с криком "Мама! Мама!".

Она на мгновение подняла голову, руки дёрнулись, как будто тянулись к нему — и тут же отвернулась, а руки безвольно упали. Служители инквизиции подхватили ребёнка и отвели назад, в его группу.

Я думала, он заплачет, но этого не случилось. Он даже не смотрел больше на ту женщину. Он висел между двух охранников как изношенная тряпка, как будто в нём погасла последняя искра жизни.

Толпа снова умолкла — Великий инквизитор надел епископскую митру и поднялся к алтарю. Это был тщедушный тощий человек с длинным прямым носом, казавшимся ещё длиннее и острее из-за вздёрнутого подбородка.

— In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti, Amen. — Во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь.

Высокая месса закончилась, Великий инквизитор спустился по ступеням алтаря и в сопровождении свиты торжественно зашагал через площадь к маленькой фигурке короля. Юные алтарники, следовавшие за ним, пошатывались под весом огромной, переплетённой в кожу и украшенной драгоценностями копии Святого Евангелия.

Когда Великий инквизитор приблизился, маленький Себастьян так забился в свой трон, что я испугалась, как бы он не вывалился назад. Великий инквизитор взял тяжёлую книгу и протянул королю.

По указке пары иезуитов, стоящих за троном, мальчик положил на книгу правую руку и дрожащим пронзительным голосом поклялся "поддерживать веру и инквизицию и делать всё, что в моих силах, для искоренения ереси".

Он запнулся на этой последней фразе и только с третьей попытки произнёс её правильно. Себастьян боязливо оглядывался на своего двоюродного деда кардинала Генри, но получил лишь суровый взгляд вместо поддержки.

Донья Офелия извлекла изящно вышитый платок и промокнула глаза.

— Ах, благослови Господь бедного ягнёночка. Какое чистое, невинное дитя, он и понятия не имеет, сколько нечестия в этом мире.

Приговорённых к смерти выволакивали вперёд одного за другим, чтобы провозгласить перед толпой их грехи. С каждым называемым преступлением донья Офелия пылко сжимала чётки из серебра и эбенового дерева, висевшие вокруг её шеи, и испускала вздохи, полные преувеличенного ужаса, как будто вот-вот упадёт в обморок от всего этого зла.

Некоторые кающиеся сознавались в лютеранстве, колдовстве прелюбодеяниях, или в том, что нарушали закон, пренебрегая размещением изображений Пресвятой Девы на стенах своих домов.

Но самые выразительные вопли возмущения донья Офелия приберегала для тех, кто обвинялся в исповедании иудаизма, возврате к иудейской вере.

— Я знала, — говорила она, когда преступника вытаскивали вперёд. — Достаточно только взглянуть на него, чтобы понять, что он еврей.

Если бы с нами была моя мать, она ужасалась бы ещё сильнее, чем донья Офелия. По мнению матери и нашего приходского священника, иудизация являлась самым непростительным преступлением против Христа из всех возможных.

Почти каждое воскресенье, на мессе, отец Томас напоминал нам перечень из тридцати семи признаков иудизации. Он говорил — если вы замечаете какие-то из этих признаков у вашего друга или соседа, ваш долг как верного христианина — немедленно сообщить об этом.

Надевает ли ваш сосед по воскресеньям чистые сорочки? Угощает ли друга фруктами в сентябре, близко ко времени еврейского праздника, называемого Праздником кущей? Пахнет ли свиным жиром дымок от его очага? Не упоминал ли торговец рыбой, что кто-то ни разу не купил у него угря? Не видали ли вы мать, моющую младенца вскоре после того, как тот был окрещён? Даже то, что человек стрижёт ногти по пятницам, может служить знаком, что он тайно практикует еврейскую веру.

Отец Томас уверял нас, что обвиняемые никогда не узнают, кто на них донёс, поэтому нечего бояться мести семьи и нет причины беспокоиться о проклятьях этих еретиков. Напротив, кто бы ни обвинял — хозяева или слуги, соседи или даже собственные родители — на них будет благословение церкви и Бога, за благочестие и преданность делу избавления Португалии от этого зла.

Моя мать многозначительно кивала в знак согласия всякий раз, как отец Томас нам об этом напоминал.

Поскольку наша семья могла проследить свою католическую родословную чуть ли не до самого святого Петра, да ещё с учётом наличия в роду аббатисс и епископов, мать постоянно и неусыпно наблюдала, не появятся ли подобные признаки у наших соседей, гордясь готовностью сыграть свою роль в очищении Португалии.

Сейчас уже далеко за полдень, во рту у меня пересохло, живот урчал от голода. Узники, должно быть, с ума сходили от жажды под ярким безжалостным солнцем, однако были вынуждены стоять на коленях перед огромным алтарём, повторяя за Великим инквизитором фразу за фразой томительно-длинную клятву отречения от грехов.

Для большинства приговор заключался в том, чтобы проехать по городу на осле (женщинам при этом оголяли грудь), получив двести ударов хлыстом. Это называлось позором. Детей забирали у родителей для перевоспитания в католической вере. Потом, после позора, большинство грешников заключат в городскую тюрьму до конца их дней.

Те счастливцы, кого после позора выпускали на свободу, до самой смерти имели право появляться на людях только в санбенито, чтобы добрые христиане знали, кто они, и могли их избегать.

— Какая жалость, что твоя матушка не смогла сегодня присутствовать, — неожиданно сказала донья Офелия.

Она яростно обмахивала глубокое декольте, покрытое до самых глубин ручейками пота, бегущими по могучим возвышенностям груди как снег с горных вершин.

— Она нездорова, — ответила я, повторив отговорку отца.

— Однако, присутствие на аутодафе — акт благочестия. Мне известно, что люди, которых приносили на смертном одре, чтобы присутствовать на процессии, поднимались и шли домой на своих ногах, исцелённые Богом за веру.

— У неё инфекция.

Донья Офелия подозрительно посмотрела на меня, как будто я — её горничная, пойманная на лжи.

— Передай ей мои соболезнования. Должно быть, она очень страдает от слабости здоровья. Помнится, твой отец и в прошлый раз говорил, что она больна. Возможно, она не понимает, как важно присутствие на аутодафе, поскольку ты, кажется, мало знаешь о том, что здесь происходит. Разве твой отец не объяснил семье, как милосердна инквизиция? Или он её не одобряет?

— Конечно, он одобряет, — горячо запротестовала я. — Мой отец не особенно разговорчив, но никто так не предан инквизиции, как он, и моя мать постоянно...

Она потянулась и похлопала меня по руке.

— Не расстраивайся, деточка. Уверена, что ты права. Просто ходят кое-какие разговоры. Ты же знаешь, как распространяются сплетни при дворе, хотя я, конечно, на них даже внимания не обращаю.

— Что они такое говорят? — меня возмутило, что кто-то мог сомневаться в лояльности моих родителей. Мы — одна из старейших католических семей Португалии, возможно, наш род гораздо древнее, чем её. Как она смеет?

Глаз доньи Офелии вспыхнули. Она не привыкла, чтобы к ней обращались в таком тоне. Я понимала, как опасно злить женщину, у которой такой влиятельный муж. Я постаралась подавить гнев.

— Простите, донья Офелия. Я разволновалась из-за того, что люди говорят неправду.

— Наверное, я ослышалась, они говорили о ком-то другом. Тебе не о чем беспокоиться, деточка. Извини, что я об этом упомянула.

Она успокаивающе улыбалась, но я понимала, что упустила шанс узнать больше. Донья Офелия решительно отвернулась к алтарю, как будто её внимание привлекли запинающиеся речи кающихся. Но я не могла забыть её слов. Она знала, что об отце болтают, но чем такой тихий и скромный человек мог спровоцировать сплетни? Я встревоженно оглянулась на отца, но его взгляд был тоже направлен на Великого инквизитора.

Наконец, публичное отречение подошло к концу, и глубокие тени протянули тёмные пальцы к центру площади, где на коленях стояли кающиеся. Солнце садилось, и небо над верхушками крыш окрасилось золотым, лиловым и кроваво-красным.

В вечернем воздухе раздались звуки хора. Высокие голоса кастратов [4] зазвенели над площадью как пение ангелов, заставив утихнуть беспокойную толпу. По моей спине пробежала благоговейная дрожь. Даже некоторые кающиеся подняли измождённые лица, словно думали, будто на город снизошёл свет с небес.

Вперёд выступил священник чтобы зажечь свечи в руках кающихся в знак того, что они возвращены к свету Христа. Они растерянно смотрели на дрожащие в руках крошечные огоньки.

Великий инквизитор поднял руки, произнося отпущение. Глубокий голос, сопровождаемый неземным пением кастратов, звучал восторгом и триумфом. Потом, взмахом фокусника, Великий инквизитор отбросил чёрный покров, который до сих пор закрывал алтарь, открывая массивный зелёный крест Святого ордена инквизиции, знак Божьей милости, любви и прощения. Церковь восторжествовала над ересью, и Божья милость снова улыбнётся Португалии. Толпа приветственно ревела и топала ногами, как будто с алтаря к ним явился сам Христос.

Донья Офелия обняла меня, радостно улыбаясь сквозь слёзы.

— Могу поклясться, даже камень растрогает милосердие этого прекрасного человека. Ну разве он не великолепен? — она потянула к Великому инквизитору трепещущую руку, как будто стремясь прикоснуться к его лицу. Потом вдруг залилась краской как влюблённая девушка.

Но день ещё не закончился. Предстояло разбирательство с маленькой группой приговорённых к смерти.

Король, регент, Великий инквизитор, все монахи и священники прошествовали с площади, и наконец, когда королевская процессия была далеко впереди, солдаты позволили нам, остальным, пройти вслед за торжественным шествием к огромной площади Праса-ду-Комерсиу перед королевским дворцом. Донья Офелия крепко сжимала мою руку, чтобы не потерять меня в давке.

Для короля и его двоюродного деда там возвели второй помост, но напротив него был не алтарь. Вместо этого, на другой стороне площади, подальше от стен дворца, возвышалась площадка, сложенная из сухих брёвен, над которой возвышалось не меньше дюжины столбов.

Стало совсем темно. Сцену освещали лишь факелы, горящие на дворцовых стенах, алые и оранжевые змеи языков пламени взвивались вверх, в тёмно-синее небо. Над огнями вились огромные тучи мошек, в пятнах света шныряли летучие мыши, опьяневшие от крови мотыльков.

По улице перед нами извивалась вереница огоньков свечей. Их держали в руках монахи и кастраты, певшие 50-й псалом "Помилуй меня, Боже". Голоса этих прекрасных безбородых мужчин поднимались и парили как ястреб в высоком небе, и казалось, даже звёзды вибрируют вместе со звуками.

Толпа, беспокойная и голодная после бесконечного дня, томилась, как звери в клетке, и когда на площадь вступили осуждённые, люди огромной волной с визгом и криками злобы и отвращения хлынули вперёд. Солдаты старались отталкивать их назад, чтобы не дать толпе растерзать еретиков в клочья прежде, чем те взойдут на костёр.

Приговорённых одного за другим поднимали на кучу дров, подтаскивали к столбам и приковывали там, лицом к вопящей толпе. Один из фамильяри в чёрном капюшоне держал рядом с каждым горящий факел, чтобы те, кто приковывал жертв, могли лучше видеть замки.

Рты иудействующих по-прежнему были заткнуты кляпами — из страха, что они станут кричать о своей невиновности, или хуже того, возглашать отчаянные молитвы своему еврейскому Богу.

Рядом с людьми на погребальном костре монахи расставили чучела тех, кто успел сбежать. Их деревянные статуи помогут гореть оставленным родным и друзьям. Эта ирония не ускользнула от толпы, зрители громко повторяли шутку друг другу.

Наконец, в руки нескольких кающихся, избавленных от сожжения вложили ящики с костями и вытолкнули вперёд, к костру. Большинство несли ящики, не выказывая никаких признаков понимания, что держат — либо они уже не могли испытывать никаких эмоций, либо были радовались, что избежали смерти, что готовы были целовать ноги своим тюремщикам. Но одна молоденькая девушка разрыдалась так горько, что звуки слышались даже сквозь шум толпы. По её лицу бежали слёзы, а ящик она так крепко сжимала худыми, как щепка, руками, что монахам пришлось несколько раз ударить девушку палками, прежде чем она поставила свою ношу поверх незажжённого костра. Но даже тогда она, казалось, не могла убрать рук, как будто пальцы примёрзли к ящику. Девушка цеплялась за него, пока её не оттащили.

— Должно быть, там кости её любовника или родни, — злорадно сказала мне донья Офелия. — Теперь она увидит, как они сгорят дотла и для них не останется надежды на воскрешение, чего все еретики и заслуживают. Согласна, деточка?

Я заулыбалась и старательно закивала, стараясь сделать вид, что не могу дождаться, когда увижу их в огне.

Когда всё было готово, толпа умолкла. Над потемневшей площадью воцарилась выжидающая тишина. Медленно и торжественно Великий инквизитор зашагал через площадь к своему государю, гулкое эхо вторило из темноты его шагам.

Факелы мерцали, длинная тень Великого инквизитора скользила по замершей толпе. Люди отступали при её приближении, как будто даже лёгкое прикосновение этой тени несло холод смерти. Великий инквизитор склонился перед королём Себастьяном, протягивая свиток пергамента с именами пленников, которых инквизиция передаёт теперь в руки короля. Ведь церковь не может никого казнить. Окончательный приговор должен быть вынесен государством. Мальчик-король взял в руки пергамент, так осторожно, словно боялся, что он загорится.

Мавр с широкой, как у быка, грудью занял своё место позади приговорённой женщины, прикованной к первому столбу на помосте. Черты его лица, как и у фамильяри, скрывал низко надвинутый чёрный капюшон. Он был раздет до пояса, огромные мускулы на эбеново-чёрных руках поблёскивали капельками пота в свете факелов.

Пленница отпрянула, насколько позволяла цепь. Это была маленькая женщина со впалыми щеками и длинными седыми волосами, которые рваными космами свисали из-под шляпы.

Один из фамильяри развязал её кожаный кляп. Едва кляп убрали, женщина начала кричать и плакать. Она так рыдала, что слов было не разобрать, сквозь слёзы из пересохшего горла вырывались только невнятные обрывки — раскаяние... отречение... отречение... я отрекаюсь.

Этого оказалось достаточно. Прежде, чем я успела понять, что происходит, мавр обернул хрупкую шею женщины железной цепью. Её лицо исказилось от страха. Мавр крепко стянул цепь огромными кулаками. Женщина отчаянно хватала воздух, цепь всё глубже вжималась в горло, пока, наконец, голова не упала набок, а тело не повисло безвольно у деревянного столба. В выпученных глазах застыло выражение дикого ужаса.

Толпа кричала и выла, возбуждённая смертью, но отчасти и разочарованная — раскаявшись, женщина обманула зрителей, не дав посмотреть, как она станет корчиться в огне.

Палач убрал цепь, перешёл дальше и остановился за следующим пленником. Так он проходил весь ряд приговорённых, одного за другим.

Когда кляп снимали, немногие выкрикивали слова покаяния так, чтобы можно было не сомневаться — они просят милости, казни гарротой. Но из-за страха, боли или неутолимой жажды, большинство могло только шептать монахам слова признания, а те торжественно возглашали их на всю площадь.

Гаррота ужасающе медленно продвигалась вдоль ряда; пленники, ждущие своей очереди, дрожали и отчаянно пытались вырваться из цепей. Один парнишка обмочился от страха, толпа насмехалась и радостно вопила.

Они приблизились к шестому приговорённому и снова развязали кляп. Это был седой старик с ввалившимися щеками, будто за ними не было зубов, глаза так глубоко запали, что выглядели как две чёрные дыры в черепе.

Солдат поднял повыше факел над его головой, помогая палачу делать свою работу. До тех пор я не различала лица старика, видимо, из-за кляпа. Но когда на его лицо упал свет, я потрясённо поняла — было что-то знакомое в том, как он держал голову, знакомая линия рта... глаза... но как же так?

Почему мне казалось, я видела его раньше? Дрожа от подступившего ужаса, я, наконец поняла, кто он.

— Сеньор Хорхе! Нет, только не он! — слова сорвались с губ прежде, чем я успела остановиться.

Донья Офелия обратила ко мне изумлённое лицо.

— Ты что-то сказала, деточка?

Я постаралась улыбнуться, хотя меня трясло и казалось, сейчас стошнит.

— Я думала... я... я увидела знакомого в толпе.

Она улыбнулась.

— Ничего удивительного, дорогая, здесь собралась половина Лиссабона. Но ты сказала "нет, только не он".

— Разве?

К счастью, прежде чем мне удалось придумать оправдание, внимание доньи Офелии опять привлекло происходящее на помосте. В отличие от других пленников, когда удалили кляп, сеньор Хорхе ничего не говорил. Фамильяри и монахи сгрудились вокруг него, уговаривая отречься хотя бы сейчас, чтобы избежать смерти в огне.

Но он не обращал на них внимания и, словно услышав мой крик, повернул голову в мою сторону. Старик открыл рот, и хриплым надтреснутым голосом объявил:

— Вы, христиане — идолопоклонники, вы преклоняетесь перед идолами и почитаете человека вместо Бога... Шма Исраэль... — это всё, что он успел сказать прежде, чем кляп снова воткнули в рот.

Разъярённая толпа с единым воплем ярости ринулась к помосту, и солдатам пришлось отталкивать людей. Несколько человек повалились наземь в крови и без чувств, прежде чем солдатам удалось справиться с толпой.

Убедившись, что кляп крепко повязан вокруг рта старика, так, что не вырвется ни единое слово, палач и монахи двинулись дальше по ряду. А сеньор Хорхе так и стоял, вздёрнув подбородок, глядя в звёздное небо над головой, как будто снова был в Синтре, в своём полном цветов дворе.

И я на мгновение опять оказалась там, рядом с ним, сидела, согнувшись на низенькой скамейке у его ног. Мне было всего пять, и я с широко распахнутыми глазами, заворожённо слушала его истории, которые давным-давно, когда он сам был маленьким мальчиком, рассказывала его испанская бабушка.

Хорхе потягивал вино, и, откинувшись в вытертом старом кресле, мирно созерцал небеса.

— Это звезда Лилит, Изабела. Вот увидишь, в следующие несколько ночей она будет всё больше тускнеть, а потом опять станет яркой, как огромный глаз, подмигивающий с неба. Лилит... а я когда-нибудь рассказывал о ней? Она была самым прекрасным созданием из всех живущих, и хвалилась, что любого мужчину в этом мире может заставить так влюбиться, что тот отдаст всё, что имеет, за одну ночь в её объятиях. Но ангелы сказали — есть на земле один человек, слишком мудрый, чтобы влюбиться в тебя —  великий царь Соломон. Лилит решила доказать, что они ошибаются. Она нарядилась, чтобы притвориться королевой Шебой и отправилась с визитом к старому царю. И царь влюбился, как она и говорила, но решил проверить, в самом ли деле она — та, за кого себя выдаёт. Он сделал во дворце стеклянный пол, сел в стороне и послал за Лилит. Приблизившись, она заметила солнечные блики на стекле, решила, что это бассейн с водой и высоко подняла юбки, чтобы перейти его. И к своему ужасу, царь Соломон увидел, что вместо человеческих ног у неё мохнатые ноги козы. Тогда он понял, что это не смертная женщина, а злобный демон, посланный соблазнить его. — Увидев мой изумлённо разинутый рот, Хорхе сунул в него засахаренную миндалину и рассмеялся.

Добрый, мудрый старый Хорхе, как случилось, что он оказался в этом ужасном месте, прикованным на костре? Всю жизнь он был врачом, он только помогал людям, одинаково лечил и соседа, и странника. Что же он сделал, почему инквизиторы решили, что он — иудействующий? Кто на него донёс? Кто из наших соседей мог так поступить?

Мне хотелось кричать, что арестовали невиновного. Но он не был невиновен. Слова, которые он выкрикнул перед тем, как снова вставили кляп, означали вину. Он еретик. Но, даже зная об этом, я не могла смотреть на его казнь. Я пыталась глядеть куда-то в сторону, как учил отец, но не могла оторвать от старика глаз. Казалось, пока смотрю на него, я могу удержать его в жизни. Я хотела, чтобы он жил.

К тому времени, как мавр дошёл до конца ряда пленников, в живых осталось трое — Хорхе, одна женщина и молодой парень. Все они отказались признать вину и отречься от веры Авраама. Монахи ещё стояли рядом с ними, уговаривая раскаяться, в надежде, что мужество оставит пленников, и под страхом огня они, наконец, предадут себя милости церкви и её быстрой гарроте. Церкви не нужны мученики-иноверцы.

Теперь все головы обратились к королевскому помосту. Два иезуита, стоявшие за троном короля, подтолкнули его, давая знак подняться.

Он спустился по ступенькам, и толпа затаила дыхание. Все смотрели, как маленький король медленным шагом пересекал тёмную площадь, за спиной развевалась по ветру мантия. Золотая корона стала кроваво-красной в свете факелов. Когда Себастьян поравнялся с Великим инквизитором, командир солдат выступил вперёд и с низким поклоном протянул королю пылающий факел, размером почти в рост мальчика.

Офицер почтительно указал место на краю помоста, где Себастьян должен поджечь костёр. Дрова в этом месте поблёскивали в пляшущих отсветах пламени. Должно быть, их полили смолой, чтобы вспыхнули сразу. Великий инквизитор стоял в стороне, почтительно склонив голову. Возжечь костёр, превращающий в пепел живых и мёртвых — дело короля, а не церкви.

Ребёнок неуклюже держал горящий факел, отстраняясь от его жара. Широко распахнутыми глазами он смотрел на огонь, отодвигая факел как можно дальше от себя, как будто боялся опалить волосы. Но ему не хватало роста, чтобы удерживать такую тяжесть в вытянутой руке. Король прошёл пару шагов, поднял голову и взглянул вверх, на фигуры осуждённых.

Казалось, его взгляд задержался на молодом парне, который смотрел прямо в лицо королю. Кожаный кляп скрывал рот, но глаза были большие и ясные, как у оленёнка. Несколько мгновений мальчик-король и молодой осужденный смотрели друг на друга.

Потом офицер, должно быть боясь, что Себастьян забыл, где поджигать костёр, наклонился к королю и что-то прошептал. Себастьян гневно оглянулся, вызывающе вздёрнул подбородок. Обернувшись, он изо всех сил отшвырнул факел в сторону, как можно дальше от костра. Факел ударился о каменные плиты, продолжая гореть, а Себастьян зашагал обратно к помосту.

Толпа ахнула. Мгновение никто не двигался. Наконец, офицер поднял факел и беспомощно взглянул на Великого инквизитора, явно не понимая, что делать дальше.

Лицо инквизитора исказилось от ярости. Он, казалось, собрался вырвать у офицера факел и собственноручно запалить костёр. Видно было, что он жаждет сжечь этих еретиков, однако не вправе это сделать.

Толпа начала ритмично скандировать: "Сжечь их! Сжечь их!", топать ногами и хлопать в ладоши.

Двоюродный дед короля поднялся со своего трона, почти спрыгнул с королевского помоста и стремительно зашагал через площадь, красная мантия летела за его спиной. Он выхватил факел одной рукой, и одновременно кулаком другой, затянутой в перчатку, нанёс офицеру такой удар, что тот отлетел на целый ярд и растянулся на земле.

Регент поднял факел высоко над головой, потом ткнул им в просмолённые брёвна так яростно, словно вонзал клинок в тело врага. Древесина сразу же вспыхнула, пламя взвилось в чёрное небо. Толпа заревела от восторга.

Огонь охватил ящик с костями, который та молодая девушка поставила на помост. Несколько минут он оставался невредимым посреди пламени, как феникс в гнезде, потом вспыхнул и исчез в огне.

Казалось, прошла целая вечность прежде, чем огонь достиг заднего края помоста, где были прикованы живые пленники. Она корчились от жара, глядя, как пламя подбирается ближе, ждали, когда оранжевые языки перекинутся на края одежды и запылают вокруг тела.

Никогда в жизни я не молилась о чьей-либо смерти, но тогда я просила о ней. Я молилась о том, чтобы Хорхе, та женщина и молодой человек задохнулись в дыму прежде, чем пламя коснётся их. Может, это кощунство — молиться о том, чтобы еретики были избавлены от страданий?

Я так и не узнала, услышаны ли мои молитвы — пламя разгорелось высоко, дым стал густым и плотным, и я не видела, когда они умерли. Если они и кричали через кожаные кляпы, криков никто не смог бы услышать за радостными возгласами, безумными воплями и смехом толпы.

Я сделала вид, что это от дыма по моим щекам бегут слёзы, но не думаю, что донья Офелия поверила.

Белем, Португалия

Рикардо

Вабило — кусок мягкого дерева с привязанным мясом и перьями, который раскачивают на шнуре для привлечения сокола к сокольничему.

— Сеньор Рикардо да Мониз к вашим услугам, — объявил я.

Я снял зелёную украшенную перьями шляпу, и низко поклонился, целуя пухлую, украшенную кольцами руку доньи Лусии. Пио, моя маленькая ручная обезьянка, сидевшая на моём плече, тоже стащил свою миниатюрную шляпу и низко поклонился, подражая мне. Донья Лусия жеманно улыбнулась нам обоим.

Господи, рубин в её кольце — размером с голубиное яйцо! Я с трудом смог оторвать от него свои губы. Ну ладно, может, он не так уж велик, но ведь нет вреда в том, чтобы слегка приукрасить? Дело тут ясное как день — донья Лусия уже пожилая, богатая, а самое главное, что вдова, которой тратить денежки не на кого кроме самой себя и своей разжиревшей болонки.

— Не желаете ли присесть со мной, дон Рикардо? — она похлопала шёлковую подушку рядом со своим местом на скамье в беседке.

Рикардо — есть в этом имени что-то жизнерадостное, согласны? И я им малость горжусь. Оно пришло мне в голову спонтанно, на рыбном рынке, когда я впервые столкнулся с очаровательной маленькой горничной доньи Лусии, у которой груди как пара мягких спелых персиков и милая ямочка на правой щеке.

— Сеньор Рикардо, — повторила она, когда я представился, и слоги восхитительно замурлыкали в её тонком и белом горле.

В любом случае, это чертовски приятнее, чем Круз, имя, которым наградили меня мои невежественные родители. Какого чёрта им вздумалось называть младшего сына в честь Святого креста? Ну, если они надеялись, что это превратит меня в священника, то сильно ошиблись.

Вот если бы родители окрестили меня элегантным именем святого — Теодосио, например, или Валерио — тогда кто знает, может я и попытался бы оправдать их ожидания. Но не Круз. Это имя из тех, что просто обязаны выявить в тебе дьявола, сразу же, когда мать впервые поставила тебя, младенца, на ноги со словами: "Будь хорошим мальчиком, Круз". Я вас спрашиваю — разве это не повод для бунта?

Я принял приглашение доньи Лусии и уселся с ней рядом на длинную скамью под тентом из старой извилистой виноградной лозы в маленьком дворике. Это было самое приятное место, защищённое высокими стенами дома. Пол во внутреннем дворе был выхожен замысловатым мозаичным мавританским узором из переплетённых синих и жёлтых цветов. В воздухе витали ароматы жасмина, апельсина и лимона, струйки воды маленького фонтана посередине двора со звоном падали в маленький мраморный бассейн, несли прохладу и освежающую влажность после палящего жара и пыли узких улиц за стенами дома.

Чёрный мальчик-раб, слуга доньи Лусии, принёс нам стаканы с мятным чаем. Я налил крошечную чашечку обезьянке Пио. Он устроился на скамье между нами, пил маленькими глоточками, как благородный дон, и грациозно принимал из рук доньи Лусии кусочки миндального печенья, к безумной зависти её собственной тявкающей болонки. На неё Пио не обращал внимания. Даже обезьяна видела — собаку так разнесло, что она могла только сидеть и задыхаться. Болонка так сильно напоминала жареную колбасу, что мне очень хотелось проткнуть ей зад — тогда она точно лопнет.

Ничто не привлекает дам любого возраста так, как животные. Когда-то и у меня была маленькая ручная собачка, но я понял — женщины способны испытывать симпатию только к своей собственной собаке, и как бы омерзительна не была псина, дамы уверены, что она намного умнее, привлекательнее и милее  всякой другой собаки.

Обезьянка оказалась куда более эффектной. Я одевал его в миниатюрную версию собственной одежды — кремовый камзол с золотой отделкой и бриджи с прорезями и алой подкладкой. Вдвоём мы отлично выглядели.

Как только раб удалился на дальний конец двора, а интерес доньи Лусии к кормлению Пио пошёл на убыль, я завёл разговор о причине своего визита. Я сказал, что мне нужны средства снарядить корабль на Гоа, и пустился самыми яркими красками описывать все богатства, что она могла бы приобрести, если бы инвестировала скромную сумму в это рискованное предприятие, которое, как я заверил донью Лусию, никак не может окончиться неудачей.

— Пока вы, донья Лусия, не увидите этот изумительный остров своими глазами, как я, вы никогда не оцените и половину его сокровищ. Ведь не зря же его зовут Золотым Гоа. Там торгуют всеми богатствами мира — дорогими специями, драгоценными камнями с Бирмы, тончайшим шёлком, драгоценностями царских корон, самым лучшим стеклом из Венеции, арабскими скакунами и слонами из Индии. Всё сокровища только и ждут, когда их погрузят на корабль, привезут сюда, в Португалию, и продадут в четыре, пять, даже в десять раз дороже того, что за них заплачено. Конечно, если вы не желаете кое-что оставить себе.

— Вы и вправду считаете, что мне следует оставить себе слона? — спросила донья Лусия.

Она оглядывала дворик, где бы тут разместить такого зверя, чтобы он резвился у фонтана и брызгал на аккуратно подстриженные шары апельсиновых деревьев в высоких изящных вазах. Я старался не показывать раздражения.

Почему женщины всегда цепляются к самым незначительным мелочам, игнорируя главное?

— Я просто описывал всё разнообразие товаров, которыми торгуют на том острове, донья Лусия. Конечно, я не собираюсь вывозить оттуда слонов. Я намерен приобретать редкие специи, тонкие шелка, изящные украшения из Китая и прекрасные драгоценности. Всё, чем любой богатый португалец может желать украсить свой дом и свою очаровательную жену.

Выпученные глаза доньи Лусии затуманили слёзы. Она опустила взгляд на многочисленные кольца, поблёскивающие на её пальцах.

— Мой покойный супруг, упокой Господи его прекрасную душу, часто дарил мне украшения. Он был такой чудесный человек, сеньор Рикардо. — Она глянула на меня из-под тяжёлых век, оттененных чёрной сурьмой. — Когда он только начал ухаживать за мной, то был так же красив, как вы. С другой стороны, в то время и я считалась красавицей.

— Что, донья Лусия? Нет-нет, вам не следует так говорить. Вы прекрасны. Думаю, во всех королевских дворцах Индии не найдётся драгоценного камня, который мог бы затмить бриллианты, сверкающие в ваших глазах.

Она нахмурилась. На минуту мне показалось, что я зашёл слишком далеко, и она сочла это насмешкой. Но тут донья Лусия подарила мне игривый взгляд, какой, должно быть, когда-то заставлял мужчин бросаться ради неё на разъярённого быка.

— Вы и в самом деле так думаете, сеньор Рикардо?

Мы говорили о рискованном предприятии, о длинном путешествии, об оснащении экспедиции. Я рассказал, что нашёл подходящий корабль — «Санта Доротея», достойное и благочестивое имя — и самым лестным образом описал огромный опыт капитана. И наконец, подвёл беседу к цели — значительной сумме, которая потребуется для такого путешествия. Я уверял, что донье Лусии не найти более надежного и прибыльного способа вложения денег.

— Знаете, когда я в последний раз вернулся с Гоа, я выручил в шесть раз больше, чем вложил в экспедицию, и могу только сожалеть, что не могу инвестировать ещё больше на этот раз...

Донья Лусия нахмурилась так, что две полоски чёрной мышиной шкурки, которые она наклеила вместо собственных сбритых бровей, сошлись посередине лба.

— Но вот чего я не пойму, сеньор Рикардо. Если вы выручили такую огромную прибыль в последней экспедиции, почему бы не использовать эти деньги для финансирования следующей поездки?

Я смущённо склонил голову.

— Сожалею, но почти всё потрачено. Друзья говорят, что я сделал глупость, но, увы, уже слишком поздно.

Я незаметно покосился на донью Лусию, и увидел, как она вскинула голову.

— Должно быть, у ваших друзей больше здравого смысла. Конечно для молодого человека просто глупо бесцельно расточать своё состояние. Уверена, вас разорили женщины, игры и пьянство. Именно так мужчины обычно расстаются со своими деньгами.

Я позволил ей распекать меня. Чем сильнее она осудит меня сейчас, тем бóльшую вину ощутит потом. А когда мужчина или женщина чувствуют себя виноватыми, они стараются смягчить угрызения совести, и дают куда больше денег, чем намеревались.

— Что, сеньор Рикардо, неприятные слова? — продолжала она. — Вы только что были так красноречивы. Стыдитесь признавать правду?

— Я согласен, вы правы, донья Лусия. Перед вами презренный и несчастный человек, не сумевший исполнить сыновний долг. Понимаете, дело в том, что заболел мой бедный дорогой отец. Я возил его ко всем лучшим лекарям, покупал все предписанные ими лекарства, стараясь спасти его жизнь — редкие травы, толчёный жемчуг в вине, тонизирующие и очищающие средства. Один врач посоветовал чистый холодный воздух, и я заплатил носильщикам, чтобы те доставили отца в горы. Другой сказал, что горный воздух вреден, и вместо этого отцу следует купаться в морской воде, и я снял на море самые лучшие апартаменты. Но всё безрезультатно. К несчастью, он умер. Он надеялся на меня, а я не сумел вовремя найти для него лечение. — Я склонил голову, чтобы скрыть слёзы, и прошло несколько секунд прежде, чем я смог продолжить. — Нежное сердце моей доброй матушки было разбито. Её ужасало будущее — у меня пять незамужних сестёр, которым нужно приданое, чтобы найти достойных мужей. Я не мог допустить, чтобы бедная женщина страдала от этой ноши. Поэтому все свои деньги, что оставались после лечения отца, я отдал матушке, чтобы обеспечить её и малюток-сестёр. Да, мои друзья правы, и я глупец, поскольку сам остался почти без гроша, но что же мне было делать?

Я горестно вздохнул, и Пио, который был хорошо обучен, протянул крошечную лапку, погладил меня по щеке и самым трогательным образом положил голову мне на плечо.

Донья Лусия испустила почти такой же горький вздох, как и я, и, следуя примеру Пио, погладила мою руку.

— Ах, как трагично! Но вам не следует ни в чём винить себя. Вы сделали всё, что могли. Вы были драгоценным сыном для отца и братом для сестёр. Вы просто святой! Ни одна мать на свете не пожелала бы лучшего.

Хорошо бы моя мать оказалась здесь, услышала, как меня назвали святым. Тогда она поняла бы, что есть в этом мире люди, способные оценить мой талант.

Но, пожалуй, всё же хорошо, что её не было, не то она могла бы оспорить некоторые незначительные детали моей истории. То, что я наполовину сирота — чистейшая правда. Вы же не думали, что я стал бы врать на этот счёт? Но моя мать сказала бы, что старика убил стыд за моё беспутное и порочное поведение. По-моему, довольно-таки несправедливое обвинение.

И вообще, мать считала меня своим большим разочарованием с тех самых пор, как я произнёс своё первое слово — вероятно, оно оказалось из тех, какие ни одна мать не хотела бы слышать от сына. Временами моя мать бывает довольно сурова.

Зато донья Лусия была очаровательным блаженно-доверчивым созданием и совершенно уверилась, что я — именно такой сын, какого только можно желать. А такое трогательное доверие в любом могло пробудить лучшие чувства. Могу поклясться, к тому времени, как я покинул этот благоухающий дворик, она уже готова была меня усыновить.

Я собирался вернуться через пять дней, к тому моменту, как у неё появятся мои деньги... то есть, её деньги... готовые, чтобы я их забрал. Сначала она предложила собрать финансы за две недели, но я настаивал — корабль должен отплыть не позже, чем через неделю, чтобы поймать попутный ветер. Я сказал, что пять дней могут превратить многонедельное  плавание в многомесячное, это я знаю по собственному опыту, ибо видел корабли, заштилевшие на много дней.

Я объяснил ей, что люди тогда расхвораются от нехватки воды и пищи, поскольку к тому времени, как снова удастся поймать ветер, припасы на корабле истощатся, экипаж ослабеет и не сможет поднять паруса. Я поведал ей о том, как видел гибель невинных юношей, которые падают, не в силах удержаться на такелаже, и обезумевших от жажды мужчин, прыгавших в волны, думая, что видят зелёный луг и идущих к ним навстречу жён и детей. Донья Лусия слушала и самым трогательным образом промокала слёзы.

Наконец, мы договорились, что деньги буду собраны как можно скорее — если, конечно, она не хочет, чтобы смерть этих несчастных была на её совести, и я покинул дом доньи Лусии, прихватив корзинку с персиками и виноградом «для милого малютки Пио».

Завтра я собирался навестить своего приятеля-клерка и получить составленный документ. Без подписанного контракта донья Лусия не собиралась расставаться ни с одним крусадо.

Мой приятель мог выполнить самый впечатляющий документ, украшенный красивейшими завитушками и составленный в таких невнятных юридических формулировках, что по нему сам дьявол продаст собственную душу и не поймёт, что натворил. Этот клерк сделает всё, что я попрошу, и задаром. Он мой должник. За годы работы он сумел прикарманить неплохие денежки у своего нанимателя, но пожадничал, стал беспечным — и оказался в опасной близости к аресту. Я помог ему свалить вину на другого работника, который теперь томился в тюрьме, но мой приятель знал — одно моё слово, и вместо другого он сам окажется в подземелье.

— Только подумай, Пио, — сказал я, когда мы пировали фруктами в моём удушающе-жарком жилище. — Всего-то через пять дней этот ублюдок трактирщик будет кланяться, расшаркиваться и умолять нас принять самое лучшее вино, какое только найдётся в его паршивой таверне. Но я думаю, ноги моей там больше не будет. Он может попрощаться со своими денежками. Вышвырнул меня, как будто я не сеньор, а какой-то нищий. По правде сказать, это он должен был платить мне за то, что я пил ту дрянь, которую он предлагает, лишь бы избавиться. А мне следует подать на него в суд за боль в животе после каждого глотка его пойла.

Пио схватил ещё винограда с моей тарелки, прыгнул на верх побитого старого шкафа и принялся есть и плевать в меня косточки. Я кидал виноградины в рот, а Пио возмущённо вопил, как будто думал, что это я ворую его еду. Потом, наконец, повернулся задом, отказываясь на меня смотреть.

В таком настроении он почти такой же вредный, как Сильвия. Эта маленькая злобная ведьма вечно кидалась на меня и устраивала истерики. У меня пальцев на руках не хватит, посчитать сколько раз она грозилась меня бросить. Теперь, наконец-то ушла, но я знал, что она не останется в стороне, как только почует запах денег.

— Как думаешь, скоро эта сука ко мне приползёт? Ставку сделать не хочешь, Пио? Говоришь, месяц? Ставлю целый бочонок фиг, самое позднее — через неделю. Вот увидишь. Обовьёт свои хорошенькие ручки вокруг моей шеи и будет упрашивать принять её обратно.

Я снова лёг на своё узкое и грязное соломенное ложе и стал смотреть на покосившиеся балки над головой. Боже, но я так скучал без неё. Когда Сильвия была здесь, она бесила меня нытьём и жалобами, но теперь, когда её нет, я сходил с ума от тоски по ней.

Я старался не думать, в чьей постели она сейчас. А должно быть, она не одна — Сильвия из тех женщин, что и единственной ночи не проведёт в одиночестве. С такой гривой чёрных, как вороново крыло, волос, маленькими смуглыми ручками и нежными пухлыми губами — да в её компании и сам Иисус не остался бы верен своим обетам.

Даже когда мы жили вместе, я точно знал, что Сильвия мне верна только когда она в комнате, рядом со мной. Да и то не всегда — частенько её огромные синие, как индиго, глаза затуманивались, и ясно было, она думает о ком-то другом.

Я много раз ревновал её как ненормальный. Но когда я кричал на неё или упрашивал бросить других мужчин, она в ответ только смеялась. Ревность не имела смысла для Сильвии — ей всё быстро надоедало, и она переходила от одного любовника к другому, как муха, бессмысленно жужжащая над прилавком мясника. Она даже не понимала, что мужчине хочется верить, будто он — единственный.

Не могу вспомнить, из-за чего она ушла в этот раз. Мы подрались. Но это для нас не ново. Сильвия любила нагнетать страсти, вопить и злиться, и швырять свои туфли мне в голову, а однажды — даже полный ночной горшок. Но если у нас случались яростные ссоры, после них любовные ласки бывали ещё более жаркими. Вся её злость изливалась в страсть, и она скакала на мне как дикий татарин, пока мы оба в полном истощении не проваливались в сон.

Однако в тот раз, насколько я помню, опьяняющей скачки не было, хотя пары бренди затуманили мою голову. Когда следующим утром я проснулся с языком, шершавым, как ослиная задница, Сильвии рядом не оказалось. Я думал, она возвратится к ночи, но Сильвия не пришла, и никто в этой гостинице больше её не видел.

— Но знаешь, Пио, прошло ведь только четыре дня. Как только она услышит, что у меня завелись деньги, чтобы купить ей платья и украшения, живо примчится сюда. Вот ты погоди, увидишь. Все солдаты королевской армии её не удержат.

По гнилому дереву над головой пробежала зелёная ящерка. Господи Иисусе, как жарко. Пот струился по моему лицу, заливая глаза. Сквозь разбитые ставни проникала вонь гниющих рыбьих кишок, смолы и сохнущих водорослей, и ни дуновения ветерка не охлаждало крошечную каморку. Я шлёпнул клопа, забравшегося мне под мышку и попытался устроиться поудобнее на комковатом соломенном тюфяке.

Внизу, под окном, я слышал шуршание и писк крыс, дерущихся за отбросы — совсем обнаглели и даже не ждут наступления темноты. Но в первый раз за долгие недели меня не возмущали все эти ежедневные муки.

Ещё только пять дней — и я навсегда съеду отсюда, с денежками, позвякивающими в кармане, и полным пузом хорошей еды. Жизнь — это дерево со сладкими персиками для тех, кто знает, как их сорвать, и я почти достал самый сочный.

Исландия

Эйдис

Мьюз — домик, где держат соколов, особенно пока те линяют. Или клетка.

Моя сестра умерла сегодня. Я крепко прижимала её к себе, и ощущала, как её покидает жизнь. Я всегда думала, что дух вылетает из тела, как жук, летящий на свет. С первыми судорогами смерти он медленно расправляет крылья, примеряется, а потом внезапно взмывает вверх, и душа уносится с ним. Но было совсем не так. Это походило на воду, медленно утекающую из треснутой чаши. Это было как таяние сосульки, капля за каплей. И не настало мгновение смерти, только медленно ускользала жизнь. Сердце билось всё тише, бой барабана затих вдалеке, и барабанщик ушёл.

Валдис ничего не говорила, но я знала, о чём она думает, я всегда знала. Она думала о горе, о реке голубого льда, которая так медленно течёт с горы, что движение почти незаметно, хотя и знаешь, что оно есть.

Когда мы с ней были детьми, мы часами смотрели на реку, надеясь увидеть, как она меняется, но ни разу не видели. По ночам, прижавшись друг к другу в маленькой кровати, которую делили с сестрой, мы прижимали руки к ушам и слушали, как для нас поёт ледяная река под холодными яркими звёздами. Но иногда река не баюкала нас колыбельными. Она шумела, трещала так громко, что вокруг эхом слышался грохот, как будто сами горы рушились над долиной. И тогда мы в страхе цеплялись друг за друга.

Вот о чём, умирая думала Валдис, — о ночах синего льда. Мы всегда обещали себе, что когда-нибудь снова увидим ту реку. Придёт день — и мы покинем эту пещеру, снова выйдем на свет. Будем бегать по поросшим травой равнинам, и скользить по замёрзшим озёрам, и взбираться по чёрным острым камням к вершине горы, туда, где мы родились. Когда-нибудь, — говорили мы, — настанет тот день... Мы обещали это друг другу.

Наша мать привела нас в эту пещеру, когда нам было семь. В этом возрасте в ребёнке пробуждается дар ясновидения. Я помню, какой безбрежной нам показалась пещера.

Сначала спуск по узкой расщелине в скале, укрытой от взгляда смертных, если только не знать, что она там есть. Потом мы шли вниз и вниз, в темноту, по уступам и валунам. Звук падающей воды становился всё громче, а жар — сильнее. Наконец, мы оказались на плоском дне просторной пещеры, больше, чем наш дом над рекой из льда. Под нашими босыми ногами были горячие камни.

В дальнем конце пещеры, в самой её глубине, бурлило озеро чистой горячей воды, выходящей из подземной реки глубоко внизу. Вода стекала в другую пещеру, где, зажатая в узких тоннелях, уносилась куда-то далеко, и, как нам говорили, наконец пробивалась сквозь камни на свет.

Когда мать впервые привела нас туда, мы с Валдис боялись этого бассейна с парящей водой. Нам казалось, что там, на дне, затаился какой-то огромный зверь — дракон или чудище, который может подняться, пока мы спим, и сожрать нас. Сначала мы старались спать по очереди, но в конце концов обе уснули.

В пещере было слишком тепло, звуки воды не давали сопротивляться сну. Но теперь я одна у этой воды. Теперь никто не увидит, бодрствую я или сплю. Пятьдесят лет нас здесь было двое. Мы были близнецами, постоянными спутницами день и ночь, наяву и во сне. Даже любовникам незнакома такая близость. Я смотрела на одиноких людей и думала — каково это, жить в компании себя самого, слышать биение только своего сердца в ночи, чувствовать только своё дыхание в темноте. Сестра была так мне близка, как душа близка с телом, и я не могу представить жизнь без неё.

Я знала, что мы когда-то умрём, все смертные умирают, но думала, мы умрём вместе. Казалось невозможным, чтобы одна из нас оставалась в живых, когда другая уйдёт.

Сказать по правде, я совсем не уверена, что жива. Я словно окаменела внутри, как будто мысли застыли и слёзы сделались льдом, но всё же, тело всё ещё чувствует жар воды, бурлящей в пещере.

Мои глаза ещё могут видеть пламя факела, горящего на каменной стене, и пылающие угли в моём маленьком очаге. Мои уши ещё слышат, как воет ветер в высоте над щелью в скале, далеко за пределами моего взгляда, играет с этой дырой, как ребёнок играет на дудке. Как всё это возможно, когда Валдис мертва?

Когда мать в первый раз привела нас сюда, она дала нам маленькие тюфяки и стёганые одеяла для сна, корзины с сушёной рыбой и китовым мясом, копчёной бараниной и сладкими сушёными ягодами. Она дала нам лампы, заправленные рыбьим жиром, и вымоченные в дёгте факелы. А воды в нашем подземном озере было — хоть отбавляй.

Кузнец, который приковывал цепи глубоко в скале, был с нами добр. Он постарался сделать так, чтобы цепи на  железных обручах у нас вокруг талии были достаточной длины, и мы могли подходить к воде, даже купаться, если захочется. Только мы боялись входить в то озеро.

Кузнец в те первые годы, когда мы росли и взрослели, возвращался несколько раз, чтобы подогнать на нас новые обручи, но мы больше никогда не видели мать. Ни разу после того дня, как она привела нас сюда. И тогда мы в последний раз видели и луну, и солнце.

Конечно, приходили другие, приносили еду и масло для наших ламп, дарили одежду или цветы весной. Все, кто приходил сюда, что-нибудь нам приносили. Они раскладывали перед нами свои дары, а потом задавали вопросы.

— Моя рыжая лошадь пропала, где искать её?

— У моей дочки два ухажёра, кого ей выбрать в мужья?

— Мой муж не вернулся с моря, он утонул или бросил меня?

— Если купить мне ферму соседа, пойдут ли дела на лад?

— Моего сына убили, кто убийца?

Они хотели проклятий и наказания тёщам, заклинаний, чтобы победить соперников, благословений для защиты детей и лекарств для больных коров.

Мы слушали, как проходила вся их жизнь, узнавали про их успехи и ссоры, про горе и радости, но мы сами не видели жизни, только наши видения. Мы не жили.

А они нас боялись, боялись того, на что мы способны, если эти железные обручи спадут с наших тел. Они знали, что только железо удерживает в пещере наши души. Если бы это железо сломалось, мы могли превратиться в соколов. Мы могли бы летать под слепящим солнцем, или парить среди замерзающих звёзд. И они, как и наша мать, которая привела нас в пещеру, боялись того, что мы могли бы сделать тогда.

Но здесь мы укрощены, мы их пленники, они в нас нуждаются, и сейчас сильнее, чем когда-либо, потому что длинная тень зла крадётся по этой земле.

Лютеране разрушают аббатства и монастыри, изгоняют католических священников и казнят епископов. Они нападают на дома и фермы, разыскивают изображения святых, амулеты и обереги колдунов и знахарок, которые защищали исландцев с тех пор, как этой страной правили старые боги.

Все прежние догмы, вера, надежда, за которую люди цеплялись столетиями — всё у них отнимают. Люди напуганы. Растеряны. Беззащитны. Они нуждаются в нас. А мне так нужна Валдис.

Когда-нибудь, сестричка, когда-нибудь, мы вернёмся к голубому льду. Я найду способ вернуться к свету. И заберу тебя. Клянусь на твоём мёртвом теле, я тебя не обману.

Глава третья

Тамерлан хотел обладать силой своего великого врага, хана Тохтамыша. Он узнал, что если сумеет украсть яйца его драгоценного сокола, то сможет ослабить могучего хана и завладеть его силой. Поэтому Тамерлан подкупил одного из охранников хана, чтобы тот вынес соколиные яйца и отдал ему.

Когда птенцы вылупились, Тамерлан вскормил их из своих рук. Соколы подрастали, и Тамерлан становился сильнее, а хан слабел. И потому, когда они в следующий раз встретились в битве, великий хан Тохтамыш был разбит и бежал.

Синтра, Португалия

Изабела

Верша — ловушка с наживкой чтобы поймать сокола, захлопывающаяся за птицей, когда смещается колышек.

— Это только его вина, — гневно сказала мать. — Старику следовало покаяться, когда у него ещё был шанс. Тогда он получил бы милость, гарроту до сожжения.

Она соскребла несколько закопчённых подгорелых сардин со сковородки на оловянную тарелку отца и поставила перед ним с таким стуком, что задрожало пламя стоявших на столе свечей. Я съёжилась и поплотнее укуталась в шаль. Солнце ещё не село, а крошечная комната была стылой, как будто холод вытеснил весь жар очага.

— Что толку стоять на своём? Только лишняя боль. Он сам виноват в своих страданиях. Скажи мне, какой в этом смысл?

Это единственный вопрос, который мать задала, когда отец рассказал ей про нашего соседа Хорхе, и она всё продолжала его повторять, как будто в ответе скрыт ключ ко всем тайнам этого мира.

— Невозможно просто сознаться, — сказал ей отец. — Они не поверят, что ты раскаиваешься, пока не назовёшь имена других.

— Не когда приговорён к смерти. Как только он передан королю, они уже ничего не могут сделать. Он мог бы отречься перед костром. И тогда всё закончилось бы в один миг. Так нет, не захотел, старый дурак.

Меня трясло. Мы только вчера вечером вернулись из Лиссабона, целых три дня после сожжения, но я до сих пор ощущала вонь от того костра.

Мать шлёпнула передо мной другую тарелку, заставив трёх сардин под солёной корочкой подпрыгнуть, как будто пытаясь вырваться на свободу.

— Хорхе был добрый и смелый, — тихо сказал отец. — Пойти на костёр вместо того, чтобы выдать других — тут нужна храбрость святого.

Мать презрительно фыркнула.

— Святой! Вот как ты думаешь? Он был еретик, убийца христиан. Это дьявол, сидящий в нём, помешал ему исповедать свои грехи. Даже сравнивать такого грешника, как он, со святым, который умер за веру, это... это возмутительно!

— Он был нашим соседом. Разве не помнишь, как добр он был к маленькой Изабеле? Она любила его, как родного деда.

— А сколько раз я тебя предупреждала — не позволяй ей туда шляться? Забивал ей голову своими дурацкими историями, и Бог знает, чем ещё. Я говорила — не разрешай ей общаться с марранами, и вот видишь, оказалась права. Они притворяются добрыми католиками, а сами всё время тайно практикуют свои дьявольские ритуалы, и придумывают планы, как убить всех нас в наших постелях. — Мать обернулась ко мне. — А ты держись от марранов подальше, поняла? Разве нам мало того, что отец не может обеспечить тебя достойным приданым? Как ты вообще собираешься найти достойного обеспеченного мужа, если все видят, что ты общаешься с этими выкрестами? И разве тебе не понятно, как опасно водить дружбу с этими свиньями?

— Но матушка, Хорхе был добрый человек, хороший врач. Ты сама водила меня к нему, когда я болела, и разве не помнишь, в тот раз, когда ты...

— Довольно, Изабела, — покачал головой отец, предупреждая меня не продолжать.

— Кто же донёс на него, вот что я хотела бы знать! — вырвалось у меня в сердцах. — Кто мог даже подумать такое — предательство безобидного старика?

— Безобидный он! — огрызнулась мать. — Он был еретик, а ты слышала, что говорил отец Томас на мессе: всякий, кто не борется с ересью, сам виновен в предательстве Господа нашего. Доносить на этих людей — наш долг перед Богом и королём. Долг, слышишь?

— Но кто...

— Пожалуйста, Изабела, — глаза отца умоляли меня оставить этот разговор. — Хорхе мёртв. И никакие слова не смогут этого изменить. Давайте поговорим о чём-нибудь другом.

Я пристально смотрела на него, разрываясь между желанием наказать мать за презрение к несчастному старику и нежеланием причинять боль отцу. В конце концов, я не стала ничего говорить, и дала выход гневу, яростно закидывая в живот мелкую подгоревшую рыбу. В этом доме много о чём умалчивали, не желая расстраивать мать. Для нашей семьи это была одиннадцатая заповедь.

Мать подошла к маленькому алтарю в углу комнаты и взяла статуэтки Пресвятой Девы и святого Винсента из Сарагоссы, сжимающего решётку, на которой он был замучен. Мать благоговейно переставила их, потом собрала весь ассортимент чёток, свечей и высушенных цветов, отодвинула в сторону недоеденный завтрак отца и выложила всё на стол перед ним.

Отец едва успел подхватить падающую тарелку — при этом в жареные сардины посыпались крошки с гирлянд — и передвинулся в угол скамьи, чтобы доесть.

Алтарь был гордостью и радостью моей матери. Она так усердно украшала его к торжествам и праздникам, как будто это алтарь кафедрального собора в Лиссабоне.

Мои самые ранние воспоминания — она держит меня на руках перед алтарём и больно сжимает мои пухлые пальцы, помогая зажечь свечу Пресвятой Деве.

— Моя мать происходит из старейшей католической семьи Португалии, — говорит она. — Ты должна всегда это помнить и каждый день зажигать свечу, как делали и она, и её бабушка.

Я плохо представляла, что значит "католический", но по тону матери и по тому, как она вздёргивала подбородок при этих словах, чувствовала, что этим стоит хвастаться.

Мать показывала мне чёрные деревянные чётки с серебряным крестом, оставленные ей моей двоюродной прапрабабкой, которая была аббатиссой в монастыре. И если я была хорошей девочкой, она разворачивала маленький квадратик шёлка и давала мне подержать крошечное колёсико, эмблему святой Катарины, которую носил один из моих предков, сражавшийся под Святым крестом в Крестовых походах.

Раз уж она не могла гордиться мужем или своей нынешней жизнью, она находила причину для гордости в своём происхождении.

Мать энергично обмахивала алтарь кистью из гусиного крыла, поднимая в воздух облако пыли.

— Ана, дорогая, разве обязательно заниматься уборкой в такую рань? — мягко попытался протестовать отец. — Ещё даже не рассвело. Сядь, отдохни, съешь завтрак.

Мать обернулась, уперев кулаки в тощие бока, на этот раз, в её тускло-карих глазах блеснула жизнь. Я сжалась от страха за отца, зная, что сейчас, после двадцати двух лет семейной жизни, он опять угодит в яму, которую она роет.

— Отдыхать! — рявкнула мать. — Да когда же мне отдыхать? Надеюсь, ты не забыл, что девчонка, которая убирает, опять захворала? Ну, то есть она говорит, что больна, а то, что корабль её любовника пришёл в гавань, это просто совпадение? Она точно окажется в постели, только не в своей, это уж не сомневайся. Если бы у нас была чёрная рабыня как в других порядочных семействах, мне не пришлось бы до костей стирать пальцы, дожидаясь, пока эта мелкая шлюха решит, заняться ли ей работой или нет. Рабыня жены торговца специями окупилась всего за полгода — стало незачем платить наёмной горничной. А сама рабыня им не стоит почти ничего, ест меньше собаки, и в мясе не нуждается. Так нет, ты скорее загонишь жену работой в могилу раньше времени, чем купишь рабыню.

Отец устало провёл рукой по волосам.

— Ана, прошу, довольно. Если эта девушка не годится, поищи другую, но говорю тебе, я не стану покупать раба. Мы же уже обсуждали... — он пожал плечами, но не закончил фразу, как всегда, за все эти годы, когда пытался её вразумить. Он просто истощил запас слов.

Он никогда не говорил мне, почему не уступал в этом матери. Это могло бы сделать его жизнь гораздо легче. Когда мать на него давила, он отвечал, что мы не можем себе этого позволить, но должна признать, тут мать была права — даже в семьях беднее нашей был хотя бы один раб, поскольку их содержание обходилось дешевле, чем почасовая плата служанке. Однако причины отказа отца оставались невысказанными, как и многое другое в нашей жизни.

Он оттолкнул от себя недоеденный завтрак и стал завязывать обувь.

— А как насчёт нее? — мать переставляла предметы на алтаре. — Надеюсь, сегодня ты не собираешься брать её с собой?

Я беззвучно сказала ему "пожалуйста", умоляя не оставлять меня здесь. Я знала — сегодня мать весь день будет в плохом настроении.

Отец поморщился и покачал головой.

Я молитвенно сложила руки.

— Ну пожалуйста, пожалуйста.

— Я... у меня сокол со сломанными перьями в хвосте. Мне нужна еще одна пара рук, чтобы держать птицу пока я подклею новые перья.

— У вольеров полно мальчишек, которые могут это сделать. Изабела должна быть здесь, учиться быть женой и матерью, а не играть с этими птицами. Если, конечно, ты не собираешься выдать её за какого-нибудь вонючего конюха.

Отец пожал плечами, показывая мне, что он сделал всё возможное.

— Может, твоя мать права. Сегодня ты нужнее ей, чем мне, поскольку служанка больна, и...

Во дворе звякнул колокольчик на входной двери, и тут же кто-то заколотил по тяжёлому дереву. Мы, все трое, застыли. Мы смотрели друг на друга. Ни сосед, ни бродячий торговец не станут стучать так рано и так настойчиво. Колокольчик звонил снова и снова. Судя по грохоту за дверью, стучали в неё скорее железом, чем кулаками.

— Возможно, с кем-то случилась беда, — сказал отец, пересекая двор. Но, думаю, он и сам в это не верил.

За те долгие мгновения пока он прошёл несколько плит нашего дворика, я словно увидела за толстой дверью фамильяри в чёрных сутанах и капюшонах, служителей инквизиции у порога нашего дома. Донья Офелия донесла на меня за то, что проявила жалость к еретику? Они пришли допросить меня?

Отец дрожащими руками повернул ключ в замке. Мать подошла ко мне, обняла за плечи и крепко прижала к себе, быстро и тяжело дыша. Стоя бок о бок, мы смотрели через открытую дверь кухни, как со скрипом поддаётся дверной замок, но прежде, чем отец открыл дверь, кто-то рывком распахнул её с другой стороны.

В сопровождении двух солдат во двор вошёл высокий человек в королевской ливрее. Я вдруг поняла, что не дышу, и почти взорвалась от облегчения. Это не инквизиция. Отец понадобился в королевском дворце, вот и всё. Может, юный король желает ехать на охоту, или...

— Сокольничий, вы арестованы по приказу короля.

Мать коротко вскрикнула и рванулась вперёд, но отец её остановил. Он выпрямился во весь рост, хотя был ниже офицера.

— Арест? А... на каком основании? Могу я спросить, в каком преступлении меня обвиняют?

— Обвинение в убийстве.

Мать застонала и пошатнулась так, что я бросилась поддерживать её, испугавшись, что она упадёт. Отец, кажется, был слишком растерян, чтобы отвечать.

— Убийство? Но кого я убил? И когда? До вчерашнего дня я был на службе у короля в Лиссабоне, и после никуда не выходил один, только ухаживал за королевскими соколами.

— Значит, вы признаёте, — сказал офицер. — Признаёте, что оставались с королевскими птицами.

— Да, конечно. Как же иначе? Я — королевский сокольничий. Уход за птицами — моя обязанность. Я ходил посмотреть, что за ними хорошо ухаживали в моё отсутствие, сразу же, как только вернулся в Синтру.

— И хорошо? — выражение лица офицера оставалось невозмутимым.

— Да, мальчики старались. Возможно, не вычистили как следует помёт в вольере, у стены за насестом, но я этим же утром проверю, что всё сделано. Уверяю вас...

— Значит, прошлой ночью с птицами всё было в порядке? — продолжал офицер.

Два солдата, прислонившиеся к стене, зевали и ковыряли в зубах, и явно не прислушивались к беседе.

— Птицы были живы и здоровы, — сказал отец, на его лице проступило недоумение. — Один из сапсанов немного повредил хвост, но мы скоро поправим...

— А вы сами заперли вольер, когда уходили?

Отец кивнул.

— Я оставил одного парня ночевать рядом с птицами, как обычно, на случай если они забеспокоятся ночью.

— Значит, мы задерживаем, кого и должны, — сказал офицер. — Этим утром ваш парень нашёл мёртвого сокола, безжизненного и холодного.

Отец застонал, горестно качая головой и зажимая руками рот. Я понимала, как он расстроен. Он любил каждую из тех птиц, как будто они были его детьми, но соколов — особенно, а королевский сокол был редчайшей и красивейшей птицей.

Но я всё ещё не понимала. Офицер говорил про арест за убийство, но ведь не за убийство птицы?

— Такое случается, — вздохнул отец. — Соколы — сильные птицы, но также и очень нежные. Они могут умереть внезапно. Вам известно, который умер? Мальчик сказал?

— О, да, сокольничий, он сказал, и мы видели это своими глазами. Не одна птица. Умерли оба сокола. Королевские птицы мертвы. Самые ценные птицы в вольере теперь просто падаль. Ну и как вы это объясните, сокольничий? Оба решили разом свалиться с насестов? Так как вы их убили?

Отец испуганно ахнул.

— Я их не убивал. Я не мог причинить вреда эти птицам, как не мог бы убить своё дитя. Они — моя жизнь. Должно быть, что-то случилось, внезапная болезнь... может, что-то их напугало...

Тот парень, что ночевал рядом с ними, наверное, скажет, как случилось это несчастье. Вы допросили его? Что он сказал?

— О, да, мы его как следует допросили, хотя сначала нам пришлось его разыскать и развязывать. Видите ли, он был связан, с кляпом во рту и упрятан за какими-то мешками с песком. Он не помнит, как его обездвижили. Последнее, что он вспомнил — как сел ужинать после того, как вы ушли. Обычное дело, но угощение было слишком роскошное — в его тарелке лежало заварное пирожное, вроде тех, что продают в Лиссабоне на рынке. Конечно, голодный парнишка, они вечно голодны в таком возрасте, его сразу сожрал.

Следующее, что он помнит — голова закружилась, и вдруг потянуло в сон. Он свалился, потерял сознание и очнулся на следующее утро связанным... Я заметил, в вольере вы держите много банок с травами и флаконов со снадобьями.

— Как и всякий сокольничий, — растерянно ответил отец. — Если птица заболеет или с ней что-то не так, это нужно сразу лечить. Но вы узнали, кто отравил мальчика?

— Это должен быть кто-то, обладающий обширными знаниями о травах, кто отлично знал, как усыпить парня на несколько часов, чтобы тот не поднял тревогу, и кто знал, чем отравить птиц, да так, чтобы те погибли быстро и сразу. Верно, сокольничий?

Прежде чем отец успел ответить, офицер схватил его за плечо и прижал лицом к грубым каменным плитам двора. Один из солдат, скучавших у стены, наконец, вступил в действие и крепко связал запястья отца за спиной. Офицер подтолкнул его к распахнутой двери.

— Вам ведь известно, что случается с сокольничими, когда те по беспечности теряют ценную птицу? У них вырезают кусок из груди весом с ту птицу. Таково наказание за то, что позволил птице улететь. А представляешь, сокольничий, что сделают с тобой, намеренно убившим любимых птиц короля? Как думаешь, сколько весит та пара соколов?  Думаю, когда с этим покончат, плоти в твоей груди не останется, да в тебе и нет столько мяса. Может, остальное вынут из твоей милой жёнушки, или из твоей хорошенькой дочки.

Белем, Португалия

Рикардо

Подход — приближение к соколу после того, как тот совершил убийство.

— Альваро, Альваро, просыпайся, ленивый пёс!

Камни с грохотом ударили в разбитые ставни моего окна и застучали по деревянным половицам. Пио испуганно заверещал и залез на шкаф.

Я со стоном перевернулся, пытаясь открыть глаза, но тут же сразу зажмурился от яркого утреннего солнца.

—Альваро! Я знаю, что ты там!

Снова полетели камни, один больно ударил меня по спине, заставив, наконец, сесть. Лишь через несколько мгновений до меня дошло, что швыряющийся камнями идиот обращается ко мне.

Я так привык за последние дни к имени Рикардо, что почти забыл, что я Альваро, по крайней мере, для живущих в этом грязном квартале Белема.

— Альваро!

— Слышал, слышал! Иду я! — заорал я. — И прекрати кидаться, недоумок! Ты выбьешь мне глаз.

Я вылез из кровати и подошел к окну. Горло обожгла изжога от вчерашнего дешевого вина, и я закашлялся, высунувшись посмотреть, кто беспокоит меня в этот недобрый час. Как можно вставать до полудня, я никогда не мог понять. На кой черт нужно утро, объясните мне? Таверны закрыты, шлюхи не отпирают дверей, так ради чего вставать?

Я выглянул вниз, на улицу. Она заполнилась толпой, люди теснились, стараясь не задевать друг друга своими бочками и корзинами. Женщины балансировали на головах лотками фруктов или кувшинами с водой, мужчины держали живых кур, бьющихся в руках, ослики покачивались под тяжестью, нагруженные корзинами или огромными тюками сена.

И посреди всей этой суеты неподвижно стоял один человек, глядя вверх, на моё окно. В него врезались, толкали вперёд и назад, ругали за то, что стоит на дороге, но он ни на кого не обращал внимания.

Он был тощий, с мясистыми ушами, торчащими меж его прямых волос как ручки графина. Я с трудом вспомнил в нём одного из слуг на постоялом дворе. Как там его — Феликс... или Филипе?

Он звал меня, яростно размахивая руками, как будто пытался отогнать осу. Но я не собирался спускаться вниз, пока не узнаю, чего ему надо. Может, паршивый трактирщик послал его за деньгами, что я задолжал? Или я и этому Филипе должен денег? Я не мог вспомнить, но мне не раз случалось сделать ставки после слишком многих стаканов, а потом забывать про это. Если говорить честно, я должен бы был признаться — мне много раз рассказывали, как я вытворял в пьяном виде такое, о чём не имею ни малейшего воспоминания. Однако, этот мир полон лжецов.

И как я всегда говорю, если человек не может вспомнить, как делал ставку, значит, он был не в состоянии её сделать. Если собираешься обманывать пьяного, не жди, что он честно отдаст долг, когда протрезвеет.

Я осторожно выглянул в окно и крикнул вниз:

— Чего тебе надо?

— Там твоя... Сильвия. Ты должен пойти.

Моё сердце заколотилось о рёбра.

— Сильвия но... Подожди. Мне нужно одеться. Я быстро.

Я знал! Знал, что Сильвия станет умолять взять ее обратно. И не из-за денег, она ведь еще не знала, что я их заполучу. Она вернулась, потому что любит меня, даже обожает, и поняла, что не может жить без меня, так же, как и я без нее.

Конечно, она выставит какие-нибудь условия, она же гордячка. Заставит пообещать, что я так больше не буду — что бы там я, по ее мнению, ни наделал — и я поклянусь могилой матери. Но мы оба знаем, что она не послала бы этого парня за мной, если бы не решила вернуться.

Я собрал с пола разбросанную грязную одежду. Хотя я одевался со всей возможной быстротой, не обращая внимания на то, как выгляжу, это простое дело заняло целую вечность. Руки так дрожали, что я беспомощно путался в завязках и застежках. Я даже умудрился нацепить штаны задом наперед, и пришлось снова стаскивать их.

Я подошёл к двери и тут мне на плечо прыгнул со шкафа Пио, намереваясь, как обычно, пойти со мной, но я осторожно смахнул его на кровать.

— Нет, Пио, не сегодня. Ты остаёшься здесь.

Сильвия не особенно хорошо относилась к Пио. Он имел привычку без предупреждения прыгать ей на спину и дёргать за волосы. Особенно его радовало, когда у Сильвии были заняты руки и она не могла защититься.

Однажды я едва не задохнулся от смеха, глядя на её борьбу с Пио, я сделал ошибку, сказав ей, что он делает так лишь потому, что она визжит, и если не обращать внимания, ему это надоест. По-моему, в тот раз она швырнула в меня мой обед, а имена, которыми Сильвия называла невинную маленькую обезьянку, не стоило бы повторять даже в портовой таверне.

Поэтому мне показалось разумным придержать Пио в сторонке, пока Сильвия не согласится вернуться. Он сделал ещё бросок ко мне, рассерженно вереща, но я быстренько прикрыл дверь у него перед носом прежде, чем он успел выскользнуть, и, сбегая по лестнице, слышал, как он завопил от злости.

Филипе ждал меня, присев на корточки у стены. При моём приближении он быстро поднялся, ещё раз взволнованно махнул мне рукой и зашагал вперёд по узкой улице так ловко пробираясь в толпе, что пару раз я едва не потерял его из вида.

В конце улицы я повернул к таверне, полагая, что Сильвия ждёт меня там, но почувствовал, что меня тянут за рукав совсем в другую сторону.

— Сюда, она там, возле порта, — сказал Филипе.

Я послушно бежал за ним. Значит, она нашла приют где-то у берега. Но чья же это постель? Я знал, она не в одиночестве провела эту неделю, и чувствовал уколы ревности.

Кто он? Какой-нибудь потный здоровяк из порта, сплошные мускулы и никаких мозгов? Один из тех вкрадчивых музыкантов, что играют в тавернах и подмигивают девушкам, или моряк-иностранец с полным карманом золота? Может, потому она и захотела снова меня увидеть, что корабль любовника ушёл?

Я понял, что крепко сжимаю кулаки и, похоже, что-то яростно бормочу себе под нос — какая-то женщина средних лет с корзиной рыбы на спине вжалась в стену, пропуская меня, и подняла руки, чтобы защитить лицо, будто решила, что я собираюсь напасть. Я улыбнулся и кивнул, но она бросилась прочь, испуганно оглядываясь через плечо. Я старался успокоиться. Нет смысла выспрашивать Сильвию, где она была или с кем, это только вызовет новую драку. Нам обоим лучше не упоминать об этом. Я должен целовать её, обольщать и ухаживать. Она так хотела — быть в центре внимания, чувствовать себя самой желанной женщиной на земле. Такой она и была.

Боже, в паху у меня пульсировало от одной только мысли о ней. Прошла неделя с тех пор, как мы были вместе, и моё тело желало её сильнее, чем пьяница жаждет вина. Теперь я представлял её голой, только с амулетом в виде глаза Бога на покрытой капельками пота груди. Она оседлала меня, спина изогнута, глаза закрыты, губы раздвинуты в крике, мои руки сжимают тонкую талию, поднимаются к нежной округлой груди. Я был так поглощён этой картиной, что прошёл бы мимо хижины, если бы Филипе опять не схватил меня за руку.

— Она здесь, внутри.

Он указал на убогий деревянный сарай, сколоченный из старых почерневших от дёгтя корабельных шпангоутов, и принесённых морем досок, выбеленных, пепельно-серых от морской соли. Дверной проём прикрывал кусок потрёпанной мешковины, снаружи на бочках сушилось несколько сетей. Камни вокруг хижины были покрыты ржавыми пятнами высохшей рыбьей крови и усыпаны пустыми ракушками мидий.

Обычная рыбацкая хижина, убежище, где сушат сети и чистят улов. Здесь воняло рыбьими кишками, просоленными водорослями и кошачьей мочой. Нетрудно будет уговорить Сильвию покинуть эту крысиную нору. Как бы ни был прекрасен приятель-рыбак, её пыл остынет как морской ветер, если приходится проводить время в такой хижине.

Но Сильвия никогда этого не признает. Сейчас, там внутри, она примет театральную позу, соблазнительно растянется на скамье, ожидая меня. Она будет пытаться делать вид, что вовсе и не ждала, я просто случайно зашёл, когда она отдыхала. Будет изображать полное безразличие, пока не решит, что достаточно меня наказала своей холодностью.

Только она слишком хорошо знает, что я как раз и клюю на эту её отчуждённость и презрение, как глупая рыба на сочного червяка, сколько бы ни попадался на этот крючок. И хотя мне хорошо известен каждый крутой поворот этой её игры, я не в силах сопротивляться.

Я сделал глубокий вздох и поднял завесу из мешковины.

Но я увидел не Сильвию, раскинувшуюся на скамье. Свет, проникавший сквозь побитые доски стен, падал на двух мужчин, сидящих на перевёрнутых бочках. Рыбаков, судя по вони и грязи на их штанах.

Я с первого взгляда увидел железный крюк, лежащий на расстоянии руки одного, и острый нож у другого за поясом. Хотя с такими-то кулаками им обоим и оружие ни к чему.

Я выскочил так же поспешно, как и входил, и наткнулся на Филипе. Он вскрикнул — я отдавил ему палец. Но я был не в настроении извиняться. Этот мелкий крысёныш меня подставил. Но разобраться с ним я решил попозже, а сейчас меня занимало одно — поскорее убраться подальше от этой хижины. Я побежал, но Филипе закричал вслед:

— Погоди! Им нужно сказать тебе насчёт Сильвии. Вернись!

Я обернулся. Те двое за мной не гнались. Я поколебался и с опаской двинулся обратно к хижине, разрываясь между любопытством и здоровым желанием держаться подальше от этой опасности. Я не тот человек, кто наслаждается болью, и кроме того, чтобы заработать на жизнь, мне нужно, чтобы лицо оставалось неповреждённым, не говоря уж о других частях организма, к которым я отношусь особенно бережно.

— Да что такое эти два тресколова могут знать о Сильвии, — спросил я у Филипе, — чего ты не мог бы сказать мне и дома?

Кончики кувшинных ушей Филипе покраснели, он выкручивался как школьник, которому приказали снимать штаны.

Меня осенило.

— А, понял. Они хотят денег за информацию, так? Ну, так скажи им, что мне нечем платить за свою еду. А даже если бы мне и улыбнулась удача, за информацию об этой суке я не дал бы и мешка козьего помёта. Мне всё равно, где она и в какие неприятности влипла.

Филипе съёжился, бросил растерянный взгляд на хижину. Внезапно мне пришло в голову, что Сильвия может прятаться где-то поблизости, ожидая, когда рыбакам заплатят. Я повысил голос, чтобы ей стало слышно.

— И если она хочет денег, скажите, пусть торгует собой на улицах, практики в этом у неё достаточно. А когда надоест, она знает, где меня найти. Только лучше пусть поторопится, если моя постель ещё немного остынет, я приведу Барбару чтобы согреть.

Это имя просто принесло ветром, говоря по правде, не знаю я никакой Барбары кроме старой тётки с мохнатыми чёрными усиками, а её я точно в свою постель приглашать не намерен. Но я мог встретить кого-нибудь после того, как меня бросила Сильвия, ей не вредно поверить, что встретил.

Филипе замахал руками, как взволнованная утка.

— Нет, нет, не говорите такого. Сильвия... я не знаю, как вам сказать. Поэтому и привёл вас сюда. Думаю, вам нужно увидеть её самому. Ну, то есть, если это она. Я думаю, это она... Я уверен.

Он снова помчался к лачуге, поднял завесу, и указал на что-то, лежавшее внутри, на полу.

Я понял, что он пытался мне показать, и моё сердце будто сжала ледяная рука. Но этого же не может быть. Я знал бы. Я бы почувствовал. Медленно, на тяжёлых ногах, омертвевших как корабельные шпангоуты, я поплёлся к двери. Два рыбака неподвижно сидели на бочках. Старший вынул изо рта длинную полоску сушёной рыбы, которую жевал, и махнул ею на завесу.

— Опусти. Нечего всем смотреть на нашу добычу.

Филипе втолкнул меня внутрь и, наступая мне на пятки, вернул на место завесу.

На досках пола между двумя рыбаками лежало что-то длинное, завёрнутое в кусок старого паруса. Когда заходил в первый раз, я так испугался, увидав рыбаков, что даже и не заметил свёрток.

— Поймали её в нашу сеть этим утром. Мы сразу поняли, что там мёртвое тело, ещё до того, как сеть её зацепила — увидели, как чайки слетелись над чем-то.

Рыбак помоложе наклонился и отогнул лоскут парусины. Я отшатнулся назад, к Филипе, пытаясь подавить крик. К горлу подступил комок желчи.

Тело явно какое-то время пробыло в море. Я мог видеть только плечи и голову, но очевидно, она была голой. Открытые глаза молочно-белого цвета, лицо раздуто и искажено. Кожа отстаёт клочьями. Что-то обглодало губы и нос, они наполовину съедены и открывают острые белые зубы. Соль покрывала коркой тусклые чёрные волосы, седеющие буквально у меня на глазах.

Я прижал руку ко рту, чтобы сдержать рвоту. Рыбаки поглядели друг на друга с явным презрением к моему слабому желудку. Я смотрел на дырявые доски крыши, и когда, наконец, рискнул заговорить, надеясь, что меня не стошнит, покачал головой.

— Это не Сильвия. Совсем на неё не похоже.

Филипе положил руку мне на плечо.

— Понимаю, она распухла в воде, но посмотрите на амулет, что у неё на шее. Это глаз Бога. Сильвия всегда носила...

Я не смотрел, только огрызнулся:

— Тысячи женщин носят такое.

— Но большинство носит и распятие, а этот глаз гораздо больше, чем...

— Говорю тебе, это не она. Какая-то женщина, возможно выброшенная любовником. Сотни женщин в год топятся сами из-за мужчин или нежеланного потомства, или просто от меланхолии.

Женщины — они такие, им вечно надо делать драматические жесты.

— Вот только эта не утопилась сама, — негромко сказал старый рыбак. — Если только тело не поднялось и не полетело в море. Думаю, она была мертва задолго до того, как оказалась в воде. Посмотрите на эти чёрные пятна на её шее. Ясно как день, что её задушили. А когда жизнь из неё ушла, тело выбросили в море.

Я не мог заставить себя опять посмотреть на тело. Знал, что от этого станет плохо. А те трое сосредоточенно ждали. На их лицах читался вопрос. Неужели они могли подумать, что это я...

— Не смотрите на меня так. Я не причинял Сильвии вреда. Клянусь, я её и пальцем ни разу не тронул. Она жива. Нашла себе другого дурака. Но она вернётся, когда он ей надоест, вот увидите.

Филипе грустно покачал головой, как будто я — какой-то глупый ребёнок.

— Взгляни на неё, Альваро. Посмотри внимательно. Это Сильвия. Я... я вовсе не говорю, что ты...

— Нет-нет, — перебил я. — Это создание — не Сильвия. Думаешь, я не узнал бы свою любовницу? Говорю тебе, это не она. Это какая-то старая ведьма, уродина. Ты не знаешь Сильвию так, как я — в ней столько жизни, столько страсти. Она не может вот так умереть. Я знал бы, если бы она умерла. Я бы понял!

Я развернулся и попытался прорваться сквозь мешковину, висящую в дверях, но только запутался. В конце концов, я оторвал её от дверного проёма и выскочил из домика. Как только я оказался снаружи, меня стошнило.

Две женщины, проходившие мимо вдоль берега, перекрестились и быстро пошли в обратном направлении, очевидно боясь приближаться — вдруг у меня чума.

Меня трясло, но я сумел выпрямиться и, шатаясь, побрёл назад, в своё жилище, пытаясь выбросить из головы то раздутое уродливое лицо, но картинка была словно запечатлена на моих веках.

Не может быть, что это она. С чего они так решили? В Белеме сотни черноволосых женщин, и кто знает, может, она вообще покинула этот город? Её могли бросить в море много миль выше по побережью, а сюда принести течением, или вообще могла упасть с борта корабля. Нет, это совсем не она. Моя Сильвия не мертва.

Я вдруг вспомнил, что не спросил рыбаков, что они собираются делать с телом. Может, просто бросят обратно в воду? С трупами так поступают часто, самое безопасное дело. Никому не нужны проблемы — докладывать о находке, а потом ещё терять целый день, отвечая на кучу вопросов. И никто не хочет, чтобы его семье угрожали или ещё что похуже, если убийца узнает, кто доложил о трупе. Но если о нём уже узнало много людей, у рыбаков не останется выбора, только передать тело властям.

Поклянётся ли Филипе под присягой, что это Сильвия? Если да, то меня первым станут искать, и, если я не сумею предоставить им живую Сильвию, мне не доказать свою невиновность. Мне нужно оставить это жильё, и немедленно, сегодня же, пока за мной не пришли.

Может, Филипе для того и показывал тело, чтобы дать мне возможность сбежать. Если он надеялся получить награду за донос об убийстве, то дать обвинённому шанс спастись — верный способ усыпить свою совесть. А шанс у меня есть, и чертовски хороший. Донья Лусия обещала мне деньги завтра. Всё, что мне нужно — остаться свободным на ночь и утро, а после я смогу навсегда покинуть этот город с неплохим состоянием в кармане, его мне хватит, чтобы убраться из Белема подальше, туда, где меня никогда не найдут.

Я вбежал в свою комнату, побросал в кожаный мешок кое-какую одежду. Конечно, не всю. Если Филипе приведёт солдат, пусть всё выглядит так, будто я должен вот-вот вернуться. Если повезёт, они останутся здесь ждать меня.

Пио прыгнул мне на плечо. Я поцеловал его, погладил маленькую голову, но понимал — его нельзя брать с собой. Не выйдет сидеть где-то в тёмном углу в таверне или просто пройти по улице с обезьянкой на плече без того, чтобы какой-нибудь ребёнок тебя не запомнил.

Я открыл ставню и посадил его на окно.

— Давай, Пио, вали отсюда.

Но он только перевёл на меня круглые коричневые глаза и остался сидеть, жалобно вереща. Он так и сидел, наблюдая за мной, когда я захлопнул дверь.

Дверь закрылась и Альваро исчез. Завтра Рикардо выпросит денег у доньи Лусии, а после, кто-то третий, незнакомец, покинет Белем навсегда. Я пока не знал, как его будут звать, но впереди у меня целая ночь, чтобы над этим поработать. А что касается Сильвии, моей бедной маленькой Сильвии... нет-нет, не надо сейчас о ней думать. Не терять головы, быть настороже. Главное — придерживаться своего плана. Это выглядело достаточно просто.

Но проблема с самыми лучшими и продуманными планами в том, что они есть и у других.

Исландия

Эйдис

Терсел — ястреб-самец, от латинского "tertius", что значит "треть", поскольку самцы на треть меньше самок.

Я чувствовала приближение этих двоих. Сейчас я услышала, как они взбираются по скале. С ними есть кто-то третий, живой и мёртвый одновременно. Я ощущаю жизнь, но жизнь не из этого мира.

Я покрыла вуалью лицо сестры и своё. Когда люди приходят к нам за советом, мы всегда закрываем лица. Они предпочитают не смотреть нам в лицо, думают, что так их секреты тоже будут укрыты от нас. Они боятся наших незащищённых взглядов. Мы можем видеть слишком глубоко, то, что скрыто внутри. Мы можем проклясть одним взглядом. Наши вуали — их щиты против нас.

Только одна женщина никогда нас не боялась — Хейдрун, старый друг. Она сказала, что наблюдала за нами ещё когда мы были во чреве матери, хотя мать никогда нам этого не говорила.

Помню, как впервые увидела Хейдрун, той ночью, когда нам с Валдис исполнилось семь. Мы спали в общей постели, проснулись в темноте и увидели в комнате Хейдрун.

Мы не испугались. Нам казалось, мы уже знали её и ждали её прихода. Она приложила палец к губам и протянула нам руки, вытащила из кровати и вывела из дома, мимо спящих родителей.

Нам и в голову не пришло сопротивляться или спрашивать, куда мы идём. Мы шли за ней так доверчиво, как будто она наша мать.

Лето уже тянулось к концу, и потому, в середине ночи солнце только немного опускалось за горизонт, заливая небо позади гор мерцающими жемчужными отблесками. Это была не ночь и не день, но тот странный совиный свет, в котором скалы и люди не отбрасывают теней и нематериальны — просто контуры, такие тонкие и серые, что кажется, вот-вот растают как дым.

Хейдрун шагала по низкорослой упругой траве, а мы торопились следом. Не знаю, как долго мы шли, но не замёрзли и не устали, хотя всё время поднимались в гору. Она провела нас между двух торчащих скал, острых и чёрных, похожих на прячущихся людей, и наконец, мы оказались в долине, куда никогда не входили прежде.

В глубине долины стоял длинный, покрытый торфом дом. Если бы не свет, вырывавшийся из открытой двери, дом был бы невидим.

Хейдрун подошла к двери, остановилась в стороне, улыбнулась и направила нас с сестрой внутрь. Мы вошли, крепко держась друг за друга.

Длинный дом был полон людей — молодых и старых, детей и взрослых. Посередине пылал огромный очаг, играли музыканты, и стол был накрыт для пира.

Все глаза обратились к нам, и на каждом лице было написано гостеприимство. Казалось, что они собрались здесь отпраздновать наш День рождения.

Священник с суровым лицом, но мягким голосом торжественно благословил еду и нас, и именно в этот час нам исполнилось семь.

А после нас подняли вверх и усадили в огромное кресло, где мы обе поместились бок о бок. Нам протягивали угощение — сладкие пироги с мёдом, рыбу, такую свежую и нежную, что, должно быть, она выловлена из озера не больше часа назад, острые кусочки акульего мяса, которые долго оставались зарытыми в земле, пока запах не стал сильным и острым как раскалённая лава.

Мы всё съели, музыканты затянули песню и начались танцы. Люди взялись за руки и плясали в нашу честь, вокруг кресла, каблуки топали по земляному полу. Деревянные опоры зала дрожали в такт барабанам, которые покрывали шкуры белых медведей, а стучали в них длинными жёлтыми костями. Ритм танца и барабанного боя становился пьянящим, тяжёлым и жарким. Глаза танцоров остекленели, головы опускались или склонялись набок, а барабан всё бил снова и снова, как стук могучего драконьего сердца.

Чёрные вороны-лютеране запретили танцы в кругу, но их до сих пор пляшут в таких вот скрытых долинах, а иногда даже на вершинах гор, чтобы призвать солнце, как делали наши предки с тех дней, когда правили старые боги.

Мы с Валдис никогда раньше не видели этот танец, только слышали, как шептались о нем наёмные работники на нашей ферме. Родители никогда не говорили о таких опасных вещах, поскольку жили в постоянном страхе, боясь лютеранских воронов.

Ритм барабана успокаивал нас, и переполненные едой, музыкой и напитками, мы заснули в нашем огромном кресле. Хейдрун и остальные отнесли нас обратно домой и уложили в постель так же тихо, как и забрали.

Родители так и не узнали, что мы уходили. Они никогда бы не отпустили нас в подобное место. Но когда мы проснулись тем утром, в наш седьмой День рождения, мать увидела в наших глазах то, что давно боялась увидеть. И в тот день она отвела нас в эту пещеру.

Люди, идущие к нам, встревожены и напуганы. Я ждала их, укрывшись в тени под стеной пещеры. К нам впервые пришли с тех пор, как умерла Валдис. Вонь её гниющего тела с каждым днём становилась сильнее.

В жаркой пещере вряд ли могло быть иначе. Говорят, если живёшь с каким-то запахом день и ночь, его перестаёшь замечать. Правда в том, что запах забывается, уплывает — но лишь ненадолго. Он кружит рядом, как тревога, которую стараешься позабыть, и, как страх, запах всегда здесь, рядом, готовый наброситься на тебя, когда меньше всего этого ждёшь.

Но в пещере есть и более сильная вонь, так мне все говорили — запахи тухлых яиц от озера с горячей водой и наших экскрементов за целую жизнь, накапливающихся в углу. Может быть, эти запахи окажутся достаточно сильными, чтобы замаскировать дух разложения. Я не хочу, чтобы гости узнали о смерти Валдис. Они почувствуют себя осиротевшими. Разве один указующий голос — это так же надёжно, как два?

Они доверяли двум голосам. Наше единство успокаивало их, придавало уверенности, что предсказания сбудутся. И они задумаются, что предвещает смерть одной из сестёр-оракулов. Они поверят, что это дурной знак для них и для этой земли. Во многом, так это и есть.

Прежде, чем помочь им смириться с её уходом, мне нужно самой пережить это горе. Для меня смерть сестры — куда больше, чем просто предзнаменование или знак духов. Это всё, чем были мы для людей, всё, что было у нас с тех пор, как нас привели сюда — знак, оракул, два голоса, повторяющие те же слова.

Первый из тех троих, молодой и проворный парень, спустился через расщелину и чуть не скакал по камням, пока не оказался на месте.

Я ещё не могла его видеть — вид на дорогу у выхода из пещеры был скрыт за скалой. Я слышала, как он зовёт, как скользит верёвка, слышала стук в той стороне. Они что-то спускают в пещеру, но не сушёное мясо или дрова. Их звуки я знала. К пещере карабкался второй человек — потяжелее, и шёл осторожно, как движутся те, чьи суставы скованы возрастом.

Эти двое показались из-за скалы. Они тащили сколоченные из берёзы носилки, покрытые овечьими шкурами, наскоро сшитыми кожаными шнурами. Человек на носилках не двигался, не шевельнулся даже, когда дроги поставили передо мной.

Старшего из двоих я знала. Фаннар, так его звали. У него маленькая ферма в ближней долине. За все годы, он приходил ко мне несколько раз, нуждаясь в лекарстве для бесплодных овец, больного ребёнка, даже от ссор с женой.

Младшего я прежде не видела. Скорее всего, он один из наёмных работников, которые странствуют, нанимаясь к любому фермеру или рыбаку, который готов взять их на несколько недель или месяцев.

Одежду обоих покрывали крошечные капли воды. Должно быть, там, на земле, идёт дождь. Я так давно не чувствовала капель воды на лице. Я скучала по ним.

Фаннар коротко поклонился мне в знак приветствия. Так же он поклонился и Валдис.

— Она спит, — объяснила я.

При виде меня парень рванулся назад, но потом взял себя в руки. Должно быть, Фаннар предупреждал его о моей внешности, но я понимаю, мой вид — это шок, даже когда человек предупреждён. Я не обижаюсь. Ещё с колыбели я видела это выражение на лицах. Мальчик привыкнет со временем.

Теперь он вежливо отводил взгляд, как будто боялся, что я решу, будто он разглядывает. Не знаю, что хуже — когда на тебя таращатся или, когда отказываются смотреть? Так или иначе, но я понимала — они не проявляют неуважения.

Фаннар кивнул в сторону носилок.

— Он тяжело ранен. Можешь ли ты помочь ему, Эйдис?

Я подтащилась поближе. Длинная цепь, охватывавшая мою талию, звенела, лязгала по камням и тянулась за мной.

Лицо человека раздулось от ушибов. Глаза почернели и заплыли, нос явно сломан, возможно, и челюсть тоже, поскольку открыта и свисает под странным углом. В волосах налипла чёрная жидкость. Кровь затекла в морщины с обеих сторон от носа, засохла на чёрной щетине щёк. Кожа под ней была бледной, как у замороженного.

— Кто он? — спросила я.

Фаннар поморщился.

— Мы думаем, иностранец. Похож на тех, что приплывают из Испании или Португалии ловить треску в здешних водах. Хотя для рыбака он далековато забрёл от моря. С чего бы ему приходить сюда? Треска на горах не водится. Большинство чужаков отваживается заходить не дальше деревень вдоль побережья или островов Вестманн, особенно теперь, когда всюду кишат эти чёрные дьяволы.

Он плюнул на пол пещеры, как будто от упоминания протестантского духовенства во рту появился мерзкий привкус.

Фаннар продолжил.

— В общем, этот парень видел, как какие-то лютеране напали на него на дороге, и хорошенько избили. Мне кажется, это датчане, точно они. Наглые молодые козлы. Заявились сюда и считают, что могут господствовать над нами, над теми, чьи семьи обрабатывали эту землю с тех самых пор, когда Тор и Один правили небесами.

Фаннар, как и большинство землевладельцев, всегда возмущался правлением датчан в Исландии, но до сих пор это по-настоящему не влияло на жизнь фермеров — пока датский король не начал насаждать среди них лютеранство. Датчане изгоняли или убивали католических священников, монахов и монахинь, закрывали аббатства, уничтожали алтари, святыни и книги, запрещали католические мессы и прочие обряды старой церкви. Вот тогда в их жилах закипело возмущение правлением датчан. Так что теперь любому датчанину, глупому настолько, чтобы выйти в одиночку на дорогу в здешних местах, сильно повезёт, если он увидит рассвет.

Я обернулась к парню, который зачарованно глядел на бурлящую воду в горячем озере. Он был невысокий, но крепко сложенный, как исландская лошадка, созданная для работы и дальних дорог.

У него ещё были по-детски округлые нежные щёки, но на подбородке уже пыталась пробиться бородка, которая, похоже, вырастет того же золотисто-рыжего цвета, что и густая копна спутанных волос.

— Ты видел, как на него напали, мальчик? Почему они его били?

Он обернулся ко мне, стараясь не смотреть на окровавленного человека, лежащего на земле между нами.

— Они шли за ним по дороге. И начали издеваться ещё до того, как приблизились — что с этой тёмной кожей он выглядит как иностранец, и всё такое. А потом увидели у него на шее распятие. Они его окружили, велели снять крест, бросить в грязь и помочиться на него, а он отказался. Они попытались отнять, но он сопротивлялся. Он был сильный, гораздо сильнее любого мужчины, каких я видел. Он дрался как сам Тор. Но их было семь или восемь, и все с длинными крепкими палками. А он не вооружён. Они сказали, что собираются преподать ему урок праведной веры. Они избивали его со всех сторон. Я видел, но... побоялся их останавливать. — Мальчик залился краской и повесил голову, стыдясь своей трусости.

Фаннар похлопал его по плечу.

— Не вини себя, сынок. Если бы ты попытался вмешаться — лежал бы сейчас рядом с ним. Они убили бы вас обоих. Ты сделал лучшее, что мог, парень — побежал за мной. Эйдис и Валдис помогут ему.

— Я хотела бы. Но ему нужно больше, чем в наших силах, Фаннар. Нужен врач чтобы вправить кости.

— Я не могу рисковать, обращаясь к врачу, — сказал Фаннар. — Они оставили его умирать. Если узнают, что он до сих пор жив, его арестуют за то, что исповедовал старую веру, и любой, кто попытается ему помочь, тоже пострадает. Попытайся сделать что можно, Эйдис. Не знаю, есть ли на земле сила, способная вернуть его к жизни, но ты — единственная надежда этого несчастного. А я стану молить за него Пресвятую Деву. И ещё буду молить о том, чтобы эти датские ублюдки сгнили в аду за то, что сделали, — нахмурившись, добавил он.

Я отправила их обоих прочь, наказав принести мне травы, которые понадобятся для лечения, и немного сушёной баранины, чтобы я могла сделать бульон, если он очнётся — насколько я могу судить, он не скоро сможет жевать, если вообще когда-нибудь сможет.

Когда те двое ушли, я подошла ближе, собираясь раздеть больного и осмотреть. Я протянула к нему руки и услышала щёлканье и шуршание крыльев.

Из тёмной ниши в пещере появилась туча чёрных жуков и закружила надо мной. Хотя в расщелинах скалы жило много жуков, раньше я никогда не видела, чтобы они летали.

Они кружили над телом всё быстрее и быстрее, как воронка чёрной воды. Я пыталась отгонять жуков, но они не пугались. Жуки кружили над человеком, как будто пытаясь связать его призрачной верёвкой.

Меня испугал другой звук, похожий на крик какого-то крошечного гибнущего создания. Жук сел ко мне на плечо. Я попыталась стряхнуть его, но крик становился всё выше и громче, пока мои глаза не начали слезиться от боли.

— Дай ему умереть, Эйдис. Не прикасайся к нему. Пусть умрёт. Он должен умереть.

Голос был пронзительный, но такой слабый, что я с трудом разбирала слова. Но я узнала этот голос. Я могла бы поклясться, что он мой, однако звучал издалека, и я понимала, что не в моей голове.

Я обернулась, пытаясь схватить жука, и тут человек неожиданно закричал, как будто его разрывали пополам. Тело забилось в судорогах. Я видела, как вращаются глаза под закрытыми веками, как будто он был в лапах ужасного ночного кошмара.

— Я должна ему помочь. Я не могу просто бросить человека умирать. Может, я не сумею ему помочь, но, по крайней мере, могу облегчить его последние часы.

Я пошла к подземному озеру, таща за собой цепь, и зачерпнула в миску горячей воды. Потом, вернувшись к раненому, смочила тряпку и собралась вытереть окровавленные губы.

Чёрные жуки перестали кружить. Они слетелись и роились перед моим лицом, острые крылья били и царапали кожу. Я подняла руку, защищаясь от них, а другой приложила мокрую тряпку к лицу раненого. Едва мои пальцы коснулись его, жуки рассеялись и улетели за камни, как будто спасались от хищника.

Я снова протянула руку вытереть окровавленное лицо, и тут, краем глаза, увидела какое-то движение. На стене позади лежащего тела проступила огромная тень, и огромным пятном расползалась, захватывая весь край пещеры. Я не могла пошевелиться.

Тень оторвалась от стены и ринулась через пещеру, задувая факелы, как будто пламя залили водой. Пещера погрузилась в темноту и молчание. До меня донёсся тонкий пронзительный голос.

— Сестра, сестра моя, что ты сделала? Ты предала меня, Эйдис. Ты меня погубила!

Глава четвёртая

Когда король Франции Филипп II осаждал Акру, его ценный охотничий сокол разорвал поводок, взлетел и уселся на городской стене. Король отправил посланника с просьбой вернуть птицу, в чём ему, естественно, было отказано. Сокола доставили к вождю сарацин, Саладину, чья армия стояла лагерем снаружи городских стен.

Филипп так желал вернуть птицу, что послал к Саладину процессию в сопровождении трубачей и герольдов. Посланники предложили 1000 золотых крон за возвращение сокола в целости и сохранности.

Однако Саладин расценивал поимку белой птицы как самый благоприятный знак для своих войск, и категорически отказался возвращать её даже за такую сумму.

Синтра, Португалия

Изабела

Falcon — женская особь любой разновидности соколов, тогда как tiercel — мужская. Используется также для обозначения всего класса длиннокрылых соколов.

Через четыре дня после ареста отца, на рассвете снова раздался стук в дверь, но на этот раз явились за мной. Они прислали лишь одного солдата — ведь я всего только девушка, как я смогла бы сопротивляться? Но они не приняли в расчёт мою мать, цеплявшуюся за меня с упорством осьминога. Как только солдат отрывал от меня одну её руку, она тут же хваталась где-то ещё. В конце концов, ему пришлось удерживать её на расстоянии острием меча.

— Не цепляйтесь так горячо за дочку, сеньора. Скоро настанет и ваш черёд, и обещаю, вы об этом пожалеете.

Он не стал связывать мне запястья — просто схватил за предплечье и повёл по узкой извивающейся улице вверх, на холм, в летний дворец короля.

Я отчаянно пыталась справиться со страхом, хотя каждый мускул моего тела жаждал вырваться из его хватки и бежать. Я изо всех сил старалась не думать ни о том, где я сейчас, ни о том, что меня ждёт — единственный способ не плакать от ужаса. Мне нужно запомнить этот утренний город, ведь, может быть, я его больше никогда не увижу.

Горный хребет Синтры окутывала белая дымка, усиливая тишину раннего утра. Каменистую равнину внизу укрывал туман, и казалось, Синтра плывёт высоко в небе меж облаков, как игрушечный воздушный змей, сорвавшийся с привязи. Чистый и влажный воздух наполнял запах смолы — от сосновых рощ — и аромат орхидей, их розовые цветы на нашей дороге росли так плотно, что казалось, будто под ногами лежит ковёр. Влага капала со стен зданий и садов, пышных тёмно-зелёных папоротников и мягких толстых подушек мха. Как могла я покинуть всё это? Как возможно, что в жизни, среди такой красоты и силы, скрыты боль и смерть?

Мы уже подходили к дворцу. Я попыталась обернуться, чтобы увидеть всё в последний раз, но споткнулась и упала бы на ступени, если бы солдат больно не потянул меня за руку. Мы прошли под аркой в галерею, тёмную, как вход в пещеру, где в огромный бассейн падали капли воды, отдаваясь эхом как звон одинокого колокола.

Потом мы вышли во внутренний двор. Красные черепичные крыши зданий почти полностью укрывал туман, но я достаточно часто их видела и знала, что они там, как и два огромных конических дымохода, уносивших в небо пар и дым от ревущих кухонных очагов, чтобы не попадали в окна королевских покоев.

Стук тарелок и звяканье железа на кухне и в конюшнях смешивались с нежным журчанием множества фонтанов, расположенных перед палатами, но их звуки доносились до меня как бестелесные призраки. Спешащие по делам слуги выныривали из тумана и снова исчезали в нём. Некоторые бросали на меня взгляды, но тут же отводили глаза. Кажется, я видела одного из мальчиков, работающих в вольере, но заметив меня, он метнулся за угол, как будто боялся сглаза.

Внезапно, солдат потащил меня в сторону, за дом — мимо прошли два его товарища, а он, кажется, не хотел, чтобы нас заметили. Потом снова повёл меня вперёд.

На территории дворца в дальнем углу стояла квадратная белая башня. Солдат нырнул в низкий дверной проём и направился по узкой винтовой лестнице вверх. Мы подошли к толстой тяжёлой двери. Он втолкнул меня внутрь и захлопнул дверь у меня за спиной.

Я остановилась, так напуганная, что не могла двинуться, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в полумраке комнаты. Окон не было, только небольшие бойницы в стенах, так высоко, что не дотянуться, и такие узкие, что выбраться через них наружу могла только певчая птичка. Тонкие лучи света едва освещали балки высоко над моей головой.

С тех самых пор, как забрали отца, я рисовала в воображении ужасы, которые могут скрываться за подобной дверью, но, когда глаза привыкли к сумраку, с облегчением увидела, что в комнате нет ничего кроме длинного деревянного стола, на обоих концах которого стояли два кресла с высокими спинками.

Место выглядело нереально обычным. Однако, стоя там, я ощутила, как в тело впивается холод от каменных стен и начала понимать, что для страха не всегда нужна боль.

Дверь снова открылась, и солдат заглянул внутрь.

— Я сменил того охранника, но он скоро вернётся, так что поторопитесь.

Должно быть, охватившее меня недоумение было написано на моём лице — солдат вошёл в комнату.

— Ваш отец попросил меня привести вас сюда. Он хочет повидать вас. В любой день его увезут в Лиссабон, другой возможности может и не случиться. Ну же, поторопитесь.

— Я думала, вы пришли арестовать меня.

Он улыбнулся.

— Ваш отец не хотел, чтобы ваша мать знала, что он послал за вами. Он хочет видеть вас, не её. Думаю, это единственный способ сделать так, чтобы она не последовала за нами. Получилось, верно? Клянусь, вы думали, что окажетесь в цепях. — Солдат довольно ухмыльнулся, как будто хвастаясь удачной шуткой.

Я попыталась улыбнуться — он явно ждал восхищения собственной изобретательностью — но лицо застыло. И пока я шла вслед за ним назад, вниз по лестнице, ноги ещё дрожали.

Когда мы спустились на уровень двора, солдат огромным железным ключом отпер другую дверь и, бросая встревоженные взгляды наружу, через арку, сделал мне знак войти.

— Когда будете спускаться — смотрите под ноги, камни там скользкие. Вечная сырость.

За дверью лестница продолжалась вниз, в подземелье. Наконец, я оказалась в длинном коридоре, освещённом лишь факелами, укреплёнными на грубых каменных стенах. В нос ударила вонь экскрементов, мочи и гниения, стены почернели от плесени.

Солдат провёл меня мимо нескольких низких дверей с железными решётками.

Я не могла удержатся, чтобы не бросать сквозь них быстрые взгляды, но в камерах было слишком темно чтобы разглядеть, кто или что внутри, хотя что-то там было — я слышала шорох соломы и что-то, похожее на слабые стоны, но невозможно сказать, животные это или люди.

Солдат остановился в самом конце прохода, выбрал из огромной связки другой ключ и вставил в замок. Должно быть, замок заржавел — ему пришлось поворачивать ключ обеими руками. Он кивнул мне, предлагая войти, потом затворил дверь и опять повернул ключ.

Мне с трудом удалось выпрямиться в крошечной квадратной камере. Её освещал лишь огонь факела, проникавший из коридора через железную решётку, и сначала я почти ничего не могла различить, только смутное пятно на фоне стен.

— Изабела, дорогое моё дитя! Он привёл тебя. Я боялся, что не приведёт.

Голос доносился снизу, но там было совсем темно. Я пригнулась, чтобы не закрывать свет от двери, и когда глаза привыкли, увидела отца, сидевшего на куче соломы прислонясь спиной к шершавой каменной стене.

Я протянула руки, ожидая, что он встанет и обнимет меня, но, когда он шевельнул руками, услышала, как загремела тяжёлая цепь, и поняла, что он не может ни обнять меня, ни подняться — запястья были прикованы к железному кольцу на его шее, прикреплённому к стене.

Я как могла обняла его и поцеловала. Лицо было влажным, не знаю, от моих слёз или от его.

— Они тебя ранили, отец?

— Нет-нет, Изабела, король милостив и пока я под его защитой, но не думаю, что надолго.

— Надо было принести тебе еды и одежду. Но я не знала, что мы увидимся. Думала... — я запнулась. Стало стыдно говорить, что я боялась и думала только о себе.

— Они всё равно всё у тебя отобрали бы, — ответил отец. В голосе звучала усталая покорность, он как будто стал на двадцать лет старше.

— Послушай, Изабела. Я отдал охраннику своё кольцо, чтобы он привёл тебя, но не знаю, сколько у нас времени, а я многое должен тебе сказать. Многое следовало рассказать раньше, но я надеялся, что тебе никогда не придётся это узнать. Выгляни в коридор — охранник там?

Я посмотрела через решётку, проход казался пустым.

— А теперь подойди ближе, нас могут услышать в соседних камерах.

Я согнулась и села рядом с ним на грязную солому, прижавшись к его плечу.

Отец понизил голос до шёпота.

— На случай, если нас прервут, я сначала должен вот что сказать. Тебе нужно забрать мать и этой же ночью покинуть Синтру. Она не захочет, но ты должна её заставить. Я спрятал немного денег и ценных вещей под качающейся половицей, под бельевым шкафом. Экономил понемногу, когда мог, как раз на такой случай. Это не состояние, но вам поможет. Не позволяй ей собирать пожитки, берите только то, что сможете унести в руках. Соседям скажите, что собираетесь провести несколько дней в Лиссабоне, но туда не следует ехать. Отправляйтесь на север, в Порто. Туда прибывает много торговцев и ещё двух странников никто не заметит. Там работает много ремесленников, легче будет найти приличную работу. Этих денег надолго не хватит, Изабела, и боюсь, тебе придётся работать, чтобы содержать себя и мать. Она не может...

Мы оба знали, что, хотя дома мать работала больше, чем крестьянка на поле, её просто убьют стыд и унижение, если ей придётся исполнять приказы хозяина или госпожи.

— Мне так жаль, что я подвёл тебя, Изабела. Я всегда старался обеспечивать вас с матерью. — Я слышала стыд в его голосе. — Но обещай, что ты сегодня же оставишь Синтру.

— Мы не можем просто бросить тебя, отец, — возразила я.

— Дитя моё, разве ты не понимаешь, что мне будет в тысячу раз больнее, если ты и твоя мать тоже окажетесь в тюрьме? Я могу вынести всё, что они со мной делают, но меня убьёт, если я узнаю, что мучают тебя или её, а я не могу это остановить. Если хочешь мне помочь — уезжай сегодня же, по крайней мере, я не буду бояться, что и вас арестуют.

— Но зачем им забирать нас? Послушай, отец, ты не должен терять надежду. — Я вцепилась в его рубашку. Она была такой же сырой, как и стены камеры. — Они поймут, что ты невиновен. Я уверена, что поймут. Как же иначе? Себастьян знает, что ты не более способен убить сокола, чем причинить вред собственной семье.

Холодные пальцы отца мягко сжали мою руку.

— А теперь о вещах более серьёзных, чем птицы. Соколов убили намеренно, чтобы обвинить меня. Я в этом уверен.

— Не понимаю, отец. Кто мог так тебя ненавидеть?

Я просто не могла представить, что у моего спокойного и скромного отца могли быть враги, тем более устраивающие заговор, чтобы погубить его.

— Инквизиция, — прямо ответил отец.

— Но...

— Пожалуйста, детка, послушай. У нас не так много времени. Есть кое-что, о чём мне давно следовало тебе рассказать, но твоя мать запрещала даже упоминать об этом, а я был слишком труслив, чтобы ей возражать. Казалось, так проще сохранить мир. Изабела... Знаю, мать всегда говорила тебе, что мы — Старые христиане. Думаю, в конце концов, она и сама в это поверила. Только это неправда.

— Не понимаю... — Отец просил не перебивать его, но я не могла удержаться.

Он наклонил голову, как будто стыдился.

— Я убеждал себя, что тебе безопаснее не знать об этом. Ты была таким любопытным ребёнком. Даже если бы мать запретила тебе что-то говорить, ты могла начать спрашивать старого Хорхе, или меня, а знание о прошлом — опасно. Правда в том, что наши родители — и мои, и твоей матери — когда-то были иудеями. Наши родители родились евреями, хотя были обращены в таком раннем детстве, что почти ничего об этом не помнили. Но для инквизиции несложно узнать подобные вещи.

Я не могла поверить тому, что услышала. Сколько я помнила, мать всегда говорила, что мы — Старые христиане. Она так этим гордилась. А отец сидел и слушал, как она эти хвасталась, и ни разу не возразил. Это было просто нелепо. Я сама видела чётки, принадлежавшие моей двоюродной прапрабабушке, аббатиссе. Я держала их в руках, как и эмблему святой Катарины, которую предок отца носил в Крестовых походах. Как же они могли владеть такими вещами, если были евреями? Мать всю жизнь говорила мне, что евреи — враги Святой церкви, а марраны и того хуже, они демоны, скрывающиеся под личиной добрых христиан.

Но теперь, раз мои отец и мать были... если мы были...

А отец продолжал говорить тихим настойчивым шёпотом.

— Помнишь, Изабела, как на аутодафе юный король отказался зажечь костёр? Тем самым утром придворные, что стояли с ним, шептались, что король сочувствует еретикам. При дворе не секрет, что регент, кардинал Генри, вознамерился очистить Португалию от еретиков. Но влияние Генри на Себастьяна продлится лишь до тех пор, пока мальчик не вырастет и не заберёт бразды правления в свои руки. До сих пор короли старались ограничивать власть инквизиции, но Генри решил, что, когда он перестанет быть регентом, сила инквизиции должна сравняться, а то и превзойти власть монарха. Он был Великим инквизитором прежде, чем стал регентом, и вполне может снова занять этот пост, когда король повзрослеет. Он хочет сделать так, чтобы тогда никто не стоял у него на пути, и в особенности, король, симпатизирующий марранам.

Для меня всё это не имело смысла. Я до сих пор пыталась справиться с мыслью, что я не та, кем была всегда. Мои родители — не те, кем я всегда из считала. Это было, как будто я проснулась утром и обнаружила, что знакомый твёрдый пол в моём доме вдруг превратился в бездонное озеро. Слова внезапно сменили смысл. "Марраны", наши враги, теперь означало — мы, я. Тогда кто теперь наши враги?

Мне хотелось накричать на отца — как он смел врать мне все эти годы, но пока во мне закипала злость, он ёрзал на грязной соломе, пытаясь выпрямить затёкшие ноги. Я слушала звон железной цепи и то, как отец задыхался от боли, когда железный обруч впивался в шею, и с ужасающей ясностью понимала, почему он скрывал от меня эту правду.

Я коснулась его руки. Она была холодной как могильный камень зимой. Я старалась говорить мягко.

— Но, отец, мне непонятно, зачем регент сделал такое с соколами. Я думала, тебя арестовали из-за птиц, не потому...

Я всё ещё была слишком потрясена, чтобы произнести это слово, как будто высказанное вслух это станет реальным.

— Кардиналу Генри известно, как сильно Себастьян любил этих птиц, и любой из королевской прислуги мог сказать, сколько времени мальчик проводит со мной, как мы с ним стали близки. Генри не мог не захотеть выяснить всё о человеке, который способен сильно повлиять на ребёнка. В глубине души, я понимал опасность, но отказывался признаваться в этом даже себе. Надо было уговорить Себастьяна не ходить так часто в вольеры, но у меня не хватило духа прогонять мальчика. Бедняжка так одинок, а соколы были единственным, что позволяло укрыться от дяди и от наставников-иезуитов, которые ему ни разу слова доброго не сказали. И, по правде говоря, мне нравилось общество этого мальчика. Он был мне как сын, которого я никогда...  — Отец умолк и смущённо сжал мою руку. — Не знаю, сам Генри отдал приказ или иезуиты, но я уверен, кто-то из них решил убить соколов, а когда это откроется, свалить вину на меня. Они хотели отравить разум короля, внушить, что марраны предали его и убили самых дорогих ему созданий. Ничто не могло ранить этого ребёнка сильнее и заставить почувствовать себя преданным, чем убеждение, что именно тот, кому он больше всех доверял, убил его соколов, зная, как много они для него значили. А после этого — легко убедить мальчика, что марраны злы и коварны. И в следующий раз, он больше не усомнится, поджигая костёр, он с радостью это сделает.

— Но отец, Себастьян обожает тебя, и знает, как сильно ты любил этих птиц. Он тысячу раз видел, как ты о них заботишься. Он не мог поверить, что ты способен причинить им вред. Ты не просил о возможности повидаться с ним, объяснить?

— Я видел его, — ответил отец, с таким отчаянием в голосе, что мои глаза обожгли слёзы. — Но юный король был не один. Я понял, что Себастьян не хотел верить в эти россказни. Но я ведь не сказал ему, что я из Новых христиан, с чего бы? Он не спрашивал, и даже представить такого не мог. Но понятно, его убедили, будто я сознательно скрывал правду, и таким образом, в нём поселилось сомнение. Если я утаивал от него такое, почему и в другом мне не лгать? Даже если он мне и верил — он же просто ребёнок. Как он может противиться окружающим его взрослым? Разве станет он с ними спорить, особенно с дядей и наставниками? Он их боится. Маленький Себастьян сделал всё, что только мог. Он попытался сказать, что не верит в мою вину, а когда один из советников предложил ему подписать приказ о моей казни, он решительно отказался... ну, то есть, сначала.

— Нет, отец, нет! — застонала я, зажимая руками рот.

Он с огромным усилием поднял руку, коснулся моей щеки. Зазвенела тяжёлая цепь.

— Не плачь, детка, прошу тебя.... Тебе нужно быть сильной... ты должна, или ты это не переживёшь. Мой час ещё не пришёл. Когда Себастьян отказался подписывать, один из иезуитов предложил устроить проверку. Он сказал, если я невинен и добрый католик, Бог подтвердит это, вернув птиц к жизни. Себастьян — смышлёный парнишка. Он сказал, что те птицы похоронены уже больше трёх дней, сам Иисус не пробыл в могиле так долго. Иезуиты были в ярости. Один, казалось, вот-вот ударит мальчишку, и не важно, что он король. Но тут, чтобы сгладить ситуацию, в разговор вступил муж доньи Офелии. Он предложил, чтобы Себастьян просто потребовал от меня замены погибших птиц на пару новых соколов. Он сказал это в шутку, и все засмеялись, поскольку знали, что это невозможно. Откуда мне, сокольничему, взять такие деньги, не говоря уж о том, где я мог бы найти пару белых соколов? Но юный король не смеялся. Он ухватился за эту мысль как за возможность разрешить проблему. Король взмахнул рукой в знак молчания, о после официально объявил, что даёт мне год и ещё один день чтобы предъявить новую пару белых соколов. Если я это сделаю, он меня помилует.

От этих слов моё сердце едва не разорвалось от облегчения.

— Благодарю тебя, Пресвятая дева, — выдохнула я. — Видишь, отец, всё хорошо. Мы найдём деньги. Ты сказал, что немножко спрятал, а у меня есть несколько ожерелий, их можно продать. И у матери есть пряжки и кольца. Найдём и ещё что-нибудь. По крайней мере, он дал нам достаточно времени, чтобы собрать нужную сумму, и мы сможем тебя вызволить. Можно взять в долг...

— Нет, Изабела. Не ради этого я послал за тобой. Вы должны взять те деньги и все ценные вещи, что у вас есть, и уехать этой же ночью. Король дал мне... нам немного времени, и я за это благодарен. Но иезуиты никогда не допустят, чтобы ребёнок взял верх над ними, даже если это король. Не в их силах заставить короля изменить свою волю, но они вынудили его добавить одно условие. Если я не представлю ему новых птиц, они казнят меня, но не только меня одного... они убьют и тебя, и твою мать, и казнь не будет... милосердной. Думаю, и этим всё не закончится. Они попытаются отыскать и других членов нашей семьи. Моя сестра, её дети... никто из нашей семьи больше не в безопасности. За это преступление мы все заплатим ужасную цену. И ты понимаешь, вам с матерью надо исчезнуть сегодня же. Уверен, они намерены арестовать вас обеих в ближайшую пару дней и держать, пока время не истечёт, чтобы вы не сбежали. Нельзя, чтобы тебя нашли. Кроме того, нужно послать весть твоей тёте, но лишь когда вы будете в безопасности.

Я почувствовала, как холодеет кровь. Хорошо, что в этот момент я уже сидела — иначе, ноги обязательно подогнулись бы. Я видела пленников, привязанных к столбам, языки пламени, скачущие в темноте вокруг них, и толпу, требующую крови. Но на этот раз на помосте стояла я, смотрела на них сквозь огонь и дым, безуспешно пытаясь вывернуться из оковов, когда жар подбирался ближе.

Я заставила себя заговорить, и, хотя старалась казаться уверенной, голос дрожал.

— Но отец, это невозможно, мы же не виноваты. Мы как-нибудь соберём эти деньги.

— Не стоит надеяться на чудо, дитя. Даже если сумеешь собрать цену птиц — где ты их купишь? Эти соколы — королевские птицы. Король владел единственной парой в Португалии. Если бы это были простые соколы или орлы, ты легко бы купила новых. Каждый год их привозит много торговцев. Но белые соколы водятся только в холодных северных землях. А самые крупные из них и самые белые, какие были у Себастьяна, водятся только в Исландии. В той стране правят лютеране. Они никогда не позволят везти своих царственных птиц к католическому королю, а особенно — в страну, где властвует инквизиция, поскольку инквизиция убивает протестантов так же безжалостно, как и марранов. Нет, дитя, ты должна обещать мне, что...

Мы услышали в коридоре приближающиеся шаги и отец умолк. В замке повернулся ключ, и дверь со скрипом отворилась. Оранжевый свет мерцающего на стене факела заслонила тяжёлая туша солдата, который меня привёл.

— Быстрее, охранник закончил свой завтрак. Я видел его в окно. Он вышел в сортир и в любую минуту вернётся.

Солдат схватил мои запястья, рывком поднял на ноги и вытолкнул в дверь. Я не успела даже сказать отцу "прощай", не говоря уж о том, чтобы обнять и поцеловать его.

Когда солдат потащил меня по скользкому коридору к лестнице, я услышала только одно слово, сказанное мне вслед. Обещай!

Я не пошла домой. Не могла. У меня не было сил даже смотреть на мать, тем более — стараться говорить с ней. Ко мне всё ещё цеплялась холодная сырая вонь подземелья, и сейчас я не вынесла бы никакого дома, даже нашего. Мне нужно побыть снаружи, на яростном жарком солнце, подышать чистым и свежим воздухом. Я зашла вверх по склону в сосновую рощу, перешла вброд холодный как лёд ручей и вскарабкалась по громадным поросшим мхом валунам, которые оплетали толстые извилистые корни растущих вокруг деревьев. Даже поваленные штормом или стоящие мёртвыми и почерневшими, деревья не выпускали валуны из хватки корней, как будто сами превращались в камень.

Я так рвалась уйти как можно дальше от зловонного подземелья, что не останавливалась, даже когда мои юбки цеплялись за ветки. Просто шагала дальше, дёргая их за собой. Треск рвущейся ткани казался почти облегчением, мне хотелось рвать и ломать, бить и причинять боль.

Я боялась за отца и была очень расстроена тем, что он мне рассказал. Прошлой ночью я молилась за него Пресвятой деве, зная, кто мой отец, и кто я, а теперь, за один час, всё рухнуло. Я стала одной из этих презренных марранов, еврейкой, но всё же не могла войти в их мир, как не могла бы вернуться в детство — та дверь закрыта для меня навсегда.

Но я понимала — придётся вернуться домой. Что ещё мне оставалось? Когда я вошла в нашу кухню, солнце уже стояло совсем низко. Мать сидела у стола, опустив голову на руки. Впервые, входя в дом, я увидела её не хлопочущей, не занятой вечной войной против пыли и грязи. Ее всегда опрятные волосы растрепались, глаза покраснели от слёз.

Мать подняла голову и посмотрела на меня, как будто я была трупом, поднявшимся из могилы. Она вскрикнула, бросилась ко мне и обняла так крепко, что у меня чуть не треснули рёбра.

— Что случилось? Зачем ты им понадобилась? Тебя не ранили?

Я чувствовала её слёзы на моих щеках, слышала, как она задыхается от рыданий. Я поняла, что всё это время она думала, что я арестована, закована в цепи, или хуже того, и ощущала себя виноватой.

— Отца они тоже отпустили? Он с тобой? — мать нетерпеливо глянула через моё плечо, как будто ожидала, что он войдёт вслед за мной.

Меня внезапно охватила холодная ненависть к этой женщине. Во рту пересохло так, что я не могла ей ответить. Я оттолкнула мать, подошла к большому глиняному кувшину в углу, налила кружку воды, выпила одним глотком и ещё несколько раз наливала, пока не утолила жажду.

Я опустилась на скамью, куда всего несколько дней назад отец пересаживался, чтобы доесть свои сардины на завтрак, пока она рассказывала нам, почему бедный старик Хорхе заслуживал смерти. Я не могла взглянуть на неё.

Я передала ей всё, что сказал отец, резко, ничего не скрывая, даже того, что отец заплатил, чтобы к нему привели меня, а не её. Я понимала, что причиняю ей боль, но впервые в жизни меня это не волновало. Я больше не желала притворяться и утешать её.

Мать стояла с бледным лицом, сжимая распятие, висевшее на шее, так крепко, что я видела, как побелели костяшки пальцев.

Мне хотелось сорвать его, как только что было сорвано всё ожерелье лжи, которое она с гордостью носила всю жизнь.

— Ты говорила всю эту чушь о несчастном Хорхе и прочих еретиках, и знала, что мы точно такие же, как они.

— Совсем не такие, — резко сказала мать. — Мы на них не похожи. Они — грязные евреи, и всегда такими останутся. Ни в моей семье, ни в семье твоего отца нет никаких евреев. Мы всегда были католиками. Всегда. Твой отец не понимает, что говорит. Бог знает, что с ним сделали в этом месте. Там любого сведут с ума. Они заставили его признаться, но это ложь. Мы католики, слышишь? Добрые, достойные католики.

Меня внезапно поразила ужасная мысль.

— Это ты донесла на Хорхе?

Мать густо покраснела, и я поняла, что это правда.

— Зачем? — закричала я. — Зачем тебе это понадобилось? Ты не понимаешь, что это несправедливо, как и то, что они сделали с отцом?

— Я хорошая католичка. И я должна была это доказать. Твой отец не желал, вот и приходилось мне, поэтому так и поступила. Отец Томас задавал вопросы, спрашивал, знакомы ли мы с Хорхе, как давно его знаем и часто ли видимся с ним. И я поняла, что его подозревают. Кто-то должен был защитить нашу семью. Лояльность нужно доказывать. Видишь, что бывает, если этого не делать. Понимаешь, ведь с отцом так поступили из-за того, что он отказался осудить Хорхе.

Я чувствовала, как меня переполняет гнев. Теперь я видела то, что отец давно понял — с ней бесполезно спорить. Даже после всего, что я ей сказала, она не понимала, почему её муж арестован. Не думаю, что и сам Великий инквизитор убедил бы её признать правду. Она так давно жила с этой ложью, что теперь неразрывно связана с этим вымыслом, как корни деревьев и камни.

— Мы должны сегодня уехать, — отрешённо сказала я. — Нужно начинать собирать вещи.

— Куда ехать? Нельзя же уйти просто так. Это мой дом. Как же все мои вещи, мебель, бельё и посуда? Недели не хватит, чтобы собраться. Кроме того, они обязательно скоро поймут, что это ошибка, и отпустят отца.

— Мама! Ты слышала хоть слово из того, что я говорила? Они не собираются его отпускать. Они намерены убить его, убить всех нас, если я не представлю им пару белых соколов в обмен на наши жизни.

— И как ты собираешься это сделать? Думаешь, у нас хватит денег купить таких птиц?

— Придётся добывать диких.

Мать фыркнула. Она привыкла презирать работу отца, так что даже теперь на её лице отражалось презрение.

— Знаю, вы с отцом считаете меня глупой, я же ничего не понимаю в его драгоценных птицах. И вам это нравится, верно? Все эти ваши перешёптывания за моей спиной, и смех, и вы всегда разговаривали без меня. Но невозможно пробыть в браке с таким, как твой отец, и ничего не узнать. Мне известно, что эти соколы водятся только в северных землях. Они не мигрируют. Не летают в тёплые страны. Так что, ты не можешь поставить на них силки и взять птенцов из гнезда — просто потому, что это птицы не из Португалии.

— Тогда придётся ехать туда, где их можно поймать, — крикнула я.

И как только эти слова сорвались с моих губ, я вдруг поняла, что именно так и должна поступить. Другого способа нет.

— Не говори ерунды, — начала мать. — Даже если бы ты была сыном, о котором всегда мечтал твой драгоценный отец, это было бы невозможно, а ты всего лишь...

Я не желала слышать окончание её речи. Я не сын. И не дочь своей матери. Я не Старая христианка. По-правде говоря, я больше не знала, кто я.

В памяти вдруг всплыла картина — плачущая молоденькая девушка-марран, которая прижимает к груди коробку с костями, а они заставляют поставить её на костёр и смотреть, как коробка горит. В тот момент я точно знала одно — я не стану той девушкой. Я не буду стоять и смотреть, как пламя костра подбирается к моему отцу, как к Хорхе.

Я ухватила край бельевого шкафа и изо всех сил потянула, отодвигая от стены. Отец сказал, под качающейся половицей.

— Что ты делаешь? — возмутилась мать.

— Единственное, что могу — собираюсь на север, чтобы украсть пару соколов.

Белем, Португалия

Рикардо

Слеток — сокол, пойманный во время миграции.

— Посторонись, тупое помойное ведро. Думаешь, мне больше делать нечего?

Человек с огромным тюком на плечах протопал мимо, едва не столкнув меня в вонючую воду у пристани. Я обернулся, чтобы дать сдачи, но сразу увидел, что этот скот куда выше меня и здоровый как слоновий зад. Я сделал вывод, что, пожалуй, не стоит обучать его хорошим манерам — всё равно не поймёт ни слова.

По набережной было просто не пройти. Если не приходилось огибать причальные канаты и сходни, тебя толкало стадо неуклюжих, потных и вонючих крестьян, спешащих туда-сюда с ящиками, бочонками и тюками товара. По улице шли мавританские рабы, балансируя на головах длинными досками. Девушки сновали взад-вперёд с корзинами серебрящейся рыбы, грузчики, тяжело дыша, перебрасывали друг другу мешки через узкую полоску воды между берегом и кораблём, как дельфин, подбрасывающий рыбу. Пришлось замедлять шаг, как стреноженному мулу, но меня всё равно толкали со всех сторон, как мячик в куче дерущихся мальчишек.

Однако в дом доньи Лусии не стоило приходить чересчур рано. Она может решить, что я слишком хочу заполучить её деньги, и хуже того, что мне больше и делать нечего. Ведь предполагалось, что я занят поставками на корабль. У меня должна быть тысяча дел, так что лучше бы чуть опоздать. Ненамного, чтобы не нанести обиду, просто дать ей понять, какой я занятой человек.

Я приостановился, чтобы окинуть взглядом гавань у Торри-ди-Белен, башни-крепости прямо на берегу. Волны бились об её фундамент, белые камни зубчатой стены сверкали в солнечном свете.

Сильвия всегда останавливалась здесь во время наших прогулок, особенно ночью, когда башню освещала сотня фонарей, отражавшихся в чёрной воде. Она мечтала попасть в палаты губернатора, которые, она была уверена, походили на дворцовые. Она считала, что это самое романтичное место в Белеме. Может, сейчас эта сука там? Может, ей удалось подцепить офицера, а то и самого губернатора, и сделаться их штатной шлюхой?

Я обернулся и увидел двух идущих ко мне солдат. Сердце застучало быстрее. А вдруг они ищут меня? Я склонился перед торговцем рыбой, притворяясь, что заинтересовался корзинкой мидий, и постарался не поднимать лицо, пока они не прошли мимо.

Старик со слезящимися глазами, сидевший на низкой скамейке рядом с корзиной, очень оживился в надежде на торг и сунул мне под нос открытую раковину, чтобы я мог убедиться в свежести содержимого. Когда уголком глаза я увидел, что солдаты прошли мимо, я оттолкнул трясущуюся руку и зашагал прочь. Старик жалобно заскулил за моей спиной.

И тут я внезапно увидел её — впереди меня по берегу шла Сильвия, в гриве блестящих чёрных волос, как рана, сияла алая лента. Она шла знакомой лёгкой походкой, чуть покачивая бёдрами, как в начале танца.

Я окликнул, но она не услышала. Я бросился догонять её, расталкивая локтями толпу, не обращая внимания на проклятия и ругань.

— Сильвия, Сильвия!

Она чуть повернула голову, но не остановилась.

Я с такой силой наткнулся на пожилую даму, что та пошатнулась и упала бы, если бы толпа не была такой плотной, но из её корзины каскадом посыпались оранжевые апельсины и раскатились по улице. Она пыталась собрать их из-под ног толпы и выкрикивала мне вслед проклятия, но я не остановился помочь и продолжал проталкиваться вперёд.

Сильвия исчезла. Я лихорадочно озирался пока, наконец, не заметил алую ленту, исчезающую за поворотом боковой улицы.

К счастью, та улица, хоть и узкая, оказалась куда меньше заполнена людьми, и я помчался за Сильвией, огибая кучи горшков и мисок, которые торговцы выставляли на улицу. Я уже почти её догнал.

Я схватил её за руку.

— Сильвия, ангел мой, я был...

Она возмущённо вскрикнула, отдёрнула руку и обернулась ко мне. Меня словно облили ведром ледяной воды. Это была не Сильвия.

Бормоча бессвязные извинения, я отступил прочь — прямо на неустойчивую стопку горшков, которая угрожающе закачалась. Я постарался удержаться на ногах и в то же время удержать стопку посуды, и услышал, как девушка презрительно засмеялась мне в спину, но не стал оборачиваться.

Я прошёл несколько шагов, завернул за угол и опустился на корточки в тени миндального дерева. Я так был уверен, что это Сильвия, но едва коснувшись её, понял, что ошибался. Где же она, чёрт возьми? Наверняка кто-то мог её видеть. Она до сих пор в Белеме?

Прошлой ночью я не решился искать её в притонах, где она обычно бывала — боялся, что Филипе или рыбаки уже доложили о теле и назвали меня убийцей. Ночь я провёл, спрятавшись за маленькой часовней неподалёку от города, и почти не спал. Большую часть ночи я проклинал эту суку Сильвию. Это она толкнула меня в такую кучу навоза. У меня не было даже бутылки вина, чтобы утешиться и успокоить урчащий живот. Я ворочался на жёстких камнях и горестно представлял, как Сильвия проводит эту ночь. Должно быть, смеётся и пьёт в таверне, отдирая острыми белыми зубками огромные куски жареной курицы от костей, а потом валяется в постели с новым любовником.

Должен сказать, что задолго до того, как солнце соизволило поднять свою жирную задницу и вскарабкаться над горизонтом, я, и вправду, уже хотел, чтобы Сильвия мёртвой валялась там на полу, в хижине рыбаков.

Но хотя все инстинкты твердили мне, что я должен бежать из Белема, приходилось вернуться, несмотря на опасность. Одной голодной ночи оказалось достаточно, чтобы понять — я не могу отправиться в путь без порядочной суммы в кармане. Кто-то может выжить, ночуя на улице и воруя, где удастся, огрызки хлеба, но такому чувствительному человеку, как я, нужна хорошая пища в животе, доброе вино в кружке и толстый мягкий матрас под костями.

Я больше не мог тянуть. Чем скорее я получу деньги, тем быстрее смогу отсюда убраться. Церковные колокола едва прозвонили полдень, а я уже стоял у ворот доньи Лусии, отряхнул пыль с одежды и подёргал шнурок колокольчика.

— Сегодня без обезьянки, сеньор? — сказал чёрный раб, отворяя дверь. Он выглядел немного разочарованным.

— Пио болен, — ответил я.

— Мне так жаль, сеньор. Но такой богатый человек, как вы, может позволить себе купить множество обезьянок. Возьмёте себе другую.

Если бы это была правда. Но всё-таки, я ощутил, как по спине пробежала дрожь удовольствия — я знал, что к тому времени, как снова увижу этого раба, буду таким богачом, каким он меня и считает.

Проходя вслед за ним через затемнённые прохладные комнаты в залитый ярким солнцем внутренний дворик, я мельком увидел очаровательную горничную доньи Лусии, выглянувшую из-за двери. Она закивала мне, взволнованно замахала руками. Я послал ей воздушный поцелуй и прошёл дальше.

Если она рассчитывала, что я приглашу её на свидание в следующий выходной — она глубоко ошибалась. Эти девчонки вечно надеются подцепить кого-то богатого — доброго старичка или хорошенького юнца, который заберёт их в славный маленький домик, где можно воображать себя не горничной, а хозяйкой. Но какой бы хорошенькой горничная ни была, я слишком хитёр, чтобы клюнуть на эту приманку. Она свою роль сыграла.

Мы не свернули во внутренний двор, как я ожидал. Вместо этого, раб провёл меня в маленькую комнату, так заставленную сундуками, горшками, мисками и огромными глиняными кувшинами, словно я попал в лавку торговца.

Ставни на окнах были закрыты, комнату освещала только масляная лампа в форме звезды, подвешенная на цепи к балке как раз над серединой длинного деревянного стола. Тонкие язычки пламени горели на каждом луче звезды.

По бокам стола стояло множество стульев с высокими спинками, покрытых белым. Донья Лусия сидела в дальнем конце, в тусклом свете казалось, что она пригласила меня на ужин призраков. Я поклонился и поцеловал её пухлую руку.

— Донья Лусия, как я счастлив снова вас видеть. Клянусь, вы выглядите ещё прекраснее и моложе, чем когда мы встречались в последний раз.

— Вы неисправимый льстец, сеньор Рикардо. Но поберегите эти красивые слова для вашей юной возлюбленной.

Я прижал руку к сердцу.

— Увы, донья Лусия, теперь, когда я имел удовольствие насладиться вашим обществом, в сравнении с вами все молоденькие девушки кажутся пресными.

Раб подвинул кресло к противоположному от старой вдовы концу стола, сдёрнул с него покрывало, и с поклоном дал знак, что мне следует сесть.

Под столом кто-то начал рычать и тявкать, в коленку мне ткнулся мокрый сопящий нос. Я не поддался искушению пнуть псину.

— Ну довольно, радость моя, — проворковала донья Лусия. — Оставь бедного гостя в покое.

Противная собачонка вразвалку выбралась из-под стола и плюхнулась на прохладные плиты пола. Может, с тех пор, как мы в последний раз виделись, донья Лусия и не стала моложе, но эта её маленькая тварь, определённо, потолстела.

— Ну, сеньор Рикардо, как продвигается подготовка к путешествию? Тот корабль — как там он назывался?

— "Санта Доротея". Да, она готова к отплытию, как только загрузим провизию и наберём экипаж. У капитана есть список тех, кого он хочет нанять — самый опытный штурман, боцман, плотник и старшина, и самые крепкие моряки. Всем им предлагали работу на других кораблях, поскольку они известны как лучшие, но капитан убедил их подождать до сегодняшнего вечера, не подписывать пока другие контракты, и обещал щедрый аванс в счёт оплаты, если поставят подпись на наших бумагах. Но я не могу заплатить им сегодня... — я развёл руками, и окончание фразы повисло в воздухе.

Я услышал за спиной сухое покашливание и шелест отодвигаемой гардины. Обернувшись, я увидел в дверях человека — из-за чертовски тусклого света я не заметил его раньше. Я привстал в кресле, но он толкнул меня обратно, вцепившись пальцами в плечо, словно давая понять, что, если понадобится, он готов применить силу.

Он опустился в кресло рядом со мной. По прекрасному покрою одежды, богато отделанному золотом камзолу и висящей на поясе шпаге в ножнах эбенового дерева, инкрустированных серебром, было и без представления ясно, что это не слуга.

— Как мне известно от тётушки, я имею удовольствие обращаться к сеньору Рикардо да Мониз.

Однако, не похоже было, что он получал удовольствие, скорее, наоборот. Голос звучал так холодно, что заморозил бы и драконье дыхание. Живот у меня свело, и не только от того, что я голоден, как собака. Донья Лусия не упоминала племянника. Какая-то родня с видами на тёткино наследство, задающая неудобные вопросы, — это последнее, что мне сейчас нужно. Пожилую сеньору я в чём угодно мог убедить, но этот тип, похоже, не из тех, кого легко надуть.

Я глубоко вздохнул — нужно постараться держать себя в руках. Возможно, тётка сказала ему, что нашла неплохой способ вложения денег, и он желает поучаствовать. Обыграть правильно — и может, удастся открыть две устрицы вместо одной и добыть две жемчужины.

Я встретился с ним взглядом, стараясь уверенно улыбаться.

— К вашим услугам, сеньор...? — Он продолжал в упор смотреть на меня, и не добавил имени. — Я очень рад знакомству с племянником такой очаровательной дамы. Поистине, счастье иметь своей тётушкой столь мудрую и достойную женщину. — Я бросил лучезарный взгляд на донью Лусию, но она, казалась, не слушала, поглощённая кормлением лакомыми кусочками своей омерзительной собаки, приковылявшей к её креслу. В животе у меня заурчало. Хотелось вырвать кусочек печенья из собачьей пасти и сожрать самому. — Без сомнения, донья Лусия сообщила вам о великолепном предприятии, к которому мы с ней приступаем?

— Моя тётушка рассказала мне о вашей беседе.

— Значит, — сказал я с радостью, которой вовсе не чувствовал, — полагаю, она пригласила вас чтобы прочесть и засвидетельствовать наш контракт. Должен сказать, донья Лусия, это очень разумная предусмотрительность. В наши дни не помешает излишняя осторожность, кругом полно жуликов, которые могут обмануть одинокую женщину. Я счастлив, что вас есть кому защитить.

Я вытащил из куртки сложенный пергамент. Мой приятель клерк проделал отличную работу, и благодаря всем его завитушкам, описание выглядело убедительным как королевский указ. Я развязал ленту, скреплявшую пергамент, и протянул его. Племянник доньи Лусии развернул лист и быстро пробежал глазами по строчкам. Уголки рта чуть дрогнули, но это не была приятная улыбка.

— Хорошо написано, в самом деле хорошо. Ты должен дать мне имя того, кто это для тебя составил. Было бы интересно познакомиться с другими его работами. — Он бросил контракт на стол и откинулся на спинку стула, соединив кончики пальцев. — С тех пор, как тётушка рассказала мне о вашем визите, я сам выяснил некоторые вопросы относительно этого вашего предприятия. Сначала я решил, что и корабль — как там его — такая же выдумка, как и этот контракт. Но я, и в самом деле, нашёл в гавани "Санта Доротею", и она действительно направляется на остров Гоа, и как ты сказал моей тёте, капитан надеется приобрести там богатые и редкие товары для продажи на рынках Лиссабона.

Мой живот, сжимавшийся всё крепче и туже, внезапно расслабился.

Донья Лусия довольно улыбнулась с дальнего конца стола.

— Видишь, Карлос, я говорила, что этот молодой человек заслуживает доверия. Я всегда говорила, что можно доверять тем, кто любит животных. Они-то всё понимают, верно, моя лапочка? — Она протянула слюнявой собаке очередной кусочек печенья.

— Прошу извинить моего племянника, сеньор Рикардо. Ему вечно кажется, что кто-то хочет обмануть его глупую старую тётушку.

Я любезно поклонился. Сейчас, когда сделка почти скреплена, я мог позволить себе быть великодушным.

— Какое счастье иметь такого племянника, чьё единственное желание, я уверен — защитить вас от зла этого мира, как я всегда старался защищать мою дорогую матушку.

Моя дорогая матушка, наверняка, сказала бы, что это мир следует защищать от меня, но, с другой стороны, она никогда в меня не верила, как подобает матери.

— Если теперь ваш племянник убедился, что всё в порядке, может быть он возьмёт на себя труд засвидетельствовать наши подписи? Или, возможно, сеньор Карлос захочет присоединиться к нашему скромному предприятию? — Я с надеждой обернулся к нему. — Как я уже объяснил вашей тёте, прибыль превосходит всё, на что можно рассчитывать, вкладывая деньги. Вот, например, китайские шелка и посуду на Гоа можно купить за сущие пустяки, а продавая их в Лиссабоне, вы можете назначать свою цену.

— Я совершенно не сомневаюсь на сей счёт, сеньор Рикардо. "Санта Доротея", конечно, вернётся нагруженной такими товарами и принесёт прибыль своим спонсорам, в точности как вы сказали. — Он взял в руки контракт. Я почувствовал, как тело охватывает та восхитительная дрожь азарта, какую испытываешь, когда вот-вот объявят, что бойцовый петух, на которого ты ставил, выиграл. — Есть только одна маленькая проблема, сеньор Рикардо. Оказалось, что "Санта Доротея" уже укомплектована и загружена, но не вами, а компанией купцов, представляемых Генри Васко. На самом деле, капитан о вас даже не слышал, сеньор Рикардо. Ну, и как вы это объясните?

Он подался вперёд в своём кресле, рука скользнула к рукояти шпаги.

— Как же так? — испуганно спросила донья Лусия, игнорируя скулящую собачонку.

Я улыбнулся, пытаясь сохранить спокойное выражение лица.

— Разумеется, он обо мне не слышал. Как вы сказали, Васко представляет меня и моих товарищей-купцов. Таким образом, имя доньи Лусии не связано с этим предприятием. Я с самого начала уверял вашу тётю, что гарантирую конфиденциальность.

Карлос прищурил глаза.

— Вы говорили тёте, что деньги нужны сегодня, чтобы нанять опытный экипаж. Однако, мне сказали, что люди уже набраны и находятся на борту.

— Потому, что я поклялся им, что доставлю деньги сегодня вечером. Они доверяют мне как порядочному человеку.

— Вот как? Порядочному? — По губам Карлоса скользнула холодная улыбка. — Так уж вышло, что этот самый Генри Васко приезжает сегодня в Белем с доставкой кое-какого груза, который отправляется на Гоа. Почему нам с вами не нанести ему визит? Уверен, он будет счастлив встретиться со старым знакомым.

Я поднялся, стараясь держаться с достоинством и как можно спокойнее.

— Прекрасно, сеньор Карлос. Может быть, в семь этим вечером? А теперь, дорогая леди, я должен просить вас извинить меня. Некоторые срочные дела требуют моего присутствия. — Я поклонился. — До вечера, сеньор Карлос.

Я двинулся к двери, но Карлос меня опередил. Острие шпаги нацелилось прямо мне в сердце, как будто он видел, как оно колотится в моей груди.

— Боюсь, вашим срочным делам придётся подождать, сеньор Рикардо. Я намерен немедленно засвидетельствовать моё почтение вашему другу.

Он шагнул вперёд, я отступил и наткнулся на тяжёлый деревянный сундук.

— Довольно, сеньор, — сказал я. — Неужто... неужели вы так скверно воспитаны, чтобы обнажать клинок в присутствии дамы? Если вы так жаждете немедленно пойти со мной — достаточно слов, и я буду только рад составить вам компанию. Уверяю вас, незачем использовать силу.

Пока я произносил эти слова, мои руки ощупывали сундук за спиной в поиске чего-нибудь для защиты. Пальцы наткнулись на холодный металлический предмет. Одним быстрым движением я метнул его в Карлоса. Статуэтка святого ударила его по носу, и он отшатнулся. Донья Лусия вскрикнула, собачонка залаяла, и я не стал больше ждать.

Я развернулся и выбежал за дверь, в коридор, надеясь найти выход на улицу. Должно быть, я выбрал неправильный путь и оказался у лестницы, ведущей наверх. Я бросился обратно, но услышал рёв Карлоса, перекрывающий тявканье собаки.

— Охраняйте двери, чёрт возьми, не дайте ему сбежать.

Шаги приближались ко мне. Путь оставался только один. Я взбежал по ступенькам и едва успел втиснуться в нишу наверху, как в нижний коридор ворвались слуги.

Сердце стучало так громко, что должно быть, звук отражался эхом от стены.

— Обыщите дом! Найти его! — вопил Карлос. Можно определённо сказать, что от удара по носу нрав у него не улучшился.

Что-то мягкое и тёплое коснулось моей руки. Я подпрыгнул и едва не закричал от неожиданности. Горничная доньи Лусии прижала палец к моим губам. Потом осторожно выглянула через перила лестницы.

Мне незачем было смотреть. Я слышал стук и топот — рабы и слуги обыскивали внизу каждый уголок, где можно спрятаться внизу, следом за ними с лаем ковыляла мерзкая собачонка.

Служанка настойчиво дёрнула меня за руку, потащила в комнату через коридор и заперла за нами дверь. Мы оказались в роскошной спальне. Пол покрывала мозаичная плитка с изящным узором из сверкающих цветов, рыб и резвящихся дельфинов. Со всех стен безмятежно улыбались бесчисленные изображения святых и Пресвятой девы. Перед огромной кроватью с высокой горой подушек, задрапированной лёгкими газовыми портьерами, лежал шёлковый ковёр. Серебряное зеркало на резном столике тонуло в море изящных стеклянных флаконов, позолоченных пузырьков, костяных расчёсок и серебряных щёток.

— Спальня госпожи, — прошептала горничная, хотя мне и так это было совершенно ясно. — Её и собачки, — она взяла одну из серебряных щёток.

— Это его. Избалованное животное. Этим она его чешет, а мне не даёт даже деревянной расчёски.

— Мне нельзя здесь прятаться, — сказал я. — Если меня обнаружат в её спальне, этот племянник тут же меня заколет.

Девушка тихонько хихикнула.

— Думаю, он в любом случае собирается это сделать.

— Рад, что ты находишь это забавным, — огрызнулся я. — Но это моя жизнь висит на волоске. Как мне отсюда выбраться?

Вместо ответа девушка придвинулась ближе, поднялась на цыпочки, руки скользнули вокруг моей шеи. Она притянула меня к себе и поцеловала жарко и страстно. Я обнял её, чувствуя тепло маленького тела. На несколько блаженных мгновений я совершенно забыл, что меня ищут, и не думал ни о чём, наслаждаясь этим прекрасным созданием. Сказать по правде, я вообще ни о чём не мог думать, отдаваясь пронизывающим ощущениям. Но как только за дверью раздались яростные крики, мой пыл тут же поник как утопленный котёнок.

— Быстрее, — горничная потащила меня через комнату и вытолкнула на узкий каменный балкон. — Вылезай. Ну же.

Я поглядел вниз на внутренний двор.

— Туда мне нельзя.

Несколько слуг с надеждой заглядывали за горшки с карликовыми апельсиновыми и лимонными деревьями, как будто за ними как-то можно спрятаться.

— Не вниз, глупый, наверх. Тебе нужно лезть на крышу. Если встать на перила, сумеешь подтянуться. А когда окажешься там, прыгай на крышу соседнего дома и спускайся на улицу.

— Я сломаю шею.

Девушка пожала плечами.

— Если они тебя поймают — вообще голову оторвут.

— Должен быть какой-то другой...

Я умолк — кто-то заколотил в дверь спальни. Что же, прекрасный выбор — умереть, свалившись с крыши, или от рук припадочного психа со шпагой. Я прикинул, какое предложение более привлекательно и вскарабкался на перила, молясь, чтобы никто из слуг во дворе не взглянул вверх, и попытался перемахнуть на крышу, но боялся, что черепица посыплется вниз.

— Погоди, так не получится, — прошептала горничная. Она крепко ухватилась за перила. — Становись мне на плечи.

Я был не уверен, что она может выдержать мой вес, но спорить времени не оставалось. Я поставил ногу на маленькое плечо и с силой оттолкнулся. Она ахнула, но смогла устоять, пока я подтягивался на крышу.

Девушка тут же исчезла в комнате, плотно закрыв за собой балконные ставни. Несколько минут я неподвижно лежал на крыше, боясь скатиться по крутому склону. Плитка, раскалённая на ярком солнце, обжигала, но даже боль не могла заставить меня пошевелиться, пока не раздался оглушительный стук в дверь спальни.

— Ты здесь, Рикардо? Когда-нибудь всё равно придётся выйти. Ты в ловушке. Отсюда бежать некуда. Так что, открывай дверь и сдавайся, тогда я тебя не убью. Не откроешь — я вышибу дверь и порву тебя в клочья.

Странная штука — страх вполне можно преодолеть, когда тебе угрожает что-то гораздо более ужасное. Если до этого момента я боялся даже пошевелиться, то теперь мне внезапно очень захотелось вскарабкаться вверх по этой крыше, на которую даже кошка не полезла бы.

Изо всех сил сопротивляясь искушению глянуть вниз, я медленно продвигался по черепице пока не подполз к гребню крыши, потом огромным усилием заставил себя перелезть и повернуть за угол. С этой стороны вдоль края крыши шла низенькая оградка. Я с облегчением укрылся за ней, и лежал там, дрожа и задыхаясь.

Внизу проходила узкая улица. Барьер на крыше был слишком низким чтобы полностью укрыть меня если кто-то случайно посмотрит вверх, но это моя единственная защита, и по крайней мере, вниз я не соскользну.

Не знаю, сколько времени я так пролежал. Солнце палило спину, горячая плитка обжигала ладони, по лицу градом катился пот, а горло пересохло так, что я с радостью выпил бы бочку лошадиной мочи. Наконец, я услышал, как Карлос со слугами уходит от дома. Должно быть, они поняли, что меня нет внутри, и решили поискать на улице. Карлос, наверняка, донёс о происшествии. Возможно, он уже послал слуг за помощью. Совсем скоро здесь будет полно солдат.

Стараясь не слишком поднимать голову, я рассмотрел соседнее здание. На верхнем этаже имелся балкон, окружённый высокой стеной. Двери выходившей на балкон комнаты были плотно закрыты, а задвижки — ржавые. Их, похоже, уже давно не открывали, поскольку под стеной накопились опавшие листья и прочий принесённый ветром мусор. Если мне удастся туда перелезть, можно спрятаться на балконе и дождаться темноты. Во всяком случае, это лучше, чем заживо поджариваться на крыше.

Ничего другого не оставалось — только двигаться побыстрее и молиться, чтобы никто меня не заметил.

Я схватился за перила и пополз по крыше к месту как раз над балконом соседнего дома. Потом, молясь всем святым, чьи имена знал, и всем остальным, я прыгнул вниз. Видимо, на этот раз святые сжалились надо мной — я приземлился на стенку балкона, опасно балансируя между жизнью и смертью, и сумел упасть в нужную сторону, внутрь.

Я лежал на балконе, ушибленный и запыхавшийся, и не смел двинуться, боясь, что кто-то в доме мог меня слышать. Но никто не выходил, ставни не открывались, так что я осторожно перебрался под благословенную тень стены и вздохнул с облегчением.

Я сбежал! Получилось! Теперь мне нужно только дождаться, когда стемнеет, а потом спуститься вниз, на улицу, а этому напыщенному высокомерному Карлосу останется ловить собственную задницу.

Я ухмыльнулся, представив, как прямо сейчас он, обливаясь потом, топчется по жаре, ищет меня на улице, пока я спокойно лежу в тени у него над головой.

Усталость от погони и предыдущая бессонная ночь взяли своё. В конце концов я задремал и очнулся от шума и криков внизу, на улице.

— Сеньор Карлос, мы можем бросить искать здесь и раскинуть сеть пошире. Мерзавец, должно быть, уже далеко отсюда.

— Нет! — проревел Карлос. — Я расставил людей на всех улицах, ведущих из этого квартала, и говорю вам — он до сих пор где-то здесь. Я хочу найти этого негодяя.

Я съёжился под стеной так низко, как только мог. Я слушал, как они колотили в двери, расспрашивали людей на улице, но никто ничего не видел, хотя все обещали сказать, если что-то заметят. Они уходили дальше по улице, и голос Карлоса тоже звучал вдалеке.

Я перевёл дыхание. Мысли мчались, пытаясь придумать способ бежать отсюда так, чтобы не наткнуться на часовых Карлоса. Вот если бы проскользнуть через этот дом и выйти на другую улицу, тогда...

Прямо надо мной раздался щебет. На мгновение я подумал, что это чирикают птицы на крыше, но тут по верху балконной стены пронеслось что-то чёрно-белое.

Я обернулся. Прямо над моей головой на стене балкона стоял Пио, моя маленькая обезьянка, вереща от радости, что нашёл меня.

— Вот чёрт, откуда ты взялся, — прошептал я.

Он защебетал ещё громче и радостнее.

— Тише, Пио! Молчи! — умолял я.

Он привстал на задних лапах и замахал руками.

— Иди сюда, Пио. Вот так, хороший мальчик, иди к хозяину.

Я бросился к нему, но он отскочил по стене в сторону и издал пронзительный визг возмущения в ответ на мою попытку схватить его.

— Кыш отсюда! Убирайся! — я замахал на него.

Я подобрал на балконе ветку и швырнул её в этого маленького злобного демона, пытаясь заставить его удрать на крышу, но он не двигался с места, только громче вопил.

Я предпринял ещё одну попытку схватить Пио, но он ловко увернулся от моей руки, а когда я повернулся чтобы попытаться снова, дверь балкона с грохотом распахнулась, и я оказался лицом к лицу с торжествующим Карлосом.

— Я знал, что эта тварь тебя отыщет. Говорят, хозяева становятся похожи на своих питомцев, и я догадался, что ты полезешь по крышам как обезьяна.

Я вскочил и перекинул ногу через стену.

— Ты, конечно, можешь прыгнуть, если желаешь, сеньор Рикардо, — с ледяной улыбкой сказал Карлос. — Однако, я бы тебе не советовал. Если посмотришь вниз — увидишь солдат с мечами и пиками. Так что, приземление приятным не будет. — Он махнул рукой на дверь в дом. — Пожалуйста, будь любезен, иди этой дорогой. Боюсь, сеньор Рикардо, или как там тебя, твоё время выманивания денег у пожилых леди подходит к концу... и весьма болезненному концу.

Исландия

Эйдис

Путы — короткий кожаный шнур, постоянно прикреплённый к лапе сокола и позволяющий сокольничему надёжно удерживать птицу в руках или на насесте.

— Я принёс трáвы, которые ты просила, — мальчишка присел передо мной на тёплый каменный пол.

Тот самый юноша, что помогал фермеру Фаннару принести ко мне раненого.

— Он жив? — спросил он.

— Он не умер.

Тело раненого лежало на полу между нами, как буханка хлеба на столе между гостями и хозяином.

То, что отдают, берут или делят, образует неразрывные связи между чужими людьми. Но хотя этот человек связал нас, ни мальчик, ни я на него не смотрели.

— Фаннар не пришёл?

Мальчик нахмурился.

— Пришёл священник, чтобы исповедовать и провести мессу. Он сейчас в доме Фаннара. Фаннар послал меня к соседям, сказать, чтобы пришли, ведь кто знает, когда теперь отец Джон сможет вернуться... если вообще когда-нибудь сможет. Фаннар велел передать, чтобы шли скорее, потому, что священник должен уйти до рассвета. Ему слишком опасно оставаться на ферме надолго. Фаннар затемно выведет его из долины. — Мальчик нервно дёргал кожаные завязки своего камзола. — Я предлагал ему сам проводить священника. Я не трус! — решительно добавил он, глаза яростно блеснули из-под тяжёлой копны рыжих волос.

Я поняла — ему до сих пор стыдно за то, что не защитил чужеземца от датчан.

Он хмуро глядел на кончики своих грязных пальцев.

— Но Фаннар мне не позволил. Он сказал, что лучше знает здешние земли и может показать священнику скрытый проход через горы. Однако, думаю, он просто хотел защитить меня, на случай, если священника схватят. Но мне не нужна защита! Я знаю, вороны повсюду следят за нами, но я не боюсь! Он вздёрнул подбородок, как будто бросая лютеранам вызов.

Фаннар поступил разумно, не доверив ему эту задачу. Мальчишка отчаянно жаждет доказать, что не трус, и может нарочно пойти на риск, подвергнув серьёзной опасности не только себя, но и священника, поскольку вороны, и правда, за всем наблюдают.

Хотя по приказу датского короля, каждый здешний мужчина, женщина или ребёнок теперь лютеранин, многие, как Фаннар, тайно исповедовали старую католическую веру. А у этих чёрных ворон повсюду глаза, лютеране охотятся как на тайных священников, до сих пор проводящих запретные мессы, так и на простых людей, которые их защищают. Фаннар идёт на огромный риск, приглашая соседей на исповедь. Как знать, возможно, кто-то из его друзей и знакомых уже не просто притворяется лютеранином, а на самом деле обратился в протестантскую веру, и может его предать. Даже тех, кто не испытывает любви к лютеранам, могут убедить шпионить для них, предложив достаточно золота.

— Фаннар должен доверять тебе, Ари.

— Это Фаннар сказал тебе моё имя? — удивился парнишка.

— Фаннар тебе верит, — повторила я, — и всё-таки, ты не сказал ему правды об этом человеке.

Щёки Ари залились краской, но он возмущённо закусил губу.

— Я сказал ему, что я видел.

— Что его избили какие-то датчане.

— Так и было, — он хмурился, как будто вызывая меня на спор.

— Но ты убедил Фаннара, что не знал этого человека, что он чужой для тебя. А ведь Фаннар — добрая душа. Увидев раненым или голодным любое создание, неважно, друга или странника, зверя или человека, он старается им помочь, даже если при этом приходится делить последний ломоть хлеба и разрывать надвое единственное одеяло. Думаю, ты во многом похож на него, и этому чужаку ты готов был помочь, как и Фаннар. Но есть здесь и что-то ещё. Мне кажется, ты не хочешь в этом признаться даже себе самому. — Я умолкла, чтобы понаблюдать за ним. Моё лицо скрывала вуаль, но он всё так же отводил от меня взгляд и угрюмо смотрел, как бурлит меж камней горячая вода в озере. Он не собирался ничего признавать, придётся его убедить. — Если бы этот человек и в самом деле был для тебя чужой, Ари, ты с любопытством глядел бы на него в день, когда вы принесли его сюда. Но этого не было. Тогда я решила, что тебе плохо от вида крови, но тебя ведь отталкивало не это, верно? И ещё — любой другой на твоём месте, придя сегодня сюда, первым делом посмотрел бы на раненого — заживают ли его раны, открыл ли он глаза — а ты на него не смотрел. Ты знаешь этого человека и боишься его. Почему?

Ари вскочил на ноги.

— Я должен идти. Я нужен Фаннару, чтобы охранять дом.

— Ари, скажи мне. Мне нужно знать. Рядом с этим человеком витает опасность, смертельная опасность. Мы её чувствуем, но не знаем, какую она примет форму.

Мальчик колебался. Он пристально смотрел на чистую воду бассейна, отблески света горящего на стене факела плясали на его лице, растворяя и скрывая его, словно сотня скользящих масок.

— Знаю, я должен был оставить его умирать там, на дороге. Но я просто не смог уйти. Разве я поступил неправильно? Ты считаешь, лучше дать умереть невиновному, чем рискнуть и спасти того, кто не должен жить? Я не знал, что мне делать, Эйдис, и сейчас я не знаю.

— Расскажи нам правду, Ари. Мы должны понимать, с чем имеем дело. Ты должен нам помочь, иначе все мы в опасности.

Но он упрямо качал головой.

— Нет, сначала я должен сам убедиться. Я узнаю, когда он очнётся.

— И что ты тогда станешь делать, Ари?

Он закрыл руками голову, как будто защищаясь от огромных камней, которые вот-вот на него посыплются. Потом отвернулся и полез по скале к выходу из пещеры. Он поспешно вскарабкался вверх и вылез сквозь щель, а я слушала, как осыпаются мелкие камешки из-под его ног.

В пещере опять всё затихло, только тихо булькала и журчала вода в горячем бассейне. Я посмотрела на лежащего человека. На виске, как крылышко мотылька, билась тонкая жилка.

И это было единственное проявление жизни в нём. С тех пор, как его принесли сюда, он не двигался и не открывал глаза, но моя мёртвая сестра Валдис повернула ко мне укрытое вуалью лицо и смеётся страшно и зло, а стены пещеры дрожат.

Глава пятая

Есть басня о том, как сокол однажды отказался вернуться на руку хозяина. Петух, увидевший это, подумал — я такая же прекрасная птица, как и этот сокол, однако, мне приходится выискивать крошки в пыли под ногами хозяина. Почему бы мне не вскочить теперь ему на руку, не кормиться отборным мясом, которое он сам мне даст?

И петух взлетел на руку хозяина. Тот остался доволен и похвалил птицу за ум. А потом убил петуха и использовал тушку как приманку для сокола, который тут же вернулся на место и сожрал петуха.

Башня Торри-ди-Белен

Рикардо

Выноска — приучение птицы подчиняться сокольничему, заставляет птицу привыкнуть к необходимой для контроля оснастке — такой как кожаный колпачок, путы и тому подобное.

Мерцающие оранжевые языки пламени факелов на стенах подземелья поблёскивали в чёрной ледяной воде, поднимающиеся одна за другой волны разбивались вокруг моих ног. Я трясся от холода. Голую грудь осыпали солёные брызги. Я стоял по колено в воде и уже не чувствовал своих ступней, руки, подвешенные на цепях, онемели.

Но, по крайней мере, я больше не испытывал дикой паники как прошлой ночью, когда охранники, приковав меня здесь, пообещали, что подземелье затопит, когда придёт высокий прилив.

Они со смехом поднялись по ступенькам в башню, оставив меня в смертельном ужасе ждать, когда первая волна пройдёт сквозь щели и начнёт заливать каменные плиты. Как высоко способен подниматься прилив? Я стоял в темноте, руки больно стягивали оковы, прижимая меня к одной из огромных опор, а вода с каждой новой приливной волной всё выше поднималась по моим ногам. Кто знает, где высшая точка прилива? И сколько прошло часов? А холод! Господи Иисусе, этот мучительный обжигающий холод. Я и понятия не имел, каким он может быть страшным. Мои кости словно медленно сжимало в тисках.

Потом, когда в пах ткнулось что-то твёрдое, мне неожиданно пришло в голову, что в море обитают и угри, и осьминоги и прочие, куда худшие твари. И если вода продолжит прибывать — что мешает им прийти вместе с ней? Может, прямо сейчас угорь грызёт мою онемевшую плоть, или краб отрывает клешнями полоски кожи? А то, что я вижу при свете факелов, это просто рябь на воде, или какая-то огромная рыба, принесённая приливом, обжигающая медуза или акула? Что плавает вокруг меня в темноте, что кружит в воде, разинув зубастую пасть?

Нет, я не утонул и не был съеден ни той первой ночью, ни за четырнадцать приливов, что были потом — теперь я считаю по ним свои дни. Но что станет, если случится шторм? А он рано или поздно наступит. Я не раз видел, как вода заливала набережную Белема, когда сильный ветер дул с моря. Мне известно, как высоко могут подняться волны. На том уровне, где я прикован, им достаточно стать выше на несколько футов, чтобы накрыть меня с головой.

Но даже во время отлива, когда вода отступала, я не мог согреться. Жар солнца не проникал в подземелье башни, хотя я видел сквозь отверстия в стенах блики на синей воде — как будто нарочно, чтобы дразнить и мучить меня.

Священник мне говорил, что один раз за год проклятым душам в аду позволяется бросить взгляд на прекрасное небо, куда им никогда не войти — чтобы смягчить их страдания. Когда видел отражение солнца в море, я понимал, что для тех, кто в аду, видеть небо — не акт милосердия, а ещё одна пытка.

Морской ветер задувал сквозь арки подземелья, обдирая мою влажную плоть. Кожа на ступнях и бёдрах трескалась и слоилась, образуя открытые раны и язвы, которые новый прилив обжигал солёной водой, и безумно чесались от соли, когда кожа сохла во время отлива. Руки были прикованы над головой, и я не мог даже почесаться, чтобы облегчить мучения. Слава Богу за то, что сейчас лето! Насколько хуже было бы оказаться прикованным здесь зимой.

В эту башню меня отвезли на лодке, через несколько часов после того, как меня поймал Карлос. Племянник доньи Лусии — человек с состоянием, а богатый может купить даже месть, которая беднякам недоступна. Вот если бы я ограбил торговку с рынка и отнял у неё жалкое имущество, которым она владела, — тогда я бы просто попал в городскую тюрьму. Возможно, там не слишком уютно, но меня не пытали бы. А стоит попробовать позаимствовать несколько эскудо у женщины, которая так богата, что и не заметит потери, и тебя закуют здесь в цепях. Нет справедливости в этом мире.

А ведь всего несколько коротких недель назад мы с Сильвией, обнявшись, стояли на берегу. Её голова покоилась на моём плече, мы глядели на эту башню, окна в ней светились мягким жёлтым светом. Башня с узкими бойницами и изящными арками казалась Сильвии такой романтичной. Поверьте, романтика легко умирает, когда глядишь на неё под таким углом.

По ступеням загремели шаги охранника, спускающегося с ведром в одной руке и половиной хлеба в другой. Он остановился где-то сзади меня и заговорил с другим пленником, которого я не мог видеть.

— Ну как вы сегодня, сеньор? Надеюсь, в лучшем расположении духа?

Ответом было бессвязное бормотание, прерываемое внезапными всхлипами безумного смеха.

Я знал, что позади, к другой колонне, поддерживающий сводчатый потолок, прикован кто-то ещё. Я ни разу его не видел, но слышал, как он говорит сам с собой, хотя если я пытался крикнуть ему, обратиться с вопросом, он немедленно умолкал. Каждый раз, как прибой начинал заливать подземелье, он принимался скулить и хныкать, а когда вода поднималась выше — выть громче ветра, как голодная собака.

Как долго он пробыл здесь? Был ли уже безумен, когда его привели сюда, или сходил с ума постепенно, много месяцев прикованный в этом месте? Сколько они собираются держать здесь меня? Пока не стану таким же сумасшедшим как он?

Я задавал охранникам вопросы о том, что со мной будет дальше. Они просто смеялись, иногда проводили пальцем по горлу, или наклоняли голову и высовывали язык, изображая повешенного. Но никогда мне не отвечали.

Шаги стали ближе, охранник с ухмылкой на кривобоком лице обошёл мой столб. Я глядел на четвертушку хлеба, оставшуюся в его руках. Наверняка, тому пленнику он отдал бóльшую часть.

Он сунул хлеб в мою прикованную руку и наблюдал, как я тянул к пальцам голову, чтобы есть. Я старался проглотить хлеб побыстрее. Стоило мне помедлить, и охраннику надоедало ждать. Тогда он уходил, не давая мне пить.

С помощью горького опыта я научился крепко сжимать ломоть в онемевших пальцах — если хлеб падал, охранник и не думал поднимать его и возвращать мне. Он просто уходил, оставляя его лежать на полу, куда я не мог дотянуться. А при виде хлеба, лежащего так близко, но недостижимого, мой живот ещё сильнее болел от голода.

Охранник зачерпнул из ведра ковш вонючей воды и, только чуть наклонив, поднёс к моим губам. Я пил жадно, как ребёнок, пока вода не потекла по подбородку. К моему удивлению, он зачерпнул во второй раз, потом в третий.

До сих пор мне не давали больше одного. У меня мелькнула мысль — может, он помочился в воду, или отравил, но, сказать по правде, я чувствовал такую жажду, что даже это меня не останавливало.

— Благодарю, — сказал я, когда он подхватил ведро, собираясь уйти.

Охранник фыркнул.

— Тебе надо благодарить не меня, а твоих гостей. Им нужно, чтобы ты был в состоянии говорить.

— Говорить? Значит, меня будут допрашивать? Желудок сжался так резко, что меня едва не вырвало тем, что я только что выпил.

— Они не пожелали спускаться сюда, в подземелье, из-за нездоровья. В самом деле, один из них выглядит совсем измождённым. Мне случалось слышать о том, как человек зеленеет, но я в это не верил, пока не увидел его. Похоже, он не в восторге от поездки по морю. Сейчас он в зале губернатора, наверху, принимает немного портвейна ради больного желудка, и будь я на твоём месте — молился бы, чтобы это улучшило его настроение, не то тебе не поздоровится.

— Кто... кто это? Сеньор Карлос?

— Они не сеньоры, — уже уходя усмехнулся охранник.

— Прошу, погоди! Скажи мне хотя бы, кто...

— Скоро узнаешь, — бросил в ответ охранник, взбираясь по лестнице. — Не будь таким нетерпеливым. Можно подумать, у тебя на сегодня есть другие дела, кроме как висеть здесь. — И исчез из вида, смеясь над собственной убогой шуткой.

И как будто разделяя его веселье, второй, невидимый для меня пленник тоже начал смеяться пронзительно и безумно, потом визг перешёл в рыдание.

Не знаю, как долго я ждал. Время тут мерить нечем, разве что, неумолимым приливом. Мои уши ловили звуки шагов на лестнице, а мысли кружились в водовороте.

Что он имел в виду, говоря, что они не сеньоры? Может, мои гости — женщины? Донья Лусия сжалилась надо мной? Почувствовала вину, что из-за её племянника я ни за что заключён в тюрьму и пришла поторговаться о моём освобождении? Может та маленькая милая горничная убедила донью Лусию, что на мне нет никакой вины? Я ведь, и вправду, не виноват, я же не взял у неё никаких денег. Тот её поцелуй явно полон был любви и страсти, вот она и пытается помочь мне спастись. Должно быть, расстроилась, что меня схватили.

Я был так погружён в мысли о спешащей на помощь горничной, что не замечал визитёров, пока они не обогнули мой столб — двое монахов в чёрном, с длинными поясами, поддерживающими рясы.

Они обошли вокруг с двух сторон и собрались вместе передо мной, как огромные смыкающиеся когти. Казалось, они скользили в дюйме от земли — сандалии не издавали ни звука на мокром каменном полу.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, кто это. Прежде я никогда не видал никого из этой породы на расстоянии плевка. Но едва я узнал их манеры — меня окатило ледяной волной паники. Священники-иезуиты! Какого чёрта они здесь делают? Я мог представить только одну причину для посещения священником заключённого — принять его исповедь и дать последнее отпущение перед казнью. Я безумно переводил взгляд с одного на другого, но оба молчали.

Мой разум как будто застыл от их ледяного молчания. Я не мог придумать ничего связного в свою защиту, и принялся испуганно лепетать — как глупый деревенский мальчишка, пойманный на краже цыплёнка.

— Прошу, вы должны понять, я ничего плохого не сделал. Это была просто сделка, только и всего... Я не брал этих денег... Вы не можете вешать меня без суда... Не слушайте сеньора Карлоса, он совершенно не понял ситуации. Он... понимаете, он же не был там с самого начала. Я и не собирался брать деньги у старой дамы, совсем даже наоборот. На самом деле, это же я здесь жертва. Я был введён в заблуждение и Генри Васко, и капитаном того корабля. Это они должны быть здесь, не я... Я... дело в том...

Я запинался, пока совсем не затих. Лица обоих священников оставались непроницаемыми. Они даже ни разу не кивнули, не показали, что слушают. Оба таращились на меня немигающими глазами, как будто глядели в душу и презирали то, что там видели. Я слышал только звук волн, бьющих снаружи о стены башни, да свист ветра между столбов. Умолк даже безумный пленник.

Старший священник чуть кашлянул — упитанный тип с толстым носом картошкой и маленькими запавшими глазками, которые даже в тени подземелья всё время щурились, как будто от бликов несуществующего света. Его товарищ, напротив, был невысокий и тощий, с острыми чертами лица, но чёрные глаза горели огнём, какой я видел только у охваченных вожделением к женщине.

Святой Иисусе, неужто он собирается... Ну, то есть, все слышали, что заключённых насилуют их тюремщики, но ведь не члены святого ордена?

Старший священник опять кашлянул.

— Уверен, сеньор Круз, сейчас ты уже осознал, какие серьёзные у тебя проблемы. Ну да, нам известно твоё имя. На самом деле — мы знаем все имена, которыми ты себя называл. Но позволь нам не утруждаться, зачитывая весь список. Почему бы не остановиться на том имени, которое появится на твоём смертном приговоре, просто чтобы упростить дело?

— Смерть... но я же сказал вам, что невиновен. Я не взял у доньи Лусии ни одного крусадо.

— Но ты пытался. Вор, пойманный на середине преступления, виновен не меньше, чем тот, кто схвачен после.

— Слугу, что подсыпал яд в вино хозяину, казнят независимо от того, пьёт хозяин или же нет, — добавил священник помоложе.

— Но меня обманули, я...

Старший священник поднял руки.

— Не трудитесь мне лгать. Вы не в первый раз совершаете такое мошенничество. Правда, тот корабль — это несколько более амбициозно, чем прочие ваши схемы. Вы помните, как продали оливковую рощу, которой, на самом деле, не владели? А девушку, которой обещали жениться, но бросили после того, как уговорили отдать вам все свои драгоценности, чтобы купить лекарства для вашей умирающей матери? А ещё были ящики редких мускатных орехов, которые вы закупили для благородной сеньоры, и, как выяснилось, что там они содержали? Абрикосовые косточки? Мне продолжать?

— Это не я. Вы приняли меня за кого-то другого, клянусь.

— Мы, конечно, можем привести сюда всех этих людей для свидетельства на суде, — скучающим тоном ответил священник, как будто обсуждал не мою жизнь, а цену на сено.

— Они ничего не подтвердят, они знают, что это не я, — возразил я, стараясь, чтобы это прозвучало как можно более убедительно, чем сам я чувствовал.

— Не стану спорить, многие из них не захотят признаваться в том, что их одурачили. Но позволь уверить тебя, что отец той девушки, как и сеньор Карлос, так жаждут видеть тебя повешенным, что сами охотно наденут колпак палача, если мы им позволим.

Он помолчал, взгляд блуждал где-то позади меня. Я повернул голову и из-за столба, к которому был прикован, увидел мелькнувший рукав чёрной рясы. В подземелье был и третий священник. Тогда почему он не вышел, чтобы я его видел? Собирается удавить меня сзади гарротой? Ужасно было сознавать, что мои руки крепко привязаны. Я ничем не мог защитить себя, не мог даже прикрыть лицо.

Старший священник снова заговорил.

— Но было бы жаль отправлять на виселицу человека с такими способностями, когда он ещё может сослужить огромную службу своей стране и святой церкви. Наш благословенный господь не хочет, чтобы мы теряли дарованные им таланты.

Священник помоложе чуть ухмыльнулся.

— Воистину. — Он почтительно кивнул своему компаньону, потом обернулся ко мне. — Святая церковь желает, чтобы ты выполнил для неё одну задачу. Если справишься — по возвращении будешь жить в хорошем доме, далеко от Белема и от твоих обвинителей. Кроме этого, ты будешь вознаграждён доходом, более, чем достаточным для безбедной жизни, и тебе больше никогда не придётся подвергать себя опасности в поисках... скажем так, не особенно честного заработка.

Я в изумлении глядел на него, не в силах понять, что он говорит. Всего несколько минут назад речь шла о смертном приговоре и виселице, а теперь мне вдруг предлагают дом и деньги. Может, я окончательно тронулся, как мой безумный сосед? Возможно, я вообразил всё это, и священники — просто галлюцинация. Я дёрнул рукой и ощутил, как железные кандалы впились в запястье — вполне реальная боль.

— Говорите, меня отпустят? Вот так, без расплаты? А будет... потребуется покаяние? — с волнением спросил я.

Случалось мне видеть, каким страшным унижениям подвергаются те, кого церковь заставляла публично каяться за преступления, и я всегда думал — уж лучше смерть, чем такие страдания. И хотя сейчас передо мной встал как раз такой выбор, я вдруг понял, что сделал бы всё, чтобы остаться живым, и вынес бы даже публичное покаяние.

— Мы понимаем, что возложенная на тебя задача будет достаточно трудной, поэтому, что касается покаяния — другого искупления не потребуется. То, что церковь на тебя возлагает — это, можно сказать, что-то вроде паломничества.

— Вы говорите про Компостелу, или Святую Землю?

Охвативший меня малодушный испуг понемногу начинал отступать. Паломничество вполне может стать довольно забавным делом, по крайней мере, так мне говорили. В самом деле, путешествие временами может оказаться суровым, но для того, у кого достаточно денег, во всех гостиницах на пути всегда найдутся хорошая еда, соблазнительные женщины и пикантные удовольствия.

— Боюсь, в это паломничество тебе придётся плыть по морю кое-куда, где немного прохладнее и чуть более сыро, чем в Святой Земле. — Младший священник окинул взглядом подземелье, следы прилива на столбах и лужи морской воды на полу. — Но после этого места такое путешествие не покажется трудным. Нам нужно, чтобы ты поехал в Исландию... ты слышал что-нибудь об Исландии?

— Это где-то на севере, так? Я слышал, там ничего и нет, только треска да овцы. Зачем мне ехать туда в паломничество? Разве там есть святыни?

— Смысл паломничества не в месте назначения, Круз, а в самом путешествии, — сказал старший священник. Паломничество — путь, который совершают, чтобы очистить душу, но в данном случае, ты сделаешь это ради святой церкви и Португалии, и даже самого юного короля. — Старший священник опять бросил взгляд за меня, словно искал подтверждения у кого-то, стоящего вне моего поля зрения, за колонной. Похоже, ответом был знак продолжать, поскольку он кратко кивнул и перевел взгляд на меня. — В Белем приехала молодая девушка. Она ищет корабль, отправляющийся в Исландию. Мы думаем, она собирается похитить там пару соколов, чтобы преподнести королю. Ради будущего Португалии очень важно, чтобы она в этом не преуспела. Ты встретишься с ней и используешь все свои навыки обольщения женщин, чтобы стать её другом. Мы хотим, чтобы ты убедил её не возвращаться с белыми соколами.

Даже не знаю, чего я от них ожидал — поручат ли мне доставить кому-то пакет, или, может, украсть для них святую реликвию, но помешать девушке украсть пару птиц — это точно не то, что я ожидал услышать.

— Не могу представить, почему несколько переданных в дар соколов могут влиять на будущее Португалии, — сказал я. — Почему бы вам просто не сказать ей, что король не любит птиц, и вместо них предложить ей сшить в дар красивую рубашку? — Я пытался улыбаться, но губы сильно потрескались и болели.

Оба священника разглядывали меня с ледяным презрением. И эти холодные взгляды напомнили мне, что моя жизнь до сих пор в опасности, и в их руках. Я поспешно закивал.

— Ну, то есть, отец, если... если вы не желаете, чтобы та девушка отправлялась на поиски птиц, почему бы вам не арестовать её или просто не запретить ехать?

— Нужно, чтобы видели, как она направлялась в Исландию, и что она не справилась со своей задачей. Если она будет арестована или заболеет смертельной болезнью прежде, чем сможет отплыть, есть опасность, что Его высочество, находящийся во впечатлительном возрасте, может проявить определённое сочувствие к ней и её семье. Этого нельзя допустить. Все должны видеть, что она благополучно отбыла с этих берегов прежде, чем... с ней произошёл несчастный случай. А то, что случится потом, мы оставим на твоё усмотрение.

Что за несчастный случай? Они думают, я подставлю подножку, и она ногу сломает? В недоумении я чуть не забыл, что у меня скованы руки, попытался жестикулировать и ахнул от боли, когда железный наручник впился в избитую плоть с ободранной кожей.

— Послушайте, может мне просто соблазнить её и отговорить от всей этой авантюры? Будет непросто, если она заупрямится, но могу вас уверить, я сумею справиться с любой женщиной и завоевать её. Так что и на корабль никому садиться не понадобится. А из-за этого холода и гнилой еды сейчас я не в лучшей форме. И не смогу путешествовать. Невозможно покорить женщину, когда тебя постоянно тошнит. Уверяю вас, я гораздо успешнее справлюсь на суше.

Священник помоложе тяжело сглотнул, как будто одного упоминания о тошноте достаточно, чтобы и у него вызвать рвоту. Губы старшего изогнулись в слабой улыбке.

— Да брось, Круз, разве такого опытного морехода, как ты, испугаешь таким путешествием? Ты ведь повидал много штормов на море, когда плавал  на остров Гоа, о котором так живописно поведал донье Лусии? Ты же не хочешь сказать мне, что всё это ложь?

— Вам известно, что это так.

— Ложь способна сделаться правдой, Круз, и ты скоро это узнаешь. — Он обвёл рукой подземелье. — Конечно, ты можешь предпочесть оставаться здесь. Обещаю, когда настанет зима, в этой башне будет так же сыро и холодно, как на борту корабля, а на самом деле, даже похуже — по крайней мере, на корабле всегда найдётся огонь чтобы обогреться, и тёплое одеяло для сна. А здесь ты так и будешь висеть на своих цепях день и ночь, вымокший и замёрзший, и трястись от ужаса в ожидании серьёзного шторма. Видишь вот это? — он указал на пятно на столбе высоко над моей головой. — Полагаю, до такой высоты доходили в шторм волны прошлой зимой.

Моё горло, и без того пересохшее, судорожно сжалось, и я испугался, что задохнусь.

— Но вы говорили про несчастный случай с той девушкой. Что вы имели в виду? Не смертельный исход?

Старший священник поднял брови, как будто я был самым безмозглым школяром, который, наконец, после множества понуканий, наткнулся на верный ответ.

— Но вы... вы же священники, вы не можете просить меня убивать.

Теперь ухмыльнулся младший, и улыбка вышла недоброй.

— Ты что, наконец-то нашёл свою совесть?

— Может, я и отнял деньги у нескольких дураков, но лишь у богатых, которые вполне могли справиться с такой мелкой потерей. Но я не убивал никого, тем более, женщину. Сознаюсь, я не так часто бывал на мессе, как хотелось бы моей матери, но, кажется, когда я присутствовал там в последний раз, священник упоминал о том, что убийство есть смертный грех, или та проповедь мне приснилась?

— Если ты убил христианина, мужчину или женщину, тогда ты, действительно, повинен в смертном грехе, — сказал молодой. — Но та девушка — не христианка. Она — марран, еретичка, еврейка. А Христос радуется смерти еретиков. Всякий, кто очищает Португалию от этой дьявольской скверны, благословен в глазах Господа и Святой церкви.

— Тогда пусть это сделает Святая церковь, — возразил я. — Пусть её повесит инквизиция. А я никого убивать не буду. Уж лучше провести остаток жизни в тюрьме, чем убить девушку, не причинившую никому зла. Вы не поверите, но у меня свои принципы, и убийство я считаю недопустимым, особенно убийство женщины.

Я старался говорить как можно решительнее, и в тот момент был так оскорблён тем, что мне предложили, что совсем позабыл о последствиях.

Старший из двух священников вопросительно посмотрел на кого-то, стоявшего в тени позади меня. Потом, чуть кивнув, зашагал по каменным плитам назад, и только шуршание его рясы выдавало движение. Священник помоложе не двигался и продолжал наблюдать в молчании, как гончая, которая ждёт егеря, сторожа добычу.

Спустя несколько минут, две пары ног тяжело затопали вниз по лестнице, а потом по каменным плитам, приближаясь ко мне.

Внутри у меня всё сжалось. Это шли не священники. Значит, он послал за охраной, чтобы выбить из меня, что им нужно или хуже того?

Но показавшиеся охранники вдвоём подтащили ко мне длинный замотанный свёрток и с тяжёлым глухим стуком бросили его на каменный пол. Вслед за ними вернулся и старший священник, махнул рукой, отпуская охранников, подождал, пока они поднимутся по ступеням, а потом продолжил:

— Пойми, Круз, я ведь не доверчивая пожилая леди и не глупая девушка. Меня твоему болтливому языку не соблазнить. Я хорошо умею искоренять ложь. Я могу взглянуть любому в глаза и прочесть в них правду. Но в твоём случае мне это незачем. Вот доказательство. К постоянно удлиняющемуся списку твоих преступлений добавляется ещё одно — убийство.

Я растерянно смотрел на него.

— Я никогда... Я признаюсь во всём, но в убийстве я невиновен. Я никого не убивал.

Речь иезуита стала ещё более размеренной, он явно получал от неё удовольствие. Этот человек гордился, что мучает жертву одними словами, не применяя насилия.

— Сколь легко некоторые люди забывают, что имеют грехи. Хотя меня удивляет, Круз, что ты так легко позабыл именно этот грех. В конце концов, ведь он совершён меньше, чем месяц назад. Сильвия, кажется, так ты её называл. Должен признать, способ не слишком изысканный. Многие куда лучше владеют умением сделать убийство похожим на естественную смерть, да так, что даже у самого подозрительного человека не возникнет сомнений. С другой стороны, на море или в той захолустной земле на севере — кому нужна эта изысканность? Всё что тут нужно — уверенность, и я точно уверен, Круз, что ты именно тот, кто нам нужен.

— Нет-нет, вы всё не так поняли. Я не убивал Сильвию. Тот идиот, Филипе, увидал утонувшее тело и решил, что это она, но ошибся. Говорю вам, это не Сильвия, нет, она не мертва. Она до сих пор жива. А эту женщину я никогда в жизни не видел, и, конечно же, не убивал, и тем более, не убивал Сильвию.

— Как ты можешь клясться, что не знаешь эту женщину, Круз? Я её тебе ещё не показывал.

Он сделал знак младшему священнику, и тот, зажимая рукой нос и рот, встал на колени и принялся осторожно разматывать тряпку, в которую было завёрнуто тело.

— Нет, нет! — завопил я. — Не разворачивайте, умоляю. Я её уже видел. Я не вынесу... Говорю вам, это не Сильвия. Клянусь, я понятия не имею, кто она.

— Брось, Круз, — недовольно сказал священник. — Мы же должны показать тебе, в чём тебя обвиняют. Это честно и справедливо. Я считаю, что нам следует оставить её здесь с тобой до конца твоей жизни, так что ты сможешь как следует погоревать о ней и помолиться за её душу. Не хотел бы я разлучать двух таких нежных влюблённых. Пожалуй, я попрошу охранников приковать её тело к столбу напротив тебя. Ты же не хочешь, чтобы её унесло приливом? Долгие недели ты будешь смотреть, как она на твоих глазах разлагается, и утешаться мыслью, что и сам скоро станешь таким же. А когда волны наконец сомкнутся над твоей головой, ты и твоя прекрасная возлюбленная снова воссоединитесь в холодных объятиях смерти.

Младший священник на минуту перестал разворачивать труп. Он покачивался и вздрагивал, прикрыв глаза, словно никак не мог сделать выбор между рвотой и обмороком. Наконец, он судорожно вскочил и подбежал к бойнице в стене, выходящей на море, наклонился и вдохнул свежий воздух.

Старший иезуит оставался беспристрастным.

— Сейчас мы оставим тебя наедине с любовницей, но вернёмся до следующего прилива, чтобы узнать о твоём решении. Может быть, к тому времени ты поймёшь, что есть преимущества и в тяжёлом морском путешествии.

Он сорвал тряпку с трупа, лежащего у моих ног.

Я крепко зажмурился, но поскольку вынужден был стоять там, беспомощный, крепко прикованный к столбу, ничто не могло защитить меня от вони гниющего, кишащего червями тела, валявшегося передо мной.

Глава шестая

Генрих II Английский натравил своего сокола на цаплю. Цапля уже почти ускользнула, но тут Генрих громко выкрикнул:

— Богом клянусь, этой цапле не вырваться, даже если сам Господь того хочет!

Не успели затихнуть эти слова, как цапля каким-то чудом увернулась от сокола, ударила его клювом по голове и мгновенно убила. После этого, цапля бросила мёртвого сокола к ногам хозяина, короля Генриха, чтобы все, видевшие это, могли засвидетельствовать — Божья воля всегда возобладает над всем, даже над королём, изменит естественный ход событий, и жертва станет охотником.

Белем

Изабела

Гнездарь — молодой сокол, слетевший с гнезда до того, как научился летать, и выращенный в неволе.

Мы стояли в низкой клетушке под рубкой на носу корабля.

— Вы все будете спать здесь, — хрипло сказал хозяин судна.

Сквозь две узкие щели по бокам виднелись крошечные фрагменты моря и набережной. Через люк над нашими головами ярко сияло солнце, освещая то немногое, что имелось в каюте — ряд деревянных ящиков, переборки, увешанные деревянными и железными инструментами, и мотки канатов толщиной с мою руку.

Я взглянула на квадрат синего неба над нами и представила, как здесь темно, если люк закрыт. Я проглотила ком в горле, вспомнив отца, который сидит в вонючей сырой темноте подземелья, не может даже подняться на ноги или лечь. Сколько может человек выдержать так, пока болезнь не овладеет телом, или безумие не отнимет рассудок?

Капитан продолжал:

— Вот сундуки, по одному на каждого, в них можете уложить пожитки, и смотрите, чтобы ваши постели были убраны до рассвета. Морякам нужно делать свою работу, и незачем им спотыкаться о ваши одеяла, особенно в бурном море.

Пухлая женщина средних лет испуганно ахнула при виде голых досок, на которых белыми линиями было размечено предназначенное каждому пассажиру пространство для сна.

— А где будем спать мы с моим мужем? Мой супруг — богатый и почтенный торговец шёлком, знаете ли.

— Я уже говорил, — устало ответил хозяин. — Все пассажиры спят здесь. — Он взглянул на меня, а потом опять на неё — мы были единственными женщинами в группе из восьми пассажиров. — Некоторые леди предпочитают завешивать одеялом угол, чтобы укрыться, пока не оденутся.

— Одеяло! — возмутилась женщина дрожащим от возмущения голосом. В прошлом году мы совершали паломничество, там у всех пассажиров высшего класса были отдельные каюты с запорами на дверях и койки, подвешенные на цепях к потолку. Те каюты были меньше, чем бельевой шкаф в моём доме, а кровати слишком маленькие и жёсткие, но всё же — настоящие кровати. И я без единого слова мирилась со всеми неудобствами, верно, дорогой? А всё потому, что от паломничества и ожидаешь страданий. Но это... эта собачья будка не годится для ночлега даже рабу.

— Это, сеньора, грузовой корабль, не увеселительная поездка, — сухо ответил хозяин. — Но, если вам не по душе спать здесь, мои люди будут рады поменяться с вами. Возможно, вы предпочтёте постель рядом с ними, в трюме, среди груза зерна и специй.

— Ну-ка послушайте, — вмешался маленький плотный купец, возмущённо выпятив грудь. — Я не позволю вам так разговаривать с моей женой.

— Тогда вам лучше сейчас же сойти на берег, пока не поздно, а тут я хозяин, и говорю с пассажирами и командой как пожелаю. Мне важно одно — благополучно довести этот корабль в Исландию и вернуться обратно, и я не позволю каким-то там пассажирам этому помешать.

— Исландия? — изумился купец. — Да что грузовому судну делать в Исландии? Там торговать вы не можете. Они не позволят местным иметь дело с купцами из Португалии, и даже с английскими. У меня есть надёжная информация — половина приличных гаваней на том острове, куда мог бы пристать корабль, сдана в аренду немецким торговцам, из Гамбурга, в основном. А оставшиеся — в руках датчан. Могу вас уверить — я очень тщательно изучал этот вопрос, поскольку и сам бы охотно вёл торговлю с Исландией, будь это возможным.

Хозяин криво ухмыльнулся, показав полный рот кривых жёлтых зубов.

— Ну и кто вам сказал, что мы собираемся выгружать там какой-то товар? Там нет закона, запрещающего высаживать на берег людей, а если, пока мы будем помогать пассажирам спускаться, за борт случайно выпадет несколько бочек... — он подмигнул. Мои парни отлично управляются на море, но у берега становятся неуклюжими, как утки на льду.

Жена торговца просто затряслась от возмущения, её двойной подбородок закачался как петушиная бородка.

— Ваш посредник уверял нас, что это законная поездка. Мой муж — почтенный купец. Он должен поддерживать репутацию, и я не хотела бы, чтобы его имя связывали с какими-то нечестными сделками. Я не намерена плыть на борту... пиратского корабля.

— Пираты, сеньора, отбирают товары, а не сгружают с корабля, это вы быстро поймёте, если, к несчастью, нам случится с ними встретиться. Кроме того, вы же направляетесь в Англию, а какая вам разница, куда мы пойдём потом? — Хозяин обвёл взглядом всех нас. — Запомните хорошенько. Дважды в день вы будете получать горячую еду. Как услышите звук горна, торопитесь к столу и ешьте. Когда горн прозвучит второй раз, неважно, доели вы или нет — поднимаетесь и освобождаете место для капитана и офицеров. Так что, лучше вам есть побыстрее, капитан ждать не любит. Желаете больше еды или питья — берите с собой свою провизию, предлагаю вам хорошенько запастись в любом населённом порту, куда мы зайдём, поскольку сезон уже заканчивается, и вполне возможно, скоро начнутся осенние шторма. А если придётся провести в море больше времени, чем мы рассчитывали — уж будьте уверены, капитан не допустит, чтобы водой и пищей, предназначенными для команды, делились с пассажирами. Если моряки ослабеют и не смогут работать — мы все погибнем.

Почтенная дама при этих словах пошатнулась, будто собиралась упасть в обморок, да и некоторые пассажиры казались напуганными. Меня тоже охватила ледяная дрожь. Но боялась я возможной нехватки времени, а не еды. Мне нельзя задерживаться в море, ведь с каждым днём к отцу всё ближе подкрадывалась тень смерти.

Хозяин выдал нам последние распоряжения — не отвлекать моряков во время работы, не прикасаться к канатам, цепям, шкивам и лебёдкам, фактически, не делать ничего, только есть, спать и не попадаться под ноги. Потом проворчал, что багаж, который мы берём с собой, лучше бы уже поднять на борт, потому что мы отбываем со следующим приливом.

Едва он вскарабкался вверх по ступеням, вылез через люк на палубу и исчез, жена купца немедленно заняла полоску в самом дальнем углу, где, по её мнению, меньше всего сквозняков, и приказала мужу укладывать там высокую груду своих узлов и ящиков, которые никак не вместились бы в корабельный сундук.

Один из мужчин наклонился ко мне и прошептал:

— Когда пассажиров начнёт тошнить без свежего воздуха, это место уже не покажется ей таким привлекательным. Послушайте моего совета, выбирайте место возле одного из якорных отверстий. Будет холодно, зато воздух чище.

Я собралась так и поступить, но жена торговца вцепилась в мою руку.

— Нет-нет, дорогая, вы должны спать рядом со мной. — Она понизила голос. — Моряки не намного лучше дикарей. После нескольких недель в море при виде женщины с ума сходят от похоти. Нам нужно расположиться как можно дальше от люка, на случай если кто-то из них попытается влезть сюда ночью. Я вам скажу, что глаз ночью не смогу сомкнуть, боясь, что они станут приставать ко мне. Я просила мужа позволить мне взять с собой служанку, но он отказался платить за её проезд. Говорит, дешевле нанять прислугу, когда приедем. А что он думает, как я обойдусь без служанки в этой поездке — понятия не имею. — Она сердито посмотрела в сторону мужа, который старательно сверял данные по каким-то грузам, не обращая внимания на недовольство жены.

Молодой человек, заговоривший со мной перед тем, снова притиснулся сзади.

— Осторожнее, а не то окажетесь у неё в прислугах, как рабыня. — Он улыбнулся мне, рука коснулась моей, так легко, что я не поняла, намеренно или нет.

Раздался звук горна, и матрона встрепенулась.

— Еда? Пошевеливайся, супруг.

Она торопливо начала пробираться к ступенькам сквозь хаос узлов и постелей, расталкивая локтями других пассажиров, чтобы первой ступить на лестницу. Но когда мы вслед за ней поднялись по скрипучим ступеням, оказалось, что горн звучал не для того чтобы позвать нас к столу.

Все моряки собрались на палубе. На корме, на полуюте, самой высокой палубе корабля, стоял священник, рядом с ним — молодой алтарник со свисающим на цепи кадилом с дымящимся ладаном в одной руке и серебряной чашей с веточкой иссопа в другой.

Моряки один за другим сняли шапки, и священник начал службу освящения корабля. Он бормотал на латыни, и его слова тонули в шуме голосов на пристани. Мальчик энергично махал взад-вперёд кадилом, но дым курящегося ладана сдувало прочь прежде, чем он достигал наших ноздрей. Священник погружал ветку иссопа в серебряную чашу и окроплял корабль святой водой, но капли уносил солёный ветер ещё до того, как они касались досок.

Мальчик-алтарник запел высоким пронзительным голосом гимн Деве Марии "Сальве, Регина", Радуйся, Царица Небесная. Корабельные юнги подхватили, за ними подтянулись низкие голоса матросов. На обветренных лицах ненадолго появилось расслабленное и удовлетворённое выражение.

Мне вдруг стало страшно. Всю свою жизнь я знала, во что верю. Знала, что Пресвятая Дева и её святые глядят с небес на меня — так всегда говорила мне мать. Я глядела на алтарь в углу нашей кухни, и видела их безмятежные, обращённые ко мне лица. Когда над долиной страшно гремел гром, и мне казалось, что с гор на меня катятся огромные валуны, я бежала к алтарю и молилась, пылко, как монахиня, зная, что Пресвятая Дева меня защитит. А когда в детстве я бывала непослушной, виновато старалась избегать немигающих взглядов статуй. Я знала — они видели, как я стащила из банки кусок медовых сот или пыталась спрятать разбитую тарелку. Я всегда думала, что они расскажут всё матери. И всё равно, засыпая в своей маленькой кровати, не сомневалась, что ангелы заберут меня на небо, если я не проснусь.

Теперь, впервые в жизни, я не знала, куда попаду после смерти. Если случится шторм и корабль затонет — станет ли кто-то из святых поддерживать меня в волнах, зная, кто я такая? Станет ли Милосердная Пресвятая дева защищать меня своим покровом? Святая церковь и моя мать всегда твердили, что марраны — еретики, и Пресвятая Дева не укрывает тех, кто будет гореть в аду. Я осталась одна, лишённая защиты, которая всегда меня окружала. Мой Бог отверг меня как еретичку. А если и есть где-то Бог для марранов — я не знала, какой он, и где мне его найти.

Посредник, который брал у меня деньги за проезд, не задавал вопросов. Кроме лишь одного — из старых ли я христиан. И я заверила его, что это так. Ложь сорвалась с моих губ так же легко, как у матери. В точности как она, я сама на минуту в это поверила, поверила, пока не опомнилась.

Он захотел услышать от меня Символ веры и Аве на латыни. Но хоть и знала эти слова всю жизнь, я вдруг начала запинаться, язык, казалось, сделался неповоротливым. Однако, агента это, кажется, удовлетворило — взмахом руки он прервал меня на полуслове.

— Мне достаточно, — он подмигнул мне. — Я обязан проверить. Марранов не хотят выпускать, а я скажу — ну и что, если они удерут? И скатертью дорога, не хотим мы тут их породу видеть. Я вот думаю — собрать бы самые дряхлые дырявые корыта, погрузить этих марранов, да и отправить их всех в Новый Свет. А ежели корабли потонут прежде, чем они туда попадут — ну и ладно, я считаю. Только нас, простых людей, никто не слушает, верно?

У меня в тот момент кровь заледенела в жилах. Я так боялась не найти корабль, но даже и не думала, что меня могут арестовать за попытку покинуть страну. Конечно, я знала, что марранам запрещено уезжать из Португалии. Я знала об этом с детства, но ещё знала, что я не марран и этот указ меня не касается. Как Старая христианка, я была вольна ездить, куда пожелаю. А сейчас неожиданно поняла, что я — одна из тех, кому это запрещено.

Должно быть, агент увидел потрясённое выражение моего лица — он потянулся через стол и неприятно крепко сжал мою руку, его рот изогнулся в ухмылке.

— Ну, не волнуйтесь, моя дорогая. Нет никакой опасности, что ваш корабль затонет. Это самый лучший корабль. Вы будете плыть с комфортом. Разумеется, в другом месте вам это обошлось бы в три раза дороже, но капитан — мой друг, он делает для меня специальные скидки.

По берегу проплелась небольшая группа чёрных рабов, сошедшая с только что прибывшего в порт корабля — голые, в грязных набедренных повязках, с железными кандалами на ногах, соединённые за шеи одной цепью. Некоторые дико смотрели по сторонам, вращали налитыми кровью глазами, напуганные странными картинами и звуками, шедшими со всех сторон. Но большинство безжизненно смотрели в землю и шли равнодушно, как мёртвые. Я содрогнулась, вспомнив тяжёлые кандалы, вгрызавшиеся в руки, ноги и шею отца. Живот свело так, что казалось, этот узел никогда не ослабнет.

Едва завершилась служба, я отступила в нашу общую каюту, и смотрела сквозь якорное отверстие, замирая каждый раз, как к сходням приближался солдат. Один раз, когда двое солдат остановились поболтать с вахтенным матросом, мне чуть было не сделалось плохо от страха. Они, в конце концов, пошли дальше, но я всё ещё боялась, что в любой момент могут обнаружить, кто я, и стащить с корабля.

Наконец увидев, что моряки отвязывают швартовые канаты, и услышав, как со скрипом убирают сходни, я облегчённо вздохнула, впервые за эти дни.

Мы отплыли с вечерним отливом, и наш ужин — баранину и пудинг из толчёной пшеницы — ели при свете раскачивающихся фонарей.

Жена купца, которая объявила, что к ней следует обращаться "донья Флавия", жаловалась, что баранина жёсткая, пудинг недостаточно сладкий, вино разбавлено, а корабль так качается, что она не в силах съесть ни кусочка. Однако, все эти недостатки не помешали ей пожирать каждое блюдо так поспешно, что, мне казалось, ей станет плохо.

Остальные пассажиры, глотая еду, заодно старались как можно больше узнать друг о друге.

Я слушала, но не пыталась присоединиться к разговору. До того, как арестовали отца, мне нечасто случалось говорить с кем-то, кроме знакомых или соседей моих родителей. Дома у нас гости бывали редко, и даже если по дороге к вольерам мы с отцом случайно встречались с кем-то из слуг и придворных летнего дворца, от меня требовалось только сделать реверанс, улыбнуться и слушать, не прерывая беседы взрослых.

Но когда за столом председательствовала донья Флавия, говорить мне было и незачем. Она незамедлительно проинформировала нас, что они с мужем плывут только до Англии, если, как она презрительно добавила, "это жалкое корыто доплывёт так далеко". Её муж имеет там дело только с самыми лучшими лавками, куда намерен продать большое количество шелков и прочих редких товаров. А она тем временем посмотрит, не купить ли там что-нибудь в приданое их дочери, хотя очень сомневается, что в Англии можно приобрести что-то хотя бы вполовину настолько хорошее, как в Лиссабоне.

Она на всех парах пустилась описывать в деталях предстоящую пышную свадьбу дочери, а её муж тем временем угрюмо отщипывал кусочки хлеба, бормоча кому-то про свои надежды, что английские лавочники расщедрятся, ведь ему придётся продать все три склада шёлка, чтобы оплатить всё, что планирует его жена. Наконец, он прервал её и обратился к пожилому господину, сидевшему рядом с пухлым мальчиком с младенческим лицом, на вид не старше двенадцати, который в обхвате был уже вдвое толще своего худого высохшего отца, как будто кормился им, высасывая из старика все соки, как огромная пиявка.

Мальчик, как оказалось, был младшим из многих детей. Отец вёз сына во Францию, где тот должен быть зачислен в студенты в Париже, и где, как с большим волнением уверял нас отец, он станет учёным. Однако, мальчик не казался особенно умным, и, судя по хмурому виду, не особо стремился в ученье. А отец, казалось, понятия не имел, что ему делать с сыном. Он не годился для ремесла — его несколько раз отдавали в ученики, и нигде он не удерживался дольше нескольких недель. Так что, оставалась лишь жизнь учёного, либо придётся ему вступить в святой орден и стать священником, либо монахом. При этих словах мальчик ещё сильнее нахмурился и яростно пнул скамью, на которой сидел.

Теперь внимание обратилось к другим трём мужчинам за столом. Все трое, казалось, были одного возраста — примерно под тридцать, но не выглядели друзьями, и с опаской косились друг на друга, как бродячие собаки, которые кружат, проверяя готовность к драке.

Один сидел рядом со мной — измождённого вида, с синими, как море, глазами. На голове намотан тюрбан из чёрного бархата, расшитого серебряными нитями. Тюрбан так плотно укутывал голову, как будто скрывал лысину. Человек наклонялся над грубым деревянным столом, чтобы ухватить побольше баранины, и чересчур длинные рукава его камзола окунались в подливу на тарелке.

Донья Флавия с надменным видом махнула в сторону полускрытого за облаком дыма и пара кока, склонившегося над двумя огромными котлами, булькающими в жарочном шкафу [5].

— Где человек, который подаёт на стол? — поинтересовалась донья Флавия голосом, который, должно быть, разносился от носа до кормы. — Он должен был нам прислуживать. Одежда этого бедного сеньора совершенно испорчена.

Кок не подал вида, что слышит.

— Боюсь, донья Флавия, мы должны сами заботиться о себе, сказал мой сосед, безуспешно промокая рукав носовым платком. — Конечно, я, как и вы, привык к прислуге за столом, но, осмелюсь сказать, придётся нам учиться справляться самим. — Он бросил попытки очистить рукав и снова набросился на баранину почти с таким же упоением, как донья Флавия.

— Это нехорошо, совсем нехорошо, — проворчала донья Флавия, а потом, повысив голос так, чтобы мог услышать каждый из моряков, заявила: — Дорогой, я требую, чтобы, как только мы вернёмся, ты немедленно пожаловался агенту, который заказал нам проезд. Скажи ему, что мы не ожидали, что в этой поездке с нами станут обходиться как с простыми крестьянами. Уверена, вы со мной согласны, сеньор…?

— Маркос, — любезно вставил тот с набитым бараниной ртом.

— Вы тоже купец, как и мой супруг, сеньор Маркос?

— Увы, нет. Я всего лишь скромный лекарь.

Донья Флавия просияла и захлопала в ладоши от радости.

— Какая удача! Ты слышал, супруг? Этот сеньор — знаменитый врач! Я так страдаю от болей в животе, мой супруг подтвердит. Для меня огромное облегчение — знать, что я могу обратиться к вам.

Маркос явно забеспокоился.

— Я просто еду в Исландию за новыми лекарственными средствами, которые могут быть составлены из неизвестных нам трав и лишайников. Я не намеревался лечить... на борту должен быть корабельный хирург. У него больше опыта в борьбе с морской болезнью, чем у меня.

Но донья Флавия пренебрежительно отмахнулась.

— Не сомневаюсь, что он прекрасно способен предоставить простые лекарства для этих грубых моряков, но такая чувствительная дама, как я, нуждается в осторожном обращении учёного человека, который понимает такие сложные случаи, как мой. Мой муж охотно оплатит любую цену, какую назначите. Мы всегда покупаем самое лучшее.

Торговец вздрогнул. Потом похлопал жену по руке.

— Ну что ты, дорогая, не искушай судьбу разговорами о болезнях. Уверен, за время путешествия ты останешься совершенно здоровой, так что, незачем беспокоить сеньора Маркоса. — И почти не переводя дыхания, отчаянно пытаясь отвлечь внимание жены от её болезней, продолжил:

— Сеньор Маркос, я слышал, что в земле Исландии сохраняются древние мёртвые тела. Говорят, и кожа, и плоть остаются нетронутыми, а все кости таинственным образом исчезают из тела, но на коже не остаётся ни единого разреза. Из таких тел изготавливают сильнейшие лекарства от всех недугов, даже лучше, чем из сушёных египетских мумий. Хотя я так понимаю, что они столь редки, никаких денег не хватит, чтобы купить целое тело.

Маркос изобразил сдержанно-вежливую улыбку, как делают люди, понятия не имеющие, о чём идёт речь, и боящиеся отвечать, чтобы не выказать глупость. Я сомневалась, слушал ли он вообще, или просто боялся привлечь внимание доньи Лусии.

Купец почтительно ждал ответа, но видя, что Маркос не намерен ничего добавлять, обратился к соседу Маркоса справа.

— А каков род ваших занятий, сеньор?

Человек, к которому он обращался, был тем, кто так любезно советовал мне спать возле окна. Сейчас он вежливо улыбнулся, как будто ждал этого вопроса.

— Пожалуйста, зовите меня Витор, а по профессии я составитель карт и собиратель редкостей.

Донья Флавия развернулась к нему, мгновенно забыв свой интерес к лекарю.

— Как волнующе! Расскажите нам, каких находок вы ждёте от этого путешествия? — спросила она, по-видимому, отбросив карты, как нечто совершенно неважное.

Витор секунду помедлил, обдумывая ответ. Его взгляд обратился на меня, и долгое мгновение мне казалось, что он меня изучает. Глаза обрамляли длинные тёмные ресницы, каким позавидовали бы многие девушки. Голодное и напряжённое выражение его лица заставило меня покраснеть. Он быстро отвёл взгляд и снова улыбнулся супруге купца.

— Два редких создания, которых я жажду заполучить, донья Флавия — морской монах и морской епископ — оба водятся в холодных северных водах. Оба они наилучшим образом описаны Гильельмусом Ронделетиусом в его книге "Обзор морских рыб". Морской монах — это рыба, с человека размером, голова как у монаха с тонзурой, длинный чешуйчатый балахон и два плавника, похожие на человеческие руки. Но морской епископ превосходит его, поскольку имеет две руки, две ноги и голову с митрой, как у епископа, в одеянии, напоминающем чёрный плащ.

Жена торговца застыла, глядя на него, с полной ложкой пудинга на полпути ко рту.

— А было ли поймано хоть одно такое создание?

— Конечно же, донья Флавия. И Ронделетиус приводит в книге их прекрасные изображения, основанные на своих наблюдениях. Больше того, морской епископ был пойман и преподнесён в дар королю Польши, хотя во дворце оставался недолго, несмотря на то, что ему были оказаны все возможные почести, соответствующие персоне в ранге епископа. Но это создание знаками дало понять, что не одобряет нечестие при дворе и пожелало вернуться к своей созерцательной жизни в морской глубине, что и было исполнено.

Донья Флавия растерянно смотрела на пенящуюся чёрную воду, как будто ожидала увидеть там морского епископа, который плывёт вслед за нами, вознося молитвы.

— А эти твари... опасны? — тревожно спросил пожилой человек, и даже его толстый сын бросил пинать скамью.

Витор казался смущённым, он как будто жалел, что вообще упомянул этих рыб.

— Считается, что они, в основном, безвредны. Она не нападают на корабли, не сжирают тех, кто падает в море, но немного склонны... как бы это сказать? — к проказам. Мне известно, что морской монах иногда, когда чем-либо недоволен, вызывает яростный шторм.

Донья Флавия схватилась за грудь.

— Тогда я категорически запрещаю вам их ловить, сеньор Витор. Скажи ему, муж. Скажи, он не должен этого делать. Нам нельзя злить этого монстра.

— Дорогая, ты забыла, что мы высаживаемся на берег в Англии, а сеньор Витор объяснил, что эти рыбы встречаются только в холодных северных морях. Когда корабль доплывёт туда, где обитают такие создания, мы давно уже будем в безопасности, на суше.

Однако, его жена, похоже, была далека от успокоения, и бросала на бедного Витора яростные взгляды, как будто он был проклятым Ионой, которого немедленно следовало выбросить за борт.

— Ну а вы, сеньор? — донья Флавия демонстративно повернулась к Витору спиной, обращаясь к последнему пассажиру за столом. — Надеюсь, вы не намерены потопить всех нас, опрометчиво раздражая чудовищных морских монстров?

Он прижал руку к сердцу, привстал со скамьи и грациозно поклонился сначала донье Флавии, потом мне.

— Сеньор Фаусто к вашим услугам, сеньоры.

Мужчина выглядел изнурённым и отощавшим, как будто недавно перенёс болезнь, но это лишь подчёркивало изящество его лица.

— Уверяю вас, милые дамы, бояться вам нечего. Я не стану пытаться пробудить гнев каких-то драконов или чудовищ. Мои поиски гораздо более мирные, и уверен, вы их одобрите — я направлюсь в Исландию на поиски бриллиантов и золота, чтобы украшать шейки прекрасных женщин, подобных вам.

Торговец нахмурился.

— А я и не знал, что там можно найти такое.

— Вот так говорит человек, которому известны сокровища мира, — ответил Фаусто. — И верно, никто их пока не нашёл, но мало кто и искал, поскольку местные на том острове только и думают, что о своих овцах. Но в тех краях горы изрыгают огонь, горячие реки текут из самого сердца земли, и кто знает, какие там можно найти сокровища? А если я ничего не найду — что ж, тогда я найму корабль, отправлюсь к обширным просторам Канады и там попытаю счастья.

Торговец фыркнул.

— Тогда вы глупец, сеньор. Вы разве не слышали, как некий француз по имени Картье съездил с экспедицией в Канаду, а потом вернулся во Францию и объявил, что привёз целое состояние? Он считал, что у него семь бочек серебра, одиннадцать бочек золота и полная корзина неогранённых алмазов и других драгоценных камней. И ничто из этого не было тем, что он думал, а камни годились разве что для того, чтобы засыпать ими выбоины на дороге. Он выручил бы больше денег, если бы привёз оттуда одиннадцать бочек собачьего дерьма — хоть кожевникам продал бы, верно? — он подтолкнул сидящего с ним рядом Витора и от души рассмеялся.

Но улыбка Фаусто не дрогнула, хотя глаза у него стали холодными и жёсткими как гагат. Он был не тот человек, кто станет смеяться над шутками на его счёт.

— Видно, этот Картье не знал ничего о торговле алмазами, и неспособен отличить неогранённый бриллиант от обычной гальки. А я обучался своему делу у знатоков. — Он наклонился вперёд через стол.

— Когда я путешествовал в Индию, я встретился с человеком, который торговал самыми крупными и лучшими бриллиантами. Я спрашивал, откуда они, и долгое время он отказывался отвечать. Но однажды на того купца напала банда грабителей, они хотели задушить его и ограбить. Я стал свидетелем нападения, бросился к нему на помощь и яростно дрался, пока не помог ему отбиться. В знак глубокой признательности, он предложил мне любой бриллиант из своих запасов, на выбор. Но я вместо этого попросил рассказать об источнике этих камней. Он сначала отказывался, но поскольку был обязан мне жизнью, то в конце концов согласился показать мне то место при условии, что я позволю привести себя туда и обратно с завязанными глазами, чтобы я не мог никому указать дорогу. Я позволил завязать себе глаза и меня повезли через горы на муле. Это было ужасное путешествие — я беспомощно ощущал, как животное поднималось по крутым склонам. Я слышал, как из-под ног мула сыпались камни и разбивались в сотнях футов внизу, я понимал, что путь опасен и труден, но ничего не мог сделать, оставалось лишь довериться тому, кто меня вёл. Наконец, тот купец приказал нам остановиться, и с моих глаз сняли повязку. Мы оказались над огромным ущельем, таким глубоким, что большие деревья внизу выглядели тоненькими стебельками травы, а облака плыли ниже края обрыва. Купец рассказал, что когда-то сквозь ущелье протекала могущественная река, чьё течение несло столько алмазов, что они и теперь огромными кучами лежат в высохшем русле.

У доньи Флавии отвалилась челюсть, она даже забыла про еду.

— Даже крестьяне, живущие там, должно быть, богаты как короли. Вы только представьте эти сокровища, — благоговейно выдохнула она. — Это же просто рай.

— Да, дорогая сеньора. Вот только в раю всегда живут змеи. Стены того ущелья — отвесные скалы, такие крутые, что никак невозможно на них удержаться, и такие глубокие, что на верёвке не спустишься. Многие безуспешно пытались сломить неприступную оборону ущелья, их скелеты свидетельствовали об этом.

— Но простите, сеньор Фаусто, — прервал пожилой господин, — мне казалось, вы говорили, что купец добыл там свои алмазы. Как же это ему удалось, разве что вы скажете нам, что тот человек мог летать? Интересная вышла бы сказка, сеньор.

Все расхохотались, но Фаусто только сдержанно улыбался.

— Вы в некотором смысле правы, сеньор, крыльев тот купец не имел, по крайней мере, своих. Он приказал слугам достать из корзин куски сырого мяса, сочащиеся кровью, и бросил их вниз, в ущелье. Потом он засвистел. И почти стразу же появились четыре или пять орлов, слетели в долину и принялись рвать свою кровавую добычу. Птицы были приучены приносить мясо на вершину утёса, где его забирали слуги. А на мясо налипали алмазы. Его люди собрали достаточно алмазов, а потом вознаградили орлов вкусным ужином. Я видел всё это своими глазами, и решил, что вернусь один, и проделаю такой трюк. Но, как я говорил, глаза у меня были завязаны, и вернувшись, я не мог найти путь в ту долину. Я искал его много недель и едва не умер от истощения, но в тех горах можно искать сотни лет, и ничего не найти. Однако, я вас уверяю, сеньор, в отличие от того француза, Картье, когда я найду то ущелье — буду точно знать, что камни там настоящие.

— А тот купец сам натаскивал диких орлов? Но как же он их приручил? — слова вырвались у меня прежде, чем я успела их остановить.

— Люди в Индии знают толк в искусстве соколиной охоты. Однако, судя по вашим слова, вам и самой что-то об этом известно. Вы, сеньорита, интересуетесь соколами? А какие вам больше нравятся?

Мне хотелось дать себе пощёчину за эту глупость. Как я могла так неосторожно выдать себя, когда поездка едва началась?

— Боюсь, я ничего не знаю о соколах, — поспешно ответила я. — Просто меня так поразила ваша история. Никогда прежде я не слышала о таких чудесах.

— Я согласен с вами, дорогая, — поддержал купец. — Я тоже никогда не слыхал такой невероятной сказки. Но вам следует быть осторожнее, и не верить всему, что расскажут вам путешественники. Молодую неискушённую девушку так легко поразить красивыми россказнями.

Фаусто зло посмотрел на него, и даже привстал, как будто собрался ответить на оскорбление, но, если он и хотел отомстить, его опередила донья Флавия, которая в этот момент вдруг вспомнила, что ничего обо мне не знает.

— Что привело тебя на этот корабль, моя дорогая? Ты слишком юна для путешествия в одиночестве. Есть у тебя родители или родня? И с тобой нет сопровождающего? А сеньор Фаусто не ошибался, называя тебя сеньоритой? Ты не замужем?

— Да... нет... то есть, да, я замужем. — Если моё лицо раскраснелось так, как я чувствовала, то должно быть, осветило пол корабля, как огонь в жарочном шкафу.

— И твой муж отпустил тебя одну в столь дальнее путешествие по морю? — возмутилась в ответ донья Флавия. — Что бы не...

Но в этот момент снова раздался звук горна, и по палубе пробежали два босоногих мальчика, как будто бы только и ждали сигнала. Они так поспешно бросились собирать со стола деревянные миски и блюда, что кое-кто из пассажиров едва успел поднять ложку, как миски, из которых они ели, были убраны со стола.

Кок, до сих пор не обращавший на нас внимания, прошагал к столу, вытирая жирные руки о собственные штаны.

— Вон отсюда, и пошевеливайтесь. Парни должны накрывать стол для капитана. Двигайте задницами. Мальчики, хоть и тощие, но не призраки, и сквозь вас проходить не могут.

— Безобразие, — донья Флавия задохнулась от возмущения, пытаясь выдернуть свою миску из рук мальчишки, который в равной степени был полон решимости удержать её. — Мы ещё не закончили есть!

— Значит, в следующий раз будете знать, что надо есть побыстрее, — равнодушно ответил кок. — А для болтовни у вас в этой поездке ещё много времени остаётся. Вам ведь больше и делать-то нечего? Так что, стоит запомнить — есть у вас час для еды, а всё остальное время — для разговоров. Это вы быстро усвоите.

Один из мальчишек захихикал, и кок шлёпнул его по спине ладонью, отчего тот ослабил хватку блюда, которое старался выдернуть у доньи Флавии. Блюдо скользнуло вперёд, и остатки пудинга, её третья порция, с влажным шлепком приземлились ей на шею.

Все на мгновение замерли, растерянно наблюдая, как кашица начинает стекать вниз, в обширное декольте.

Потом донья Флавия издала душераздирающий вопль. Мальчишка бросился бежать, а кок протянул руку, как будто пытался собрать жижу прежде, чем она исчезнет в глубине платья.

Это только ещё больше напугало бедную женщину. Она вцепилась в платье, словно боясь, что его сорвут, и с криком бросилась в пассажирскую каюту с такой скоростью, как только позволяла её толстая туша, под взрывы хохота тех моряков, которые стали свидетелями её несчастья.

Кок вытер рукавом вспотевшее лицо.

— Сеньор, ваша жена... — он старался сдержаться. — Будьте уверены, я выдеру мальчишку, пока у него спина не почернеет, как бочка с дёгтем. Но не думаю, что от этого будет хоть какая-то польза. Капитан купил этого юного Хинрика у его отца в Исландии, когда мальчишке было семь. Это было почти пять лет назад, но он такой неуклюжий, будто только вчера поднялся на борт. И, похоже, сколько его не бей, не вобьёшь ни капли разума. Думаю, отец продал его не потому, что нуждался в деньгах, а просто чтобы избавиться от бесполезного болвана.

— Я не хочу, чтобы мальчика били, — сказал купец. — В данном случае, это не только его вина. Но, полагаю, было бы правильно оставить сейчас мою дорогую жену одну, хотя бы ненадолго... чтобы она могла сменить платье, понимаете. — Он беспокойно оглянулся в сторону пассажирской каюты, явно желая как можно дольше туда не возвращаться.

Я его за это не винила, мне тоже не хотелось туда идти, по крайней мере, пока донья Флавия не заснёт.

Фаусто и Маркос занялись выяснением, не торгует ли кто-нибудь на борту вином получше, а купец и Витор присоединились к маленькой группе моряков, которые обедали, сидя на бухтах канатов, и слушали, как молодой парень поёт о женщинах, остающихся в каждом порту.

Я стояла на корме, в тёмном уголке, глядя, как в чёрной воде плывут огни корабельных фонарей. Пламя рассыпалось тысячей крошечных отражений, как будто за кораблём резвилась стайка сияющих жёлтых рыбок. На тёмных волнах бурлила белая пена, мою одежду раздувал тёплый ветер. У берега на волнах качались маленькие рыбацкие лодки, временами на фоне света лодочных фонарей мелькали фигуры раздетых до пояса рыбаков, вытаскивающих сети. Вдали, на линии берега виднелись точки жёлтых и красных огней, напоминающих драгоценные камни на чёрном бархатном платье. А над всем этим, высоко в небе висел огромный купол белых звёзд, и глядя на них, я ненадолго ощутила блаженное одиночество.

Но всплеск хриплого смеха матросов живо напомнил мне, что я далеко не одна. Меня окружали чужие люди, любой мог узнать, кто я на самом деле, и донести капитану, что на борту еретичка. Я же видела, как эти моряки молились за свой корабль. Должно быть, плыть вместе с еретиками в их глазах хуже, чем прятать на корабле куклу вуду. Мне нужно придумать себе правдоподобную историю для защиты.

Донья Флавия отвлеклась ненадолго, и кок напомнил мне, что на корабле мы проведём ещё много недель, а что нам делать ещё, кроме как разговаривать? Я не смогу вечно от неё прятаться.

Огромный квадратный парус с неожиданным громким хлопком раздулся, внезапно наполнившись ветром, и корабль, подхваченный высокой волной, рванулся вперед, как испуганная лошадь. Я задрожала от холода.

Неожиданно меня окутало что-то тяжёлое. Витор, подойдя сзади, сбросил с плеч свой короткий плащ и укрыл меня.

— Надеюсь, когда мы пойдём дальше к северу, у вас найдётся одежда потеплее, иначе замёрзнете.

Сказать по правде, я об этом и не подумала. Я взяла дома из шкафа несколько платьев из тех, что носила в прохладные зимние дни на холмах Синтры. Неужто там будет ещё холоднее? Смогу ли я купить там тёплую одежду? Я прикусила губу, вспоминая, как много заплачено за эту поездку, а ведь ещё придётся искать корабль, чтобы вернуться домой. На всё остальное нельзя слишком много тратить.

Витор склонил голову набок.

— Пытаетесь избегать донью Флавию?

— Нет, конечно же, нет, — чересчур торопливо ответила я и улыбнулась, увидев, как он преувеличенно поднял брови. — А вы тоже от неё прячетесь? Боитесь, что она снова станет вас поучать о том, как глупо провоцировать морских чудищ?

Он засмеялся. Дыхание было сладким, но не от вина.

— Не надо было мне о них говорить. Хотя я не думаю, что донье Флавии стоит опасаться морских чудовищ, при виде неё они все разбегутся от страха.

— Вы и вправду намерены поймать этих тварей?

— Ловить, пожалуй, не стоит. Если я принесу на борт рыбу, хоть даже и рыбу-епископа, кок тут же поджарит её в своей печи.

— Тогда зачем вы едете в Исландию?

Улыбка внезапно исчезла.

— Разве человек обязан иметь только одну причину, чтобы отправиться в путешествие? Я мог бы спросить вас о том же, сеньора, или может быть, всё-таки сеньорита?

— Я замужем, — отрезала я с притворным возмущением. — Мой муж в Исландии. Он обещал, что пошлёт за мной, когда устроится, и вот я еду к нему. — Я радовалась, что сейчас темно и он не может видеть моё лицо.

— Португалец поселился в Исландии. Это просто невозможно — католик в протестантской стране.

— Он датчанин. Я... мы встретились, когда он приезжал торговать. И полюбили друг друга.

— Значит, вы замужем за протестантом. Поэтому и путешествуете в одиночестве? Семья отреклась от вас?

Я кивнула. Это хоть походило на правду. Мы с матерью расстались совсем плохо. Она собиралась остановиться у своей сестры, и я знала, что там её примут. Но когда я сказала ей, куда направляюсь, она разорвала лиф своего платья и предложила мне вырвать и съесть её сердце.

Почему бы и нет, — твердила она, ведь я уже и так разорвала ей сердце. Ведь когда единственное дитя, тем более дочь, покидает мать в такое трудное время — это преступление, худшее, чем убийство.

Теперь, на этой раскачивающейся палубе, передо мной опять всплывало её бледное страдальческое лицо, полные слёз, но не смягчившиеся глаза и резкий, как крики чаек голос, твердящий мне, что мы не марраны. Да как я могла даже помыслить такое? Всё это ложь, наглая ложь. Как я могла быть такой жестокой, так издеваться над матерью, разве она мало страдает от потери мужа? Мать говорила так, словно ангел смерти уже отобрал у неё отца, и она вдова.

Может, так она и сказала сестре — что её муж мёртв. И это, наверняка, звучало правдиво — мысленно она уже убедила себя в этом, как и во многом другом в своей жизни.

Я была так поглощена воспоминанием о словах матери, что совсем позабыла про Витора, который продолжал говорить.

— ... когда мы прибудем в Исландию. Но до тех пор, Изабела, позвольте мне предложить вам свою защиту, хотя бы от этого дракона — доньи Флавии.

Я пропустила мимо ушей то, что он говорил до тех пор, но в потоке слов проскользнуло имя.

— Изабела, да? — мягко спросил он. — Прекрасное имя прекрасной женщины, и можете быть уверены, я его не забуду.

Исландия

Эйдис

Pelt — тушка убитой соколом птицы, жертвы или добычи.

Я поддерживала в нём жизнь потому, что должна была. Я, как и Ари, тысячу раз в день спрашивала себя, не следует ли дать ему умереть, и не сомневалась в ответе. Но теперь я поняла также, что, хотя я мало что делала для его спасения, он так просто не сдастся. Я перевязала его и наложила травяные припарки, чтобы раны не загноились. Пять раз в день я промывала водой его рот и клала мёд под язык. Но чтобы помочь ему восстановиться, этих забот недостаточно.

Такие травмы я не могу излечить. Любой другой на его месте умер бы через несколько часов после того, как его принесли в пещеру, но этот продолжал жить. Не приходил в себя и не двигался, но всё-таки жил.

Йонас принёс в пещеру в мешке малышку Фриду. За его плечами виднелась лишь её голова, лицо плотно замотано шалью. Ей почти семь, и она оправдывала имя, которое мы предложили для неё матери — красивый и милый ребёнок. Мать родила её в нашей пещере, мы с Валдис принимали ребёнка, перекусывали пуповину, связывавшую её с чревом.

— Ребёнок заболел, Йонас?

Он не ответил и бережно опустил её на пол. Она начала извиваться как червяк, стараясь выбраться из мешка, глаза яростно заблестели.

Йонас бросил взгляд на неподвижно лежащего в углу человека.

— Значит, до сих пор жив, — без любопытства заметил он. — Я слыхал, что случилось. — Он сплюнул, показывая отвращение. — Дурак он, что пошёл вглубь страны. Рыба-прилипала не бросает акулу, зачем моряку уходить от берега?

— Зачем ты принёс сюда дочь? — мне не хотелось говорить о том человеке.

Йонас вздохнул и снова перевёл взгляд на свою вырывающуюся дочь.

— Она пыталась броситься в озеро с кипящей грязью.

— Но она же разумный ребёнок, и она достаточно большая чтобы понимать, что озеро очень горячее, мгновенно убьёт её.

— Она понимает. С тех пор, как она начала ползать, мы учили её, что опасно даже ходить по земле вокруг кипящих озёр, кора может провалиться. Но она подбежала к озеру и попыталась прыгнуть в него. Дети, игравшие с ней, поймали её и оттащили, а она дралась, пытаясь вырваться и снова вернуться к кипящей грязи. В конце концов, трое сели на неё, чтобы удержать, а один побежал за мной.

И мужчинам, и женщинам случалось бросаться в такие кипящие грязевые озёра в минуты огромной печали. Я слышала о женщинах, которая так убивали себя от горя при потере возлюбленного или смерти ребёнка, но чтобы в таком отчаянии оказался малыш... Что заставило её так измениться?

— Развяжи платок. Дай мне с ней поговорить.

Йонас неловко развязал узел и снял с её лица шаль. Фрида сейчас же принялась кричать, что ей больно, а потом произносить такие непристойности, каких я никогда не слышала из уст ребёнка. Отец хотел было снова закрыть её рот, но я его остановила.

— А где тебе больно, Фрида? Скажи мне, что у тебя болит?

Но она только смотрела на меня широко открытыми глазами.

— Киты поют на земле. Птицы летают в воде. И цветы, я видела цветы в снегу. — Она дёргала головой из стороны в сторону, светлые волосы били по лицу.

Только сейчас я заметила на её лице сбоку тонкую чёрную линию. Полоска не отекла. За прежние дни я повидала немало ушибов, и поняла, что это — не след от удара или падения.

Йонас опять поспешно замотал лицо дочери шалью, он явно опасался, как бы она не разбила голову о камни.

— Видишь, какая она? Нам с матерью никак не удаётся привести её в чувство.

— Этот след на её лице, от чего он?

— Он появился тотчас же, как она лишилась рассудка, — печально ответил Йонас. — Мать думала, это сажа, пыталась смыть, но пятно не стирается.

— Ты сказал, она играла, когда обезумела. А её друзья рассказали, как это случилось?

Йонас нахмурился.

— Рассказали, но это какая-то бессмыслица. Бегали по пастбищу, бросали друг другу мяч, как вдруг один из детей сказал, что слышал шипение в воздухе. Она глянула вверх, и увидела облако, маленькое чёрное облако, плывущее к ним. Оно летело так низко и быстро, что дети сначала подумали, что это какая-то чёрная птица. Девочке показалось, что облако шаркнуло по лицу Фриды, и моя дочь тут же упала на землю, держась за голову и крича. Когда дети столпились вокруг неё, пытаясь понять, что её беспокоит, Фрида вскочила на ноги и побежала к горячему озеру. Она кричала, лепетала что-то дикое, и детям пришлось догнать её и удерживать.

Внезапно в пещере громко раздались слова:

— Это твой сосед сделал. Наслал заклинание, чтобы причинить зло ребёнку.

Голос мог бы быть и моим, вот только я молчала. И не узнавала эти хриплые звуки.

Йонас обернулся, ища взглядом мою укрытую вуалью сестру.

— Мой сосед? — переспросил он, как будто ждал подтверждения, а я не могла понять почему, пока не вспомнила, что он не знает о её смерти.

— Есть ли кто-нибудь, затаивший зло на тебя? — вопросил голос.

Я во все глаза глядела на тело мужчины в углу пещеры, хотя понимала, что слышу голос сестры. Но человек оставался неподвижным, глаза были закрыты, губы безмолвно сжаты.

— Питер, должно быть это ублюдок Питер, — с яростью крикнул Йонас. — Я продал ему жеребца, чтобы тот покрывал его кобыл, а он сказал, что животное умерло. И заявил, что конь был болен, когда я его продавал. Он несколько раз приходил к нам на ферму, требовал, чтобы я вернул его деньги, а я не отдал. Уже больше трёх месяцев, как я продал ему того жеребца. Если бы конь был болен, когда я его продавал, он сдох бы уже давно, задолго до этого. Но Питер ничего не хотел слушать. Вот он и отомстил моей бедной невинной дочери. Что мне делать, чтобы ей помочь? — Йонас по-прежнему обращался к моей сестре, словно ждал от неё ответа.

— Если сделаешь в точности, как я скажу, разум вернётся к ней, — отвечала сестра.

Мои руки дрожали. Я медленно обернулась к телу Валдис, не желая смотреть, но понимая, что всё же придётся. Я увидела, как движутся её губы под тонкой тканью её вуали.

— Ступай на кладбище, — продолжала она, — раскопай свежую могилу. Возьми монету, положенную покойнику на язык. Отнеси монету на ферму Питера, спрячь её в русле реки, там, куда его кобылы приходят на водопой. Но непременно сделай это при свете дня. Наступит ночь, и призрак придёт на ферму за своей монетой, забрать то, что у него украдено. Но призрак не сможет войти в воду, и потому не сможет достать монету. В бессильной ярости, он обратит свою месть против ближайших живых существ — кобыл Питера, и убьёт их. И тогда к твоему ребёнку вернётся разум.

Йонас вздрогнул.

— За то, что он сделал с моей маленькой дочерью, негодяй заслужил и потерю кобыл, и чего похуже, но я предпочёл бы убить его кобыл своими руками, а не грабить покойника.

— Твоему ребёнку нанесла зло чёрная магия, проклятие можно снять только с помощью мира духов. Это должно быть сделано точно так, как я сказала тебе, — ответила Валдис.

Я была в таком ужасе, слыша голос умершей сестры, что едва разбирала, что она говорит, но последние слова всё же достигли меня сквозь завесу страха и отвращения. Я знала — то, что сестра ему говорит, неправильно, ужасно неправильно.

— Нет, нет! Ребёнок заболел не от этого!

Озадаченный Йонас обернулся ко мне — прежде мы с сестрой всегда и во всём соглашались.

— Это облако не было наслано заклинанием. В нём нет ни злобы, ни жизни, ни духа.

— Ты только взгляни на ребёнка, — усмехнулась Валдис. — Как ты можешь говорить, что это не колдовство?

— Ребёнок болен, но я чувствую, что за этим нет руки человека. То облако спустилось с горы, не от твоего соседа Питера. Фрида будет...

Но Йонас меня перебил.

— Твоя сестра Валдис права. Разве кто-нибудь слышал, чтобы облако летело так быстро и направлялось прямо на мою дочь? Подруги сказали, оно сразило её, как нацеленная стрела. — Он снова сунул ребёнка в мешок и подхватил на плечо, лицо было исполнено решимости. — То, что Валдис говорила о заклинании — единственное объяснение, имеющее смысл. Я сделаю, как она мне сказала. Отнесу монету покойника на ферму Питера. Я это сделаю, чтобы исцелить своего ребёнка, даже если для этого мне придётся выкопать сотню трупов пока не найду монету. Какой отец не пойдёт против тысячи призраков, если только так он может спасти свою дочь?

— Нет, пожалуйста, подожди, Йонас, — умоляла я, но он шагал прочь, твёрдо решив не слушать меня.

Услыхав, что он выбрался из пещеры и уходит по осыпающимся камням, я собралась с силами и медленно стянула вуаль с лица сестры. Кожа под тканью пожелтела как старый пергамент, черты иссохшего лица заострились, как будто жар пещеры высосал из него всю влагу до капли. Рот запал, обнажая зубы. Руки безвольно свисали, ногти чёрные, кожа холодна, как могильный камень. Но глаза, которые я нежно прикрыла, когда сестра умерла, теперь были широко открыты и глядели прямо на меня.

Только это не был взгляд добрых голубых глаз сестры. Я всю жизнь знала и любила её глаза. Сейчас я не могла ошибиться. Синева исчезла, ушла белизна белков, остались только два расширенных чёрных зрачка, похожих на огромные зияющие дыры. Я глядела в них как в две открытые могилы. Я испуганно ахнула, и веки спокойно мигнули.

Глава седьмая

Французский дворянин заподозрил, что у его жены есть любовник. Он запер её в высокой башне с единственным узким окном на самом верху и неприступными стенами, куда никому не проникнуть. И всякий раз, когда отсутствовал сам, он оставлял сестру наблюдать за башней.

Но каждый день, когда дворянин уходил на охоту, любовник жены превращался в ястреба и влетал в узкое окно башни. Там он снова становился мужчиной, занимался любовью с пленницей, а потом опять улетал. Так они провели много блаженных месяцев в объятиях друг друга.

Золовка заметила, как в башню прилетает и улетает ястреб. Однажды она последовала за птицей, и когда ястреб спустился на землю, увидела, как он становится человеком. Она сказала об этом брату, тот утыкал окно острыми пиками, а потом притворился, что идёт на охоту.

Любовник, уверенный, что может безопасно проникнуть к женщине, превратился в сокола, влетел в окно и наткнулся на пики. Раны были смертельными, он умер на руках у возлюбленной. Но она уже была беременна сыном, и когда младенец подрос, он стал великим героем Франции.

Побережье Франции

Рикардо

Раф — когда сокол поражает свою жертву, не захватывая её.

— Мои люди сейчас отправятся на вёслах к берегу, — сказал капитан. — Берите свои бочки для воды. Там есть река, боцман говорит, вода в ней добрая. Наполните бочки до возвращения.

— Почему мы здесь высаживаемся? — возмутился купец. — Бухта пустынная. Города поблизости нет. Нужно плыть дальше, к подходящей гавани, где...

— Где можно поспать в приличных кроватях на земле и поесть пищи, подходящей для цивилизованных людей, — закончила за него жена. — Зачем даже одним пальцем ступать на этот безлюдный берег? Как знать — вдруг вы просто уплывёте, и оставите нас здесь умирать с голода? Я слыхала о подобных вещах — пассажиров бросали на смерть на каком-то далёком острове или продавали пиратам в рабство.

— Вам придётся приплатить пиратам, чтобы забрали эту старую каргу, — шепнул я одному из матросов, ожидавших, чтобы высадить нас на берег.

Он ухмыльнулся, показав полный рот кривых почерневших зубов.

— Они не возьмут её даже за всё золото Нового Света. Одна ночь с ней — и будут умолять судью, чтобы их повесили.

— Сеньора, — заговорил капитан, и по тону было ясно, что он с трудом справляется с собой, чтобы не швырнуть её за борт. — Корабль вас не оставит потому, что этим вечером мы не поплывём. — Разве не видите? — он указал на облака, поднимающиеся вдалеке, над мысом. — Приближается шторм. Мы хорошо знаем этот берег. Ближайший обитаемый порт во многих милях отсюда, а с таким встречным ветром нам нечего и надеяться дойти туда прежде, чем разразится буря. Если поплывём дальше — попадём прямо в шторм, он застигнет нас в море и ударит всей силой. А эта бухта защитит хоть немного, хотя нам всё равно достанется.

— И вы хотите, чтобы такая нежная и хрупкая женщина, как моя жена, провела штормовую ночь на пустом берегу? — возмутился купец, выражение лица у него стало мрачным как собирающиеся тучи.

Матросы захихикали. Донья Флавия была такой же нежной и хрупкой, как кит.

Капитан смачно плюнул в волны.

— Если желает — может оставаться на корабле, как и любой из вас, только предупреждаю — проверяйте, что вы привязаны так же крепко, как бочки и ящики. Как только корабль начнёт трясти шторм, вас будет так швырять, что может мозги размазать по переборкам. И, надеюсь, желудки у вас крепкие. Если до сих пор страдали морской болезнью — уверяю вас, когда корабль станет нырять вверх-вниз, все будете молить, чтобы вас утопило.

Донья Флавия взвизгнула и судорожно вцепилась в руку Изабелы, как в святую реликвию.

— Но раз этот приближающийся шторм так ужасен, то если мы останемся на ночь на берегу, нас сметёт в море. Мы все утонем!

Капитан прикрыл глаза, как в молитве.

— Ну тогда, сеньора, не оставайтесь на ночь на берегу. Боцман сказал мне, что недалеко от берега, за теми деревьями есть каменный дом. Он не жилой, но послужит вам укрытием на эту ночь. Так что, если не желаете пережидать шторм на корабле, залезайте в лодку, пока ветер не усилился, не то все окончите жизнь на дне этой бухты.

Не знаю, кто изобрёл верёвочную лестницу, но кто бы он ни был, его следовало заставить висеть на ней над ямой с гадюками, да раскачивать туда-сюда посильнее. Примерно так я себя чувствовал, когда пришлось спускаться по ней с высоченного борта корабля в ничтожно мелкую лодочку в море. Она не только скакала вверх и вниз по волнам, но ещё и билась о борт корабля. А в тот самый момент, когда я пытался ступить на неё, лодку отбросило в сторону, и подо мной оказался провал с бурлящей водой.

Наконец, мне удалось спуститься на маленькое судёнышко, правда, крепко стукнувшись голенью о борт. Я сгорбился, потирая ногу, ветер швырял мне в лицо ледяную воду, и задолго до того, как спустились остальные пассажиры, я уже вымок до нитки.

Я прикрыл горящие от соли глаза, и предо мной тут же встало раздутое лицо той утопленницы. Я опять оказался в башне в Белеме, ноги лизали холодные волны. Я поскорее открыл глаза.

Большинство пассажиров уже перебрались в лодку — кроме молоденькой Изабелы, купца и его жены. Изабела уже поставила маленькую ножку на лестницу, и я поднялся, чтобы подхватить её, когда спустится. Я ничего не планировал, но внезапно, как и видение утопленницы, я подумал, что сейчас могу устроить несчастный случай.

Один небольшой толчок, когда девушка ступит на борт, — и она скользнёт в воду между лодкой и кораблём. Если мне повезёт — стукнется головой, когда обе посудины столкнутся бортами, и пойдёт на дно, как свинцовый гроб. Сцена развернулась в моём воображении, как будто уже случилась.

Девушка стояла на верхней перекладине, вцепившись обеими руками в лестницу и испуганно глядя вниз, на лодку, качающуюся у борта корабля. Все моряки тянули верёвки, пытаясь удерживать лодку поближе к лестнице, девушка занесла ногу, готовясь спускаться, я потянулся, чтобы подхватить её за талию, и в это мгновение волна взметнула лодку вверх, и я потерял равновесие.

Я вылетел за борт, судорожно забился в воде, но не мог ни за что уцепиться. Потом чья-то крепкая рука схватила меня за шиворот камзола и втащила обратно в лодку, где я и сидел, дрожа от потрясения.

— Вы что, хотите покончить с собой, сеньор? — крикнул боцман. — Сидите смирно и предоставьте всё это нам. Вы чуть не утащили девчонку за собой в море.

Он твёрдой рукой обнял Изабелу за талию, перенёс её в лодку и усадил на доску передо мной.

Девушка несколько раз глотнула воздух, чтобы успокоиться, потом доверчиво улыбнулась мне.

— Благодарю, что пытались помочь, сеньор. Это очень любезно, но ради меня вам не стоило так рисковать.

Я постарался улыбнуться в ответ, надеясь, что она не заметит, как дрожат мои руки. Но Изабелу уже отвлёк визг спускающейся доньи Флавии.

Муж настоял, чтобы её обвязали верёвкой под мышками на случай, если соскользнёт в воду, хотя в таком случае, чтобы её поднять потребуется якорная лебёдка. Донья Флавия отчаянно старалась нащупать ногой следующую ступеньку. Выглядела она, как корова, пытающаяся танцевать. Лицо Изабелы выражало тревогу, но она закусила губу, как будто старалась не рассмеяться. А все остальные пассажиры и моряки не старались скрывать усмешки.

Изабела — хорошенькая малышка с нежной кожей карамельного цвета, светлее, чем орехово-смуглое тело моей Сильвии, но всё-таки не такая бледная, как пресные дворянские дочки, которые постоянно прячутся от солнца, и потому такие бесцветные, что напоминают копошащихся в земле жирных белых личинок. Зеленовато-голубые глаза Изабелы, казалось, не могли решить, какого им быть цвета, а тёмные волнистые волосы, хотя и не такая прекрасная шелковистая грива, какой обладала Сильвия, вились сильнее при первых признаках влажности. Да и груди у неё далеко не как у Сильвии. Согласен, у меня не было возможности изучить их как следует, но всё же, они задорно приподнимали лиф её платья, хотя по сравнению со спелыми фруктами Сильвии, были маленькими, как половинки лимонов.

Короче сказать, она не была ни роскошна, ни потрясающе красива, но зато обладала сияющей улыбкой, которая могла привлечь любого мужчину. И сложись всё иначе, я, возможно, развлёкся бы, соблазняя её. Для меня это было бы проще. Но глядя на Изабелу, я вдруг понял, что необходимость убить эту девушку охлаждает любое желание так же быстро, как собаку ведро воды.

Некоторых мужчин возбуждает мысль об убийстве, но не меня, не в случае, когда я должен хладнокровно убить. Вот если бы не знать, что эта женщина умрёт от твоей руки — тогда конечно, другое дело, и я мог бы ей наслаждаться. Но я всю дорогу помнил, что Изабела должна умереть, и что именно мне предстоит это сделать.

Думаю, незачем говорить, какой ответ я дал двум иезуитам, когда те вернулись в башню Белем.

Я решил так не из-за богатства, которое они мне обещали. Конечно, если бы речь шла о краже или о жульничестве, я без колебаний бы взял у них деньги, разве что поторговался бы чтобы увеличить свою оплату. Но убийство — это совсем другое. Это вид того трупа убедил меня согласиться, сознание, что однажды, спустя недели мучений, прилив поднимется, накроет меня с головой, и я останусь лежать на каменных плитах такой же вонючей мерзостью.

Думаете, я трус? Что ж, представьте, что спускаетесь в склеп, ощутите тошнотворную мерзкую вонь червей и гниения, а потом поднимите крышку гроба и взгляните туда, на собственное мёртвое разлагающееся лицо.

Представьте всё это, если сумеете, а после ответьте — если бы вам предложили способ выбраться из той проклятой башни, согласились бы вы, или предпочли бы висеть там на цепях, не в силах двинуться, чувствуя бьющиеся холодные волны и день за днём ожидая того убийственного прилива? Предпочли бы остаться и смотреть на труп, разлагающийся у вас перед глазами? Вы бы сделали такой выбор?

Иезуиты проследили за тем, чтобы меня вымыли и дали одежду, бельё и деньги — всё, что может понадобиться в путешествии. Они позаботились и о том, чтобы Изабела нашла подходящий корабль, и чтобы я тоже получил на нём место. Посредника подкупили щедрой оплатой, чтобы тот не требовал документов или не слишком интересовался своими клиентами. Как священники и обещали, они сделали всё, чтобы облегчить мне работу.

Но вопрос был в том, как сделать. И мыслей на этот счёт сейчас у меня было не больше, чем в тот день, когда я впервые поднялся на борт этого корабля.

Должно быть, Изабела почувствовала, что я её разглядываю, поскольку неожиданно обернулась, подарив мне ещё одну очаровательную улыбку.

— Бедная донья Флавия. Думаю, когда мы доберёмся до Англии, она будет землю целовать от радости.

Как и я сам. Когда они с мужем сойдут с корабля, я хотя бы смогу застать Изабелу одну. Каждый раз, когда я пытался, особенно после наступления темноты, тут же являлась донья Флавия, как огромный раздувшийся ангел, вознамерившийся защищать честь девушки. Похоже, защиту Изабелы она сочла своим долгом, хотя, конечно, пользовалась её услугами так, будто девушка была её дочерью — посылала в каюту за вещами или заставляла массировать свои виски лавандовым маслом, когда ее якобы мучила бессонница.

Но даже если бы мне удалось выманить девушку из лап доньи Флавии, я просто не смог бы встать у неё за спиной и столкнуть за борт. Вокруг всегда было полно наблюдателей, и хотя я завёл дружбу с одним из матросов, покупая у него вино и вдвое переплачивая за эту собачью мочу, даже он, наверняка, поднял бы тревогу, если бы я попытался сбросить кого-нибудь в море. Все должно выглядеть как несчастный случай.

Даже когда и мальчишка-поросёнок со своим отцом, и донья Флавия с мужем сойдут с корабля, остаются ещё два пассажира, которые едут в Исландию, и, похоже, оба тоже вознамерились подружиться с Изабелой. Ничего удивительного, она единственная девушка на борту. Но мне становилось непросто отвлекать от неё их внимание.

Лодка угрожающе закачалась, когда, наконец, в неё приземлилась донья Флавия, размахивая руками и стеная — никогда больше, никогда она не ступит на эту верёвочную лестницу.

Когда муж осторожно заметил, что завтра ей придётся снова взбираться по этой лестнице на борт корабля, она заявила, что предпочтёт остаться на берегу и прожить остаток жизни в том каменном домике.

Моряки переглянулись, ухмыляясь, и отдали швартовы. Однако к тому времени, когда мы достигли берега, ни у кого не оставалось сил улыбаться, или хотя бы говорить. Со свернутыми в рулоны постелями на плечах и маленькими бочонками для воды под мышками мы поплелись по прибрежному песку за боцманом, несущим на плече тяжёлый бочонок. Я истово молился, чтобы он был полон вина.

Моя одежда промокла, рулон одеял тоже казался влажным. В лодку набралось так много воды, что залило башмаки, и онемевшие пальцы ног хлюпали в собственных маленьких лужицах. Ветер яростно сбивал нас с ног, так что всем было трудно идти по прямой. Песок беспощадно жалил кожу, глаза приходилось прикрывать и смотреть сквозь пальцы, чтобы совсем не ослепнуть.

Мы перебрались через крутой холм, утопая ногами в зыбучем песке, и увидели распростёртую перед нами долину, покрытую дроком и стлаником, росшим, казалось, прямо на песке. Вдалеке за ними поднимался густой лес, закрывая дальнейший обзор. Высокие деревья уже гнулись и раскачивались на ветру.

— Ну, вон он, — боцман кивнул на низкое каменное строение, полускрытое за кустарником. — Славный маленький домик на одну ночь.

Донья Флавия издала пронзительный крик, напомнив мне возмущённую курицу.

— Капитан не говорил, что мы будем в таком ночевать. Ты привёл нас в нужное место, любезный? Там должен был быть дом, а это просто сарай.

Она растерянно оглядывала кустарниковую поросль, как будто там мог скрываться просторный особняк или замок, который мы как-то ухитрились не заметить.

—Это он и есть, — сказал боцман, с жизнерадостностью человека, для которого наблюдать за чужими страданиями — высшее наслаждение. — Конечно, если не желаете проводить там ночь — вы всегда можете вернуться со мной и опять карабкаться по верёвочной лестнице. — Он распахнул то, что осталось от деревянной двери, и свалил бочку внутрь прежде, чем войти. — Ручей бежит через дюны вон там. Так что, воду разыскивать вам не понадобится. Если шторм минует, капитан может собраться отплывать с рассветом, если, конечно, не потребуется никакой ремонт. Если шторм не пройдёт мимо, мы можем застрять здесь на день-два, а то и дольше, поэтому вам лучше экономить еду. Но не забредайте чересчур далеко. Когда капитан соберётся отплывать, он прикажет протрубить в горн и к берегу подойдёт лодка, чтобы забрать вас обратно. Поэтому следите, чтобы вы были в зоне досягаемости звука с корабля. Капитан наш не из терпеливых. Он не станет терять драгоценное время прилива ради поисков мужчины или женщины, которые не подойдут к берегу по звуку горна.

Внезапно, этот дикий и заброшенный уголок мира показался мне не таким уж плохим. В конце концов, может мне и не понадобится убивать эту девушку. Нужно только постараться сделать так, чтобы она не вернулась на корабль. Если отстанет — будет уже неважно, жива она или нет. Где-то за лесом обязательно должен быть город, или деревня. Ей может понадобиться дня два-три, чтобы дойти туда, чем больше, тем лучше, и тогда у неё не будет шанса догнать наш корабль или найти другой. А когда я вернусь без неё — скажу священникам, что она мертва, и будет невозможно доказать, что это не так.

Она больше никогда не покажется в Португалии, если, конечно, у неё есть хоть немного ума. Кто в здравом уме возвращается в волчье логово после того, как из него спасся. Ну, а если она умрёт здесь от голода, это уже не моя вина. Я дам ей возможность выжить. Моя совесть будет чиста.

Изабела

Вынашивание птицы — когда сокольничий всю ночь сидит со свежепойманным соколом, не давая ему спать, чтобы выдрессировать.

Мы столпились в единственной комнате крошечного домика, если, конечно, это место хоть когда-то было домом. Но если и так — с тех пор, должно быть прошло много лет. Лишь сгнившие остатки стола в углу, да линялое красное, грубо размалёванное распятие над дверью указывали, что когда-то здесь обитали люди.

Пол покрывал песок, а у стен нанесло маленькие песчаные сугробы. Плитки деревянной черепицы на крыше потрескались, а с единственного окна давно отвалились ставни.

Но каменные стены дома до сих пор служили убежищем — по крайней мере, так явно считало какое-то стадо коз, поскольку весь пол был усыпан помётом, а между камнями стен торчали застрявшие клочья шерсти.

Несколько минут никто из нас не знал, что делать. Мы молча стояли, прижимая к себе узлы и оглядываясь, как будто надеялись, что сейчас придёт хозяин гостиницы, начнёт хлопотать и показывать нам наши комнаты.

Витор опустил свой свёрток у стены, взглянул на меня, потом обвёл взглядом остальных пассажиров.

— Нам следует быстро собирать сухие дрова и хворост на растопку, как можно больше, чтобы хватило на несколько дней. И сложить здесь, пока не начался шторм. Мы должны разделиться и подобрать всё, что сможем, особенно толстые сухие ветки деревьев, они дольше горят.

— Надеюсь, сеньор Витор, вы не ожидаете, что я пойду собирать дрова, — с возмущением произнесла донья Флавия. — Я не крестьянка.

— Разумеется, я не имел в виду вас, донья Флавия. Думаю, вам лучше остаться здесь, и, возможно, собрать козий помёт и очистить пол. Катышки выглядят сухими и будут гореть...

— Я! Собирать козий помёт! — возмущённый вопль доньи Флавии услышали, должно быть, даже на борту корабля. — В жизни не слышала ничего более нелепого. Хотя, чего и ждать от человека, который шутки ради готов отдать всех нас на съедение морским чудищам!

— Уверяю вас, морские монахи не едят... — начал Витор, но его тут же перебил Маркос.

— Как врач, донья Флавия, я настаиваю, чтобы после тяжёлого испытания, которое вам пришлось вынести по дороге сюда, вы ни в коем случае не напрягались, но просто отдыхали, насколько это здесь возможно.

Донья Флавия просияла после его слов.

— Какое благословение найти кого-то, понимающего всю слабость моего телосложения. Сеньор Маркос, я настаиваю, чтобы вы остались здесь, на случай, если я потеряю сознание. Кроме того, если я буду одна, сюда могут ворваться пираты или французы, и напасть на меня. Я наслышана об этих французах, сеньор. У них ненасытный аппетит на женщин.

На лице бедного врача отразилась паника, но не думаю, что из-за французов или пиратов.

— Я уверен, донья Флавия, — поспешил ответить он, — что мальчик останется здесь и составит вам компанию. Он крепкий парнишка, и отлично присмотрит за вами. А заодно поможет — соберёт с пола помёт и сложит в кучу для растопки.

— Конечно поможет, — ответил отец, бросив тревожный взгляд на недовольно хмурящегося толстяка-сына. Казалось, он глубоко сомневался, годится ли мальчик даже для этой простой работы.

Фаусто подхватил два бочонка для воды и подкрался ко мне, бормоча:

— Не желаете ли составить мне компанию в поиске воды, донья Изабела, пока остальные собирают дрова?

Но хоть он и говорил тихо, должно быть, Витор наблюдал за ним, поскольку тут же яростно на него набросился.

— Вы что, не понимаете? Изабеле нельзя таскать полные бочки с водой. Как можно заставлять такую хрупкую женщину нести такую тяжесть?

— Я вполне могу... — попыталась протестовать я, но никто из мужчин меня не слушал.

— Изабела может помогать мне собирать дрова, — сказал Витор.

— А по-вашему, таскать поленья — это работа полегче? — парировал Фаусто.

— Идиот, я не намерен позволять ей таскать поленья, только хворост и веточки для растопки.

Я в сердцах развернулась и вышла из дома. Кто дал им право обсуждать, что я могу делать, а что нет, словно я ребёнок? Нести связку дров или маленький бочонок воды, который вряд ли тяжелее ведра, задача примерно одинаковая. Чем, по их мнению, я занималась всю жизнь? Рассиживалась, пока меня обслуживали лакеи?

В таком настроении я шагала в сторону леса, и опомнилась лишь когда, сама не знаю как, оказалась в глубине, среди деревьев. Ветер ломал стволы, выл в ветвях над моей головой, деревья скрипели и гнулись, а мелкие ветки разлетались как камешки из рогатки. Если так пойдёт дальше, то наутро тут будет полно дров.

Теперь я твёрдо решила не собирать хворост. Я вернусь с хорошими крепкими ветками, даже если придётся искать всю ночь.

Но в небе уже собирались чёрные тучи, и под куполом деревьев становилось темнее. В тусклом свете даже деревья, трава и листья казались серыми. Все поваленные стволы, пролежавшие всё лето и достаточно сухие для костра, слились в один цвет с ковром из опавших листьев, так что уже не различить даже вблизи. Я убеждала себя, что пройду ещё несколько шагов и найду что искала — как всегда, собирая что-то, и уходила на несколько ярдов дальше, и дальше.

Внезапно, протиснувшись между кустами, я увидела небольшую поляну. Неровную землю покрывали ряды продолговатых бугров и впадин, напоминающие волны. Может быть, это старые поваленные стволы деревьев, лежавшие здесь годами и покрытые перегноем.

В угасающем свете я увидела несколько веток, торчавших из земли под странными углами. Хотя это точно не брёвна, но всё-таки толще, чем хворост. Я пошла к ним между буграми, но подойдя ближе, увидела, что это совсем не ветки, точнее, когда-то были, но кто-то связал из них три креста, стоящие криво, как пьяные. Когда-то крестов было больше — обломки других, разбросанные вокруг, наполовину укрывала листва.

И только когда я увидела, что это, я поняла, где они стоят. Эти холмики — вовсе не гнилые стволы упавших деревьев, это могилы. Шесть длинных, а между ними две покороче, может быть даже три, но такие маленькие, что трудно сказать наверняка. Под теми, меньшими, должно быть, покоятся дети?

Как же они оказались здесь, вдали от церкви или могильного склепа? Возможно, здесь похоронены люди, что жили когда-то в том заброшенном доме. Но что за напасть их скосила? И кто схоронил их здесь, кто так поспешно сделал кресты над местом упокоения?

Из чистого любопытства я опустилась на колени и принялась рассматривать один из крестов — может, там нацарапано имя или дата. Но там ничего не было. Эти люди похоронены безымянными.

Потом я заметила что-то бледное, наполовину скрытое гниющей листвой. Светлое пятно резко выделялось в тусклом свете приближающегося шторма. Не раздумывая, я начала разгребать засохшие листья, и схватила находку прежде, чем разобрала, что это. Я всмотрелась — и похолодела от ужаса. Меня испугал не вид железного кольца, лежащего на моей ладони, а то, что было внутри кольца. Белая кость, палец, на котором ещё висели обрывки похожей на пергамент кожи.

Сквозь вой ветра я услышала позади протяжный яростный крик, и сейчас же затрещали ветки, словно что-то быстро приближалось ко мне. Я вскочила на ноги и обернулась.

Что-то двигалось за кустарником, что-то скрывалось там.

Я бросилась бежать, по-прежнему сжимая в руке кость. Я не знала, куда направляюсь, понимала только, что не обратно к дому, потому, что преследователь, кем бы он ни был, подкрался с той стороны, как будто хотел не дать мне найти убежище. Я продиралась через заросли и спотыкалась о корни, раздирая юбку о кусты, а волосы о ветки.

Ветер ревел над моей головой, да и сама я передвигалась с таким шумом, что никак не могла бы расслышать, насколько близко ко мне подбирается эта тварь. Я ожидала, что в любой момент мне в спину вцепятся острые когти, в ноги вопьются зубы. Кровь стучала в ушах, дыхание с хрипом вырывалось из горла. Я обернулась на бегу, пытаясь хоть мельком увидеть того, кто меня преследует.

И тут, с внезапным толчком, я ощутила пустоту. Земля ушла из-под ног, я кувыркалась и падала всё ниже и ниже.

Рикардо

"Выдержанный" — голодный сокол. Птицу следует выдержать, прежде чем брать на охоту.

Несмотря на ветер, я слышал, как Изабела шумно продирается через лес. Чёрт возьми, её продвижение, должно быть, слышала там каждая тварь. Никогда не подумаешь, что такое изящное маленькое создание может быть таким неуклюжим, но она явно чем-то очень напугана, как и я.

Крик прозвучал так, что я похолодел от ужаса. Однако в отличие от неё я не мог убегать. Я спрятался за кустами, отчаянно стараясь понять, откуда слышался крик. Я вглядывался в сумрак, пытался рассмотреть того, кто издал этот звук, но ветер с такой силой трепал кусты и деревья, что даже если бы через лес ломился разъярённый медведь, я вряд ли сумел бы отличить его от дерева.

Наконец, шум, производимый Изабелой, стих где-то вдалеке. Вечер с каждой минутой становился темнее, и мне отчаянно хотелось вернуться обратно в дом, пока я окончательно не потерял дорогу.

Как ни странно, возможность провести ночь, лёжа в козьем дерьме, рядом с самкой кита и поросёнком, начинала казаться необычайно соблазнительной по сравнению с одиночеством и штормом в лесу. Но пока не понял, что это за шум, я не смел шевельнуться.

Потом я услышал долгий протяжный крик. В своё время я достаточно такого наслушался, и мог уверенно сказать, что кричала женщина, страдающая и напуганная. Где-то далеко, но это точно была Изабела. Может, этот неведомый зверь поймал её и сжимает в когтях. Я едва не бросился в ту сторону, откуда донёсся крик, чтобы хоть как-то помочь девушке, но быстро опомнился. Если она ранена, даже мертва — разве не этого я хотел? Кроме того, кто знает, что за зверь на неё напал? Судя по дикому крику, это какой-то монстр, с которым никому в одиночку не справиться. Но мне повезло, что девушка отвела его от меня, и теперь, пока зверь занят тем, что пожирает её, самое время сбежать.

Потом на меня снова напал ледяной ужас. Если здесь бродил один монстр, так может, у него есть товарищ, или целая стая. От этой мысли по телу побежали мурашки, но всё же она подтолкнула меня к действию. Мне нужно пошевеливаться и прямо сейчас. Я, определённо, не намеревался провести ночь в одиночестве, в лесу, полном диких зверей. Если повезёт, остальные зверюги соберутся к трупу на запах крови.

Я осторожно встал и огляделся, стараясь понять, в какую сторону мне идти. Беда в том, что, преследуя девушку, я не слишком много внимания уделял ориентирам на местности, а в темноте одно дерево удручающе походило на другое, совсем не так, как при дневном свете.

Я всегда ненавидел дикую природу, и события этого вечера, определённо не делали её приятнее.

Я потихоньку выбрался из-за куста и неуклюжей рысью припустил обратно, как я надеялся, в сторону нашего каменного сарая.

Ветер кружил в ветвях, нёсся между деревьями, поднимал в воздух колючие спирали сухостоя и мёртвые листьев. Потом начался дождь, по листве застучали крупные тяжёлые капли. Я торопился, как мог, постоянно оглядываясь — а вдруг тому зверю уже надоела девчонка, он вернулся назад и теперь крадётся за мной. Но после того как я три раза споткнулся о корни и больно ударился о ветки, понял, что подвергаюсь смертельной опасности сломать ногу или нечаянно разбиться. Случись такое — и я окажусь лёгкой добычей любого хищника, который ищет еду. Поэтому я постарался сосредоточиться, и побежал со всех ног, выбирая просветы между деревьями.

Дождь лил стеной. Между темнотой и дождём я мог видеть теперь только собственную руку, белую как личинка, летящую передо мной, словно отделившись от моего тела.

Листья под ногами совсем промокли, несколько раз я оскальзывался, терял равновесие, приходилось хвататься за ветки, чтобы устоять на ногах. Наконец, я выбрался из чащи в подлесок. И тут же отшатнулся назад — в ушах взорвался рёв ветра и бьющих о берег волн. Я не смог увидеть наш дом, и уже стал бояться, что вышел из леса совсем на другой берег. На ближайшую дюну пришлось взбираться на четвереньках — иначе с бешеным ветром было не справиться.

Лёжа на животе на вершине холма, я вглядывался в побережье. Сквозь темноту и ослепляющий дождь виднелись пенные верхушки огромных и черных волн, разбивающихся о берег. Но рассмотреть так ничего и не удавалось. Я смахивал влагу с глаз промокшим насквозь рукавом.

Потом, к своему огромному облегчению, я их заметил — крошечные точки жёлтых огоньков, которые поднимались над водой, и снова тонули, скрываясь за огромными чёрными волнами. Я подождал, пока они не показались несколько раз, чтобы наверняка убедиться, что вижу корабельные фонари. Теперь я наконец-то понял, что вышел правее по берегу — конечно, если там, на волнах шторма не качался какой-то чужой корабль.

К тому времени, как я, в конце концов, отыскал наш дом и вломился внутрь через остатки деревянной двери, мои ноги, руки и лицо так вымокли и онемели от холода, что в продуваемом ветром сарае казалось тепло, как в летний полуденный зной в Португалии.

Меня встретили возмущёнными криками — вместе со мной в дом влетел ветер, поднял пыльную бурю, закрутив песок на полу и едва не погасив пламя маленького костра.

Купец поспешно бросился снова закрывать за мной дверь и запихивать в щели свёрнутые тряпки.

— Вы отыскали их? — потребовала ответа донья Флавия, преувеличенно кашляя.

Я молча стряхивал на пол воду. Разбитая черепица на крыше протекала в полудюжине мест, на песке образовывались мелкие лужи.

Вся компания сгрудилась, грея руки, вокруг маленького костерка в дальнем углу, над которым черепица, казалось, была целее. На краю костра булькал маленький котелок, ощутимо пахло солёной свининой и корабельными галетами.

— Ну? Видели их? — донья Флавия совершенно не желала замечать, что я промок как утопленник и едва жив от холода.

— Кого?

Зубы у меня начинали стучать. Я поплёлся к огню, бесцеремонно втиснулся между мальчишкой-поросёнком и его отцом, и присел на корточки, чтобы оказаться поближе к слабому пламени.

— Бедняжку Изабелу и Витора, разумеется, — ответила донья Флавия, описав руками небольшие круги, в знак того, что и слепой мог понять, кого нет.

Я был еще сильнее растерялся, если бы увидал Изабелу, сидящую у костерка, но я слишком промок и замёрз, чтобы заметить, кто тут ещё есть — кроме этой китихи, конечно. Её точно никто не пропустит.

— А разве их нет? В такой страшный шторм? Что же случилось? — Я старался притвориться растерянным соответственно случаю, и надеялся, что убедительно сыграл роль.

Но хотя отсутствие Изабелы для меня не стало сюрпризом, не могу сказать, что сильно расстроился из-за пропажи Витора. Если подумать, это просто верх справедливости — составитель карт не может найти дорогу. Я чуть было не захихикал, но, к счастью, мышцы лица слишком окоченели от холода, чтобы изображать улыбку.

Отец поросёнка угрюмо покачал головой.

— Когда сеньор Витор принёс дров для костра и увидел, что донья Изабела всё ещё не вернулась, он испугался, что с ней произошёл какой-то несчастный случай, или она не смогла найти порогу назад. Поэтому он пошёл её искать. — Он бросил взгляд в сторону двери, яростно трясущейся на ветру. — Боюсь, безнадёжное это дело. В такую ночь благородный жест мог стоить бедному парню жизни. — Купец поморщился. — Надо было и мне пойти вместе с ним, возможно вдвоём...

— Хорошенькое дело — сбежать посреди ночи искать девчонку, которую мы едва знаем, и бросить собственную жену без защиты в такой страшный шторм. Бог знает, что скрывается в том лесу. — Донья Флавия вздрогнула, как и я, когда вспомнил тот крик.

И как будто для того, чтобы муж наверняка и думать позабыл о поисках Изабелы, донья Флавия послала поросёнка за деревянными мисками, сложенными в принесённую моряком бочку с провизией, и принялась разливать дымящееся варево из горшка.

Её порция, конечно, получилась самой большой, хотя в данном случае, кажется, даже мальчишка-поросёнок не захотел добавки.

Корабельные галеты варились на медленном огне, пока не получилась комковатая каша, такая густая и клейкая, что приходилось изо всех сил трясти ложку, чтобы убедить это варево ослабить хватку. Я очень старался поверить, что чёрные куски в сероватой массе были горелыми галетами, а не варёными долгоносиками. Слабый намёк на съедобный запах придавали несколько полосок солёной свинины, попавшие, в основном, в порции доньи Флавии и её супруга. Мы все глядели на это с огромным разочарованием — слово "горячее" было единственным подходящим приличным словом для описания слякоти, лежавшей в наших мисках.

— А сколько вина нам оставил тот моряк? — спросил я, в надежде залить чем-нибудь приятным застрявший в горле комок.

Купец хмуро покачал головой.

— Он не оставил вина, только галеты и свинину. Может, милостью Пресвятой Девы, шторм утихнет к утру. Дольше я этой еды не вынесу.

— Если тебе не нравится, можешь не есть, дорогой. — Донья Флавия выхватила у него недоеденную миску и принялась выскребать её содержимое обратно в котелок. — Хотела бы я посмотреть, кто приготовит что-то получше из заплесневелых галет и свинины, которая жёстче подошвы сапог, а я точно больше и стараться не буду. Возможно, ты думаешь, что эта твоя Изабела умеет готовить еду, которая тебе больше по вкусу. Что ж, возможно ей стоило попытаться — вместо того, чтобы шататься по лесу среди ночи, как какая-то шлюха. А ведь замужняя женщина, ну, или так заявляет.

— Дорогая моя, — попытался ответить оцепеневший от ужаса муж, — я уверен, то, что бедная девочка до сих пор не вернулась, это не её вина. Никто...

— Вы, мужчины, вечно клюёте на такую беспомощность. Но поверь мне, она не так уж невинна, как кажется. Я видела, как она выскальзывала пошептаться наедине с этим Витором, который считает забавным мучить меня своими сказками про чудовищ. Он уж так рвался пойти вслед за ней в эту ночь. Не удивлюсь, если они договорились устроить свидание ещё до того, как мы высадились на берег.

— В такую-то ночь? — усомнился купец, и словно в подтверждение его слов, ветер с гулким треском сорвал с крыши ещё одну плитку. Сквозь дыру полился поток холодного дождя, застававший отца поросёнка вскочить на ноги и выхватить из лужи своё одеяло, пока оно окончательно не вымокло.

После этого ничего нового сказано не было. Донья Флавия очевидно решила наказать своего мужа, а заодно и всех остальных мужчин в доме, отказавшись разговаривать. Для большинства из нас это стало благословенным облегчением, но не для купца, который испуганно поглядывал на свою супругу, как на заряженную пушку, которая может пальнуть в него без предупреждения.

Мы попробовали высушить у очага постели, однако они только слегка задымились. Но мы получше укутались в одеяла и улеглись спать.

Отец мальчишки, всё ещё обеспокоенный тем, что двое из нас потерялись в шторм, заговорил, что надо бы повесить один из фонарей снаружи, чтобы помочь потерявшейся парочке найти путь назад, но мне удалось убедить его, что ветер задует фонарь прежде, чем он успеет прикрыть за собой дверь, и он неохотно признал, что это был бы бессмысленный жест.

Как бы я ни был измучен, уснуть мне не удавалось. Я не привык засыпать без хорошей порции вина в желудке, кроме тех жутких дней, когда был прикован в башне Белем, а там, поверьте, спал я не много. Но даже если бы я выпил полбочонка вина, рёв ветра, барабанный стук дождя и непрерывный звон капель, падающих в лужи на полу, всё равно не дали бы мне уснуть. На корабле это тоже было непросто, мешал скрип балок и волны, бьющие о борт, но зато стоило привыкнуть к качке — и она убаюкивала.

Кроме того, я не мог перестать думать об Изабеле. Когда я шёл за ней в лес, у меня не было определённого плана. Сначала, когда мы высадились на берег, я собирался увязаться за ней, когда она пойдёт собирать дрова или за водой, увести подальше от остальных и бросить, как мешок с ненужными щенятами, где-нибудь в лесу, подальше от побережья, чтобы она не нашла дороги обратно.

Конечно, я быстро сообразил, что если я могу найти дорогу назад, к дому, то найдёт и она, возможно, даже быстрее — в этом чистилище, которое называют природой, она, без сомнения, опытнее. Тогда я понял, что должен как-то помешать ей вернуться, связать, например. Она, в конце концов, освободится, но к тому времени корабль уже уплывёт. Но я не рассчитывал, что придётся её догонять, когда она уйдёт из дома одна, шипя, как кошка, которой наступили на хвост.

И всё из-за этого безмозглого тупицы Витора. Похоже, он совсем не имеет понятия, как обращаться с женщинами. Скажешь любой из женской породы, что она чего-то не может — так она непременно именно это и сделает. Он чуть было всё не испортил. В таком настроении она, конечно, не позволила никому пойти вместе с ней.

Я изо всех сил догонял, но только по чистому везению наткнулся на неё, стоявшую посреди той поляны, и уже принял меры предосторожности, подобрав хорошую крепкую палку. Если бы она увидела меня с ней, не удивилась бы, а решила, что я собираю дрова. Я спрятался за кустом и ждал, когда она опять войдёт в лес, пригнувшись и обеими руками сжимая палку.

Я не собирался её убивать, только немного пристукнуть. Но стоя на коленях там, на полянке, со склонённой головой, она походила на пленницу, покорно ждущую удар топора палача. Как будто она позволяла мне это сделать, даже молила. Я встал и уже шагнул на поляну, когда мы оба услышали тот нечеловеческий крик.

Теперь я, как ни странно, чувствовал себя несчастным. Хоть эта девушка и еретичка, она мне нравилась. Господь свидетель, я и сам не святой. Я совсем не желал ей смерти. Я надеялся, до этого не дойдёт. Но я знал, сейчас она, должно быть, мертва, или умрёт к утру. Даже если тот неведомый зверь её только ранил, она лежит где-то там, под дождём и ветром, и наверняка погибнет через несколько часов. Но я, по крайней мере, мог утешаться тем фактом, что не от моей руки.

Однако поверят ли иезуиты? Вдруг они потребуют каких-нибудь доказательств — окровавленная одежда, отрезанная рука?

Ничто не заставит меня вернуться в лес, искать труп Изабелы. Кроме того, они не просили привезти доказательства.

Несчастный случай, — сказали они, — подальше от Португалии. Просто сделай так, чтобы она не вернулась. Ну вот, порядок, они получили несчастный случай. А я получил прощение, не говоря уж о доме и деньгах, достаточно денег, чтобы выманить Сильвию из уютной постели, где бы она ни скрывалась.

Ведь Сильвия не мертва, она не могла умереть. Если бы только мне вспомнить, хоть что-нибудь вспомнить. Представить, как она выходит из той двери живой.

Я видел шею, хрупкое горло, биение слабого пульса под челюстью. Разве это мои руки обхватили её длинную тонкую шею? И это я сжимал её до тех пор, пока не затихла пульсация тоненькой жилки?

Я застонал, ощутив возбуждение, перевернулся, прижался к жёсткому холодному полу и попытался изгнать из своей головы видение гибкого обнажённого тела Сильвии. Я разыщу её. Сойду с корабля в ближайшем порту и куплю проезд в Португалию на первом попавшемся корабле. Через месяц я буду дома, буду держать её в объятиях.

Должно быть, я всё-таки провалился в сон, и очнулся в поту от сновидения, в котором донья Флавия разливала нам в миски суп, а когда я зачерпнул в своей и поднял ложку — увидал, что с неё глядит на меня гнилая распухшая женская голова, разложившиеся губы раздвигаются, умоляя о поцелуе.

Я вскочил, сдерживая крик. Сквозь дыры в крыше проникал бледный свет, но лужи под дырами были теперь неподвижны, за исключением редких капель. Дождь перестал, и ветер тоже притих. Шторм закончился.

Мы мужественно попытались глотать остатки галетно-свиной каши, которая, прокиснув в котелке за ночь, стала ещё противнее, хотя это и казалось невозможным, когда услыхали далёкий звук горна, означавший, что с корабля спускают за нами лодку.

Донья Флавия поспешила к двери и распахнула её

— Поторопись, муж. Мы должны попасть на берег прежде, чем они решат, что мы все тут сгинули, и уплывут.

Она с таким рвением ковыляла к двери, что я удивился —

не забыла ли донья Флавия, о том, что ей снова придётся взбираться по той верёвочной лестнице.

Её муж подобрал бочонок с водой своей супруги, а также и свой, их одеяла, и прочие вещи, которые донья Флавия бросила в спешке. Все мы тоже собрали свои пожитки и потушили огонь.

Оказавшись снаружи, отец мальчишки-поросёнка принялся тревожно оглядывать лес.

— А как же сеньор Витор и донья Изабела? Разве мы их не подождём?

— Мы не можем ждать, — ответил я. — Ты слышал, что сказал капитан — лодка уплывёт без тех, кто не вернётся по сигналу.

— Тогда надо их поискать. Они могли не услышать горн, а если ранены и не могут идти...

Прошлой ночью я убедил себя, что она мертва, но моя уверенность схлынула прочь вместе с штормом. Если Изабела ещё жива, она может сориентироваться по звуку и добраться до нас, даже сейчас. Я не мог так рисковать.

Я взял его за руку и потянул прочь от леса.

— Сеньор, лес огромный. Даже если они ещё живы, могут быть где угодно. Мы можем искать не один день, и ничего не найти, а корабль ждать не станет.

— Но... нельзя же просто так бросить девушку, — возразил он, выворачивая шею, чтобы получше всматриваться между деревьями.

Мимо нас, пошатываясь, проплёлся купец, нагруженный, как вьючный осёл, своим имуществом и вещами жены.

Поросёнок потянул отца за рукав, хныча как пятилетний.

— Идём, па. Она — просто глупая девчонка. Я голодный, и больше не могу есть ту вонючую коровью лепёшку, которой мы завтракали.

Смущённый отец, запинаясь, принялся извиняться перед купцом за грубость сына.

Но тот только робко улыбнулся.

— Поверьте, стряпня жены мне и самому нравится не больше, чем вашему сыну. Только умоляю, не говорите ей, что я так сказал.

Вскинув поудобнее на плечи свою тяжёлую поклажу, купец потащился вперёд по песчаным дюнам, а мы последовали за ним.

К тому времени, как мы вышли на побережье, в бухте уже покачивалась шлюпка. Море сверкало в солнечном свете, лёгкие волны накатывали на песок, играя, как безобидные котята. Теперь, глядя на океан, казалось, что бушевавший всего несколько часов назад яростный шторм был не более чем лихорадочным сном.

Как только все мы перешли вброд по воде и залезли в лодку (донью Флавию, кряхтя от усилий, перенесли два крепких моряка), боцман пересчитал нас.

— А где же девушка? И ещё не хватает одного мужчины. Такой жалкого вида, и вина никогда не покупал, как там его?

— Сеньор Витор, — подсказала донья Флавия. — А насчёт того, где они, так мы их со вчерашнего вечера не видели. Мы думаем, они пошли в лес.

Без сомнения, сеньор Витор отправился ловить своих монстров. Возможно, вернётся с добычей — мантикорой [6] со страшными зубами, или василиском [7], и будет твердить, что это безобидные зверюшки.

— Ушёл с девчонкой? — боцман подмигнул другим матросам, — Тогда у него точно не монстры были на уме. — Он кивнул молоденькому парнишке, Хинрику. — Эй, мальчик, иди к тому дому, подбери бочку от продуктов, и пока будешь там, покричи хорошенько в лесу. Послушай, может они откликнутся, но не тяни слишком долго и не броди меж деревьями. Хозяин прибьёт меня, если потеряю кого-то из команды, даже такого никчёмного лентяя, как ты.

Мы глядели, как Хинрик поплёлся по берегу и исчез из вида. Казалось, он отсутствовал целую вечность. У меня живот сводило от напряжения. Что если он услышит что-то в лесу и пойдёт посмотреть? Я больше не мог выносить неизвестность. Я поднялся и попытался перелезть через сидение боцмана.

— Ты куда это собрался? — закричал он. — А ну сиди смирно, не то все свалимся в воду!

Я неуклюже шлёпнулся обратно на скамью.

— Послушайте, почтеннейший, эта дама мёрзнет, и мы все голодны. Думаю, вам следует сейчас же отвезти нас всех назад, на корабль.

— Да неужели? Ну, если ты думаешь, что я собираюсь везти вас всех через бухту с одним гребцом, а потом возвращаться обратно за мальчишкой, тогда ты ещё больший дурак, чем кажешься.

— Да как ты смеешь так разговаривать с пассажиром, который тебе платит! — возмутилась донья Флавия. — Он всего лишь побеспокоился обо мне, и совершенно правильно. Возмутительно, что нам приходится вот так ждать. Если ваш мальчик...

— Смотри, дорогая, молодой человек возвращается, — прервал свою жену купец.

Наши взгляды обратились к машущему нам с берега Хинрику, сгибающемуся под тяжестью взваленной на плечи продуктовой бочки. Я испустил глубокий вздох облегчения. Он был один.

Несмотря, на то, что и корабль, и лодка не особенно интенсивно раскачивались, донья Флавия поднималась по верёвочной лестнице не менее неловко, чем спускалась. На самом деле, даже хуже, поскольку теперь ей приходилось поднимать свою тушу вверх. Матросы тянули верёвку сверху, а боцман, к великому её возмущению, схватил её за необъятные ляжки и толкал снизу. Таким образом, донью Флавию, в конце концов, втащили на борт.

Хуже всего, что поскольку она настояла на том, чтобы подняться первой, всем остальным пришлось ожидать внизу в болтающейся лодке, когда мы, наконец, сможем последовать за ней по качающейся лестнице.

Все пассажиры сразу же отправились на свои места за собственными припасами еды и вина.

Но я был слишком обеспокоен, чтобы думать о еде. Стоя на палубе, я вглядывался в далёкий берег. Хинрик сказал, что кричал и свистел много раз, но никто не ответил. Значит, всё так. Изабела и Витор пропали.

Капитан выкрикивал приказы. Моряки торопливо крутили лебёдку, поднимая огромный якорь, а высоко, над моей головой, грометы [8], как называют подручных матросов, уже кишели на верёвках такелажа.

Я хотел, чтобы матросы поторопились. Ещё несколько минут — и мы уплывём из бухты, а все мои проблемы навсегда останутся на берегу. По телу пробежала давно знакомая дрожь — как всегда, когда, бросая кости, я бывал уверен, что выиграю. Всё было кончено, и мне не пришлось ничего делать.

Конечно, иезуитам я так не сказал бы. Я не намеревался давать им повод не заплатить мне, как они обещали. Я покаюсь в её убийстве. Каяться в не совершённом грехе — не преступление. Ведь святые же каялись ежедневно в грехах гордыни, похоти, жадности и маловерия. Ну как они могли совершать всё это, если святые? Это просто избыточное смирение. Да, я стану горестно каяться в её убийстве. Конечно, они спросят, как я его совершил. А я расскажу им, что...

Воздух комом встал поперёк моего горла. Кто-то поспешно спускался к берегу. Витор? Кажется, это Витор? Он сжимал в руках что-то похожее на свёрток с постелью. Что, если Изабела идёт вслед за ним? Он мог побежать вперёд, чтобы предупредить корабль. Я резко отвернулся. Может, больше никто его и не видел.

Все моряки поглощены работой. Якорь уже извлечён из воды. Его как раз закрепляли. Я высматривал капитана.

Он стоял на носу, щурился, разглядывая снасти, прикрывая рукой глаза от солнца. Ну, отдай приказ отплывать, — взмолился я, обращаясь к нему. — И чего ещё тебе ждать. Всё готово. Давай же! Вперёд!

Он как будто услышал меня и скомандовал:

— Поднять паруса!

Но едва слова сорвались с его губ, как корабельный паршивец Хинрик вскарабкался, как мартышка, по лестнице и потянул капитана за руку, яростно жестикулируя и показывая на берег, где стоял Витор. Никогда в жизни не испытывал я более сильного желания придушить парня, чем в этот момент.

Я снова обернулся и принялся разглядывать человека на берегу. Когда тот, тяжело ступая, вышел на мелководье, я понял, что свёрток в его руках — не одеяла, а нечто гораздо более весомое. Женщина? Изабела? Если так, она была неподвижна.

Исландия

Эйдис

Дикомыт — дикий сокол, пойманный в возрасте больше года, уже прошедшим первую линьку или сбрасывание перьев, и потому имеющий "взрослое" оперение.

Проснувшись, я внезапно увидела Хейдрун, разглядывающую незнакомца. Я и не слышала, как она вошла в пещеру. Как всегда. С тех пор, как я в последний раз её видела, лет пять назад или больше, она нисколько не изменилась — высокая, стройная, спина прямая, как лезвие бритвы. Волосы седые, как облака над горами, а глаза у неё цвета зимнего неба — я знаю, хотя она и не обернулась, чтобы поздороваться.

— Он не должен был жить, Эйдис. Ты же знала. Ты чувствовала.

— Но я жив, — мрачный голос доносился с губ Валдис.

— Хейдрун, я не знала, что его дух вселится в мою сестру. Скажи, как мне заставить его покинуть Валдис. Ты ведь знаешь такие вещи.

Мрачный голос разразился смехом.

— Ни к чему просить её, Эйдис. Она так же не в силах изгнать меня, как и ты, моя дорогая сестричка. Ответь мне, женщина. Ты бродишь по миру. Знаешь всё, что в нём происходит. Заклинаю, скажи мне правду. Сделал ли фермер Йонас как я велел?

Хейдрун обернулась и в первый раз посмотрела на Валдис и на меня. Она почти не изменилась за все прошедшие годы, с тех пор, как впервые ввела нас в круг танца на наш седьмой день рождения, с ночи нашего пробуждения.

Угловатое, но всё же красивое лицо, хотя над верхней губой, там, где у всех ложбинка, у наоборот. Только бледные глаза сделались сейчас ледяными от ярости, какой я никогда не видала в них прежде.

— Кобылы Питера понеслись прочь, охваченные безумным страхом, гораздо дальше, чем убегали лошади, напуганные шумом или хлыстом человека. Питер с сыном пешком шли за ними два дня, но когда нашли — было уже слишком поздно. Лошади взбежали на край утёса, бросились вниз и разбились о камни ущелья. Сын Питера спустился вниз и нашёл нескольких ещё живыми, но кости у них были так переломаны, что он уже ничем не мог им помочь, только перерезать глотку, чтобы прекратить мучения.

— А дочь Йонаса? — спросила я.

— Фрида выздоровела, как тебе, должно быть известно. Если бы Йонас послушал тебя, она и так пришла бы в чувство, без лечения травами и ворожбы, разве что чуть попозже. Ты верно распознала её болезнь. Дело в облаке, сошедшем с горы, а не в Питере.

— Знает ли Питер, кто сгубил его лошадей? — спросила я.

— Узнает, — с холодной уверенностью ответила Хейдрун. — Уже сейчас начинает догадываться. После погони за лошадьми он вернулся в такой ярости, что всех домашних заставил поклясться на Святом Писании и рассказать всё, что им об этом известно. Служанка в слезах призналась, что удрала для встречи с любовником, и видела в отдалении человека, склонившегося над рекой в том месте, куда кобылы приходят пить. Она его не признала, а кроме того, не хотела поднимать тревогу, чтобы хозяин не спрашивал, почему она там бродит, когда должна в это время работать на ферме. Сын Питера отыскал место, о котором она говорила, и нашёл там монетку мертвеца, поблёскивавшую в воде. Питеру не понадобится много времени, чтобы выяснить, кто её туда подложил, и когда он узнает — отомстит и Йонасу, и всем его родичам.

Именно таких последствий я и боялась. Если Питер решит отомстить, Йонас и его семья ему ответят. Известно, что такая междоусобица в прошлые времена тянулась поколениями, и вовлекались в неё даже дальние родичи обоих фермеров.

— Я старалась остановить Йонаса, — сказала я. — Но он не послушался.

Лицо Хейдрун стало угрюмым.

— В твоей власти было остановить его, но ты этого не сделала. Ведь с тех пор, как вы с Валдис говорите единым голосом, тебе достаточно одного слова, чтобы справиться с человеком. Даже слабый шелест дождя, если он продолжается долго, способен убедить прикрыть голову, так и твои тихие слова, обращённые к людям, направляли их в ту сторону, куда ты хотела. Вы привыкли к этому и думали, что ничего более и не нужно. Поэтому вы позволили силе зачахнуть, как высыхает ненужная ветка. Но теперь ты должна бороться, чтобы твои слова были услышаны.

Сестра подняла на Хейдрун взгляд чёрных глаз. Запавшие губы раздвинулись, и раздался голос.

— Эйдис не может противиться мне. Я говорю людям то, что им хочется слышать, потому они и подчиняются. Принц или нищий, священник или язычник — человек всегда жаждет услышать слова, отражающие желания его души, к ним он прислушается.

— Хейдрун, кто говорит устами моей сестры? — спросила я, отчаянно пытаясь игнорировать насмешливый голос. — Кому, как не тебе знать.

— Он родился не на этом острове. Мне известен каждый мужчина, женщина или ребёнок из тех, чья кровь при рождении проливалась на эту землю, но не те, кто пришёл из-за моря. Думаю, тот мальчик, Ари, знает, откуда он, но не расскажет об этом. Он боится.

— Как и должен, — с гордостью произнёс страшный голос.

Хейдрун не стала ему отвечать.

— Но хотя я не знаю, как его имя, мне известно, что он такое. Это драугр, ночной ходок.

С мёртвых губ сестры сорвался издевательский хохот, отражаясь эхом от стен пещеры, будто там, в тени, укрывалась ещё сотня таких, как он.

Меня охватил смертельный ужас. С той минуты, как его принесли ко мне, я чувствовала, что он не из этого мира. Но я отказывалась верить в собственный дар. И убеждая себя, что он человек, я стала надеяться, что, если сумею сохранить жизнь в его теле, его дух оставит мою сестру и снова вернётся в свой собственный дом. Теперь я поняла — чтобы изгнать его потребуется куда больше сил.

— Хейдрун, скажи мне, что делать. Скажи, как спасти Валдис.

Она подошла к озерку с бурлящей водой и долго, не отвечая, смотрела в его прозрачную глубь. Длинные ладони двигались так, будто она что-то между ними растирала.

Я молча ждала. Голова мёртвой Валдис повернулась к воде. Драугр тоже ждал.

Наконец, Хейдрун обернулась к нам.

— Ты уже понимаешь, что тело этого человека должно оставаться живым, если хочешь, чтобы его дух вышел из твоей сестры, поскольку зло, сотворённое с ним, может быть исправлено, лишь когда его дух снова соединится с телом. Тогда он будет свободен. Но его тело не может долго прожить без духа, заключённого в нём. И момент, когда дух сможет снова в него войти, скоро будет упущен. Ты должна вылечить эти раны, и ты можешь. У тебя есть и навык, и знания, надо только ими воспользоваться. — Она снова сделала перемалывающее движение ладонями. — Но ты должна знать, Эйдис, заставить его дух возвратиться в тело способен лишь тот, кто сам мёртв. Он явился из царства мёртвых, живые не могут им управлять. Ты должна созвать дор-дум [9], совет мертвецов. Им следует вынести ему приговор. Только их суд способен ему приказывать. Я не могу помочь тебе вызвать сюда их духи. Я не имею над ними власти, но она есть у тебя.

— Но я не могу. Ты лучше всех знаешь, что не могу! — я схватилась за свою цепь и с силой ударила ею о железный обруч вокруг моей талии. Лязг отразился эхом от стен пещеры. — Разве ты забыла, Хейдрун, что я связана этим железом? Оковы и сделаны для того, чтобы у нас не было сил.

— Да, сил отправить ваш дух наружу, во внешний мир. Но ты можешь сделать многое и в этой пещере. — Она указала длинным и острым пальцем на мою сестру. — Вспомни, обруч закреплён и вокруг её талии. До тех пор, пока она в железе, закован и вселившийся в неё дух. Вы с ним схожи и этим ограничением, и вашей силой. И только твой страх перед ним делает тебя слабее.

— Но она боится меня, — зарычал мёртвый голос. — Я втрое сильнее неё, даже скованный этим железом. Я понимаю все её чувства. Я знаю каждую мелькнувшую у неё мысль. Я знаю её ближе, чем может узнать любовник, и могу им стать для неё — любовником, властелином, убийцей. Я ещё даже не начал демонстрировать, на что я способен.

Голова Валдис повернулась, чтобы пристально взглянуть сначала на Хейдрун, потом на меня огромными, чёрными как бездонные дыры глазами.

Но Хейдрун не обратила внимания на эти слова, как будто они и не были сказаны. Бесшумно, так же, как и явилась, она ушла прочь из пещеры.

И это всё, что она хотела сказать, вся помощь, какую могла предложить? Разве ей непонятно, что я здесь в ловушке, одна с этим созданием? Я нуждалась в ней. Я отчаянно хотела умолять её возвратиться, и не могла — ведь тогда драугр узнает, как сильно я его боюсь.

Хейдрун остановилась перед разломом скалы, укрывающим выход.

— Если он покинет эту пещеру — принесёт смерть и ужас в каждую лачугу и ферму по всей этой земле. Там, где ночью он переступит через порог, ни единый мужчина, женщина или ребёнок в доме не доживут до утра. Там, где он выйдет на дорогу, ни одна живая душа, попавшаяся на пути, не проживёт столько, чтобы успеть вернуться домой. Ты должна вернуть драугра в его тело, пока вы оба в железных оковах. Это — твоя единственная надежда, и единственная надежда сотен невинных людей, которые лишатся жизни, если ты с ним не справишься. Если он вырвется из железа — ни ты, и никто другой не сумеет помешать ему уничтожать всё живое на пути. Но, Эйдис, времени мало. Горы снова дымятся. С них побегут вниз реки огня. Помнишь чёрное облако, поразившее дочку Йонаса? Ты верно сказала о нём. Ты знаешь, что это значит. Горы заговорили, и скоро вода в этом озере им ответит. Когда это случится, ты узнаешь, что время вышло — для всех нас.

Глава восьмая

Во второй половине тринадцатого столетия император Монголии так увлёкся охотой с соколами и кречетами, что у краёв долины, рядом с дворцом, велел посеять огромное количество разных зёрен, чтобы помочь размножиться куропаткам и перепелам для охоты. Возле дворца в Шанду он заложил парк с богатым выпасом и множеством ручьёв, где развёл оленей и коз, которые шли исключительно на прокорм двум сотням соколов, которых он также держал там на время линьки. Кроме них у императора были орлы для охоты на волка.

Каждый год, в марте, император выезжал в Маньчжурию на большую охоту, с десятью тысячами соколов и таким же количеством солдат для охраны охотничьих птиц. Император переезжал в шатре, крытом золотом и устланном львиными шкурами, который несли четыре слона. Внутри он держал двенадцать любимых соколов и двенадцать лучших воинов, чтобы их развлекать. Когда верховые докладывали, что заметили дичь, император раздвигал занавеси и выпускал соколов.

Наконец, они пришли на равнину, разбили лагерь для охотников, придворных и жён императора, у которых тоже имелись собственные соколы, и в течение месяца все развлекались охотой.

Каждый сокол носил на лапе крошечную серебряную табличку, знак своего владельца, а человек, называемый "хранитель потерянных", устанавливал на возвышении шатёр с развевающимся над ним флагом, так, что легко заметить отовсюду в огромном лагере.

Каждый, кто потерял птицу, мог прийти к нему, а любой, нашедший потерянного сокола, приносил его к хранителю, чтобы один мог воссоединиться с другим.

Неподалёку от берега

Изабела

Фрист-фраст — голубиное крыло для поглаживания хищных птиц. Поглаживание голой рукой или в перчатке удаляет с перьев сокола естественную смазку, и тогда перья намокают во время дождя.

Я лежу в неглубокой яме. Грудь обжигает боль, какой я никогда в жизни не чувствовала. Я не могу двигаться. Я боюсь даже пытаться. Хочется вдохнуть воздуха, но я стараюсь дышать как можно тише и незаметнее. Нужно, чтобы эти люди решили, что я мертва. Тогда они уйдут прочь. Мой ребёнок кричит. Но я не могу подойти к нему. Не могу взять на руки и успокоить. Они вырвали его из моих рук, и я была бессильна им помешать.

Мой ребёнок затих, и я понимаю, что его заставили замолчать. Больше никто из моих детей не кричит. Наверное, тоже просто затаили дыхание и ждут, когда уйдут эти люди. Не может быть, что они мертвы. Прошу, не дай им погибнуть! Даже эти убийцы не станут проливать кровь невинных детей.

Я лежала, вглядываясь в темноту, слушала, как завывает ветер в кронах деревьев и ждала, превозмогая боль. Люди не уходили. Я слышала над собой их дыхание, шумное и тяжёлое. Я неподвижно лежала, стараясь не поддаваться накатывающим волнам боли. Что-то тяжёлое упало мне на колени. Усилием воли я приказала себе не шевелиться.

Крупные комья земли дождём сыпались на мои ноги, руки, грудь и лицо. Они засыпают меня в могиле, но я ведь ещё жива. Я попыталась кричать, но ни звука не получилось. Я старалась, пыталась вытолкнуть крик вместе с воздухом из лёгких, и не могла. Я боролась изо всех оставшихся сил.

Меня разбудил мой собственный крик, и несколько минут я лежала на матрасе, дрожа от ужаса, пока звук бьющих о борта волн и качка не убедили меня, что я безопасности, в нашей каюте под палубой на носу корабля.

Ночные кошмары преследовали меня с тех пор, как мы покинул Францию. Казалось, мне от них не избавиться, и я понятия не имела, что они значили. Может, это плохое предзнаменование?

Меня трясло от холода, и я поглубже зарылась под одеяло. После того, как донья Флавия с мужем высадились на берег в Англии, я переместилась в дальний угол пассажирской каюты, прежде занятый доньей Флавией, чтобы хоть как-то укрыться от ледяного ветра, продувавшего через якорные отверстия. Мы уходили дальше на север от островов, называемых Шетландскими, море становилось всё более бурным, а ветер таким жестоким, что на палубе находиться стало невозможно. Доски постоянно были скользкими от дождя, а корабль швыряло так, что я боялась упасть и снова пораниться.

Синяки, полученные во Франции, почти исчезли, а колено неплохо заживало, но самое лёгкое неосторожное движение вызывало такую боль в ноге, что я часто не могла сдержать крик.

Один из матросов, добрый человек, смастерил мне костыль, чтобы я могла не опираться на ногу. Но я отчаянно молилась, чтобы колено зажило к тому времени, как мы достигнем Исландии. Как же я стану ловить этих птиц, если не могу даже далеко ходить, чтобы отыскать их?

Маркос, Витор и Фаусто поочерёдно подходили ко мне, уверяя, что готовы перенести меня по кораблю куда пожелаю, но я категорически отказывалась. Все трое заставляли меня насторожиться. Я уже хотела, чтобы донья Флавия вернулась и защитила меня от их внимания, хотя после той ночи на берегу она стала гораздо прохладнее ко мне относиться. Возможно, всё дело в том, что врач Маркос постоянно суетился вокруг меня и не уделял внимания её жалобам на воображаемые болезни. Несколько раз мне случалось слышать её достаточно громкие замечания насчёт распутных молодых девушек и потаскух, как будто донья Флавия считала меня одной из них.

Она ни разу не спросила меня, что случилось тогда в лесу. Да и никто — как будто тогда им пришлось бы объяснять, почему они бросили нас там, на берегу.

Я была рада, что они не задавали вопросов, поскольку сама не понимала событий той ночи, и тем более, не смогла бы объяснить их другим. Я всё ещё слышала в памяти тот дикий крик, и часто просыпалась в ужасе, думая, что опять оказалась среди могил, пока не вспоминала, где я, и не понимала, что стон, который я слышу — это только вой ветра в снастях.

Я убегала с поляны, крик, казалось, преследовал меня, как будто что-то летело за мной по ветру, гнало, как ястреб, нацелившийся на мышку. Может я слышала охотившееся животное — лису или даже сову, хотя ни один известный мне зверь не мог издавать такой звук. Может быть, просто ветер визжал в ветвях. Однажды я слышала свист ветра в горной пещере — почти как человеческий голос. Но неужели я была так глупа и бежала в ужасе от обычного ветра?

Однако, тогда я больше старалась оглядываться назад, через плечо, чем туда, куда направлялась — пока с кошмарным толчком не шагнула в пустое пространство. Остановить падение было нечем. Я приземлилась на дно крутого оврага.

На земле толстым слоем лежали опавшие листья. Однако, из месива листьев торчали острые камни, об один я ушибла плечо, и в тот же миг ощутила острую боль в колене, которое подвернула.

Оглушённая падением, я свернулась в клубок и осталась лежать, сжимая колено, плача и задыхаясь. За несколько минут боль в ноге стала такой сильной, что я уже не могла ни о чём думать. Если тот неведомый крик, который раздавался в лесу, к тому времени не умолк, страдание и шок заглушили его в моём сознании.

Потом, когда дикая ослепляющая боль понемногу начала утихать, я услышала шуршание мёртвых листьев, звук чего-то, ползущего в мою сторону. По склону оврага спускалась какая-то тварь. Я обернулась, всё ещё сжимая колено, и увидела перед собой тёмную фигуру стоящего человека. В руках он держал толстую ветку, высоко поднятую над моей головой, и явно готовился с силой опустить её для удара. Должно быть, я закричала. Я съёжилась и закрыла руками голову. Я приготовилась к удару, но его не последовало.

Спустя несколько мгновений я подняла взгляд, хотя руки убрать не посмела. Палка, всё ещё занесённая надо мной, застыла в воздухе, человек словно раздумывал, бить меня или нет. Я инстинктивно отодвинулась назад, опираясь на руки и подтаскивая по ковру из листьев раненое колено, хотя понимала, что отступать бесполезно. Чтобы поймать меня и ударить ему достаточно нескольких быстрых шагов. Но он не двигался.

Наконец, он, похоже, принял решение — медленно опустил палку и откинул капюшон. Однако было по-прежнему слишком темно, и я не могла его узнать.

— Изабела, вы ранены? — Он сделал несколько шагов вперёд, а я съёжилась — он по-прежнему крепко сжимал в руках ветку. — Это я, Витор. Я пошёл вас искать. Забеспокоился, когда вы не вернулись в дом, подумал, может вы заблудились, или ранены.

— Как... как вы нашли меня?

Не отвечая, он опустился на колени и потянулся к моей раненой ноге. Этот жест меня испугал, я отдёрнула ногу, и движение пронзило моё тело волнами обжигающе боли.

— Вы разбили колено? Позвольте, я посмотрю.

Я неохотно вытянула ногу, но как только Витор коснулся её осторожными пальцами, ахнула от боли и оттолкнула его руку.

— Думаю, у вас вывих, — сказал Витор. — Но у меня нет навыка такое вправлять. Тут нужен костоправ. Нам придётся вернуться к дому.

Я впервые огляделась вокруг. Овраг, куда я свалилась, был узкий, но длинный, напоминающий формой корпус корабля. Стены крутые, и хотя в темноте я не могла разглядеть их доверху, по выступающему надо мной клубку корней было ясно, что даже если бы я могла встать на ноги, верхний край оврага находился бы в двух-трёх футах над моей головой.

Витор поднялся и сделал ещё шаг ко мне. Я отпрянула, схватила отброшенную им ветку, готовясь защищаться изо всех сил, но он переступил через меня и, осторожно выбирая путь, прошёл по оврагу.

— Обрыв с этой стороны гораздо менее крутой, и не такой высокий, — он обернулся ко мне. — Тут нам лучше всего выбираться.

Я услышала, как он возвращается, шаркая подошвами по листьям. Неожиданно его рука обняла меня за спину, и я почувствовала, как пальцы другой руки проскользнули под моими ногами.

— Не прикасайтесь ко мне! — я замахнулась на него веткой.

Он отскочил назад, поднял руки в знак того, что не причинит мне вреда.

— Простите, Изабела, я просто хотел вас поднять. Мне придётся нести вас, вы не можете идти.

Я смотрела на него. Всего несколько минут назад он стоял надо мной с веткой, готовый разнести мне череп. А теперь предлагает меня нести?

— Отойдите от меня. Я могу идти, и пойду!

Я воткнула в землю конец ветки и попыталась подняться. Он предложил руку, но я её отвергла.

Однако, как я не опиралась на ветку, мне удалось лишь привстать на несколько дюймов, а потом я снова повалилась на листья. Он опять протянул мне руку, и на этот раз мне пришлось её взять. С помощью ветки и его руки я кое-как доплелась до конца оврага. Но верхний край обрыва, хотя и гораздо менее крутого, был всё же вровень с моей головой, на него мне никак не взобраться.

Пока мы рассматривали край обрыва, начался дождь, яростно застучали тяжёлые частые капли. Я отчаянно старалось подтянуться, но только скользила, захватывая пригоршни промокших листьев.

Я повалилась на кучу листьев, пытаясь нащупать корни дерева, чтобы взобраться по ним, но не могла ухватить ничего твёрдого, только комья земли, которые сыпались под руками. Дождь ослепил меня, и я чуть не плакала от боли и отчаяния.

Витор схватил меня за запястье и выдернул из раскисших листьев.

— В такой дождь это бессмысленно. Мы с таким же успехом можем остаться здесь до рассвета. Тогда я смогу найти путь и вытащить вас. По крайней мере, здесь, внизу, мы укрыты от ветра.

Он подхватил меня на руки, я к тому времени совсем ослабела и не сопротивлялась. Каждый шаг Витора отдавался в колене такими уколами боли, что белый свет взрывался перед моими глазами. Я позволила ему отнести меня назад, к крутому краю оврага. Там он осторожно усадил меня возле стены и укутал своим плащом, который, правда, уже совсем вымок. Витор засыпал кучей сырых листьев мои ноги, чтобы укрыть от холода, а потом опустился на землю рядом со мной.

Нас заливало дождём. Я понимала, что должна предложить завернуться в плащ вместе, но не вынесла бы его новых прикосновений — мне было слишком больно, и кроме того, я ему по-прежнему не доверяла.

— Неразумно было уходить так далеко от дома и берега, — сказал он.

Я не могла в темноте видеть выражение его лица, но в голосе слышался упрёк. Он обвинял меня за то, что мы оба здесь оказались. Да как он посмел?

— Никто не просил вас идти за мной. Я сама нашла бы дорогу обратно. Я бы не потерялась, если бы не испугалась крика.

— Крик? Какой крик?

— Вы должны были слышать. Однако вы не ответили на мой вопрос. Как вы меня нашли?

— Услышал, как что-то ломится через кусты, и пошёл на звук.

— Не слишком разумно, вам не кажется? Это мог оказаться дикий кабан.

Он фыркнул.

— Я всё-таки могу различить, две ноги бегут или четыре.

Я по-прежнему крепко сжимала ветку, и теперь приподняла её на пару дюймов.

— А как именно вы собирались использовать вот это?

Ответ последовал немедленно.

— Дрова. Что же ещё мне делать с сухой веткой?

Это было понятно. Он и сказал всем в доме, что намерен искать дрова. Почему же я усомнилась в его намерениях? Но я никак не могла забыть, как он стоял надо мной.

— Но когда вы спустились в овраг, вы занесли эту ветку так, будто собирались...

Я не закончила фразу. Страшно было произносить это вслух, как будто произнесённые слова могли стать реальностью.

— Как будто я защищался? — закончил он. — Ну да, так и есть. Было темно. Я видел, как что-то шевелится на дне оврага. И я не мог знать наверняка, что это вы. Это могло оказаться какое-нибудь дикое животное.

Но я ему не поверила. Он держал занесённую над моей головой ветку достаточно долго, и мог понять, что это я. Кроме того, только идиот полезет в яму, если и в самом деле думает, что там попал в ловушку какой-нибудь хищник, а у меня было ощущение, что Витор совсем не дурак.

Больше той ночью мы почти не разговаривали. Он, казалось, погрузился в свои мысли, а меня поглотила боль. Я укрылась мокрым плащом, и когда покрепче запахивала его на груди, пальцы нашарили что-то твёрдое, запутавшееся в моей вязаной шали.

Я схватила маленький предмет. Даже не глядя, я знала, что это — белая косточка, палец с железным кольцом. Поверху на кольце был плоский диск, и я ощущала на нём стёртые линии каких-то букв или знака, выгравированные как на печати.

Я чувствовала себя воровкой. Нельзя было его брать. Красть у мёртвых, пожалуй, хуже, чем у живых. Надо было положить кость обратно, вернуть в могилу и снова зарыть. Но даже если я и могла бы снова найти то место, мне туда не дойти. Меньше всего мне хотелось её хранить, но я не могла просто выбросить кость как мусор. То, что я держала в руке, было частью человеческого существа, личности, которая когда-то жила и была любима. Выбросить кость было бы кощунством.

В памяти вдруг всплыла картинка — девушка на аутодафе, рыдающая, опуская в костёр ящик с костями, то, как она не хотела разжимать рук, и её били, пока не заставили отойти. Я дрожала не только от ледяного дождя и холода.

Дотянувшись до маленькой кожаной сумки на поясе, я сунула внутрь косточку и кольцо. Я понятия не имела, что с ними дальше делать, может похоронить на первом встреченном кладбище, или оставить в склепе под церковью, где они будут в безопасности.

Мы всю ночь лежали в овраге, выл ветер и хлестал дождь, ветки деревьев бились и трещали над головой. В моей жизни не было такой долгой и тёмной ночи. К утру боль и холод чуть стихли, и я с трудом смогла двигаться. Челюсть свело, так сильно я стискивала зубы. Когда Витор поднял меня на руки, я даже не смогла открыть рот и поблагодарить. Я смутно сознавала, что дождь перестал, а солнце уже поднялось над деревьями.

Витор перенёс меня в дальний конец оврага и сумел поднять выше, так что я смогла ухватиться покрепче за торчащие корни старого дуба, хотя мои пальцы закоченели, и я едва их чувствовала. Но всё же ему удалось перетащить меня через край, и я повалилась на мокрую землю. У меня не осталось сил даже сесть.

Витор взял меня на руки и понёс через лес. Каждый раз, когда он спотыкался, мою ногу обжигала боль, и я вскрикивала, как ни старалась сдержаться. Несколько раз ему приходилось отпустить меня, чтобы самому разведать дорогу и понять, в какой стороне море, но пока не услышали в отдалении звук горна, мы не были уверены, что идём в сторону побережья. Однако это совсем меня не успокоило, лишь добавило нового страха. Как долго нам придётся добираться до берега?

— Они будут ждать, — Витор ответил на мой невысказанный вопрос. — Они не уплывут без нас. Они знают, что я пошёл вас искать. — Он опустил меня на землю. — Оставайтесь здесь, а я побегу к берегу, объясню, что вы ранены. Я приведу матросов помочь вас донести.

— Нет, — я ухватилась за его ногу. — Не оставляйте меня здесь. Что, если вам не удастся опять меня отыскать? Что если меня учует волк или дикий кабан, и нападёт прежде, чем вы вернётесь? Я не могу ходить, а защититься, конечно же, не сумею.

Но меня пугала не мысль о кабанах или волках. Несмотря на всю его доброту, я отчего-то не могла забыть, как он стоял надо мной в овраге. Я понимала, что это лишь выдумки, и убеждала себя, однако никак не могла избавиться от ощущения, что он не намерен возвращаться за мной.

Он колебался, и я едва не поверила, что была права, но потом опять поднял меня, и мы двинулись вперёд. Я упрекала себя за сомнения, списывая их на боль. Люди как соколы — когда ранены, они набрасываются на всех, и в каждом видят врага, даже в тех, кто старается им помочь.

Когда мы вышли из-за деревьев, берег был пуст, только несколько чаек копались в изумрудных поблёскивающих пучках водорослей, да выброшенная волнами морская звезда лежала на мокром песке. Витор остановился, пристально глядя на море.

— Они поднимают парус. Эти ублюдки уходят без нас! Он поднялся на песчаный бархан и сбежал на берег, лёгкие волны плескались по его башмакам. — Нет, нет, вернитесь! Не оставляйте нас здесь!

Я чувствовала, как будто вокруг меня медленно опускается тяжёлый чёрный занавес. Голод, холод, боль и страх окончательно поглотили меня, и больше ничего не осталось.

Я ненадолго приходила в себя и снова уплывала, пока меня укладывали в шлюпку, на плечах моряков поднимали по верёвочной лестнице, а когда корабельный хирург с помощью одного из матросов вправлял мне колено, опять потеряла сознание.

Как мне сказали, это хирург наложил на мою ногу деревянные шины до заживления. Маркос, видимо, отказался принимать участие в этой процедуре, заявив, что он врач, а не какой-то там костоправ.

Однако, впоследствии, Витор, Фаусто и Маркос вели себя как отвергнутые поклонники — приносили подогретое вино на случай, если я вдруг замёрзну, наваливали на меня свои одеяла и чуть не подрались за право приносить мне в койку еду. Но мне лишь хотелось, чтобы меня оставили в покое, и я была глубоко признательна донье Флавии, когда та настояла, чтобы все трое присоединились к ней и её мужу за обеденным столом, а меня оставили одну в пассажирской каюте, хотя я отлично понимала, что она делает это не ради моего блага.

В те драгоценные минуты, когда оставалась одна, я постоянно вытаскивала из сумы косточку с железным кольцом. Простой железный ободок с плоским диском сверху, на котором было выгравировано короткое слово — "foi". Что это — имя? Это обручальное кольцо? Кто же они, зарытые там, в лесу, где нет ни гробниц, ни церкви? Кто их там схоронил? Было ли это проявлением милосердия к мёртвым или зверством, сокрытием тел, чтобы их никогда не нашли?

Каждый раз, касаясь кольца и косточки, я чувствовала странное горе, как от потери того, кого любила и знала, словно я стою над его холодной могилой. Это чувство огромной потери, и больше того — даже страха, как будто надо мной собрались готовые обрушиться неведомые силы. Мне ужасно хотелось избавиться от кости, но даже если бы доплелась до поручней, я не смогла бы выбросить её в море. Эта кость нуждалась в упокоении, и уж раз я её взяла — я должна ей его дать.

Исландия

Эйдис

Пробуждение — когда сокол встряхивает свои перья.

Я знала, что она приближается. Я чувствовала. И драугр чувствовал тоже. Я снова взялась за лукет [10], наше плетение, нашу силу. Я приведу её к нам. Я должна.

Наш лукет — из куска оленьего рога, но вырезан он чужими руками. Это старинная вещь. Когда викинги на длинных лодках впервые отважились прийти в это землю, они принесли его с собой. И когда его владелица умерла, лукет вместе с ней положили в могилу. Там он лежал сотни лет, пока шторм не смыл камни и землю и не разорил могилу. Тогда мы и нашли его среди потемневших костей и разбросанных янтарных бусин.

Нам тогда не было и пяти, но мы сразу поняли, что это, ведь мать учила нас искусству плетения шнуров для одежды — так же, как готовить лишайник и чистить горшки. Но наши лукеты были вырезаны из бараньих костей, не гладкие, не отполированные, как омытый морем камень, не изогнуты гордо, как лошадиная шея... совсем не такие, как драгоценный дар от давно ушедшей. И даже тогда мы чувствовали, что мать боится видеть его в наших руках.

Теперь верёвка, которую я плела, извивалась между зубцами лукета. Достаточно длинная, чтобы дотянуться до девушки, но не достаточно, чтобы  привлечь её ближе. Каждый день я должна удлинять веревку на палец. Каждый изгиб и каждая петля медленно и осторожно ведут её к этому месту.

Три жгута из плетёной шерсти свиваются в единый шнур — чёрный, чтобы вызывать мёртвых, зелёный, чтобы дать им надежду и красный, чтобы одолжить им сил.

Я сжимала в руке основу лукета и всё время вращала его по солнцу, которое я не могла видеть, но никогда не забывала. С каждым новым узлом шнур становится всё крепче, девушка ощутит, как он её тянет, и поймёт, что это соколы её зовут. И тогда она явится. Она должна привести их к нам. Мёртвые, что идут вслед за ней — наша единственная надежда.

Рикардо

Путы — приспособление для того, чтобы не дать птице улететь, включающее верёвки, привязанные к ногам, ошейник и поводок, удерживающие птицу у шеста или блока.

И надо же, чтобы именно он, плаксивый мелкий уродец Витор принёс Изабеле весть, что показался берег Исландии. Конечно, я услыхал крики вахтенных, но они же вечно вопили, отдавали друг другу приказы на своём непонятном жаргоне с единственной целью — заставить пассажиров почувствовать себя ниже их, и потому я давно уже к ним не прислушивался. Но в этом случае оказалось, что причина их нелепого рёва — земля, и Витор помчался по лестнице в нашу каюту, чтобы сообщить радостную весть, призывая нас пойти посмотреть — как будто это была неизведанная земля, и он лично только что её обнаружил.

Это казалось ещё досаднее от того, что я впервые поверил, будто заслужил доверие Изабелы. В каждом жульничестве бывает момент, когда понимаешь, что удалось накинуть петлю на жертву, теперь можно брать её и вести куда пожелаешь. Сначала жертва остерегается, затем идут подозрения, сомнение и даже враждебность, но надо держаться и настаивать на своём. И постепенно увидишь, что тебя уже слушают, насторожив уши и принюхиваясь, и, наконец, осторожно начинают к тебе приближаться. Потом жертва задаёт вопросы, а значит, думает о перспективе. А после едва заметно кивает, неуверенно улыбается, и это уже начало доверия, но помни — только начало. Если на этой стадии поспешить — она отступит и никогда не вернётся, поэтому тут нужны успокаивающие слова, комплименты здравому смыслу и рассуждениям, и тогда она станет подходить ближе. Поверьте, я надул достаточно и мужчин, и женщин, чтобы разбираться в подобных признаках.

Изабела почти попалась, почти готова была позволить её повести. Необходимо заставить её доверять мне, прежде чем мы достигнем Исландии. Если не справлюсь — всё кончено. То, что она вернулась живой с того берега, уже достаточно плохо, но она ещё и поранила ногу, а значит, была ограничена нашей безопасной каютой, где с ней ничего не могло случиться — что прямо-таки катастрофа, особенно с Витором и его компаньоном, липнущим к ней словно птицы к клею.

— Не желаете бросить первый взгляд на Исландию? — настаивал Витор. — Изабела, вы не позволите мне отнести вас наверх?

Она оттолкнула протянутую руку.

— Нет, нет. Я справлюсь сама.

Мне показалось, что я увидел в её глазах отблеск страха. Уже не впервые с тех пор, как она вернулась с того берега. Что произошло между ними той ночью? Неужто этот ублюдок с жирной маленькой тушкой пытался к ней приставать?

Изабела поднялась на ноги, опираясь на переборку, когда корабль качало, и, прихрамывая, стала подниматься по короткой лестнице. Витор снова протянул руку, чтобы помочь, но она сделала вид, что не замечает, и с мрачной решимостью упрямо тащилась по ступенькам.

Последние две недели она ежедневно до изнеможения практиковалась в ходьбе. Даже корабельный хирург предписывал ей отдыхать, что говорило о серьёзности его беспокойства, поскольку по слухам он и человеку на смертном одре приказывал не валяться без дела и не занимать понапрасну место. Но Изабела нисколько не слушалась. Она была намерена научиться ходить без костыля и шины, даже если это её убьёт. Надо отдать девчонке должное, она это сделала, но ясно было, что нога до сих пор болит, хоть она в этом и не признавалась.

Временами её упрямство напоминало мне мою Сильвию, когда та собиралась подраться, хотя, к сожалению, Изабела не из тех женщин, кто станет выкрикивать портовую ругань и швырять в мужчину ботинками. Господи, как я скучал по Сильвии. Перед глазами внезапно всплыло белое, как личинка, раздувшееся лицо того трупа. Я отогнал видение прочь и побежал по ступенькам за Витором.

Сказать по правде, я понятия не имел, что за зрелище встретит меня на палубе. Мне немного рассказали о том, что за место эта Исландия, а, впрочем, я и не имел желания узнать больше.

Только скажите мне представить, как богатая вдова расстаётся со своими драгоценностями — и я без проблем нарисую себе эту сцену в мельчайших подробностях. Но если заставить меня вообразить место, о существовании которого я никогда не знал, разве что слышал о нём в россказнях пьяных матросов — и картинка в моей голове будет не лучше, чем если бы я представлял Царство небесное.

Честно говоря, с того дня, как мы сели на этот корабль, я ни разу не думал, что мы, в самом деле, доберёмся до самой Исландии. Мой план — если это можно так называть — был в том, чтобы как-нибудь управиться с девчонкой задолго до того, как мы доплывём в такую даль, а после сойти в каком-нибудь приличном порту и подыскать корабль, который отвезёт меня домой. Мне казалось, это будет легко — качка в штормовом море, скользкая палуба, тёмная ночь и хрупкая юная девушка — вполне возможен несчастный случай, что тут такого? А про Исландию я даже не думал. А если мне и приходилось что-то думать об Исландии, в голову приходило только что она... холодная, может, вся снегом покрыта. В общем, когда я слышал это название, чёрный цвет не приходил мне на ум.

Теперь, присоединившись ко всем остальным возле поручней, я так же изумлённо глядел и был ошарашен, как и они. Сцена, открывшаяся перед нами, могла быть вратами самого чистилища.

Из тёмно-синего моря поднимались столпы и зубчатые острия чёрных скал. Огромные волны разбивались о них с такой силой, что брызги взлетали высоко в воздух, и над каменными остриями, казалось, постоянно висела пелена белого дыма. А на самой земле я не мог рассмотреть ничего кроме чёрных и острых отвесных скал до самого моря, похожих на разбитую челюсть, без единой травинки или пятнышка мха.

Ревущие волны бросались в расщелины скал так мощно, что взрывались столбами пены, рвущимися вверх, и вода белыми водопадами снова спускалась вниз по камням в бурлящее море. Воздух пронизывали крики морских птиц. Чайки сильно напоминали тех, что будили меня по утрам в Белеме своими хриплыми криками, но прочие птицы были самыми необычными, каких я когда-либо в жизни видел — маленькие, чёрно-белые с огромными красными, синими и жёлтыми клювами, занимающими большую часть головы.

Повар с парой матросов бросали за борт сеть с грузилом, пытаясь захватить птиц, безмятежно покачивающихся в кипящих пенных волнах как утки в деревенском пруду.

— На обед, если не побрезгуете, — хмуро произнёс боцман, присоединяясь ко мне у перил. — Впрочем, скоро вы будете ужинать на берегу, и спустя несколько недель на этом острове, станете считать этих тупиков и корабельные галеты пищей богов. — Он рассмеялся, явно наслаждаясь страданиями, ждущими нас, по его мнению, на берегу.

— Неужели вы даже не попытаетесь здесь высадиться? — спросил я, с ужасом всматриваясь в клыкастые скалы и бьющееся о них море.

Боцман взглянул на меня как на идиота.

— Вы лучше молитесь, чтобы мы и близко не подходили к этому острову, не то мы сами станем ужином... для рыб. Нет, капитан направляется в бухту, дальше, за утёсами. Там всего лишь нищая деревня, но капитана вполне устраивает. — Боцман понизил голос. — Он хочет выгрузить кое-какую мелочь. — Боцман постучал по носу и ухмыльнулся.

Уже почти на закате мы вошли в узкий длинный залив и бросили якорь среди скопления чёрных крутых скал, окружавших нас с трёх сторон, словно готовясь в любую минуту схватить и раздавить нас своими длинными костлявыми лапами.

Хотя берега по бокам бухты были тоже неровными и в острых камнях, но всё же не настолько, чтобы о них порезаться в клочья. Высокие скалы совершенно укрывали и лежащую за ними землю и, я полагаю, корабль от взгляда с земли на море, если только не взобраться прямо на край утёса.

Я очень сомневался, что хоть кто-нибудь жил на этих Богом забытых каменных глыбах. Однако кто-то там был. С самой вершины утёса спустилась небольшая полоска белой парусины и забилась на ветру о камень. Если бы не искать её там — легко можно было бы принять за чайку. Но, видимо, капитан ожидал этого знака. Он пообещал золотую монету тому, кто первым заметит сигнал, отчего у любого матроса чудесным образом обостряется зрение.

Рубиново-красное солнце опустилось в море, окрасив воду в цвет сочащейся из тела крови. Потом, на фоне слепящего света, из-за мыса показались контуры двух маленьких рыбачьих лодок, направлявшихся прямо к нам. Подойдя ближе, они забросили на корабль верёвки и оставались рядом, пока матросы выгружали в них тюки, бочки и ящики, а из них подняли несколько больших связок сушёной трески и увесистый кошелёк, который капитан тут же забрал себе для подсчёта.

Я ухмыльнулся, представив, как затряслись бы многочисленные подбородки доньи Флавии, будь она свидетельницей такого бесчестного поступка. Старая китиха, должно быть, порвала бы корсет от возмущения. Я почти сожалел, что её здесь нет.

К тому времени, как лодки отошли, совсем стемнело, и мы остались на ночь на якорной стоянке. Слишком опасно вести корабль среди этих убийственных скал в темноте.

Я пытался остаться наедине с Изабелой, но она пожелала есть вместе со всеми за столом, и от тех двоих стало уже невозможно избавиться. Похоже, каждый из нас старался заполучить её для себя, однако, никто в этом не преуспел.

На рассвете мы подняли якорь и плыли больше половины дня, прежде чем войти, наконец, в небольшую гавань в широком устье реки на плоской равнине.

Едва моряки закрепили швартовые канаты, как шестеро мужчин перебрались через поручни и спрыгнули на палубу, не дожидаясь позволения капитана. Я на мгновение испугался, что нас берут на абордаж пираты, но глядя на обменивающихся ухмылками моряков, сообразил, что они этого и ожидали.

Пришельцы стояли на палубе спина к спине, образовав маленький круг, крепко сжимая в руках толстые палки. Оборванные угрюмые парни, однако, высокие и довольно привлекательные. У всех были светло-каштановые волосы, одного цвета серые глаза, и я предположил, что они по меньшей мере кузены, если не братья.

На шаткой деревянной пристани собрались несколько зевак, скорее от того, что им нечем больше заняться, чем из интереса к нашему прибытию.

Несколько мгновений матросы и исландцы молча смотрели друг на друга, как будто каждая сторона ждала, когда другая сделает первый шаг. Потом через маленький круг пробился невысокий человек. Он был настолько меньше исландцев, что я не заметил, как он вместе с ними поднялся на борт.

По контрасту со скучной серо-коричневой грубой шерстяной одеждой исландцев, этот маленький клерк — я предположил, что он клерк — напоминал одну из тех нелепых птиц-тупиков. Камзол на нём был чёрный с оранжевым, а широкие бриджи с подкладкой только подчёркивали костлявость торчащих из них маленьких ног. Костюм венчала чересчур большая зелёная шляпа, украшенная огромным пучком лент, которую владельцу приходилось придерживать, чтобы морской ветер, как озорной школьник, не сорвал её с головы и не швырнул в море.

Капитан подчёркнуто поклонился, чем, похоже, доставил маленькому человечку удовольствие, однако по ехидным ухмылкам матросов было ясно, что это всего лишь насмешка.

— Woher kommen Sie? — требовательно вопросил клерк, но был встречен только пустыми взглядами.

Он решил попытаться на другом языке.

— Hv… — Он закашлялся, и остаток слова застрял в его горле как рыбья кость. — Hvadan ert pú?

Капитан покачал головой.

— Такими темпами мы тут всю ночь пробудем. Где этот паршивец Хинрик?

Кок вытолкнул вперёд корабельного мальчишку, которого донья Флавия окрестила пудингом в нашу первую ночь на борту. Мальчишка трясся от страха — он давно уже знал, что офицер посылал за ним лишь по одной причине, чтобы задать ему трёпку.

Капитан опустил руку на его дрожащее плечо.

— Ты понял, что сказал этот человек? Он говорит на твоём языке, по-исландски?

Мальчик робко кивнул.

— Так переведи, что он сказал, — рявкнул капитан, уже не в силах сдерживать раздражение.

— Он хочет знать, откуда мы пришли.

— Португалия, — сказал капитан, глядя на клерка. — Пор-ту-галия. Мы — португальцы, — добавил он, обведя рукой остальную команду.

Лицо клерка покраснело от гнева — трудно сказать, то ли из-за повышенного тона капитана, то ли он счёл национальность оскорбительной. Он пролаял что-то юному Хинрику, а тот послушно перевёл.

— Он говорит, в этом порту могут торговать только корабли из Гамбурга.

— Вот как, он называет это портом? — капитан бросил насмешливый взгляд на несколько убогих лачуг из дерева и торфа, рассыпанных вдоль берега в таком беспорядке, будто какой-то пьяный гигант разбросал их, когда, пошатываясь, проходил мимо.

Никто из экипажа не пытался скрывать насмешку. Клерк, ощутив, что над ним издеваются, раздулся, как разозлённая жаба, и что-то яростно забормотал Хинрику. Парнишка серьёзно закивал.

— Он говорит, это новый порт. Скоро он будет, как Лиссабон... даже лучше.

Рёв смеха, которым разразились матросы, невозможно было бы ничем заглушить.

Хинрик тем временем переводил следующую гневную тираду клерка.

— Он спрашивает, что у вас здесь за дела? Спускать на берег груз или брать товары запрещено. Даже рыбу.

— Разве этот корабль похож на вонючий тресковоз? — сказал капитан. — Скажи этой ослиной заднице, что я здесь только для того, чтобы высадить пассажиров. Как только они благополучно сойдут на берег, я намерен отплыть с этого острова к Гернси, где рады любой возможности торговать, неважно под каким флагом ходит судно.

Хинрик перевёл слова клерку, чем, похоже, привёл того в состояние, близкое к апоплексии. Его взгляд бешено метался по палубе, как муха, пойманная в бутылке.

— Пассажиры! Что за пассажиры, сколько? — потребовал он объяснений через Хинрика.

Капитан неопределённо указал на нас, стоявших вчетвером в окружении наших тюков. Клерк издал какой-то писк и метнулся к нам. Хинрик поспешил за ним, стараясь быть полезным. Он явно наслаждался своей новоприобретённой силой.

Исландские охранники клерка переглянулись и быстро разбрелись, чтобы тайком побеседовать с моряками. Вскоре они уже вытаскивали из-под одежды небольшие свёртки, явно намереваясь провернуть собственные маленькие незаконные торговые операции, пока внимание начальника занято кем-то другим. Бартер — уникальный язык, не нуждающийся в переводчике.

— Ты, — клерк указал на Витора. — Ты похож на купца. Ты не можешь здесь торговать. Это не разрешено, — сказал он через Хинрика, как будто мы упустили этот момент.

Витор поколебался, потом шагнул к Хинрику и заговорил тихим голосом, поглядывая на капитана, поглощённого беседой с одним из исландцев.

— Мне нужно кое-что сказать этому человеку, но ты должен поклясться жизнью, что не повторишь этого капитану или кому-либо из его людей. Это только для ушей чиновника. Понял?

Мальчик взволнованно закивал.

Витор наклонился поближе.

— Скажи ему, что я — лютеранский пастор.

Хинрик выглядел потрясённым, но сделал, как было велено.

Чиновник отшатнулся и изумлённо воззрился на Витора, разинув рот.

— Лютеранин... из Португалии?

Вряд ли он мог удивиться сильнее, даже если бы Витор представился послом затерянного африканского королевства пресвитера Иоанна.

— В Португалии множество лютеран, — отвечал Витор. — Но они вынуждены прятаться, боясь инквизиции, которая объявила их — то есть, нас — еретиками.

Хинрик ухмыльнулся.

— Он говорит, для лютеранского пастора вы чересчур ярко одеты.

Поскольку Витор нарядился в унылый тёмно-серый камзол, я счёл подобное замечание от человека, расфуфыренного, как карнавальный король, нелепой шуткой. Но Витор оказался бойким и остроумным как городская шлюха — у него уже был готов ответ.

— Для того, чтобы вырваться из той страны, я был вынужден выглядеть как католик. Капитан ни за что бы не взял меня, если бы знал правду — что я бегу, спасая свою жизнь. Я прибыл сюда в поисках убежища.

Мы все глазели на Витора с таким же изумлением, как и маленький клерк. Было ли это правдой, или просто фантазия, как его россказни о морских чудищах? Лично я никогда в них не верил.

Наконец, клерк, по-прежнему не сводивший с Витора вытаращенных глаз, похоже, вспомнил о своём долге и серьёзно заговорил с парнишкой.

— Он говорит — почему вы не отправились в Данию или Германию, где могли бы вести достойную жизнь. В Исландии... — Хинрик запнулся и вопросительно посмотрел на клерка, но тот явно не мог придумать ни единой причины искать убежища на этом острове.

Витор склонил голову.

— Я всегда хотел служить Господу, неся Его слово тем, кто пока его не услышал. Мне известно, что в Исландии много людей, ещё не убеждённых в истине, которую проповедовал Лютер.

— Это так, — с нескрываемым волнением отвечал клерк. Он бросил сердитый взгляд на людей, до сих пор с любопытством глядевших на нас с пристани. — Здесь у тебя не будет недостатка в работе во имя Бога, хотя я даже голову сушёной трески не поставил бы на то, что у кого-то из них хватит ума, чтобы понять эти истины.

Переводя эти слова, Хинрик недобрым взглядом смотрел на клерка, но тот, казалось, пребывал в беспечном неведении, что оскорбил мальчика.

— И вы тоже все лютеране? — клерк обратился к нам.

Все заерзали, пожимая плечами, как бы говоря, что не слишком верим во что бы то ни было, и уж точно не станем создавать проблем из-за этого — что в моем случае было чистой правдой.

В детстве я повидал немало церквей и священников. От первых мне становилось скучно, а вторые дрались. Теперь я верил в то, что Господь сам разберется со своими делами и горячо молился, чтобы Он оказал мне ту же любезность.

Клерк вперил взгляд в Изабелу — интересно, что она ему скажет?

— Чья это женщина?

Я сделал шажок вперёд, намереваясь предъявить на неё права, когда вмешался Витор.

— Она моя, моя жена.

Клерк не заметил стрел возмущения, которые мы, все трое, направили на Витора.

Я видел — Изабела открыла рот, и решил, что она собирается отрицать это с той же горячностью, как в доме на побережье перед тем, как сбежала. Но, похоже, она передумала.

Клерк кивнул.

— Хорошо пастору иметь при себе жену, которая о нём позаботится. Здешним исландским девушкам, что нанимаются в прислугу, нельзя доверять вести дом. За ними каждую минуту нужен присмотр.

Он добавил что-то ещё, но Хинрик надулся, сжал губы и отказался переводить еще большее оскорбление в адрес его соотечественников.

Не соблюдая этикет и не спрашивая позволения, клерк принялся рыться в наших узлах, даже в вещах Витора — должно быть, боялся, что мы попытаемся торговать. Он был так поглощён этим занятием, что совершенно не замечал, как тем временем между его людьми и моряками совершался тайный обмен.

Хинрик, воспользовавшись выпавшим шансом, потянул Витора за рукав.

— Возьмите меня с собой. Я ненавижу этот корабль. Капитан — злой человек. Я тоже лютеранин, как вы, я добрый лютеранин. Поэтому на корабле меня и бьют каждый день.

— Не лги мне, мальчик, — Витор твёрдо оттолкнул руку парнишки. — Тебя бьют только потому, что ты ленивый и неуклюжий, и насколько я мог заметить, вполне заслуженно.

Хинрик ни капли не смутился.

— Но я вам нужен, чтобы переводить, что говорят люди, нужен, чтобы сказать им, чего вы хотите.

— Он прав, — согласился я. — Как ни старайся понять его тарабарщину, этот попугай-клерк мог бы даже попросить нас жениться на своей дочери. Если они все тут так говорят, мы вполне можем купить трёхногого осла вместо жирной жареной курицы.

— Кажется, я припоминаю, кок говорил, что капитан купил мальчишку у отца, — ответил Витор. — Чтобы отпустить его, наверняка потребуют вознаграждение.

Хинрик умоляюще переводил взгляд с одного из нас на другого.

— Я почти ничего и не стою. И могу всё делать для вас. Воду носить, готовить...

— Не наглей, малец, — ухмыльнулся я. — Видел я, как ты обращаешься с кухонным горшком — помнишь? Если тебя подпустить к готовке, так ты нас отравишь, спалишь и обваришь до смерти, и всё за одну ночь.

Я выудил из кармана несколько монет.

— Готов предложить это в качестве моей доли за мальчишку. Что скажете, стоит его взять?

Посомневавшись, как парочка новоиспечённых монахинь, двое других протянули такую же сумму, и я пошёл торговаться с капитаном. Тот хотя явно желал избавиться от парня, понимал его ценность для нас и потребовал возмутительную цену. Я развернулся и отошёл, давая понять, что мы потеряли интерес к этой сделке, но Изабела, благослови Боже её маленькое нежное сердце, сунула деньги в мою руку, хотя я полагал, что она вряд ли может себе это позволить.

— Мы должны выкупить его на свободу. Ему так плохо живётся в море. Для него это тюрьма. Он должен быть здесь. Прошу, попытайтесь убедить капитана его отпустить.

Я позволил уговорить себя вернуться, хотя и так собирался. Мне пришло в голову, что Хинрик мог оказаться простым решением для моей проблемы, куда более важной, чем язык.

После жёстких переговоров с капитаном я выторговал такую цену, что с суммой, которую навязала мне Изабела, не понадобились ни моя доля, ни половина доли Витора... хотя, возможно, я забыл упомянуть остальным про эту маленькую деталь.

Клерк, похоже, вознамерившийся как можно дольше оттягивать наш сход на берег, оставил наши вещи на палубе в таком беспорядке, что пришлось всё заново упаковывать. Но в конце концов, он всё-таки удовлетворился осмотром, и сурово предупредив, чтобы мы не смели продавать ни единой пуговицы, погнал всех нас, вместе с ликующим Хинриком, в сторону сходней.

Потом, когда мы уже были готовы ступить на берег, клерк произнёс ещё что-то, чересчур громким голосом, с широкой улыбкой на костлявом лице, и кивнул Хинрику, чтобы тот перевёл. Мальчик казался испуганным, и потребовалось ещё несколько тычков, чтобы он открыл рот.

— Он говорит... говорит, что не может помешать вам сойти на берег, но вам не стоит трудиться. Он говорит... вам следует плыть назад с этим же кораблём и вернуться в следующем году... но ведь вы так не сделаете? — в отчаянии добавил он.

Я был уже взбешён длительным обыском, и изо всех сил старался сдержаться и не пнуть клерка сапогом в зад, чтобы тот вниз головой полетел за борт.

— Что ж, — осведомился я сквозь сжатые зубы, — по-вашему, мы предприняли такой путь только для того, чтобы развернуться и отплыть с тем же кораблём, едва успев высадиться? Вы и правда считаете, что мы провели недели в паршивом вонючем корабле, ели помои, рисковали жизнью и конечностями в шторм, бурю и прочие ужасы, и напасти проклятого моря только ради удовольствия? Какого чёрта мы должны уезжать, едва прибыли?

По краткости речи мальчика я предположил, что он перевёл только последнюю часть моей речи, но, очевидно, этого оказалось достаточно. Клерк победоносно ухмыльнулся, как будто только и ждал от нас такого вопроса.

— Он говорит, — подавленным тоном сказал нам Хинрик, — таков закон — иностранцам запрещено оставаться в Исландии на зимние месяцы. Вы можете пробыть здесь ещё две недели. Если после этого вас здесь поймают, то арестуют. И любой, кто даст вам убежище будет наказан.

Мы потрясённо глядели на клерка. Изабела ахнула в ужасе.

Клерк сделал краткий поклон в сторону Витора.

— Мне жаль говорить, но это касается и вас, и вашей жены. Вы, может, и лютеране, но всё-таки иностранцы. — Выражение полнейшего удовлетворения на его лице сказало нам, что на самом деле, он не испытывает ни капли сожаления. — Вам и вашей супруге следует сесть на корабль, следующий в Данию, и там переждать зиму. Вы можете вернуться весной — если, конечно, ещё захотите. — Он пожал плечами, словно говоря, что лично он очень сомневается, что кто-нибудь пожелает во второй раз отправиться к этим берегам.

В ошеломлённом молчании мы спустились по трапу вслед за ним. Новости потрясли нас всех. Ухмылки капитана и штурмана навели меня на мысль, что они прекрасно знали о запрете, когда брали с нас плату за проезд, но и в ус не дули. Да и с чего бы? Пассажиры нужны были им только для прикрытия контрабанды, и мы отлично послужили их целям.

Мне так и хотелось рассказать маленькому чиновнику о сушеной треске в трюме, и о том, чем занимались его люди у него за спиной, но я подозревал, что не смогу доказать, где капитан взял рыбу, да и клерк, может, специально тянул время, обыскивая нас, чтобы другие успели провернуть свои делишки, и имел долю в прибылях. Я достаточно якшался с моряками в Белеме чтобы знать, что не надо лезть в их дела, если не хочешь поплавать в море с ножом в спине.

Изабела страшно побледнела, и не удивительно. У нее всего две недели, чтобы найти соколов. Не знаю, насколько вообще это трудное дело, но совершенно уверен, что двух недель маловато. Однако, и у меня всего две недели, чтобы подстроить несчастный случай, а пока нет ни малейшего представления, как это сделать, особенно теперь, когда Витор объявил ее своей женой. Вряд ли он уберется куда-нибудь и оставит нас наедине.

Но я напомнил себе, что это пока не катастрофа. У нас есть Хинрик, и каждый крузадо, что мы — точнее они — потратили на мальчишку, еще оправдает себя. Теперь, когда мы сообща им владеем, и все нуждаемся в его услугах, вполне естественно, что я отправлюсь вместе с Изабелой, не вызывая подозрений. Не можем же мы разрубить парня на четыре части? Конечно, недостатком моего милого маленького плана являлось то, что двое других мужчин намеревались увязаться за нами по той же самой причине, но я никак не мог бы им помешать. Так что мы — трое мужчин, девушка и малолетний оборванец — собрались неведомо куда в эту унылую блеклую глушь.

И я знал наверняка лишь то, что через две недели должен оказаться на корабле, а тело девушки должно гнить где-то в этом чистилище. Мне нужно только придумать, как увести Изабелу от остальных. Оставшись наедине, убить ее не составит труда.

Эйдис

Птицы для выучки. Любую пойманную птицу используют для тренировки охотничьих соколов. Это могут быть голуби, коршуны или цапли. Птиц привязывают на длинную верёвку, отпуская в полёт, чтобы неопытные соколы могли обучаться охоте на них.

Она явилась. Я слышала, как ее первый шаг отдается в моих костях, будто над головой промчалось стадо диких лошадей. Она сходит на эту огненную землю из холодного моря, притянутая моей веревкой. Но она не беспомощна, не моя пленница. Ее воля ведет ее не меньше, чем мои призывы. А мертвые тянутся следом за ней, беспокойные тени, просачивающиеся сквозь темные волны.

Они пришли из-за нее. Пришли, потому, что должны, привязанные к ней, как она привязана ко мне. Она чувствует за спиной их шёпот, но пока не набралась смелости обернуться. Я сплела еще кусок веревки на своем лукете. Медленно, мягко ее приведет к нам.

Ари проскальзывает в пещеру. Теперь я хорошо знаю его шаги, беспечные прыжки по камням, будто он неуязвим, как и все в юности, потом пауза, колебание, когда он собирается с духом обойти каменистый гребень, страшась того, что может увидеть.

Он стаскивает с плеча мешок и вынимает содержимое — сушеную треску, копченую баранину и добрую меру сухого гороха, твердого как камень.

— Это Фаннар послал, — поясняет он, будто мне нужны пояснения.

Мы знаем о смене времен года по тем дарам, что они приносят нам. Недели яиц и свежей речной рыбы прошли. Ягоды и травы съедены. Мы вступаем в зимнюю пору, когда всё на вкус отдает дымом. Будут недели, когда вообще никто не придет из-за глубокого снега, бесконечные дни, когда ветер воет у входа в пещеру.

Раньше в эти долгие ветра одиночества мы с Валдис дивились, не сгинули ли все люди и звери там наверху и не остались ли мы лишь вдвоем. Наконец, когда мы уже боялись, что снега будут лежать вечно, они начинали таять, капли превращались в ручейки, а ручейки — в бурлящие потоки, с легкостью уносящие огромные камни, будто песчинки.

Затем приходили голодные недели весны, когда кладовые пустели и скот ревел в хлеву, требуя сена, а рыбачьи лодки нельзя было спустить в море. Люди приходили, но приносили лишь извиняющееся шарканье. Они стыдились приходить с пустыми руками, но мы видели нищету во впалых щеках и выпирающих костях. Они клялись, что принесут дары, когда первые птицы совьют гнезда.

Они держали слово, и начиналась снова пора яиц. Так было с того дня, как мать привела нас в пещеру. Но этот год станет другим — сестра умерла, и я одна с ночным ходоком.

Глаза мальчика метнулись в угол, где лежал человек. Он знает, что смотреть опасно, но не может совладать с собой.

— Я знаю, почему ты боишься его, Ари.

— Я никого не боюсь — по-детски задирает он подбородок.

— Должен бояться. Это драугр, ночной ходок.

Он вздрагивает и опускает голову, но я вижу, что он уже знает.

— Ты этого и боялся. Кто он, Ари? Как его звали при жизни?

Он не отвечает, не смотрит на меня. Я жду. Он скажет, когда придет время. Молодых, как и старых, нельзя торопить. Наконец Ари поднимает голову, лицо его бледно как пепел.

— Я не уверен, — с тоской говорит он.

— Скажи, и я буду знать, правда ли это.

— Некоторое время назад... я работал на рыбачьей лодке. Один из парней обернулся посмотреть на землю и увидел, как облака собираются над горой. Ветер еще едва дул, но мы поняли, что собирается шторм. Мы вытянули сети, и пошли к берегу как можно быстрее. Но иностранные рыбаки, они не могли прочесть знаки и продолжили ловлю. Шторм налетел внезапно, и был очень сильным. Несколько лодок чужестранцев решили, что безопаснее уйти в открытое море, подальше от скал, но на одной лодке, наверное, люди запаниковали и ринулись в гавань. Скорее всего, они не знали здешних берегов. Они подошли слишком близко к скалам, и ветер разбил лодку о камни. Ничего нельзя было сделать, только смотреть.

Лицо Ари исказилось от горя и вины. Тяжело смотреть, как гибнут люди и знать, что если бы кости, что бросают боги, выпали по-другому, это ты мог бы сейчас захлебываться в волнах.

— Кто-нибудь спасся?

— Море унесло их до того, как мы смогли бы прошептать над ними молитву. — Он неподвижно смотрит в огонь. Некоторое время он молчит, потом продолжает. — На следующее утро, когда прошел шторм, на берег выбросило доски и веревки с лодки, и дохлую рыбу, и ничего больше. Будто лодку раздавило, как яйцо. Кишки сворачиваются, когда думаешь о силе, что может сотворить такое с деревянными балками. Он трясет головой, как пес с больными ушами, будто хочет избавиться от воспоминаний.

— Ничто, сделанное человеком, не может противостоять ярости моря, вознамерившегося его уничтожить, — я посмотрела на тело в углу. — Но какое отношение шторм имеет к нему?

Голова Ари на миг тоже поворачивается, но он отводит взгляд.

— Все женщины и дети в деревне помчались собирать дерево для огня, пока соседи не растащили. И вскоре они наткнулись на тела трех рыбаков, распростертые на камнях, запутавшиеся в собственных сетях. Еще два трупа вынесло дальше по берегу. Всего пять тел, уж не знаю, это все, кто был на борту, или остальных забрало море. В гавань пришел пастор и сказал отнести тела в сарай возле его дома... не столько просьба, сколько приказ, будто мы его слуги, — оскорблённо добавил Ари. Он явно ненавидит лютеран не меньше чем Фаннар. — Могильщики принялись копать могилу в церковной ограде, но пастор остановил их. Заставил выкопать общую могилу за деревней, на неосвященной заболоченной пустоши, такую, что и собаку свою туда не положишь. Сказал, что это католики, идолопоклонники, которым не следует лежать с добрыми христианами. Он понял это по распятиям и амулетам, что были на них. Когда тела свалили в яму, уже наполнявшуюся вонючей жижей, он отправил могильщиков домой, сказав, что сам засыплет могилу этим же вечером. Думаю, он боялся, что кто-то из деревенских попытается втайне помазать тела елеем или помолиться за их души, а то и провести над ними службу, так что пастор хотел похоронить их раньше. — Ари указал на тело, лежавшее в углу пещеры, но старательно отводил от него глаза. — Вот тогда я впервые увидел его, ну или мне так показалось. Я поклялся бы жизнью матери, что это одно из тел, что я помог отнести в сарай пастора. Я держал его за лодыжки, и всю дорогу видел перед собой лицо. Оно отпечаталось в моей памяти. Но через несколько недель, работая на земле Фаннара, я заметил бредущего по дороге человека. С первого взгляда я понял, что уже видел его, хоть он и чужестранец. Поэтому я так заинтересовался им — старался вспомнить, кто он. Я был так уверен, что знаю его, что хотел уже пойти поздороваться. Но датчане добрались туда первыми. Не успел я и пары шагов сделать вниз по холму, как заметил их. По их насмешкам я понял, что он попал в переделку. Они окружили его и принялись бить. Я побежал за Фаннаром. Когда мы вернулись, он лежал без сознания. Когда мы с Фаннаром стали помогать ему, я вспомнил, наконец, где его видел. Видеть его лежащим там при смерти было всё равно, что снова смотреть на его утонувшее тело. Но я сказал себе, что ошибся. Тот человек давно умер и похоронен. Я сам отнес его к дому пастора, и он был синий и холодный, как и полагается трупу. Как мог покойник идти по дороге, полный жизни? Невозможно!

Я не спрашиваю парня, не ошибся ли он. Я точно знаю, что нет.

— Пастор, похоронивший его, как его зовут?

— Пастор Фридрик.

— Фридрик из..., Ари?

Парень морщит лоб, силясь вспомнить.

— Из Борга. Фридрик из Борга, так мне сказал один из могильщиков. Сказал, что зря он не последовал примеру отца и не убил себя — он стал таким же жалким ублюдком как папаша.

— Значит, Фридрик вернулся, вот как? — бормочу я себе под нос, но парень слышит.

— Ты его знаешь?

— Если его отец — фермер Кристиан, тогда я немного знаю его семью, правда, мне толком ничего не известно о сыне.

— Старик, правда, был такой мрачный, как говорят?

— Я не разговаривала с ним ни разу, но знала его жену. Она иногда приходила к нам с Валдис, когда её сыновья были детьми — за лекарствами и оберегами. Но каждый раз, как она приходила, мы чувствовали в ней всё больше горя. Женщина жаловалась, что Кристиан обращался с ней не лучше, чем со служанкой, и даже в постели она для него оставалась не более чем племенной кобылой. Мы верили, что она говорила правду. Однако, каждую историю можно рассказывать с разных сторон, и мы понимали, что виноват тут не только Кристиан. Должно быть, даже он замечал, что жена всерьёз влюблена — и не в него. Мы понимали, что она ступила на путь, с которого нет возврата. Так оно и оказалось — настал день, когда она сбежала с любовником, родным братом Кристиана, оставив не только мужа, но и сыновей, которые были совсем ещё детьми. Сплетни об этом наполнили рты на много недель. Каждый мужчина и каждая женщина, приходившие к нам, пережёвывали новый кусок. Унижение ожесточило Кристиана, в нём высохли последние капли нежности, даже к собственным сыновьям. Шли годы, мы слышали, что его сыновья, повзрослев, один за другим покидали ферму не в силах терпеть буйный характер отца. С ним не осталось родни, чтобы помочь, а наёмники не желали работать на такого жестокого хозяина. Ферма разорилась, и в конце концов, Кристиан повесился в своём амбаре. Всё, что мне известно про Фридрика — некоторое время он работал как наёмный работник, а потом как-то сел на корабль и исчез. Но с тех пор прошло, кажется, больше семи лет... Значит, теперь он приплыл из-за моря, и он лютеранский пастор... — Я наклоняюсь вперёд. — Скажи мне, Ари, ты помнишь, в какой день недели нашли тела утонувших рыбаков?

Он глядит на меня, по-видимому, озадаченный таким вопросом.

— Как я могу это помнить?.. Нет, погоди, должно быть, тогда была пятница, поскольку, хотя мы потеряли день рыбной ловли из-за шторма, не ловили и в следующий, ведь ни одна рыбацкая лодка не выйдет в пятницу в море. Вот почему мы оказались на берегу, когда выбросило трупы, и могли унести их с берега, иначе мы все снова были бы в море... Но какая разница, что это был за день?

— Если тело подняли могилы с помощью чёрной магии, это было возможно только ночью пятницы, до рассвета субботы.

Ари сглатывает комок в горле. Голос немного дрожит.

— Думаешь, это тот человек, которого я видел утопленником, и кто-то вернул к жизни его тело? Но как?

— Есть много способов это сделать. Но если покойник недавно скончался, колдун пишет молитву Господню на пергаменте, используя перо чайки и собственную кровь как чернила, и должен вырезать на палке руны тролля [11]. Потом он должен положить палку на тело, и прокатить её, читая написанную молитву. Постепенно, тело начнёт шевелиться, но прежде, чем оно войдёт в силу, колдун должен спросить у трупа, как его имя. Если тело обретёт силу до того, как задан вопрос или получен ответ, колдун никогда не сможет стать его хозяином, и драугр его убьёт. Ноздри и рот драугра наполнятся могильной пеной, и колдун должен слизнуть её собственным языком и капнуть в рот трупа собственной кровью. Тогда в драугра войдёт огромная сила, он набросится на колдуна и схватится с ним. Если колдун выиграет — драугр будет подчиняться всем его приказаниям, но если победит драугр, он утащит колдуна в могилу вслед за собой. Только очень смелый и необыкновенно жестокий человек рискнёт поднимать труп взрослого мужчины, как этот. Тут нужна огромная сила. Колдуны, в основном, боятся поднимать кого-нибудь кроме детей, с силой которых они могут справиться. Кто бы ни оживлял труп утонувшего рыбака, у него, должно быть, была серьёзная причина подчинить своим приказам взрослого человека.

— Кто? — спрашивает меня Ари. — Кто мог сотворить такое зло?

Уверена, что я знаю, но мальчику не скажу. Отравлять юнца ненавистью — худшее из преступлений. Ари сжимает колени, крепко обхватывая руками, и глядит в огонь моего очага.

— Я слышал, мой дед говорил о ночном ходоке, которого завистник-сосед подослал запугать кузнеца и его семью. Однажды ночью он явился как странник и попросил о ночлеге. Его радушно приняли, поскольку не знали, кто он. Но вскоре он превратил их жизнь в муку. Их запасы копчёного мяса и сушёной рыбы он сделал гнилыми. Из-за него все железные инструменты у кузнеца выходили с трещинами, а от каждой его подковы, едва её прибивали, лошадь хромала, и скоро все соседи ополчились на кузнеца и отказались приводить к нему лошадей. Мой дед говорил, что ночной ходок постоянно не давал спать всей семье криками и пением пьяных песен, но уходить не желал. Потом, когда они, наконец, поняли, кто он, кузнец и его братья окружили его с острыми ножами так, чтобы он не смог убежать, а после большим топором снесли ему голову, а тело сожгли.

— Мне ясно, что драугр в этой пещере заколдован, чтобы сделать нечто худшее, чем ломать инструмент и портить припасы. Он послан истреблять не животных, Ари, а людей.

Мне больно пугать мальчишку, но нужно, чтобы он понял, зачем я собираюсь просить его выполнить для меня дело, которое подвергнет его опасности.

Ари со стоном потрясает кулаками над головой.

— Это моя вина. Нужно было бросить его умирать на дороге. Датчане правильно сделали, напав на него. Мы должны убить его прямо сейчас, пока он не набрал силу. Отрубить голову, а тело сжечь, как говорил мой дед — это единственный способ его уничтожить.

Ари поднимается на ноги, вытаскивает из-за пояса нож.

— Нет, Ари! — кричу я. — Нет, не тронь его. Он должен жить.

Но парень не обращает на меня внимания. Я вижу, что он напуган, но по стиснутым губам понимаю — он решился идти до конца. Он думает, это единственный способ исправить сделанное им зло. Он пересекает пещеру, держа обеими руками занесённый для удара нож.

— Если ты, Ари, прольёшь хоть каплю его крови, мы проклянём тебя до самой могилы и за её пределами.

Он меня не слушает, и я понимаю — даже если я произнесу проклятие, он не остановится. Но как только он приближается к драугру, раздаётся громкое щёлканье и жужжание. Плотное облако чёрных жуков поднимается в воздух и гудит вокруг Ари, снова и снова бьёт его по лицу острыми крыльями. Он яростно отмахивается, молотит руками. Нож падает из его рук, и он, ослеплённый, наталкивается на стены.

— Сядь, Ари! Сядь, и они оставят тебя в покое.

Но он в такой панике, что мне приходится повторять дважды, прежде, чем удаётся убедить его опуститься на землю. Колени согнуты, голова прикрыта руками. Жуки падают на пол и удирают в щели между камнями.

Несколько минут Ари молча дрожит, наконец ему удаётся опять обрести голос.

— Эйдис, я... я не понимаю. Почему ты остановила меня? Почему хочешь, чтобы эта адская тварь жила?

— Мы не хотим, Ари. Мы клянёмся, что отдали бы жизни ради того, чтобы его уничтожить, но пока он должен жить. Дух покинул его тело. Если тело разрушить, когда в нём отсутствует дух, он останется среди живых, и от него невозможно будет избавиться. Даже колдун, что вызвал тело из мёртвых, не сможет отправить дух назад, в иной мир. Этот дух способен причинить так же много зла, как и сам драугр, а может и больше. Пока дух не вернётся в тело, нам нельзя рисковать, уничтожая труп.

Ари поднимает голову, на лице проступает отчаяние.

— Тогда что же мы можем сделать? Скажи мне, что делать, чтобы всё исправить?

— Послушай меня, Ари. Тело слабеет, и скоро дух не сможет в него вернуться. Нам надо исцелить тело. У нас для этого есть банка лисьего жира и сушёные травы, но нет ещё одного, самого важного ингредиента. Нам нужна частичка мумии. — Мальчик выглядит озадаченным, и не удивительно. Для наёмного работника это лекарство слишком дорого даже видеть, не то, что использовать. — Мумии получают из трупов людей. Это одно из самых сильных среди известных лекарств. Купцы привозят его понемногу из Германии для богатых данов, но даже если бы продавалось, стоит оно гораздо дороже, чем может заплатить фермер.

На лице мальчика отражается беспокойство.

— Ты хочешь, чтобы я украл немного... у дана?

— Нет, парень. Даже если бы мы знали, у кого оно есть на полках, мы не можем рисковать, вламываясь в дом дана. Тебя могут схватить и повесить без разговоров. Нет, нам надо сделать его самим. Но для этого нам нужен труп, или, вернее, голова — часть от головы самая сильная... Слушай меня внимательно, Ари. Нам нужно, чтобы ты раскопал могилу. Выбери того, кто умер не слишком давно, чтобы там оставались ещё плоть и мозг. Ты должен отрезать голову и принести её мне.

Он поперхнулся, от лица отлила кровь, так быстро, что я испугалась, что мальчик упадёт в обморок.

— Неужто больше ничего не поможет его исцелить? — жалобно спросил он. — Коренья... травы? Не важно, насколько редкие, только скажи, что искать, и обещаю, я осмотрю и долину, и каждую гору. Я не успокоюсь, пока не найду.

— Поверь мне, Ари, я не попросила бы тебя делать такое, если бы могло помочь другое лекарство.

— Но разрыть могилу!

— Если мы не сумеем исцелить тело, дух этого человека продолжит служить хозяину, который его вызвал. Пойти на такое дело — поднять из могилы драугра — означает, что колдун задумал огромное зло. Кто знает, сколько людей — мужчин, женщин, детей — утащит в могилу этот мертвец, пока не закончит свою работу?

Парень кивает, огорчённо наморщив лоб. Я вижу, что он собирается с силами для решения этой задачи из-за чувства вины за то, что невольно выпустил на свободу. Я ненавижу себя за то, что толкаю его на это, но другого пути нет, и просить мне больше некого.

— Ари, ты должен найти череп собаки и положить в могилу, чтобы успокоить дух того мужчины или женщины и не дать ему мстить. Но тебе нужно спешить, Ари, время уходит. Если мы слишком затянем...

Ари поднимается на ноги и, спотыкаясь, плетётся к выходу.

— Я... я не подведу, Эйдис, обещаю, не подведу, — говорит он, но не оборачивается посмотреть на меня.

— Будь очень осторожен, Ари. Не дай никому поймать тебя. Лютеране не слишком заботятся о мёртвых. Они не служат мессы за их души, не помазывают миром тела, не окропляют могилы святой водой. Они даже не кладут на могилы ни еды, ни питья, чтобы приветствовать души умерших, возвращающихся в Канун всех святых. Но если обнаружат, что кто-то пытается открыть могилу — обвинят в краже тела для чёрной магии, мужчину повесят, женщину утопят, даже если не будет доказано, что с трупа не взят хотя бы кусочек.

Ари тяжело, как старик, выбирается из пещеры. Похоже, его юность исчезла, как дым.

С губ сестры срывается хриплый смех, потом неожиданно прерывается.

— Ну, Эйдис, теперь ты делаешь мальчишку грабителем могил. Мой хозяин тобой бы гордился. У него к чёрной магии большой талант. Он долго учился, с трудом приобретал свои знания, и использует всё, в чём преуспел, уж поверь. Есть у моего хозяина страсть, жгучая ненависть сжигает его. Честолюбие, всепоглощающие амбиции — кубок яда, который он каждый день осушает до последней отравленной капли. Он был бы доволен, что ты пошла на такое, чтобы ему помочь добиться чего он желает, что так стараешься исцелить моё тело. Но ты должна понимать, Эйдис, что все твои старания будут напрасны. Я не вернусь в своё тело. Мне нравится быть в теле Валдис. Я чувствую такую близость с тобой, моя дорогая сестричка. Одиноко быть мёртвым, так одиноко. Можешь представить, каково лежать там, среди мрачных и злых мертвецов, в холодной чёрной воде, когда могильная плесень медленно подкрадывается к твоему языку? Я не хочу обратно. Луна встаёт. Смерть приближается, Эйдис. — Он нараспев, как дразнящийся ребёнок, произносит эти слова.

Я стараюсь не обращать внимания на насмешку, хотя от его монотонного голоса по моей коже ползут мурашки.

— Фридрик поднял тебя. Он вложил в твой рот свою злобу, свою ненависть на твой язык. Но ты пойми вот что. Как бы ты ни был силён, мы сильнее. Мы не позволим тебе в ней жить. Мы не дадим тебе разрушать бесчисленные невинные жизни.

— Эйдис, Эйдис, сестра моя, могила холодна, но мы будем лежать в ней вместе, ты станешь целовать мои гниющие губы в дни смерти и в вечной тьме, что за ней.

Он смеётся, и я ощущаю странное жжение между бёдер, пальцы скользят по моей груди, хотя ни одна рука меня не касается. Голова сестры поворачивается ко мне, мёртвые губы раздвигаются.

— Ласкай меня, Эйдис. Целуй своего хозяина.

Я резко от него отворачиваюсь, но не могу удержать рук, которых не вижу. Я не могу остановить изучающие, гладящие меня пальцы — это всё равно, что отталкивать прочь ледяной ветер. Я сворачиваюсь в клубок, стараюсь изгнать его из своих мыслей, но не могу избавиться от омерзительных прикосновений.

— Ты уступишь мне, Эйдис. Рано или поздно ты позволишь мне войти и в тебя.

Глава девятая

Когда-то персидский шах владел белым соколом, который был для него дороже собственного дворца. Он бросил сокола на журавля, но, когда приблизился к убитой птице — обнаружил, что вместо него сокол убил орла. Чтобы оказать честь мужеству и бесстрашию своего сокола, король возвёл для него роскошный помост и возложил на голову маленькую золотую корону. А потом приказал отрубить соколу голову, потому, что птица убила своего государя.

Точно так же со своим соколом поступил и король Англии, но прежде, чем сокол успел захватить добычу, дикий орёл, король всех птиц, камнем бросился на него. Сокол нырнул на землю и укрылся в стаде овец, а когда орёл сунул голову в стадо чтобы найти сокола, тот ударил орла, и убил.

Все рыцари и дворяне, ехавшие с королём, веселились и хвалили храбрую маленькую птицу. Но король Англии, выслушав их похвалы, повесил сокола. Урок, полезный для каждого, кто смеет восставать против короны.

Изабела

Сесть на лошадь как сокольничий — сокольничий всегда садится с правой стороны и правой ногой потому, что в левом кулаке он держит сокола.

Я не могла поверить тому, что сказал Хинрик — нам позволено оставаться здесь только на две недели. У меня есть лишь четырнадцать коротких дней, чтобы отловить соколов! Конечно же, мальчик ошибся. Он неправильно понял слово. Это значило месяцы, не недели. Но мальчик был непреклонен, и по ухмылке на лице чиновника я поняла, что это, должно быть, правда. Иначе этот человек вряд ли стал бы советовать нам возвращаться домой. Всё, что мне оставалось — постараться не плакать вслух от разочарования и обиды, но я не могла позволить себе погрузиться в отчаяние.

Я сглотнула слёзы и попыталась думать. Когда мы с отцом отправлялись на равнину в Португалии, ловить мигрирующих соколов, мы поймали целую дюжину всего за несколько дней. А мне нужна всего одна пара. Возможно, я справлюсь за две недели. Мне всё равно нельзя оставаться здесь дольше.

С каждым ушедшим днём тень костра всё ближе подкрадывается к отцу. Он может умереть ещё до того, как закончится год — ослабеет от голода, или подхватит тюремную лихорадку в зловонном подземелье. А что, если они станут его пытать, заставлять признаваться в убийстве соколов, или выдать других... Нет, нет! Даже две недели здесь слишком много. Мне нужно найти этих птиц сейчас же — немедленно.

Мы всё дальше уходили от пристани, поднимаясь вверх по неровной дороге, что вилась меж двумя покрытыми дёрном холмами.

По верху склонов выстроились жерди с сохнущей рыбой, гниющие рыбьи кишки устилали весь путь, вперемешку с бараньими костями, требухой и всеми видами экскрементов, втоптанными прямо в грязь.

Дым от курящихся очагов вонял горящим навозом и палёными водорослями. Глаза от него слезились. Витор, Маркос и Фаусто зажимали носы платками, и вид у них был — как будто вот-вот вырвет, но Хинрик только улыбался, нюхая воздух. Должно быть, для него это был запах дома, но я не могла забыть вонь другого костра, огонь, запах горящей плоти и смерти. Я задрожала.

А потом я услышала это — крик охотящегося сокола. Я лихорадочно осматривала небо. Только чайки кружили над тёмно-синей водой. Но хотя я старалась снова различить этот зов за криками морских птиц — понимала, что не услышу. Крик сокола шёл не с неба, а откуда-то изнутри, как второе сердцебиение, крошечный пузырёк памяти, который всплыл и взорвался в моей голове.

Я посмотрела через залив, в сторону дальних гор, их вершины скрывались за клубящимися серыми облаками. Отчего-то в этот момент я поняла, куда мне идти. Если где-то на этом острове существуют белые соколы — я их найду. Но чтобы дойти туда понадобятся дни, которых у меня нет.

Фаусто хлопнул Хинрика по плечу.

— Ну, парень, можешь начинать отрабатывать деньги, которые мы за тебя заплатили — найди нам приличную гостиницу на ночь. Даже в этом козьем хлеву должна же найтись хоть одна, где не воняет, как в ночном горшке и подаётся хороший ужин. После той старой высохшей солёной свинины мой живот жаждет свежего сочного мяса.

Витор оттолкнул мальчика в сторону.

— Нет, нам нельзя искать жильё здесь. Этот клерк станет следить за каждым нашим движением, или его шпионы. — Он кивнул в сторону, где в тени лачуги стояли трое мужчин, глазея на нас.

— А я думал, после того, как ты признал себя лютеранином, вы с тем попугаем лучшие друзья, или ты опять соврал? — ядовито заметил Маркос.

Витор пожал плечами:

— Должен же я был ему что-то сказать. Если бы я заявил, что собираюсь делать карту острова, он тут же арестовал бы меня как шпиона.

— Тогда жаль, что я этого не рассказал, — ответил Маркос. — Он встретил бы нас по-королевски за то, что выдали шпиона.

— Или арестовал как сообщников, — с жёсткой улыбкой парировал Витор. — Полагаю, вы еще узнаете, что на этом острове не беспокоятся о таких мелочах, как доказательства, когда хотят кого-то повесить. Ты должен быть мне благодарен за то, что он хотя бы разрешил нам высадиться.

Я знала по опыту, что они могут так переругиваться часами, но в этот раз только обрадовалась. Они были так заняты друг другом, что я могла незаметно ускользнуть.

Я уже заметила человека, неспешно едущего на маленькой косматой лошадке по дороге впереди нас. За ним бежали ещё с полдюжины маленьких лошадей, плотно прижимаясь друг к другу и положив головы на спины соседей. Если бы я могла ехать — добралась бы до гор вчетверо быстрее, чем пешком.

Я придвинулась к Хинрику, понизила голос до шёпота.

— Как ты думаешь, не продаст ли тот человек мне лошадку? Можешь его спросить?

Как я и надеялась, Витор, Фаусто и Маркос так увлеклись перебранкой, что даже не заметили, как мы с мальчиком отошли.

Владелец лошадок несколько раз взглянул на меня, пока Хинрик объяснял, чего я хочу, но его лицо не выдавало, о чём он думает. Наконец, он махнул рукой в сторону маленького табуна, приглашая меня сделать выбор.

Я уже изучила маленьких коренастых мохнатых животных и указала на хорошенькую кобылу медового цвета, которая, в отличие от остальных, не выказывала признаков какой-либо травмы. Я призывала Хинрика поторопиться, договариваясь о цене, но кажется, в Исландии никакое дело не совершается в спешке.

Наконец, когда владелец лошадок, похоже, удовлетворился, и я уже собиралась потребовать свою лошадь и сесть, к своему огорчению, я увидела остальных, спешащих к нам по дороге.

— Отлично, мой мальчик, — сказал Фаусто. — Лошади — как раз то, что нам надо. Витор решительно вознамерился не позволить нам здесь отдохнуть. — Он возмущённо взглянул на Витора. Потом, в замешательстве, принялся разглядывать маленьких лошадок. Ни одна из них не была выше тринадцати ладоней, а он — высокий и крепкий мужчина. — Спроси у этого человека, где он держит коней покрупнее. Такие смогут нести нас не дольше мили.

Хинрик ответил, не трудясь переводить.

— Они легко пронесут вас мили на tölt [12].

— На чём? — поинтересовался Фаусто.

Хинрик наморщил нос от старания объяснить.

— Понимаете, это быстро. Не так, как галоп... но вас не будет подбрасывать, как на рыси. — Он пожал плечами, глядя в наши непонимающие лица. — Сами увидите. Не хотите ли купить пять — лишнюю для поклажи, и для меня тоже?

— Конечно же, для тебя тоже, мелкий паршивец, — ответил Фаусто. — Мы заплатили за тебя хорошие деньги. Ты идёшь с нами. Мы хотим оправдать потраченное.

Наши узлы сложили в кучу вместе с сушёной рыбой и маленьким железным котелком, многократно чиненым и залатанным.

Владелец нехотя согласился загрузить для нас лошадь, но только после того, как получил ещё одну монету за беспокойство. Он положил на бока лошади два куска свежего торфа, поверх них привязал хлипкую деревянную раму, утыканную колышками, и закрепил её под брюхом животного. Потом, используя длинную узловатую сеть, похожую на рыбачью, привязал к колышкам наши узлы.

Пока продавец работал, Фаусто с сомнением разглядывал каркас.

— Эта шерсть не продержится долго. Нет ли у тебя чего покрепче? Верёвки?

Исландец ненадолго задрал голову, хмурясь на морских птиц, скользящих под серым небом, как будто думал, что вопрос исходит от них. Потом продолжил свою работу, связывая жгуты шерсти так медленно, что казалось, ему вся зима потребуется, чтобы закончить.

Неподалёку собралась толпа из детей и взрослых. Они молча наблюдали, ловя каждое наше движение, как стая голодных бродячих котов, следящая за воробьями.

Со стоном возмущения от кропотливой работой исландца, Фаусто отпихнул его в сторону, выхватил шерстяные жгуты и стал плотно обматывать ими каркас, связывая под животом лошади.

— Давай скорее, пока у нас ещё есть шанс добраться к следующей деревне до темноты. У меня нет желания ночевать под открытым небом в этом чистилище.

К счастью, юбки у меня были достаточно широкими, чтобы взобраться на лошадь, хотя для такого низкорослого создания у неё оказалась очень широкая спина. Но как только я оказалась в седле, лошадь попыталась меня сбросить, и хозяин едва успел остановить её, схватив за шею. Я застонала, потирая колено, пульсирующее болью от того, что я сжала бока лошади, чтобы предотвратить падение.

— Он говорит, её зовут Гилитрутт, в честь жены тролля, — ухмыльнулся Хинрик. — Отпустите ноги. Если сожмёте — она понесётся стрелой. Не тяните поводья. Так она пустится в галоп.

— Тогда как же мне её останавливать, если я не могу её обуздать?

Хинрик пожал плечами.

— Она сама остановится... когда захочет.

Разбитая дорога, ведущая за деревню, позволяла нам ехать только по одному, хотя лошади, казалось, отчаянно хотели скакать рядом друг с другом, и прижимались к скалам, чтобы поместиться.

Мальчик ехал первым, за ним Маркос и Витор, который вёл за собой вьючную лошадь. За ними — я, позади — Фаусто, замыкающий шествие.

Хинрик вёл нас меж огромных холмов из чёрной земли и камней, наваленных вперемешку, слоями, как небрежно сложенные ломти хлеба.

Широкие реки, извивающиеся по долине, кишели лебедями, чомгами и утками, лёгкий ветер покрывал воду холмами и впадинами, как свежевспаханное поле. К зазубренным острым камням, торчащим из земли как ряды акульих зубов, прижимались огромные подушки зелёного мха, жёсткие травы оживляли пятна розовых странных растений, каких я никогда прежде не видела.

По склонам холмов протянулись длинные окна болот, сияющие в отражённом свете как обломки разбитого зеркала, травы с пушистыми белыми хохолками покачивались на ветру. Перед нами, вдали, в сером вечернем свете поднималась высокая гора, будто спящий гигант, с любопытством наблюдающий за подбирающимися к нему крошечными созданиями.

Над головой раздалось громкое карканье. Над вершиной чёрной скалы кружили два ворона, раскинув крылья, скользя на ветру и наслаждаясь полётом.

Внезапно я поняла, что это врата не в чистилище, а на небо. Это самое дикое и прекрасное место, какое я когда-либо видела.

Я обернулась, чтобы поделиться восторгом с отцом, как делала много раз, когда была маленькой, и он брал меня с собой ловить диких соколов. Но едва открыв рот, я вспомнила, что отец не скачет рядом, он лежит в тёмном подвале глубоко под землёй. Я глядела на небо, надеясь снова услышать тот крик, увидеть кружащие надо мной знакомые контуры соколов, но не видела ни тени птиц.

Я так углубилась в разглядывание неба и поиск соколов, что не сразу заметила, что случилось, пока крики и проклятия мужчин не вернули меня к реальности.

Вьючная лошадь, которую вёл за собой Витор, остановилась и дёргала головой, пытаясь избавиться от поводьев. Узел, что помог привязать Фаусто, соскользнул, и теперь вся тяжесть нашей поклажи и железный котелок висели на левом боку. Лошадь плюхнулась на дорогу, и, пытаясь избавиться от раздражения, билась и каталась на спине.

Витор спешился, бросил поводья Маркосу и вернулся назад, чтобы попытаться поднять лошадь на ноги. Маркос тоже слез с лошади и, крепко сжимая поводья обеих, повёл их вперёд, оглядываясь, куда бы их привязать, но нигде не было ни дерева, ни столба. Хинрик скакал впереди, он явно не обратил внимания на переполох за ним и скрылся за одним из земляных холмов.

Витор бросил взгляд на Маркоса.

— Помоги мне, скорее. Нужно снять поклажу с лошади пока ещё можно её поднять. — Он пытался развязать узлы на жгутах из шерсти, но похоже, только туже затягивал. В раздражении он вытащил нож. — Придётся мне это разрезать.

До этого момента я оставалась в седле, но тут поняла, что лучше спуститься и помочь придержать животных пока остальные освободят вьючную лошадь. Фаусто позади меня тоже не спешился. Я обернулась, когда его лошадь поравнялась с моей.

— Ты не мог бы подержать её, пока я сойду? — я протянула ему поводья и, вцепившись рукой в гриву, наклонилась и уже собралась перекинуть ногу через спину лошади, когда ощутила, как её сильно ударили в бок, как будто пнули ногой.

Лошадь заржала и соскочила с дороги. Фаусто бросил поводья, но прежде, чем я сумела их подхватить, лошадь галопом поскакала вперёд вместе со мной, судорожно цепляющейся за гриву. Я потеряла стремя и отчаянно сжимала ногами бока животного.

В памяти всплыло предупреждение Хинрика. Я понимала, что, сжимая бока лошади, только заставлю её быстрее скакать, но ничего не могла с собой поделать. Я только держалась за гриву и в отчаянии понимала, что, если ослаблю ноги, меня тут же сбросит на эти острые зазубренные камни.

Мы неслись вперёд, я упрашивала и молила лошадь остановиться, но она слушалась меня не больше, чем летящая муха. Я низко склонилась над её шеей, одной рукой нащупывая болтающиеся поводья, крепко сжимая другой гриву. Я смутно осознавала, что земля перед нами становилась всё более плоской и ровной, а острые камни сменились лужами. Возможно, мне удастся соскользнуть с её спины. Я ушибусь, но хоть не разобью голову о камни.

Я опять ощутила боль в раненом колене, и даже не успев подумать, что делаю, начала переносить вес на другую сторону. Мне нельзя снова упасть на ту же ногу.

Лошадь вдруг зашаталась, задние ноги у неё подогнулись. От внезапного рывка я потеряла равновесие и заскользила назад и вбок.

Я приземлилась на что-то мягкое, а лошадь принялась бешено бить копытами, толкаться и взбрыкивать, пытаясь вытащить ноги из хлюпающего болота. Я откатилась, прикрывая голову, чтобы защититься. Я ощутила, как на волосок от моей головы пронеслось копыто. Потом, одним огромным усилием, лошадь вырвалась и ускакала.

Моё облегчение не продлилось и половины вдоха. В тот же миг, когда поняла, что не ранена, я обнаружила, что тону. Я лежала, растянувшись в тёплой чёрной болотной грязи, и как только попыталась опереться руками и встать, ладони исчезли в топи.

Я карабкалась, пытаясь нащупать что-нибудь твёрдое и оттолкнуться, но ничего не было. И каждый раз, как я двигалась, моё тело и ноги всё сильнее и глубже погружались в липкую грязь. Болото держало меня мощной хваткой. Я старалась высвободить хоть одну руку, но протащить её сквозь засасывающую грязь было всё равно, что поднять кузнечную наковальню. Меня охватила ослепляющая паника, и я закричала.

Изогнувшись, я увидела стоявшую неподалёку высокую женщину. Понятия не имею, откуда она взялась, но выглядела она такой же старой, как бедный Хорхе. Минуту она молча смотрела на меня, потом стала пробираться по краю трясины.

Я кричала, просила помочь, но она не оглядывалась. Я снова завопила, решив, что она уходит и бросает меня тонуть. Женщина остановилась у края болота, быстро развязала длинный грубый передник на поясе, встала на колени и бросила передник в мою сторону, как кнут.

Я вдруг поняла, что она пытается сделать, попыталась поднять руку и ухватиться за край передника, но не смогла высвободить её из трясины. Край ткани упал перед самым моим лицом, но я не могла за неё ухватиться. Чёрная грязь булькала у моих губ, я в ужасе изгибала шею, отодвигаясь, но лишь погружалась глубже.

Женщина вытянула передник, и я видела, что она собирается опять его бросить. Изо всех оставшихся сил я потянула вверх руку, и она с громким шлепком высвободилась из грязи. Однако движение дорого мне обошлось — теперь, как я ни откидывала голову назад, грязь сочилась в мой рот и нос. Я старалась держать дыхание, но лёгкие разрывались от боли. Я смутно расслышала крик и ощутила край передника на лице. Слепо хватая пальцами, я, наконец, почувствовала благословенную твёрдость ткани.

Я крепко вцепилась, как только могла, и ткань натянулась — женщина осторожно потащила её к себе. Ухватившись за фартук, я сумела на несколько драгоценных дюймов освободить из трясины голову, и лежала, кашляя и задыхаясь.

Женщина начала понемногу тянуть. Для своего преклонного возраста она была поразительно сильной, но фартук выскальзывал из моих скользких от грязи рук, и ей приходилось останавливаться пока мне не удавалось опять за него ухватиться. Я продвинулась не больше, чем на пару дюймов. Казалось, руки и ноги стали как студень. Мне было уже всё равно. Я хотела лишь одного — уйти, опускаться всё ниже и ниже в тёплую мягкую грязь, и, наконец, уснуть навсегда.

За женщиной остановился подбежавший Маркос. Он замер, с ужасом глядя на нас, как будто в растерянности, не зная, что делать. Женщина обернулась и кивнула, подзывая его. А он всё стоял, словно вдруг разучился двигаться.

— Маркос, помоги мне! Прошу... помоги!

Звук моего голоса, казалось, вернул его к жизни, он побежал вперёд и опустился на землю рядом с женщиной. Она сунула в его руку край фартука.

— Обмотай ткань вокруг запястья, — сразу же крикнул он мне.

Я пыталась, но пальцы сделались как сосиски, а от каждого движения руки всё глубже погружались в трясину. Увидев, что я, как могла, ухватилась, Маркос начал тянуть. Я чувствовала, как руки выворачиваются из суставов, заставляла себя цепляться, но видела, что всё бесполезно.

— Ничего не выходит... я не могу, — хныкала я.

— Ты должна, уже почти получилось. Держись, Изабела. Просто держись!

Потом, стремительно, как новорожденный ягнёнок из овцы, моё тело выскользнуло из грязи, я ощутила, что меня подхватывают за руки и переносят на твёрдую землю.

Лёжа в траве, слишком слабая даже чтобы сесть, я всё повторяла ему слова благодарности. Я оглянулась, ища глазами женщину, чтобы поблагодарить и её, но не увидела.

— Замёрзла? — обеспокоенно спросил Маркос, и я осознала, что мои зубы стучат, но скорее от шока, чем от холода.

— Грязь была тёплая. — Только теперь мне пришло в голову, что это странно.

— Должно быть, дело в том небольшом ручье. От него поднимается пар. Пойдём, попробуем там хоть немного отмыться от грязи.

Он, поддерживая, провёл меня несколько ярдов до неглубокого ручейка — мои ноги постоянно подгибались, как будто из тела ушли последние капли силы.

Я осторожно коснулась воды. Она оказалась приятно тёплой. Я скользнула в неё и лежала на горячих камнях в русле ручья, позволив воде мягко струиться вокруг меня. Наконец, когда я ощутила, что снова могу двигаться, Маркос помог мне подняться и накинул на меня собственный плащ, хотя он оказался таким длинным, что мне пришлось намотать его на руку.

Я оглянулась на дорогу. Меж чёрных скал к нам пробирались Витор и Фаусто. Эти двое двигались медленно, нагруженные нашим багажом, котелком и вяленой рыбой ─ теперь всё пришлось нести на спине.

Прежде, чем они подошли к нам, я схватила Маркоса за руку и поспешно прошептала:

— Я думаю, Фаусто нарочно толкнул мою лошадь, поэтому она и рванулась.

— Но скажите мне, чего ради ему пугать вашу лошадь? Может быть, он нечаянно пнул ваше животное ногой? С этими тварями трудно понять, куда девать ноги, особенно долговязому типу вроде Фаусто. Он же сидит на лошади, а обе ноги на земле. — Маркос успокаивающе улыбнулся мне, как маленькой девочке, которая жалуется, что подружка толкнула её в игре. — Эти лошади сбиваются в кучу и опираются друг о друга боками едва им предоставляется такой шанс. Вот и сейчас. Ничего удивительного, что он тебя зацепил.

Он указал на Хинрика, который скакал в нашу сторону, ведя одну из лошадок. Все остальные бежали следом, так крепко прижимаясь друг к другу, что казались единым зверем с дюжиной ног.

Моя собственная лошадка, несчастная маленькая жена тролля, спокойно трусила рядом со своими товарками, как будто ничего и не случилось, ловко огибала камни и ни разу не сбилась с темпа.

— Выглядишь потрёпанной, как беспризорник, — сказал мне Фаусто, подходя ближе. — Но, надеюсь, кости не сломаны.

— Неужели? — холодно ответила я.

На его лице отразился смутный испуг. Но прежде, чем он успел ответить, к нам прискакал Хинрик.

— Тут есть bóndabær... ферма... недалеко. Мы сможем там переночевать.

— Ты знаешь здешнего фермера? Уверен, что он окажет нам гостеприимство? — спросил его Витор.

Мальчик немного удивился.

— Я никого не знаю в здешних краях. Но есть обычай — если странник просит убежища, его примут.

Витор обернулся к нам.

— Если мальчик говорит правду, то, думаю, следует воспользоваться гостеприимством пока для нас это ещё допустимо. — Он заговорил тише. — Будем ночевать под крышей пока возможно — если задержимся в этой земле дольше, чем на две недели, придётся устраиваться где-то там. — Он махнул в сторону далёких горных вершин, ставших вдруг тёмными и угрожающими в гаснущем свете.

— Ты ещё будешь здесь спустя две недели, лютеранин? — резко спросил его Маркос, но Витор не ответил.

Хинрик, даже не спрашивая нас, не хотим ли мы снова ехать верхом, развернул свою лошадь и поскакал по упругому дёрну и камням. Остальные лошади, все как одна, развернулись и последовали за ним, не оставляя нам выбора — плестись следом за ними.

Моё колено совсем разболелось. Я поплотнее завернулась в плащ Маркоса, но промокшая одежда липла к телу, а холод пробирал до костей. Однако не только мокрая одежда заставляла меня дрожать.

Маркос слишком добр и великодушен, чтобы поверить, но что бы он ни сказал, я знала — Фаусто хотел сделать так, чтобы меня сбросила лошадь. Земля здесь усеяна острыми булыжниками. Если бы я упала с лошади на скаку на такой вот камень — погибла бы, или была бы тяжело ранена.

Я ощутила на себе ещё чей-то взгляд, и, оглянувшись через плечо, увидела застывшие глаза Витора. Он холодно и пристально смотрел на меня, как будто старался прочесть каждую мою мысль. Я до сих пор не могла заставить себя доверять ему. Хотя он и спас меня той ночью в лесу, я никак не могла избавиться от картинки — он стоит надо мной с дубиной, угрожающе занесённой над моей головой. Но это же не имеет смысла. Как правильно сказал Маркос — с чего бы случайному человеку желать моей смерти? Они даже не знают, кто я или зачем я здесь.

А если бы вдруг узнали — сказали бы капитану, что я нелегально покинула Португалию, а он, без сомнения, с радостью заковал меня в цепь до возвращения, или продал бы как рабыню, или просто выбросил за борт.

Они не могли узнать, кто я, а значит — с чего им желать мне зла? Однако, мне не удавалось избавиться от ощущения, что именно этого они и хотели.

Они угрожали не только моей жизни. Если меня убьют или тяжело ранят, и я не смогу вернуться с соколами, отец, вся моя семья, погибнут, считая, что я их предала. И если марран, мой отец, будет казнён за смерть королевских птиц — возмущение народа направят против других. Сколько невинных жизней закончатся на костре? Сколько рыдающих женщин будут опускать в погребальный огонь ящики с костями? Сколько Хорхе умрёт в страданиях, со ртами, завязанными так крепко, что даже не смогут кричать? Я вдруг поняла, как много в моих руках, и мне стало плохо от ужаса.

Мне нужно избавиться от этих двоих, и быстро, пока кто-то из них опять не попытался меня убить. Привлечь этого мальчика, Хинрика — это моя ошибка. На сей раз, я должна сделать это одна.

Эйдис

Укрытие — когда сокол расправляет крылья и хвост, обороняет и закрывает добычу от других птиц, которые могут её отнять. Если сокол, не убивая, принимает такую позу — это знак, что он раздражён или ощущает угрозу.

Я держу в руках кусок чёрного морёного дуба. Старый друг, которого мы обе боимся и почитаем. Он овальный, как огромное яйцо, только разрезанное пополам, выдолбленное и отполированное так, что мерцает, отражая огонь очага. Это — чёрное зеркало, в лабиринте его глубин свободно скитается дух, чтобы видеть то, что уже известно, но ещё не приняло форму.

Не мигая, я смотрю в чёрную середину дупла. Сначала я ничего не вижу, только собственное туманное отражение, но знаю, что должна опуститься ниже под эту поверхность, позволить себе смотреть в сердце всё глубже и глубже, пока пустота не станет бездонной, безвременной, вечной, пока не загляну в восьмой день.

Я вглядываюсь в длинный тёмный туннель. На дальнем конце стоит девушка. Она глядит в мою сторону, словно чувствует, что я здесь, но не видит меня. Она знает, куда ей идти. Но что-то переменилось. За спиной девушки появился мужчина. Он — не один из мёртвых, что идут вслед за ней. Он живой, и он подошёл к ней близко, чересчур близко. Он хочет причинить ей вред.

Она знает, она боится. Она отворачивается от меня. Страх ведёт девушку, отделяет её от меня, а собака убивает в отаре одинокую овцу. Она в опасности, в смертельной опасности. И когда я пытаюсь позвать девушку, она исчезает.

Кто-то идёт впереди меня. Но не она. Я узнаю его. Это Ари. Он идёт на ферму. Настал самый тёмный час ночи, холодный ветер кружится над горами. Его шаги замирают. Он останавливается.

Он знает — случилось что-то ужасное. Собаки фермера не лают радостно, учуяв его приближение, а скулят от ужаса. Собаки знают Ари. Он их кормит. Они его любят. Когда бы он ни приблизился к ферме, собаки узнают его походку, унюхают запах и выбегут навстречу, прыгая и облизывая. Но этой ночью собаки сжались от страха, пытаются спрятаться. Собаки избегают дома, как будто им страшно даже коснуться стены. Все, кроме одной. Этот пёс беспомощно лежит на земле, судорожно кричит и дёргается. Ари сразу же видит, что у него перебита спина.

Ари сворачивает к бедной собаке, чтобы попытаться помочь, но не доходит до неё — его взгляд уже прикован к двери фермерского дома. Такие двери, способные противостоять ударам меча и копья, тут делают со времён викингов. Ремеслу учатся у отцов, а тем оно перешло от предков. Но сейчас крепкие доски разбиты с такой силой, что на петлях бессильно болтаются только несколько щепок, а один из огромных дверных косяков сломан и валяется на земле.

Из тёмного коридора за дверью плывёт молчание, ледяное как зимнее море. Ари напуган до смерти, но заставляет себя пройти сквозь разбитую дверь.

Он осторожно пробирается по коридору как по незнакомому дому, хотя знает это место так же хорошо, как собственное тело. Он с опаской входит в огромный зал, что за ним. На нескольких опорах, что ещё остались стоять вертикально, горят масляные фонари. Свет слабый, мерцающий, как от свечей на надгробии, и Ари теперь понимает, что это и есть могила.

Деревянные кровати разбиты, словно на них сбросили огромные валуны, но в комнате нет никаких камней, только тела.

Ари обнаруживает малышку Лилию, лежащую искорёженной окровавленной кучей у основания одного из столбов. Голова раздроблена, как будто была не прочнее, чем раковина улитки.

На лице её сестры Маргрет застыли страдание и ужас. Живот разорван, кишки вывалились наружу. Рядом с дочкой — мёртвая Уннур, мать, грудь раздавлена мощной хваткой, так, что сломанные рёбра торчат из искорёженной плоти. Незрячие голубые глаза смотрят на Ари, даже мёртвыми прося о пощаде, которая не была ей дарована.

Теперь Ари тошнит, он вспотел от страха и потрясения. Он отчаянно молит, чтобы хоть один человек остался в живых, хоть один. Но потом Ари видит его. Фаннара. Голова сорвана с плеч и лежит между ног, глаза до сих пор открыты. Он всё ещё сжимает в руках топор, но лезвие не окровавлено. Как это могло случиться? Был ли у него шанс, хоть у кого-то из них против этого монстра?

Ари бежит от запаха крови. Он проносится сквозь тёмный коридор, вон из этого дома смерти, как будто снаружи надеется встретить жизнь.

Я вижу, как он появляется в разбитом дверном проёме. Я подаюсь к нему, хочу успокоить, но вижу, как ужас разливается у него на лице. Мои руки широко раскинуты, но он бросается прочь от меня, молит и плачет. Я чувствую собственное холодное и зловонное дыхание. Я ощущаю на своём лице могильную плесень, въевшуюся в кожу. Мои губы кривятся в рыке, и сила, как реки огня, вливается в мои руки.

Я знаю, что хочу смять его, как раздавила Уннур. Понимаю, что хочу оторвать от тела руки и ноги, как скрутила с плеч голову Фаннара. Я знаю — я драугр, я хочу уничтожить их всех!

Я из последних сил отрываю взгляд от тёмного зеркала, и пустотелая деревяшка с грохотом падает на пол пещеры. Мой разум возвращается, и я слышу, как от стен отражается мрачный смех. Я гляжу вниз. Рот Валдис широко разинут, голова запрокинута.

— Что так напугало тебя, моя дорогая сестричка? Ты меня видела, Эйдис, Эйдис? Думаю, да. Теперь, я знаю, ты будешь добрее ко мне. Впусти меня. Ты не можешь вечно закрывать от меня свои мысли. Тебя это лишь ослабляет. Рано или поздно, я проберусь внутрь. Я проскользну между твоими снами и явью. Я проберусь в твои грёзы. Ты станешь усталой и безразличной, поверь, так и будет. Дело только во времени, моя дорогая Эйдис, а я могу подождать, о да, смерть хорошо обучает искусству ожидания.

Я пытаюсь отбросить эти слова. Нужно быть осторожнее. Но мне плохо от того, что я видела в чёрном зеркале.

Мне понятно — если драугра не изгнать назад, в его тело, он использует нас. Даже видеть тень этого, ощущать во рту могильную гниль и смерть на своих руках — это уже за границей знания, это входит в самую душу. Если я не найду способ остановить драугра — всё случится в точности так, как я видела.

Фаннар и его семья станут только началом разрушений, которые он рассеет по нашей земле. В своей ненависти и зависти к живущим драугр начнёт безжалостно убивать — как облако ядовитого газа. С каждой смертью его сила будет расти. С каждой каплей пролитой крови жажда убийства будет увеличиваться. И тогда ни у кого, даже у того, кто его оживил, не хватит сил его остановить.

Я не думаю, что видела судьбу Фаннара. Хейдрун права — я позволила своей силе истощиться. Необходимость сражаться и наяву и во сне, чтобы закрыть свой разум от драугра, забирает все мои силы. Когда дух блуждает по чёрному зеркалу, я уязвима. Я не могу от него защититься. Теперь мне это известно. Нельзя больше рисковать, используя зеркало, пока я одна рядом с ним. Но девушке грозит опасность. Если она не достигнет пещеры, если не приведёт сюда мёртвых — тогда всё потеряно. Я должна постараться её защитить, заставить вернуться ко мне.

В пещере становится теплее. От жары я делаюсь сонной, но я не должна поддаваться сну, пока ещё нет. Я заставляю себя встать на ноги и иду к своему хранилищу, раздвигаю узлы и банки и, наконец, нахожу то, что искала — семя папоротника сделает девушку невидимой для злых духов, сухие, кроваво-красные ягоды рябины вызовут духи мёртвых на бой.

Я беру несколько крошек драгоценной соли, растворяю в воде из бурлящего озера, трижды размешав мизинцем по солнцу.

Я дотягиваюсь рукой до своего рогового лукета на талии и трижды погружаю свисающую с него верёвку в солёную воду. Потом узлами и петлями закрепляю рябиновые ягоды и семена папоротника внутри, в самом сердце верёвки.

— Чёрная нить смерти, чтобы вызвать духи из их могил. Зелёная нить весны, чтобы дать им надежду. Красная нить крови, чтобы одолжить им нашу силу. Как мы поворачиваем шнур по солнцу, так глаза мёртвых обратятся к живущим. Рябина, защити её. Папоротник, защити её. Соль, привяжи её к нам!

Голова Валдис оборачивается, чтобы взглянуть на меня чёрными глазами без зрачков.

— Можешь сплести верёвку длиной как глубина океана, ты не дотянешься до неё, моя дорогая сестричка. Твои хилые амулеты и сила, которой, ты думаешь, что владеешь, не дотянутся через стены этой пещеры. Вот почему вас приковали здесь. Вот почему вас связали железом — чтобы сделать бессильными и не дать вам до них добраться. Ты не можешь ни защитить девчонку, ни привести сюда. Ты слаба, Эйдис, Эйдис. Прими это, прими меня. Позволь мне соединиться с тобой, и я дам тебе силу отомстить за то, что сделали с вами. Я дам тебе власть уничтожить их!

Глава десятая

Лорду Сассея было даровано право охоты в епархии Эвре с парой ястребов мужского и женского пола, шестью спаниелями и парой борзых. Ему позволялось приносить соколов в церковь Богоматери в Эвре и усаживать их на главный алтарь, как им будет удобно. Для того, чтобы охота не прерывалась, он мог приказать служить мессу в любое подходящее для него время, и кюре Эзи проводил мессу, когда лорд был в охотничьих сапогах со шпорами, под бой барабанов вместо музыки.

Лордам Кастильи была дана привилегия занимать место каноников церкви Осера, приносить с собой своих соколов, носить мечи вместе со стихарями, носить священническую накладку и охотничью шляпу с перьями. Хранитель этой церкви мог присутствовать на мессе, держа на руке сокола. Это право он потребовал потому, что такая привилегия была дарована хранителю церкви Невера.

Считалось, что у охотничьей птицы благородная кровь, и потому ей нельзя отказывать в месте на алтаре — как лорду или же королю.

Изабела

Трасс — когда сокол хватает добычу в воздухе и улетает с ней.

Я уже начинала думать, что Хинрик выдумал эту ферму, но скоро мы поднялись на гребень невысокого холма, и лошади постепенно остановились. Хинрик, осматриваясь, покрутился на спине своей лошади и указал вперёд. Я не могла разглядеть ничего кроме нескольких холмиков, покрытых дёрном, но после заметила курящуюся над одним из них тонкую струйку лавандового дымка. Когда мы подъехали ближе, в склоне холма стала заметна деревянная дверь. Огромные валуны служили основанием этого странного дома, но выше стены, казалось, были сделаны из чего-то не прочнее дёрна, укреплённого тонкими пластами торфа.

Хинрик легко соскользнул со своей лошади, протопал вперёд и застучал кулаком в огромную деревянную дверь. Удары эхом доносились до нас со склона холма.

Мы ждали, лошади беспокойно переминались. Витор сжал рукоять клинка, висящего на поясе, но не вытащил оружие из ножен. Судя по позам остальных и напряжённым выражениям лиц, думаю, их пальцы тоже тянулись к ножам. Ветер продувал насквозь мою вымокшую одежду, приходилось стискивать зубы, чтобы они не стучали.

Дверь, в конце концов, распахнулась, выглянул мужчина, а следом за ним — маленькая женщина с полуголым малышом, прижимающимся к её бедру, и сопливым мальчиком лет четырёх-пяти, цепляющимся за её юбки. Хинрик быстро заговорил с мужчиной, тот слушал в молчании, бросая на нас быстрые взгляды.

Наконец, он шагнул к нам.

— Gerðu svo vel!

Выражение лица у него было мрачное.

Витор и Фаусто неуверенно переглянулись, руки у них всё ещё лежали на рукоятках кинжалов. Я попыталась улыбнуться женщине, но она лишь угрюмо и насторожённо смотрела на нас, сгорбив плечи. Свободной рукой женщина вцепилась в плечо маленького мальчика, который выглядывал из-за её юбки, как будто боялась, что мы его отберём.

— Он сказал, заходите, — перевёл Хинрик.

Выражение лица у хозяина было не слишком гостеприимное, но Хинрик уверенно вошёл в дверь, а за ним осторожно последовали и мы.

Мы протиснулись через узкий маленький коридор и оказались в длинной комнате, пропахшей едким дымом и сыростью. Должно быть, эта комната занимала всю длину холма, который мы наблюдали снаружи. Со всех сторон у стен стояли деревянные койки с резными панелями, на которых лежали кипы заштопанных шерстяных одеял и старые лисьи шкуры, вонючие и давно растерявшие большую часть своего меха. Крышу поддерживали несколько крепких деревянных столбов, расположенных через равные промежутки по всей длине комнаты, тоненькие лучики света просачивались сквозь дёрн, покрывающий крышу.

Я не могла поверить, что закопчённые стены сделаны из простого дёрна, и потрогала одну из них. Это, в самом деле, была земля, и к тому же сырая, темнеющая от плесени.

Пол покрывали зола от очага, а так же многочисленные кости рыбы и животных, которые, будучи утоптанными, образовывали твёрдую поверхность. Посреди пола была вырыта глубокая яма для кострища, на котором булькала пара горшков. Дым уходил сквозь отверстие, прорезанное под замшелой крышей, которое также являлось и дополнительным источником дневного света. На деревянных столбах были укреплены несколько каменных фонарей, по тусклому горчичному свету и вони, которую они распространяли, я догадалась, что в них горел рыбий жир.

Фермер что-то буркнул, жестом предлагая нам сесть, но мы не видели стульев.

— Садитесь сюда, на кровати, — Хинрик махнул рукой в сторону коек. — Нет! — тут же завопил он, когда я попыталась это сделать. — Тут садятся мужчины, по левую сторону, а женщины — в правой части бадсфоры [13]... то есть, большого зала.

Я перешла на другую сторону и осторожно уселась. Матрас захрустел подо мной, распространяя запах плесневелого сена и сушёных водорослей.

Напротив меня, на мужской стороне, в уголке кровати скрючился иссохший старик, до подбородка укрытый под кучей потрёпанных и заплатанных шерстяных одеял. Изо рта у него на краешек одеяла стекала слюна. Испуганные покрасневшие глаза выглядывали поверх одеял, трясущими руками он старался повыше натянуть их на лицо.

Мы смотрели друг на друга в неловком молчании, которое никто не решался прервать. Женщина принесла кружки с разбавленным водой молоком, которое, как сообщил Хинрик, называлось "бланд", по крайней мере, так мне послышалось. Даже в тусклом свете я смогла различить отвращение на лицах Маркоса и Фаусто. Витор, думаю, так же возненавидел это, но хорошо скрывал.

Рыбная вонь из кастрюль, запахи сырой шерсти, гниющей земли и дыма от горящего в очаге сухого коровьего помёта делали воздух таким спёртым, что я едва могла дышать. Мне уже хотелось снова выйти обратно, на холод. Отчаянно хотелось сменить грязную и сырую одежду, юбки, которые уже начали сверху парить от тепла огня. Однако, никто из исландцев не обращал внимания на моё состояние. Похоже, здесь не было укромного уголка, чтобы раздеться, и я не могла заставить себя спросить об этом у Хинрика.

Женщина разлила содержимое одного из булькающих горшков в деревянные миски, сделанные из палок и обручей с прикреплёнными крышками. Эти посудины для еды оказались почти такими же тяжёлыми, как кастрюли у моей матери. Мы так и ели, сидя на кроватях, радуясь возможности заняться чем-то ещё, не только смотреть друг на друга.

Я обнаружила, что ужасно голодна, но еда была почти такой же безвкусной как разбавленное молоко — сухая треска, лишь немного размякшая в кипящей воде, приправленная кислым белым маслом.

Я заметила, что женщина встревоженно наблюдает, как я ем, и сразу ощутила вину. Я улыбнулась ей и постаралась сделать вид, что наслаждаюсь каждым глотком.

Похоже, еда здесь была приглашением к разговору, по крайней мере, для мужчин, с переводом Хинрика. Фермер ничего не спрашивал о том, что привело нас в Исландию, но хотел знать о жизни в Португалии — сколько у нас лошадей, сколько скота, какое зерно мы выращиваем. Он был очень озадачен, когда мужчины сказали ему, что живут в городах и не нуждаются в фермах.

Я едва прислушивалась к их беседе. Мне отчаянно хотелось узнать одну вещь, но я не смела спрашивать прямо, боясь вызвать подозрение. Я никак не могла придумать, как перевести разговор, и в конце концов, просто выпалила единственное, что пришло на ум.

— Хинрик, я слышала, что дикие звери на этом острове белы как снег, из-за холода. Это правда?

Исландцы воззрились на меня, разинув рот, как будто изумились, что я вообще к ним обращаюсь. Хинрик подумал минутку, нахмурился и ответил, не трудясь переводить вопрос фермеру.

— Собаки... нет, как собаки... лисицы! Они зимой белые. Есть большие белые медведи, приходят иногда по льду из Гренландии. Их надо прогонять. Белые медведи даже сильного мужчину убивают одним ударом.

— А птицы, белые птицы, они сюда прилетают?

Хинрик рассмеялся.

— Куропатки? Не прямо здесь, но в горах их больше, чем чаек на берегу. Хорошая еда, если их поймаешь.

— Я слышала рассказы про соколов, белых соколов. Правда, что такие здесь водятся?

Мальчик беспокойно заёрзал, потом пробормотал что-то фермеру. Они принялись что-то обсуждать, так долго, что я почти потеряла терпение.

— Хинрик, что он говорит?

— Говорит, где на земле есть белые куропатки, годные для еды, там всегда в небе над ними белые соколы, которые их преследуют. Они неразлучны. Странная между ними связь, ведь куропатки почти ничего не стоят, а цена белых соколов — мешки золота. Он говорит, датчане за них жён и детей продадут. В прошлом году они изловили две сотни белых соколов. Охотники должны платить данам за разрешение поймать птицу... Он говорит — как может дикая птица кому-то принадлежать? Соколы принадлежат только небу. Безумие говорить, что человек может владеть огнём в горе, или дождём, что падает с неба.

Фермер заговорил снова, и его речь заставила Хинрика рассмеяться. Он обернулся к Маркосу, Витору и Фаусто, сидящим позади него на кровати.

— Он говорит, что надеется, вы явились не для того, чтобы украсть белых соколов. В прошлом году был тут один мальчик из Болунгарвика. Датчане схватили его с мешком. Он клялся, что внутри белая куропатка. Но они открыли мешок и извлекли белого сокола. Мальчик сказал, что схватил не ту птицу, когда сокол атаковал куропатку. Но они не поверили. И потому...

Хинрик обхватил рукой горло, изображая удавленника, высунул язык и с судорожными звуками закатил глаза, отчего маленький сын фермера захихикал так, что едва не свалился с кровати.

Три моих компаньона заверили, что не будут пытаться совершить такое преступление, но улыбка Витора тут же угасла, когда он посмотрел на меня, как будто понял, почему я задала подобный вопрос.

— Я спрашивала лишь потому, что люблю смотреть, как летают те птицы. Слышала, что они такие красивые. А в здешних краях есть их гнёзда?

— Нет, здесь, на севере, нет. Когда наступает лето, охотники взбираются в горы, ловят птенцов. Многие гибнут. Узнать, где на скале гнездовья белых соколов, можно по костям, лежащим на дне ущелья.

Беседа перешла на охоту. Женщина принесла кожаную бутыль и налила в кружки каждого из мужчин порцию густой жидкости. Что бы там ни было, кажется, им это понравилось куда больше, чем бланд. Скоро в глазах заблестел свет от костра, смех стал громче и непринуждённее. Развалившись на кроватях, они пили, и женщина подливала снова, — всем кроме Витора, который сделал только один глоток.

Чем сильнее напивался фермер, тем более героическими становились его охотничьи истории. С помощью Хинрика он услаждал мужчин рассказами, как ловил диких лошадей, как справился с белым медведем и убивал лис ради шкурок.

Он даже поведал нам, как, когда был мальчишкой, они с друзьями преследовали огромного лиса, который убегал от них через большую реку по льду. Замёрзшая реку покрывали расселины и ложбины, такие глубокие, что, если свалиться в такую, уже не выбраться, и можно умереть от голода, если только сперва не замёрзнешь. Друзья боялись ступать на лёд — все знали, как люди проваливались и гибли в этих предательских расселинах, но фермер решил заполучить того лиса, поэтому бесстрашно пошёл один, чтобы поймать зверя и выжить, и рассказать эту историю — при этом он с гордостью колотил себя в грудь.

Совсем как дворяне в Синтре, которые возвращались с охоты, наполненные немыслимыми историями про их отвагу и мужество. Я слушала лишь потому, что всё надеялась — когда фермер напьётся, он снова заговорит про белых соколов, но этого не случилось.

Я не могла позволить себе дожидаться лета, чтобы взять из гнезда неоперившегося птенца, как эти охотники, хотя понимала, что это был бы самый лёгкий способ захватить птицу, и дало бы мне лучший шанс довезти её живой. Но к тому времени спасать отца будет поздно. Придётся попытаться поймать пару взрослых птиц, пока те ищут добычу. Идти за куропатками, как соколы.

Только где мне искать куропаток? Как их узнать? Я никогда не видела ни одной — они маленькие как ласточки или большие, как утки? Но я больше не смела спрашивать. Я и так проявила слишком большую заинтересованность.

Я потихоньку встала и выскользнула в коридор. Витор обернулся вслед.

— Мне нужно выйти, — пробормотала я.

Я пробиралась сквозь сырой и узкий проход. Чтобы открыть тяжёлую деревянную дверь потребовались все мои силы, а снаружи всё было тихо. В холодной обступившей меня темноте не видно ни проблеска света. Если я сейчас отойду от дома — мне не найти дороги обратно.

Я обогнула грубые камни стены, надеясь, что глаза смогут свыкнуться с темнотой. Если удастся взять одну из лошадей, пока все мужчины заняты разговором в доме, смогу подальше от них оторваться, прежде чем они поймут, что случилось. Я не знаю дороги, но, лошадь, должно быть, способна её найти. Я понятия не имела, где сложены наши вещи, но, если не отыщу — уйду и без них. Может быть, это мой единственный шанс.

Казалось, стена тянется бесконечно, но, наконец, я добралась до конца и, вглядываясь в темноту, старалась расслышать хруст лошадиных копыт, переступающих в жёсткой траве, храп и фырканье, которые издают лошади, учуяв человека, но не услышала ничего, только шелест ветра в сухих стеблях да резкие крики каких-то неведомых птиц или зверей. Может быть, лошадей поместили в конюшне на другом конце дома, кажется, я видела её раньше. Я наощупь двинулась вдоль стены обратно, пытаясь отыскать дверь, которая подсказала бы, что пройдено полпути. Неожиданно моя рука коснулась чего-то тёплого и мягкого. Я шарахнулась назад, едва сдержав крик.

— Вот вы где, Изабела! Я ни черта не вижу.

Голос звучал невнятно, но вполне узнаваемо. Внутри у меня всё сжалось. Это Фаусто, человек, который всего несколько часов назад пытался меня убить.

— Что вам нужно? — я услышала, как мой голос дрожит.

— Вы... я вас искал. Хотел поговорить с вами наедине. Я хотел раньше, сегодня... но вы ускакали.

Если я закричу, позову на помощь, в глубине холма меня никто не услышит. Я старалась держаться спокойно.

— Холодно. Я собираюсь вернуться в дом. Что бы вы ни хотели сказать, это можно сделать и там.

— Вы совсем не собирались вернуться, — он протянул руку, преграждая проход.

Я не могла его оттолкнуть. Он вдвое тяжелее и выше. Я могла попытаться сбежать. Как только окажусь там, в темноте, он меня никак не найдёт, но что если я опять попаду в болото? Меня трясло. Я старалась справиться с подступающей паникой.

— Чего вы от меня хотите?

— Пойти с вами, разумеется. Я знаю, что вы не собираетесь возвращаться. Вы намерены их искать, верно?

— Что... чего искать? — растерялась я.

— Белых соколов. — Он преувеличенно понизил голос в пьяном шёпоте, хотя рядом не было никого, кто мог бы нас слышать. — Вот почему вы спрашивали про них парнишку. В первую ночь на корабле, когда я рассказывал вам об орлах... я понял, что вы знаете о соколиной охоте больше, чем говорите. Вы ведь ради этого здесь, так?

К горлу подступала волна холодной тошноты.

— Мне ничего не известно о птицах... я здесь чтобы соединиться с мужем.

Он фыркнул.

— Да бросьте. Муж, который не потрудился встретить вас с корабля? И не прислал документы? Если вы замужем за датчанином, вам ни к чему покидать это место к зиме. Я видел ваше лицо, когда вы узнали, что у вас есть лишь две недели. Ведь нет никакого мужа? Вы можете мне сказать. — Он неуклюже попытался погладить моё плечо. Я отшатнулась. — У всех нас есть свои маленькие секреты, Изабела. Не волнуйтесь, я не скажу ни слова. Ш-ш-ш! Он наклонился ко мне, прижимая палец к губам. — Доверьтесь мне, Изабела. Я помогу вам заполучить этих птиц. Фермер, кажется, считает, что они стоят несколько эскудо. Открою вам мой маленький секрет

— я могу найти немного золота прямо сейчас.

— А как же алмазы? Я думала, вы собирались их найти и разбогатеть?

— Здесь нет алмазов.

— Тогда зачем вы приехали в Исландию?

Он сдулся как проткнутый лезвием пузырь и растерянно отступил к стене. Он хуже, чем просто пьяный, движется заторможенно и неуклюже. Если станет меня хватать, я, пожалуй, смогу увернуться. Я попыталась чуть отстраниться от него, собираясь бежать, как только он потеряет бдительность.

— Собирался в Канаду, искать алмазы, но я был... пришлось спешно покинуть Португалию. Переезд в Канаду стоит дорого. Длинное путешествие. Я не успел вовремя собрать нужные деньги.

— Почему же вам пришлось так быстро уехать?

— Я убил человека.

Должно быть, он услышал, как я ахнула от ужаса.

— Не намеренно, ничего такого, — он внезапно сжал мою руку, и я не успела отстраниться. — Это был несчастный случай... клянусь. — Он сделал глубокий вздох и встряхнул головой, словно пытался прогнать туман из своих мыслей.

— Такая чудная была ночь. Кто бы мог подумать, что в один миг всё изменится... праздник Пресвятой Девы в Сампайо. Мы с друзьями просто пришли на празднество, как и все остальные. После процессии люди ели и напивались на улице. Женщины в лучших платьях. Мой друг заговорил с девушкой, стал флиртовать. Все так делали, для того и праздник. Безобидное веселье, только и всего. Но её жених увидел их вместе. Он взревновал и оттолкнул моего друга. Вы же знаете, как такое бывает — они обменялись ударами, и все парни вокруг втянулись в драку, принимая чью-либо сторону. Сначала на кулаках. Потом я увидел, как один человек вытащил нож и нацелился на моего друга. Я бросился к нему. Мы боролись. Следующее, что я помню — молодой человек лежал на земле, из живота била кровь. Я в ужасе бросился прочь, но кто-то крикнул, что я это сделал, и, глянув вниз, я увидел, что мои руки в крови. И я побежал. Мне удалось уйти, но потом я узнал, что тот молодой человек умер, и хуже того, это сын дворянина. Его отец заявил, что не остановится, пока не прольётся кровь убийцы сына. Выбора у меня не было. Пришлось сесть на первый попавшийся корабль.

После событий этого вечера мне несложно было поверить, что Фаусто убил человека, но не в несчастный случай — после того, как он пнул мою лошадь.

Фаусто всё не отпускал мою руку. Мой страх обратился в гнев.

— Значит, в Исландию вы отправились не за алмазами. И та история, что вы нам рассказали, про Индию и орлов, приносящих камни со дна ущелья — тоже ложь?

— Нет! — горячо запротестовал он. — Это правда, клянусь. — Он неловко потупился. — Только это не совсем про меня... это мне рассказал купец. Но я всё знаю насчёт алмазов. Я работал у ювелира, вставлявшего дорогие камни в ожерелья, серьги, броши и пряжки для богатеев. Хозяин научил меня распознавать камни, оценивать цвет и размер, видеть их недостатки и определять, где и когда камни были добыты. Я могу сказать, чего стоит камень. Если я доберусь до Канады, то найду алмазы и сделаю на них состояние. Просто надо раздобыть денег на дорогу. И если птицы так дороги, как считает тот фермер... Слушайте, для одинокой женщины это опасное место. Самой вам не справиться. Я смогу о вас позаботиться. Мы вдвоём отыщет тех птиц, а я помогу вам их продать. Я как раз хорошо умею уговаривать покупателей... но есть кое-что ещё... что я должен сказать. Понимаете, дело в том...

— В чём же дело, сеньор Фаусто?

Фаусто резко обернулся. Человек, стоящий за ним в темноте, поднял повыше маленький фонарь с рыбьим жиром, прикрывая рукой от ветра слабый огонь. Тусклый свет глубже высветил впадины под его скулами и тёмные впадины глаз, голова походила на бледный череп, висящий во тьме.

— Витор! — зарычал Фаусто. Какого чёрта ты подкрадываешься и подслушиваешь наш разговор?

— Я только случайно услышал твою последнюю фразу, Фаусто. На самом деле, я искал девушку. Она так давно ушла, а я боялся несчастного случая, или может она не смогла найти дорогу обратно. Изабела, с вашей стороны неразумно выходить наружу без лампы. Земля здесь и днём коварна, а ночью вы могли подвергнуться куче опасностей, и крик о помощи никто не услышит. — Он отстранил Фаусто и протянул мне руку. — Позвольте мне проводить вас обратно, в тепло.

Я колебалась, не зная, которого из них боюсь больше, но, раз Витор ведёт меня внутрь, значит, по крайней мере, сейчас не причинит мне вреда — не настолько он глуп, чтобы пытаться это сделать при свидетелях. Я неохотно приняла его руку и позволила увести себя от Фаусто.

Тонкие паучьи пальцы Витора оказались ещё холоднее моих. Мы были уже в полутёмном коридоре, когда он заговорил, оглянувшись через плечо.

— Позвольте мне предостеречь вас, Изабела. Не стоит доверять сеньору Фаусто. Боюсь, он не дружен с честью. Такие люди накидывают плащ любезности, утаивая под ним клинок зла. Вам следует стараться по мере сил избегать его, пока мы не сумеем от него избавиться.

"Мы не сумеем избавиться"... Значит, он собрался присоединиться ко мне, возможно, избавиться и от Маркоса и уехать со мной. Похоже, Витор всерьёз начал верить, что я его жена. Он собирается это сделать? У меня не было опыта в ухаживаниях, но несмотря на это, глядя в глаза Витора, я понимала, что в них нет любви.

А что касается Фаусто, возможно, он рассказал ту историю об убийстве, чтобы дать мне знать — он способен убить и меня? И когда Витор его прервал, он хотел перейти к более явным угрозам? Если бы даже я до сих пор сомневалась, то, что случилось сейчас, определённо, убедило бы меня бежать от обоих, чем скорее, тем лучше.

Я устроилась на неудобной кровати. Сушёные водоросли и гнилая солома, наполнявшие матрас, распространяли тошнотворную вонь и оглушительно хрустели каждый раз, когда я или женщина и её дети двигались,

Я твёрдо решила не спать, но здесь было и непросто заснуть. Напротив кроватей, под изношенными одеялами и мехом, устроились все трое мужчин вместе с Хинриком, фермером и его престарелым отцом. Я не могла видеть лиц, но чувствовала, что, хотя все остальные храпят, Витор, как и я, не дремлет.

Мой взгляд возвращался к кроваво-красным уголькам в очаге. В этой тлеющей чёрной яме был словно весь здешний ландшафт в миниатюре — каменистые долины и горы со сбегающими по ним жилами огня, тёмные пещеры и пепельно-серые пики. Глядя в глубь очага, я как будто шла по этим камням, взбиралась по склонам гор и ныряла в пещеры.

Крик сокола.

Я резко поднялась на локте, всматриваясь в холл. Крик прозвучал так близко, будто я опять в вольерах отца. Но не может же фермер держать в доме соколов, в конце концов, он сам говорил, что это опасно?

Снова.

Крик звучал слабо, но настойчиво, как будто доносился с высоких гор, но определённо был слышен. Но откуда? Хинрик сказал, в этих краях соколов нет, и кроме того, белые соколы не охотятся по ночам.

Я смутно почувствовала движение и опять повернулась к очагу. Перед ним стояла старая женщина. В полумраке я не могла её рассмотреть, только контур, закрывший огонь. Может, это жена того старика на постели?

Женщина держала за руку маленькую девочку, пытаясь загородить её, закрыть своим телом. Другую руку она поднесла к лицу, будто защищаясь от удара. Потом, словно удар был нанесён, женщина рухнула в темноту, на земляной пол, и исчезла, оставив после себя только дуновение сырого холодного ветра, который поднял из очага и швырнул в сумрак горстку белого пепла.

Может, мне она просто привиделась? Непонятно, зачем, мои пальцы потянулись к белой косточке, лежащей в сумке на моей шее.

Опять.

Я едва его слышала. Только отзвук, дыхание крика. Но и этого было достаточно.

Рикардо

Собранный сокол — самостоятельный и оперившийся, или отрастивший новые перья после линьки и готовый летать.

Когда я проснулся, во рту было словно в подмышке нищего, а голова гудела как кузнечная наковальня. Потребовалось несколько минут, чтобы понять, где я, и ещё больше, чтобы сообразить, что на моей заднице лежит чья-то нога, а поверх головы — чужая волосатая руку. Я выпутался из узла стонущих тел, облезлого меха и заплесневелых одеял.

Хинрика видно не было, но старик храпел в своём углу кровати, полусидя, как и вчера. Его даже собственные газы не разбудили. Жена фермера помешивала что-то в огромном горшке над огнём. Взгляд отвращения, брошенный ею на нас, превзошёл бы даже язвительные взгляды моей Сильвии, а она, как и святому известно, могла испепелить мужчину взглядом на расстоянии двадцати шагов.

Когда её мужу и обоим моим компаньонам удалось подняться, она молча протянула каждому миску чего-то, напоминающего серый клей, такой густой и липкий, что, кажется, и не вытряхнешь. Мне удалось впихнуть в себя пару ложек — и вся эти масса тут же рванулась назад из горла. Я бросился из комнаты, и едва успел выбежать за дверь, как мой завтрак тут же вырвался на свободу.

Я обессиленно прислонился к торфяной стене и поглубже вдохнул холодного воздуха. Что за чертовщина была в том пойле прошлой ночью? Я почти ничего не помнил, осталось только смутное воспоминание о ненависти к Витору, но это мало о чём говорило. Я испытывал к нему отвращение с того момента, как он впервые ступил на корабль.

Хинрик прохаживался позади дома. При виде меня он ухмыльнулся.

— Хорошая была ночь?

Я застонал, потирая глаза, которые опухли и горели как ободранные. Как он мог спать в таком спёртом от дыма воздухе и утром выглядеть таким бодрым? Этот нахальный щенок явно насмехался над моими страданиями. Я пнул бы его в зад, просто чтобы напомнить, кто здесь хозяин, если бы только был уверен, что сам не свалюсь. Придётся подождать с этим уроком, пока земля не прекратит крениться.

Я доковылял до корыта и плеснул воды на лицо. Не знаю, как она не замёрзла — холодна как лёд. Полагаю, потому, что загустела от ила и грязи — никакой мороз не берёт. Должно быть, туда гадил весь скот с фермы, но по крайней мере, холод слегка прояснил мою голову.

В дверном проёме появился Витор.

— Ты не видел Изабелу? — спросил он, когда я подошёл к дому.

Лицо у него было цвета раздавленного слизняка, и голову он держал так же напряжённо — должно быть, болела, как и моя, что послужило мне хоть каким-то утешением. Однако с ним это не из-за выпивки, он её едва пригубил прошлой ночью. Хотя сон в такой духоте сделает желчным кого угодно.

— Так где Изабела? — нетерпеливо повторил он.

— Разве она не в доме? — я растерянно оглянулся.

Не помню, видел ли я её, когда проснулся, но в тот момент все мои силы ушли на то, чтобы заставить ноги и руки хоть как-то двигаться.

— Была бы в доме — зачем бы я тебя спрашивал, — огрызнулся Витор. — Хинрик, ты её видел?

— Она ушла. Взяла кусок копчёного мяса тупика. Завтрак тогда был ещё не готов. Слишком рано.

Витор прыгнул вперёд, схватил Хинрика за плечо и встряхнул так, что у того застучали зубы.

— Ушла? Совсем одна? Почему же ты не разбудил нас, тупой недоумок? Почему дал ей уйти?

Глаза Хинрика округлились от страха. Я оттащил Витора от мальчишки, и теперь оба стояли, тяжело дыша. Парень, похоже, готов был бежать без оглядки.

— Ты же видел, что случилось вчера, — кричал на него Витор. — Она не знает, как о себе позаботиться в таком месте. — Он сделал глубокий вдох, с огромным усилием пытаясь взять себя в руки. — Как давно она ушла? Куда направилась?

Хинрик с опаской глядел на Витора, словно в любой момент ожидал нового нападения.

— Ещё до рассвета. Она пошла... — парень неуверенно махнул в сторону дороги, ведущей в сторону гор.

— Она не говорила, куда пошла? — выспрашивал Витор, готовый вытряхнуть из парня всю возможную информацию. — Ты не спрашивал?

— Слушай, стоя здесь, мы теряем драгоценное время, — вмешался я. — Давайте сядем в седло и поедем за ней, и побыстрее, пока она опять не попала в беду.

Я обернулся к высунувшемуся из-за двери фермеру с замученным и лицом, мятым, как нижняя юбка шлюхи.

— Хинрик, давай, скажи ему привести наших лошадей, и как можно скорее.

Хинрик перевёл. Фермер плюнул на землю и пробурчал что-то в ответ. Он явно страдал тяжёлым похмельем после выпивки.

— Он говорит — берите сами, — сказал Хинрик.

Я чувствовал, что готов вспыхнуть, как Витор.

— Тогда где они.

— Он говорит, теперь уже вернулись к хозяину.

— Но это мы их хозяева, — возмутился Витор. — Мы заплатили за этих тварей приличные деньги.

— А лошадям-то откуда знать? — захихикал Хинрик, но тут же оборвал смех, взглянув на лицо Витора.

— На привязи их не удержишь, — сказал он. — Фермер говорит, надо было отвести их в каменный загон и загородить. Лошади при первой возможности возвращаются домой. Это все знают.

Витор с яростной руганью влепил мальчишке затрещину. Считая, что наказание вполне заслуженно, я не стал заступаться.

Наконец, Витор понял, что никакие крики и ругань животных не вернут. А я тем временем опять напомнил ему, что Изабела уходит всё дальше.

Мы собрали вещи, бросив всё, кроме самого необходимого, что можно нести на спине, и отправились в погоню за Изабелой. Витор всё ворчал, что фермер, должно быть, сам украл наших лошадей и где-то прячет, пока мы не скроемся из вида. Он твердил, что, если бы не был так озабочен поиском девушки, обыскал бы здесь каждый дюйм, и что обязательно так и сделает, когда вернётся.

Оставалось лишь одно утешение — Изабеле тоже пришлось уходить пешком, и потому я был уверен, скоро мы её догоним.

Иезуиты не шутили, говоря, что поездка будет похожа на паломничество. Взбираться на коленях по лестнице в какой-нибудь монастырь вряд ли больнее, чем шагать по этой земле. Я привычен к городским улицам, а не к грязным дорогам, и если не тонул по колено в ледяной грязи, то обдирал голени о камни или напарывался на колючки.

Один моряк рассказывал мне, что когда сатана увидал, что Бог создал мир, он позавидовал и потребовал для себя право самому построить хоть маленький кусочек земли. Он целую неделю тяжко работал и использовал все свои навыки, чтобы создать часть ада на земле. Созданная им страна и есть Исландия. В жизни не слышал более правдивой истории.

После нескольких часов ходьбы, когда я уже готов был отказаться сделать ещё хоть шаг, ветер донёс до нас громкие голоса и смех. Впереди нас по дороге, шли люди.

Когда живёшь, кое-как выкручиваясь, на улицах Белема или Лиссабона, ты учишься понимать толпу. Не то, чтобы их было много — я смутно различал три, может, четыре фигуры, но всё же, заглядывать в дверь таверны или помедлить, прежде чем выйти на площадь, вошло у меня в привычку. И по тому, как собираются люди, ты ощущаешь неприятности, бурлящие, словно грязная вода в канаве. Не хочешь разбитого носа или кинжала в спину — тихонько ускользни прочь, пока тебя никто не заметил. Лично мне нравится моё лицо, хотелось бы сохранить его таким, каким создал Бог.

Но есть мужчины с бычьими мозгами. Только махни чем-нибудь перед их маленькими косящими глазками — и они тут же нападают, даже не потрудившись взглянуть и увидеть, что идут прямо на пику. Вместо того, чтобы повернуть обратно, Витор ускорил шаг.

Я пробежал пару шагов, схватил его за руку и потянул обратно.

— Сюда, — прошептал я. — Быстро, прячься за этими скалами. Если пройдём позади холма, сможем потом опять выйти на дорогу, избежав встречи с ними.

Витор выдернул свою руку.

— Они кого-то удерживают. Похоже, творится какое-то зло, — добавил он, услыхав крик боли, донёсшийся к нам сквозь смех.

— Точно, — ответил я. Так давай не полезем в драку, пройдём мимо них. Если хотим догнать Изабелу, мы не можем позволить себе задерживаться. Кроме того, нам неизвестно, вооружены ли они, а ведь нас только трое.

Но тут мы услышали вопль. Женский голос кричал на знакомом нам языке.

— Там Изабела! — выкрикнул наш компаньон.

В одно мгновение он отшвырнул свой багаж, и уже вытаскивая кинжал, с громким рёвом понёсся мимо нас с Витором по разбитой каменистой дороге, заставив одного из мужчин обернуться.

Мы с Витором с трудом освободились от наших тюков и перебросили их за камни у края дороги прежде, чем побежать за ним.

Три юнца прижимали Изабелу к траве. Один из них, с лицом, покрытым красными подростковыми прыщами, стоял над ней на коленях и старался задрать её юбки, второй наступил на запястье девушки, удерживая на земле, а она отчаянно пыталась защищаться свободной рукой.

Третий юнец, державший в руке короткий клинок, обернулся к нам.

— Отпустите её, — потребовал я.

— Hvem er du?

Я понятия не имел, что он говорил, однако, тон, однозначно, наглый. Я обернулся к Хинрику, но этого жалкого мелкого труса не было видно. Оставалось надеяться, что он спрятался, а не удрал, за что я бы и не осуждал после того, как на него накричал Витор.

Визг Изабелы, запястье которой ублюдок тяжело вдавил в землю, напомнил мне о деле.

— Оставьте её!

— Hun er Katolik, — юнец приблизил ко мне обезумевшее лицо. — KATOLIK! — Он отступил на шаг и ткнул ножом вверх.

— Skrub af, gamle! Eller skal du ha’ taesk?

Может я и не понимал слов, но смысл был вполне понятен. Полагаю, если переводить приблизительно, он предлагал мне уйти пока я не получил нож между рёбер. Невоспитанный юноша отступил к другу, стоявшему на коленях, расставив ноги над извивающейся Изабелой и нетерпеливо махнул ножом в его сторону.

— Skynd dig nu, eller lad mig komme til.

Есть одна вещь насчёт драки, которую я хорошо усвоил — если, в самом деле, хочешь её избежать — постарайся, чтобы первый удар был твой.

Когда юнец отвёл от меня свой нож, и, что куда более глупо, внимание, я схватил и вывернул ему запястье. Нож вылетел из его руки, и в тот же момент я нанёс ему коленом хороший удар по яйцам. Понятно, это девчачий трюк, но я не приношу извинений — поверьте, это неплохо работает, и, в отличие от удара кулаком, позволяет избежать риска, что противник ответит ударом в челюсть.

Парень взвыл, медленно опустился на колени и повалился на бок, сжимая руки между ног и закатив от боли глаза.

Должно быть, мои компаньоны тем временем набросились на двух других, удерживавших Изабелу, — тот, который наступал ей на руку, валялся теперь на траве, закрывая лицо ладонями, между пальцев бежала кровь. Витор ухватил мерзавца, усевшегося на Изабелу, за волосы и держал у его горла лезвие своего клинка.

Изабела морщилась, потирая ушибленное запястье, но не могла двинуться, поскольку тот тип до сих пор стоял на коленях над ней.

Юнец, которого я сшиб, опять попытался подняться, и мне пришлось со всей силой наступить ему на ногу — просто чтобы дать новый повод похныкать, а потом помог Витору оттащить его пленного от Изабелы. Я помог ей подняться на ноги, и она принялась поправлять юбки. Девушка не рыдала, как большинство женщин на её месте, но лицо побледнело, а дыхание сделалось хриплым.

Сам-то я не святой, как, возможно, вы уже поняли, но насилие — преступление, которое я презираю. Не знаю, от того ли, что те ублюдки пытались с ней сделать, или потому, что Изабела так старалась не дать воли слезам, я внезапно почувствовал к ней огромную нежность. Но, понятное дело, я в этом никому ни за что не признался бы.

Витор всё ещё крепко держал за волосы стоявшего на коленях юнца, но кончик его клинка теперь касался зажмуренного глаза пленного. Направлять нож в глаз довольно противно, однако, это успешно сработало, и ни один из троих теперь не смел шевельнуться.

— Забери их ножи, — приказал Витор.

Я подчинился. Два из них оказались простыми, но годными. У третьего была изысканная резная рукоять из кости, и я предусмотрительно сунул его под свой плащ, за пояс.

Я отвёл Изабелу подальше, чтобы нападавшие не попытались опять до неё дотянуться, и Витор отпустил юнца, которого удерживал.

— Забирай обоих своих дружков и убирайся, — он показал в направлении каменистой равнины, подальше от дороги. — Иди!

Трое датчан колебались, должно быть, оскорбление для них было хуже нанесённых нами ран. Я видел, что они жаждали драки, но всё-таки сообразили, что у нас есть оружие, а у них нет. Здравый смысл взял верх, и они побрели в направлении, указанном Витором.

Отойдя подальше, тот, которого я пнул, обернулся к нам, лицо перекосилось от ненависти.

— Vi kommer igen, og naeste gang slaar vi dig ihjel! — Он медленно угрожающе провёл пальцем по горлу и плюнул на землю, как будто скрепляя клятву.

Я поглядел, как они уходят, потом ухмыльнулся, обращаясь к Витору.

— Я, конечно, могу ошибаться, но у меня такое чувство, что он не пригласил нас разделить бутылку вина. Слушай, может напрасно ты, Витор, не рассказал ему, что ты лютеранский пастор, вместо того, чтобы угрожать глазу этого бедного парня своим ножом. Напомни мне как-нибудь дать тебе пару уроков дипломатии.

Витор нахмурился, но прежде, чем он успел что-то ответить, к нам подошла Изабела. Она ещё потирала ушибленное запястье с красными отпечатками ботинка. Девушка не смотрела на нас и держалась очень натянуто.

— Я хотела бы поблагодарить вас за помощь, — сказала она, как знатная дама, собирающаяся дать монетку за помощь с перемещением мебели. — Но вам совершенно незачем было подвергать себя опасности из-за меня.

Она великолепно играла. Хотелось бы мне расцеловать её!

Изабела взглянула туда, где вдали ещё виднелись те трое.

— Они сказали... вы думаете, они вернутся?

— Уверен, что постараются, — сказал я. — И если они такие негодяи, как мне показалось, возможно и приведут с собой свору дружков. Так что, думаю, нам надо собирать вещи и уходить... Хинрик! Всё уже, они ушли. Теперь можешь выйти, мелкий паршивец.

Из-за ближайшей скалы выглянула взлохмаченная макушка, а потом, робко, показалось и всё остальное. Парнишка приблизился к нам, держась, как я заметил, вне досягаемости рук Витора, и усердно стараясь не смотреть на Изабелу.

— Ты слышал, что сказал тот юнец? — спросил я.

Мальчишка кивнул.

— Это датчане. Датский я знаю совсем немного... но я думаю... он собирается вас убить.

— А я думаю, это мы и сами поняли. Ещё что-нибудь?

Парень повесил голову, потом, чуть подняв руку, ткнул в сторону Изабелы.

— Католик... Вот почему...

Наше смущённое молчание прервал, как вы догадались, Витор, прочистивший горло, как будто собрался читать проповедь.

— Изабела, после этого инцидента вам следует усвоить, что вы не можете путешествовать одна. Мы должны оставаться вместе. — Видя, что Изабела собирается возразить, он более жёстко добавил: — Ни один путешественник, неважно, женщина или мужчина не должен пересекать эту землю в одиночестве. Здесь слишком много опасностей, о которых чужаки ничего не знают. Помните вчерашний несчастный случай? Если бы рядом не оказалось никого чтобы вам помочь, вы, несомненно, утонули бы.

При упоминании вчерашнего Изабела метнула в меня пронзительный взгляд, как будто чтобы сказать, что прекрасно знает — это не был несчастный случай.

Теперь мы шли по дороге гораздо медленнее. Изабела явно стремилась в горы, за этими птицами. С каждым шагом я видел, как она прочёсывает взглядами склоны и небо над ними. Я даже поймал себя на том, что тоже так делаю, хотя понятия не имел, что высматриваю, разве что это точно не были те чёрные летучие каркающие твари, которых я видел.

Я не сомневался, что Изабела опять ускользнёт от нас, едва предоставится шанс, в точности как те паршивые лошади. Мне нужно убедить её, что я помогу ей найти то, что она хочет. Раньше мне удавалось убеждать женщин, что я в них безумно влюблён, или что мог бы сделать для них состояние. В конце концов, это только вопрос доверия. Заставь человека тебе доверять — и ты можешь убедить его в чём угодно.

Я наблюдал, как Изабела шагает по дороге впереди меня, не отводя глаз от неба. Если бы я, и вправду, хотел — я мог бы заставить её мне поверить. Я проделывал это дюжину раз, и с женщинами, куда более искушёнными. Тогда почему каждый раз, приближаясь к ней, я со всеми моими уловками и навыками чувствовал себя как полоумный собиратель навоза? Может быть потому, что знал единственную причину завоёвывать её доверие — остаться с ней наедине и убить? Однако, если мне не удастся это убийство, если она вернётся с птицами в Португалию, мне придётся провести остаток жизни в изгнании. Несложный выбор.

Убить и потом наслаждаться жизнью на родине, или же сохранить жизнь никчёмной девчонки и влачить свои дни в бедности и страданиях. Не вопрос. Изабела должна умереть. Так почему мне это так трудно? Возьми себя в руки, Рикардо, и сделай! Покончи со всем этим — сразу и навсегда!

Эйдис

Биение крыльями — когда сокол злится или взволнован, он бьёт крыльями, срываясь с руки или насеста, и в результате часто повисает вниз головой на своих ремнях или путах.

— Я принес, что ты просила, — Ари вздрагивает, протягивая мне мешок.

Я не стану открывать его при нем — жестоко заставлять его смотреть на голову дважды. Времени на подготовку хватит и после того, как он уйдет.

— Я взял ее...— он кусает губы. — Я хотел взять ее из общей могилы тех чужеземных моряков, но побоялся разозлить столько мертвецов сразу. При жизни они были крепкими мужчинами, я побоялся, что они утащат меня за собой.

Губы Валдис движутся под вуалью, и пещеру наполняет насмешливый голос.

— В могиле так одиноко, Ари. Темно и тесно, и душит вонь разложения. Глаза закрывает бесконечная ночь, Ари, чёрная бесконечная ночь.

Парень в ужасе отступает назад.

— Будь глух к его словам, Ари. Слушать его опасно. Он отравит твой разум тоской. Мёртвые завидуют живым, это делает их жестокими. — Я стараюсь вернуться к цели нашего разговора. — Ты сказал, что взял голову не из могилы моряков. Тогда откуда?

Ари по-прежнему не отводит испуганный взгляд от тела моей сестры, но в конце концов, ему удаётся снова вернуться ко мне.

— Одна старуха, умерла весной с голода, у неё не было семьи, и никто о ней не заботился. На могиле таблички не было, только след на земле ещё оставался. Я украл лопату могильщика и с её помощью отделил голову от тела. Это ведь правильно, Эйдис? Если голову отрезали той же лопатой, которой зарыли тело, оно не встанет?

— Ты правильно сделал. Но тебя никто не увидел?

Ари садится на корточки, греет руки над огнём моего очага, хотя, по-моему, в пещере теплее, чем обычно.

— Никто. Я уверен. Я взял с собой одного из псов с фермы, оставил его на дороге, ведущей к кладбищу. Он хороший сторожевой пёс, он услышит, как мышь пробегает на расстоянии мили. Уверен, он бы залаял, если кто-то приблизится. Света луны хватало, и мне надо было разрыть только одну сторону, а потом руками нащупать... — Он опять судорожно передёрнулся, прижимая ко рту кулак, как будто хотел остановить тошноту. — Нащупывать легче, чем видеть. Один раз увидишь что-то, и потом никогда не избавишься от кошмаров... Потом я положил в могилу собачий череп, как ты сказала. Но я знал, если увидят, что земля потревожена — тело выроют и увидят, что голова исчезла. Станут допрашивать всех. Поэтому я снова всё закопал, а по земле разбросал куски мяса и пустил собаку их поискать. Если заметят свежую землю — увидят на ней следы лап, решат, что кости раскапывала бродячая псина или лиса.

— Ты умный парень и храбрый.

Меня впечатляет его находчивость. Я понимаю, сколь многое у него попросила. Он рисковал жизнью, чтобы принести мне это, и не у многих мужчин вдвое старше него хватило бы духа разрыть могилу.

Ари указывает на мешок.

— Ты уверена, что это спасёт от смерти труп ходока?

— Это единственное, что может помочь.

— И его дух возвратится в тело, как только оно исцелится?

Голова Валдис резко оборачивается к нему.

— Эйдис лжёт тебе, Ари. Ей известно, что я не вернусь в то тело. У неё нет ни сил, ни знаний заставить меня вернуться. И зачем мне туда? Все мы знаем, чего ради Эйдис старается загнать меня в тело — в тот же час она попытается меня уничтожить. У неё это вряд ли получится, но я и не намерен давать ей пробовать. Разве ты не понял, глупый мальчишка, что зазря рисковал своей жизнью? Всё, что ты сделал, бесполезно. Ты, и вправду, подумал, что женщина может со мной совладать? Не она подняла меня из мёртвых. И никто не смеет мной командовать.

Ари вскакивает на ноги, отшатывается от Валдис, защищаясь поднимает перед лицом руки, как будто каждое слово этого издевательского голоса превращается в удар молота.

— Уходи! — кричу я ему. — Уходи отсюда сейчас же!

Ари оборачивается ко мне, на лице — маска страха и боли.

— Я не могу... Не знаю, что делать... Я не могу оставить тебя одну с ним. Случившееся — моя вина. Надо было дать ему умереть на дороге. Или оставить его плавать в море. Мне жаль... мне так жаль.

— Ари, ты должен мне верить. Всё образуется. Но теперь — уходи отсюда, дай мне поработать.

— Да, уходи, Ари, уходи, — издевается голос. — А когда вернёшься — увидишь, что я подчинил её. С её губ ты услышишь мой голос. Вот увидишь, маленький Ари. Ты увидишь, сколько ты сделал зла, какой кошмар выпустил на свободу, и ничто этого не остановит. Мой дух с каждым днём становится всё сильнее, и скоро выплеснется на эту землю, как река расплавленной лавы. Поразмысли над этим, маленький Ари. О тех, кого я уничтожу. Как думаешь, с кого мне начать? Твоя мать, твои сёстры?

— Уходи, Ари, — кричу я. — Ты должен мне доверять.

Он бежит, карабкается вверх по камням, так поспешно выбирается наружу через расщелину, что в проход осыпается град камней. Но его провожает издевательский смех.

Я ворошу угли в очаге, добавляю несколько лепёшек сухого навоза из кучи. В следующие три дня мне понадобится устойчивый жар — череп и плоть должны высохнуть прежде, чем я сотру их в порошок. Хотя я настроена закончить всё поскорее, в таком деле торопиться нельзя.

Меня беспокоит, что, если женщина скончалась прошлой весной, на голове может быть слишком мало плоти. Я осторожно разворачиваю края мешка. К черепу до сих пор цепляются длинные седые волосы. Голова воняет, сочится гниющей слизью, но плоти на ней осталось достаточно, я смогу приготовит нужное снадобье.

— Прости мне, матушка, что тревожу покой. Прости мне матушка, что беру твою кость. Прости мне, матушка, что краду твою плоть. Я беру у мёртвой, чтобы возвратить к смерти того, кого не следовало вызывать к жизни.

Я как можно почтительнее опускаю голову в глиняный горшок, накрываю толстым слоем сена, выдранного из моей постели, а потом ставлю близко к пылающим углям, чтобы огонь прогревал горшок и превращал в мумию его содержимое. Голова должна высохнуть, но не сгореть.

С губ сестры срывается визгливый смех.

— Эйдис, Эйдис, ты зря тратишь время.

Он привыкает к губам сестры, голос делается сильнее и громче. Её язык движется как его собственный. В её горле вибрирует его омерзительное дыхание. Но на искалеченный труп Фаннара наступали мои ноги, своё отражение я видела в обезумевших глазах Ари, когда ковыляла к нему. Чудовищная тень нависла над порогами сотен домов. Крики рвут моё сердце в горящие клочья. Ледяное молчание ещё ужаснее.

Я заставляю себя справиться с этими образами, гоню их из головы. Если хоть раз я позволю страху охватить себя — и он овладеет мной, как бурное море заливает землю. Я не поддамся страху. Я сильная. Должна быть сильной.

Теперь эта тварь молчит. Пытается прочесть мои мысли. Я чувствую, как его дух бродит вокруг меня, ищет способ войти, старается угадать, что я собираюсь сделать. Но он не смеет входить в меня, пока ещё нет. Боится, что если войдёт, я узнаю его имя и воспользуюсь им. Мы оба ждём своего часа, единственный шанс для каждого — одолеть другого, и шанс этот только один.

Отвратительный пар поднимается из глиняного горшка, закручивается в спираль и поднимается под потолок пещеры. Старуха, чьи щёки ввалились от голода, губы иссохли от старости, зависает в этом паре над собственной головой. Она глядит на меня сквозь дым, удивлённая, даже испуганная, словно я тень на стене в её детстве.

— Тебе нечего здесь бояться, матушка. Ты ведь первая, первая, призванная на дор-дум, совет мёртвых.

— Матушка, матушка, ты последняя, — издевается хриплый голос. — Ты немощна и стара. И воображаешь, что можешь овладеть мной? Матушка, матушка, ты вернёшься со мной в могилу? Я буду этому рад. Я медленно сдеру кожу с твоей иссохшей старой спины, медленно, будто чищу сливу, а ты будешь страдать от этого каждую минуту, вот только за гробом нет времени. Время проходит, а мучение остаётся.

Старуха в ужасе разевает рот.

— Мы не позволим ему войти в твою могилу, матушка, — говорю я ей. — Идут другие, ты не будешь одна.

— Но они не поспеют вовремя, Эйдис, Эйдис. Гора волнуется. Озеро ей отвечает.

Драугр поднимает голову Валдис, дует через мёртвые губы. Отвратительное дуновение разрывает призрак старухи, разбивает седую тень на сотни осколков и они, кружась струйками пара, поднимаются вверх, в темноту.

Одна старая женщина не может против него устоять. Я сжимаю железный обруч на своей талии, проклиная его и тех, кто меня приковал. Я не могу дотянуться, вырваться из пещеры и привести сюда мёртвых. Я могу только звать ту девушку, и если она не придёт скорее...

Озеро отвечает, как и сказала Хейдрун. Вода становится горячее, тепло струится в воздухе и по камням под моими ногами. С каждым днём пар над озером становится гуще. Из воды выпрыгивают пузыри, как будто там, внизу, наконец проснулось огромное чудище, которого мы так боялись. Скоро вода закипит. Я понимаю, что тогда случится со мной, прикованной к этой пещере, где не уйти от обжигающего пара.

Мой дед часто рассказывал нам об озере, где плавал мальчишкой. Вода была такой тёплой, что купаться можно было, даже когда землю вокруг толстым слоем покрывал снег. Берега того озера были очень крутые, а посередине, как говорили, оно такое глубокое, что никто не мог добраться до дна, и то, что тонуло — никогда больше не возвращалось. Рассказывали, то озеро достигало такой глубины, что его можно видеть из самого ада, и, глядя на его синеву, представить, что это небо.

Однажды мой дед и его друзья купались голыми, как обычно, ныряли и догоняли друг друга в воде, как тюлени. Он выбрался на берег, чтобы обсохнуть и стал пинать телячий пузырь, который служил мячом.

Все мальчишки тоже вылезли и присоединились к игре, все кроме одного, который заплыл дальше, чем остальные. Он уже был почти у берега, когда вдруг начал кричать и биться в воде. Друзья смеялись, думали, он их разыгрывает, но потом увидели, что лицо и руки у него красные и блестят.

Мой дед подбежал к берегу и собирался нырнуть, чтобы спасти друга, но один из товарищей успел схватить его и оттащил назад. Видя, какие густые облака пара поднялись над водой, дед нагнулся и дотронулся до неё пальцем. И тут же с криком боли отдёрнул руку. Вода стала обжигающе горячей. Его друг сварился живьём.

Но это было только начало, предупреждение о том, что падёт на них. Из гор Хекла, Хердабрайд и Тролладинга изверглись огонь и камни. Со склонов вниз, в долины, потекли огромные потоки красной расплавленной лавы, дым и горячий пепел вырывались в воздух и отравляли землю, люди и животные задыхались.

Я знаю об этом. Я видела огромные кучи костей погибших на тех опустевших землях.

Моя семья выжила. Но в день, когда вода закипела, дед сжёг кожу на пальце так глубоко, что тот почернел, высох и до самой его смерти оставался бесполезным. И каждый раз, глядя на него, дед снова чувствовал, как боль опаляет и тело, и сердце.

Теперь я знаю, что чудище в нашем озере гораздо страшнее тех, которых мы с Валдис боялись в детстве. Наш дед сбежал от своего горящего озера, мы же не можем. И когда наше озеро закипит, в этой пещере не выжить никому — ни мышам или жукам, ни этому мертвецу, ни мне. Если я не сумею сбежать, то умру в мучениях, как тот мальчик в озере.

Я не могу бросить Валдис. Я поклялась, что верну её тело в ледяную реку, чтобы душа могла улететь на волю, я ей обещала. Но если до того времени драугр не выйдет, я не могу забирать её, выпуская в мир монстра, который станет разрушать и убивать. Я не оставлю её одну с этой тварью. Я никогда в жизни не покидала её, и не могу оставить её после смерти. Я умру здесь, как и она, прикованная к скале. Я сжимаю покрепче руки, чтобы они не тряслись от ужаса. Хватит ли у меня сил это сделать?

Я смотрела на угольки очага, на пекущийся глиняный горшок. Осталось три дня до того, как я смогу начать исцелять тело драугра. Три долгих дня и три ночи ожидания. Но сколько времени остаётся до того, как взревёт чудовище озера? Недели? Дни? Часы, или даже минуты? Сколько я протяну в пещере, когда вода закипит и пар станет ещё гуще?

Мне нужно время, чтобы успеть найти способ отправить обратно его дух, но как не проси, время даруется не всегда. Вода, капающая из треснутой миски, никогда не вернётся обратно.

Глава одиннадцатая

Hausse-pieds, teneur и attombisseur — так называют трёх соколов, которых хозяин бросал на охоту за цаплей, одного за другим.

Первый ястреб, Hausse-pieds или "занесённая стопа". Он взмывал в небо и донимал цаплю беспорядочными ударами сверху.

Teneur, "удерживающий", шёл вторым. Его задача — спикировать на жертву в полёте и удержать, или "схватиться" с ней.

Attombisseur, "тот, что сбивает" — третий. Он заставляет цаплю спуститься на землю и убивает.

Изабела

Ходить на кругах — сокол парит высоко над сокольничим и собаками, ожидая начала игры, когда добыча появится из укрытия и птица сможет на неё наброситься.

— Куда ещё ты полез, парень? — прикрикнул Витор на Хинрика, взбирающегося на гребень горы к сложенной там огромной куче мелких камней.

Хинрик осторожно добавил сверху свой камень и спустился вниз. Он встал перед нами, расставив кривые ноги, испытующе глядя на нас. Потом присел, поднял с дороги ещё один камень и протянул мне.

— Каждый должен положить туда камень, не то вам удачи не будет.

— Что это за чушь, мальчишка? — рявкнул на него Витор. Усталость и голод всех нас сделали раздражительными.

— Когда впервые минуете gröf... такой могильник с камнями, вы должны добавить в него по камню.

— Чья это могила, парень? — спросил Фаусто.

Хинрик пожал плечами.

— Колдуна или ведьмы. Чтобы так хоронили, нужно было быть очень сильным. Не дашь им камень — они тебя проклянут. Вы должны это сделать, — взволнованно добавил он.

Витор фыркнул.

— Я уж точно не стану делать ведьмам никаких подношений. Это кощунство, мальчик.

— Да, Витор, я и забыл, ты же теперь строгий лютеранский пастор, — сказал Маркос.

— Тебе хорошо известно, что я не лютеранин, — в голосе Витора хрустнул лёд. — Я здесь чтобы составить карту этого острова.

Взгляды, которыми обменялись Фаусто и Маркос, явно показывали, что они не поверили ни единому слову.

— Тогда почему ты не остался на побережье? Разве не с берега всегда начинают составлять карту? — сказал Фаусто.

Он нагнулся, выбрал камень из множества других, осыпавшихся на дорогу с вершины горы. Глядя на выражение его лица, я была почти уверена, что он делает это чтобы позлить Витора. Трудно сказать, кто из остальных двух мужчин относился к Витору хуже — оба использовали любую возможность, чтобы задеть его, впрочем, как и друг друга. А за последние несколько дней, от попыток выживания на открытой местности, голода и усталости, их нрав стал только хуже. Фаусто и Маркос ворчали и огрызались как друг на друга, так и на Витора. Казалось, из всех троих, только Витор сохранял спокойствие и самоконтроль, что ещё больше в нём настораживало.

— Побережье уже хорошо описано, сеньор Фаусто. Уверяю, если бы вы, как я, не поленились проявить интерес к навигации, пока мы были в море, вы бы сами увидели. Но мои заказчики заинтересованы во внутренней части острова, точнее, в горах для которых на схемах не много подробностей. Как вы думаете, почему мы путешествуем в их направлении?

— А кто именно ваши заказчики? — спросил Маркос.

Витор позволил себе чуть улыбнуться.

— В отличие от некоторых, я известен благоразумием. Я был избран именно потому, что не стану сплетничать об их делах как рыночная торговка.

— Как бы то ни было, — начал Фаусто тоном капризного ребёнка, — кто говорит, что мы идём в эту сторону ради вашего удовольствия?

— Прекрасный вопрос, сеньор Фаусто, я как раз собирался его вам задать. Я терпеливо объяснял, почему хочу направиться в горы, хоть это и не ваша забота. Может, и вы просветите нас относительно ваших намерений?

— Алмазы, — дерзко сказал Фаусто, без малейших колебаний или смущения. — Где же ещё их искать, как не в горах? — Потом он как будто бы вспомнил, что я стою рядом и слушаю. — Правильно, Изабела? — Его глаза встретились с моими. В тоне и взгляде было что-то гораздо большее, чем просьба не выдавать — почти угроза, предупреждение мне, чтобы молчала. С лёгким поклоном он предложил мне руку. — Давайте, Изабела. Бросим камни вместе чтобы ублажить старую ведьму. Хватит с нас неудач, за нами и так тянется тяжкий груз, — продолжил он, бросив злобный взгляд на Витора.

Я отодвинулась от него. Неужели он думает, я так глупа, чтобы лезть с ним на этот хребет? Мне понятно, что затеял Фаусто. Если ему повезёт — под этой кучей камней будет лежать не только труп ведьмы.

Не обращая внимания на безумные вопли Хинрика, я развернулась и пошла по ущелью. Я знала, что мужчины последуют за мной — они не отстанут, что бы я ни делала. Чем больше я старалась от них отойти, тем упорнее они тянулись ко мне.

Чем дальше мы уходили от побережья, тем более странной и удивительной становилась эта земля. Мы миновали обширную плоскую равнину, усеянную озёрами с высокими глинистыми берегами, как маленькие ванны для купания. Земля вокруг них была окрашена во все цвета, какие только можно представить — ярко-синий, сиреневый цвет горечавки, красный, бурый и жёлтый. Сначала я подумала, что здесь работают красильщики шерсти и ткани, но, когда мы подошли ближе, увидели, что бассейны не содержат воды — только кипящую жидкую грязь, которая пузырится и булькает как густой суп в котелке.

Потом, неожиданно, позади нас из земли вырвалась в воздух струя чистой прозрачной воды, и снова исчезла, оставив после себя только облачко пара.

Мы шли дальше, мимо множества луж с бурлящей грязью, и к своему ужасу, увидели, что при каждом шаге земля под ногами проваливается. Боясь провалиться, мы побежали туда, где повыше. Однако, холмы и высокие гребни таили свои опасности — нам часто приходилось перебираться через широкие потоки сыпучей породы, грозившие снести нас по склону вниз.

Хинрик показал нам, как падать на четвереньки и разгребать палкой породу на несколько дюймов, чтобы добраться до твёрдого камня, по которому можно переползти.

Я подражала ему, а следом за мной и Фаусто, но Витор и Маркос продолжали своё соперничество, и ни один не желал унижаться, опускаясь на колени — пока, пытаясь перейти осыпь, Витор не поскользнулся на сыпучих камнях и не слетел вниз на половину склона прежде, чем смог остановиться. После этого он сразу научился ползать. Но это получалось медленно, мучительно, а наши колени и руки были ободраны и покрылись синяками.

Каждый раз, как мне удавалось оторвать взгляд от земли, я высматривала в небе соколов, но хотя видела множество водоплавающих птиц, перелетающих между реками и озёрами, и даже маленького кречета, мне не попадался на глаза ни один белый сокол, и даже куропатка, его добыча. Когда не слышали остальные, я спрашивала у Хинрика, где куропатки. Заметил ли он хоть одну? Как он думает, когда мы их увидим? Бедный парень уже начал беспокойно оглядываться при моём приближении.

— Здесь их нет, — устало говорил он каждый раз. — Я же вам говорил. В горах. Высоко в горах.

— Но если увидишь хоть одну — ты же мне сразу покажешь? — просила я.

— Я могу показать уток. Они тоже вкусные.

Однако и уток нам не попадалось. Всё время пока мы шли, или когда ночью сидели вокруг костра, я думала, как ловить белого сокола, поскольку знала — возможно, шанс будет только один. Если я смогу их найти — хотелось бы захватить пару слабых птиц, первого года жизни.

Их легко отличить — пока соколы не прошли первую линьку, их перья гораздо темнее. А после первого года определить возраст сокола на расстоянии гораздо труднее. Если захватить слишком старого, он может не пережить долгий переезд через море, и все усилия окажутся напрасными. Но может, у меня и не будет выбора, придётся взять того, какого смогу.

Я знала, как перевозить птиц, тех, что осенью улетают на юг. С тех пор, как я подросла и научилась сидеть спокойно, отец брал меня с собой на равнины Португалии, выжидать, когда прилетают луни и коршуны, орлы, стервятники и соколы.

Там он сооружал тщательно продуманные ловушки: выкладывал дёрн, устанавливал шесты, натягивал на них сетки, где размещал приманку — живых голубей, деревянные фигурки соколов в качестве подсадных уток и сажал на привязь сорокопутов, которые оповещали о приближении хищной птицы. Нам случалось ждать в укрытии от рассвета до заката, не отрывая глаз от верёвок.

— Терпение, — говорил отец, — это самый важный навык, которому должен научиться сокольничий.

Когда сорокопуты начинали шевелиться, отец точно знал, что за хищная птица приближается к жертве. Если они бились и трепетали на своих шестах, значит это стервятник. Если с криком срывались со своих мест — значит, ястреб или сокол, а если медленно двигались, то коршун, орёл или лунь. Если приближалась та птица, которая и нужна отцу, он отпускал привязанного голубя, и как только сокол сцеплялся с ним, можно было накрыть обоих сетью.

Я не умела ставить ловушки как мой отец. Он точно знал, какой маршрут выберут перелётные птицы. Он мог ждать, потому что точно знал — рано или поздно они появятся. А я понятия не имела, где соколы.

Но однажды, помогая поймать вырвавшегося на свободу сокола, отец показал мне другой способ. Для него требовался только привязанный на длинном шнуре голубь или иная птица, но этот метод во многом зависел от удачи.

Сначала требовалось найти нашу потерянную птицу, а после — надеяться, что она полетит на жертву. В случае, когда птица достаточно проголодалось, а добычи мало, шансы на поимку неплохи, однако, если белые соколы следуют за стаей куропаток, потребуется больше, чем просто везение. Здесь нужно чудо, а я больше не знала, какому богу теперь молиться о чуде.

Когда те датчане схватили меня и повалили на землю — я разве молилась? Я задрожала, вспомнив об этом, опять ощутив гнетущую тяжесть навалившегося мужчины, вонь его пота и ужас оттого, что не могу двигаться.

Они всё кричали мне "Католик! Католик!", и без Хинрика понятно было, что это значит. Но я уже не католик, хотя откуда им это знать. Однако мне это казалось ужасной несправедливостью. Понятно, что это глупо, в конце концов — какая разница, почему мужчина тебя насилует. Насилие — отвратительная животная похоть, желание причинять боль, раздавить, только потому, что у мужчины хватает на это сил. Однако, сознание, что они делали это потому, что я "католик", приводило в ужас.

Разве мне стало бы легче, если бы они напали потому, что я — марран, еврейская свинья? Я знала — не стало бы, но всё же ненавидели их за то, что назвали меня католиком. Впервые со дня ареста отца я сердцем поняла правду, которая до тех пор лишь мелькала в моём сознании — я не принадлежу к католикам. Они мне враги. То, во что я раньше верила, теперь презирала до ненависти, наполнявшей душу огнём. Именно нападение данов заставило меня это понять и почувствовать по-настоящему. Я словно долгое время была одурманена, а теперь внезапно и болезненно очнулась.

Мы разбили лагерь вскоре после того, как прошли каменную пирамиду ведьмы над крутым ущельем, вход в которое она охраняла. Солнце уже опустилось низко над скалами, впрочем, оно и вообще едва над ними показывалось после восхода. Даже в полдень оно едва выглядывало из-за гор, и оставалось таким же холодным, как и его отражение в болотных окнах.

Мы разложили костёр на мшистом уступе за бушующей рекой, глубоко врезавшейся в склон. Оба берега покрывали огромные камни, некоторые нависали один над другим. Под одним было маленькое углубление, должно быть вытоптанное овцами, укрывавшимися под валунами от дождя и ветра.

Фаусто выдернул маленький жёсткий куст, с помощью грубых веток, как щёткой, вычистил из углубления от овечий помёт и аккуратно собрал его в кучу, для топлива. Мы быстро приучились запасать всё, что могло гореть.

— Вы можете спать здесь, Изабела, места хватит, и камни укроют от ветра.

— Пусть тут спит Хинрик, мне больше нравится у огня.

Я отказалась не только потому, что предложение исходило от Фаусто. Ничто не могло бы заставить меня забраться под этот огромный камень. Это слишком походило на преследовавшие меня ночные кошмары.

С тех пор, как мы покинули Францию, мне снился тот лес. В Исландии, где нет деревьев, кошмары стали ещё более яркими, но никогда в точности не повторялись.

В одних снах я бежала, спасая жизнь. В других отчаянно цеплялась за ребёнка, пыталась его защитить, укрывала младенца своим телом и умоляла оставить его в живых. Но заканчивались все сны одинаково — жестокой насильственной смертью, а потом — безмолвием, жуткой темнотой, холодом и одиночеством, которое леденило кровь и тревожило даже после того, как я просыпалась.

Маркос присел рядом со мной, стараясь согреть руки у маленького костерка, который Хинрику удалось разжечь при помощи кремня и железа.

— Опять рыба? — мрачно спросил он. — Если только это можно называть рыбой — на вкус больше похоже на старую подошву. Никогда бы не подумал, но я, и в самом деле, начинаю скучать по корабельным сухарям, а у долгоносиков, по крайней мере, есть хоть какой-то вкус.

Я порылась в наших ничтожно малых запасах. Копчёный тупик давно закончился, и сушёной трески оставалось совсем немного. Я вытащила остатки и показала попутчикам.

— Рыба всё же лучше, чем ничего, на завтра и её не останется — если только мы не найдём чего-то ещё.

— Поскольку вы жаловались на еду, сеньор Маркос, я предложил бы вам с сеньором Фаусто пойти поискать что-нибудь пригодное в пищу, — сказал Витор. — А ты, мальчик, поторопись, найди нам побольше топлива, пока этот хилый огонь совсем не погас.

Фаусто бросил в огонь свой веник, сделанный из куста, тот вспыхнул и за пару минут превратился в пепел.

— А чем же займётесь вы, сеньор Витор, пока все мы будем усердно трудиться, чтобы набить ваш живот и обогреть вашу костлявую задницу?

— Я останусь здесь, с Изабелой, и постараюсь не дать погаснуть огню. Кто-то должен быть рядом с ней. Скоро совсем стемнеет. Ей небезопасно оставаться одной.

— Нет! — Крик вырвался прежде, чем я успела его остановить. Мне меньше всего хотелось оставаться один на один с Витором. — Пускай со мной останется Хинрик, мы с ним пособираем растопку. А вы идите втроём. Вы сами сказали, скоро стемнеет, и если хотите что-то найти, идти надо всем. Маркос, вы говорили, что изучали травы. Может, здесь есть и какие-нибудь съедобные растения.

— Травой живот не наполнишь, — заявил Фаусто, не дав Маркосу ответить. — Хорошее мясо, вот что нам нужно. Когда был мальчишкой, я отлично умел ставить силки. Обещаю, прекрасная Изабела, нынче вечером вы будете ужинать как королева. Он взмахнул шляпой в низком поклоне и умчался вниз по холму. — Приглядывай за ней парень, и не теряй из вида.

Витор и Маркос тоже ушли, с гораздо меньшим энтузиазмом. Маркос постарался выбрать противоположное двум остальным направление.

Хинрик стал рассеянно, по одному кусочку, подбрасывать в огонь овечий помёт, как будто кидал кусочки мяса щенку. Мальчик улыбался чему-то своему, явно забавному.

— Что смешного? — спросила я.

— Сеньор Фаусто влюблён.

Я улыбнулась.

— Если так, то, должно быть, не в Витора или Маркоса.

— В тебя. Он всё время старается остаться с тобой наедине. Всегда хочет идти рядом. Он наблюдает за тобой, когда ты спишь. Я видел. Он в тебя влюбился, — Хинрик захихикал.

Я сжалась при мысли о том, как он наблюдает за мной, беспомощной, во время сна.

— Нет, — вспыхнула я. — Уверяю, Хинрик, ты ошибаешься.

Я смотрела на углубление под отвесным камнем. Зачем Фаусто уговаривал меня лечь здесь, под огромной скалой? Что он ещё задумал? Теперь я больше ни за что не усну, пока он рядом.

Я взглянула на вершину холма. Сколько пройдёт времени прежде, чем мужчины вернутся? Если я до тех пор успею подняться наверх, можно спрятаться, а потом...

— Может, пойдёшь, поищешь что-нибудь для костра, Хинрик?

Мальчик покачал головой.

— Сеньор Фаусто велел мне оставаться с вами.

— Я должна быть у костра и поддерживать огонь. Если бросить его, он погаснет, но нам нужно топливо и побольше. Иди скорее, уже почти стемнело.

— Нет, если вы не пойдёте со мной. Я не хочу оставлять вас одну... эта ведьма... — он обеспокоенно поморщился. — Они встают из могилы, когда солнце садится. Вы не дали ей камень. А должны были. Ведьма нас проклянёт. Понимаете, теперь у нас ничего не получится.

В ущелье сгущались тени, огромные валуны в сумерках становились похожими на людей. Я готова была поверить, в таком месте возможно всё. И почему мы не сделали, как просил Хинрик, просто чтобы его успокоить? С меня достаточно неприятностей. И времени совсем мало. Сколько дней прошло с тех пор, как мы высадились на берег? Я потеряла им счёт. Неделя? Нет, не может быть, ещё нет. Господи, нет!

— Хинрик, мы уже рядом с тем местом, где водятся белые соколы? Далеко ли до высокогорья? Сколько дней пути?

Мальчик отшатнулся от меня.

— Нельзя об этом упоминать. Только не в этом месте. Это вызовет проклятье ведьмы.

Больше он не стал ничего говорить. В итоге, мы собирали топливо вместе, не теряя из вида мерцающее жёлтое пламя. Найденное сложили у огня для просушки — помёт, сухие корни и ветки, черепа и кости овец, которые, должно быть, падали со скал и ломали ноги. Хинрик настоял, чтобы взять и их, говоря, что его мать часто использовала кости как топливо.

Но едва ощутив вонь горящих костей, я вспомнила девочку, стоявшую в мерцающем свете факелов той жаркой ночью в Лиссабоне, с крошечным ящиком с костями в руках. Я слышала её рыдания, когда ящик вспыхнул в огне костра. Её мать? Или отец...

Хинрик замер, услышав наверху звук шагов — к лагерю спускался Маркос. Он бросил передо мной небольшую охапку растений.

— Это в котелок или в огонь? — спросила я.

— Всё, что я смог найти, — угрюмо ответил Маркос.

Прежде, чем я успела ответить, показался Витор, а следом за ним и Фаусто. Он уныло уселся за землю перед маленьким очагом и глядел в огонь, пальцы нервно дёргали серую жёсткую траву. Маркос недобро взглянул на обоих.

Фаусто пришёл с пустыми руками, и по его окаменевшему лицу ясно было, что он ничего не поймал. Маркосу незачем было об этом говорить, но он всё же начал.

— Так где же обещанный роскошный ужин, сеньор Фаусто?

По лицу Фаусто скользнул отблеск пламени, показав напряжённо стиснутые челюсти.

— В этой проклятой земле ловить нечего.

— Однако, по вашим словам, сегодня мы должны были обедать как короли.

— Ну а что за дичь вы принесли нам на ужин? — парировал Фаусто. — Что-то я не чувствую запаха пищи, или тот вепрь, которого вы убили голыми руками, оказался слишком тяжёлым? — Он ткнул связку высохших трав, которые я разбирала. — Это вы принесли? Их даже овца есть не станет. Ну и что это?

— Травы, но если вы не хотите их есть...

— Понятно, но что за травы? На корабле вы говорили, что врач, и едете искать лекарственные растения. Что-то я не заметил, чтобы вы проявляли к ним интерес, пока мы тащились по этой пустоши. И если на то пошло, я ни разу не видел, чтобы вы кого-то лечили. Когда Изабела повредила колено, ей помогал корабельный хирург, а не вы.

— Это и было работой для костоправа. А я не простой костоправ. Врач не имеет дела с такими проблемами.

— То есть, вы позволите женщине страдать, лишь бы не испачкать руки? Ну, если вы врач, так докажите это. — Фаусто порылся в своей суме и извлёк пару пригоршней высохших красных ягод.

— Вот, я нашёл. Не знаю, может и ядовитые, но если вы так хорошо разбираетесь в растениях и травах, как говорили, должны знать, съедобны ли они.

— Почему бы вам не попробовать их, чтобы проверить? — рявкнул Маркос. — Тогда, если нам повезёт — будем делить рыбу на четверых вместо пяти.

— У меня идея получше — почему бы их не съесть вам? — Фаусто набросился на Маркоса, вцепился в его камзол и попытался запихнуть ему в рот ягоды.

— Прекратите! — закричала я. — Отстаньте от него. Этими ягодами можно отравиться!

Витор кинулся к ним, стараясь оттащить Фаусто, но понадобилось ещё несколько минут — Маркос пинал и толкался, а Витор тянул — прежде, чем удалось урезонить Фаусто. Все трое, тяжело дыша, повалились на землю. Маркос выплюнул ещё остававшиеся во рту ягоды, вытер разбитые губы. Ясно было, что ни один из них не настроен приносить извинения.

Я принялась собирать разбросанные в драке сухие травы — больше ради того, чтобы прервать парализующее молчание, чем надеясь использовать их в пищу. Но потянувшись за корешком одного из принесённых Маркосом растений, я ощутила смутно знакомый запах. Я поглядела внимательнее и снова понюхала.

— Я уверена, что это валериана. Свежевыкопанный корень пахнет как старая кожа, а когда высохнет — больше похоже на несвежий пот. Мой отец использовал его для лечения... — я остановилась в последний момент. — Как приманку для крыс.

— Значит, это отрава! — Фаусто вскочил на ноги.

— Нет-нет, — поспешно сказала я. — Это только приманивать крыс. Им нравится запах. Но этот сушёный корень есть на полке у каждого аптекаря. Это целебное растение, оно облегчает боль, но от него хочется спать.

— Вот, значит, каков твой маленький план, — торжествующе объявил Фаусто, как будто раскрыл заговор убийства короля. — И что ты собирался сделать — положить это в горшок, а самому отказаться есть? А после ограбить нас?

Без предупреждения он снова наскочил на Маркоса, попутно выхватывая из-за пояса нож. Маркос вскочил, но недостаточно быстро, и тут же оказался прижат к скале, а острие кинжала Фаусто было направлено прямо ему в сердце.

Хинрик спрятался за валуном. Витор поднялся на ноги, но на этот раз, глядя на кинжал, не торопился вмешиваться.

— Клянусь, я не знал, что это! — прохрипел Маркос.

— Ты же сказал, что врач! — завопил Фаусто. Значит, должен был знать, в том и дело. Если ты не лекарь — говори, кто ты такой.

Он ткнул Маркоса кинжалом, и на одно ужасное мгновение мне показалось, что вонзил его. Я подскочила к нему, вцепилась в руку, чтобы отдёрнуть оружие.

— Да как ты смеешь обвинять Маркоса во лжи! — крикнула я. — У тебя нет никакого права его выспрашивать!

Фаусто оттолкнул меня свободной рукой.

— Я имею полное право выяснить, что за человек идёт рядом со мной, ради блага всех нас. Ему явно есть что скрывать.

— Я думаю, лучше тебе сделать, как он сказал, сеньор Маркос, — спокойно сказал Витор. — Уверен, ты можешь всё объяснить. А тебе, сеньор Фаусто, я предлагаю прекратить размахивать кинжалом, пока никого не ранил. Если же, как ты считаешь, сеньор Маркос не доктор, значит некому будет тебя лечить, если случится пораниться в драке, а это может привести к болезненной и мучительной смерти, тут помощи ждать неоткуда.

Фаусто колебался, потом неохотно опустил нож, но в ножны не спрятал.

— Тогда давай, — рявкнул он Маркосу. — Чего ты ждёшь? Говори.

Маркос тяжело дышал, руки у него тряслись, но он попытался обратить всё в шутку.

— На самом деле, незачем было устраивать такой цирк, мне от земляков скрывать нечего. Я не раскрыл бы кому попало, зачем я здесь — ни морякам, ни тому типу, что обыскивал нас. Но все мы не в том положении, чтобы доносить друг на друга данам, верно? У каждого есть причины быть здесь, и все мы не желаем, чтобы о них узнали. — Он поднял брови, испытующе глядя на Витора, но тот оставался невозмутимым. — На самом деле, я здесь чтобы найти белых соколов. Я надеюсь поймать хоть одну из этих птиц, и отвезти домой, в Португалию.

Должно быть, я вскрикнула, и Маркос обернулся ко мне.

— Да, я понимаю, как это опасно. Знал ещё до того, как Хинрик сказал нам в ту ночь, в доме фермера. Но я в отчаянном положении, и вынужден рисковать. У меня нет другого выхода. У меня огромный долг.

Фаусто бросил на меня испуганный взгляд, но Маркос, казалось, его не заметил.

— Мой близкий друг, которому я доверял свою жизнь, пришёл ко мне, чтобы занять крупную сумму. Он сказал, что нуждается в деньгах для покупки поместья. Он был влюблён, но семья девушки не соглашалась на свадьбу, если он не обеспечит её землёй и достойной жизнью. Она угрожали выдать её за другого, богатого старика, который просил руки девушки. Друг показал мне поместье. Хорошая земля, со зрелыми виноградными лозами, оливковыми деревьями и хорошим пастбищем. А девушка так же боялась брака со стариком, как и мой друг потерять её. Он уверил меня, что вернёт треть занятых денег сразу, как только получит приданое, а потом ещё по одной трети в год, пока не погасит весь долг. У меня и близко не было такой суммы, но я мог её одолжить под своё доброе имя — меня знали как почтенного нотариуса, я пользовался доверием богатых людей. Однако мой друг не был честен со мной. Он втянулся в азартные игры, и ради этого даже обокрал своих работодателей. Деньги, что я ему дал, он поставил на петушиные бои, надеясь поймать удачу и вернуть, что украл, прежде чем пропажу заметят. Но он всё потерял. Если я не смогу вернуть взятые взаймы деньги, репутация будет разрушена, как и возможность заработка — кто же пойдёт ко мне, зная, что мне нельзя доверять. Я не знаю, где достать денег, но если удастся заполучить и продать хоть одного белого сокола, я смогу расплатиться со всеми, и ещё останется.

Фаусто бросил на меня ещё один взгляд, и опять повернулся к Маркосу.

— И как же ты собрался ловить этих птиц? Не похоже, что у тебя с собой сети или ловушки.

— Это выглядело бы подозрительно, вам не кажется? Помните, как старательно тот мелкий клерк обшаривал наш багаж. Если бы он нашёл сети с ловушками — вряд ли поверил бы, что они для ловли стай диких растений.

Рот Фаусто растянулся в улыбке, которую он не сумел сдержать. Но Хинрик не веселился. Он осторожно вышел вперёд, лицо побледнело под морским загаром.

— Нет, сеньор Маркос, вам нельзя пытаться ловить этих птиц. У данов везде шпионы. Они схватят нас и повесят.

Маркос мягко сжал плечо мальчика.

— Им не поймать меня, парень. А если и схватят, я скажу, что ничего об этом не знаю.

Хинрик покачал головой, должно быть, сокрушаясь, что эти иностранцы тупые как овцы.

— Они вешают всех, даже маленьких мальчиков, если те попадаются вместе с отцами. Женщинам и девочкам связывают руки и ноги и бросают с высокой скалы в озеро, чтобы те утонули. Моя мать... я смотрел, как её... — Он гневно провёл рукой по глазам, потом обернулся и указал в сторону ведьминого холма, хотя в темноте его было не разглядеть. — Если попробуете ловить белых соколов, она сделает так, чтобы вас схватили. Теперь ничего не выйдет как надо.

Я поднялась и принялась хлопотать над тихо кипящим котелком, надеясь, что еда поможет мальчику рассеять страх. Но содержимое котелка вряд ли могло хоть кого-то утешить.

Среди валерианы, которую притащил Маркос, я нашла горстку сухого тимьяна, хотя сам он, подозреваю, не узнал и эту траву. В отличие от чабреца, что рос дома, листья у него волосатые, но запах тот же — знакомый, лёгкий, как шёпот, дух лета, аромат, появляющийся на мгновение, когда растираешь в пальцах высохший розовый лепесток. Но это была лишь тень знакомого мне растения, цветущего под горячим солнцем Португалии, и его аромат не слишком улучшил запах сушёной трески.

Этой ночью дальние горы не освещали ни холодные искорки звёзд, ни серебряная луна. Темнота, как толстое одеяло, окутала землю. Крошечная лужица кроваво-красных углей костра походила на островок посреди чёрного океана. Мы слышали и чувствовали, как он плещется вокруг нас, когда ветер шевелил травы, и невидимые создания визжали и вскрикивали в его глубине.

Возможно ли, чтобы трое из нас оказались здесь с одной целью? Я не поверила рассказу Фаусто, и не была уверена в истории Маркоса. Может, оба упоминали про белых соколов потому, что знали — я здесь из-за этого? А если врали, тогда что они делают на самом деле, и, более важно, — почему так стараются удержать меня рядом с собой?

Ну, а если они говорят правду, если ищут здесь белых соколов — тогда что случится, если я поймаю хоть одного? Конечно, попытаются отобрать. В одиночку искать соколов трудно, но когда трое из нас охотятся за одной редкой добычей...

Я оглянулась на Хинрика, который уныло сгорбился поближе к огню. Если бедного мальчика заставляли смотреть, как сбрасывают со скалы мать, он, уж точно не поможет мне искать птиц, и я не стану его за это винить.

Я вздрогнула, вспомнив, как лёгкие разрывала боль, когда я хватала воздух, утопая в болоте. Если бы Маркос не оказался там и не вытащил... Нет, мне нельзя даже думать о том, что поймают. Нельзя попадаться.

Сгрудившись вокруг костра, мы вылавливали ножами из котелка скудные кусочки сушёной рыбы и старательно жевали. Я никогда не пробовала овечью шерсть, но думаю, вкус и ощущения от неё были бы примерно такие же. Мы всё жевали и жевали, пока рыба не становилась достаточно мягкой, чтобы проглотить. Только голод вынуждал нас продолжать.

Если даже сейчас мы не можем найти еду, как же я проживу тут зимой? Если не возвратиться в порт и не найти обратный корабль, я окажусь вне закона, и ни в одном доме мне не дадут убежища.

Но в одном я была уверена — что бы от меня ни потребовалось, чего бы мне это ни стоило, я не уеду без белых соколов. Я прошла такой путь не для того, чтобы сдаться, и понимаю, что для отца это верная смерть. Прямо сейчас он в тюрьме Инквизиции, глубоко под землёй. Может, его пытают и мучают. Есть ли у него этой ночью пища, чистая вода, чтобы утолить жажду?

Я внезапно почувствовала вину за свои жалобы на безвкусную рыбу. Мой отец и множество других таких же, как он, были бы рады единственному кусочку из тех, что я с трудом запихиваю в своё неблагодарное горло.

У меня есть прохладные чистые ручьи для питья, я могу дышать свежим воздухом, пока они лежат в зловонном подземелье и давятся каждым вдохом. А где сейчас моя мать и что она ела сегодняшним вечером?

— Слушайте! — тревожно прошептал Витор. — Там кто-то движется. Разбегаемся. Прячьтесь.

Мы забрались за скалу и пригнулись к земле. Я благодарила темноту, укрывавшую нас, но проклинала её за то, что ничего нельзя разглядеть, и страшно боялась попасть прямо в лапы тому, кто к нам приближался.

Кто-то тихонько окликнул нас, и мы затаили дыхание, не смея пошевелиться. Последовал приглушённый обмен словами, которых я не понимала. Казалось, беседуют двое.

— Кто это, мальчик? — шёпотом спросил Витор Хинрика.

— Исландцы. Говорят, что друзья.

— У нас здесь нет друзей, — сказал Витор.

Тот же молодой голос опять что-то крикнул.

— Он говорит, они пришли, чтобы помочь. Говорит, что нужно поторопиться! Мы должны уходить сейчас же.

Никто из нас не двинулся и не издал ни звука. Я осторожно выглянула из-за скалы. У костра стояли двое мужчин, лиц было не разглядеть.

— Оставайся здесь, — решительно прошептал Витор. — Нет, не ты, мальчишка, ты идёшь со мной.

Он схватил Хинрика за шиворот и вытащил из-за скалы. Они сделали несколько шагов к очагу, рука Витора крепко сжимала рукоять кинжала.

— Кто вы? — спросил он.

Младший из двоих опустился на колени, и грел над огнём руки, словно показывая, что не угрожает нам. Пламя высвечивало впалые щёки и золото рыжих волос. Он тихо и торопливо заговорил. Хинрик прошептал что-то в ответ, и Витор тряхнул его плечо, напоминая переводить.

— Он говорит, его зовут Ари. Мужчину — Фаннар. У него ферма через две долины отсюда.

— Чего они от меня хотят? — потребовал ответа Витор.

— Он спрашивает, есть ли с нами девушка и двое других мужчин.

Хинрик чуть было сам не ответил на этот вопрос, но Витор его оборвал.

— Скажи им, что нет. Говори, что нас только двое.

Ари нахмурился и поглядел на скалу, как будто видел, что я за ней прячусь. Старший мужчина, Фаннар, нагнулся к мальчику, и они тихо заговорили.

Ари обернулся к Хинрику и заговорил, размахивая руками.

— Он говорит, датчане на лошадях преследуют трёх мужчин и девушку, которые напали на их сыновей. Когда схватят — привяжут их к лошадям и погонят вперёд. Они так всегда делают. Большинство умирает раньше... — Хинрик явно был в таком ужасе, что не смог заставить себя перевести, что случится с нами, если мы живыми доберёмся до города.

— Скажи им, если я встречу этих людей, я их предупрежу. — Витор по-прежнему не желал отступать.

Ари вздохнул, заметно расстроенный этой игрой, и снова заговорил с Хинриком.

— Ари говорит, если она вас нашел, значит, и датчане могут. Заметят зарево от костра, учуют запах варёной рыбы. Они знают, что в это время года только изгои ночуют в долине. Если нужно, Фаннар готов вам помочь.

— И зачем же Фаннар станет рисковать собственной жизнью, чтобы помочь чужакам? — спросил Витор.

— Фаннар ненавидит данов, и говорят... — Хинрик помедлил, переглянувшись с мужчиной постарше. — Он слышал, эта девушка старой веры.

— Он и сам старой веры, католик? — осторожно спросил его Витор.

Неожиданно, в круг огня вступил Маркос.

— Что за игру ты ведёшь, Витор? Втроём мы не справимся с вооружёнными всадниками. Эти люди предлагают нам помощь.

Витор попытался что-то сказать, но Маркос оттолкнул его, шагнул вперёд и сам обратился к Хинрику.

— Скажи им, что мы — те, за кем охотятся датчане. Но мы не нападали на них, это они пытались изнасиловать девушку.

Я поднялась из укрытия и вышла к ним.

— Это правда. Они лишь пытались помочь мне.

Хинрик перевёл, и мужчина постарше кивнул и что-то пробурчал, как будто он так и думал. Потом обратился к Хинрику, нетерпеливо махнув рукой, чтобы тот переводил нам.

— Фаннар говорит, это плохие парни. Ну, а чего ждать с такими отцами? Но здесь небезопасно. Он говорит, что спрячет вас, пока датчане не уберутся. Но идти надо прямо сейчас. Мы...

Фаннар сгрёб Хинрика, широкой мясистой ладонью зажал его рот. Мальчик вырывался, пока Фаннар не прошептал ему что-то на ухо, потом затих. Ари сделал нам знак молчать. Мы замерли, прислушиваясь.

— Hestur! — прошептал Ари.

В этот момент я тоже услышала плывущие над пустым ущельем знакомые звуки — стук копыт по камням, скрип кожи. Никто из нас не успел шевельнуться, только Ари опрокинул в огонь содержимое котелка, и пламя с шипением погасло, оставив после себя пахнущий рыбой дым.

Я почувствовала, как в темноте кто-то схватил меня за руку. Мгновение я вырывалась, боясь, что это могли быть Витор или Фаусто, но потом поняла — это Ари. Он повлёк меня между камнями, будто видел, куда мы идём. Я бежала вслепую, спотыкалась и поскальзывалась. Я не знала, идут ли за нами все остальные. Оставалось только цепляться за руку Ари и доверять ему.

Ущелье наполнилось звоном копыт, криками и визгом — всадники гнали коней вверх по крутой дороге. Но мы не останавливались и не оглядывались назад. Мы изо всех сил бежали в темноту.

Рикардо

Haute volerie — "большая схватка", когда добыча, такая, как коршун, ворон, журавль или цапля летят высоко, а коршун старается подняться над ними и напасть сверху, драка в воздухе не на жизнь, а на смерть.

Ари залил огонь, и мир внезапно погрузился в темноту. Я не мог разобрать даже где верх и низ, но слышал цоканье копыт по камням, и не собирался стоять там и разбираться.

Звуки были — как будто там целая армия. Я развернулся и помчался в сторону, противоположную доносившимся снизу выкрикам. Камни сыпались, словно кто-то взбирался передо мной по скале. Обычно люди не радуются, когда грязь летит прямо в лицо, но по крайней мере, это значило, что я мог идти следом. Только я надеялся, что они не выбьют камешек покрупнее.

Мою руку внезапно сжала чья-то тяжёлая рука, меня затащили в укрытие под нависшей скалой, чуть не вышибив мозги о камень. Я взвыл, но другая рука тут же заткнула мне рот.

Мы скрючились в темноте, прижимаясь друг к другу, слушая собственное хриплое дыхание и рёв мчащейся по склону реки. Мы старались разобрать, не идут ли за нами датчане, но они топтались где-то внизу, и казалось, голоса не становятся ближе.

Фаннар пошептался с Хинриком, и тот, обернувшись к нам, перевёл.

— Он говорит, что пойдёт вперёд, поведёт нас. Мы должны следовать друг за другом, но держаться близко. Держаться за идущего впереди, пока он не скажет, что можно отпускать. Если кто упадёт — дорожка вниз будет длинная. Идём.

— Нет, погодите. Кажется, кого-то не хватает, — взволнованно прошептала Изабела.

В темноте невозможно было разобрать, кто есть кто, но когда каждый шёпотом назвал своё имя, мы поняли, что с нами нет Витора.

Исландец что-то пробормотал. Уверен, это было ругательство... или два.

— Но вы же не думаете, что Витор скажет данам... — начала Изабела, но тут же стихла.

Фаннар что-то проворчал Хинрику.

— Он говорит, что пойдёт обратно, искать Витора. Ари отведёт нас на ферму.

Фаннар скользнул в темноту и исчез прежде, чем мы успели его остановить.

Пауза, потом мы услышали голоса.

— Это же Фаннар! Они схватили его? — спросила Изабела.

В её голосе я услышал испуг. Я нашёл её холодную, как мрамор, руку, и попытался мягко растереть, чтобы помочь согреться. Она отдёрнула руку, словно обожглась.

Хинрик подполз поближе к краю уступа, послушать. Потом, на четвереньках, бесшумно как паук, вернулся обратно.

— Он говорит, костёр, что они увидели, был его. Он искал потерявшуюся овцу, проголодался и готовил себе кое-какой ужин.

— А они ему верят? — прошептал я.

— Если да, то уедут, и Фаннар сможет поискать Витора. Если нет... — заканчивать фразу было незачем.

Ари вёл нас вверх по горной дорожке. Я держался за Изабелу. Мы спотыкались, огибая огромные камни у одного края ужасающе узкой тропы, помня, что с другой её стороны нет ничего, лишь бездонная чёрная пропасть.

Чем выше мы поднимались, тем сильнее становился ветер, бил, словно хотел столкнуть нас с дороги. Я касался рукой каждого валуна каменистого края тропы в отчаянной, но бессмысленной надежде схватиться за что-нибудь твёрдое, если вдруг поскользнусь.

Кто-то из нас случайно столкнул с дорожки камень, и мы слышали, как он летит в темноту, стуча и подскакивая по крутому склону, и казалось, падает на дно самого ада.

Я уже дюжину раз думал о том, какого чёрта бреду здесь, в темноте, по козьей тропинке, вслед за горным козлом в обличье мальчишки, которого я никогда прежде не видел, когда каждый шаг может привести меня к верной смерти. И вообще, человек ли Ари? Может быть, демон или тролль, о которых рассказывал Хинрик. Ну откуда мне знать? Всё, что я знал — что сам, как последний дурак, отдал свою жизнь в его руки.

Однако я шёл позади Изабелы, ощущал тепло её тела, движение мускулов под одеждой, странный сладкий запах волос — и готов был позволить вести себя куда угодно.

Наконец, к своему огромному облегчению, я заметил, что дорожка начинает спускаться, но тут же обнаружил новую опасность — идя вниз, гораздо легче поскользнуться. Идущая передо мной Изабела ужасно хромала. Если даже мои колени протестовали против этого склона, ей раненая нога, должно быть, причиняла ужасную боль, но она не издавала ни звука и не просила об отдыхе. Дух этой девушки крепче бочки коньяка.

Вскоре мы вышли на плоскую и ровную дорогу. Луна то и дело выглядывала из-за завесы туч, как любопытная пожилая леди, посматривающая, кто там идёт по её улице. В серебряном свете, прежде чем луна снова скрылась, удалось рассмотреть, что мы шли по высокогорной долине, обрамлённой с обеих сторон острыми пиками гор.

Одному Богу известно, как далеко мы оказались. Теперь мы уже не передвигались цепочкой, Изабела шла рядом со мной. Она несколько раз споткнулась, и наконец, неохотно, дала взять себя под руку. Усталая и прихрамывающая, она оперлась на меня. Если бы не она, я, наверное, повалился бы на траву и отказался сделать ещё хоть шаг, но ради неё должен был продолжать идти. Нельзя же позволить ей думать, что я слабее женщины.

Кроме того, этот Ари, мелкий горный козёл, всё так же скакал впереди, как на прогулке по городу летним вечером. Может, он не похож на тролля, но уж точно и не на человека. Ни у одного нормального человека не может быть столько сил. Иногда начинаешь попросту ненавидеть тех, кто моложе.

Фаннар и Витор пришли на ферму вскоре после нас. Они ввалились в дом, когда жена Фаннара, Уннур, как раз угощала нас чем-то вроде бульона, безвкусным, однако горячим. Фаннар был в приподнятом настроении. Видимо, ему удалось убедить данов, что он один, и они, в конце концов, ускакали. Витор, по его словам, потерял в темноте дорогу, и появился, только услыхав, что датчане убрались.

Жена Фаннара, плотная маленькая женщина, выглядела встревоженной, слушая его рассказ, и явно не верила в глупость данов, которые решили, что фермер пошёл среди ночи искать овцу без фонаря и собаки, хотя Фаннару это казалось очень забавным.

— Фаннар говорит, Уннур чересчур беспокоится, — перевёл нам Хинрик. — Эти датчане считают исландцев такими тупыми, что верят, будто мы способны на любую глупость. Если бы он рассказал им, что ловил китов в речке, они спросили бы, сколько поймал.

Похоже, Хинрик, Фаннар и его дочки Маргрет и Лилия, считали, что это смешно, но жена только прикусила губу и зачерпнула из горшка ещё похлёбки, лицо у неё сделалось хмурым.

Должно быть, от усталости я так и заснул там, где сидел, поскольку, когда, наконец, мне удалось разлепить глаза, стояло утро, а большая комната была почти пуста, в ней только Уннур и Хинрик. Наверное, Уннур ждала, когда я проснусь — едва я пошевелился, она сунула мне узел отвратительного вида одежды. Я с сомнением потрогал тряпьё.

— Для чего это? — я старался произносить слова медленно и громко. — Чистка?

Я жестами изобразил полировку одной из деревянных мисок, хотя непохоже было, что в этом доме хоть что-то чистили. Всё, от пола до стропил, включая супругу Фаннара, выглядело закопчённым до одинакового серо-коричневого оттенка.

— Уннур хочет, чтобы ты это надел, — пояснил Хинрик. — Глядя на твою одежду, всякий сразу поймёт, что ты иностранец.

Уннур произнесла что-то, и Хинрик захихикал. — Она говорит, в этом белом, красном и чёрном ты похож на извержение вулкана.

Этакая насмешка от женщины, наряженной как болото.

— Она спрашивает, как тебе удаётся работать со всей этой набивкой в камзоле и бриджах.

— И с чего это мне работать? — ответил я.

Хинрик перевёл это Уннур, и та недоуменно воззрилась на меня, как будто я спросил у неё, зачем мне дышать.

Я вздохнул. Бессмысленно объяснять, что вся эта пышная одежда с прорезями и набивкой объявляла всем вокруг, что её владельцу незачем пачкать руки грязной работой. Но когда я посмотрел на свой камзол — пришлось даже мне признать, что моя одежда больше не кричит "он — состоятельный человек". Несколько ночей под открытым небом, драка с данами, а после — бегство от всадников, в темноте, по холмам и долинам, покрыли мои бриджи, чулки и камзол толстым слоем зеленоватой грязи. Ткань порвалась чуть не в дюжине мест, набивка вываливалась, большая часть отделки и кусок рукава оторваны. Я не заглядывал в зеркало после отъезда из Португалии, и теперь радовался, что таким образом избежал множества огорчений.

Глядя, с каким любопытством Уннур разглядывает то, что было под моей верхней одеждой — по крайней мере, я надеялся, что именно это она изучает с таким восторгом — я снял свои вещи и натянул предложенные ею простые коричневые штаны и рубаху. Они воняли так, словно на долгие годы были запиханы в дымоход, и оказались такими грубыми, что сразу начали тереть и царапать, хотя я быстро сообразил, что чешусь не только из-за жёсткой одежды.

— Уннур говорит, ты можешь выйти на воздух, — сказал Хинрик. — Но не уходи далеко от дома, и если услышишь собачий лай, надо бежать в дом и прятаться. Она покажет нам, где.

Уннур вывела нас с Хинриком в коридор, такой узкий, что идти по нему можно было только гуськом, и открыла перед нами низенькую дверь.

— Это кладовка. Если кто-то подойдёт к ферме, мы должны

прятаться здесь до тех пор, пока кто-то из хозяев не придёт и не скажет, что можно выйти.

Свет в кладовую проникал только из коридора, через приоткрытую дверь. Посередине, в стороне от сырых стен, стояли ткацкий станок, бочки и несколько небольших сундуков. От грязного пола несло холодом. Я задрожал. Надеюсь, никто из соседей Фаннара не вздумает заглянуть на обед. Я не в восторге от необходимости провести здесь даже пару минут, не то, что несколько часов.

— Она что, думает, сюда придут датчане? — спросил я у Хинрика.

— Она говорит, если подозревают, что Фаннар им врал, то да. Она считает, их не так легко одурачить, как кажется мужу. — Хинрик бросил на меня озабоченный взгляд. — Я думаю, что она права.

Едва я успел выскользнуть через низкий дверной проём на благословенный свежий воздух, как Витор бесцеремонно схватил меня за руку.

— Мне нужно поговорить с тобой. Идём.

Он потащил меня за стену торфяного дома, где нас никто не услышит. Мне страшно хотелось отпихнуть его и уйти, но любопытство взяло верх.

— Изабела до сих пор жива, — объявил он.

— Почему бы и нет? — поинтересовался я, сражённый этим странным заявлением. И тут же испуганно оглянулся. — С ней что-то случилось?

— Нет, но в том-то и дело, приятель. Мы оба знаем, с ней давно должно было что-то случиться, но не случилось, так?

Я стряхнул его руку, всё ещё цеплявшуюся за меня.

— С первого взгляда на тебя, Витор, я сразу понял, что ты унылое мелочное дерьмо, но теперь убедился, что ты не просто зануда, у тебя мозги как у старого полоумного козла. Я понятия не имею, о чём ты толкуешь, и боюсь, ты сам этого не понимаешь, приятель.

— Тогда позволь я тебе поясню. Девушка, убить которую тебя послали, всё ещё жива.

Из моих лёгких, казалось, внезапно исчез воздух.

— Убить... Прошу прощения— я запнулся, пытаясь взять себя в руки. — Разве я похож на убийцу?

— Нет, — с ледянящим спокойствием сказал Витор. — Ты не похож на убийцу, именно за это тебя и выбрали. Но ты ведь убийца, верно? Сильвия. Полагаю, так её звали.

Земля пошатнулась под моими ногами. Должно быть, Витор решил, что я падаю в обморок — он снова схватил меня за руку, но на сей раз, чтобы поддержать. Я проглотил кислоту, подступившую к горлу, вздохнул поглубже.

— Боюсь, сеньор Витор, ты меня с кем-то путаешь. Не знаю, за кого ты меня принял, но...

— Мне известно, что твоё имя, данное при крещении в Святой церкви — Круз. Я знаю, что ты был арестован за попытку мошенничества и заключён в башню Белема. А ещё — что двое моих почтенных братьев рекомендовали тебе сесть на корабль и отправиться в путешествие, чтобы поправить здоровье, в твоём случае даже можно сказать — ради жизни, ведь если бы ты отказался от их великодушного предложения, сейчас воссоединился бы в могильном объятии со своей любовницей.

Я изумлённо таращился на него. Как, чёрт возьми, он всё это узнал? Я попробовал засмеяться, словно принял всё в шутку, но мне удалось лишь пискляво хихикнуть, как нервная старая дева.

— Очень жаль, Витор, но я совершенно не понимаю, о чём это ты говоришь. Я думал, в нашей маленькой группе самый большой врун — наш компаньон, но в сравнении с тобой он правдив как монахиня на исповеди. Сперва ты сказал нам, что собираешь морских чудовищ. Потом — что ты лютеранский пастор. А после того... а, я вспомнил, ты назвался составителем карт. И кем же ты объявишь себя теперь — тюремным охранником?

— Иезуитом, — негромко ответил он. — Как и два моих брата, посещавшие тебя в башне Белема. Единственная цель моего пребывания здесь — убедиться, что ты выполнил свою часть заключённой с ними сделки. Брось, Круз, незачем притворяться таким удивлённым. Ты думал, мы просто поверим тебе на слово, что девчонка мертва? — Витор невесело усмехнулся.

— В конце концов, ты же был арестован за мошенничество, и, скажем так, за твою славную карьеру ткать паутину лжи тебе не впервой. Ты мог просто дать девчонке сбежать, как чуть было не случилось во Франции. А сам вернулся бы за вознаграждением в Португалию, клянясь, что избавился от неё, оставив нас с будущими проблемами, поскольку рано или поздно она нашла бы путь в Лиссабон.

— Мне такое даже в голову не приходило, — возмущённо буркнул я.

Я был оскорблён. Послали кого-то шпионить — как будто мне нельзя доверять. Этот иезуит водил меня за нос, он всех нас обманывал. Составитель карт, собиратель артефактов, гонимый лютеранин. И как только он мог так бесстыдно врать, даже глазом не моргнув? Полагаю, трудно верить и в то, что он, и в самом деле, священник.

Витор, если это его настоящее имя — хотя я не сомневался, что он и об этом соврал — презрительно смотрел на меня, как будто изучал не лицо, а какой-то подделанный документ.

— Похоже, братья мудро поступили, послав меня приглядеть за тобой. Ты здесь для того, чтобы устроить Изабеле несчастный случай. Но, хотя у тебя была куча возможностей расправиться с ней, она до сих пор очень даже жива и, если не ошибаюсь, по-прежнему намеревается найти своих соколов. Хуже того, я думаю, ты начал влюбляться в эту девчонку.

Его слова меня ранили — на краткий миг я чуть не поверил, что это могло быть правдой. Я много раз нежно и страстно шептал их сотням различных женщин, особенно часто — моей бедной Сильвии. Но до сих пор эти слова для меня были так же пусты, как тысячи других случайных фраз, словно выброшенная ореховая скорлупа. Теперь, впервые, в них появилось крошечное ядрышко, нечто, не вполне для меня понятное. Мог ли я повестись на девчонку? Нет. Ерунда. Я просто расстроился, узнав, кто такой Витор, только и всего. Господи, я не собирался всерьёз связываться ни с какими женщинами. Желать, а не любить — вот мой девиз.

Витор опять огляделся, проверяя, что мы всё ещё одни. Потом шагнул ко мне.

— Изабела может изображать из себя хорошенькую и беспомощную девочку. Я понимаю, почему мужчины готовы её защищать. Но позволь опять напомнить. Она — не невинная крошка, она марран, подлая еврейка, еретичка, уже осуждённая вечно гореть в аду, и ты поклялся отправить её в этот огонь.

— Будь любезен пояснить, — холодно отвечал я. — Теперь ты уверяешь меня, что ты — католический священник. Если это так, то ты, член святого ордена, приказываешь мне погубить свою душу, совершив убийство.

Витор чуть поднял брови, удивлённый, что я посмел возражать.

— Твоя душа уже проклята за убийство. И я думаю, второе тут вряд ли что-то изменит. Кроме того, если исповедь совершается с полным раскаянием, все грехи могут быть прощены. Скажу больше, если грех совершается ради защиты Святой церкви и во славу божью, я в тот же час могу тебе его отпустить — если ты боишься, что можешь умереть до возвращения в Португалию. Так же охотно, я отпущу тебе убийство твоей любовницы, Сильвии, если ты в нём раскаешься. В самом деле, многие сказали бы, что избавление Церкви от одного из её врагов можно считать достойным искуплением преступления, совершённого из-за гнева и похоти.

— Сколько раз повторять? Я не убивал Сильвию. Никто её не убивал. Она жива. А если убийство девушки такое благочестивое дело, — резко ответил я, — не хочу лишать тебя возможности очистить свою собственную душу. Почему бы тебе её не убить? Ты проделал весь этот путь. Вот и убедись сам. В конце концов, если Церкви так нужна её смерть, так может, если убьёшь её, тебя сделают святым.

Витор по-монашески сложил руки.

— Я рукоположен в священство, я служитель Бога. Церковь не может проливать кровь.

— Зато ты можешь приказывать другим сделать это за тебя, — разозлился я.

Но тон Витора оставался невозмутимо спокойным.

— Церковь не отдаёт приказов. Когда Церковь помогает еретикам понять ошибочность их выбора и раскаяться в совершённом зле, она передаёт их государственной власти. Именно государство выносит им смертный приговор, государство казнит. И у тебя есть неплохой шанс узнать это из первых рук. — Он развёл руками. — Убивать ли девчонку — это полностью твой выбор. Я здесь лишь для того, чтобы засвидетельствовать. Мой долг — сообщить о случившемся и заверить Великого инквизитора, что не останется ничего и никого, способного плохо влиять на невинного юного короля и заставить его погубить святой труд по очистке Португалии, когда король придёт к власти. Я не приказываю тебе ничего делать. Увы, у меня нет такой власти, я просто священник. — Витор прижал руку к сердцу и смиренно склонил голову. — Это должен быть твой выбор, твоё решение. Я, как и все священники, лишь служу вам. Смотри на меня как на совесть, которая тихо шепчет в твоё ухо, когда ты вот-вот сотворишь нечто глупое, о чём со временем станешь горько жалеть. Я здесь чтобы напомнить тебе, какая судьба тебя ждёт, если примешь неправильное решение, и, конечно, я прослежу, чтобы ты благополучно возвратился в Португалию и ответил за свой выбор. Но, думаю, мой добрый совет тут совсем не нужен. Можешь вообразить, что с тобой станет, если поможешь сбежать еретичке и вернёшься домой, в Португалию? Не могу поверить, что такой человек, как ты, обречёт себя на долгие муки и позорную смерть только ради того, чтобы спасти еврейку, которую едва знаешь. Кроме того, когда она возвратится в Португалию, неважно, с соколами или без, её в любом случае ждёт костёр. В этом году король смог её пощадить, но долго ей не быть на свободе, это я тебе обещаю. Инквизиция не успокоится пока не умрёт последний марран. Может, даже милосерднее не дать ей вернуться туда, где ждёт такая судьба? А шанс расправиться с ней может появиться раньше, чем ты думаешь, Круз. Я очень надеюсь, что ты обдумаешь сказанное мной и как следует подготовишься, чтобы в полной мере этим шансом воспользоваться. И обдумывая своё решение, помни, Круз — можешь считать, что в башне Белема тебе пришлось скверно, но уверяю тебя — те, кто побывал в руках Инквизиции, сочли бы твоё заключение раем в сравнении со своими страданиями. Там есть и стаппадо [14], выворачивающее суставы, и поджаривание смазанных салом ног над огнём, и вода, которую льют через ткань на лицо, пока людям не начинает казаться, что они тонут. Ты ведь знаешь, Круз, инквизиторам нравятся слегка поиграть. Представляешь, как будет страдать перед смертью эта хрупкая юная девушка в подземельях Инквизиции? Если она тебе дорога, ты наверняка предпочтёшь для неё быстрый и неожиданный конец, так, чтобы она даже не успела испугаться. Ведь смерть Сильвии была скорой? Сколько времени нужно, чтобы задушить женщину, Круз?

Я внезапно проснулся от того, что по мне топчутся чьи-то ноги. Выругавшись, я перевернулся, собираясь опять погрузиться в сон, но понял, что кто-то слезает с общей кровати и уже суёт ноги в сапоги.

Огонь в зале почти потух, только угли светились красным, да две маленьких лампы-миски горели вверху, на опорах, так что я едва мог рассмотреть собственную руку.

— Уже утро? — проворчал я.

— Собаки снаружи лают, — ответил Хинрик.

— Что с того? — буркнул я. — Собаки лают и на собственную тень. Может, он увидали лисицу.

— Они приучены лаять только на людей.

Уннур торопливо вывела из зала Изабелу и собственных дочерей, пропустив их вперёд, задержавшись лишь, чтобы кратко, но отчаянно, обнять мужа. Фаннар обернулся и заговорил тихо и настойчиво, обращаясь к нам троим.

— Постой, Хинрик, вернись и скажи нам, что он говорит, — окликнул я.

Хинрик рванул вслед за женщинами прятаться в кладовую. Он поколебался, потом неохотно вернулся к нам, глаза у него округлились от страха.

— Он говорит, вы под защитой его бадсфоры... Его долг, как хозяина, позаботиться о вас... Вы гости, и потому не будет постыдно, если вы уйдёте и спрячетесь вместе с женщинами, но если пожелаете остаться и сражаться как братья...

При виде мрачных взглядов, которым обменялись Фаннар и Ари, в моих висках застучала кровь, сердце сжалось. Они всерьёз напуганы, но их страх ничто в сравнении с моим. Пару мгновений я был твёрдо намерен бежать вслед за женщинами, но Ари стал раздавать тяжёлые дубинки и топоры, и, не успев понять, что к чему, я уже сжимал в руках секиру.

Тяжесть деревянной рукояти радовала, но сказать по правде, я понятия не имел, как обращаться с топором, чтобы причинить хоть какой-то ущерб тем, кому надо, не отрубив по дороге собственную ногу. Но чем вооружены незваные гости? Со двора уже доносился стук лошадиных копыт.

Komdu! Komdu! — прошептал Ари, судорожными жестами призывая нас следовать за собой.

Он вывел нас в узкий коридор, а потом за дверь на противоположной от кладовой стороне. Мы оказались в коровнике, воняющем мочой и навозом, где на толстой подстилке из соломы и сухих веток лежали полдюжины коров и пара телят. Животные, встревоженные неожиданным появлением среди ночи пятерых мужчин, вытаращились на нас, замычали и стали неуклюже подниматься на ноги.

Ари жестом попросил меня помочь ему поднять засов и опустить в железные скобы по обеим сторонам двери, через которую мы вошли, запирая её за нами.

Потом он зашептал что-то Хинрику, указывая на низкую широкую дверь на другой стороне коровника. Мы, все трое, приблизились к Хинрику, трясущемуся и сжимающемуся от каждого звука, доносящегося со двора.

— Он... он говорит — пригнитесь. Тихо и очень осторожно. Когда он откроет дальнюю дверь... мы должны... должны вытолкнуть kýr наружу и красться между ними, они нас прикроют.

Снаружи, во дворе, люди перекликались, спешиваясь, и кричали на собак, которые продолжали лаять. Потом от главной двери послышался грохот, как будто колотили рукоятью меча. Я крепче сжал свой топор и взглянул на Ари, но тот дал нам знак сидеть тихо.

Мы услышали скрежет открывающейся двери, лающие голоса о чём-то спрашивали, Фаннар спокойно отвечал. Раздался топот, как будто у двери толкались, а вслед за тем — звон металла и новые крики — гости пробирались по узкому коридору. Должно быть, большой зал располагался прямо за нашим коровником — хотя земляная стена и глушила ужасные звуки, мы слышали, как разбивают деревянные панели, ломают кровати и расшвыривают вещи. Датчане разоряли дом.

Кто-то из коридора задёргал ручку двери коровника, потом навалился на дверь, но она выстояла.

Голова Ари повернулась в противоположную сторону. Он поднял руку, давая знак ждать. Мы застыли, согнувшись. Хинрик обеими руками сжимал палку, глаза прикрыты, а губы беззвучно шевелятся, как будто он снова и снова повторяет одну и ту же отчаянную молитву. На этот раз я и сам готов был молиться, только из моей головы вдруг вылетели имена всех святых. Ладони стали такими скользкими от пота, что я был уверен — едва я поднимусь, топор выскользнет из моей руки.

Потом мы услышали, как возятся с засовом наружной двери, и спустя мгновение, дверь распахнулась.

Ари вскочил на ноги, завопил и замахал руками как одержимый. Скот взревел от ужаса и, вставая на дыбы, рванулся к открытой двери. Возможно, и неплохо, что мы не могли двигаться так же быстро, как животные, иначе они затоптали бы нас, протискиваясь в панике через дверной проём.

Первая корова сбила с ног одного из данов, стоявших снаружи, и мы услышали, как он кричит, под острыми копытами остальных. Второму удалось вовремя отскочить, и скот пронёсся мимо него.

Мы пробежали за ними. Ари, прокладывавшему дубинкой дорогу к двери, удалось хорошенько попасть второму датчанину по лицу. Тот скрючился, упал на колени и повалился поперёк своего компаньона, который лежал в грязи, истекая кровью, и беспомощно стонал, пытаясь подняться на разможженые ноги.

Ари понёсся к задворкам фермы, но, когда мы завернули за угол, из темноты на нас набросилось ещё двое, блеснули мечи. Хинрик поднял свою дубину, но блеск стали, похоже, полностью лишил его присутствия духа. Он бросил палку и побежал.

Один из данов нацелился на меня. Он замахнулся мечом, я увернулся, но клинок просвистел так близко от моего лица, что я ощутил дуновение ветра. Я высоко поднял топор обеими руками, но понимал, что совершаю ужасную ошибку, оставляя тело незащищённым.

Как в страшном сне, я увидел, что острие его клинка направлено мне в грудь, а я никак не могу защититься. Но когда человек с мечом шагнул  вперёд, его ступня попала в коровью лепёшку, ноги разъехались и, вскрикнув от боли, он повалился наземь. Когда мгновением позже мой топор погрузился в его череп, он уже не кричал. Горячая кровь забрызгала мне лицо и руки. Я глянул под ноги. Второй дан тоже лежал в грязи, истекая кровью, хотя я не имел понятия, кто из нас его прикончил.

Я хотел было попытаться извлечь свой топор из головы противника, но от одной мысли об этом меня чуть не стошнило, поэтому я выдернул меч, который всё ещё крепко сжимали его пальцы, и нырнул в темноту.

Мы отбежали недалеко в сторону и укрылись за каким-то невысоким кустарником. Некоторые датчане держали факелы, в их свете мы видели толкущиеся вокруг фермы тёмные фигуры и слышали, как они кричат что-то друг другу. Но было слишком темно, чтобы разобрать, сколько их. Криков и возгласов стало больше. Кто-то, кажется, Фаннар, выбежал из дома. Он лишь на миг мелькнул перед моими глазами, прежде чем раствориться в темноте.

Потом я услышал отчаянный крик знакомого голоса. Я мог рассмотреть тощую фигурку мальчика, болтающуюся между двумя данами, которые тащили его к лошади.

— Они схватили Хинрика, — прошептал я.

— Если он будет держаться спокойно, сможет убедить их, что он простой батрак с фермы, — сказал Витор.

— Не думаю, что ему удастся оставаться спокойным.

Мальчик звал на помощь, а мы смотрели, как его запястья обматывали длинной верёвкой, видимо, чтобы привязать к лошади.

— Если они оставят его, пока обыскивают дом, может, мы сумеем подобраться и перерезать верёвку, — сказал я.

Но прежде, чем я успел подумать о том, как до него добраться, из-за угла дома показался скачущий всадник, за ним, как знамя, тянулись дым и огонь его факела. Поравнявшись со входом в хлев, он швырнул пылающий факел в солому. Огонь мгновенно пробежал по полу, рванулся вверх, и весь коровник тут же загорелся.

— Посмотри на крышу, — прошептал Витор. Я последовал взглядом за его пальцем. За коровником сквозь торфяную крышу дома начинали пробиваться языки пламени. В воздух поднимался густой дым торфа, тлеющего от жара внутри.

Позади меня, в темноте, Ари вскрикнул от ужаса.

— Они подожгли весь дом, — выдохнул я. — Должно быть, запалили большой зал изнутри. — Я похолодел от ужасной мысли. — Изабела там, вместе с женщинами, в кладовой. Огонь распространился сквозь балки. Они в ловушке. Мы должны им помочь.

— Именно этого датчане от нас и ждут, — сказал Витор. — Как только подойдёшь к дому, тебя тут же схватят, как того мальчишку.

— Но мы не можем бросить её. Надо её спасти.

Я вскочил, но кто-то схватил меня за руку и вывернул, заставив свалиться на землю. Я чувствовал, как колено прижимает к земле мою спину. Витор нагнулся над моим ухом так близко, что я ощущал кожей его горячее дыхание.

— Они не подпустят тебя к ферме даже на расстояние крика. Вспомни, нам был нужен несчастный случай. Подумай об этом. Её кровь будет на руках данов, не на твоих. Как ты не понимаешь.

Я пытался оттолкнуть Витора, но он всем весом своего тела навалился мне на спину, и я был беспомощен как связанный цыплёнок.

Фаусто поднялся на ноги.

— Я не стану сидеть здесь, глядя, как она погибает. Только не она, не моя Изабела. Я не могу. Я должен попытаться. Должен!

Ари старался удержать его, оттащить назад, за кусты, но Фаусто оттолкнул его, и в следующее мгновение уже бежал к дому фермера, пригибаясь и стараясь держаться в тени.

Пламя горящего дома пылало теперь так высоко, что весь луг вокруг фермы заливало жуткими алыми отблесками. Даже там, где мы лежали, ощущался жар. Мы видели тёмную фигуру Фаусто, бегущего к задней стене дома. На мгновение показалось, что он достиг цели, но у данов, должно быть, был наблюдатель.

Раздался крик, перекрывающий даже рёв пламени. Из-за дома к Фаусто уже скакали двое всадников. Мы увидели блеск занесённых над ним клинков, кроваво-красных в свете пожара. Они догнали и окружили Фаусто. Он поднял оружие, замахиваясь на всадника, но второй на скаку вонзил меч ему в спину. Силой удара Фаусто сбило с ног, спина изогнулась в агонии, он рухнул на землю и затих.

Как только Фаусто пал, ферма тоже обрушилась в прожорливое пламя, словно не могла больше всего этого вынести. Крыша с грохотом обвалилась, и языки пламени выбросились высоко в небо. Золотые и красные искры горящего торфа и сена поплыли по воздуху в темноте над нами, осыпаясь на землю как дождь.

Я смотрел в этот ад, замерев от ужаса. Я не мог смириться, только смотрел, не в силах говорить или двигаться. Я понимал, что ничего... ничего живого не могло остаться внутри этого сплетения горящего дерева и пламени.

Эйдис

Имп — починка сломанных перьев сокола. Деревянные импланты, вырезанные из кусочков веток, вставляются в пустоты сломанных перьев. К ним могут быть приклеены перья, ранее выпавшие при линьке. Таким образом, птица снова может летать.

Теперь тело поправляется. Я наблюдала три дня, поворачивая на углях горшок с отрезанной головой, пока плоть и кость не высохли настолько, что можно разбить на куски.

Я знала, они — старуха и Валдис — сидят рядом, в тени. Мы ждали как плакальщицы, но наблюдали не за уходом жизни, а за восстановлением. И драугр ждал и боялся. Я чувствую в воздухе его страх.

Пестиком я истолкла в ступе череп старушки в тонкий порошок, потом смешала его с лисьим жиром, благословляя охотника, принёсшего банку мне в дар. Добавила сушёную примулу, кровохлёбку, корень горлеца и семена люпина.

Когда жир настоялся, я смазала раны на теле, не забывая про язык и губы, ноздри, уши, ступни, ладони и гениталии. Кожа трупа теперь порозовела от прилива крови, грудь поднималась и опускалась. Но глаз он не открывает и не шевелится. Да и как он может? Ведь дух, оживляющий тело остаётся в моей мёртвой сестре, произносит издевательские слова её губами, её глазами следит за мной.

Голову сжимает спазм боли, и на мгновение я перестаю видеть. Когда боль стихает, я понимаю — это девушка. Я чувствую её ужас. Я ощущаю холод дыхания всех её преследователей, как бегущий сквозь пальцы горный ручей.

Голова Валдис поворачивается в мою сторону. Чёрные глаза ищут мой взгляд, стараясь проникнуть в мысли. Драугр знает — что-то не так. Он чует, что я теряю её.

Я беру лукет и свиваю верёвку, так быстро, как только могут пальцы.

— Рябина, защити её. Папоротник, оберегай её. Соль, привяжи её к нам!

Его смех раскатывается по пещере, но я не умолкну.

Ари взбирается вверх по скале. Теперь я уже знаю его шаги, но он не один. Другие идут осторожно, ругаются на чужом языке, поскальзываясь или ударяясь локтем об острые камни.

Я опускаю вуали на наши лица, отступаю в тень, в дальний угол пещеры, и жду.

Ари вводит двоих мужчин. Они изумлённо оглядываются. Тот, что повыше, наклоняется, трогает камень, на котором стоит, проверяя, что он, в самом деле тёплый.

Он красив — густые чёрные волосы, прямой и изящный нос, а глаза такой потрясающе глубокой синевы, словно их достали из моря.

Тот, что меньше, бледен, зарос чёрной щетиной. Чёрные глаза беспокойно шныряют вокруг, словно он хочет запомнить каждую мелочь в пещере. Оба чужака, как и Ари, покрыты грязью и заляпаны кровью, но это не их кровь.

Ари машет мне, и я выступаю из тени. На лицах обоих мужчин проступают безмерный ужас и отвращение. Они глазеют на меня, разинув рты. Во мне бьётся стыд, как будто я снова девочка, которую разглядывают и дразнят другие дети.

Исландцы, что приходят в пещеру, знакомы с нами всю жизнь, их лица больше не выдают отвращения, которое они испытывают. Чужаки напоминают нам, как легко забыть, что мы не похожи на прочих женщин.

— Эйдис, это Витор, а это Маркос.

Мужчина повыше, названный Маркос, пытается изобразить галантный поклон, хоть и не может оторвать от меня взгляд. Второй, Витор, не делает усилий засвидетельствовать мне почтение, лишь с опаской рассматривает — как какую-то мерзкую дикую тварь.

— Они иностранцы, столкнулись с данами и Фаннар их спрятал. Но датчане искали их, напали на ферму и сожгли всё дотла. С ними был ещё мальчик, Хинрик, его схватили и увезли датчане. Прости, Эйдис... я не знал, куда ещё можно их отвести.

— А Хинрик знает про эту пещеру?

— Я ему не говорил, а Фаннар и Уннур никогда не стали бы упоминать про тебя или эту пещеру перед чужими.

— А где они — Фаннар, и Уннур, и девочки?

Ари печально повесил голову.

— Не знаю. Кажется, я видел, как Фаннар выбегал из дома, но потерял его след в темноте. Женщины прятались в кладовой, но... пожар... — Он затряс головой, пытаясь отогнать страшную картину. — Теперь, раз эти люди здесь в безопасности, я пойду назад, поищу тела. Похороню. По крайней мере, этого они заслуживают. — Он сжал кулаки. — Уннур была добрая женщина, и я не оставлю её и детей на растерзание лисам и воронам.

— Тебе пока нельзя возвращаться, — я старалась говорить как можно мягче. — Датчане станут допрашивать Хинрика, и милосердия не проявят. Они быстро узнают, кто от них сбежал. Вас троих они ищут уже сейчас. Если уйдёшь отсюда, тебя поймают. Могут даже увидеть, как ты покидаешь пещеру и явиться прямо сюда. Терпение, Ари. Нужно отдохнуть и поесть, чтобы, когда выйдешь на свет, твой разум снова стал острым.

— Я не могу отдыхать! Что, если Фаннар ранен и где-то лежит? Он подумает, что я его бросил.

— Он тебя знает, Ари. Он поручил тебе защищать гостей, прежде жизни членов своей семьи. Такова традиция, кодекс чести, с которым он жил всегда.

Ари останется. Он, как верный пёс, сделает всё, как хотел бы Фаннар, даже ценой своей жизни. Но Ари молод и упрям. Вина будет грызть его до тех пор, пока он уже не сможет этого выносить. Мне не удержать его здесь надолго, несмотря на опасность.

Мы недолго спали, поели, проснувшись, и заснули опять. Витор спал мёртвым сном, но я несколько раз замечала, что Маркус лежит, печально глядя на огонь фонаря, видела, как в его глазах блестят слёзы.

Несколько раз я потихоньку вставала чтобы смазать лекарством труп драугра. И каждый раз, поднимаясь, я вывязывала ещё несколько узлов верёвки. Её шаги затихали. Она ускользала, как чайка по ветру в шторм. Без этой девушки духи не придут к нам на помощь.

Гора зовёт, и озеро отвечает всё громче с каждым днём, чудище под ним становится всё беспокойнее. Огромная смертоносная тварь расправляет кожистые крылья.

Я просыпаюсь снова от того, что Ари возвращается от входа в пещеру. Он поднимает вверх руки, будто клянётся.

— Нет, я не выходил. Только вышел к проёму, поглядеть, ночь сейчас или день. Там опять темнота. Прошли целые сутки. — Он гневно пнул камень. — Как ты можешь это терпеть? И откуда знаешь, когда день, или ночь, или сколько дней минуло?

— Мы спим, когда устаём, и едим, когда голодны. Луна нами не правит, и солнце не властно, нам не страшны ни ветер, ни дождь. Когда мы только пришли сюда, мы так тосковали по солнцу, мы жаждали видеть, как падает первый снег и пробежать босиком по свежей упругой траве. Но постепенно мы поняли, что быть вне законов времени — это тоже свобода.

— Ты не хочешь покинуть эту пещеру? Я не выдержал бы здесь один, взаперти, и нескольких дней, не то что лет. Я сошёл бы с ума.

— Безумие — не такой простой выход, как тебе кажется, Ари. Но ты не останешься здесь на годы, и даже на много дней. Мы будем укрывать тебя, сколько сможем, но есть и другая опасность, хуже, чем датчане. Это озеро... — я поднимаю руку. — К пещере по склону взбираются люди.

Ари бросается к спящим мужчинам, трясёт чтобы разбудить. Он жестом указывает на опасность, и оба вскакивают. Один хватает меч, другой дубину.

— Ари, — быстро шепчу я. — Иди к уступу, за озеро. Из-за цепей мы не можем далеко отходить, но нам говорили, там ход в другую пещеру. Старайтесь не поскользнуться, вода становится всё горячее.

Ари кивает и манит чужаков за собой.

— Эйдис, Эйдис, — глухо бормочет сумрачный голос. — Зря ты теряешь время. Тебе не спрятать этих людей, этих папистов. Думаешь, я промолчу, не скажу данам, где они? Ты не заставишь меня молчать. Датчане убьют их, и ты знаешь, Эйдис, они заслужили смерть. Им конец.

Я закрываю глаза, собираюсь с мыслями, стараюсь увидеть, кто подходит к пещере. По камням шелестят шаги. Я слышу тихий оклик знакомого голоса.

Из-за скалы появляется Фаннар с маленькой дочерью Лилией на руках. За ним столпились три женщины — жена Уннур, старшая дочь Маргрет, и девушка.

Я знаю ее лицо — это она стояла в конце туннеля в черном зеркале. Кровь стучит у меня в ушах. Это та девушка, что я жду. Веревка, наконец, привела ее. Она пришла! Пришла к нам! Я не могу оторвать от нее глаз. Вижу на ее лице шок, когда она замечает меня, но во взгляде нет отвращения, только печаль, когда она смотрит на железный обруч вокруг моей талии.

Фаннар бережно укладывает дочь на пол пещеры. На голени у нее глубокий порез, отекший и посиневший. Фаннар нежно гладит ее спутанные волосы. Он превратился вдруг в старика с трясущимися от усталости руками и изможденным лицом.

— Эйдис, мы...

Я качаю головой:

— Побереги силы. Ари рассказал мне, что случилось.

Несмотря на изнеможение, в глазах Фаннара загорается надежда:

— Ари был тут? Он в безопасности? А трое мужчин, чужеземцев, он говорил о них?

— Посмотри сам, Фаннар.

Я тащу свою цепь к уступу и выкрикиваю весть о прибытии Фаннара. Вскоре я слышу шаги мужчин, возвращающихся к нам.

— Тише, тише, не поскользнитесь, — предупреждаю я.

Ари спешит видеть Фаннара, не обращая внимания на мои предостережения. Он спрыгивает с уступа и крепко обнимает Фаннара, они похлопывают друг друга по спине и клянутся, что каждый считал другого мёртвым.

Маркос идёт по уступу куда осторожнее, смущённо оглядывается, потом лицо освещается радостью. Он бросается к девушке, сжимает за талию, подхватывает, поднимает в воздух и кружит.

— Изабела, Изабела!

Девушка изумлена, она быстро выворачивается из его рук. Видно, что он влюблён, а она об этом не знает.

Витор неспешно спускается следом. Он тоже улыбается, но одними губами. Достаточно одного взгляда чтобы понять — он не слишком рад видеть девушку.

Фаннар, в свою очередь, тепло приветствует их. Легко увидеть его облегчение. Потом он опять становится мрачным.

— А где Хинрик, и тот, третий, Фаусто?

— Датчане схватили Хинрика, — говорит Ари. — Он был жив... когда его уводили. Может, его отпустят, — добавляет он, но без уверенности в голосе. — Фаусто погиб. Пошёл в дом, спасать женщин, когда начался пожар. Я не смог его остановить. Датчане зарубили его мечом, когда он бежал через двор. От такого удара он, должно быть, умер мгновенно.

Фаннар печально кивает и осеняет себя крестом.

Ари оборачивается к Уннур.

— Но как вы выбрались из огня?

Уннур так же измучена и разбита, как и Фаннар. Лицо и одежда заляпаны грязью и сажей. Но она подходит к мужу, нежно гладит его по плечу.

— Фаннар сказал мне, что делать, если они нападут. Опасность была всё время с тех пор, как отец Джон... — она колеблется, с опаской глядя на иностранцев, хотя, по их пустым лицам ясно — они её не понимают. — За кладовой есть место, где дерево, поддерживающее торф на крыше, можно поднять, как люк. Если не знать, где это, его и не видно. Фаннар сказал, если когда-нибудь на нас нападут, мы с девочками должны запереться в кладовой. Он постарается не пустить их в бадстофу. Сказал, если станет проявлять беспокойство — они сразу туда пойдут. Так и получилось. Когда мы услышали, что они громят зал, мы проломали в крыше дыру и вылезли прежде, чем огонь разгорелся и дошёл до кладовой. Мы давно договорились о месте, куда идти, где будем ждать, куда за нами придёт Фаннар, если сможет. Мы ждали и ждали, а он всё не шёл. Я думала, он... — Она запнулась, не в силах произнести это слово.

Фаннар обнимает жену.

— Датчане всё рыскали. Они оказались между мной и тем местом, где, как я знал, спрячется моя жена. Я боялся, если пойду к ней, они могут увидеть, и я приведу их прямо к ней. Они обшаривали там всё весь следующий день. Только когда снова стемнело, они отступили, и я смог пойти отыскать её.

Уннур вдруг залилась слезами, уткнувшись мужу в плечо.

— Наш дом... всё... всё пропало... разрушено...

Её старшая дочь Маргрет тоже начинает рыдать, но младшая, Лилия, безучастно смотрит в огонь очага, как будто её разум отстраняется от всего, что с ней произошло.

Фаннар неловко гладит жену по спине, словно раньше никогда не видал её слёз, и не знает, как это остановить. Такие женщины как Уннур слишком горды, чтобы лить слезы в присутствии мужа. Но она многое вынесла за последние два дня, голодна, испугана и измучена, и больше не может прятать свое горе.

— Я знаю, это тяжело, но дом можно отстроить заново, Уннур, — мягко говорю я: — Фаннар и ваши дочери живы и здоровы, и это главное.

Она кивает и пытается улыбнуться сквозь слезы, утирая их рукавом.

— Ари, найди ложки и накорми Фаннара и его семью, пока я позабочусь о девочке. У меня мало посуды, поэтому вам придется есть из одной миски, но, если вы голодны, это не так уж страшно.

Пока они едят, я приношу воду, которую заранее остудила, и собираюсь обмыть ногу Лилии, но хоть она обычно терпеливый ребёнок, страх и потрясения последних дней, похоже, заставляют её бояться всего. Она сворачивается клубком и не даёт до себя дотронуться.

Я чувствую, кто-то стоит за спиной — та девушка, Изабела. Она нагибается к девочке, протягивает к ней руку. На руке длинная, покрытая волдырями рана. Должно быть, след удара горящим деревом, когда бежали из дома.

Изабела берёт у меня миску с водой и тряпку и отдаёт Лилии, жестами показывая, что просит, чтобы девочка обмыла ей руку.

Девочка глядит на неё. Потом медленно берёт тряпку и касается ожога. Изабела не дёргается, хотя ей, наверняка, больно даже от лёгкого прикосновения. Она твёрдо держит руку и ободряюще улыбается девочке.

Я приношу немного мази из мумии и говорю Лилии осторожно смазать ожог. Мазь им обеим поможет, как помогла драугру. Но не потому я это делаю. В мази — кость старой женщины, первого из духов дор-дума. Я должна установить связь, соединение, протянуть верёвку между девушкой и старухой. Только тогда, только если все мы объединимся, мы станем сильны настолько, чтобы противостоять ему.

Изабела указывает на рану Лилии, и та доверчиво вытягивает ногу, позволяя позаботиться о ней. Изабела делает это, ласково и осторожно. Она, похоже, привычна к уходу за ранеными. Она нюхает мазь, опускает в неё мизинец и лижет его. Потом кивает, как будто узнала ингредиенты и одобряет лекарство. Когда девушка возвращает мне банку, наши руки соприкасаются.

И в этот момент я вижу, как её окутывает огромная мантия белых перьев, как та, с помощью которой богиня Фрея превращалась в белого сокола — лишь на мгновение, и сразу исчезает. Но кое-что остаётся. За спиной девушки внезапно появляется целая толпа теней. Я слышу крики и вопли, потом наступает тишина, такая глубокая, что, кажется, весь мир исчез. И тени рассеиваются.

Кто эти призраки, которых она привела? Страх и зло окружают девушку, как чёрная вода омывает скалу. И драугр тоже их чувствует.

Голова Валдис поворачивается под вуалью. Драугр боится этой чужестранки. Он чувствует в хрупкой девушке силу, достаточную, чтобы уничтожить его, хотя с ним и кузнец бы не справился.

Но Изабела не чувствует ничего. Она обнимает Лилию, привлекает к себе, голова ребёнка покоится на её плече. Изабела устало улыбается мне. Она не знает, что принесла с собой. Не понимает, зачем мы призывали её к себе. Она думает только о белых соколах, эта жажда поглотила её, и она не прислушивается к голосам теней. Она на них и не смотрит. Но она должна, должна.

Устало шаркая по полу, к нам приближается Фаннар, усаживается рядом со мной. Руки расслабленно лежат у него на коленях.

— Эйдис, нам идти некуда... Знаю, наши соседи дали бы нам приют на своих фермах, но мы принесём им несчастье. Кроме того, возможно, датчане напали уже и на них. Понятно, что у вас нет лишней еды, её не хватит надолго... мы могли бы охотиться на птиц, но это означало бы выходить на свет, я пока не смею так рисковать. Но в темноте мы с Ари можем выйти, украсть что-нибудь, овцу, например, если получится. Когда сможем, мы всё возместим соседям. Но надо найти еды для всех...

— Фаннар, ты знаешь, что можешь оставаться здесь, сколько потребуется и разделять с нами всё, что есть. Но здесь вы не долго будете в безопасности. Ты не чувствуешь, насколько жарче стало в пещере с тех пор, как ты был здесь в последний раз? Ты вспотел, как и все мы.

— Я не заметил. Я так благодарен за то, что мы в безопасности. — Он рассеянно проводит рукой по седым волосам. — Но теперь, когда ты сказала — да, стало немного теплее. И что с того?

— Посмотри на озеро. Видишь, как оно булькает, какой густой над ним пар. Вода стала такой горячей, что не прикоснуться. Скала под нами с каждым днём горячее. Скоро пар над озером начнёт обжигать. И когда оно закипит, никто в пещере в живых не останется. Знаю, Фаннар, у тебя хватает проблем, но ты должен быть готовым к тому, что пещеру придётся покинуть, и скоро. Возможно, у нас есть недели, но это может случиться и завтра.

Фаннар закусывает губу.

— Есть и другие пещеры.

— Реки огня опять потекут по земле, все пещеры в округе станут опасны. Чтобы уцелеть, вы должны уйти подальше от этой горы.

Губы Валдис шевелятся под вуалью.

— Если вода закипит, мы умрём в этой пещере, Фаннар, ведь от цепи нам не освободиться. Не оставляй нас здесь.

Фаннар мрачно кивает.

— Ты можешь этого не бояться. Я найду способ освободить вас от цепи. Чтобы разбить железные обручи, нужно время. Как только мы с Ари вернёмся с едой, сразу начнём.

— Нет! — кричу я. — Нет, не надо ломать обруч. Ты не должен. Это опасно, ты даже не представляешь, насколько.

Он изумлённо глядит на меня.

— Но я должен. Если придётся покинуть пещеру в спешке, может не хватить времени, освободить вас. И, как говорит твоя сестра, мы не можем оставить вас здесь вариться заживо.

— Ты должен оставить нас здесь, Фаннар. Если до тех пор я смогу устранить опасность, я с радостью позволю тебе снять железо. Я сама попрошу. Но я не позволю, пока точно не буду знать, что это безопасно. Когда Валдис просит тебя снять обруч, закрывай уши, не слушай. Что бы она ни говорила, что бы ни обещала и чем бы ни угрожала, ты не должен обращать на это внимания.

Фаннар потирает лоб. Он старается понять смысл того, что я говорю, но он обессилен.

— Но Эйдис, мы всегда слушались вас обеих, вы ни разу нас не обманули. Вы всегда говорили одни и те же слова. Отчего же теперь вы спорите, и по такому важному поводу? Не понимаю. О какой опасности ты говоришь?

Я не могу ничего объяснить, не напугав до смерти его самого, дочерей и жену. Они и так прошли через многое. Сейчас они утешаются тем, что пока в безопасности. Им надо выспаться, отдохнуть. Для Фаннара достаточно тяжело узнать про озеро. Как я скажу, что его жена и дети в этой пещере заключены рядом с чем-то куда худшим, чем датчане? И как ему жить, зная, что сам принёс сюда эту смерть?

— Валдис изменилась. Что-то нашло на неё, и она больше не говорит правду, поверь мне. Ей больше нельзя доверять.

— Это Эйдис лжёт. Она сошла с ума. Почему ещё ей желать смерти в муках в этой пещере? Не верь ей, Фаннар. Слушай меня. Освободи нас, и мы выведем тебя в безопасное место, туда, где датчане никогда не найдут.

— Пообещай мне, Фаннар, — прошу я. — Поклянись драгоценными жизнями дочерей, что не станешь пробовать разбить железные обручи, если я сама об этом не попрошу.

Но Фаннар растерянно переводит взгляд с одной из нас на другую. Он не знает, кому из нас верить, и кого же он послушается в итоге? Если он решит довериться Валдис, никто из нас не покинет пещеру живым.

Глава двенадцатая

Шаманы Севера говорят, что прежде, чем был создан мир, не существовало ничего, только хаос и темнота, бушующий и бурлящий, никогда не стихающий пустой океан. Из мрака морей возник крошечный островок. На нём появились два живых существа. Оба были и мужского и женского рода, но ни одно не могло быть завершено без другого.

Одно из этих созданий нашло палку и разломило надвое, и воткнуло в берег, который не был ни землёй, ни водой, но одновременно и морем и сушей. Существа стали смотреть и ждать.

Потом из мрака прилетел белый сокол, и когда он спустился на шест, над островом стал разгораться свет, и море от него отступило. Остров становился всё больше и больше, пока не превратился в наш мир.

А сокол летал над миром, пока не увидел женщину прекраснее любой, что жила с тех пор, и от их единения родились самые первые шаманы, владевшие силой отправлять души к звёздам.

Изабела

Охотничья пара — два сокола, охотящиеся вместе на одну жертву.

Я опять заблудилась в лесу. Кажется, я совсем маленькая. Рядом со мной быстро шагает старая женщина. Она крепко держит мою детскую руку, чуть ли не тянет меня за собой. Она моя бабушка. Откуда-то я это знаю. Мы пробираемся в темноте между толстыми стволами деревьев.

В темноте я различаю тёмные фигуры других, идущих впереди нас. Я знаю, мужчина — отец, он несёт на руках моего маленького брата. Хотела бы я, чтобы он нёс меня. Я устала, и ноги болят. Я не хочу больше идти. Я хочу домой, в мою тёплую постель. Бабушка слишком крепко сжимает мне руку. Кольцо у неё на пальце впивается мне в ладонь. Мне больно. Мне слишком тепло. На мне слишком много одежды. Мне хочется сорвать её с себя. Она жмёт и давит. Мне трудно поднимать руку. В ботинок попал острый камешек. Он причиняет мне боль при каждом шаге. Я всё тяну бабушку за руку, пытаюсь заставить остановиться, чтобы я могла вытряхнуть камешек, но она сердито дёргает меня, заставляя бежать. Я её ненавижу. Я хочу держаться за мамину руку, но мама несёт младенца.

Отец останавливается. Перед нами из-за деревьев выходят люди. Отец оглядывается, смотрит на что-то позади меня. Я оборачиваюсь.

Из темноты позади нас появляются ещё люди, они идут к нам. Они несут мечи и дубины. Один приближается к бабушке, помахивая своей палкой.

— Бежите прочь, предатели-гугеноты?

— Отпустите детей, — говорит отец. — Прошу... они не виноваты.

Человек усмехается.

— Как можно быть таким дураком — поймать гадюку и не уничтожить её потомство? Думаешь, мы позволим гугенотам плодиться, отравляя Францию своим ядом?

Он похлопывает дубинкой по ладони другой руки, неспешно подходит к нам через опавшие листья. По-прежнему не отпуская моей руки, бабушка заталкивает меня за спину.

Человек ухмыляется, глядя на неё. Я чувствую, как она дрожит, и хочу сказать, чтобы не боялась. Этот человек не причинит нам вреда. Он же нам улыбается.

Дубинка со свистом мелькает в воздухе, ударяет бабушку в висок, и та падает. Человек опять поднимает палку и с силой бьёт её по спине. Он ударяет снова и снова. Она плачет. Бабушка никогда не плачет.

Я кричу отцу, чтобы остановил этого человека, но отец стоит на коленях, прижимая к груди моего младшего брата. Двое рубят его мечами. Я поворачиваюсь и бегу, но кто-то хватает меня и поднимает в воздух. Меня ломают толстые волосатые руки. Я дёргаюсь, сопротивляюсь, но вырваться не могу. Лёгкие разрываются, я пытаюсь кричать, но не выходит ни звука.

Я внезапно проснулась, вспотев и дрожа от ужаса. Головы обеих сестёр обращены ко мне, и я знала, что из-под вуалей они наблюдают за мной. Я чувствовала напряжённые взгляды, хотя и не видела глаз. Казалось, они могли заглянуть и в мой страшный сон.

Входя впервые в эту пещеру, я была как во сне. Мысли путались, голова отяжелела от голода и усталости, и я не ожидала окружающего меня здесь жара, хотя сначала тепло меня радовало.

Раньше, когда мы ходили ловить перелётных соколов, отец брал меня с собой в пещеры. Некоторые были мелкими и сухими, другие — глубокими и гулкими, с водой, капавшей с тёмно-зелёных папоротников, обрамлявших вход. Но в пещерах всегда было прохладно, даже холодно. Я не представляла, что пещера может оказаться тёплой и наполненной паром, или что камни, по которым я ступаю, лежащие глубоко под землёй, могут быть горячи как на булыжники мостовой в жаркий солнечный день.

А потом я увидела Эйдис. На минуту мне показалось, что она — страшный демон, прикованный цепью охранять вход в преисподнюю. Я едва удержалась от крика. Но посмотрев внимательнее, я поняла, что она не демон, просто женщина, такая же, как и я. Высокая и худая, в коричневой шерстяной юбке, но голая выше талии. Грудь перетянута простой полоской ткани, связанной узлом на груди. Голову и лицо закрывала чёрная вуаль.

Но меня бросило в дрожь не из-за её одежды. Из бока Эйдис вырастала другая женщина, одетая точно так же.

Валдис, сестра-близнец, была соединена с ней бедром. У каждой женщины своя голова, руки и торс, но у них общая пара ног. Вторая женщина безвольно висела на прямом теле Эйдис. Руки свободно болтались, а ногти на тонких, как ветки, пальцах почернели. Голова клонилась назад под собственным весом, и когда Эйдис двигалась, ей приходилось обнимать сестру за плечо и сжимать её в странном объятии, только так они и могли ходить.

Но не это самое страшное. Кожа на теле и руках Эйдис была гладкая и здоровая, хоть и очень бледная от жизни без солнца и свежего воздуха. Кожа сестры — желтовато-коричневая, обвисшая и морщинистая. Её тело и руки напоминали мумифицированные руки и ноги святых, хранящихся в реликвариях крупных церквей и соборов Португалии.

Я могла бы поклясться, что она мертва, но понимала, что это не так — она оборачивалась посмотреть на нас сквозь вуаль, а когда говорила, я видела, как движутся под вуалью губы.

Талии обеих окружали два толстых железных обруча. Они крепились к двум длинным тяжёлым цепям, а те, в свою очередь — к единому железному кольцу, вбитому в каменную стену пещеры. На коже женщин, где годами тёрло железо, образовались мозоли. Длины цепей хватало на то, чтобы близнецы могли свободно ходить по пещере, но не приблизиться к выходу, не выглянуть сквозь щель в камне, не увидеть солнце и звёзды.

Я видела прикованных таким образом сумасшедших. Людей, что бредили, бормотали чушь, яростно бросались на тех, кто к ним приближался и до крови и мяса раздирали собственную плоть и волосы. Но Эйдис совсем не безумна. Я слышала спокойствие в её голосе, видела, с какой уверенностью и методичностью она ухаживает за раненым, лежащим без чувств в углу пещеры. Безумная не могла бы лечить. Тут нужны разум и обширные знания.

К Эйдис я чувствовала огромную жалость — как к запертому в крошечной клетке орлу, который не может даже расправить крылья. Разве мало того, что Эйдис и Валдис навсегда соединены друг с другом и не могут уединиться ни на минуту? Так зачем кому-то понадобилось приковывать их в придачу ко всем их страданиям?

Первые два дня в пещере прошли в странной неопределённости. Как будто я умерла и жду своей участи в этом месте, которое не рай и не ад, но и не земля, и жду, что нам скажут, куда идти.

Ари не мог вынести заточения. Он постоянно выскальзывал вниз, постоять у входа, посмотреть, есть ли на небе солнце, встала ли луна. Каждый раз, когда он выходил, во мне поднималась паника. Часы и дни ускользали. Мой отец тоже заточён в темноте и прикован, как эти сёстры. Я не могу его там оставить, не могу дать ему умереть. Я должна выйти, идти искать соколов. Но каждый раз, когда я приближалась к проходу, Фаннар загораживал путь.

— Danir! Датчане! — твердил он, указывая наверх.

Маркос и Витор тоже тревожились. Должно быть, ограниченное пространство заставляло их чувствовать себя пойманными и нервничать, но кроме того, между ними была какая-то странная вражда. Конечно, все трое никогда и не были друзьями, но сейчас Маркос заметно старался держаться как можно дальше от Витора.

Однажды я даже видела, как он затеял беседу с Уннур, лишь бы избежать Витора, хотя женщина была совершенно растеряна и не понимала ни слова из того, что он говорил.

Я часто вспоминала про Хинрика, молилась, чтобы его не ранили, чтобы отпустили. Он так боялся попасть в плен к данам, но неужто они сразу же не поймут, что мальчик не виноват ни в каком преступлении? Что он сделал, в чём можно его обвинить?

Я думала и о несчастном Фаусто. Был ли он так влюблён в меня, как сказал бедный маленький Хинрик? И поэтому он совершил это глупое геройство, вернулся в дом? Я была так уверена, что он пытался меня убить, когда пнул мою лошадь. А теперь он сам мёртв, и я знаю, что это был просто несчастный случай, как говорил Маркос.

Что же со мной такое? Как я могла подумать, что человек, рисковавший жизнью, защищая меня от данов, мог желать причинить мне вред? Может, это из-за потрясения, ведь всё, во что я верила, оказалось ложью, от того, что мои родители, которым я доверяла больше всех в этом мире, обманывали меня. И теперь я подозреваю всех.

Я даже вообразила, что Витор хотел причинить мне зло, а ведь он ничего не сделал, лишь старался меня защитить. Как и бедный Фаусто, Витор и Маркос оказались порядочными людьми, и я злилась на себя за то, что могла их подозревать.

Но ко второй ночи, я уже не могла выносить ожидания. Как бы ни были опасны датчане, я должна покинуть убежище и идти искать соколов. Я чувствовала вину, ведь семья Фаннара лишилась всего, защищая нас. Опять подвергнуть себя опасности означало предать их, но я не могла оставаться в пещере, не могла допустить, чтобы отца, мать, и кто знает, скольких ещё людей, сожгли на костре.

Я дождалась, когда все остальные уснут, хотя в усыпляюще-тёплой пещере трудно удержаться и не закрыть глаза. Наконец, убедившись, что все погрузились в сон, я тихонько встала, на цыпочках выскользнула из пещеры и пошла по каменной насыпи. Я пробиралась к выходу, стараясь ступать осторожно и не задеть ни один из камней, усыпавших пол.

В конце прохода я увидела груду камней, сложенных в грубую лестницу, которая заканчивалась тремя или четырьмя каменными уступами, нависавшими один над другим и уходящими вверх, к узкой щели высоко над моей головой. Снизу я могла разглядеть единственную серебряную звезду, мерцающую в темноте надо мной, но её слабый свет не освещал камни. Когда я входила в пещеру, Фаннар помог мне спуститься, придерживал за лодыжки и помогал поставить ногу на каждый следующий выступ, но теперь, выбирая путь вверх, я не могла ничего разглядеть дальше вытянутой руки.

Я выругала себя за то, что не хватило ума взять с собой фонарь, подумала, не вернуться ли за ним, но вспомнила, что даже слабый свет, исходящий снизу, могут увидеть на поверхности, и я выдам укрытие всех остальных. Придётся наощупь переступать с камня на камень. Но когда я протянула руку, ища за что ухватиться, кто-то вцепился в моё плечо. Я обернулась. За моей спиной стоял Витор.

— Я проснулся и увидел, что тебя нет, — прошептал он. — Я беспокоился. Что это ты делаешь?

— Я... я только хотела выглянуть наружу, — я старалась говорить как можно спокойнее. — Мне нечем дышать, здесь так жарко. Хотела немного свежего воздуха.

— Я бы тоже не прочь подышать свежим воздухом, но это так безответственно. Если тебя увидят — узнают о нашем убежище, мы все пострадаем. Ты вечно куда-то хочешь уйти, Изабела, — сначала во Франции, и в первую ночь в Исландии — и в обоих случаях ты бы погибла, если бы мы не...

— Не прикасайся к ней!

Мы оба вздрогнули от неожиданности. К нам по камням карабкался Маркос, спотыкаясь в спешке.

— Уверяю вас, у меня нет намерения касаться этой юной леди, — сказал Витор. — Я просто посоветовал Изабеле не выходить, это небезопасно. У неё уже есть печальный опыт несчастных случаев, происходивших, когда она оказывалась в одиночестве. К счастью, пока не фатальных, но...

— Мерзавец, — зарычал Маркос. — Да как ты...

Из-за обломка скалы выглянул Фаннар. Он махал нам, призывая вернуться в пещеру, прижимал к губам палец и указывал наверх.

— Danir!

Нечего делать, пришлось идти назад вслед за ним. Фаннар что-то ворчал Ари, указывая на нас. Он снова лёг, но на этот раз поперёк дороги к проходу, так что тому, кто захочет пойти наверх, пришлось бы переступать через него.

Мы опять улеглись. Я дрожала от досады. Если бы Витор меня не удержал, а Маркос не разбудил бы Фаннара, я уже была бы снаружи. Почему и Витор и Маркос всё время ходят за мной, словно я непослушный ребёнок? И какая им разница, остаюсь я здесь или нет? Напряжённость меж ними стала такой ощутимой, что, если бы не проснулся Фаннар, они, наверняка, сцепились бы в драке, как мальчишки. Это заключение доконает нас всех. Мне нужно найти способ выбраться.

Я всматривалась в узкий выступ по краю озера. Он уходил высоко вверх, исчезая в туннеле за озером, куда утекала вода. Может там, дальше, другая пещера? В тот день, когда Фаннар привёл нас сюда, оттуда вышли Витор, Маркос и Ари. И возможно, если пойти за водой, я найду другой выход наверх.

Мне хотелось тут же вскочить и проверить, но я знала — нужно подождать, пока не уснут остальные. Не хотелось, чтобы Витор опять увязался за мной. Я села, прислонившись к острому выступу каменной стены, чтобы не погрузиться в сон от тепла пещеры. Я приказывала себе не спать, нужно опять попытаться выбраться из пещеры, но в глубине души знала, что это не единственная причина. Я стала бояться этих кошмаров, утаскивающих меня в тот лес, где в темноте, среди деревьев, меня караулят люди с дубинами и мечами.

Но несмотря на мои усилия, в таком тепле невозможно было устоять перед сном, и скоро я начала сдаваться. Голова завалилась вбок, ударилась о камень, и я, встрепенувшись, потёрла ушиб.

Подняв взгляд, я внезапно увидела Хинрика, стоящего в тени у противоположной стены пещеры. Я вскочила, вне себя от радости и облегчения, что с ним всё в порядке.

— Хинрик, ты сбежал от них! Как...

Он сделал шаг вперёд, держа что-то в руке. Лицо, грудь и руки окровавлены и в синяках, и только когда он двинулся, я увидела вокруг шеи петлю из толстой верёвки.

Хинрик раскрыл ладонь. В руке была зажата маленькая белая галька.

— Камень, — сказал он. — Я думал, что он для колдуньи, но он был для тебя.

— Хинрик, ты ранен. Что они с тобой сделали?

— Ты звала Хинрика, — прошептал за моей спиной Маркос. — А разве парнишка здесь? Он придвинулся ближе, оглядываясь. — Где он?

Известно, что в сумерках зрение может обманывать — сухие деревья кажутся стариками, или кто-то сидит в пустом кресле. И я была уверена, что взглянув повнимательнее, увижу, что приняла за Хинрика выступ скалы, а то, что услышала — просто эхо, голос из сна. Но я обернулась, а Хинрик стоял там же и смотрел на меня, не превратился под моим взглядом в тень. Несмотря на жару в пещере, меня окатило волной ледяного ужаса. Я вдруг поняла, что он не сбежал, и уже никогда не сбежит.

Я проглотила ком в горле, стараясь сдерживать страх.

— Я... я проснулась, и мне показалось, что видела мальчика, но...

Маркос зевнул.

— В этом месте адская жара. Кого хочешь с ума сведёт. Но не думаю, что мы снова увидим бедного парня. Я собирался попробовать освободить его там, возле фермы, но начался пожар, и спасти его оказалось уже невозможно. Как только вспыхнуло пламя, стало слишком светло, и если бы я подошёл, то был бы заметен, как на прогулке под ярким солнцем. Он приподнял руку, мне показалось, хотел погладить меня по плечу, но что-то его останавливало, и рука опустилась. — Не беспокойся. Мальчишка местный. Он знает, как вести себя с данами. В конце концов, им придётся его отпустить, но не думаю, что он тогда поспешит снова к нам. Теперь он, должно быть, уже вернулся к своей семье, рассказывает им о своих приключениях и уверяет сестрёнок, что на корабле его сделали капитаном. — Маркос улыбался мне, как будто хотел меня успокоить. — Пожалуй, я снова лягу и постараюсь уснуть, Изабела. Видит Бог, больше тут ничего не сделать.

С этими словами он побрёл к своей постели и устроился поудобнее, явно намереваясь последовать собственному совету.

Я обернулась, молясь, чтобы не увидеть ничего кроме голой стены пещеры, но Хинрик стоял всё там же, со свисающей с шеи петлёй. Мне страшно хотелось сорвать её, освободить его от верёвки, но я понимала, что не смогу. Теперь её никому не удастся снять.

В дальнем углу пещеры что-то зашевелилось. Эйдис уже не спала, голова, укутанная вуалью, повернулась, словно она всматривалась как раз туда, где стоял Хинрик. Уверена, она его тоже видела.

Эйдис протянула к нему руку ладонью вверх, как будто приветствуя гостя. Её жест придал мне мужества. По крайней мере, я не сошла с ума.

Хинрик повернулся к ней, казалось, они разговаривали, шептались друг с другом, но голосов я не слышала. Это напоминало зов соколов — я его слышала, но знала, что крика не было.

Окровавленное лицо Хинрика обратилось ко мне, глубокие тёмные глаза встретились с моими. Мне стало страшно, но как бояться того, к кому чувствуешь огромную жалость?

— Почему... зачем ты пришёл? — прошептала я.

— Ты призываешь мёртвых.

Я смотрела на него, не в силах осознать, что услышала, но прежде, чем до меня дошёл смысл его слов, меня сбило с ног, и я растянулась на камнях.

Пол пещеры дрожал. Лилия и Маргрет закричали от ужаса. Казалось, под нами, в земле, ревёт неведомый зверь. Встряска длилась короткий миг, но щебень и камни продолжали осыпаться в проход и после того, как всё кончилось. Боясь, что нас засыплет, мы бросились к озеру, но в этот момент из его середины с громким шипением стал вырываться вонючий газ. Уннур оттащила дочерей в дальний угол пещеры, подальше от булькающей воды.

Неподвижным остался только человек, что лежал без сознания. Даже трясущаяся скала не смогла пробудить его к жизни.

Все остальные в ужасе смотрели на выступ, где два дня назад стояли Маркос и Витор. Теперь его скрыло плотное облако белого пара.

Когда всё наконец затихло, Витор и Ари полезли к выходу. Мы молча следили за ними. Через всю стену пещеры теперь шёл глубокий разлом, которого, я уверена, до этого не было. С потолка со стуком продолжали падать мелкие обломки камней.

Просто чудо, что никто из нас не пострадал. Все притихли, боясь того, что обнаружат в проходе Витор и Ари. Но спустя несколько минут, они возвратились, тяжело дыша, но с видом огромного облегчения.

— Камни местами сдвинулись, — сказал Витор, но вход ещё остаётся открытым, и мы пока можем к нему подобраться, хотя теперь это будет гораздо труднее.

Эйдис подошла к озеру, придерживая голые плечи сестры. На минуту она вытянула руку над водой, как будто приказывая, потом отступила.

Она тихо заговорила с Фаннаром и его семьёй, указывая на облако пара над озером. Фаннар выглядел обеспокоенным, а его жена прижимала детей к себе, словно хотела защитить их от слов Эйдис.

Фаннар подошёл к стене и взялся за цепи, приковывавшие Эйдис и её сестру. Он потянул за вбитое в камень кольцо, пытаясь освободить. Но Эйдис тут же подошла к нему и оттолкнула. Казалось, они заспорили, к разговору присоединилась и Валдис. Голова у неё болталась, хотя Эйдис поддерживала руками тело сестры.

Наконец, Фаннар сдался и, покачав головой, потопал назад, продолжая недовольно ворчать. Он остановился, лишь чтобы рявкнуть на Ари, ткнув рукой в сторону сестёр, а после на нас, и направился прямо к проходу. Минутой позже мы услышали, как он карабкается по камням вверх, к выходу из пещеры.

Уннур, закусив губу, растерянно смотрела в сторону доносившихся звуков. Она в отчаянии взглянула на Ари, а потом, в точности как моя мать, а может, и как все матери, когда ничего уже не поделать, она вздохнула и принялась рыться в припасах, ища из чего приготовить еду.

— Помоги мне, — раздался голос рядом со мной. — Ты должна нам помочь.

Я ощутила у плеча неожиданный холод. Можно было не оборачиваться. Я знала — за моей спиной стоял Хинрик.

— Я не могу помочь, — прошептала я. — Не могу исправить того, что с тобой сделали. Прошу... оставь меня.

Рикардо

Крэб — схватка между ястребами. Если сокол раздражителен или пытается напасть на другого сокола, он считается крэбби, несдержанным.

Я взмок от пота в удушливой жаре, и наверняка раскраснелся, как после половины бутылки бренди, хотя, к сожалению, спиртного не было. Но лицо надменно глядящего на меня Витора казалось ещё бледнее, чем обычно.

Ему всё же удалось загнать меня в угол. С тех пор, как мы пришли сюда, я старался избегать этого мелкого мерзавца, а когда вы заключены в пещере, уж поверьте, это требует немалой изобретательности. Но от невыносимой жары я потерял осторожность. Я ослабил внимание, и он перекрыл мне путь, теперь выбора не оставалось, придётся с ним говорить. Я понимал, что происходит. Он следил за Изабелой как... нет, не как кот за мышкой, поскольку, кот хотя бы сам убивает, если приходится. Витор напоминал мне отвратительного стервятника, кружащего над жертвой, пока другой хищник сделает то, на что у него не хватает смелости.

— Ведь ты понимаешь, что совсем скоро придётся отсюда уйти, — зашептал Витор. — В пещере становится слишком жарко, остаться надолго в ней не получится.

Я не нуждался в объяснениях иезуита на этот счёт. Думал, не бывает ничего жарче Белема посреди лета, но этот пар меня уже доконал. Одежда вся мокрая, хоть выжимай, и от духоты так тяжело, что не хочется двигаться, только лежать, хватая воздух, как выброшенная на берег рыба. И, как будто этого мало, мерзкий пар вонял тухлыми яйцами.

— Вот твой шанс, — продолжал Витор. — Постарайся, чтобы, когда мы уйдём, Изабела осталась в пещере, остальное сделает пар.

— Ты хочешь сказать, оставить её вариться живьём. Один из способов обеспечить бескровную смерть. И сможешь поклясться своему исповеднику, что руки у тебя чисты как снег на вершинах гор, а не запачканы её кровью. Я полагаю, иезуиты тоже исповедаются, или они так святы и невинны, что им это ни к чему?

Витор смотрел на меня как на наглого школьника, напрашивающегося на розги.

— Я просто не понимаю — ты, не раздумывая, голыми руками задушил свою любовницу, выбросил в море на съедение крабам, словно щенка утопил, а теперь боишься запачкать руки, как знатная дама, которая и таракана не раздавит. Ну, а если в тебе внезапно проснулась совесть — тогда ты должен сообразить, что я предлагаю тебе неплохой выход? Ведь тебе не придётся убивать девушку самому. Когда все полезут наверх, постарайся, чтобы вы с ней остались в пещере последними. Камни и раньше падали. Их легко снова столкнуть — и она не сможет подняться.

— Хочешь, чтобы я оставил её умирать в мучениях, медленно поджариваться заживо?

Витор схватил мою руку с такой силой, будто хотел оторвать. Он знал, что я ничего не сделаю, чтобы не привлекать внимания.

— Если бы ты вместо того, чтобы кидаться на помощь, оставил её тонуть в болоте, сейчас всё уже было бы кончено. Но если ты, в самом деле, так беспокоишься об её страданиях, стукни девчонку по голове, чтобы потеряла сознание. Не понимаю, зачем тебе эти сложности, Круз. На самом деле, всё очень просто.

Я внезапно подумал, не собрался ли он бросить нас с ней обоих умирать в этой пещере. Тоже совсем не сложно, разве что он сочтёт это убийством, а грех он брать на душу не желает, тем более, убийство двоих.

— Слушай, — я изо всех сил старался сдержаться, не пнуть его коленом по яйцам и говорить самым дружелюбным и рассудительным тоном.

— Понятно, будь мы с тобой сейчас в Португалии, где полно людей короля, инквизиторов и их фамильяри — пришлось бы нам с тобой убивать эту девушку. У нас бы просто не было выбора. Не сделаем — и сотня людей узнает. А здесь — ну кто на нас донесёт? Белых соколов ей никогда не поймать. Мы ни пёрышка этих несчастных птиц не видали. Я вообще сомневаюсь в их существовании. А при том, что за нами охотится половина всех данов на этом острове, — как она будет ставить силки или что там понадобится? Если же каким-то чудом в её руки попадёт хоть один, — я могу проследить, чтобы у неё не осталось денег на поездку домой. И она никогда не покинет остров.

— Я изобразил заискивающую улыбку, что не просто, когда лицо плавится от жары так, что стекает с костей. — Брось, Витор, нам и так довольно проблем с тем, чтобы выбраться отсюда живыми, незачем беспокоиться об этой девчонке. Нам и без неё потребуются все силы, чтобы выжить между этой пещерой и данами. Почему бы просто не оставить её? Мы с тобой можем уехать домой, сказать, что она никогда не вернётся назад, в Португалию, что так и есть. Ни один из нас не желает иметь на руках её кровь. А так — у нас обоих совесть будет чиста.

Витор задрал подбородок и воззрился на меня, словно я предложил ему изнасиловать его епископа.

— Ты решил, что я, иезуит и священник, стану по своей воле лгать своему руководству, святой католической церкви и моему королю? — Ледяной тон его голоса мог заморозить пар.

— Не будет ложью сказать...

— Убей её, Круз. Убей, или я обещаю — в Португалию ты вернёшься в цепях, и я сам прослежу, чтобы перед смертью ты насладился самыми изысканными пытками инквизиции, какие она своей милостью когда-либо изобретала. Каждый живой еретик — лишний гвоздь, вбитый в руки Христа. И за каждого еретика, которого мы, его слуги, не смогли привести к покаянию или отправить навечно в глубины ада, мы будем сурово наказаны. Я не намерен предавать ни моего Бога, ни церковь. Я хочу, чтобы она умерла, понял, Круз? Не сбежала... не осталась доживать свою гнусную жизнь на чужой земле... умерла!

Эйдис

Коуп — подрезка клюва и когтей ястребу.

Времени ждать больше нет. Я сказала Фаннару, чтобы этой же ночью забирал свою семью и чужаков, и уводил из пещеры. Он пошёл поискать дорогу и безопасное место для них. Как и я, Фаннар понимает — эта встряска была лишь предупреждением. Скоро будут другие, и выход может обрушиться, мы окажемся заключены здесь, как в гробнице.

Изабела призвала в пещеру Хинрика, но этого недостаточно. Он ведь только мальчик, после смерти такой же робкий, каким был и в жизни, да и кто его за это осудит? Если он встанет против драугра, и тот справится с ним — так и будет — тогда драугр сможет мучить мальчика целую вечность.  Что старая женщина и ребёнок могут сделать против этого драугра? Хоть они и мертвы, им его не осудить. Он их запугает, заставит молчать.

Мне нужно, чтобы девушка созвала и других, но она не послушает. Я не могу заставить её слышать меня. Нужно, чтобы она поняла, что делать. Она говорит с мёртвым мальчиком, но боится его, боится смерти. Я должна поговорить с ней прямо, убедить поверить, сделать сильнее. Нужно поговорить с ней там, где нас не услышит дух, вселившийся в мою сестру. Он не должен знать наших планов. Но пойдёт ли туда Изабела? Для неё это страшное место. Хватит ли у неё духа войти туда по собственной воле?

Камни снова дрожат, на сей раз не так яростно, но глубоко под землёй я слышу грохот, похожий на гром. Мне нельзя больше ждать. Если не поговорить с ней сейчас, для всех нас будет слишком поздно. Хинрику страшно выполнять мою просьбу, но он сделает. Он понимает — если драугра не уничтожить, не спастись ни живым, ни мёртвым.

Я подхожу к своим припасам, роюсь в банках, пока не нахожу нужное снадобье. Я тщательно отмеряю дозу — слишком мало, и оно не сработает так быстро, как надо. Слишком много — и это её убьёт.

— Хинрик, ты должен привести её ко мне. Теперь не осталось другого выхода, и времени больше нет.

Изабела

Джук — когда ястреб или сокол спит.

Липкий холод у моего плеча исчез, и на миг я решила, что Хинрик ушёл, но потом я его увидела. Он стоял возле тела раненого.

В пещере по-прежнему были другие люди, двигались, говорили, но их голоса, казалось, доносились издалека. А голос Хинрика стал громким, звучал как будто прямо в моей голове.

— Ты должна послать его дух назад, в это тело.

Этого не могло быть. Не было. Мне показалось. Хинрика нет. Я сплю, вижу сны, и никак не проснусь. Но я ответила, заговорила, как говорят и с мёртвыми, и с живыми, что приходят во сне.

— Он не труп. Этот человек болен, но жив. Посмотри на него, он дышит.

— Нет, — как удар по камню. — Много месяцев назад он утонул. Но есть один человек, владеющий силой поднимать из могилы трупы, он вызвал его, чтобы уничтожить живых.

Нет, неправда, он вовсе не мёртв. Это всякому видно. Он выглядит даже лучше Валдис, а я знаю, она жива. И Эйдис ухаживает за ним как за больным стариком. Если это мертвец, вызванный чтобы убивать, зачем она это делает? Если только... если я не ошиблась в Эйдис. Может, из-за этого она и прикована цепью. Эйдис — ведьма, поднимающая из могил трупы? Потому она и лечит его?

Хинрик ответил, как будто я сказала всё это вслух.

— Эйдис не могла прийти к его могиле, чтобы поднять его. Она не может ходить к могилам. Ты должна ей помочь. Нужно встретиться с ней, она скажет тебе, что делать.

Я оглянулась на Эйдис. Голова под вуалью повернулась ко мне, тело напряжено.

— Но я же здесь, рядом с ней, — я не могла понять.

— Ты должна встретиться с ней в своих страшных снах. Дух Эйдис не в силах покинуть пещеру, но она может войти в твои сны. Она не войдёт, если ты её не пригласишь. Только делать это нужно сейчас.

Эйдис протянула мне маленький деревянный кубок. Она предлагает мне зелье, чтобы усыпить, или хуже того, чтобы я не очнулась от сна?

Я всматривалась в раненого, лежащего в углу. Это она его отравила? Дала выпить какое-то зелье?

— Ты должна уснуть, должна нам помочь, — повторил Хинрик. — Доверься ей.

Довериться женщине, о которой я ничего не знаю, не одной женщине — двум, странно связанным общим телом? Монстру, запугавшему местных так, что они приковали её к стене? Должно быть, Эйдис убила дюжину человек, или даже больше.

— Твои белые соколы. Эйдис знает о белых соколах. Ей известно, что они тебе нужны. Она знает, где их найти. Помоги нам, и она тебе их отдаст. Ты должна заснуть, иначе соколов не получить.

Но откуда ей известно про птиц? Это Хинрик сказал? Эйдис обернулась, наклонилась ко мне. Коснулась сердца рукой и склонила голову.

Я поняла — она даёт мне обещание. Правда ли, что у неё есть и силы, и умение помочь мне добыть соколов? А одна я могу искать и недели, и месяцы, и ничего не найти. Но можно ли ей доверять? Я с подозрением относилась к Витору, Фаусто и Маркосу, а они лишь пытались помочь. Нужно снова начать верить людям, может, Эйдис — мой единственный шанс. И она просит только о том, чтобы я уснула.

Нет-нет, я не могу. Мысль о сне, из которого я не выйду сама, пугала. Что, если земля опять задрожит, а я не проснусь?

Что, если снова стану одной из тех... тем ребёнком, той женщиной, которую зарыли заживо. Я не смогу проснуться, выйти, останусь с ними.

— Нет, я не стану. Я не хочу так спать... Я больше не хочу возвращаться в тот лес.

— Помоги нам, — повторил Хинрик. В голосе звучало отчаяние.

Я оглянулась на остальных. Все были заняты. Витор, наконец, загнал Маркоса в угол, и они поглощены тихой, оживлённой беседой, и судя по выражению лиц, ни одному это не доставляло удовольствия. Ари точил о камень нож, постоянно вздёргивая голову — прислушивался, не приближается ли кто к входу в пещеру. Уннур и её дочери готовили блюдо из тёмно-серого лишайника. На ферме его заливали молоком, но здесь молока не водилось, и даже они морщили носы, пробуя эту еду.

Я не знала, плакать или смеяться. Я должна выпить зелье, от которого вполне могу не проснуться, а они просто готовят пищу, как у своего очага.

— Помоги нам, — шептал Хинрик.

Я неуверенно двинулась в сторону Эйдис. Всего несколько шагов, но я как будто разучилась ходить. Пот ручьём бежал по лицу, спина вся промокла. Я присела на камень. Эйдис поставила между нами кубок. Сквозь плотную вуаль я видела блеск её наблюдающих за мной глаз, но понимала — она не заставит меня пить. Она станет ждать, чтобы я сама сделала выбор.

Меня так трясло, что кубок пришлось держать обеими руками — я боялась пролить. Понюхав жидкость, я уловила резкий дух застарелого пота. Валериана. Я чуть не заулыбалась. Из-за этой травы, которую собрал Маркос, бедный Фаусто обвинил его в попытке нас отравить. Но в тёмной жидкости было и что-то ещё, и это я не могла распознать.

Хинрик встал за спиной Эйдис. Теперь его шёпот стал таким слабым, что я лишь видела, как движутся губы. Но я знала, о чём он молит. Эйдис опять коснулась сердца рукой. Клятва. Соколы. Она даст мне соколов! Я подняла кубок и, не давая себе времени на раздумье, проглотила горькую жидкость.

Пару мгновений я с трудом сдерживала рвоту, но всё же, мне удалось справиться. Пламя очага Уннур закружило по тёмной стене, пол пещеры качался будто опять начинается землетрясение, но похоже, никто кроме меня этого не замечал. Голова кружилась так сильно, что пришлось лечь. Глаза закрывались.

Я стояла в лесу. Ни единой звезды не мерцает на чёрном небе. Как будто потушили весь свет этого мира и небес, что над ним. Ветки деревьев шумят на ветру. Вокруг меня, царапая кожу, кружат сухие листья. Но я одна. Семья не спешит вслед за мной.

Я прильнула к шершавому стволу дерева и до боли в глазах вглядываюсь в темноту. Живот сводит от ужаса — я жду, что из-за тёмных деревьев вот-вот появятся люди, но они всё не шли. Я не знаю, что делать, куда идти. Теперь, когда я одна, я боюсь ещё больше, чем когда убегала от тех людей. Теперь я как будто отрезана от жизни.

— Ты смелая. Я почувствовала это сразу, едва ты ступила на нашу землю. Но ты должна стать ещё смелее.

Я обернулась, но никого не увидела.

— Эйдис? Где ты?

— Рядом с тобой. Но ты должна слушать, у нас мало времени. Нам нужно сказать тебе, что делать.

— Но я ничем не могу вам помочь. Хинрик умер. Я не могу вернуть его к жизни. Я должна уйти из пещеры, искать белых соколов. Хинрик говорил, что ты можешь их дать. Мне нужно два белых сокола, чтобы спасти жизнь отцу и многим другим. Прошу, если знаешь, где есть эти соколы, скажи мне.

Я отчаянно озиралась, пытаясь её разглядеть, но не видела ничего кроме деревьев. Но её сильный голос доносился сквозь стон ветра и шелест ветвей.

— Мы знаем, чего ты ищешь, но, если ты нам не поможешь, тебе не выжить, и не спасти отца. Слушай нас, Изабела. Дух мёртвого человека, который лежит в пещере, вошёл в мою сестру Валдис. Пока цел железный обруч на её теле, дух драугра не может покинуть пещеру. Но если мы избавимся от железа, он станет свободен и выйдет. В горе шевелится огонь, вода в озере отвечает. Ты слушала, как дрожит пещера. Вода быстро становится горячее, совсем скоро пещера наполнится обжигающим паром, и все, живущие в ней, погибнут. Вот почему Фаннар хочет разбить железные обручи — чтобы мы с Валдис могли выйти, спастись от смерти. Но вне пещеры я не смогу удерживать дух, вселившийся в мою сестру. Освободившись, мы окажемся вовлечены им во зло для многих будущих поколений. Нас станет нельзя уничтожить. Он заставит нас нести разрушения, зло и месть, а он будет становиться всё сильнее. Драугр истребляет людей. Птицы, пролетающие над ним, падают замертво с неба. Где бы он ни появился, люди и звери делаются безумными — мужчины нападают на своих жён, считая их скрытыми демонами, матери пьют кровь младенцев. Сила драугра возрастёт, он сможет обратить лето в вечную зиму, превратить день в ночь, полную ужаса и разрушения, которая никогда не закончится для тех, кого он убивает, поскольку они, в свою очередь, тоже поднимутся из мёртвых как драугры. Вот почему нельзя, чтобы Фаннар и Ари нас освобождали.

— Но ты же умрёшь, Эйдис... обваришься. Ты не должна... это... ужасная смерть. И если тебя не станет — что будет с духом этого дра... с этим. Что случится с тобой?

Ветки деревьев в тёмном лесу наклоняются ниже. Ветер усиливается, словно к нам приближается большой шторм.

— Если мы умрём, оставаясь связанными железом, ни его дух, ни наши не покинут эту пещеру. Мы останемся там вместе с ним навсегда. — В её голосе звучала ледяная твёрдость, Эйдис словно произносила вслух свой смертный приговор. — Он разорвёт нас в клочья. Он поглотит нас. Он направит на нас всю свою ненависть, он будет нас убивать, а мы — снова вставать из мёртвых, чтобы он мучил нас снова. Но я приму даже это, лишь бы не стать таким же адским чудовищем.

Мои ладони сжимают жёсткую кору дерева. От ужаса перед тем, что ей предстоит, я забыла собственный страх.

— Нет, нет! Так нельзя! Должен быть какой-то иной путь. Обязательно должен.

— Ты и есть другой путь. Ты должна вызвать мёртвых, должна собрать их в пещеру на совет мертвецов, дор-дум, пока ещё не слишком поздно. Теперь только в их власти заставить его возвратиться в собственную плоть.

То же самое говорил Хинрик — "ты вызываешь мёртвых".

— Но я не пойму... я не умею звать мёртвых. Ты сказала про Хинрика? Я его вызвала? Нет, я не звала... я не знаю, как.

— Ты привела Хинрика с помощью камня. Но есть и другие, те, кого ты видела в этом лесу. Они следуют за тобой. Чем ты их вызываешь?

— Ничем, — возразила я. — Я только вижу про них сны, не знаю сама, почему. Я даже не знаю, кто они.

— А у тебя нет ничего, принадлежащего им? — она продолжала настаивать, как будто хотела выяснить правду, неизвестную даже мне.

Я постаралась припомнить.

— В лесу было темно, но я увидела в листве на старой могиле что-то бледное и блестящее. И подобрала — просто чтобы взглянуть. Я не собиралась брать это себе, но едва коснулась — раздался крик. Ужасный. Я думала, позади меня дикий зверь, и побежала, не понимая, что делаю. Я упала в овраг, и только потом поняла, что всё сжимаю этот предмет.

— Скажи мне, что ты взяла с той могилы?

— Это оказалась кость, человеческий палец, с кольцом.

Я ощутила её взгляд на щеке — как дыхание ветра.

— Вот нить, что связывает их с тобой. И ты должна ею воспользоваться, созывая их на дор-дум. Если бы мне освободиться от железа так, чтобы драугр не знал, с помощью этой косточки мы с тобой созвали бы мёртвых. Но делать это нужно в нужный момент. Опоздаем — и озеро извергнется прежде, чем мы избавимся от железа. А если поспешить отправить дух назад в его тело — тогда драугр встанет. Мы все окажемся запертыми в пещере с тем, у кого сила десятерых и неугасающая жажда мести. Он уничтожит всех вас легко, как ребёнок разбивает яичную скорлупу, и никто не уйдёт из пещеры.

— Как же нам освободить тебя без...

Мой взгляд что-то выхватывает темноты. Я оборачиваюсь. Чуть подальше, среди деревьев, из земли сочится бледный свет, поднимается вверх как туман. Но не туман — отливающий жемчугом свет, ярко-белый, как от полной луны, а луны в небе нет. Он висит неподвижно меж дальних деревьев. Ветер, шумящий в листве и треплющий ветки, совсем его не колышет. И в это свете я вдруг вижу, как лесная земля под ним вздымается огромным курганом, как будто что-то пробивает путь изнутри.

С рёвом ярости из земли вырывается огромная рогатая голова, толстая шея. Высвобождается зверь, и вот уже он, мощный бык, стоит на поляне и бьёт копытами по земле. Шкура содрана с туши и свисает клочьями с голой кровоточащей плоти. Глаза — огромные чёрные дыры, из пасти капает кровь. Прежде, чем я успеваю двинуться, зверь опускает огромные чёрные рога и устремляется прямо ко мне.

Я бегу меж деревьями изо всех сил, но знаю — мне от него не уйти. Копыта стучат за моей спиной, под ногами трясётся земля.

Рёв зверя взрывается в моей голове. Он всё ближе и ближе. Я спотыкаюсь и падаю. Теперь он совсем рядом, я чувствую зловонную влагу его дыхание, но убежать не могу.

Крик сокола.

Высоко вверху мелькает что-то белое. Бык яростно мычит. Умирая от страха, я чуть оборачиваюсь.

Над быком парит большой белый сокол. Он целится прямо в глаза быку вытянутыми лапами, бьёт крючковатым клювом, раздирает когтями. Бык мотает тяжёлой головой, старается пронзить птицу рогами, но сокол слишком проворен. Он снова и снова бросается на быка, отгоняя его назад.

С последним яростным рёвом бык опять погружается в землю, исчезает, и земля, как морская волна, смыкается над его головой.

На мгновение сокол зависает надо мной в темноте, раскинув крылья над моей головой. Я протягиваю к нему руку, но сокол исчезает как дым на ветру.

Я просыпаюсь, тяжело дыша, взмокшая от пота. Эйдис закрыла руками лицо, грудь тяжело вздымается, словно она старается перевести дух. Валдис дёргает головой, кажется, она очень взволнована. Она говорит что-то, но я не могу понять слов. Сначала голос звучит вкрадчиво, потом звенит, как у ребёнка, поддразнивающего товарища по игре, а после тон становится резким и грубым.

Уннур и её дочери застыли на месте, испуганно глядя на Валдис. Малышка Лилия бросилась к матери, зарылась лицом в юбки Уннур.

Голова Валдис поворачивается в мою сторону. Лицо покрыто вуалью, но я вижу под ней два огромных глаза, кажется, полностью чёрных. В них совсем не видно белков, словно смотришь в бездонные чёрные ямы. Такие же, как у твари, что гналась за мной в том лесу. Я видела эти глаза во сне, теперь они глядят на меня с лица Валдис. Если это создание способно прийти в мой кошмар — что мешает ему овладеть мной, как оно овладело Валдис?

Рикардо

Каджер или переносчик — человек, который носит кадж, деревянную раму с обитыми чем-нибудь мягким краями, предназначенную для переноски в поле нескольких соколов одновременно.

— Просто не дай ей уйти из пещеры живой! — Витор отвернулся, даже не потрудившись дождаться ответа.

От этого гнусного негодяя у меня мурашки по коже. Теперь я понимаю, почему женщины так хотят отмыться дочиста, после того, как мужчина возьмет их силой.

С чего священники взяли, что стоит им произнести слово "еретик", как все должны хвататься за вилы? Меня вообще не волнует, во что верит какой-то мужик или девка — до тех пор, пока они не пытаются навязывать мне своё ханжество. В детстве, святоша-мать и священники годами вбивали мне в глотку байки про рай и ад, пока я не начал чувствовать себя поросёнком, которого откармливают под нож мясника. А я вам скажу, если человека чем-то перекормить, то самый слабый дух этой пищи станет вызывать у него рвоту.

Я опять прислонился к стене пещеры. Изабела лежала на полу около близняшек. Похоже, она спала — уткнулась лицом в руку, влажные пряди вьющихся тёмных волос спадают на тонкую шею. Она казалась такой юной и беззащитной. Изабела напомнила мне бедную Сильвию, раскинувшуюся жарким летним вечером на моей постели, спящую как ребёнок.

Господи, что же мне делать? Единственное ради чего я здесь — убить эту девушку, и видит Бог, причины у меня были достаточно веские. Всё достаточно просто: убийство, и потом возвращение домой, в цивилизованный мир, комфортная жизнь в своём доме, с позвякивающим в карманах золотом иезуитов. Или я её не убью, и тогда — вечное изгнание, а может и смертные муки для меня самого, если постарается этот проныра Витор. Кажется, выбор несложный, так почему же я не могу решиться? Глядя, как она спит, я знал лишь одно — по какой-то неизвестной причине я никогда не смогу причинить ей вред. Другой женщине — да, возможно. Но не Изабеле. Но если я откажусь — её всё равно убьёт Витор? Он говорил, что надо обрушить камни, чтобы она осталась в пещере. Достаточно ли Витор ненавидит марранов, чтобы справиться с отвращением и нежеланием пачкать руки? Я должен предупредить Изабелу, однако, проблема в том, как сказать ей, кто такой Витор, не открывая, что он послан сюда проследить, чтобы я совершил убийство. Её убийство. Такое не скажешь девушке просто так, между делом.

Я оглянулся на шум голосов. Кажется, сёстры-близняшки затеяли какой-то спор. Не знаю, о чём там шла речь, но Уннур и её дочки выглядели совершенно напуганными. Должно быть, непросто приходится этим сёстрам — поссориться, но не иметь возможности в гневе уйти друг от друга.

Должен признать, сначала они меня малость шокировали. Две женщины на одной паре ног — такое не каждый день видишь. Я думал — занимался ли кто-то с ними любовью, должно быть, интересный опыт втроём.

Однако, если вам любопытно — я в этом направлении никакого желания не испытывал. Признаюсь, одна из пары имела приятное плотное тело, но другая — совсем увядшая, как прабабка своей сестры.

Но мне приходило в голову, что если бы удалось уговорить сестёр вернуться со мной в Португалию, то показывая их, я заработал бы целое состояние. Я проследил бы, чтобы им хорошо платили, а уж на пару часов в день показаться перед толпой, должно быть получше, чем жить на цепи в пещере, так ведь? Странно, что никто до сих пор до этого не додумался. С другой стороны, на этом острове никто не заметит хорошей возможности, даже если она окажется под самым носом.

Сёстры подошли к больному, лежащему в углу, одна из них принялась натирать его снадобьем. Он выглядел так, словно кто-то дал ему хорошую трёпку, однако за то время, что мы здесь, мазь, казалось, отлично подействовала. Учитывая, что Изабела сказала мне, из чего это, — неудивительно. Но бедняга так и не двигался. Вынести бесчувственного человека из пещеры будет чертовски непросто, особенно если нам придётся уходить в спешке.

Изабела уже проснулась и неуверенно поднялась на ноги. Она шла ко мне, пошатываясь как матрос после ночи в таверне.

Я едва успел подхватить её, чтобы предотвратить падение, опустил на пол возле стены и присел рядом.

— Можно подумать, ты перепила того варева, что жена фермера предлагала нам в первую ночь. Тебе нехорошо? — заботливо поинтересовался я. — Я и сам едва сумел сделать пару глотков — мало, что это воняет тухлыми яйцами, так и вкус такой же.

Изабела покачала головой, потом приложила руку ко лбу, словно говоря "лучше не надо." Она долго сидела, прислонившись к стене, погружённая в свои мысли. Я уж было подумал, что она опять задремала, но внезапно, будто вспомнив о чём-то, она схватила меня за руку.

— Маркос, можешь кое-что для меня сделать?

— Что угодно, — сказал я. — Что ты хочешь? Принести воды?

— Я... я могу попросить тебя перерезать железные обручи на талиях у сестёр? Озеро становится всё горячее, и нам скоро придётся уйти. Нельзя бросать Эйдис погибать здесь, на цепи. Но чтобы перепилить железо понадобится время. И не думаю, что у сестёр есть подходящие инструменты. Придётся тебе использовать что-нибудь вроде этого, — она подняла с пола острый обломок камня, один из многих, рассыпанных по полу. — Это всё, что у нас сейчас есть. Я видела раньше, как на таком же камне Ари точил свой нож. Значит, если скрести по металлу, со временем обруч удастся переломить.

— Кусочком камня? — переспросил я. — Послушай меня, Изабела. Прежде всего, должен признаться, что я не мастер в таких делах. Единственное, что мне привычно пилить ножом — мясо старой лошади в местной таверне, которое негодяй трактирщик выдаёт за телятину. Но даже я понимаю — на то, чтобы сломать эти обручи, потребуется целая жизнь. Куда проще отколоть от скалы камень, в который вбито кольцо. Покрутим немного, может, получится расшатать, и тогда сразу освободим обеих. Я прямо сейчас и начну.

— Нет-нет, так нельзя, не надо, пожалуйста... пообещай, что не будешь.

Меня озадачила паника в её голосе и выражение лица, очень похожее на испуг. Можно подумать, я предложил разрубить близнецов пополам, чтобы освободить от железа.

— Ничего, — сказал я. — Понимаю, что сёстрам не слишком удобно будет карабкаться по камням с цепями, но ты не волнуйся, мы можем помочь их нести. Главное — вывести их из пещеры. А после мы сможем найти подходящий напильник или кусачки, и освободим их быстрее, чем вор вырежет кошелёк.

Изабела снова вцепилась в мой рукав.

— Не надо, пожалуйста. Эйдис этого не захочет. Она понимает, что в этих горах звон цепей буден слышен на мили, а датчане нас всё ещё ищут. Нет, мы должны снять с них обручи. Они, наверняка, заржавели за долгие годы в сырой пещере, так что, уверена, ты сможешь. Ари уже пытается освободить Эйдис, а ты не мог бы заняться Валдис?

Я обернулся. Ари занял место рядом с Эйдис, и, суда по хмурому выражению лица, уже погрузился в работу. Пожав плечами, я было поплёлся к сёстрам, но Изабела удержала край моей рубахи.

— Есть ещё одно... мне трудно объяснить, почему... Не перерезай обруч Валдис полностью. Пусть его будет легко разломать, но не разбивай его, пока нет. Это важно... действительно, важно.

— Я думал, весь замысел в том, чтобы снять с них обручи, — раздражённо ответил я.

— Валдис не хочет удалять обруч, до самой последней минуты, потому... потому, что... она так привыкла. Обещаешь, что не снимешь его, пока я не скажу?

— А откуда тебе известно, чего хочет Валдис?

— Я уже говорила, что не могу объяснить... но я знаю. Прошу тебя, Маркос, поверь мне.

Даже если проживу на свете мафусаилов век, женщин мне никогда не понять. Они все сумасшедшие, как исландские лошади.

Я тут же твёрдо решил — если когда-нибудь сумею выбраться из этой страны психов с её гнусной едой, домами, похожими на кроличьи норы, кипящими реками и ледяным солнцем — больше никогда в жизни ноги моей не будет ни на какой чужой земле.

Я подобрал несколько камней поострее и занял место рядом с Ари, за близнецами. Эйдис крепко обняла сестру и удерживала прямо, чтобы я мог взяться за обруч на её талии. Вам не случалось перетирать куском камня железный обруч, да ещё когда он на ком-то надет?

Я старался не прикасаться к коже Валдис. И хотя я убеждал себя, что это исключительно из уважения к женщине, сказать по правде, кожа выглядела такой сморщенной и потемневшей, что я просто не мог заставить себя до неё дотронуться.

Но камень соскальзывал с обруча Валдис, задевая руку сестры. По моим рукам и по камню стекали капельки крови, а она даже не шелохнулась.

Изабела подошла ко мне и присела рядом, внимательно наблюдая за работой.

— Не бойся касаться Валдис. Возьмись за обруч покрепче, как Ари.

Конечно, я был польщён её вниманием к моей работе, но отчасти и оскорблён предположением, что Ари гораздо опытнее в подобных делах.

— Может, Ари всю жизнь пилил железные обручи, — ответил я. — Полагаю, долгими зимними вечерами это у них тут единственное развлечение. Найдут себе хорошенький прочный обруч, и пилят. Возможно, даже и ставки делают. А мои руки никогда не знали чёрной работы.

— Я понимаю... но, пожалуйста, постарайся, — сказала мне Изабела.

Стиснув зубы, я схватил обруч и стал отодвигать подальше от обвислой кожи. Меня удивило, что несмотря на жару в пещере, она холодна как могила.

Дрожа от отвращения, я оттянул обруч так далеко от её спины, как сумел. Я понимал, что прорез надо бы делать на животе, но не хотел чувствовать на руках эту плоть. Чем скорее я сниму с неё обруч, тем лучше. Я принялся яростно пилить край обруча острым камнем.

Под обручем виднелась полоса кожи, жёсткая и грубая как подошва. Сколько времени она носила эту штуку? Я слишком хорошо знал, как железо натирает плоть, как врезается всё глубже с каждым лёгким движением. Я помнил горящие открытые раны на своих запястьях и лодыжках, оставленные неделями заключения в башне Белема. На корабле я прятал шрамы, пока они не зажили, под длинными рукавами камзола, однако, они и сейчас заметны.

Я принялся пилить энергичнее, потея, но не останавливаясь даже когда камень выскальзывал из руки, обдирая костяшки пальцев. Камень, залитый кровью Эйдис, теперь попробовал и мою.

Неожиданно передо мной всплыло лицо Сильвии, а руки теперь сжимали не железо и камень, а что-то мягкое и тёплое. Сильвия смеялась надо мной, дразнила, бросала вызов. Потом смех сменил иной звук, какого я от неё никогда прежде не слышал, даже когда она визжала в порыве страсти. Глаза Сильвии были широко открыты, но она больше не шутила со мной. На мгновение, лишь на миг, в её тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на испуг. Шок, а потом — пустота. В этих глазах больше не было ничего, даже жизни.

— Почему ты остановился? — взволнованно спросила меня Изабела. — Что случилось? Ты чем-то напуган?

Я покачал головой, перевёл дыхание и, подобрав выскользнувший из влажных пальцев камень, опять набросился на железо.

Не знаю, сколько времени мы работали. Фаннар возвращался поесть и снова ушёл. Несколько раз нам с Ари пришлось отдыхать. Пот градом катился с нас обоих. Даже питьё не приносило облегчения — хотя зачерпнутую в озере воду и оставляли охладиться, она почти не становилась прохладнее, а вкус у неё был ещё хуже, чем запах.

Я оглянулся посмотреть, как дела у Ари, и успел увидеть, как выломался последний кусочек обруча Эйдис. Он разомкнулся не больше, чем на ширину детского пальца. Должно быть, Эйдис ощутила, что обруч поддался, но не показала ни малейшего вида. Чтобы разогнуть сломанный обруч пошире и снять с Эйдис, нам вдвоём пришлось потянуть его в стороны, но теперь это вышло достаточно быстро.

Ари отошёл принести воды и стереть струящийся по лицу пот, и я тоже собирался к нему присоединиться.

Обруч Валдис был уже почти в том состоянии, когда ещё несколько ударов — и переломится, но я не успел закончить. Изабела усиленно закивала, давая знак отойти, и повела меня в дальнюю часть пещеры под предлогом поискать ткань, чтобы стереть с глаз жгучий пот.

— Ты уже почти пропилил обруч, Маркос. А теперь оставь.

— Осталось совсем немного, — я потер руку, покрывшуюся синяками и порезами. — Железо по краям заржавело, а не то, думаю, я в нём и зарубки не сделал бы. Ари распилил обруч Эйдис. Я сделаю то же для Валдис, останется только разогнуть и снять.

— Нет-нет, прошу тебя, оставь Валдис так. Когда придёт время, мы легко разломаем обруч, но не сейчас. Обещай, что оставишь.

Голова Валдис повернулась в мою сторону. Она что-то выкрикнула, и это звучало не похоже на слова благодарности. Скорее, как нескрываемый гнев.

— А ты уверена, что она именно этого хочет? Что-то голос звучит нерадостно.

Изабела прикусила губу.

— Эйдис хочет, чтобы было так. А она знает, что делает. Ты должен поверить ей... нужно оставить так. Может быть, ты устал.

Эти исландцы дурнее, чем бешеные собаки при полной луне, но спорить я не намеревался. Пальцы распухли, сделались как сосиски, и, сказать по правде, я не был уверен, что смог бы пилить и дальше, даже если она меня попросит об этом.

Потянувшись, я пошёл через душную пещеру к ведру с горячей водой. И тут же отшатнулся назад — пещера загрохотала, из озера вырвались струи вонючего пара, заполняя всё плотным белым туманом.

Раздался крик, но я не мог понять, чей. Должно быть, запотевшие стены пещеры чуть охлаждали накатывающий на меня пар, но дышать в нём стало почти невозможно.

Кричал Ари. В горячем дыму я не мог рассмотреть почти ничего, только расплывчатые фигуры людей, появляющиеся и исчезающие в тумане.

— Маркос, помоги снять с них обручи! — крикнула Изабела.

Я вслепую тыкался по пещере, скользя на мокрых камнях, но никак не мог разглядеть ни Изабелу, ни сестёр. Все кричали. Фигуры людей появлялись и опять исчезали в горячем тумане. Я ужасно боялся, что забреду не в ту сторону и свалюсь в кипящее озеро. Больше всего на свете я желал выбраться из этого ада, и чем скорее, тем лучше.

По правде сказать, если бы речь шла лишь о спасении тех безумных сестёр, я направился бы прямо к выходу и вылез наружу, но где-то в этом водовороте остался Витор, и будь я проклят, если брошу Изабелу на его милость.

Я опустился на колени и пополз по камням. Оказалось, что у земли немного полегче дышать. Потом я увидел их. Ари согнулся над извивающейся и крутящейся Валдис. Изабела отчаянно пыталась разомкнуть железное кольцо вокруг талии Эйдис.

— Помоги мне, Маркос! — Изабела выглядела крайне напуганной.

— Не могла бы ты попросить сестёр сидеть тихо? — раздражённо выкрикнул я, когда железный обруч в третий раз выскользнул из моих потных рук.

— У нас ничего не получится, если они и дальше будут так извиваться. И вообще, какого чёрта Эйдис пытается делать?

Я задыхался от пара. Пальцы намокли так, что я не мог ухватить железо. Изабела отползла в сторону, и на минуту я решил, что она сдалась, но она возвратилась с одеялом, стянутым с лежанки сестёр.

— Пользуйся им, чтобы держать железо, — она сунула мне в руки пропитанную влагой ткань.

Я обмотал пальцы краешком одеяла и обеими руками вцепился в кольцо. Я тянул, и чувствовал, как железо начинает сгибаться.

— Берись за другую сторону, — сказал я Изабеле. — А теперь опирайся ступнями на мои ноги и тяни назад.

Мы изо всех сил тянули в разные стороны, и обруч понемногу стал раскрываться, а потом разломился, так неожиданно, что мы повалились назад. В пещере раздался яростный рёв, перекрывший все остальные крики. Упавшая рядом со мной Изабела вскочила на ноги и всматривалась в глубь пещеры широко распахнутыми, застывшими от ужаса глазами.

Эйдис

Отбившийся от рук или дурной — ястреб или сокол, дикая птица, которую трудно изловить, или ловчая птица, вернувшаяся в дикую природу, такую крайне трудно приручить снова.

Драугр рвётся сломать железный обруч на талии Валдис. Но в его распоряжении только руки. Пока он связан железом, вся его мощь — только сила Валдис, а её руки высохли и ослабли. Но если Ари или тому иностранцу удастся сломать кольцо прежде, чем я смогу выгнать его из Валдис, сила начнёт расти, и мне этого не остановить.

Прежде, чем железное кольцо разомкнётся, я должна увести Изабелу из нашего времени, забрать её в место мёртвых.

Я хватаю девушку за руку.

— Послушай меня Изабела, как тогда, в том лесу.

Но по её глазам вижу — она слишком напугана, чтобы впустить меня внутрь. Придётся мне сделать это без её разрешения и надеяться, что она поймёт и не станет сопротивляться.

Я поднимаю лукет, за ним потянулась верёвка. Быстро, пока Изабела не отстранилась, я обвиваю шнуром нас троих — Валдис, Изабелу, себя.

Чёрная нить смерти вызовет из могил мёртвых. Зелёная нить возрождения даст им надежду. Красная нить крови одолжит им нашу силу.

Белый туман сразу же застывает. Вопли и крик обрываются, опускается тишина. Мы остаёмся только втроём. Глаза Изабелы полны тревоги. Она оглядывается, старается рассмотреть что-то за белой завесой тумана, но там ничего не видно.

— Где мы? В пещере? Или я снова сплю?

Мне некогда объяснять. Нужно действовать быстро.

— Изабела, подними косточку, что взяла с могилы, воспользуйся ею чтобы созвать дор-дум.

— Я не знаю, как... и что делать. Я не могу.

Я стараюсь её успокоить.

— Можешь. Они все теперь с тобой связаны. Хинрик — через камень, что ты дала, старуха, чья мумия использована для лечения твоего ожога, те тени, что пришли за тобой из леса. Я призвала тебя к себе, а теперь ты должна привести их к нам. Пора.

— Маленькая Изабела, Изабела, — рычит мрачный голос губами моей сестры. — Ты сама понимаешь, у тебя нет власти вызывать мёртвых. Ты даже не знаешь, с чего начинать.

Я пытаюсь заставить Изабелу слушать меня. Вижу, она в ужасе от той твари, что говорит с ней через мою сестру, а страх заставляет нас слушать и подчиняться.

— Ты позвала к себе Хинрика, — мягко внушаю я. — Он сам тебе говорил. Достань кость, обернись и смотри на них. Они уже здесь. Они — тени, с которыми ты боишься встречаться. Смотри на них, позволь им прийти к тебе.

— Это просто уловка чтобы удержать тебя здесь, — рычит драугр. — Она хочет, чтобы ты умерла вместе с ней в этой пещере, и тогда ты навечно останешься с ней. Она опасна. Она само зло. Как думаешь, почему её приковали к этой пещере? С хорошими людьми так не поступают. Наказывают только злодеев. Приковывают только безумных. Разве ты этого не знаешь, маленькая Изабела, Изабела,

Изабела застывает, лицо становится жёстким. Она потирает запястья, вспоминает о чём-то. Драугр сделал ошибку, сказал что-то, вызвавшее её гнев, и гнев отгоняет страх.

Её пальцы тянутся к кожаному мешочку на шее, она вынимает маленькую желтоватую кость, охваченную железным кольцом.

— Не смей, Изабела, Изабела, — пронзительно кричит драугр. — Не приводи сюда мёртвых. Они следуют за тобой потому, что разгневаны. Ты украла это у них. Ты разграбила их могилы, потревожила их покой. И теперь они хотят наказать тебя за всё, что ты сделала. Если впустишь их, мертвецы утащат тебя за собой в могилу. Ты окажешься погребена заживо. Они никогда тебя не отпустят.

— Замолчи! — приказываю я ему. — Обернись, Изабела, взгляни на них. Мёртвые не страшны. Ты их знаешь, ты видела, как им пришлось страдать. Пригласи их, позволь им говорить.

Изабела дрожит. Глаза у неё закрыты. Я понимаю, как ей сейчас страшно, но знаю, что она сама хочет обернуться.

В воздухе вокруг нас висит белый туман, неподвижный и мягкий, мы словно в снегу. Я не вижу их, но чувствую, что они там, в тумане, ждут, когда она позовёт.

Она медленно поворачивается, поднимает голову. Косточку она сжимает так крепко, что суставы пальцев побелели до почти такого же цвета.

— Входите, — шепотом произносит она, голос дрожит.

— Не отворачивайся, — говорю я ей. — Посмотри на них, познакомься.

Туман колышется, из него выступает Хинрик. Лицо окровавлено, тяжёлая петля вокруг шеи. Он останавливается, ввалившиеся глаза смотрят на Изабелу. Она чуть кивает, приветствуя Хинрика.

Шаркая ногами, из тумана выходит старуха, щёки ввалились от голода.

Губы Валдис размыкаются под вуалью.

— Убирайся, матушка, матушка. Я тебе говорил. Я предупреждал. Я заберу тебя в могилу с собой. Я заставлю тебя бесконечно страдать. И ты тоже, мальчик, уходи, пока можешь, а не то обещаю — будешь тысячу раз умирать, оживать и умирать снова.

Хинрик и старая женщина съёживаются от страха. Им против драугра не устоять, но в тот момент, когда я пугаюсь, что они снова уйдут в туман, из него выступает другая фигура. Она тоже стара. Голова залита кровью, но она с вызовом вздёргивает подбородок.

— Я сражалась с силами зла, покуда была живой, и встану против них после смерти.

Хинрик и старая женщина отходят от края тумана. Я понимаю — теперь они не уйдут.

К нам выходят другие. Мужчина с маленьким мальчиком на руках, оба покрыты страшными ранами. За ним — маленькая девочка с сине-красными отметинами на шее, потом женщина, сжимающая младенца, почти перерубленного надвое. Рот у женщины открыт и забит землёй, как и глаза. Она сделалась слепой и немой. К ним присоединяются ещё двое мужчин и женщина.

Они тоже изрублены и искалечены. Одежда на них порвана, истлела и вымазана землёй. Глаза — пустые чёрные ямы. Не говоря ничего, мёртвые смыкают кольцо вокруг нас.

Наконец, когда я думаю, что больше никто не придёт, из тумана появляется последняя фигура. Старик в полусгоревшей одежде. Лицо, руки и ноги обожжены и покрыты волдырями, почерневшая кожа потрескалась, плоть в зияющих ранах до белых костей. Рот заткнут кожаным кляпом.

Изабела вскрикивает от ужаса. Выставив вперёд руки, как щит, девушка пятится от ковыляющего к ней жуткого призрака. Но он протягивает к ней руку ладонью вверх. На ладони написаны сотни слов, синим и алым, зелёным и золотом. Слова скользят по руке, падают с кончиков обгорелых пальцев и остаются лежать вокруг покрытых волдырями ног.

— Хорхе! — выдыхает Изабела.

Он серьёзно кивает и занимает место в кругу.

Голова Валдис поворачивается, драугр одного за другим разглядывает мертвецов. Я ощущаю его смятение, но чувствую и что-то ещё. Кто-то пытается разрезать железный обруч на Валдис. Драугр знает. Надо спешить.

— Приветствую вас, — говорю я. — Вы созваны на дор-дум, на суд, который должен вынести приговор одному из вас. Ваше слово — закон. Ваше решение — окончательно. Я приношу обвинение против него. Он вошёл в тело моей сестры без её согласия. Я вылечила его тело, но он отказывается выходить и возвращаться в него. Я прошу дор-дум приказать ему оставить тело моей сестры и вернуться в своё.

Бабушка девочки из леса поднимает избитую руку и указывает на Валдис.

— Ответь, драугр, что ты можешь сказать нам в свою защиту?

— Валдис мертва. Ей не нужно теперь это тело, а мне оно необходимо. Я имею все права на него, поскольку вызван из могилы одним из живущих. Если я вернусь в своё тело, Эйдис его уничтожит. Она уничтожит меня. Она отошлёт меня обратно в могилу. Вы же знаете, как там тяжело, как наши тела гниют в темноте, знаете одиночество и отчаяние. Я был вызван, и теперь, опять вкусив жизнь, я не вернусь обратно. Вы не можете приказать мне разрушить себя самого. Вы мои братья и сёстры в смерти, вы не дадите живым уничтожить нас.

Старуха кивает.

— Что ж, мы тебя выслушали. А ты, Эйдис, одна из живых, тебе есть что сказать?

— Если он останется в Валдис, превратит нас обеих в драугров. Если освободится от железа — получит силу, которой никто не сможет сопротивляться. Мы с Валдис соединены ещё с чрева матери. Всё, что он творит в её теле, он делает и в моём. Он пройдёт по этой земле, принесёт ужас и смерть, он сделает драуграми тех, кого убивает, станет терзать тех, кто уже в могилах. И всё это с помощью тела, которое ему не принадлежит.

— Да, да, — зашипел тёмный голос. — Но вы же мертвы. Вы помните, что сделали с вами живые. Посмотрите на свои раны, на раны ваших детей. Разве вам не хочется отомстить им за то, что с вами сделали? Идите за мной, вы получите вашу месть. Вы заставите их умолять о пощаде, и не пощадите, как они не щадили вас. У них на глазах вы станете разрывать их детей в клочья, вырывать у их жён сердца пока они ещё бьются. Хорхе, Хорхе, сладчайшей музыкой зазвучат их крики в твоих ушах, их кровь согреет тебя как лучшее вино. Хинрик, бедняжка Хинрик, ты хотел бы увидеть данов, в ужасе убегающих от тебя? Заставить их попробовать вкус страха?

— Довольно! — говорит бабушка. — Мы слушали, и мы услышали. Теперь каждый должен сам вынести свой приговор.

— Ты. — Она указывает на старуху. — Твоя мумия исцелила его тело. Что скажешь?

Старая женщина поднимает дрожащую руку, боязливо глядя на Валдис, голова которой поворачивается в её сторону.

— Говори, — призывает бабушка. — Мы все поддерживаем тебя. Просто скажи, как по-твоему справедливо.

— Он должен вернуться в своё тело, — шепчет старуха.

С губ Валдис срывается яростный вой.

Но бабушка, не обращает на него внимания. Она по очереди указывает на каждого из мертвецов, на взрослых и на детей.

— Говори, сын мой. Должен ли он вернуться в своё тело?

Запавшие глаза мертвецов пристально смотрят на Валдис, и каждый произносит свой приговор.

— Он должен вернуться.

— Он должен вернуться.

Женщина, чей рот забит землёй, может только кивнуть, но её жест понятен без слов.

Наконец, остаётся сказать лишь Хорхе, но бабушка указывает не на него, а на Изабелу.

— Он не может говорить. Тебе выносить приговор за него. Ты должна произнести слова, идущие из его сердца, не из твоего.

Валдис вертит головой. Слова с её губ слетают мягкие, уговаривающие.

— Он хочет мести, маленькая Изабела, Изабела.

И ты это знаешь. Из всех нас, Хорхе досталась самая страшная смерть. Он невиновен. У него есть право на справедливость. Ты можешь подарить ему справедливость. Ты знаешь, что у него в сердце. Он не хочет, чтобы меня уничтожили. Ты знаешь, что он хочет сказать твоими устами. Просто скажи, и кляп, что душит его, исчезнет. Скажи, и его раны исцелятся. Твоя мать его предала, но ты можешь ему помочь, Изабела, Изабела. Можешь исправить сотворённую несправедливость. В твоих силах освободить его навсегда.

Хорхе неподвижен. Он стоит, пристально глядя на Изабелу. Вздутое пузырями, обугленное лицо старика не выдаёт его мыслей.

Изабела оборачивается ко мне, на её лице муки сомнения.

— Это правда, я могу помочь? Я могу освободить его от этого?

Бабушка повторяет.

— Скажи, что на самом деле у него в сердце. Говори правду, только правду.

— Но я не знаю его мыслей. Не знаю.

— Что связывает его с тобой, Изабела? — спрашиваю я. — Как ты призвала его?

— Я не знаю, говорю же вам, не знаю. Он не давал мне камень. Я не брала у него косточку.

Хорхе поднимает руку, зелёные и алые слова плавно скользят с его пальцев, опускаясь на землю как опавшие листья. Некоторое время Изабела просто смотрит на слова, лежащие у её ног.

— Сказки... — удивлённо шепчет она. — Он рассказывал сказки, и я до сих пор их помню. Вот как я призвала его.

Она поднимает голову и оборачивается к Валдис, как и все остальные.

— Хорхе не хочет мести. Он хочет, чтобы ты вернулся.

Раздаётся яростный вопль. Тело Валдис мечется взад и вперёд, почерневшие ногти царапают меня по лицу. Я изо всех сил удерживаю нас обеих в вертикальном положении.

Бабушка повышает голос, перебивая крики драугра.

— Ты вошёл в тело, которое тебе не принадлежит. Ты украл жизнь, которую прожил другой. Приговор дор-дума таков — ты сейчас же оставишь тело Валдис.

С губ Валдис срывается оглушительный вопль, пронзающий наши тела, Валдис будто оторвана от меня. С её губ сочится чёрная струйка, проходит через вуаль и обращается в огромную чёрную тень. Тень растёт, расползается, и белый туман как будто окрашивается чёрным. Он становится гуще и темнее любого дыма. Он льётся изо рта Валдис, словно чёрная кровь, вытекающая из раны. Тень поднимается всё выше и выше, нависает над нами, раздувается как огромная чёрная пиявка, разрывает круг мертвецов.

— Я не подчинюсь суду дор-дума, — рокочет мрачный голос. — У вас нет права судить меня. Я живу. Я — жизнь, которая погубит и живых, и мёртвых. Меня вам не уничтожить.

Изабела испуганно опускается на пол рядом со мной, всё ещё стискивая в руках косточку. Я наклоняюсь, выдёргиваю её из пальцев девушки.

Я поднимаю руку и чувствую силу крыльев сокола. Я ощущаю в своём сердце смелость птицы, будто сама срываюсь в стремительное вертикальное падение. Я чувствую душой хватку его когтей, хватку, которая не ослабнет даже после смерти. Я поднимаю голову и смотрю в черноту, клубящуюся передо мной.

— Дор-дум мёртвых постановил. Ты — мёртв. И ты подчинишься. Ты вернёшься в тело, которым владел при жизни. Силой белых соколов, что были нашим рождением и будут нашей смертью, я приказываю тебе вернуться.

Я вонзаю косточку с железным кольцом прямо в середину тени. Леденящий холод, которого я никогда не испытывала, охватывает мою руку. Холод иссушает мою кожу, вгрызается в кости, но я продолжаю проталкивать руку вглубь тени.

— Нет! Нет! — ревёт драугр.

Холод настолько невыносим, что я не могу терпеть боль. Я больше не могу сжимать косточку. Придётся мне её выпустить. Но если я это сделаю, он победит. Он никогда не уйдёт, и я не смогу помешать ему опять войти в наше тело. Я превращусь во тьму.

Когда я понимаю, что больше терпеть не могу, и рука выскальзывает из ледяной тени, я чувствую, как теплеет зажатая в моей руке косточка. Они со мной. Мёртвые по-прежнему со мной. Мы его одолеем. Я откидываю голову, из моего горла вырывается крик.

Крик сокола.

Тьма раскалывается на тысячу крошечных осколков. Сильный ветер проносится по пещере, подхватывает чёрную тень.

Несколько мгновений осколки беспомощно мечутся в этом вихре, а потом он уносится прочь, остаётся лишь клубящийся вокруг нас белый пар.

Рикардо

Чек — когда сокол оставляет одну добычу, чтобы охотиться за другой.

Пещера наполнилась диким рёвом, потом раздался пронзительный визг, как кинжалом прокалывающий наши уши. Как будто два диких огромных зверя набросились друг на друга.

Я испуганно оглянулся, и, как мне показалось, на мгновение увидел сквозь клубы пара кучку людей. Незнакомые мне мужчины, женщины и даже дети не сводили глаз с сестёр, и выглядели они куда более потрёпанными, чем я могу передать. Откуда только они взялись? Но прежде, чем я успел что-либо предпринять, рёв и визг внезапно оборвались, а люди словно растворились в тумане. Конечно, вряд ли они там были на самом деле, это просто на нас так действует чёртова жара в пещере.

Внезапно я понял, что потерял Изабелу из вида, и принялся лихорадочно озираться. Наконец, я увидел, что она лежит на полу позади Эйдис. Глаза девушки были закрыты, она не двигалась.

Господи, неужели Витор выполнил свою угрозу и чем-то ударил ее по голове, чтобы она потеряла сознание? Я подполз к Изабеле, осторожно коснулся её руки.

Она резко выпрямилась с выражением тревоги и растерянности на лице, как у человека, который внезапно очнулся от сна и не может припомнить, где он.

Я слишком хорошо знал это чувство, особенно после весёлой ночи в таверне, но хоть иногда и случается время немного вздремнуть, так уж точно не в этот момент.

Я так сосредоточился на Изабеле, что не сразу услышал Ари, который кричал мне, указывая на Валдис. Я с трудом развернулся и пополз в его сторону. Ари разломил железное кольцо, но его руки дрожали от изнеможения. От влажности и жары все мы промокли насквозь, как только что вылупившиеся птенцы.

Валдис совсем затихла, бессильно склоняясь вбок от сестры, которая старалась поддерживать её вертикально, чтобы Ари мог снять обруч. Пытаясь ухватить кольцо, я опять коснулся пальцами её кожи, и снова почувствовал отвратительный холод плоти.

Я отдёрнул руку, и, к своему ужасу, обнаружил, что оторвал длинную полосу жёлтой кожи, налипшую на мои ногти. И хуже того — я понял, что рана не кровоточила.

— Она умерла, Изабела. Господи Иисусе, она мертва!

— Я знаю, — тихо ответила Изабела, — но... нам нужно

её освободить. Иначе Эйдис останется здесь вместе с ней. Давай же!

Я стиснул зубы, обмотал одеялом пальцы и ухватился за край распиленного кольца. Как же это она умерла? Не может быть. Всего пару минут назад я видел, как она трепыхалась и слышал её крики.

Я вполне способен понять, что от жары у неё внезапно могло отказать сердце — моё билось так тяжело, что, я уверен, тоже вот-вот остановится. Но тело Валдис было не просто мёртвым, оно разлагалось.

— Я уже вывел жену и дочерей Фаннара к выходу из пещеры, — произнёс чей-то голос.

Подняв взгляд, я увидело стоящего перед нами Витора.

— Теперь твоя очередь, Изабела, — продолжил он. — Идём, я тебя выведу и помогу подняться по камням.

— Я пока не могу уйти, — ответила Изабела. — Нужно помочь Эйдис... Нужно освободить... нельзя оставлять их здесь.

— Как только Ари и Маркос освободят женщин, они их сразу же выведут. А тебе тут больше нечего делать. Выбираться из пещеры можно только по одному. Идти надо прямо сейчас, чтобы освободить им проход. Оставаясь, ты только помешаешь им выбираться наверх. Быстрее, пара всё больше, у нас уже мало времени.

Он потянул её за руку, и девушка подалась к нему, уже собираясь уходить вместе с ним.

— Нет, не уходи. Нам нужно держаться всем вместе, — вмешался я. Я вскочил на ноги и попытался ухватить Изабелу.

— Наша помощь понадобиться... — Изабела захлебнулась удушливым паром, — чтобы вывести сестёр из пещеры. Если мы будем снаружи, сможем помочь их вытаскивать.

— Кроме того, — сказал Витор, — жена и дочери Фаннара там, наверху, без защиты... кто-то из нас должен быть рядом. — Он согнулся, закашлявшись, и с трудом перевёл дыхание.

— Тогда я сам выведу Изабелу, — сказал я, но Ари несильно потянул меня за штаны. Я посмотрел на него.

Он настойчиво указывал мне на обруч. Я слышал, как вода в озере бурлит словно ведьмин котёл. Струи кипящей воды разбивались о свод пещеры и убийственным водопадом с шумом падали вниз.

Я поднял глаза, протянул руки, чтобы схватить Изабелу, но там, где мгновение назад стояли она и Витор, клубился лишь белый пар.

— Hjálpa! Hjálpa!! — закричал Ари, отчаянно стискивая мою ногу.

Я снова присел и ухватился за железный обруч, готовясь к последнему рывку. Но тут, из клубов пара кто-то с яростным воплем кинулся к нам. Я успел только мельком увидеть лицо человека, который несколько минут назад лежал в углу без сознания. Ари бросился между Эйдис и нападавшим, пытаясь дать отпор.

— Hjálpa Валдис! — кричал он.

Я схватил оба конца железного обруча и попытался раздвинуть, но от жары мои мышцы превратились в кисель.

Человек ударил Ари кулаком в грудь, сбил с ног и отбросил назад. Тело мальчика с отвратительным хрустом ударилось о стену пещеры.

Я чувствовал, как рука Эйдис цепляется за мою ногу, и понимал, что она умоляет меня поторопиться, но прежде чем я успел что-либо предпринять, человек метнулся к ней. Всей своей тяжестью он навалился на Эйдис, пытаясь схватить её. Его пальцы потянулись к горлу Эйдис, она отшатнулась и вырвалась из его рук. Его ноги заскользили по мокрым камням, он рухнул наземь лицом вниз и затих.

Эйдис с трудом подняла тело сестры, чтобы я снова мог ухватиться за железный обруч вокруг талии Валдис. Я вцепился обруч с обеих сторон от распила, потянул с силой, которую мог придать только дикий страх, и железная полоса разломилась.

— Ари, ты где? — крикнул я в клубящийся пар.

Но отвратительное предчувствие подсказало мне, что он не ответит.

— Изабела, ты здесь? — я не мог рассмотреть никого, и ничего кроме Эйдис, стоящей рядом, обхватив руками тело мёртвой сестры.

— Мы здесь, Маркос, — отозвалась Изабела с другой стороны пещеры. — Нет, нет, Витор. Не думаю, что это верный путь.

— Руки прочь от неё, ублюдок! — закричал я. — Изабела, не верь ему. Он хочет убить тебя. Уходи от него, беги прочь.

Я вслепую пошёл на голос Изабелы, позабыв об Ари. Я должен был добраться до девушки. Пар немного рассеялся и, я, кажется, разглядел две фигуры. Но они удалялись от выхода по направлению к озеру.

— Стой, Изабела, остановись! — закричал я. — Там вода, он ведёт тебя к воде!

Должно быть, она остановилась и попыталась вырваться — я услышал, как Витор убеждает её идти дальше.

— Я просто пытаюсь вывести тебя, Изабела. Я помог тебе в лесу, помнишь? Тогда ты доверилась мне. Доверься же и сейчас. Я помог выбраться жене Фаннара. Я знаю дорогу. Давай же, бери меня за руку. Вот так, хорошо. Ещё несколько шагов и доберёшься до прохода наружу.

Я попытался бежать, но поскользнулся и упал на колени.

За моей спиной раздался рёв. Человек, который напал на Ари, ковылял прямо ко мне в клубах пара. Потом он опять исчез в белой мгле. Впереди я услышал вопль Витора и крик Изабелы.

Я вскочил на ноги, скользя и падая с трудом добрался до них. Незнакомец и Витор сцепились в драке. Витору удалось вытащить нож, но противник прижал его руку, и он не мог воспользоваться оружием. Незнакомец явно был гораздо сильнее Витора, но с трудом сохранял равновесие на мокром каменном полу.

Я потянул Изабелу за собой.

— Идём, сюда.

— Но мы не можем оставить Витора, и как же Ари и Эйдис? — Она безуспешно всматривалась в клубы пара.

— Со мной они в безопасности, — раздался спокойный голос. Позади меня из тумана выступила высокая статная женщина. Она держала на руках бесчувственного Ари — легко, как ребёнка.

Вслед за ней появилась Эйдис. Кажется, от жары у меня началась лихорадка. Я уже не понимал, вижу её у самом деле или мне это кажется — как та кучка людей, которых я, вроде бы, видел.

— Изабела, нам надо идти, — позвал я.

— Но Витор... тот человек его убивает, — растерянно произнесла Изабела. Она задыхалась от пара, но всё же пыталась направляться туда, где мы их оставили.

— Нет, Изабела, брось их, — уговаривал я, и пытался тащить, но девушка сопротивлялась и мои мокрые пальцы соскальзывали в её руки.

Внезапно, пещеру снова тряхнуло.

Высокая женщина обернулась к нам.

— Сюда, скорее, пока не поздно.

Мы не могли останавливаться и задавать вопросы, даже Изабела не сопротивлялась. Не знаю, как этой женщине удавалось так уверенно идти сквозь этот густой туман. Но раз она знает, где выход — я совершенно не собирался с ней спорить. Сам я больше не понимал, где мы.

Споткнувшись, я обнаружил каменный выступ, ведущий к проходу. Не обращая внимания на ушибы, я, как слепой, потащил за собой Изабелу.

Она крепко сжимала мою руку, и вдвоём мы карабкались по камням, пока не достигли прохода. Пар заполнял узкий туннель, скрывая скальный разлом, а ближе к выходу, наверху, он становился всё менее плотным. От последнего землетрясения в проход навалилось много камней, но путь наверх ещё оставался открытым.

Высокая женщина шла впереди. На плечах у неё висел Ари, но она шла вверх безо всяких усилий, как дома по лестнице. Она легко подняла вверх Ари, протиснула сквозь щель наверху, а потом выбралась вслед за ним.

Следующей я хотел пропустить вверх Изабелу, но она отступила.

— Пусть первой выходит Эйдис, может, ей понадобится наша помощь.

Я медлил, но Эйдис уже начала взбираться. Одной рукой она придерживала тело мёртвой сестры, подтягиваясь с помощью другой вверх по камням.

Эйдис остановилась у последнего валуна. Пробраться вместе с сестрой сквозь узкую щель она смогла бы, только очень плотно прижав к себе тело сестры, но голова Валдис свисала назад. Эйдис должна была использовать обе руки — одной удерживать тяжесть торса и болтающиеся руки, а другой прижимать голову сестры к своей шее. Это означало, что ей нечем держаться, балансируя на краю обрыва.

Я видел, что самой ей не справиться. Придётся подняться наверх и помочь. Щель совсем узкая, если Эйдис застрянет, мы все окажемся здесь в ловушке. Я взобрался по камням наверх и остановился за спиной Эйдис.

Из провала вытянулась пара рук — полагаю, принадлежавших той высокой женщине — и подхватила Эйдис под мышки.

Я уперся спиной в стену, стараясь не думать, что опасно балансирую на узком краю уступа, и попытался подставить под Эйдис плечо и подтолкнуть её вверх. Минуту ничего не происходило. Нога заскользила к краю обрыва, я вскрикнул и отчаянно замахал руками, пытаясь за что-нибудь ухватиться. Потом тяжесть веса Эйдис ушла с моего плеча, и я увидел, как она исчезает в темноте надо мной.

Едва рука женщины протянулась ко мне, я с благодарностью за неё ухватился. Но поднимая другую руку, я зацепился ремнём висевшей на поясе сумы за острый выступ. Я ощутил, как натянулась и лопнула кожа, и сума, в которой хранились все мои деньги, всё, чем я владел в этом мире, свалилась вниз, в клубы пара.

Мне хотелось кричать, но ведь ничего нельзя сделать. Теперь важно только выбраться.

Я глянул в белый туман подо мной.

— Идём, Изабела, поднимайся, мы вытащим тебя наверх.

Я перевалился через край расщелины, захлёбываясь свежим ночным воздухом после жары в пещере. Я чувствовал себя так, будто нырнул в ледяную реку.

Из глубины расщелины послышался слабый крик. Дрожа от холода, я заглянул вниз. Но всё, что увидел — клубящийся белый пар.

— Изабела, ты ранена? Упала? Ты можешь подниматься наверх? Оставайся на месте, сейчас я к тебе спущусь.

Перебираясь через выступ скалы обратно в расселину, я услышал ещё один мучительный крик, доносящийся откуда-то из глубины.

— Маркос!

Я наклонился, вглядываясь вниз, в заполненный паром проход. Несколько мгновений я не мог ничего разглядеть. Потом я стал различать мелькание чего-то тёмного, движущегося сквозь белый туман. По лестнице из камней кто-то взбирался к выходу.

— Изабела! — окликнул я. — Давай, ты уже почти наверху. Я тебя вижу. Иди ко мне. Хватай меня за руку, и я тебя вытащу!

Я наклонился над щелью как можно ниже, стараясь схватить её. И тут же, как ужаленный, отдёрнул руку.

Из тёмной ямы показалось не лицо Изабелы. Лицо Витора. Он цеплялся за каменный выступ расщелины подо мной, на расстоянии вытянутой руки.

— Где Изабела? — закричал я. — Что ты с ней сделал?

— Я? — Витор тяжело дышал, хватая ртом воздух. — Я... ничего не сделал. Тот человек... утащил её вниз, в пещеру... мерзкий нрав... больше она нас не потревожит...

Речь прервалась испуганным криком — земля яростно затряслась. Витор выбросил руку вперёд в отчаянной попытке ухватиться за край расщелины и выбраться, но ему это не удалось. Едва он размахнулся, другая рука соскользнула с дрожащей скалы, и он с криком рухнул обратно в проход, уходящий вниз.

Из отверстия вырвался огромный столб пара, я тут же выдернул из расщелины ногу, но при этом потерял равновесие и покатился по склону вниз, под градом мелких камней и комьев земли.

Я изо всех сил старался остановить падение, но затормозить удалось, только когда моё тело наткнулось на большой камень. Я так и остался лежать, задыхаясь, пытаясь вздохнуть. Наконец, мне с большим трудом удалось перевести дух. Земля перестала дрожать, хотя камни ещё сыпались вниз. Я слышал, как кто-то в ночной тишине тихо звал меня, снова и снова.

Но я не отзывался. Я не хотел. Всё кончено, Изабела мертва, погребена где-то в толще горы подо мной, и, хотя я ни разу ни слезинки не пролил о Сильвии, внезапно понял, что плачу, вою в ночи, и никак не могу остановиться.

Эйдис

На облёте — когда соколу позволяют несколько недель свободно летать, дабы улучшить его состояние, он возвращается дважды в день, чтобы сокольничий покормил его.

Столько лет прошло с тех пор, как я дышала холодным свежим воздухом или видела пурпурные облака в чёрном небе, тяжёлые, окаймлённые серебром там, где их касался лунный свет. Время хлынуло назад, в мою жизнь, так стремительно, как когда-то ушло из неё.

Сейчас ночь, но со временем... в своё время наступит рассвет, придёт день, солнечный свет и закат, зима и весна. Я застыла на месте, глядя вверх, на безбрежный купол звёзд, глотая свежий морозный воздух, словно выжатый из сладчайших ягод.

Стон Ари заставляет меня взглянуть вниз. Он старается сесть, потирает затылок.

— Как я оттуда выбрался?

Я ищу глазами Хейдрун, но она исчезла. Я улыбаюсь сама себе. Я знала, она не останется ждать благодарности.

— Ночной ходок... он вышел?

— Нет, благодаря девушке, нет, не вышел.

— Изабела... где она? — Ари пытается заглянуть за моё плечо.

Уннур присаживается рядом с ним, с тревогой ощупывает его руки, ноги и голову, как будто ушиблось её собственное дитя.

— Боюсь, она всё ещё там, Ари, — шепчет она.

Ари с трудом поднимается.

— Я должен вернуться, найти её.

Уннур пытается усадить его.

— Нет, Ари, у тебя большой синяк на голове, что если тебе станет плохо, и ты опять упадёшь?

Но он отталкивает её руки и поднимается. Пар больше не клубится из расщелины, там темно и тихо. Ари наклоняется.

— Изабела! Изабела!

Мы слушаем, но снизу не слышно ответного крика. Ари опускает ногу с края обрыва, нащупывая уступ, на который можно поставить ногу.

Тем временем я тяну его обратно.

— А если драугр там, внизу, всё ещё жив...

— Я буду сражаться с ним. Я не оставлю её тело внизу, чтобы он мучил её душу, так же как поступил бы с твоей. Я должен вынести оттуда её тело. Это последнее, что я могу для неё сделать... Но я не могу нащупать уступ. Он исчез. Должно быть, обрушился. Что...

Я закрываю его рот ладонью.

— Слушай. Я что-то слышу.

Мы все замираем, затаив дыхание.

Ари качает головой.

— Это просто ветер свистит над расщелиной.

Голос слабый, но на этот раз мы оба слышим его, это крик о помощи.

Ари поспешно вытаскивает из расщелины ногу и наклоняется вглубь, так низко, как только может.

— Изабела!

Ари поднимает голову из отверстия.

— Камни внутри тоннеля обрушились и перекрыли проход.

Должно быть, поэтому из отверстия больше не поднимается пар, но некоторые валуны с выхода обрушились тоже. Она прошла часть прохода, но не может забраться сюда.

— Нам нужно отыскать что-нибудь и вытащить её, — говорит Уннур.

— У меня кое-что есть, — раздаётся низкий голос за нашими спинами. Мы оборачиваемся и видим в нескольких ярдах Фаннара, он карабкается по направлению к нам. Уннур и дочери бегут к нему и бросаются в его объятия. Он крепко обнимает их, пристально вглядываясь по очереди в каждое лицо, чтобы убедиться, что они целы.

— Я увидел, как из горы поднимается пар и почувствовал, как задрожала земля. Я так испугался... — из-за слёз голос зазвучал хрипло, он закашлялся, яростно колотя себя в грудь, как будто просто холодный ночной воздух попал ему в горло.

— Я слышал, вы сказали, что чужестранка всё ещё там? — Он снимает с плеча толстый моток верёвки и обвязывается одним концом вокруг пояса. — Я подумал, что нам придётся поднимать тебя на верёвке, Эйдис, поэтому и позаимствовал её на одной из ферм. — Владелец не знает, но когда-нибудь я отдам ему должок. Держи, — и бросает другой конец Ари. — Завяжи петлю и опусти её вниз, девушке. Нужно спешить — если земля опять задрожит, весь проход может рухнуть.

Они стараются работать как можно быстрее, Ари и Фаннар тянут вместе, но всё равно, кажется, что прошла целая жизнь, прежде чем во тьме расщелины показалась белая рука. Уннур лежит на животе на краю расщелины и хватает её.

Но как только пальцы Изабелы вцепились в руку Уннур, земля снова ощутимо вздрогнула под ногами, и раздался ужасный грохот обрушивающихся вниз камней

Ари и Фаннаром падают, не устояв на ногах. Верёвка провисает, но Уннур не выпускает руку Изабелы.

Фаннару удаётся подняться на колени с последним сильным толчком, Изабела выскальзывает из трещины и лежит на краю, на склоне, тяжело дыша и всхлипывая от облегчения. Уннур что-то мурлычет ей, Ари стоит с ними рядом, сияя от счастья.

Мы все садимся на землю и стараемся отдышаться, боясь стоять — вдруг гора опять задрожит. Уннур прижимает к себе дочерей.

— Тот раненый человек, ты его бросила?

Отвечает Ари.

— Он не человек. Теперь-то я знаю, он был ночным ходоком. Надо было оставить его на дороге умирать снова, когда те датчане его отделали, но тогда я не был в этом уверен. — После того, как ты и девочки вышли наружу, он поднялся и попытался напасть на Эйдис, там в пещере... на всех нас. — Ари с унылым видом потирает ушиб на затылке.

Фаннар присвистывает сквозь зубы.

— Драугр... как это возможно? Я слыхал о них, мой отец рассказывал мне о таком, одна ферма по-соседству страдала от него много лет, но сам я ни разу не встречал драугра. Кто же поднял его?

Ари глядит на меня.

— Судя по тому, что сказал мне Ари, — отвечаю я, — уверена, что это сделал лютеранский пастор, который хоронил его товарищей. По-моему, пастор собрался наслать драугра на одну из семей, где, как он полагал, до сих пор проводятся мессы. Ари говорил, на шее драугра было распятие. Датчане решили, что он католик. Он нанялся бы на работу в одну из семей, где тайно исповедуют католичество, и они, думая, что драугр одной веры с ними, со временем пригласили бы и его на тайную мессу.

— Ари нашёл его по дороге на мою ферму, — мрачно говорит Фаннар.

Я киваю.

— Без сомнения, драугра подняли из могилы, чтобы использовать его силу для убийства всех на той мессе — запереть людей, как в ловушке, и обрушить или сжечь дом. Драугры часто убивают огнём. Но тот пастор не оценил силу создания, которое поднял. Его мощь намного превзошла то, что сумел бы удержать в руках пастор.

Уннур вздрагивает и крепче прижимает к себе дочерей. Лицо мрачнеет от воспоминаний о том, что сделали с её домом датчане.

Фаннар тоже ненадолго умолкает, но на его лицо падает лунный свет, и я вижу, что его челюсти сжаты от гнева.

— А где те два иностранца? — наконец произносит он.

— Маркос спасся, — отвечаю я, — но скатился вниз по склону, когда гору опять затрясло. Может, он ранен или не нашёл дороги обратно. Нам надо пойти поискать его.

Ари опускается перед Изабелой, которая уже села, подтянув к груди ноги и сжимаясь от холода.

— А Витор?

Дрожащей рукой девушка указывает на расщелину.

Фаннар наклоняется над дырой, несколько раз зовёт громким голосом, кричит в глубину, но ответа нет.

— Если бы он был жив — он бы откликнулся. Если завален обрушившимися камнями — надежды нет. Пусть покоится с миром. Нет смысла кому-то рисковать жизнью, доставая тело, чтобы снова похоронить.

— Но рядом с драугром он не будет покоиться в мире, — возражает Ари.

Фаннар крестится.

— Мне очень жаль, но нельзя допускать, чтобы драугр и тебя захватил. — Он берёт за руку свою младшую дочь. — Мы должны уходить. Если земля опять затрясётся, могут обрушиться ещё валуны, пар вырвется через провалы. Мне случалось такое видеть.

Мы спускаемся по склону горы. Я придерживаю рукой мёртвое тело сестры. Я отвыкла ходить по траве и несколько раз поскользнулась.

Когда-то давно мы с Валдис обнимали друг друга за талию и беспечно сбегали по склонам, а если спотыкались — смеялись и кувыркались от радости.

Сейчас я напугана и устала. Ноги, что когда-то легко несли нас двоих, ослабели и тяжелы как свинец, словно в них понемногу вливается яд. Они больше не могут выносить нас двоих.

Я чувствую тепло чьей-то руки, тяжесть Валдис уходит. Рядом с ней идёт Ари, помогает мне удерживать безвольное тело. Нужна смелость и немалая толика доброты, чтобы держать в объятиях труп.

Маркоса мы обнаруживаем ниже по склону, или, вернее, он сам находит нас по камням, осыпающимся из-под наших ног. С виду он не ранен, хоть и сильно побит, но судя по усталой походке и опущенным плечам, он не слишком радуется, что уцелел. Подходя ближе, он почти не смотрит на нас.

— Маркос? — Изабела выступает из-за спины Фаннара.

Маркос рывком поднимает голову, глядит на неё, открыв рот, как на призрак, поднявшийся из земли. Он на мгновение застывает, потом бросается к девушке, раскинув руки, будто хочет обнять, но тут же останавливается и, потупив взгляд, что-то бормочет.

Фаннар ведёт нас сквозь узкий проход к долине в горах. Мы отдыхаем, торопливо едим сушёное мясо, которое он тоже украл. Кусочки приходится держать во рту пока не размокнут, чтобы можно было жевать.

По небу над нами плывут лёгкие облака, в тёмном небе горят белые звёзды. Я опять восхищаюсь ими. Я успела забыть, как их много, они похожи на стайки маленьких серебряных рыбок, кишащие в чёрном озере. На глаза наворачиваются слёзы, и звёзды сливаются воедино. Мне хочется, чтобы Валдис была жива и увидела их, хотя бы в последний раз.

— Когда горы волнуются, доверяться пещерам небезопасно, — наконец произносит Фаннар, но я знаю неподалёку одну заброшенную ферму, отсюда всего день пути. Большая часть разрушена, но бадстофа там далеко от склона холма, и пол прорыт глубоко. Зал достаточно прочный, и, если сумеем туда добраться, мы будем там в безопасности, а что ферма заброшена — так даже лучше. А если будем осторожны с огнём — там можно скрываться хоть целую зиму.

— Но как же мы будем кормить детей? — причитает Уннур. — Всё, что мы заготовили на зиму, пропало, и весь скот тоже.

Фаннар обнимает жену за плечи.

— Сначала отыщем убежище, потом подумаем о еде. Я уже становлюсь настоящим вором, хотя и никогда не мечтал приобрести такой навык. А когда был мальчишкой — неплохо умел ловить птиц, и теперь, конечно смогу. Для тебя Эйдис, всегда найдётся почётное место у нашего очага, и для иностранцев тоже.

— Ты добрый человек, Фаннар, — отвечаю я. — Но я не пойду с вами. Теперь мы должны разделиться. Моя сестра умерла, а я клялась упокоить её у реки из синего льда. Я должна отыскать эту реку. Я так долго здесь не была. Нас забрали в пещеру, когда я была ребёнком, но горы ведь не меняются. И я снова найду туда путь. Что же до Изабелы — она ищет белых соколов. Ей нельзя отдыхать, от неё зависят жизни многих людей. Она сделала всё, о чём я просила, она была храброй. Без неё нам бы не справиться с драугром, и тогда ни один мужчина, женщина или ребёнок на этом острове не были бы в безопасности. Я обещала помочь Изабеле найти то, что она ищет, и я не нарушу клятву.

Ари угрюмо кивает, потом, кусая губы, обращается к Фаннару.

— Фаннар, я нанялся к тебе на этот сезон, но прошу меня отпустить, или хотя бы дать на время отсрочку. Я проведу Эйдис к синей реке, а потом помогу девушке поймать белых соколов. Ей не справиться в одиночку, а Эйдис... — он смущённо прерывается. Я понимаю, он считает, что, когда нужно лазать по скалам, от меня мало толку.

Я улыбаюсь.

— Нет, мальчик. Фаннару ты сейчас нужен как никогда. Чтобы семья пережила зиму, потребуются силы вас обоих, а если он заболеет, Уннур одной не справиться. Раз уж им придётся строить новую жизнь, ты для них станешь сыном. Теперь ты не должен их оставлять. Они будут к тебе добры. Я дойду до реки изо льда, и проведу Изабелу. Я всё время буду с ней рядом.

Ари вздыхает, но не протестует. Я знаю, он ещё обвиняет себя за драугра, и сделает всё, что прикажут, чтобы загладить вину.

Фаннар и Уннур обмениваются облегчёнными взглядами от вести, что Ари останется с ними, хотя я знаю, что Фаннар без возражений отпустил бы мальчика, если бы я попросила.

— Но Эйдис, — говорит Уннур, — твоя сестра соединена с тобой. Как же ты упокоишь её у реки? Разве можно её отрезать?

Я улыбаюсь под тёмной вуалью.

— Когда придёт время, мне будет указан путь.

Глава тринадцатая

Узнали как-то, что приходской священник держит в сарае сокола. Сам епископ не мог даже мечтать о такой ценной птице. Решили, что этот бедняк мог только одним способом заполучить птицу: должно быть, украл.

Священнику, обвинённому в воровстве, в любом случае пришлось бы худо, но это не просто кража. Если бы он украл лошадь или серебряную чашу, то ему, как человеку в священном сане, могли бы сохранить жизнь. Но белый сокол наверняка принадлежал принцу или даже королю. Кража королевской собственности означала измену, и даже Церковь не смогла бы защитить виновного в таком ужасном преступлении. Священника признали виновным и приговорили к сожжению. А сокола забрали и держали крепко привязанным чтобы потом отослать королю.

Преступника в цепях привели на костёр, привязали к столбу и зажгли огонь. Но едва заплясали языки пламени, сокол вырвался, полетел прямо к пылающему костру, опустился на вершину столба и расправил крылья над головой священника, укрывая его. Увидев это, собравшиеся на площади закричали: "Это Божье знамение! Священник не виноват!" Люди разметали горящие поленья и залили огонь. А священника освободили от цепей и отпустили на волю.

Изабела

Когтить — когда сокол сжимает лапы, сдавливая жертву когтями.

Эйдис устало поднялась на ноги, поправила на плече безвольное тело Валдис. Её голая спина как белый мрамор блестела под лунным светом. На мне шерстяное толстое платье, которое дала Уннур в нашу первую ночь в доме фермера, и всё-таки я дрожала от холодного ночного воздуха. А Эйдис должна бы просто заледенеть. Большая часть её жизни прошла в тёплой пещере, а теперь, холодной зимой, она вдруг оказалась снаружи, от холода защищал лишь кусок ткани, повязанный на груди. Уннур сняла шаль и попыталась её укутать, но Эйдис мягко оттолкнула её и покачала головой. Свободной рукой она указала нам с Маркосом на долину.

— Komdu.

Она двинулась в сторону, куда показывала. Я думала, Фаннар и остальные пойдут вместе с нами, но они хоть и встали, но не последовали за Эйдис.

— Куда это она? — озадаченно спросил Маркос. — Пойдём за ней или останемся с ними?

Не отвечая, я подобрала юбки и побежала догонять Эйдис.

— Соколы! Ты мне обещала помочь искать соколов! Пожалуйста, я должна их найти!

Показывая на тёмное небо, я пыталась изобразить соколиный крик. Я едва видела Эйдис в ночной темноте, не говоря уж о выражении её лица под вуалью.

Она подняла руку, коснулась моей щеки. Этот простой материнский жест — хотя моя мать никогда так не делала — каким-то образом дал мне знать, что Эйдис поняла, о чём я прошу. Я доверилась ей. Я знала — она сдержит слово и пошла вслед за ней. Только пройдя несколько шагов, я вспомнила, что в спешке не попрощалась с Фаннаром и Маркосом.

Обернувшись, я увидела, что Маркос спешит за нами, ругаясь от того, что ноги разъезжаются на скользких камнях.

Я посмотрела назад, на Ари, Фаннара и его семью. Они всё стояли, прижавшись друг к другу, и смотрели нам вслед. Они не махали, не окликали нас, но спустя мгновение Лили робко подняла руку в знак прощания. К горлу подступили слёзы.

Я понимала, что мы больше никогда не увидимся, а им пришлось так рисковать из-за нас. Мне хотелось что-нибудь им подарить, но даже если бы у меня был набитый золотом кошелёк — не думаю, что они бы взяли.

— Куда мы идём? — сказал позади меня Маркос.

— Я ухожу вместе с Эйдис, — твёрдо ответила я. Даже теперь я не собиралась рассказывать ему, зачем. — Почему ты не остался с Фаннаром?

— Я не понимаю у них ни единого чёртова слова, а с тобой хоть можно поговорить. Кроме того, должен же кто-то присматривать за тобой.

— Обойдусь, — огрызнулась я. — Я вполне способна сама о себе позаботиться.

Он насмешливо фыркнул.

— Неужели? С чего бы начать? В первый раз...

Я не успела швырнуть в него первый попавшийся камень — Эйдис обернулась и сделала нам знак молчать.

— Danir! — прошептала она, обведя рукой тёмные склоны долины.

После всех ужасов пещеры я едва не забыла, что мы здесь в опасности. Дальше мы плелись молча, насторожённо оглядываясь всякий раз, когда, нам казалось, замечали какое-нибудь движение.

Я была так счастлива выбраться из пещеры, и это вытеснило из головы все остальные мысли, но теперь они снова хлынули в мою память — искалеченные дети из леса, чудовищное создание, извергнувшееся из Валдис, и едва ли не самое худшее — ужасающая фигура Хорхе с обгорелым лицом и кляпом, этим бесчеловечным кляпом. Неужели он до сих пор чувствует боль? Наверное, всё это просто ночной кошмар, страшный сон.

Но Витор — он был реален. Он пытался меня убить. Он толкнул меня в лапы той твари. Если бы осыпавшиеся камни не сбили то существо, и если бы я не добралась до прохода прежде, чем обрушился вход в пещеру, я осталась бы там вместе с ним. А потом, когда задрожала земля, Витор сорвался с уступа, и его переломанное тело осталось лежать внизу. Я закрыла глаза, стараясь избавиться от кошмаров, но теперь эти ужасы жили внутри меня, их невозможно не видеть.

Мы шли, отдыхали и снова шли дальше. Никто из нас не хотел останавливаться надолго. Мы шли на заре, и видели, как над горами занимался розовый свет, как покрытые снегом вершины окрасились кроваво-красным, потом потускнели и стали розовыми, и наконец, когда из-за скал показалось бледно-жёлтое солнце, засверкали белым.

Долины казались пустынными. Пару раз мы замечали вдали тонкую струйку дыма, поднимавшуюся от какого-то фермерского дома или костра, но людей не увидели.

По пути я не переставала наблюдать за вершинами гор и небом в поисках хотя бы признаков белых соколов, но ничего не заметила. Я высматривала и что-нибудь, похожее на добычу соколов, белую куропатку, но на глаза мне попадались только чёрные вороны. Я отчаянно молилась о том, чтобы Эйдис вела нас к белым соколам. Она оставалась моей последней надеждой. Если Эйдис не сможет их отыскать, значит, я подписала отцу смертный приговор.

Сумерки пришли быстро, а вместе с ними вокруг нас на ветру закружились и первые хлопья снега. Маркос отставал всё больше и больше. Я видела, как тело Валдис бьётся о плечо Эйдис, а значит, она так же измучена, как и я. Остановившись, Эйдис указала чуть выше вверх по холму, где было какое-то углубление. Оно хоть чуть-чуть защитило бы нас от ветра во время сна.

Но едва мы успели пройти к нему пару шагов, как я вдруг увидела что-то, поднимающееся с каменистого склона холма в нескольких ярдах от нас. Даже сквозь снег, я видела, как что-то сияло в сумерках белым жемчужным светом, паря над землёй. Оно напоминало туман, который я видела в лесу, когда Эйдис вошла в мой кошмар, но сейчас я точно знала, что не сплю.

— Эйдис, смотри.

Она обернулась, резким движением оттолкнула меня назад. Две огромные руки появились из твёрдого камня, они двигались так, будто их владелец выплывал из скалы. Следом за ними показалась неуклюжая туша, потом две ноги, каждая толщиной со ствол дерева, но там, где у человека должна быть голова, громоздилась куча толстых и мокрых морских водорослей, они струились и извивались, как будто качаясь на волнах океана.

Существо с рёвом повернуло к нам косматую голову, сквозь массу водорослей на нас уставились два красных горящих глаза. Чудовище неуклюже двинулось к нам вниз по склону холма.

Эйдис выпустила тело сестры, и оно свесилось с её талии. Она высоко подняла что-то в правой руке, я увидела, что это косточка, которую я подобрала с могилы. Другой рукой она оборвала шнур с висевшего на талии лукета, бросила наземь между нами и тем существом. Она направила на шнур кость, он заскользил к чудовищу и идеальным кругом обернулся вокруг его ног. Я думала, это создание просто растопчет шнурок, но Эйдис опять направила на него кость, и он вспыхнул алым и синим пламенем. Тварь попятилась, тяжело заметалась в стороны, отчаянно ища выход из круга огня.

Языки пламени вздымались всё выше в ночное небо. Создание принялось выть, не в ярости, а от ужаса. Пламя дотянулось до водорослей на лице, они сморщились, и существо завопило от боли. Эйдис снова и снова направляла на него кость, заставляя огонь подниматься ещё выше и яростнее. Существо пыталось руками сбивать пламя на голове. Почерневшие водоросли опадали, и я видела, как за ними проступает лицо.

Это труп из пещеры, драугр, но теперь у него было лицо не монстра, а человека, искаженное болью и ужасом. Это было лицо мальчика, горящего на костре инквизиции. Лицо Хорхе. Лицо моего отца!

Я вцепилась в руку Эйдис, стараясь выхватить у неё косточку.

— Стой! Прекрати! Ты же его убьёшь! Он человек, всего только человек. Отпусти его!

Но Эйдис оттолкнула меня, и я повалилась на землю. Теперь человека целиком охватило пламя, он весь полыхал, но больше не двигался. На мгновение он застыл неподвижно, как огромное дерево, потом рухнул наземь. Круг огня опал и погас. Тело сделалось кучей пепла, её подхватил ветер, закружил и унёс вверх вместе со снежинками. Всё исчезло.

Эйдис рухнула на колени, нагнула голову, и как ребёнка качала в руках тело мёртвой сестры. Я знала, что под вуалью она плачет.

К нам бежал Маркос.

— Что тут за чертовщина случилась? Ты дрожишь. Ты не ранена? Я остановился отлить, обернулся — и вдруг огонь.

— Это был... но всё уже кончено, — бессильно сказала я.

— Вижу. Жаль, нам костёр был бы очень кстати. И чего ты не сохранила хоть маленький огонёк? — Пытаясь согреться, он обхватил себя руками. — Озёра кипят, земля вспыхивает огнём, и тут же отмораживаешь свои... — Он сконфуженно ухмыльнулся. — Сам ад не так страшен, как это место. Хорошо, конечно, что снег перестал, но что дальше — потоп с ураганом?

Эйдис с трудом выпрямилась, обернула ко мне укрытое вуалью лицо, но я пошла прочь. Понятно, нелепо хоть на мгновение испытывать жалость к тому существу. Оно не живое, не настоящее. А Эйдис меня спасла. Чудовище разорвало бы нас на куски. Я знала, его надо было убить, но сейчас в первый раз поняла, почему Эйдис приковали к стене в пещере и отчего её так боялись.

Эйдис

Журавль — длинный светлый шнур, прикреплённый к привязи, дающий соколу ложное ощущение свободы. В основном, применяется при обучении сокола.

Как же мне объяснить Изабеле, что я должна была его уничтожить? Должно быть, теперь она считает меня безжалостной. Она смотрела, как он умирает от моих рук. Я видела, что человечность вернулась в его глаза. Я слышала, как он молит о сострадании. Он не просил ни поднимать себя из могилы, ни превращать в того монстра, каким он стал. Это сделал с ним другой человек, на другом должна быть вина за то, что с ним стало. Но если бы я смягчилась, уступила мольбам, дала волю жалости — он снова превратился бы в демона.

Со временем, Изабела меня простит. Когда-нибудь она придёт к пониманию, что сострадание — это не доброта, а жалость — ещё не любовь. Но когда она глядит на меня, я вижу тень страха на её лице, того же страха, который видела у других, когда мы с Валдис были детьми, и это причиняет мне боль.

Каждая дикая тварь, как бы далеко не унёс её ветер, всегда отыщет невидимые пути, тропинки, которые ведут домой. Даже мёртвые чутьём узнают дорогу, идущую среди звёзд. Я думала, что позабыла путь домой, к реке изо льда, но стоило закрыть глаза и довериться снам — и я ощущала её притяжение, как дорожку воды, стекающую по моей коже. Оставалось только идти на зов.

Мне хотелось иметь сейчас сотню пар глаз, чтобы окинуть взглядом всё сразу. Увидеть чёрные скалы и золотую осоку, белые облака и синее небо, так ясно отражающиеся в тихих озёрах, что казалось, это там плывут облака, а то, что летит по небу над нами — всего только отражение.

Я слышу, как ветер шуршит в сухих листьях, я слышу крик куликов. Я дышу чистым и сладким ароматом травы, глубоким и резким духом болот. Я чувствую, как треплет волосы ветер, ощущаю под босыми ногами мягкие подушечки мха.

Мне недостаёт одного — чтобы Валдис тоже могла увидеть, почувствовать этот запах и свет, волшебный свет, омывающий целый мир.

Изабела и Маркос тащатся следом за мной. Девушка постоянно оглядывается, обшаривает пристальным взглядом скалы и небо, чтобы увидеть хотя бы тень соколов. Её не влечёт к определённому месту, но тянет вперёд, пока она не найдёт то, чего ищет. Сила этого стремления не даёт ей покоя, как и мне.

А вот Маркос вызывает у меня улыбку. Там, где Изабела наслаждается простором и мягкими, перетекающими друг в друга оттенками охры, бронзы и меди, золотом, зеленью и синевой, Маркос не умеет разглядеть ничего, только воду и грязь, камни о которые он спотыкается и трясины, куда легко провалиться. Он плетётся вперёд, уныло понурив плечи от холода, со страхом оглядывает пустоту, как будто всё время ищет уголок, где можно от всего этого спрятаться.

Наступает ночь, мы находим убежище среди камней, грызём остатки полосок сушёной баранины, которыми щедро поделился Фаннар, и утоляем жажду ледяной водой из ручья. Мы жмёмся к камням, стараемся хоть немного поспать, но мне слишком тревожно.

Изабела и Маркос, тоже ворочаются, я знаю, что и они не могут уснуть. Скоро, как только луна поднимется выше и позолотит камни и болотные окна, я растолкаю их, и мы двинемся дальше.

Холодно. За долгие годы в пещере я совсем забыла, как ощущается холод, как от него ноют зубы, как до боли напрягаются мышцы. Мои юбки довольно плотные, но на груди только тоненькая повязка. Будь я одна, я укрылась бы повязкой Валдис, но хоть она и мертва, я не могу открывать её наготу перед этими чужаками.

Ночью мы продвигаемся медленно. Луна отбрасывает на дорогу наши длинные тени, но мы видим золотистые проблески её отражения, предупреждающие об озёрах, ручьях и болотах, и насколько я могу доверять своим чувствам, мы не сбились с пути.

Мы огибаем склон, и за поворотом резкий ветер внезапно доносит до нас запах льда. Я останавливаюсь, дрожа от восторга и счастья. Здесь, меж двумя зазубренными острыми скалами, возвышающимися как столпы с обеих сторон, мерцает широкое пространство синего льда, падающего с вершин гребнями застывших волн, и у подножия гор обращающееся в озеро жидкого серебра под белыми звёздами.

Изабела вскрикивает от восторга, зажимая руками рот. Нам не нужны слова, чтобы сказать друг другу, как это прекрасно. Река ещё более восхитительна, чем я помнила.

Мы идём к берегу, туда, где лёд останавливается, и к озеру сбегают маленькие ручьи. Я не вижу, но знаю, что на дальнем конце долины это озеро перетекает в реку, которая извивается по равнинам, пока не сольётся с огромными волнами моря. Я взбираюсь на ближайшую ледяную глыбу и стою, протянув руки, как ребёнок к матери, ощущая поднимающийся вокруг меня ледяной воздух. Теперь мы дома. Валдис и я, наконец, вернулись домой.

Все эти долгие годы в пещере мы говорили с ней обо всём, что помнили — как летом ветер проносится над травой, заставляя её колыхаться как волны в зелёном море, как поёт под звёздами в морозные ночи река из синего льда. Мы вспоминали, как по весне собирали цветы, укладывали их в трещины льда и ставили отметины на скалах поблизости, а потом каждый день бегали на реку, посмотреть, далеко ли они продвинулись. Цветы оставались такими же свежими, как в тот день, когда их сорвали, и пока не приходила зима, покрывающая всё снегом, мы могли наблюдать, как они приближались к морю на ширину наших маленьких ладоней. Мы знали, что когда-нибудь цветы туда доберутся, и волны подхватят их и унесут в большой мир.

Я сворачиваю к замёрзшей реке и взбираюсь вверх по камням. Это непросто, когда приходится придерживать тело Валдис. Но я не могу успокоиться, пока не узнаю всего. Прошло больше сорока лет с тех пор, как я видела своего отца, больше сорока лет назад мать отвела нас в пещеру. Мне нужно сказать ей, что мы никогда её ни винили, ни разу за все эти годы.

Возможно, она родила других детей после того, как не стало нас. Надеюсь, что так, для её же блага. Ей был нужен ребёнок, которого можно держать на руках. Теперь её дети, должно быть, взрослые, и у них уже свои дети. Наши племянники и племянницы, члены нашей семьи, спящие в нашей маленькой кровати, слушая треск льда на замёрзшей реке, и бегающие к ней весной, чтобы положить на лёд свои собственные цветы.

За спиной слышится звук шагов, и я оборачиваюсь, цепляясь за камни. Изабела и Маркос поднимаются вверх вслед за мной. Я о них совсем позабыла. Что ж, пусть идут, моя семья с радостью примет их.

Валуны сменяются крутым склоном с заплатками сланца между мха и травы. Когда-то мы с Валдис сбегали здесь вниз на нашей единственной паре ног, не боясь упасть, но теперь наши ноги болят, а я заставляю их подниматься всё дальше вверх.

Я уже почти наверху холма. Я останавливаюсь. Снизу, с реки, подступает ледяной воздух, луна высвечивает острые вершины льдин, сияющая лента вьётся среди тёмных камней. Ещё несколько шагов вверх, и за гребнем холма я увижу дом, где мы появились на свет. Я снова чувствую себя ребёнком.

Мне вдруг становится страшно. Что я прочту на лице отца, когда он отворит дверь, что увижу в глазах моей матери? Я вдруг ощущаю холод разлагающегося тела сестры, которое поддерживаю рукой. Сейчас мне стыдно за наши тела так же, как и в тот день, когда мать отвела нас в пещеру чтобы убрать с глаз долой, чтобы мы не могли никому причинить вреда.

Но родителям нужно сказать, что их дочь умерла. У них должна быть возможность попрощаться с ней. Мы их плоть. Они породили нас.

Я слышу, как Маркос и Изабела, тяжело дыша, взбираются по склону следом за мной. Маркос ругается, спотыкаясь в темноте о камни. Я делаю глубокий вдох и с трудом карабкаюсь вверх, через гребень холма.

Безмолвный и тёмный дом прижался к земле меж двумя высокими зубцами скалы. Сейчас уже поздно, все спят. Я направляюсь к двери. Но перед дверью я вижу то, чего здесь не было раньше, когда мы были детьми. Я подхожу поближе. Это длинный курган из камней, посеребрённых лунным светом.

Я понимаю, что это, и едва не кричу от боли и ужаса. Нет ни креста, нет имени. Он лежит у порога, немое проклятие этой земли и дома. Но кто же там, под камнями? Что-то поблёскивает наверху каменного кургана — нож, ржавый охотничий нож. Клинок моего отца. Только колдунов или тех, кто убил себя, погребают так, под грудой камней, а мой бедный отец никогда не был колдуном.

Я обхожу пирамиду, толкаю дверь. Нет смысла стучаться. Ещё до того, как войти, я знаю, что на мой зов ответит лишь эхо. Мне не нужен свет. Я знаю каждый дюйм этой длинной и узкой комнаты.

Над остывшим углублением для костра до сих пор висит котелок. Наверху, с балок, где когда-то сушили травы, мясо и рыбу над огнём очага, ещё свисают шнуры. Я прикасаюсь к одному из покрывал, что всё еще лежит на кровати. Уголок покрывала рассыпается под рукой. Все сгнило. Если мать покинула дом, то взяла с собой самую малость или вообще ничего. Давно ли она ушла? Это она похоронила отца, или он наложил на себя руки после её ухода? Я никогда не узнаю. Но где бы теперь ни была моя мать, надеюсь, она обрела покой.

Я поворачиваюсь, чтобы выйти, и в тесном пространстве ударяюсь о длинную узкую кровать, стоящую вдоль стены. Что-то заставляет меня опустить взгляд. Река лунного света из распахнутой двери струится вдоль кровати. Под истлевшими покрывалами кто-то лежит и уже не проснётся.

Я опоздала. На трухлявой подушке покоится череп, тёмные пустые глазницы пристально смотрят вверх, в лунный свет. Вокруг черепа лежат длинные спутанные тёмные волосы, и в них — два белых соколиных пера.

Изабела и Маркос ожидают снаружи. Они поглядывают на меня с любопытством — должно быть, гадают, зачем я сюда пришла.

Я наклоняюсь, чтобы поднять камень, и охаю от приступа боли, пронзающего поясницу. Я уже так долго ношу Валдис. Я бережно кладу камень на пирамиду. Изабела колеблется, потом они с Маркосом почтительно добавляют туда свои камни. Я благодарна им за доброту.

Мы возвращаемся тем же путём, что пришли, как всегда происходит в жизни, но теперь я устала, я так устала. Когда мы с трудом спускаемся с последнего валуна, я замечаю высокую фигуру, стоящую на берегу ледяной реки. Я должна была догадаться, что Хейдрун придёт, как и в ту ночь, когда мы с Валдис проснулись.

— Время пришло, — произносит она.

— Но ещё слишком рано. Не теперь, я ещё не готова. Я не успела даже оплакать тех, кто лежит в том холодном и тёмном доме. Я не могу позволить им забрать Валдис.

Хейдрун протягивает руку.

— Подожди, — говорю я ей.

Я подхожу к Изабеле, заглядываю в глубину её ясных глаз. Будь у меня у меня дитя как она, я гордилась бы такой дочерью.

Я прикасаюсь к её щеке. Она не отстраняется, и я понимаю, что прощена. Я снимаю роговой лукет, привязанный на моей талии, и накидываю петлю шнура на шею Изабелы.

Она улыбается, сжимает его, гладит пальцами отполированную поверхность — совсем как мы с Валдис, когда были детьми.

Я снова оборачиваюсь к Хейдрун, но прежде чем успеваю

заговорить, Изабела вскрикивает, испуганно глядя на тёмное небо. Его прорезает длинная и яркая зелёная лента, затмившая звёзды. За ней колышется в небе другая, бледнее. Огромные полосы, переливающиеся зелёным, заполняют небо, изгибаясь в танце. Воздух со звоном вибрирует. Я оборачиваюсь, смотрю на зелёные, жёлтые и фиолетовые волны, скачущие языками пламени по тёмному небу, как будто вся ночь охвачена пламенем.

Изабела и Маркос замерли, глядя вверх. Не знаю, осознаёт ли девушка, что Маркос взял её за руку, она в полном восторге и уже не боится. Она полностью поглощена созерцанием этого чуда.

Я смотрю вниз, вдоль синей реки. Лёд отражает мерцающие в небе спирали света, тысячи крошечных золотисто-зелёных искр падают и кружатся в самом сердце замёрзшей воды. Я протягиваю Хейдрун руку. Она принимает её, помогает мне взобраться на лёд.

Изабела с трудом отводит взгляд от огней на небе и пытается лезть вслед за нами. Однако Хейдрун оборачивается и качает головой. Она указывает на груду камней у основания холма. Она велит ждать нас там. Им не следует видеть то, что мне предстоит сделать для Валдис.

Я наблюдаю, как они удаляются, по-прежнему держась за руки, вытянув шеи, зачарованные колыханием небесного занавеса. Потом отворачиваюсь, крепко прижимаю к себе тело Валдис и медленно следую за Хейдрун по реке из синего льда, осторожно перешагивая через трещины и острые пики замерзшей воды.

Втроём мы молча двигаемся вперёд, над нами в тёмном небе танцуют холодные зеленые огни, голубой лёд вторит им своей древней песней.

Глава четырнадцатая

На заре сотворения жизни в северных землях появилось белоснежное яйцо, подобное которому никогда не видели ни до, ни после. Скорлупа яйца треснула, из него вылупились две птицы — сокол и куропатка, близнецы, рождённые из одного яйца, их пёрышки были таким же, как яйцо, из которого они вылупились — белоснежными как зимние холмы.

Сокол взмыл высоко в небо и нашёл себе дом в горах, среди острых скал, а куропатка отыскала убежище среди густой травы на плоскогорье. Они долго жили порознь и совсем позабыли, что они родня. Каждая птица свила гнездо и отложила яйца, но когда вылупились птенцы, они запищали, требуя корма. Сокол увидел, что птенцы голодны, и отправился на охоту. Он расправил белые крылья и полетел над долиной и плоскогорьем. Он долго охотился, но так и не смог отыскать добычу. Наконец, его зоркие глаза заметили, как кто-то бежит. Сокол камнем бросился вниз, схватил жертву острыми когтями, убил и понёс в гнездо. Сокол разорвал грудь жертвы и принялся кормить птенцов кровоточащей плотью. Только тогда он взглянул в лицо добыче. Лишь тогда он узнал свою сестру, куропатку. Когда он понял, кого разорвал острым клювом, его горе не знало границ.

Жалобный крик сокола будет звучать до конца времён — он станет убивать каждый день, и каждый раз запоздало раскаиваться.

Изабела

Горячий зоб — когда соколу позволяют покормиться с добычи, которую он только что убил. Птице может быть разрешён полный зоб — наесться досыта, или ползоба, или четверть.

Я проснулась так резко, что должно быть, дёрнулась, ударив рукой что-то мягкое, и услышала болезненный стон рядом с собой.

Минуту я не понимала, где нахожусь. В лицо бил потрясающе яркий свет, как от тысячи огоньков свечей. Я застыла от холода. Потом поняла, что свет исходит от ослепительно яркого солнца, низко стоящего над вершиной холма, а я лежу не в тёплой пещере, а на влажных лишайниках под нависающим уступом скалы.

Передо мной, свернувшись клубком, как младенец, лежал Маркос. Он пошевелился и заворчал, просыпаясь. Смущённая тем, что лежу, прижавшись к спине мужчины, я понятия не имела, как высвободиться, поскольку оказалась зажата между его телом и скалой. Я снова подтолкнула Маркоса, пытаясь заставить его отодвинуться, но он повернулся на спину и открыл глаза, хмуро глядя в залитое светом небо, как будто впервые его видел.

Он выполз из-под нависшей скалы, с трудом поднялся на ноги и огляделся вокруг.

— Господи Иисусе, а я думал мне всё это просто приснилось!

Выбравшись, я попыталась расправить мятое платье и взъерошенные волосы. Влажная одежда прилипла к покрытой мурашками коже, а ветер только усиливал ощущение холода и сырости. Но взглянув туда, куда смотрел Маркос, я позабыла о неприятных ощущениях и холоде, широко раскрыв глаза от изумления.

Мы стояли на краю широкой плоской равнины, поросшей тёмно-зелёными лишайниками и золотистой осокой. Над нами возвышалась огромная гора искрящегося бело-голубого льда, зажатая меж двух чёрных зубчатых пиков. Замёрзшая река сползала к подножию скал и резко обрывалась в четырёх или пяти футах над отмелью из чёрного песка. Тонкие ручейки струились из-под толщи льда и стекали в обширное тёмное озеро, на его поверхности рябили отражения белых льдин и чёрных скал. Клочья мягкого белого тумана плыли над ледяной рекой, а небо над ними было ослепительно синим, до рези в глазах.

Маркос медленно покачал головой.

— Это... неужели это река? Как же она могла так замёрзнуть?

На несколько минут мы замерли от удивления. Потом, когда ветерок снова напомнил о холоде, я огляделась.

— Ты видишь где-нибудь Эйдис? — спросила я. — Я думала, та другая женщина сказала ждать её здесь. Она должна бы уже вернуться, но что-то её не видно.

Маркос медленно обернулся, прикрывая ладонью глаза от яркого света солнца, отражающегося ото льда,

— Взгляни туда. Это один из горячих источников или просто дым?

Я посмотрела, куда он указывал. Полускрытая за скалой, где мы укрывались на ночь, на лёгком ветру вилась тоненькая струйка сиреневого дыма. Я почуяла слабый запах жареной рыбы.

— Это огонь очага, — я попробовала улыбнуться, но оказалось, что лицо онемело и мышцы почти не слушались.

Возможность согреть над огнём руки казалась ценнее золота, я развернулась, чтобы поскорее обойти скалу, но Маркос меня остановил.

— Погоди, — зашептал он. — Может, это не Эйдис. Не забывай, датчане нас всё ещё ищут.

Сердце вдруг тяжело застучало. Простор, что только что вызывал восхищение, стал внезапно опасным, и укрыться негде.

— Вернись назад, под скалу, — шёпотом сказал Маркос. — А я обойду вокруг, может, что и увижу.

Я опять заползла под нависший камень и припала к земле, напряжённая, готовая бежать, хотя понятия не имела, куда.

Маркос, пробиравшийся вдоль скалы, не успел даже скрыться из вида, когда раздался женский голос.

— Маркос, Изабела, gerðu svo vel. Идите есть, вы, наверное, проголодались.

Маркос выглянул из-за скалы.

— Это та женщина, что вчера ночью забрала сестёр на замёрзшую реку.

Я как будто бы погрузилась в тёплую ванну от облегчения. Выбравшись из убежища, я увидела высокую женщину, присевшую у костра, разведённого на плоской каменной плите. Над огнём женщина поворачивала прут с несколькими нанизанными рыбками, поджаренная корочка потемнела и лопалась над огнём.

— Идите сюда, согрейтесь. Я Хейдрун, подруга Эйдис и Валдис, знаю их с того дня, как они обрели жизнь в утробе матери.

Мы с Маркосом подобрались поближе к огню, потирая застывшие руки. От нагревающейся влажной одежды повалил пар.

— Где Эйдис? — спросила я.

— Тут, недалеко. Поешьте сначала, а после я отведу вас к ней.

Мы позавтракали жареной рыбой, такой свежей, будто её выловили из озера минуту назад. Хейдрун ела свою рыбу медленно и аккуратно, и улыбалась, глядя, как торопимся мы с Маркосом, обжигая пальцы и рты. Я не представляла, что можно так дико проголодаться, и ни разу не пробовала ничего вкуснее.

Но я вдруг опять оказалась в Синтре, на нашей кухне, ела жареные сардины, слышала, как колотят в дверь, и, сжимаясь от страха, ожидала, когда она распахнётся, отцу свяжут руки и потащат из дома. Что он ел этим утром? Жив ли он? Я теряю драгоценное время.

— Эйдис обещала мне показать, где водятся белые соколы. Ты не знаешь, далеко ли это отсюда?

Я понимала, что даже спрашивать об этом сейчас — жестоко и бессердечно. Бедная женщина скорбит о своей сестре. И какое я право имею задавать вопросы про птиц, когда она в таком горе. Но я вынуждена настаивать. Я не знала, как ещё я могу их найти.

— Нет, это недалеко. Ты увидишь.

Мы напились воды из ручейков, вытекающих из замёрзшей реки. Лёд походил на кожу тысячелетней старухи, покрытый дюжинами разломов и трещин.

Когда мы утолили жажду, Хейдрун легко взобралась на ледяную плиту и протянула мне тёплую руку, помогая подняться за ней.

Глядя, как легко она движется, я не могла представить, что там так скользко, и свалилась бы, если бы Хейдрун не поддержала. Маркос тоже залез на лёд, и тут же едва не поехал вниз.

Хейдрун взяла нас обоих за руки и повела по застывшей реке. Как только мы отдалились от берега, где от талой воды было влажно и скользко, по более шершавому и твёрдому льду стало легче ступать, не боясь поскользнуться.

Нас окутывал поднимающийся ото льда холод, дыхание зависало в воздухе белыми облачками. И хотя мне очень хотелось смотреть вверх, на возвышающиеся над нами огромные обледеневшие горы, в те моменты, когда поднимала глаза, я либо спотыкалась о торчащие куски льда, либо поскальзывалась и попадала в трещины.

Чем дальше мы шли, тем больше делались эти трещины, и наконец, они стали такими широкими, что мог бы провалиться взрослый мужчина, и такими глубокими, что по их ледяным стенам уже не подняться наверх. Идёшь по полосе твёрдого льда — и вдруг оказываешься окружённой с трёх сторон глубокими трещинами, через которые не перешагнуть. Но Хейдрун, похоже, умела выбирать путь сквозь этот лабиринт расщелин, как будто шла по невидимой никому другому тропинке.

Наконец, мы остановились, достигнув места, где река резко сворачивала в сторону. Перед нами было овальное отверстие во льду, напоминающее вход в пещеру, и довольно большое, так что можно войти.

— Идём, — позвала нас Хейдрун. — Эйдис там, внутри.

За последнее время я столько времени провела в пещере, что больше никогда не пожелаю туда войти. Даже от одного её вида горло сжимал приступ паники, ужас снова оказаться внутри горы. Стоять там одной, в темноте, зная, что выход завален, и мне не выбраться, и, наконец, выдохнуть облегчённо при виде крошечного огонька — одинокой звезды, указавшей мне, что просвет ещё есть.

А после взбираться вверх и вверх, и пережить тот отчаянный момент, когда понимаешь, что тебе никогда не добраться. Судорожно ощупываешь поверхность стен, стараясь найти углубление, выступающий камень, хоть самый маленький, лишь бы удалось зацепиться, и боишься тянуться чересчур далеко, чтобы не соскользнуть и не полететь вниз, не остаться лежать на дне, искалеченной, но, возможно, ещё живой.

Я заметила, что Маркос глядит на меня, и поняла, что ужас, который я испытывала при виде ледяной пещеры, отражается на лице.

— Ты можешь и не ходить внутрь, — сказал он. — Я найду Эйдис и приведу наружу, к тебе.

— Если хочешь найти белых соколов, ты должна идти внутрь, — мягко возразила Хейдрун. — Это единственный путь.

Она отвернулась, как будто ждала, что я пойду следом, наклонила голову и вошла внутрь пещеры.

— Ты не должна, — прошептал мне Маркос.

Но я понимала, что надо идти. Борясь с желанием развернуться и броситься прочь, я тоже нырнула в пещеру. Она оказалась совсем не похожей на первую — неглубокая, изнутри почти овальная, как яйцо.

Я думала, там будет темно, но меня заливал голубоватый радужный свет, ярче сотни зажжённых ламп. Казалось, лучи солнца, проходя сквозь лёд, собираются в этой пещере. Стоило чуть повернуть голову — стены пещеры начинали сверкать всеми цветами радуги, какие только появлялись на небе.

— Эйдис здесь, — сказала мне Хейдрун.

Звук её голоса заставил меня вздрогнуть — я чуть не забыла, что нахожусь в пещере. Она звала меня за собой, я должна что-то видеть. Вдоль задней стены пещеры тянулся низкий и длинный ледяной уступ. На нём, держась за руки, лежали Эйдис и Валдис.

Потом я заметила ещё кое-что — маленькую белую кость, которую я подобрала в лесу во Франции. Кольца больше нет, а косточку сжимают переплетённые пальцы сестёр. Так мёртвый любовник может держать в руках розу, так христианин сжимает распятие.

Лед медленно заползает на тела Эйдис и Валдис, покрывает их единственную пару ног, руки и головы. Волосы уже совсем вмёрзли в лёд. Совсем скоро он охватит и всё остальное.

— Эйдис умерла, — выдохнула я. — А я думала, она шла сюда, чтобы высвободить дух сестры. Я думала, она сделает это — и тогда будет свободна.

— Она свободна, — ответила Хейдрун. — Они обе теперь свободны. Смотри.

Их лица больше не укрыты вуалями, и я вижу, что сёстры потрясающе прекрасны, и похожи как две одинаковые жемчужины. Глаза у обеих открыты, и они синие как океан, и в них я вижу детский восторг.

— Но я думала, Эйдис останется жить. Я не знала, что она шла сюда умирать. А сама она знала? Понимала, куда ты её вела?

— Она знала, что пришла сюда для того, чтобы обрести жизнь, — сказала мне Хейдрун.

— Но она не жива! — крикнула я. — Она умерла. Провести столько лет в пещере, в цепях, суметь, наконец, найти выход, и вот... теперь... так не честно!

Я развернулась и, не разбирая дороги, бросилась из пещеры, скользя и спотыкаясь на льду, ударилась плечом о край лаза, но от злости и горя даже не заметила боли.

Маркос оставался снаружи, хотя, должно быть, слышал всё, происходившее между нами. Он схватил меня за руку, стараясь удержать от скольжения назад, на реку изо льда.

— Постой, нужно, чтобы Хейдрун провела нас обратно, не то, в конце концов, мы провалимся в одну из тех трещин.

— Мне всё равно, — крикнула я, но, всё-таки остановилась.

Предупреждения Маркоса, оказалось достаточно, но я не могла смотреть на Хейдрун, когда та появилась из пещеры.

Маркос смущённо переминался с ноги на ногу.

— Полагаю, нам следовало догадаться. Бедные женщины. Вряд ли вам вообще удалось бы их разделить, не угробив при этом Эйдис.

— Они родились вместе. Эйдис знала, что вместе они и умрут, — совершенно спокойно ответила Хейдрун. — Здесь они будут лежать, не меняясь, ещё долго после того, как все мы умрём. Ледяная река ползёт медленно, но когда-нибудь придёт день, их тела достигнут озера, поплывут по реке, попадут в море и станут едины с ним. Как единственная капля воды, падающая с дождём, со временем они станут всем океаном — вечно движущимся, вечно меняющимся, но всегда неизменным.

Не оборачиваясь, чтобы удостовериться, идём ли мы, Хейдрун пошла назад по ледяной реке, осторожно выбирая путь меж огромных провалов и трещин. Мы молча следовали за ней, пока не добрались до края льда. Маркус спрыгнул вниз, чтобы помочь сначала Хейдрун, а потом и мне спуститься на грязный чёрный песок.

Я остановилась, глядя на лёд. Где-то там — хотя я больше не видела этого места — погребены Эйдис и её сестра. Как я могла быть такой глупой — вообразила, что Эйдис освободится от умершего близнеца? Как сказал Маркос, это невозможно. Понятно, она шла сюда умирать.

Во мне волной поднималось горе, твёрдым комом сжимало горло. Я смахнула слёзы, наворачивающиеся на глаза. Нет, я плакала не о ней. И с чего бы? Я её едва знала. Мои слёзы — о старом Хорхе, сожжённом перед вопящей толпой, о девушке, что прижимала к себе ящик с костями, о семье, убитой в лесу, о бедном маленьком Хинрике, о Фаусто, о моём отце. И хоть и отказывалась это признать — во многом о себе самой.

Я так далеко от дома, в чужой, незнакомой земле. Мне хотелось домой, в мир, который я любила и знала с детства, к знакомым видам и запахам, к жаркому солнцу, ароматам сосновых рощ и камелий. Но я тут же вспомнила, что у меня нет больше дома, и некуда возвращаться. Ведь я же марран. В этом мире для нас нет места. Ни земли, которую мы могли бы назвать своей, ни места, чтобы растить детей в мире, ни гробницы, похоронить предков так, чтобы могилы не осквернили. Нам не позволено иметь пристанища, даже узкой полоски земли, места последнего упокоения. Нет на свете синей реки изо льда, что звала бы меня возвратиться.

Хейдрун взяла меня за руку, мягко заставляя обернуться к спокойному тёмному озеру.

— Я не такая, как Фаннар и Эйдис. Я их друг, но не из их народа. Они зовут меня гальдукона, скрытая женщина. Мы живём среди них, но остаёмся другими. Когда-то мы тоже были изгнаны из наших домов, но продолжаем хранить обычаи. Мы передаём нашим детям знания, которым нас учили матери, а их — их матери, и так со времён сотворения земли. Мы не забываем, кем были, и кто мы есть, и никогда не забудем. Я вижу это в тебе. Ты должна оставаться скрытой. Ты должна казаться одной из того народа, рядом с которым живёшь. Но ты другая. Узнай предания ваших людей, тайно, как мы, научи им своих детей, расскажи им кто они, сделай так, чтобы они этого не забывали. Твой дом — это твоя история. До тех пор, пока помнишь старые обычаи и предания и передаёшь их, внутри этой мудрости у тебя всегда будет своё собственное место.

— Не понимаю, зачем тебе оставаться скрытой? — сказала я. — Ты боишься данов?

Она печально улыбнулась.

— Я не боюсь ничего, кроме забвения. Идём.

Хейдрун повела нас обратно к костерку, который до сих пор тлел на скале, отыскала между камней припрятанную ивовую корзину. Открыв крышку, Хейдрун извлекла из корзины двух живых птиц размером с бентамскую курицу с тёмными полосами над глазами. Хвосты у них были серо-коричневыми с белыми пятнышками, а животы и бока — белыми. Птицы спокойно лежали в руках Хейдрун, глядя на нас круглыми коричневыми глазами.

— Это куропатки.

— Вот, значит, они какие, — сказала я. — Говорят, в этих горах они обитают огромными стаями, а я не видела ни одной.

— Ты видела много, — ответила Хейдрун. — Только не узнавала. Когда выпадает снег, куропатки становятся белыми. Склоны холмов могут кишеть куропатками, но они остаются невидимыми. Летом они окрашены в цвета камней и бурой горной травы. Осенью похожи на скалы с налётом изморози, вот как сейчас.

Маркос голодным взглядом смотрел на птиц.

— А в пищу они годятся?

Хейдрун рассмеялась.

— Ещё как, вкус у них превосходный, но, я боюсь, в твой живот не попадут. Они пригодятся для тех, кто сильнее проголодался.

Хейдрун протянула их мне, и я взяла по одной в каждую руку, прижав поплотнее крылья, чтобы птицы не вырывались. Тела у них были тёплые, мои пальцы погрузились в мягкие перья. Слышно было, как под кожей колотятся маленькие сердечки.

Хейдрун кивнул в сторону корзины.

— Там ты найдёшь мягкую кожу, чтобы сделать силки и путы. Умеешь ловить соколов, Изабела?

— Если отыщем хоть одного. Не знаю, где их искать. Эйдис обещала мне помочь поймать соколов.

Она клялась... и я ей поверила. Я думала, к ним она нас и ведёт. А теперь...

— Она сдержит своё обещание, — невозмутимо ответила Хейдрун. — Доверься ей и в смерти, как доверяла в жизни. Не забывай, куропатка и белый сокол — сёстры. Куда приходит одна, там следом появится и другая. А теперь я должна вас покинуть. Будь здесь пока не найдёшь, чего ищешь. А огонь для тепла у вас есть. Рыба водится в озере, есть вода в ручейках. Больше ничего вам и не нужно.

Хейдрун ушла, ласково улыбнувшись нам на прощание. Я была уверена, что видела её раньше — не только в пещере, а где-то ещё.

Я вспомнила, что забыла поблагодарить, и окликнула Хейдрун. Она подняла руку в знак того, что услышала. Однако не обернулась. Мы смотрели вслед уходящей по равнине высокой фигуре до тех пор, пока она не скрылась с глаз в ярком блеске солнца.

Маркос развёл небольшой огонь и, потирая руки, поглядывал на пару птиц.

— Что ты собираешься с ними делать? Свернуть шеи и сделать приманку?

— Соколам жертва нужна живой. Не мог бы ты принести мне шнур из корзины?

Маркос неохотно подержал куропаток, пока я прикрепляла к лапе каждой длинный шнур. Сразу видно, он не привык иметь дело с птицами. Они рассерженно трепыхались в его руках, а он отклонял голову подальше от крыльев так, что едва не опрокинулся.

Несмотря на его старания, мне удалось привязать обеих птиц и отправить его поискать камней потяжелее, чтобы надёжно закрепить концы привязей. Потом я отнесла птиц и камни на гладкую травяную лужайку. Куропатки тут же припали к земле и лежали так тихо, что среди камней я тут же потеряла бы их из вида. Но когда я отошла в сторону, они осторожно встали и принялись копаться в траве, выискивая еду.

Я вернулась к костру, связала две петли на концах двух оставшихся кусков шнура и положила под руку, наготове.

— Ну, что теперь? — спросил Маркос.

Я пожала плечами.

— Ждать и надеяться, что соколы прилетят.

Отец использовал такой способ ловли, когда знал, что соколы регулярно охотятся в определённом месте, или когда терялась ручная птица. Но не часто. Слишком многое тут зависело от удачи. Позже я удивлялась — как Хейдрун догадалась захватить с собой именно то, что понадобится. Наверное, Эйдис рассказала, чего я ищу, и ночью она всё принесла. Должно быть, живёт поблизости, хотя я не могла припомнить по пути ни одной фермы. С другой стороны, их нелегко разглядеть. Крытые торфом крыши домов, как и куропатки, отлично сливались со склонами гор, так что можно пройти в одном шаге и не заметить, если только не видишь дым, поднимающийся от очага.

Мы с Маркосом сидели по обе стороны костерка, время от времени подбрасывая в него сухие стебельки растений — как лакомые кусочки домашнему зверьку. Я постоянно оглядывала ярко-голубое небо, но солнце, отражённое льдом, так сверкало, что приходилось отворачиваться.

Маркос всё поглядывал на меня, открывая рот, как будто собирался сказать что-то, но не знал, как начать. Не отберёт ли он у меня птицу, если её удастся поймать? Он говорил, что тоже приехал за соколом, чтобы рассчитаться с долгом, однако понятия не имел, как ловить. Но когда дело будет сделано — смогу ли я отбиться, если он решит отнять птицу? Он спасал меня из болота, он предупреждал насчёт Витора.

Зачем он мне помогал? Просто чтобы не дать мне умереть, пока я не поймаю сокола для него? А что он сделает, когда поймаю?

Маркос продолжал ёрзать на месте.

— Сколько уже мы так сидим. У меня в животе снова начинает урчать. Она говорила, в этом озере водится рыба. Полагаю, имела в виду, чтобы мы для рыбалки воспользовались одним из этих шнуров. Хотя я не знаю, где взять крючок, не говоря уже о приманке. Может, ты и рыбу умеешь ловить так же хорошо, как и...

— Тихо, — шепнула я.

Прикрывая рукой глаза, я всматривалась в ослепительно-синее небо.

Крик сокола.

И опять.

— Белые соколы, — выдохнула я.

— Где? — Маркос попытался вскочить на ноги.

Я вцепилась в него и потащила к земле.

— Пригнись и сиди тихо. Я их не вижу, но слышу.

Снова крик.

Я обернулась на звук. Над ледяной рекой, направляясь в сторону куропаток, парили две белых точки.

— Не двигайся, — прошептала я.

Куропатки их тоже увидели. Они отбежали на длину привязи, пытаясь укрыться в камнях, но шнур не пускал дальше. Соколы кружили над ними, перекликаясь друг с другом. Куропатки замерли, вжались в землю, стараясь спрятаться, но они были бы почти невидимы среди камней, а на открытом месте, среди зелёного мха и золотистой осоки оставались заметными.

Соколы сложили крылья, бросились с высоты, и в последнее мгновение опять взмыли вверх, ударив куропаток с такой силой, что я услышала разнёсшийся над тихой равниной стук. Оба поднялись в воздух, сжимая в когтях безвольно свисающие тушки жертв, и яростно били крыльями, пытаясь унести птичек, а вместе с ними и тяжёлые камни.

Я видела, как шнуры бегут по камням, казалось, вот-вот выскользнут. Но они удержали, и соколов снова потянуло к земле. Они расправили крылья, покрыв тушки куропаток, чтобы защитить от возможного нападения других птиц и кражи. Потом соколы подняли головы, огромные тёмные глаза высматривали опасность. Убедившись, наконец, что остались одни, они принялись рвать клювами перья с ещё не остывших тушек, добираясь до плоти.

Я наблюдала, как они заглатывают дымящиеся куски окровавленного мяса. Потом взяла петли, и, ощущая трепет предвкушения, поднялась и пошла к соколам.

Птицы с криком тревоги взвились в воздух и закружили высоко в небе. Осторожно, стараясь не касаться окровавленных останков куропаток, я разложила петлю вокруг обеих птиц, зацепила кусочком одеревеневшего стебля и отошла за скалу, держа в руках другой конец шнура. Следовало бы использовать деревянный колышек, но вокруг не видно ни одного дерева. Оставалось молиться, чтобы ветки оказались достаточно прочными и устояли.

— За каким чёртом ты всё это сделала? — возмутился Маркос. — Ты, вроде бы, говорила, что знаешь, как их ловить. Если бы просто потихоньку подкралась к ним, а не портила дело, топая как разъярённый бык — может быть и поймала бы. А теперь ты их распугала. Что ты...

— Замолчи, — перебила я. — Сиди тихо и жди.

Я наблюдала за птицами, которые описывали в небе круги, парили, расправив крылья, на спускающихся к земле воздушных потоках, и опускали головы — высматривали, ждали, когда всё снова стихнет. От напряжения я забывала дышать, пока боль в груди не напоминала, что нужно глотнуть воздуха. Не улетят ли они? Если они совсем недавно охотились и поели, им всё равно. Может только инстинкт привлёк их к этим двум куропаткам, жажда убийства при виде того, как те бегут и пытаются спрятаться. В самом деле, если соколы не голодны, они просто улетят прочь. Я ждала, не сводя глаз с белых птиц. Круги расширяются, они поднимаются выше. Что если следующий взмах крыльев унесёт их за пределы этой долины?

Сокол, что покрупнее, самка, стал спускаться к остаткам мяса. Птица опустилась на землю, неторопливо прошлась, вертя головой, прежде, чем опять склониться над жертвой. Наконец, она начала есть.

Что-то во мне кричало — сейчас же тяни петлю, не то ты её потеряешь! Но я знала, как только самка почует петлю, она закричит и забьётся, и её партнёр немедленно улетит. Однако у меня будет хоть одна птица.

Сокол-самец спускался всё ниже. Спускайся на землю! Я так хотела, чтобы он сел прежде, чем другой снова расправит крылья. Насколько он голоден? Не полон ли его зоб? Нельзя рисковать, не то потеряю обоих. Я должна действовать прямо сейчас. Мои пальцы уже сжимали шнурок, и тут сокол-самец опустился на землю. Он с опаской оглядывался, боясь приблизиться к своей тушке. Я затаила дыхание. Сокол опустил клюв и вырвал кусок плоти у своей жертвы.

Оба шнура необходимо потянуть одновременно и в одном темпе. Я старалась, но вокруг лапы самки петля сомкнулась на мгновение раньше, чем у самца. Птица издала возмущённый крик, самец вздёрнул голову вверх и захлопал крыльями, но прежде, чем он успел подняться с земли, мне удалось туже затянуть петлю. Обе птицы свалились, крича и яростно хлопая крыльями по земле.

Теперь мне нужно забрать их пока они не причинили себе вреда, и я не могла доверить Маркосу управиться с ними. Я схватила ивовую корзину.

— Скорее! — крикнула я Маркосу. — Рубашка, давай мне свою рубашку!

К его чести должна сказать, он стянул её без единого возражения.

Я подбежала к самцу, который был ближе, и набросила рубаху на голову бьющейся птицы, чтобы та стихла. Потом я кинулась к самке. Схватив её за лапы, одной рукой я крепко прижала крылья к своей груди, а другой осторожно сняла петлю. Птица сопротивлялась, и я ужасно боялась, что она уцепится за меня лапой — если сокол хватает плоть, ничто не заставит его отпустить, остаётся только убить. Но всё-таки мне наконец удалось положить птицу на спину в корзинку и закрыть крышку.

Потом я пошла обратно и плотно завернула самца в рубашку Маркоса, сняла петлю и вернулась с обеими птицами. Маркос дрожал от холода, но широко улыбался, до самых ушей.

— Получилось! Ты их поймала! — он бросил взгляд вниз, и улыбка тут же угасла. — Ты ранена?

Обе мои руки покрывало множество ран и порезов, оставленных когтями и клювами. Моё сердце так колотилось, я так ужасно боялась упустить или поранить птиц, что даже не замечала боли, но теперь ощутила жжение.

— Нужно перевязать твои раны, — сказал Маркос, слегка побледнев.

Пожалуй, и к лучшему, что Маркос не врач — ему явно плохо от вида крови.

— С этим придётся подождать. Мне нужно сделать кожаные путы, чтобы я могла удерживать соколов. У меня нет иглы, сшить шоры для глаз или колпачки, поэтому, придётся закрывать им головы полосками ткани. Нам нужно держать их спокойными, не то будут биться и причинят себе вред.

Глядя на глубокие порезы на моих руках, Маркос категорически отказался подержать соколов, но под моим руководством успешно привязал им к лапам мягкие кожаные шнуры и соорудил из обрывков своей рубахи импровизированные колпачки, которые мне, в конце концов, удалось натянуть на птиц, правда, не без дополнительных порезов на руках. Я привязала путы к полоскам кожи и закрепила вокруг камней, на которые усадила птиц. Они вели себя довольно смирно.

Когда соколы успокоились, Маркос настоял на том, чтобы вымыть смоченными в воде остатками рубахи мои порезы, которые всё ещё кровоточили и болели.

Теперь, когда соколы в безопасности, я вдруг ощутила, что ноги совсем ослабели и больше меня не держат. Меня начинало трясти, и я опустилась на землю. Я сделала! У меня получилось! Я, на самом деле, сумела поймать белых соколов. Отца выпустят. Он вернётся домой, живой и здоровый. Я видела его, идущим ко мне, раскинув руки, видела на его лице радостное изумление от случившегося чуда. Всё было кончено. Кончено!

Я свернулась на влажной земле и ждала возвращения Маркоса, не в силах оторвать взгляд от соколов. Это была поистине великолепная пара. Нижнюю часть оперения украшали маленькие тёмно-коричневые пятнышки, будто кто-то брызнул чернилами, на спинках тоже ещё оставались коричневые перья. Птицы были именно такие, каких я надеялась заполучить. Обе сильные, первого года жизни, ещё не совсем сменили оперение на взрослое, только после первой линьки следующим летом вместо тёмных перьев появятся белые. Впереди у них ещё много лет и охоты, и размножения — если только мне удастся довезти их обратно живыми.

Пища — вот что самое важное. Птиц следует регулярно кормить. Убитых куропаток хватит на ближайшую пару дней. Уверена, в таком холоде они останутся свежими, особенно если я слегка обложу их льдом. Как только Маркос вернётся, отправлю его отыскать куропаток, только надо суметь убедить его не поджарить их на ужин себе самому. Может, он сумеет использовать внутренности как приманку для рыбы. Разумеется, кроме сердца и печени — они пойдут соколам.

— Отойди от этих птиц, Изабела, — громко произнёс чей-то голос у меня за спиной.

Я вскочила на ноги. Маркос стоял на коленях, к горлу приставлено лезвие клинка, рука заломлена за спину. Рукоять кинжала сжимал в кулаке стоявший за его спиной Витор. Одежда на нём разодрана, на лбу пятна засохшей крови, на щеке свежий лиловый синяк, но выражение лица суровое и уверенное.

— Повернись и иди ко льду, Изабела. Медленно! Просто иди. Даже не думай бежать — всё равно я тебя схвачу, но сперва перережу Маркосу глотку. Эти соколы жрут плоть людей? Полагаю, они не откажутся, лишь бы было побольше крови.

Рикардо

Удержание — когда ястреб хватает добычу в воздухе и удерживает её.

Сам не знаю, почему не услышал, как подкралась эта мелкая крыса. В городе я никогда никому не позволил бы вот так ко мне подобраться. Идёшь ли по людной улице или сидишь в таверне — ты постоянно настороже, замечаешь любое движение за собой — карманник, наёмный убийца, посланный кем-то из мести — нельзя ни на мгновение ослабить защиту. На улице я никогда не попался бы Витору, но этот пустынный ад лишил меня остатков рассудка. Я только нагнулся над озером, чтобы намочить полоску своей рубахи, а следующее, что помню — в рёбра упёрся нож, и гнусный голос шепчет мне в ухо.

Витор повёл меня назад, к Изабеле, так заломив назад руку, что я молил, чтобы ни один из нас не споткнулся — она сломалась бы от одного неосторожного движения.

Когда Изабела обернулась, и увидела нас, её лицо побледнело.

— Витор... я думала, что ты мёртв!

И не только она. Ну почему пакостные мелкие тараканы всегда выживают, когда гибнет всё остальное?

— Хочешь сказать, Изабела, вы бросили меня умирать, — отвечал Витор. — Но Бог присматривает за своими верными слугами. Я потерял сознание, упав со скалы, а очнувшись, понял, что остался один, но, по крайней мере, пар больше не заполнял проход. Уступ по краю подъёма рухнул, но мне удалось поднять плоский обломок скалы на гору камней и закрепить вертикально. Я влез наверх, сумел уцепиться за край щели и вылез наружу. Потом нашёл Фаннара и его семью, они направлялись к убежищу. Я думал, вы тоже с ними. Они были счастливы видеть меня, и, разумеется, с радостью указали, куда вы пошли... Но мы уже довольно времени потратили на наше трогательное воссоединение. Изабела, я, кажется, велел тебе идти в сторону ледника.

Он крепче вдавил клинок в моё горло. Я боялся вздохнуть, чтобы он не проколол кожу.

Изабела задрожала от страха.

— Я пойду, куда хочешь, только, пожалуйста, не трогай его.

Не окажись я в таком унизительном положении, да ещё напуганным до полусмерти — был бы польщён её беспокойством, но теперь мог только повторять про себя те же слова — да, пожалуйста, не трогай меня!

К несчастью, мольба Изабелы только подтолкнула Витора именно так и делать. Он принялся дальше заламывать мою руку за спину так, что у меня потемнело в глазах от боли. Я, конечно, мог бы сказать, что не издал при этом ни звука, только боюсь, вы уже слишком хорошо меня знаете, чтобы поверить.

Лицо Изабелы исказило страдание.

— Я иду! — сказала она. — Не надо...

Она прервалась, очевидно сообразив, что мольба только заставит его сильнее меня мучить. Удивительно, как этот тип наслаждался своей работой.

Витор обожал причинять людям боль, но мы оба знали — он не хочет, чтобы на его совести было убийство. Разве не потому меня сюда и отправили? Он сам не мог никого убивать. Я стиснул зубы, справляясь с болью в руке, но сейчас попытался опять разжать челюсти.

— Не слушай его, Изабела. Он меня не убьёт. Он священник, иезуит. Им запрещено убивать. Не делай, что он говорит.

Я завопил — он так дёрнул вверх мою руку, что казалось, она вот-вот оторвётся.

— Значит, решил говорить правду, Маркос? Отлично. Давай расскажем Изабеле побольше, согласен? Ты знаешь, зачем Маркос здесь, Изабела? Он преступник, наёмный убийца. Его настоящее имя — Круз, и он послан убить тебя. Советники короля не намерены позволить тебе вернуться в Португалию с этими птицами. Ты умрёшь здесь, а раз ты не вернёшься, они убедят короля казнить твоего отца. Король проникнется такой ненавистью к тебе и ко всей вашей породе, что на сей раз с радостью разожжёт костёр собственными маленькими руками. А когда возгорится этот костёр, он научится находить в нём наслаждение, и костры будут гореть до тех пор, пока не сгинут последние еретики Португалии. Этот тип, которого ты знаешь как Маркоса, тебе не защитник, он твой палач.

Изабела в ужасе переводила взгляд с одного из нас на другого.

— Но я думала... там, в пещере ты пытался предупредить... Когда же ты собирался убить меня, Маркос? Когда я поймаю для тебя птиц? — Она посмотрела на Витора, — Что до тебя, ты, должно быть, полный дурак. Говоришь, он послан убить меня, а потом считаешь, что мне и дальше будет не всё равно, перережешь ли ты ему глотку. Давай, режь!

Она отвернулась и побежала.

— Но я думаю, тебе будет небезразлично, если я убью соколов, — голос Витора был холоднее ледяной реки.

Изабела застыла на месте, как пронзённая стрелой, развернулась и бросилась к соколам, но Витор оказался к ним ближе. Он поднял клинок и рукоятью ударил меня по затылку, одновременно отпустив мою руку. Я опрокинулся наземь, а Витор в несколько шагов оказался между Изабелой и соколами и прижал острие кинжала к грудке одной из птиц.

— Маркос верно сказал, я не вправе отнимать жизнь у человека. Но, как сказано в Писании, нам дана власть над животными, и я могу убивать их даже ради забавы. Нет греха в том, чтобы убить птицу, даже столь ценную как эти создания. Жаль, однако, казнить такую сильную тварь слишком быстро. Интересно, как долго они проживут без крыльев. Ну, посмотрим?

— Нет! — вскрикнула Изабела. — Не тронь их. Я сделаю всё, что скажешь, только не трогай птиц... отпусти их, пожалуйста. Пусть улетают! Прошу, прошу, не причиняй им вреда из-за меня.

— Я никого никогда не отпускаю. Маркос может подтвердить.

— Тогда продай их, — продолжала просить Изабела. Если они останутся невредимыми, принесут тебе хорошие деньги. А мёртвые ничего не стоят.

— О, я бы так не сказал. Мёртвые они стоят очищения Португалии от всех её еретиков, Португалии, которая чиста перед Господом. — Он как будто беседовал сам с собой, наслаждаясь при этом испугом, который читался в каждом движении идущей к нему Изабелы. — А может быть, ты права. Это очень ценные твари, а если позаботиться, чтобы они не попали в руки маленького короля, Святой Церкви вполне пригодятся... Что ж, ладно. Я пощажу их, если в точности сделаешь, что я скажу, но один лишь намёк на сопротивление с твоей стороны — и я выполню свою угрозу.

Проглотив комок в горле, Изабела кивнула. Витор указал кинжалом в сторону льда.

Высоко подняв голову, Изабела прошла мимо него к замёрзшей реке, оглянувшись только чтобы проверить, что он отошёл от птиц.

Витор ткнул клинком в мою сторону.

— Ты, поднимайся на ноги и иди за ней! Я не отпущу птиц, пока кто-то стоит за моей спиной. Кроме того, твоя работа пока не сделана, сеньор Круз.

Я с трудом встал. Голова гудела после удара, на виске вздулась шишка размером с куриное яйцо. Пошатываясь, я в полубессознательном состоянии поплёлся вперёд, сжимая и разжимая кулак, чтобы восстановить чувствительность затёкших рук.

Я не мог понять, зачем Витор заставляет Изабелу взбираться на лёд, но понимал — какой бы план не зрел в его ничтожном мозгу, для нас он не сулил ничего хорошего. Мне понадобилось несколько попыток и пара уколов в зад клинком Витора, чтобы вскарабкаться на скользкий тающий лёд. Я в жизни никогда так не хотел разбить в кровь чье-нибудь лицо, как сейчас размазать мерзкую морду Витора. Мы осторожно пробирались вперёд, пока не дошли до сухого и твёрдого льда. Изабела остановилась и обернулась назад.

— Куда теперь? — дрожащим голосом спросила она.

Витор прищурился, окинул взглядом застывшую реку.

— Немного влево, и дальше вперёд.

Изабела подчинилась. Несколько раз она оглянулась, словно надеялась, что мы каким-то чудом исчезнем, но ничего не менялось. Если я останавливался дольше, чем на мгновение, клинок Витора колол меня в спину, а его голос приказывал идти вперёд. Я убеждал себя, что Витор не станет меня убивать, но его угроза замучить соколов напомнила мне, что ножом можно сделать много такого, что хуже смерти и для человека.  Ведь инквизиторы весьма искусны в умении ломать человека живьём, не отбирая жизни, даже когда сама жертва молит об этом. Одной мысли о возможности остаться здесь, искалеченным и брошенным в одиночестве, было достаточно, чтобы заставить меня шагать дальше. Холодный воздух, поднимавшийся ото льда, только усиливал мою головную боль, а плечо ныло так, что я начал подозревать перелом.

Наконец, Изабела остановилась.

— Я не могу идти дальше. Впереди трещина, слишком широкая, не перешагнуть.

— В самом деле? — Витор будто бы рад был это услышать. — И глубокая?

Должно быть, в тот же миг, что и я, Изабела поняла, зачем он привёл нас сюда. Она испуганно прижала ладони ко рту, но ничего не сказала.

— Ты, Круз, бери ту верёвку, которую Изабела так кстати с собой прихватила. Свяжи ей руки за спиной. — Увидев, что я медлю, он добавил: — Уверен, она хочет, чтобы ты это сделал. Она знает, что случится с её драгоценными птичками, если ты не поможешь.

Я связал, как можно слабее. Изабела стояла молча. Её руки дрожали.

— Прости, — прошептал я, но она не подала вида, что слышала.

Витор протиснулся мимо нас и заглянул в трещину. Она казалась глубокой, такой глубокой, что доверху не дотянутся даже несколько человек, встав на плечи друг другу. Дно усеивали острые ледяные зазубрины, но бока гладкие и блестящие, как полированное стекло.

Он выпрямился и удовлетворённо ухмыльнулся.

— Помните, в нашу первую ночь на острове, тот пьянчуга-фермер рассказывал охотничьи байки? Что же он тогда говорил? А, кажется, о том, как опасна может быть ледяная река. О том, что если человек упал в трещину, ему никогда из неё не выбраться. Этот урок тебе не мешало бы помнить, Круз. Всегда стоит оставаться трезвым, когда другие навеселе — никогда не знаешь, какую можно при этом приобрести информацию. Ты выбрала для себя хорошую могилу, Изабела. Бог к тебе более милостив, чем заслуживает еретичка. Возможно, холод убьёт тебя раньше, чем голод или раны, которые ты можешь получить при падении. Понимаю, замёрзнуть — не самая лёгкая смерть, но смирись с этим. Не сопротивляйся сну, и всё произойдёт быстро. А пока ты там, внизу, будешь ждать смерти, молю — покайся в своих грехах и отрекись от ереси. Постарайся правильно использовать время, что у тебя осталось. Проведи его в молитвах Благословенному Господу и Пресвятой Деве, проси их милости. Только этого хочет церковь, лишь об этом она всегда просит — искреннее и полное покаяние еретиков. — Он отвернулся от Изабелы и ткнул меня острием клинка. — А теперь, Круз, пора выполнить клятву Божьей Матери и всем святым, данную перед моими братьями. Толкни девчонку вниз. Сделай это, и я заберу тебя домой, в Португалию, жить в достатке и удовольствиях. Я даже щедро поделюсь с тобой деньгами, которые выручу за белых соколов.

Изабела пыталась отодвинуться от края расселины. Теперь она смотрела на меня, губы не дрожали, но за этим вызовом я видел ужас в её глазах.

— Присмотри за белыми соколами, Маркос... не позволяй ему ранить их... они так прекрасны.

Я ждал, что она попросит пощады. Сам я на её месте картинно повалился бы на колени, но должен был знать, что она не станет умолять о спасении собственной жизни.

Витор нетерпеливо махнул клинком.

— Давай же, Круз. Не заставляй её страдать ещё больше, пока ты колеблешься. Быстрее избавь девушку от страданий, покончи с этим.

— Нет, — сказал я. — Я её не убью.

— Я не прошу тебя убивать. Это сделает лёд. Её смерть не будет на твоей совести. А если откажешься, тебе самому достанется больше, чем ты можешь представить, но сначала посмотришь, как я замучаю этих птиц. Ты ведь не хочешь этого, Круз? Она желает, чтобы птицы остались живыми. Она готова отдать за них жизнь, так, Изабела? Так что, Круз, действуй, если хочешь, чтобы соколы уцелели. Небольшой толчок — вот и всё, что нужно.

Он сделал короткий шажок ко мне, ткнул острием клинка. Просто жест, чтобы закончить речь. Взбешённый, я вцепился в его запястье и дёрнул, пытаясь заставить бросить кинжал. Под Витором разъехались ноги, и, не успев оглянуться, он соскользнул с края трещины. Его пальцы сцепились с моими, он едва не утянул меня за собой.

Я упал на колени, потом растянулся на животе, пытаясь ухватиться свободной рукой за острые выступы льда, чтобы не соскользнуть через край. Я держал его вывихнутой рукой, он всей тяжестью повис на моём плече, которое и без того опухло и горело огнём.

Он размахивал свободной рукой, стараясь зацепиться за край расселины, но пальцы скользили по льду.

— Поднимай меня, поднимай!

Кусок льда, за который я ухватился, подтаял от тепла пальцев и сделался скользким. Витор дёргался, и я едва не кричал от боли в плече. Я разжал пальцы, но он крепко вцепился в моё запястье. Он извивался, не выпуская меня, и в отчаянном взмахе сумел ухватиться за лодыжку Изабелы. Она рухнула на землю, отталкивала его, извивалась, но ничего не могла сделать со связанными руками, а Витор тянул её к краю.

В диком ужасе, мне удалось собрать последние остатки сил. Я отпустил лёд, размахнулся и ударил его кулаком в лицо, так сильно, как только мог. Из его носа струёй брызнула кровь. Витор с криком полетел вниз, а я в тот же миг бросился к Изабеле и успел схватить её другой рукой, когда она уже почти соскользнула к краю. Я схватил её сзади за платье, и в тот жуткий момент, когда она повисла над пустотой, мы услышали, тяжёлый удар — тело Витора упало на дно расселины.

Я перевернулся на живот, стараясь ногой нащупать обломок льда, за который мог зацепиться, а потом потянул. Изабела никак не могла себе помочь со связанными руками, а мои пальцы онемели после удара по лицу Витора. Всё что я мог — продолжать ползти назад на животе, и стараться вытащить Изабелу за счёт тяжести моего тела.

Я слышал, как она вскрикнула, её плечи и спина сильно врезались в ледяную кромку, когда я пытался перетянуть её через край. Я понимал, что причиняю ей боль, но не мог позволить себе останавливаться. Я чувствовал, как начинают расходиться швы на её платье. Сейчас или никогда. Я сильно дёрнул, и она оказалась на поверхности льда, всхлипывая и дрожа. Я подполз к ней, обнял, крепко прижал к себе.

Не знаю уж, кто из нас рыдал громче, но, если вы вздумаете кому-нибудь про это сказать, я буду отрицать каждое слово.

Мы не стали пытаться вернуться в ту гавань, где сошли на берег. Как я говорил Изабеле, это взвешенное решение с моей стороны. Я сказал ей, что, если вернёмся, нас немедленно опознает тот настырный клерк-бумагомарака, которому доставит огромное удовольствие заковать нас на всю зиму в железо. На самом деле я понятия не имел, где мы находимся, и как добраться до того самого порта.

Изабела утверждает, что это она решила пойти по реке, которая вытекает из озера, чтобы отыскать море. Я к тому времени уже сообразил, что лучше всего так и сделать, но решил, что любезнее будет позволить ей считать, будто это её идея. Женщины любят такие маленькие победы, это смягчает их нрав.

Должен сказать, что благодаря этой девушке, мы нисколько не голодали. Она ловко умела расставить силки. А что я? Я никогда не пробовал никого ловить, даже мышь. Конечно, я знал, кто-то должен ловить и убивать животных, я видел достаточно окровавленных туш, висящих в мясницких рядах. Но я всегда представлял себе мясо не иначе как плавающим в ароматной подливе, и не имеющим ничего общего с той тварью, что дала ему имя.

Исландия оказалась скудна на зайцев и кроликов, или любых других съедобных зверей, но на реке в изобилии водились утки, и теперь, когда знали, чего искать, мы видели, что склоны холмов кишат белыми куропатками, появляющимися то тут, то там, как грибы по осени.

Мы делили это мясо с соколами, хотя почему-то они получали лучшие куски, в то время как мне приходилось довольствоваться тем, что считалось недостаточно хорошим для них. Не могу сказать, что слишком уж волновался о соколах. Меня приводила в ужас мысль, что достаточно одного выпада этих острых как кинжал клювов, и птицы полакомятся моим глазом на ужин. Но со временем я привык носить сокола на руке, как только Изабела смастерила для меня что-то вроде подушечки из скрученной тряпки, набитой мхом, поскольку лапы у этих птиц когтистые как у драконов.

Первые две ночи Изабела снимала с их глаз повязки, чтобы птицы постоянно бодрствовали и приручались к людям, как она выразилась. Другими словами, чтобы сделать маленьких злобных тварей послушными, чтобы они приучились смотреть на нас. И они замечательно быстро привыкли. Днём, пока шли, мы покрывали им головы, а ночами их яркие глаза смотрели на нас, они учились брать из рук сырые окровавленные куски мяса, которые Изабела протягивала им, завёртывая в перья, чтобы помочь переваривать сырую плоть.

Как только мы добрались до моря, куропаток сменили морские птицы и гаги. Поверьте мне, чайки — негодная пища. Поэтому я решил попробовать свои силы в рыбалке и сумел зацепить на крюк нерпу. Она была бы хорошей добычей, если бы не оказалась дохлой, и не просто дохлой, а разлагающейся и вонючей. Тем не менее, я провёл много часов, суша над огнём куски мяса нерпы, которые мне удалось спасти. Изабела умоляла меня выбросить эту вонючую дрянь, но я заявил, что это первая тварь, которую я сам поймал, и не собираюсь с ней расставаться, несмотря на всё возмущение Изабелы и её хорошенький маленький сморщенный носик.

Даже её смешливый протест был знаком того, что наши отношения стали оттаивать. Тот факт, что — при всей моей скромности — я всё-таки спас ей жизнь, заставил Изабелу немного довериться мне, хотя, должен сказать, сначала она была чрезвычайно насторожённой. Другого я и не ждал. Когда женщина узнаёт, что ты пересёк несколько морей с намерением убить её, естественно, она ведёт себя насторожённо в твоём присутствии, её слегка нервирует, когда ты находишься слишком близко.

Я не пытался объяснять, то, что сказал этот ублюдок Витор. Ещё один урок, который я с детства усвоил — никогда не оправдывайся, пока тебя не прижмут, иначе будешь выглядеть виноватым. Но наконец, как-то ночью, когда мы сидели у крохотного костерка, поджаривая жирную утку, она спросила меня, правда ли то, что сказал Витор.

И, конечно же, я рассказал всю историю... ну, почти всю... большую часть... Слушайте, я признал, что моё настоящее имя Круз, чего ещё можно ожидать? Никогда не стоит расстраивать женщину, говоря правду.

Я тяжело вздохнул, глядя в огонь.

— С тяжёлым сердцем я должен признать, Изабела, что подвергал твою жизнь смертельной опасности. Дело в том, что есть в Португалии люди, которые хотят свергнуть Инквизицию, и даже, может быть, самого короля, если потребуется. Мы помогли кое-кому вырваться из лап Инквизиции; мы выкрадываем их записи, иногда даже уничтожаем ключевых фамильяри, создавая видимость несчастных случаев, чтобы не вызывать подозрений. В общем, опасная это работа. — Я взглянул на Изабелу. Она сидела неподвижно, широко раскрыв глаза, явно под впечатлением. — Был один человек, — продолжал я, — законник, ответственный за доносы на многих невинных людей. Мы не могли позволить ему продолжать своё дело, как и не могли просто ждать удобного случая, чтобы ударить его ножом или задушить — тогда весь город перевернули бы вверх дном в поисках убийц, поэтому я вызвался ночью проникнуть в его дом. Мне пришлось пробираться по крышам нескольких домов, перепрыгивать с одной на другую, как обезьяна. Несколько раз слуги слышали шум на крыше, и я вжимался в тень, пока они бродили вокруг, глядя вверх. Но в конце концов я добрался до его дома, и на моё счастье, ставни были распахнуты, поскольку ночь выдалась тёплой. Я свесился с края крыши, соскочил внутрь и чуть было не приземлился на самого хозяина дома и его жену, лежащих в кровати. Но при этом, я умудрился наступить на хвост их проклятой кошке, которая взвыла так, будто я собирался её убить. От вопля проснулась жена того человека, и мне пришлось броситься к сундуку и спрятаться в нём, пока она поднималась и прогоняла кошку. Я лежал в сундуке пока не услышал, как оба они захрапели, а потом подкрался на цыпочках к кровати и капнул несколько капель яда в разинутый рот спящего. Его кашель и хрипы разбудили жену, но яд подействовал быстро. Когда она побежала по лестнице вниз, вопя, чтобы кто-нибудь пришёл на помощь мужу, бьющемуся в агонии, мне удалось опять выскользнуть из окна. Скажу тебе, той ночью меня чуть не схватили.

— Я и не знала, — выдохнула Изабела. — Какой смелый поступок.

Мой рассказ явно её впечатлил.

— Увы, у тебя не будет больших оснований считать меня храбрецом, — продолжал я, — после того, как признаюсь в том, в чём должен.  Понимаешь, в этом путешествии мне поручили следить за Витором. Конечно же, я с самого начала знал, что он священник-иезуит, работающий на Инквизицию, но мы понятия не имели, с какой целью он отправился в путь. Возможно, следовало избавиться от него, когда мы находились в море, но нужно было узнать, зачем он сюда приехал. Только в доме Фаннара я понял, что его цель — помешать тебе вернуться домой. Когда Ари вперые привёл нас в пещеру, я попытался убить Витора, но, признаюсь, потерпел неудачу. Понимаешь, я привык работать с ядами. С ножом я не так ловок. Видишь ли, кровь всегда была моей слабостью. Но из-за своего малодушия я подверг твою жизнь ужасной опасности. Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня, Изабела?

Она положила ладонь на мою руку и сжала её.

— Ты дважды спасал мою жизнь. Дела скажут о сердце человека больше, чем слова. Хотя... Мне понравилась твоя история. — Она отвернулась, и я был готов поклясться, что она изо всех сил старалась сдержать смех.

Странно, однако, что из всего множества историй, которые сочинял о себе, только эту я хотел бы назвать правдивой. Может, был в моей жизни момент, когда я мог выбрать другой путь и стать таким человеком, героем, сражающимся за дело... Ладно, кого я обманываю? Вы ведь верите в это не больше, чем когда я говорил, что стал бы святым, если бы родители не дали мне имя Круз!

Много дней мы брели вдоль побережья, пока не обнаружили небольшую бухту, по берегам которой жались несколько домиков. Слава Богу, если, конечно вы верите в божественное провидение, Его милостью в этом местечке не было данов.

Маленькую каравеллу [15], убогую посудину с латинскими парусами, болтало на якоре, капитану явно не везло, он отчаянно пытался успеть сбыть контрабанду до прихода зимы. Корабль возвращался в Антверпен, но оттуда можно отправиться и на юг, в Португалию, по морю или по суше. Эта посудина отчаливала завтра с приливом.

Капитана не пришлось особо упрашивать взять на борт пассажиров — сказать по правде, он взял бы и стадо шелудивых козлов, в таком был отчаянии. Однако, проблема в деньгах, а их у меня не осталось. Но будут. Я скорее проведу сотню лет в чистилище, чем одну зиму на этом пустынном острове.

Я твёрдо решил попасть завтра на этот корабль, даже если для этого придётся стоять на углу, предлагая себя проходящим матросам и фермерам. Но, в конечном счёте, торговать собой не понадобилось. Я уже давно изобрёл другой план добывания денег, он пришёл мне в голову за несколько дней до того, как мы добрались до побережья. И всё благодаря доброму ангелу, Эйдис. Я никогда бы не додумался до такого, если бы не наблюдал, как она лечила того человека в пещере.

Снадобье из мумии! Оно исцеляет всё, и конечно, каждый хочет его иметь, а особенно, когда подходит зима, и людям грозят болезни. Но цены, которые заламывают датские и немецкие торговцы, ничем иным, кроме как как вымогательством не назовёшь. Просто позор. Должен бы существовать какой-то закон, защищающий от такого обмана честных трудяг.

Не передать словами, как они были признательны, когда я предложил снадобье из лучших египетских забальзамированных трупов, и дёшево. Я продемонстрировал превосходный чёрный порошок, даже предложил попробовать несколько крупиц на вкус, и хотя никому из них раньше не приходилось пробовать снадобье, ни один, конечно же, не признал этого перед соседями. Все подтвердили, что порошок имеет отличный запах и вкус. Они купили всё, что у меня было, всё до последней унции. А ведь Изабела требовала, чтобы я выбросил ту дохлую нерпу!

Я вернулся в лагерь, который мы разбили недалеко от деревни. Мы не решились искать ночлег, поскольку не могли допустить, чтобы увидели белых соколов — неизвестно, кто из местных мог быть подкуплен данами.

Я сообщил Изабеле, что нашёл нам корабль, и сколько тот жадный дурак капитан требует за проезд.

Она закусила губу.

— У меня осталось меньше половины этой суммы, а ещё надо купить на дорогу живых цыплят и корма для них, чтобы содержать соколов на борту. Как ты думаешь, не возьмёт ли капитан меньше, если я предложу ему готовить на борту пищу?

— Я пытался с ним торговаться, — ответил я, — но он не уступил, и, боюсь, у него уже есть повар, один из его матросов. Я его видел.

— Может, пока не выпадет снег, придёт какой-то другой корабль, — в отчаянии сказала она.

— Местные говорят, что это последний.

— Значит, всё было напрасно, — прошептала она. — Даже если мне удастся привезти домой белых соколов, будет уже слишком поздно. Отец к тому времени будет уже мёртв. — На её лице отражалось безысходное горе.

А я ничем не мог ей помочь. У меня не осталось на продажу ни крошки снадобья из мумии. И что тут поделать? Денег едва хватало на проезд мне самому. Я имею в виду, что собрался купить какой-нибудь еды в дорогу, и конечно, вина. Господи, ноги моей не будет на борту этой посудины без бочонка-другого вина, чтобы сгладить мои страдания. А потом, когда доберусь до Антверпена, я найду другой корабль, который увезёт меня в Португалию и ...

И... кого я обманывал? Я не мог вернуться домой, в Португалию, если туда попадёт Изабела. Те двое ублюдков из башни в Белеме узнают, что я не сдержал свою клятву, их люди схватят меня уже через час. Витор не вернётся, они поймут, что с ним что-то случилось, и без сомнения, обвинят меня в его смерти — в придачу ко всему остальному. Не знаю уж, какое наказание полагается за то, что я сбросил священника-иезуита в ледяную расщелину и оставил там умирать, но у меня было чувство, что за такое Инквизиция припасла свои самые изощрённые пытки. Нет, раз мне придётся столкнуться с таким, если Изабела вернётся домой, то я предпочту жить в изгнании. Но, Боже мой, только не здесь, не на этом острове. На свете, наверняка, есть и более приятные страны, где я мог бы воспользоваться своими замечательными талантами.

Если бы добраться в Антверпен, я бы мог отплыть куда угодно, даже на золотой берег Гоа. А почему бы и нет? Почему бы, и вправду, туда не отправиться? Говорят, сокровища там валяются прямо на улицах, ждут того, кто их подберёт.

Я взглянул на Изабелу. Она поглаживала грудку одного из белых соколов, перышки казались нежно-розовыми в свете пламени. В её глазах сверкали слёзы. Я вздохнул. Потом снял с шеи кожаный мешочек с деньгами и положил ей на колени.

— Вот здесь хватит на проезд на том корабле, и на другой, который отвезёт тебя в Португалию — если тратить бережно.

Изабела подняла на меня изумлённый взгляд.

— Но я не могу это взять. Как же ты? Чем заплатишь за свой проезд?

Я небрежно махнул рукой.

— У меня есть другой кошелёк, вдвое тяжелее этого, я могу использовать его, когда захочу, но ещё не принял решение, возвращаться мне, или нет. Я решил остаться здесь на зиму. Не хотел говорить заранее, чтобы ты не боялась, что я тебя брошу. Помнишь, как Фаусто рассказывал нам об алмазах? Так вот, перед смертью он назвал мне точное место одной горы, где их можно найти. Он не хотел говорить о ней на корабле, опасаясь, что его могут опередить другие. Эти моряки всегда держат торчком свои большие волосатые уши. В общем, я решил отправиться туда, поискать алмазы. В некотором смысле, я даже обязан это сделать, в память Фаусто. Доказать его правоту. Я могу добывать камни всю зиму. В тех пещерах довольно тепло, там же я укроюсь от данов. А потом, когда наступит весна, я снова выйду наружу и найду корабль. К тому времени я буду богат, как сам король Себастьян.

— Но я не могу тебя бросить здесь, — на лице Изабелы отражалась тревога. Видеть её было очень трогательно.

— Думаешь, я упущу возможность разбогатеть? — произнёс я с уверенностью, которой на самом деле не чувствовал.

— Я знаю, здесь нет никаких алмазов, — горячо сказала она. — Почему ты не можешь, хоть раз... — По её щекам покатились слёзы. — Спасибо, Маркос... спасибо за жизнь моего отца.

Я проводил Изабелу на корабль рано утром, во время прилива. Мы пронесли соколов на борт в корзинках, спрятанных между клеток с курами. Соколы должны оставаться невидимыми, пока берега Исландии не скроются из вида. Когда она обернулась, чтобы попрощаться, я взял её за руку. Всё же я должен кое-что ей сказать.

— Изабела, Витор не единственный иезуит, желающий твоей смерти. Немало людей озабочены тем, чтобы ты не вернулась домой, особенно с этими птицами. Я всем сердцем надеюсь, что ты попадёшь туда вовремя, и спасёшь своего отца. Но если сумеешь, ты должна мне пообещать, что не задержишься в Португалии ни на один лишний день. Садись на корабль, иди через горы, беги любым способом, и как можно скорее. Иначе тоже окажешься в подземелье, они уже всё решили.

Я не раз видел, как Изабела была близка к гибели, и думал, что наблюдал её испуг, но в тот момент на её лице, появилось выражение глубокого ужаса и предчувствия беды, какого я никогда раньше не видел ни у одного мужчины или женщины. Она была в ужасе от того, что ей предстоит. Изо всех сил заставляла себя ехать обратно, когда каждая косточка тела, должно быть, кричала ей "не возвращайся".

Я проклинал себя за то, что отдал ей деньги, и это всё, что я мог сделать, чтобы не дать себе оттащить её от этого корабля. Но я знал, что даже это её не остановит.

— Нет, Изабела, прошу тебя, не возвращайся назад.

Она с трудом проглотила комок в горле и заставила себя улыбнуться. Потом поднялась на цыпочки и чмокнула меня в щёку.

— Ты просто не можешь быть плохим человеком, Маркос, несмотря на то, что пытаешься. Обещай, что никогда не перестанешь искать алмазы.

Я смотрел, как корабль отходил от берега, как треугольные паруса развернулись и захлопали на ветру. Вы же знаете меня, я никогда не приставал к Господу или к какому-нибудь из святых, да и не собирался брать это в привычку, но я считаю, что каждый человек вправе просить Старика сделать одолжение, хотя бы раз в жизни.

— Всеблагой Иисусе, — прошептал я. — Присмотри за ней, пусть она доживёт до старости.

Я отвернулся и зашагал по берегу опустевшей гавани. Моя единственная надежда покинуть эту навозную кучу только что, на моих глазах, уплыла под парусом за горизонт, и теперь я застрял здесь по меньшей мере до следующей весны.

Придётся искать способ выжить. Но учитывая то, что мне пришлось испытать за последние недели, я не собирался сдаваться перед таким пустяком, как пустой кошель. В этих горах не могло быть никаких алмазов, и я, конечно же, не настолько глуп, чтобы возвращаться в пещеры и искать их, но вот лекарство из мумий оказалось неплохим и прибыльным дельцем. Конечно, придётся найти побольше мёртвых тюленей, а потом обойти другие деревушки и городки, чтобы продать снадобье. Секрет в том, чтобы продолжать двигаться, не задерживаясь подолгу в одном месте, пока никто не заподозрил, что оно не действует. Однако кто знает, может мой порошок вылечит кого-нибудь как настоящее лекарство. Если люди верят во что-то достаточно сильно, иногда случаются чудеса.

Разве это не то, что священники зовут верой? И чем больше люди платят за что-либо, тем большую обретают веру. Исландцы бедны, как трупы в общей могиле, но где-то в округе должны быть богатые датские вдовушки, что застряли на этом острове. Должно быть, они изголодались по обществу молодого красавца, который знает, как ухаживать за настоящей дамой. Кто знает, может они даже рассматривают возможность обзавестись новым мужем.

Я взглянул в прозрачную зелёную воду — прямо под поверхностью плыла обнажённая женщина. Смуглая кожа казалась мягкой и гладкой. Волосы цвета воронового крыла струились, колыхаясь в волнах. Между твёрдых, округлых грудей, бесстыдно вздымающихся сквозь рябь, лежал амулет в форме голубого глаза. Она улыбалась, пухлые губы похотливо открыты, руки распахнуты, чтобы обнять меня. Она хотела, чтобы я пришёл к ней, лежал с ней рядом в холодных одиноких глубинах. Сильвия хотела мести.

Я послал ей воздушный поцелуй.

— Ещё рано, моя дорогая Сильвия. Не сейчас. Терпение никогда не входило в число твоих добродетелей. Когда-нибудь ты затащишь меня к себе, после смерти будешь терзать меня целую вечность, совсем как при жизни. Рано или поздно, я за всё с тобой расплачусь, но пока ещё не готов сдаваться, моя красавица. Помнишь, я говорил, что жизнь - это дерево, увешанное сладкими, спелыми персиками — для тех, кто знает, как их сорвать. Мне осталось украсть ещё много сочных душистых персиков, моя дорогая, ещё очень много.

Эйдис

Сэйлс — крылья сокола.

Изабела стоит у фальшборта, вглядываясь в проплывающее побережье, а тем временем хрупкий кораблик огибает смертоносные скалы.

Она видит, как громады ледяных рек тянутся к разбивающимся о берег волнам. Она видит глубокую синюю воду, что огромными волнами плещется о голые скалы, размывая чёрный песок. Она видит обрушивающиеся с грохотом вниз водопады, радуги играют в облаках брызг, тысячи птиц снуют туда и сюда, волнами, словно приливы.

Скоро корабль удалится от берега, и смотреть будет не на что, лишь на море. Она будет считать дни и ночи плавания, отчаянно желая, чтобы корабль шёл быстрее, боясь, что не успеет вовремя, или совсем не вернётся домой.

В её голове кружит тысяча забот и тревог. Сумеет ли она довезти птиц живыми? Найдёт ли корабль в Антверпене? Жив ли ещё отец? Выполнят ли они уговор и отпустят его, или просто схватят и её?

Пальцы девушки тянутся к висящему на шее лукету. Она проводит им по щеке, её успокаивают прохлада и гладкость рога. Когда-нибудь, с его помощью, она начнёт вить новый шнур.

Она вспомнит, что может призывать мёртвых. Она всегда будет бояться смерти, но не мертвецов. Они теперь ей друзья, и всегда будут рядом. Сплетая шнур, она призовёт их к себе, и они придут.

Мёртвые никогда её не оставят. Бабушка и ребёнок, Хинрик и Хорхе, Валдис и я — все мы идём вместе с ней. И когда придёт время столкнуться со злом, Изабела поймёт, что мы рядом — мы все, дор-дум мёртвых.

Чёрная нить смерти, чтобы вызвать нас из могил.

Зелёная нить весны, чтобы дать ей надежду.

Красная нить крови, чтобы наделить её нашей силой.

Рябина, храни её.

Папоротник, защити её.

А теперь, соль, — свяжи нас с ней!

Переведено группой «Исторический роман» в 2018 году.

Домашняя страница группы В Контакте: http://vk.com/translators_historicalnovel

Над переводом работали:

nvs1408, vasso79, mrs_owl, gojungle, Oigene.

Подписывайтесь на нашу группу В Контакте!

Яндекс Деньги

410011291967296

WebMoney

рубли – R142755149665

доллары – Z309821822002

евро – E103339877377

PayPal, VISA, MASTERCARD и др.:

https://vk.com/translators_historicalnovel?w=app5727453_-76316199

Историческая справка

Португалия

В 1492 году евреям, бежавшим от испанской инквизиции, было позволено поселиться в Португалии в обмен на финансирование восьми крестовых походов. Евреи играли заметную роль в торговле и промышленности расширяющейся Португальской империи. Но когда в 1497 году португальский король Мануэль I женился на дочери короля Испании, невеста настояла на том, чтобы евреи, и португальские, и высланные из Испании, покинули Португалию либо крестились и перешли в католичество. На принятие решения им дали десять месяцев. Однако спустя всего три месяца король Мануэль отдал приказ собрать всех евреев в портах. Они решили, что их выставят из страны, но вместо этого им сообщили, что евреям запрещено покидать Португалию. У них отняли детей, и всем евреям приказали перейти в христианство. Отказавшихся убивали или крестили насильно. Эти новообращенные и их потомки стали называться Новыми христианами или марранами, что означало "свиньи".

Король Жоао III (1521–57) в 1536 году позволил Великой инквизиции католической церкви утвердиться в Португалии, однако в первые три года допускался только сбор информации об еретиках и христианах-отступниках, никаких действий. Особой мишенью Инквизиции стали общины марранов — внешне христианские, но, как подозревалось, тайно практикующие иудаизм. Однако король не позволял Инквизиции развернуться в полную силу — он нуждался в Новых христианах, их ремёслах и торговых связях. В Инквизиции нарастало недовольство.

Потом, в 1539 году, на всех церквях Лиссабона появились сообщения, объявляющие, что Иисус не был Мессией. Арестовали молодого маррана Мануэль да Коста, который после пыток сознался, что несёт за это ответственность. Да Косту казнили, шокированный народ, подстрекаемый священниками, потребовал, чтобы Португалию очистили от еретиков. И король, наконец, даровал Инквизиции позволение забирать марранов, мусульман и лютеран, к коим относили любого, у кого найдут Библию, переведенную на португальский. Любой новообращённый христианин, заподозренный, что втайне вернулся к прежней иудейской или мусульманской вере, считался еретиком и мог быть арестован, подвергнут пыткам и казнён. Так началась эпоха террора инквизиции.

Возможно, читателям интересно, что стало с маленьким королём Себастьяном, королём-ребёнком из этого романа. В 1578 году, в возрасте двадцати четырёх лет, он сел на корабль и отправился на войну, помочь низложенному правителю Марокко, Абу Абдалле Мухаммеду II Саади разгромить его дядю, которого поддерживали турки. Португальцы потеряли несколько торговых факторий в Марокко, которые имели важное значение на пути в Индию. В сражении при Эль-Ксар-Кебире — битве трёх королей — Себастьяна последний раз видели прорывающим линию обороны врага, предполагается, что он был убит.

После него королём стал двоюродный дед, кардинал Генри, царствовавший до самой своей смерти в 1580 году, потом португальский трон занял дядя Себастьяна, Филипп II Испанский. Хотя позже Филипп заявил, что вернул тело Себастьяна и захоронил в монастыре в Белеме, продолжали ходить слухи, что Себастьян выжил в той битве и его взяли в плен с целью выкупа, и что настанет день, когда он вернётся и потребует обратно свой трон.

В течение многих лет появлялись люди, выдававшие себя за Себастьяна, утверждая, что он, а не Филипп — законный король Португалии. Последнего из самозванцев повесили в 1619 году. Но слухи продолжали жить, и спустя столетия родилась легенда, что подобно английскому королю Артуру, Себастьян просто спит и когда-нибудь вернётся как O Encoberto, или "погребённый", чтобы помочь стране в серьёзной опасности. Вера в возвращение Себастьяна поддерживалась до девятнадцатого столетия.

Исландия

Начиная с 874 года нашей эры, когда норвежский викинг Ингольф Арнарсон основал в Исландии первое поселение, она, в определённой степени, подчинялась Норвегии. Однако в 1397 году, по условиям пакта скандинавской унии, заключённой Норвегией, Данией и Швецией, верховная власть в Исландии перешла от Норвегии к Дании. Поэтому, когда в 1537 году Дания приняла лютеранскую веру, она также распространилась и на Исландию.

Cначала католические епископы Исландии объявили лютеранство ересью, но даже после того, как их полностью заменили лютеранскими епископами, Реформация не имела большого влияния и игнорировалась как большинством духовенства, так и мирянами. Но в 1550 году, когда был арестован и убит католический епископ, исландцы ответили убийствами датчан.

Дания приняла решение навязать Исландии лютеранскую веру. Лютеране захватили имущество всех католических церквей Исландии и начисто ободрали с них изображения святых и религиозное убранство. Они закрыли аббатства и монастыри, выгнали монахов, монахинь и священников. У церквей и у семей исландцев конфисковали Библии на латыни, реликвии и предметы, связанные с религией.

Кроме того, Реформация во многом разрушила традиционный уклад культурной жизни Исландии, многие старые традиции, например, танцы в кругу были объявлены язычеством и запрещены.

В 1602 году Дания ввела монополию на торговлю, что вместе с разделением страны на четыре торговых области и запретом торговли между ними довело население чуть ли не до голода.

У одного исландца забрали весь домашний скарб только потому, что он отдал англичанину сотканную женой одежду в обмен на две удочки. Другого высекли за продажу рыбы соседу, жившему на границе соседнего района.

Исландия медленно обретала независимость. В начале, в 1830 году, исландцы получили два места их семнадцати в Датском совете, который правил островом, и только первого декабря 1918 года над страной подняли исландский флаг, а полная независимость была объявлена 17 июня 1944 года.

Гугеноты

Гугеноты, или французские протестанты — движение, возникшее в шестнадцатом веке из нескольких различных религиозных и политических течений. Это были в основном горожане, грамотные ремесленники и дворяне с юга Франции, которые выступали против обрядов и ритуалов католической церкви и находились под сильным влиянием и Лютера, и Кальвина. Они стремились жить простой верой и строго соблюдать библейские заповеди, надеясь найти спасение у самого Бога, а не через посредничество церкви или священников.

Гугеноты с самого начала подвергались нападениям и преследованиям, но король Франциск I (1515–47) первым попытался их защитить. Однако в октябре 1534 года за одну ночь по всему Парижу были развешаны антикатолические воззвания. Одно появилось даже на двери королевской спальни, пока король Франциск I спал. Это так встревожило короля, что он отвернулся от протестантов. Многие подозреваемые были схвачены и сожжены, что дало сигнал к открытому преследованию и гонениям на гугенотов.

В последующие годы многие гугеноты бежали в Нидерланды, Швейцарию, Новый Свет и Англию. Хартия Эдуарда VI Английского в середине 1500-х годов разрешила французским протестантам основать в Англии свою первую церковь. Её правопреемницу, находящуюся на лондонской площади Сохо, можно посетить и в наши дни.

Тщательно продуманный и весьма символичный крест гугенотов, который мы знаем сегодня, появился намного позже, и в период, описываемый в этом романе, на могилах не использовался.

Чёрное облако

Маленькую девочку Фриду из этого романа задело чёрное облако, летевшее с огромной скоростью. Ранее, путешественники по Исландии писали, что стали свидетелями этого феномена или слышали о нём. Общим в их историях было то, что жертвы, по-видимому, испытывали ужасную боль и лепетали что-то невнятное. Они часто пытались убить себя, однако никто точно не знал, почему — то ли пытались прекратить страдания, то ли под воздействием галлюцинаций. Многие из жертв внезапно выздоравливали спустя несколько дней или недель.

Предполагалось, что если эти истории основаны на реальных фактах, такое облако могло быть шаром из газа и пепла, выброшенным из вулканических трещин, что нередко предвещало более крупные сейсмические явления. Это объясняет скорость, с которой перемещалось облако.

Драугр

Ночной ходок, или драугр (множественное — драгар) — это воскресший или оживлённый труп. Драугры появляются во многих старых сказках по всей северной Европе. Это, например, Грендель, бродящий по ночам, из англо-саксонской саги о Беовульфе восьмого века; призраки, описанные в Йоркширском каноне Вильяма Ньюбургского, в "Prodigiosa", в двенадцатом столетии; Глам, который появляется в исландской саге о Греттире четырнадцатого века. В Исландии о встречах с этими воскресшими мертвецами писали вплоть до девятнадцатого века.

Более ранние истории о драуграх описывают их как ужасных чудовищных тварей с горящими глазами, которые нападают на дома и причиняют разрушения, срывая крыши и двери. Драугры в этих историях появляются только в ночные часы и исчезают до рассвета.

Во второй половине Средних веков драугры принимают вид нормальных людей, которые остаются видимыми и ощутимыми и днём и ночью, но обладают огромной физической силой и волчьим аппетитом. Считалось также, что драугры были способны контролировать погоду и являлись оборотнями, способными принимать форму существ вроде освежёванного быка или свирепого кота, который влезает на спящего и становится всё тяжелее, пока не раздавит грудь, и человек не задохнётся.

Те, кто утонул в море, нередко возвращались как драугры с телами из массы водорослей.

В историях говорилось о католических и лютеранских священниках Исландии, которые были сведущи в колдовстве, занимались чёрной магией и воскрешением мёртвых. Чёрную магию чаще изучали по книгам, но легенды рассказывают, что некоторые клирики посещали "Чёрную школу, что стоит за водой". Некоторые фольклористы предполагают, что эта "Чёрная школа", упоминаемая в легендах, на самом деле была Парижским университетом, известным как Сорбонна.

После того, как драугр поднят колдуном из могилы, он или она должен был выполнять приказы колдуна. Обычно это означало — отыскать человека или семью, против кого хозяин затаил злобу, и отомстить. Случалось, семья обманывалась и впускала драугра в свой дом, оказывая ему или ей гостеприимство как страннику, или принимала как слугу, ищущего работу. Оказавшись в доме, драугр не только пожирал все их драгоценные запасы пищи, он или она становился причиной опустошения хозяйства — бешенства скота, порчи зерна, а также устрашал тех, кто оставался в этом доме по ночам. Каким бы этот человек ни был при жизни, после смерти он становился жестоким и злобным, и стремился всеми доступными ему способами причинять зло живым.

Поскольку драугр появлялся как живой человек, полезно было знать признаки, по которым можно его отличить. Подсказкой, что перед вами драугр, могло стать повторение слова или фразы, например, в стихотворении. Драугр мог повторить слово или фразу только дважды, поскольку считалось, что троекратное повторение воззовёт Пресвятую Троицу, и в этот момент драугр отправится обратно в могилу.

Как только драугр выполнял задачу, ради которой был поднят, колдун должен суметь загнать его обратно в могилу, иначе драугр будет преследовать его и его потомков в девяти поколениях, становясь всё сильнее. Задача отправить ходячий труп обратно в могилу была сопряжена с определённым риском, поскольку драугр не желал добровольно возвращаться в свою одинокую гробницу и предпочитал захватить колдуна вместе с собой.

Лекарство из мумий

Использование человеческих тел в медицине описывалось ещё в древнем Египте, Риме и Греции. Но даже совсем недавно, в восемнадцатом столетии, мумии ещё включались в европейские травники. Гробницы Египта с забальзамированными телами были разграблены уже в двенадцатом веке, и в Средние века мумии, украденные сирийскими коммерсантами из египетских могил, стали предметом оживлённой торговли. Европейские аптекари изготавливали из них лекарственные средства.

Это считалось таким сильным лекарством, что ни единая аптекарская полка без него не была полна. В смеси с другими ингредиентами, препаратами из мумий лечили абсцессы, проблемы с кожей, паралич, эпилепсию, заболевания печени, сердца, лёгких, селезёнки и желудка. Кроме того, их использовали для заживления ран и в качестве противоядия. Ничего удивительного, что состоятельные люди хотели иметь их про запас. Мумии также использовали для лечения недомоганий у дорогих лошадей, охотничьих собак и соколов. Средневековый писатель Перо Лопез де Айяла, канцлер Кастильи, указал мумии в числе шестидесяти препаратов, которые сокольничему всегда следует иметь под рукой. Лопез считал, что мумия является самым эффективным ингредиентом для лечения любой раны сокола, по его словам, лучшие препараты получаются из человеческих голов. Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм (1493–1541) изобрёл бальзам и патоку из мумий, и то и другое приобрело большую популярность. Кроме того, средство применялось в виде настоек, эликсиров, таблеток мазей и порошков.

Когда запасы древнеегипетских мумий стали подходить к концу, купцам и аптекарям пришлось использовать современных кадавров (трупы). В "Отелло" Шекспира упоминается платок, о котором сказано "и зельем из сердец усопших дев его смочили".

Некоторые травники, такие как Джон Паркинсон (1567–1650) всё же придерживались мнения, что лучшее лекарство получается из тел, забальзамированных по египетскому способу, в то время, как другие, например, Освальд Кролл (1580–1609), рекомендовали изготавливать препараты из трупов повешенных преступников, предпочтительно крепкого телосложения, в возрасте около двадцати четырёх лет.

Скрытая женщина

Высокая женщина Хейдрун, подруга Эйдис и Изабеллы — гальдукона, или "таинственная женщина". Произносить этот термин вслух исландцы считали более безопасным, чем говорить "альфур" или эльф. Имя Хейдрун происходит от старонорвежского heiðr, что значит "здоровье", и руны, означающей тайну.

Конечно, гальды — не "маленькие человечки". Они были тех же габаритов и роста, что и люди. Считали, что они живут в пещерах или обитают на фермах, оставаясь невидимыми для большинства людей. Они жили в параллельном мире, похожем на человеческий, под предводительством короля, занимаясь фермерством, рыбной ловлей и даже проводили собственные религиозные службы со своими священниками.

Некоторые люди боялись их, считая похитителями детей, приносящими проклятия и неудачи, яростными и злобными. Другие видели в них существ, способных помочь, защитить и наградить невинных и добрых и наказать виновных.

Гальды часто смешивались с людьми, единственным их отличием были некоторые физические отклонения, например, отсутствие перегородки между ноздрями, или выступ вместо углубления на верхней губе. В Исландии вера в этих существ была очень велика, о множестве встреч с ними рассказывали до конца девятнадцатого века.

Существует несколько исландских мифов, связанных с происхождением скрытого народа. В одних говорится, что они — раса людей, обитавшая в Исландии задолго до викингов, и ушедшая в пещеры, когда викинги появились в этих краях. В других — что это шаманы, жрецы и жрицы, которые поклонялись старым богам и ушли в укрытия после падения старой религии, с приходом христианства.

Но христианские легенда гласит, что, когда Бог без приглашения нанёс визит Адаму и Еве, Ева представила Ему детей, которых успела вымыть, но спрятала тех, на кого не хватило времени, потому, что стыдилась за них. На вопрос, есть ли у неё ещё дети, она ответила "нет", и Бог объявил: "Тот, кто скрывается от моего взгляда, да будет так же скрыт и от глаз человеческих". Эти скрытые дети и стали прародителями народа гальдов.

В другой легенде говорится о времени, когда Люцифер восстал против Бога и был сброшен с небес в преисподнюю вместе с павшими ангелами. Но кучка ангелов отказалась присоединиться к воинству и Бога и дьявола, они были сброшены на землю и обречены на жизнь среди гор. Они могли делать там и добро и зло, но в гораздо бóльших масштабах, чем люди.

Фауна

Фаусто не удавалось поймать кроликов и горных зайцев, потому что хотя чужаки и считают, что зайцы и кролики должны обитать в Исландии, поскольку этими созданиями изобилует вся остальная Европа, на самом деле, там никогда не было никаких следов их присутствия, несмотря на принятый в 1914 году закон о защите этих неуловимых зверьков. На протяжении веков делались попытки завезти их и сделать промысловыми животными, но оказалось, что зайцы и кролики не переживали в Исландии даже первую зиму.

Как уже известно читателям, кречет, или исландский сокол — самая ценная и дорогая птица, используемая в соколиной охоте, таковой остаётся и сегодня.

Соколы из Исландии, Северной Гренландии и Камчатки могут быть ослепительно-белыми, с чёрными или коричневыми полосками на спинке и крыльях. Испанцы называют их letradod, поскольку эти знаки похожи на линии, прочерченные гусиным пером. Но оперение зрелых птиц может варьировать от белого до тёмно-серого, с большим разнообразием коричневых отметок на теле, тёмными когтями и клювом. Чем больше белизны у зрелой птицы, тем больше её ценность.

В девятнадцатом веке некоторые орнитологи пришли к выводу, что эти птицы, обитающие в разных странах, фактически принадлежат к разным видам — из-за различий в цветах оперения и размерах. Однако, современные таксономисты согласны со средневековыми сокольничими в том, что птицы из этих стран, на самом деле, одного вида — кречет (Falco rusticolus).

Некоторые современные учёные утверждают, что цветовое разнообразие слишком широко для разделения кречетов на подвиды, другие выделяют шесть разных подвидов в соответствии с размерами и окраской.

Вероятно, некоторые виды соколов сегодня уже не существуют. Ранние описания ценных охотничьих соколов свидетельствуют, что в Средние века существовали птицы гораздо более чистого белого цвета, чем те, что известны сегодня. Возможно, потеря произошла из-за изменения климата или пищевого рациона, а может быть — в результате скрещивания с птицами с более тёмным оперением. В самом деле, несколько столетий назад места гнездовий соколов в Исландии были разрушены в результате вулканической активности

Так называемые "белые соколы", обнаруженные в Исландии, немного крупнее соколов Гренландии и Норвегии, и отличаются чисто-белой, за исключением изящных тёмных отметок в верхней части тела, окраской оперения, что делало их наиболее востребованными и ценными для королевской соколиной охоты. Судя по описанию меток, именно исландскими белыми соколами владел один из самых больших любителей соколиной охоты, император Фридрих II. Это подтверждалось другими, более ранними описаниями охоты с ловчими птицами, где говорилось, что соколы из Исландии белее и больше норвежских, и потому больше ценились королями, хотя они и не всегда лучше в охоте, чем соколы из Норвегии.

Император Фридрих II считал, что название сокола "gyrfalcon", или "girofalcon" произошло от греческого "hiero", что значит "священный", или "kyrios", что значит "повелитель". Следовательно, "kyrofalcon" — повелитель соколов. Однако, другие отвергали это мнение, считая чистой фантазией. С тех пор выдвигалось множество предположений о том, как эти птицы получили своё имя, его происхождение считали персидским, латинским или норвежским. Кроме того, в европейских языках имелось много модификаций этого названия. Например, английские сокольничие произносят его как jerfalcon, или просто jer, в то время, как jerkin называли сокола или самца. Однако, значение и происхождение названия остаётся таким же неопределённым и загадочным, как сама эта птица.

notes

Глоссарий

1

Фартингейл — юбка с фижмами. Льняная или холщовая нижняя юбка в форме колокола с рядами горизонтальных обручей из дерева или китового уса, вшитыми, чтобы поддерживать форму тяжёлых верхних платьев. Были распространены при испанском дворе. Женщины в таких юбках передвигались скользящей и покачивающейся походкой. Кроме того, они носили бельё или кожаный корсет с полосками из китового уса, дерева или рога, вшитыми сзади, спереди и по бокам, чтобы создать тонкую талию и поднять грудь, образовав форму песочных часов. Корсет крепился на плечах лямками, которые помогали поддерживать грудь, поскольку бельё не имело чашек.

2

Моркела — разновидность кровяной колбасы, изготавливаемая в Португалии, приправленная тмином и гвоздикой. Ещё одна классическая разновидность колбасы в этом регионе — чоризо, колбаса, окрашенная паприкой.

3

Familiaries — непрофессиональные агенты инквизиции. Они не состояли в святом ордене и были обычными мужчинами и женщинами, нанятыми инквизицией. Помимо сопровождения кающихся и приговорённых к аутодафе, они действовали как шпионы инквизиции. По всей Европе существовала широкая сеть фамильярис. Инквизиция снабжала этих агентов подробными описаниями внешности людей, которых требовалось найти, включая такие детали, как например то, что человек имеет полипы в носу и дышит через рот.

Поскольку население не знало личностей фамильярис — во время аутодафе они укрывались под чёрными капюшонами — скрывающимся от инквизиции приходилось постоянно быть начеку.

4

Певцы-кастраты —поскольку женщинам запрещалось петь в церковном хоре, а голоса мальчиков ломались всего через пару лет после окончания обучения, церкви было необходимо найти способ сохранять ангельские голоса. Начиная с четвёртого столетия, мальчикам, чтобы предотвратить ломку голоса, между одиннадцатью и двенадцатью годами усекали сосуды, без кровоснабжения которых гормональное развитие организма приостанавливалось. Став взрослыми, они сохраняли сексуальные функции, но становились стерильными. В монастырях Европы создавались центры кастрации, чтобы получать хористов.

К пятнадцатому веку пение кастратов было широко распространено во всех лучших католических хорах Европы, включая Ватикан. Последним известным кастратом ватиканского хора стал Алессандро Морески. Предположительно, он был кастрирован около 1866 года. Его голос сохранился в записях, сделанных между 1902 и 1904, а умер он в 1922.

5

Жарочный шкаф — корабли строились из дерева, доски пропитывали жиром и дёгтем, щели конопатили измельчённой коноплёй и смолой. Все эти материалы так огнеопасны, что даже от маленькой искры огонь мог мгновенно охватить судно, и, если это происходило далеко от берега, все погибали. Однако морякам требовалось готовить еду и разогревать металл для кузнечных работ при ремонте. Поэтому использовали жарочный шкаф, закрытый с трёх сторон и снизу железными листами, которые сводили к минимуму риск разбрызгивания искр, а также защищали огонь от ветра.

Нижняя часть ящика стояла на деревянных подпорках, чтобы жар снизу мог рассеиваться и не испортить доски палубы. Огонь разжигался на кирпичах, которыми было выложено дно жарочного шкафа. Горшки ставили на железную решётку над огнём, но могли и цеплять ручками за металлические крюки. В штормовую погоду это позволяло горшкам свободно раскачиваться на крюках, они не опрокидывались при крене корабля, а их кипящее содержимое не проливалось на палубу или людей.

6

Мантикора — мифическое чудовище, обитавшее, как считалось, в Африке, один из многих зверей, возможная встреча с которыми столетиями вызывала ужас путешественников в далёких землях. Мантикору описывали как гигантского красного льва с человеческим лицом, тремя рядами зубов в пасти, а её хвост, в соответствии с множеством свидетельств, мог жалить как скорпион. Другие утверждали, что, взмахивая хвостом, зверь стреляет отравленными дротиками, как градом стрел. И все авторы соглашались, что его любимой пищей являлось человеческая плоть.

7

Василиск — мифическое животное, известное также как кокатрикс. Во времена древних греков его описывали как гигантского змея, но начиная со Средних веков, он превратился в четырёхлапого петуха со змеиным хвостом, который оканчивался либо жалом, либо ещё одной головой. Глаза василиска могли превращать любое живое существо в камень. Куда бы не падал их взгляд, всё превращалось в пустыню, и яд его был смертелен.

Василиск боялся лишь двух вещей — петушиного крика и горностая, единственного существа, неподвластного его взгляду. Поэтому в Средние века благоразумные путешественники, собираясь исследовать незнакомые земли, вооружались клеткой с петухом или горностаем.

8

Громет — малооопытный матрос. В среде обычных моряков самых опытных называют "способными матросами". Они умеют поднимать и спускать паруса, чинить такелаж и, стоя на вахте, читать показания компаса. Грометы заняты тяжёлым трудом — откачивают трюм, поднимают тяжёлые якоря и поднимаются по вантам.

Низшие из низших — юнги, которые прислуживают офицерам и нужны для пения гимнов на церковных службах и чантов — чтобы помочь матросам скоротать время или для развлечения.

9

Дор-дум (dyra-dómr) — один из законов древней Норвегии по которому группа из шести или двенадцати соседей, собравшись вместе, действовала как суд при разрешении местных споров — например, когда человек отказывался платить дол, или один из соседей обвинял другого в причинении вреда его скоту при помощи колдовства.

По старым законам дор-дум должен был собираться у двери дома обвиняемого, но достаточно далеко, так, чтобы и обвиняемый мог созвать свой дор-дум, если желал выдвинуть встречное обвинение. Когда собирались оба суда, между каждым из них и домом должно было оставаться ещё столько места, чтобы могла проехать повозка, полная дров. Но случалось, что дор-думы проводили своё действо и внутри дома. Например, если призрак поселился внутри и отказывался выходить, он мог быть вызван на дор-дум живыми соседями, как будто и сам живой, и обязан был подчиниться решению дор-дума, обязывающему его уйти. Однако в некоторых случаях, дор-дум мог решить, что призрак вправе остаться в доме — с условием, что он станет прилично себя вести и не досаждать живущим там людям.

10

Лукет — вилочка для плетения верёвки. Обычно представлял из себя кусочек оленьего рога с двумя зубцами, разветвлённую ветку или кусок дерева, с ручкой, которая помещалась в ладонь. Это древнее приспособление использовалось для плетения из шерсти или других материалов прочной верёвки, называемой "цепь, которой связывалось что угодно — от мешковины до живых кур. Различные вещи — ножи, ложки, кошельки, ключи, и даже сами лукеты — подвешивались на верёвке к поясу или на шею. Верёвки служили также для обувных и одёжных застёжек, для плетения одежды и сумок. До того, как началось производство дешёвых верёвок, в повседневной жизни требовалось так много различных шнуров, что все, кроме богатеев, изготавливали их самостоятельно. Лукет умели использовать даже малые дети. Техника плетения походила на французское вязание, только с двумя зубцами вместо четырёх.

11

Руна тролля — Руны это древняя форма письма, которая использовалась в Северной Европе примерно с третьего века до нашей эры. Однако, руны находили и дальше к югу, до самой Италии. В древних поэмах и сагах упоминается руна тролля. Будучи написанным на палке или камне, он меняет значение всех рун, написанных перед ним, и обращает в проклятье. Руна тролля или þurisaz (произносится как thurisaz) имела форму шипа.

Слово thurisaz имело несколько разных значений, означало гиганта, тролля, демона или шип — нечто дьявольское, способное ранить, если его коснуться. Когда в заклинании использовался thurisaz, он означал силу. Тролль или руна проклятия использовалась чтобы вызвать духа из мёртвых или для пробуждения демонов.

Некоторые источники утверждают, что существовало три руны проклятия, другие — что только одна, thurisaz, которая повторялась трижды, сопровождаемая группой других рун или знаков, которые совокупно и составляли заклинание.

12

Tölt — и сландские лошади были приручены первыми поселенцами, и считается, что они не изменились за тысячу лет. Они известны своими необычными аллюрами, обнаруженными у нескольких разных пород и включающими ход, рысь (trot) и галоп, а также skeið, иначе называемый шагом, и tölt, смягчённый бег рысью, при котором всадника не трясёт вверх и вниз. Эти прекрасные крепкие лошади способны долгими часами держать tölt.

13

Бадстофа  — просторная общая спальня и гостиная в исландском фермерском доме, которая почти не менялась со времён викингов почти до девятнадцатого столетия. Позже, в домах побогаче, торфяные стены обычно покрывались деревянными панелями, а пол из утоптанной земли — досками.

Однако древесины в Исландии очень мало, и бедняки просто не могли себе позволить использовать её для стен или пола, поэтому в сильный дождь земляные полы превращались в лужи грязи.

Окна либо отсутствовали, либо делались как можно меньше, для сохранения тепла. Эти несколько окошек затягивались рыбьей кожей или кишками животных, которые пропускали некоторое количество света, как через пергаментную бумагу.

Общие кровати, с матрасами, наполненные водорослями и листьями, днём использовались для сидения. В бадстофе и готовили еду, и ели. Здесь же занимались плетением, ткачеством и прочими ремёслами, особенно во время долгих зим, однако другой мебели, такой как шкафы, столы или стулья, в бадстофе не было. Одежда и личные вещи хранились в ящиках и сундуках, отдельно, в специальной кладовой, так же, как и съестные припасы.

14

Дыба — способ пытки, при котором жертву подвешивали на шкиве к потолку за связанные верёвкой запястья, а к ногам крепили тяжёлый груз. Человека резко поднимали на несколько футов над полом, разрывая при этом связки и выламывая суставы. Чтобы убедить жертву сознаться, достаточно было повторить это два-три раза.

15

Каравеллы — двух- или трехмачтовые океанские суда, которые использовались в дальних морских путешествиях. Могли перевозить 50-60 тонн груза и провизии. Длина корабля составляла от 50 до 70 футов, ширина от 19 до 25 футов. Экипаж такого судна — от двадцати до двадцати пяти человек. Каравеллы были прочными и быстрыми, поэтому их применяли для исследования дальних стран.

Парусное вооружение ранних каравелл состояло из латинских парусов, это означает, что на корабле поднимались три треугольных паруса, которые позволяли легко ходить разными галсами. Тем не менее, всё больше и больше каравелл вооружались квадратными парусами на фок и грот-мачте (самый большой парус), используя треугольный парус лишь на бизань-мачте. Благодаря этому корабль развивал более высокую скорость при устойчивом ветре.

Table of Contents

Реквизиты переводчика

Действующие лица

Пролог

Глава первая

Лиссабон, Португалия

Глава вторая

Лиссабон, Португалия

Белем, Португалия

Исландия

Глава третья

Синтра, Португалия

Белем, Португалия

Исландия

Глава четвёртая

Синтра, Португалия

Белем, Португалия

Исландия

Глава пятая

Башня Торри-ди-Белен

Глава шестая

Белем

Исландия

Глава седьмая

Побережье Франции

Исландия

Глава восьмая

Неподалёку от берега

Исландия

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Историческая справка

Глоссарий

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Content

Мейтленд Карен Соколы огня и льда